Робер Очкур

На секретной службе Его Величества

История Сыскной полиции

Предисловие

«По своей идее и внешним условиям профессия сыска настолько трудна и сложна, что требует от каждого работающего на этом поприще редкой выносливости, хладнокровия, находчивости, постоянной бдительности, а также сильного умственного напряжения и готовности в любой момент стать лицом к лицу с опасными преступниками» — так кратко и емко охарактеризовал в начале 1916 года профессию сыщика градоначальник Санкт-Петербурга, князь Александр Николаевич Оболенский.

Князь Оболенский являлся одним из немногих людей в Российской империи, кто в полной мере представлял сложности и опасности работы сыщика, поскольку именно ему, столичному градоначальнику, подчинялся глава Сыскной полиции, руководивший первым специализированным розыскным подразделением полиции в России.

Это книга о Санкт-Петербургской Сыскной полиции, об истории ее создания, о громких преступлениях прошлого и их раскрытии, о том, как развивалось благородное дело сыска со времен учреждения в 60-х годах XIX века отдельной организации и до ее преобразования в Петроградское столичное управление уголовного розыска в 1917 году.

Но самое главное, это книга о людях, о тех, кто служил в Сыскной полиции и расскажет о ней подлинные истории, которые приводятся на основе ранее практически не публиковавшихся материалов, в том числе секретных архивов Сыскной полиции и III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, Охранного отделения, редчайших воспоминаниях очевидцев и участников событий.

Представленные в книге документы позволят убедиться, что создание Сыскной полиции в Санкт-Петербурге должно нами, современниками, восприниматься как предмет национальной гордости.

В текстах документов сохранены стилистические, орфографические и пунктуационные особенности языка оригиналов; все даты даны по старому стилю.

Выражаю глубокую благодарность Дмитрию Владимировичу Кудрявцеву за помощь, оказанную им в работе над этой книгой.

«И кто дойдут до пытки, тех и пытать»

В канун празднования 200-летия Санкт-Петербурга по распоряжению и указаниям петербургского градоначальника Н. В. Клейгельса был издан иллюстрированный исторический очерк «С.-Петербургская Столичная Полиция и Градоначальство 1703–1903», в первых строчках которого говорится, что петербургская полиция получила свое начало одновременно с основанием столицы, 16 мая 1703 года, в Троицын день на берегу реки Невы на территории Ингерманландской провинции, управляемой генерал-губернатором князем Меншиковым. Своему подвижнику царь Петр I поручил наблюдение за устройством Санкт-Петербурга и учреждение в нем порядка. Александр Данилович Меншиков и создал первые подразделения по охране общественного порядка в новой столице — караулы и заставы, — руководствуясь «Наказами Воеводам», данными Ярославскому воеводе 13 октября 1698 года, Новгородскому — 28 декабря 1699 года, Астраханскому — 30 мая 1700 года, Владимирскому — 21 февраля 1701 года[1].

В наказе Ярославскому воеводе Степану Траханиотову «Об управлении казенными и земскими делами» имелись некоторые указания и чисто полицейского характера, например: «Да и того беречь накрепко, чтоб в городе, на посаде и в уезде во всех станах и в волостях и в селах и в деревнях разбоев и татьбы и грабежу и убийства и корчем и блядни и зерни и табаку ни у кого не было; а которые люди учнут каким воровством воровать, грабить, разбивать и красть или иным каким воровством промышлять и корчмы и блядни и зернь и табак у себя держать: и тех воров служилым людям велеть имать и приводить к себе в Ярославль и сыскивать про их воровство всякими сыски накрепко, а по сыску чинить им Великого Государя указ, кто чего доведется, и писать о том к Великому Государю к Москве, а отписки велеть подавать в Розряд Боярину Тихону Никитичу Стрешневу с товарищи»[2].

«Приведение в благоустройство новой столицы было делом нелегким, — сообщается далее в юбилейном очерке. — Петербург того времени представлял собой окруженное лесами болото, среди которого пролегали местами непроходимые от грязи и ночью совершенно темные улицы с разбросанными на обширном пространстве наскоро сколоченными хижинами. Состав населения, доходившего до тридцати пяти тысяч человек, был самый разнообразный: рабочие и мастеровые со всех концов России, мелкие торговцы, солдаты, иностранные шкиперы и матросы, колонисты, разношерстный сброд, искавший заработка и наживы. Пьянство, разврат, воровство, насилия всякого рода и грабежи были обычным явлением».

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга князь Меншиков, часто сопровождавший Петра I в его деловых поездках, не всегда мог участвовать в управлении городом. Сохранение порядка в столице требовало особой бдительности, нужен был человек с твердой рукой и железной волей. Такие качества в полной мере совмещал в себе генерал-адъютант Антон Мануилович Девиер, на котором и остановил Петр I свой выбор. 27 мая 1718 года, устанавливая новые правила полицейской службы в столице, Петр I дал следующий указ Сенату: «Господа Сенат! Определили мы для лучших порядков в сем городе Генерал-Полицмейстера, которым назначили нашего генерал-адъютанта Девиера, и дали пункты, как ему врученное дело управлять. И ежели против оных пунктов чего от вас требовать будет, то чините. Также всем жителям здешним велите публиковать, дабы неведением никто не отговаривался. Петр».

Возлагая на Девиера исполнение обязанностей главного полицейместера, Петр I вручил ему особую инструкцию, где в тринадцати пунктах изложил главные направления работы городской полиции:

«1) Смотреть, чтобы все строение было регулярно построено по Его Царского Величества указу; печи, камели и трубы печные были бы также по указу, чтобы никакое строение за линию не выходило; чтобы улицы и переулки были равны и изрядны.

2) Чтобы берега рек и протоков, а также сточные канавы были хорошо украшены, дабы весною и в дожди землею их не заносило, и чтобы вода нигде не останавливалась.

3) Чтобы улицы и переулки содержались в чистоте, были бы сухи и чтобы проезд по ним был нетруден.

4) Чтобы шалашей по проезжим дорогам и у мостов близко не ставили и покрывали бы их холстом, а не рогожами и т. п.

5) Чтобы торговцы не продавали съестных припасов недоброкачественных, а тем более вредных для здоровья. Чтобы меры и весы были верные, и чтобы цены на съестные припасы объявлялись умеренные.

6) Наблюдать за чистотою улиц, переулков, рядов и мостов и каждому жителю поставить в обязанность держать в чистоте улицу пред своим двором, убирать сор и отвозить его в указанное место, но отнюдь не на реку; виновных подвергать жестокому штрафу.

7) Прекращать всякие ссоры на улицах и рынках, арестуя виновных и отсылая их в надлежащий суд с их допросами и делом.

8) Всякую четверть года осматривать печи, камели, в поварнях очаги и прочие места, где водится огонь, и предостерегать хозяев, чтобы с огнем обращались осторожно.

9) Искоренять подозрительные дома, как то: шинки, игорные дома, притоны разврата.

10) Гуляющих и слоняющихся людей, а также нищих арестовывать и допрашивать; буде же кто в допросе со словами своими не сходен явится, оных определять на работу.

11) Наблюдать, чтобы хозяева немедленно давали знать полиции о всяком приезжающем к ним на жительство и об отъезжающем, а также о найме работников из гулящих людей; виноватых хозяев ссылать на галеру с отобранием всего имущества.

12) Для охранения от воров и пожаров определить со дворов караульщиков. Против воров надлежит иметь какое-нибудь оружие, а на случай пожаров ведра, топоры, войлочные щиты, лестницы деревянные, трубы, а в некоторых сборных местах крюки, парусы и большие водоливные трубы. По ночам караульщики должны ходить с трещотками. А для лучшего способа к пойманию и пресечению проходов воровских и прочих непотребных людей сделать по концам улиц шлагбаумы, которые опускать по ночам и иметь при них караулы с ружьями.

13) Для лучшего наблюдения за выполнением предписанного сими пунктами назначить в каждой слободе или улице старосту, и с каждых десяти дворов десятского из тех же жителей с тем, чтобы каждый за своим десятком накрепко смотрел, чтобы чего не случилось противного запрещению; и если за кем что усмотрят, о том тотчас объявлять старосте, а этот Полицмейстеру. Также учинить распорядок между жителями, кому с каким пожарным орудием являться на пожары»[3].

В конце этих тринадцати пунктов царской рукой было приписано: «Солдат ставить всем на дворы по пропорции, какого бы кто рангу ни был».

Девиер был до того строг и неумолим в следовании царским предначертаниям, что одно имя его приводило городских обитателей в трепет.

Вместе с тем деятельность вновь учрежденного государственного органа — полиции — требовала дальнейшей регламентации, что и было сделано 16 января 1721 года именным указом Великого Государя, учредившим Регламент, или Устав Главного магистрата, под начало которого перешла из непосредственного ведения Сената петербургская полиция. Главный магистрат возглавил бригадир, лейб-гвардии капитан князь Трубецкой, объявленный царским указом его обер-президентом.

Главный магистрат, по сути, представлял собой филиал отделения Сената по административному управлению государством, нечто вроде нынешних Министерств внутренних дел и юстиции. В Регламенте, данном Главному магистрату, говорится: «Правление его состоит в том:

1) Во всех городах порядочный Магистрат учредить.

2) Оный добрыми уставами и ограждениями снабдить.

3) Того смотреть, чтоб было правосудие.

4) Добрую полицию учредить.

5) Купечество и мануфактуры размножать»[4].

В чем же выражалась по тогдашнему времени идея «доброй полиции»? Регламент Главному магистрату определяет ее так: «Споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобных, непорядочное и непотребное житие отгоняет, и принуждает каждого к трудам и честному промыслу, чинит добрых досмотрителей, тщательных и добрых служителей, города и в них улицы регулярно сочиняет, препятствует дороговизне, и приносит довольство во всем потребном к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам и в домах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные погрешения, призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранных, по заповедям Божиим воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце же над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[5]. Из этого определения мы ясно видим, насколько расширился с 1718 по 1721 год взгляд законодателя на полицию и круг ее обязанностей. Перед нами широкая картина административно-полицейского управления в полном смысле этого слова, действительно «душа гражданства» в стране и оплот ее закономерного развития на далекие будущие времена.

Но каким же образом полиция Санкт-Петербурга исполняла свои обязанности по искоренению воровства и разбоя и ловле бродяг в те давние годы? Принимаемые меры носили в основном военно-полицейский характер.

Указом от 15 июня 1735 года, данным генерал-полицмейстеру Салтыкову, предписывалось:

1) лес по обеим сторонам проспективной дороги, идущей от Санкт-Петербурга до Сосницкой пристани, вырубить, «дабы ворам пристанища не было»;

2) для поимки воров посылать от Военной коллегии и Полицмейстерской канцелярии «пристойные» партии солдат или драгун с надлежащим числом обер и унтер-офицеров.

Борьба с преступностью в первой половине XVIII века велась жесткими, если не сказать жестокими способами, безо всяких послаблений.

Сенат 19 ноября 1756 года издал указ «Об определении главных сыщиков для сыску и искоренения воров и разбойников и беглых людей. С приложением Инструкции главному сыщику». Документ гласил: «Объявляется во всенародное известие. По указу Ея Императорского Величества, Правительствующий Сенат Приказали: для лучшего и скорейшего сыска и искоренения воров и разбойников и беглых драгун, солдат, матросов и прочих тому подобных непотребных людей, ныне быть особливым главным сыщикам, а именно: в Нижегородской, Казанской, Оренбургской, Астраханской Губерниях, Действительному Статскому Советнику Никите Болотову; в Московской, Новгородской, Смоленской, Статскому Советнику Федору Зубову; в Белгородской и Воронежской, Статскому же Советнику Андрею Житову-Бороздину; в Архангелогородской, Подполковнику Афанасию Веревкину, с определенными к ним военными командами; к тому же и прежде отправленным сыскным командам, где оные поныне находятся, состоять в полном их же главных сыщиков ведомстве»[6].

«Инструкция Определенному для сыска и искоренения воров и разбойников главному сыщику» предназначалась лицам, определенным на должности главных сыщиков, и давала четкие указания по организации розыскной работы: «Где Бог поможет таких воров и разбойников каким нибудь образом получить, то тотчас в силе Уложенья и указов розыскивать, и кто дойдут до пытки, тех и пытать, и спрашивать, где на разбоях были, и что где разбоем взяли, какие смертные убийства и мучения чинили, а паче допытываться, у кого пристают, кому воровские пожитки продают, или отдают, с кем знаются, и не ведают ли других каких воровских станиц, и кой час кого оговорят, тотчас за ними посылать и брать, и как наискорее стараться»[7].

Также в инструкции приводились указания, как содержать пойманных преступников: «До окончания розысков, тех злодеев содержать под крепким караулом, заковывая в крепкие кандалы, дабы из них никто утечки учинить не мог, и для того приставленным при колодниках Обер и унтер-офицерам над солдаты и драгуны, как днем, так и ночью, по силе военных артикулов и указов иметь дозоры, и ежедневно о состоянии караула рапортовать; а сверх того и самому тебе сыщику, за помянутыми приставленными Офицеры и солдаты и драгуны иметь крепкое же смотрение, и по вся дни колодников пересматривать, и тюрьмы, в которых такие воры содержатся, нет ли при тех ворах каких орудий, через которые бы они к побегу своему какой способ изыскали, осматривать же, и ежели какие орудия найдутся, или к утечке их подкопы присмотрятся, о том крепко следовать, и которые из них явятся в таком умысле, таковых пытать без всякого времени упущения; всем же тем колодникам, которые у них сыщиков содержаны будут, кормовые деньги производить по указу 1720 года Декабря 12, по одной копейке надень каждому человеку»[8].

До 1763 года в Санкт-Петербурге не существовало специального полицейского органа, ведавшего розыскной частью; розыски поручались состоящим при Полицейском управлении офицерам, именуемым сыщиками, которые руководствовались в своей деятельности процитированной выше инструкцией.

А в 1763 году в Санкт-Петербурге учреждается Розыскная экспедиция, которая должна была ведать дела «татиные, разбойные и убивственные». Экспедиция в тоже время служила центральным пересыльным пунктом для ссылаемых в Сибирь и Оренбург. Ведомству экспедиции, кроме того, подлежали все преступления против чужой собственности, к какому бы сословию ни принадлежали преступники. Деятельность экспедиции продолжалась до 1782 года, когда ее функции поделили между собой Палата уголовных дел и Следственное отделение Управы благочиния.

Императрица Екатерина Великая для наилучшего управления городами Российской империи указом от 8 апреля 1782 года утвердила «Устав благочиния или Полицейский». Новый нормативный правовой акт устанавливал, что в каждом городе империи органом полицейского управления становится Управа благочиния — коллегиальный орган, состоящий из городничего, полицмейстера, приставов гражданских и уголовных дел, а также выборных лиц от граждан. Города делились на части и кварталы. В частях главным полицейским начальником являлся частный пристав, в кварталах — квартальный надзиратель. Согласно Табели о рангах, полицейским присваивались классные чины по занимаемой должности.

В соответствии с Уставом благочиния расследование уголовных преступлений возлагалось на частных приставов: «Буде учинилось уголовное преступление, и кто кем в которой части города найден в уголовном преступлении, то должно уголовного преступника отдать Частному Приставу, он же должен его допросить на месте. Буде же кто уголовного преступника имать не станет, либо пойманного не отдаст, или о уголовном преступлении, или уголовном преступнике не уведомит Частного Пристава, о том Частный Пристав предложит Управе Благочиния, да исследует, его ли виною не представил, или не уведомил Частного Пристава.

Буде кто днем или ночью кого найдет в уголовном преступлении, да даст о том, ни мало не мешкая, знать Частному Приставу той части, где найдено, (и буде то чинить можно) да отведут к нему и преступника.

Приведенного Частный Пристав тот час допрашивает, равномерно и свидетелей выслушивает, и чинит прочие производства, в коих надобность окажется, для утверждения доказательств.

Частный Пристав словесно исследует учиненные проступки, злоупотребления и преступления, что словесно исследует, то записать; то же и о чем наведываться придет ради объяснения, либо ради связи дела, дабы истина содеянного обнаружилась.

Частный Пристав уголовного преступника берет под стражу»[9].

Такая организация розыскного дела в Санкт-Петербурге просуществовала еще чуть более восьмидесяти лет, до середины 60-х годов XIX века, когда на небосклон полицейской славы взошла звезда Путилина — легенды русской полиции.

Путилин: начало легенды

Точная дата рождения Ивана Дмитриевича Путилина на данный момент не установлена, доподлинно лишь известно, что родился он в 1830 году. Происхождение имел, как записано в формулярном списке, «из обер-офицерских детей. Сведений об родительских, своих или жены имениях родовых или благоприобретенных „нет“»[10].

По получении воспитания в Новооскольском уездном училище он поступил 31 октября 1850 года в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел в число канцелярских служителей.

В Императорском Петербургском университете Иван Дмитриевич сдал экзамены по предметам полного гимназического курса, и в соответствие продемонстрированным познаниям ему 31 декабря 1853 года выдали аттестат за № 1790, что давало право быть причисленным по воспитанию ко 2-му разряду гражданских чиновников.

Высочайшим приказом по Гражданскому ведомству 28 июля 1854 года Путилин был произведен в «коллежские регистраторы со старшинством с 31 октября 1852 года»[11].

Добросовестное отношение Путилина к службе было замечено начальством, появились первые поощрения. Из пожалованной государем чиновникам Хозяйственного департамента суммы он получил в награждение 40 рублей серебром — 4 декабря 1851 года, 30 рублей серебром — 8 октября 1852 года, 50 рублей серебром — 14 ноября 1853 года, 40 рублей серебром 25 сентября 1854 года[12].

Однако его деятельная натура не могла вынести спокойную чиновничью службу, и Путилин решает перевестись в полицию, о чем подает прошение Санкт-Петербургскому обер-полицмейстеру:

«Его Превосходительству, Господину С.-Петербургскому Обер-Полициймейстеру, Генерал-Адъютанту и Кавалеру Александру Павловичу Галахову.

От служащего в Хозяйственном Департаменте Министерства Внутренних Дел Коллежского Регистратора Ивана Путилина.

Прошение.

Желая продолжать службу под начальством Вашего Превосходительства, я осмеливаюсь просить о принятии меня в штат Высочайше вверенной Вам Полиции, докладывая при том, что на перемещение меня из настоящего места служения моего препятствий никаких нет.

Коллежский Регистратор Путилин.

Ноября дня 1854 г.

Жительство имею во 2-й роте Семеновского полка в доме купца Чеснокова»[13].

И вот в деле появляется запись неизвестного чиновника, которая впервые характеризует Путилина: «Коллежский Регистратор Иван Путилин известен как молодой человек благонравный, скромный, усердный к службе и обращающий на себя постоянно благосклонное внимание начальства»[14].

Иван Дмитриевич Путилин. Скульптор Р. М. Егоров (дипломный проект, руководитель профессор В. Э. Горевой)

Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 239 от 13 декабря 1854 года о зачислении Ивана Дмитриевича на службу сообщал: «Определяется: Служащий в Хозяйственном Департаменте Министерства Внутренних Дел, Канцелярским Чиновником, Коллежский Регистратор Путилин — в Штат С.-Петербургской Полиции, Младшим Помощником Квартального Надзирателя, с согласия означенного Департамента. Предписываю Г. Путилину, по принятии в 1 Департаменте Управы Благочиния установленной присяги, явиться немедленно ко мне в Канцелярию.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер

Галахов 1-й»[15].

Приказом Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 243 от 18 декабря 1854 года Путилин назначен младшим помощником квартального надзирателя в 4-й квартал 1-й Адмиралтейской части, далее его перевели во 2-й квартал 3-й Адмиралтейской части.

Прослужив не многим более десяти месяцев на новом месте, Путилин удостаивается своей первой благодарности от обер-полицмейстера за блестяще произведенный розыск. Вот как об этом сказано в суточном приказе по Санкт-Петербургской полиции № 302 от 29 октября 1855 года: «…2. Младшему Помощнику Надзирателя 2-го кв. 3-й Адмиралт. части Путилину, за доведение рядового служительской команды при С.-Петербургской Комиссариатской Комиссии Алексея Александровича Мелентьева до чистосердечного сознания в краже у Государственного крестьянина Капитона Прокофьева денег 1800 руб. сер. и за отыскание этих денег, за исключением только 122 руб. сер., уже растраченных Мелентьевым, объявляю мою благодарность.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер

Галахов 1-й.

28-го Октября 1855 года»[16].

Добросовестное отношение к службе Ивана Дмитриевича не осталось незамеченным, и он получает первое повышение по службе: приказом Санкт-Петербургского обер-полицмейстера А. П. Галахова по Санкт-Петербургской полиции № 111 от 28 мая 1856 года его назначают старшим помощником квартального надзирателя 2-го квартала 3-й Адмиралтейской части.

На основании высочайшего манифеста 26 августа 1856 года ему вручают бронзовую медаль на андреевской ленте в память событий 1853–1856 годов, а затем и новый чин: высочайшим Его Императорского Величества приказом № 150 от 2 апреля 1857 года, отданным по Гражданскому ведомству, коллежский регистратор Путилин за выслугу лет произведен в губернские секретари со старшинством с 31 октября 1856 года.

Надо сказать, что Иван Дмитриевич, получив начальное представление о сыскной работе на примере первых лично раскрытых дел, продолжал оттачивать свое оперативное мастерство.

Шел 1856 год, и вскоре Путилину предстояло проявить свой талант во всем блеске: его ждало сложное и опасное дело по поимке и изобличению шайки разбойников-душителей. Об этом расследовании нам расскажет сам Иван Дмитриевич[17].

Шайка разбойников-душителей

Это была целая хорошо организованная шайка.

Не те «душители», которые являлись членами страшной секты, а просто душители, с целью грабежа избиравшие своими жертвами преимущественно извозчиков.

Наглые, энергичные, смелые, они одно время навели на столицу настоящую панику.

Операции их начались с 1855 года.

В конце этого года на Волховской дороге был поднят труп мужчины, задушенного веревочной петлей. По расследованию оказалось, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, что он ехал домой, был по дороге кем-то удушен, после чего у него взяли лошадь, телегу и деньги.

Убийство страшное, но не обратившее бы особого внимания, если бы следом за ним, на той же самой Волховской дороге, не совершилось совершенно такого же характера другое убийство.

На этот раз был удушен крестьянин деревни Коколовой, Иван Кокко, причем у него взяты были лошадь с санями.

Затем страшные преступления как будто переселились в город Кронштадт, и там, друг за другом, также удушением петлей, были убиты и ограблены крестьянин Ковин и жена квартирмейстера Аксинья Капитонова.

Становилось как-то не по себе при рассказах об этих страхах, а тут вдруг убийство, также удушением, легкового извозчика Федора Иванова — тоже с ограблением и уже снова в Петербурге, на погорелых местах Измайловского полка.

В то время местность Измайловского и Семеновского полков была мрачна и пустынна, и случаи грабежей и насилия были там нередки, но, собственно говоря, бывать в тех местах не являлось надобности, так как жили там преимущественно трущобные обыватели и разная голь.

Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп также удушенного и ограбленного извозчика.

Как сейчас помню нарастание паники среди жителей столицы, а особенно среди извозчиков.

Нас же угнетало чувство бессилия.

Я был тогда еще маленьким человеком, а именно помощником надзирателя при Нарвской части, и у нас в части во время присутствия только и было разговоров, что об этих таинственных происшествиях.

Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолицый, с рыжими усами, самоуверенно говорил:

— Небось откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба!

Но он больше глядел в оба кармана мирных жителей своей части.

Другое дело Келчевский.

Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Совершивший преступление уже не мог открутиться от него, настолько он был ловок, умен и находчив. С ним мы подолгу беседовали о таинственных убийцах.

Как он, так и я не сомневались, что в ряде этих убийств принимает участие не один и не два человека, а целая шайка.

Одновременно с этими убийствами в Петербурге наводила немалый страх и шайка грабителей (это все в 1855 году), члены которой грабили неосторожных пешеходов в темных закоулках и на окраинах.

Келчевский думал, что убийцы и грабители — одна шайка, но я твердо был уверен в противном, и на эту тему мы с ним горячо и подолгу спорили.

А в городе паника все увеличивалась. Многие парни бросили извозный промысел, ни за какие деньги иного ваньку нельзя было договорить куда-нибудь на окраины вечером, и на ночь выезжали на работу только самые отчаянные из извозчиков.

Конец 1856 года и начало 1857-го можно было назвать буквально ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее!

Это были все легковые извозчики или случайно запоздавшие пешеходы.

Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи, и рассказы этих оживленных, по-моему, страшнее всяких придуманных рождественских рассказов.

— Наняли меня, — рассказывал извозчик, — два каких-то не то мещанина, не то купца на Рижский прешпект, рядились за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только въехали мы этто с Седьмой роты на погорелые места, они вдруг и притихли. Я поглядел: они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил я про убийцев и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад. А они: куда? Стой! Я по лошади. Вдруг — хлясть! Мне на шею петля, и назад меня тянут, а в спину коленом кто-то уперся. Тут я и подбывушился…

— А в лицо не помнишь их?

— Где ж? Рядили, а мне и невдогадь!..

— Возвращался от кума с сочельника, — рассказывал другой, — надо было мне свернуть с канавы в Тарасов переулок. Я этто свернул, а на меня двое. Сила у меня есть. Я стал отбиваться, только один кричит: накидывай! Тут я почувствовал, что у меня на шее петля, а там запрокинули меня, и я обеспамятовал…

И опять в лицо признать никого не можем.

Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда петербургским обер-полицмейстером, отдал строгий приказ разыскивать преступников.

А тут еще грабители.

Вся полиция была на ногах, и все метались без следа и без толка.

Я весь горел от этого дела. Потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их начать искать как следует? И я дал себе слово найти их всех до одного, хотя бы с опасностью для своей жизни.

Путь размышлений у меня был такой: кроме лошади и саней, убийцы грабили жертву донага и должны были сбывать куда-нибудь награбленное, а награбленное было типично извозчичье. И я решил в разные часы утра и вечера бродить и искать на Сенной, на Апраксином, на толкучке, пока не найду или украденных вещей, или продавщиков.

И вот с декабря 1856 года каждый день я переряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам.

Дни шли, не принося результатов.

Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день жадно спрашивал меня:

— Ну что?

И каждый раз я уныло отвечал ему:

— Ничего!

Хотя и было что-то. В это время грабители были уже почти все переловлены, и я помогал в розыске вещей.

И вот однажды, а именно 30 декабря 1856 года, я сказал ему:

— Кажется, нашел!

Он оживился:

— Как? Что? Где?

Но я ничего ему не ответил, потому что сам еще знал очень мало.

А дело было так.

По обыкновению, я вышел на свою беспредметную охоту вечером 29 декабря и медленно брел, переодетый бродягою, мимо Обуховской больницы, направляясь к Сенной, чтобы провести вечер в малиннике, когда вдруг меня перегнали двое мужчин, по одежде мастеровых. Один из них нес узел, а другой ему говорил:

— Наши уже бурили ей. Баба покладистая…

Словно что толкнуло меня.

Я дал им пройти вперед и тотчас двинулся за ними следом.

Они шагали быстро, видимо избегая людей, и для меня, с моей опытностью, было ясно, что они несут продавать краденое.

Не долго думая, я нащупал в кармане свой перстень с сердоликом и решил доследить этих людей до конца.

Они миновали Сенную площадь и вошли в темные ворота огромного дома де Роберти. Из-под ворот вышли во двор и направились в его конец, а я вернулся на улицу и стал ожидать их возвращения.

Идти за ними было ненужным риском. Место, куда они повернули, я уже знал: там, в подвале, сдавая углы, жила солдатская вдова Никитина, известная мне скупщица краденого.

Знала и она меня не по одному делу, и я пользовался у нее некоторым даже расположением, потому что старался по возможности не вводить ее в убытки отбиранием краденого и устраивал так, что пострадавшие сами выкупали у нее вещи за малую цену.

Ждать мне пришлось недолго.

Минут через двадцать вернулись мои приятели уже без узла.

Я пошел им навстречу и у самого фонаря нарочно столкнулся с одним из них, чтобы лучше разглядеть его лицо.

Он выругался и отпихнул меня, но мне было уже довольно и того, чтобы я узнал его в тысячной толпе.

Я перешел на другую сторону и стал следить за ними.

Они завернули в кабак, наскоро выпили по стакану и вышли, закусывая на ходу печенкой.

Один спросил:

— Ночевать где будешь?

— А в Вяземке, — ответил другой.

— На канаву не пойдешь?

— Не. Там Мишка! Ну его! А ты?

— Я тут… с Лукерьей!

Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в то время трущобы, и распростились.

Я тотчас вернулся в дом де Роберти — прямо в квартиру Никитиной.

Она пила за некрашеным столом чай, со свистом втягивая его с блюдца. Взглянув на меня, безучастно спросила:

— Чего, милый человек, надо?

Я невольно засмеялся:

— Не узнала?

Она отставила блюдце и всплеснула руками.

— А вот те Христос, не признала, ваше благородие! Вот обрядились-то. Диво! Ей-Богу, диво!

— За делом к тебе, — сказал я.

Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь.

— Что прикажете, ваше благородие?

— У тебя сейчас двое были, вещи продали, — сказал я. — Покажи их!

Она кивнула, беспрекословно подошла к сундуку и раскрыла его.

Я задрожал от радостного чувства, когда она вытащила и показала мне вещи. Это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой!

Чего лучше. Предчувствие не обмануло меня, я напал на след!

Но скоро наступило разочарование.

— Пятерку дала, — пояснила мне равнодушно Никитина, — али краденые?

— Другое-то разве несут к тебе? — сказал я. — Ну, вещи пока что пусть у тебя будут. Только не продавай их, а теперь скажи, кто тебе их принес?

Она подняла голову и спокойно ответила:

— А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю!

— Может, раньше что приносили?

— Нет! Это в первый раз.

— А в лицо запомнила?

Она покачала головой:

— И в лицо не признаю. Один-то совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да мне и в мысль не приходило разглядывать!

Я смущенно вздохнул.

— Ну, так пока что хоть вещи побереги!

Вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому.

Несомненно, я напал на след; я знал это, но вместе с тем у меня в руках не было еще никакого материала. И все же я решил арестовать этих людей и стал их выслеживать.

В это время, пока я выслеживал свою дичь, двое надзирателей Нарвской части арестовали двух человек по подозрению.

4 января 1857 года, вечером, шли они по Обводному каналу и вдруг слышат, как двое мужчин рядят извозчика к Калинкину мосту и говорят ему:

— Только вези нас беспременно через погорелые места!

Слова эти показались полицейским подозрительными, и они арестовали обоих мужчин.

Прач возликовал.

— Самих убийц за ворот ухватили! — говорил он, пыхтя от волнения.

Но мужчины оказались сапожным подмастерьем и сидельцем из лавки, которые ехали к знакомым женщинам.

— А наказывали мы через погорелые места ехать от храбрости. Сказывали, что там опасно, ну а мы как — ничего себе… слава Богу… — объяснили они, показывая кулаки.

И их отпустили. Прач выругал надзирателей и надулся, а тут, словно ему в упрек, седьмого числа я арестовал своих молодцов, обвиняя их в продаже тулупа и армяка.

Келчевский взялся их допросить.

Один из них, рыжий здоровый парень с воровской наглой рожей, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой любимским мещанином Иваном Григорьевым.

Заявили они, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то никакой такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили.

Уперлись на этом, и конец.

Мы их посадили. Я занялся проверкой паспортов. Все оказалось в порядке.

Вызывали Никитину, и не знаю, боялась ли она очень, только не признала ни того, ни другого.

А между тем уверенность, что это именно одни из «душителей», была во мне так крепка, что я передал ее и Келчевскому, и тот продолжал держать их в тюрьме.

Время шло.

Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, и Келчевский также безуспешно разговаривал с ними. Убийства с удушением повторялись.

Я уже падал духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь.

Я упоминал выше про шайку грабителей, оперировавшую в это же время в Петербурге. Она состояла из шести человек, и тому же Келчевскому поручено было производить по этому делу дознание.

Я никогда не упускал случая присутствовать при его беседах с преступниками, если у меня выпадало свободное время.

Он в свою очередь никогда не отказывал мне в этом, и должен сказать, что если впоследствии, уже будучи начальником сыскной полиции, я умел добиваться признания там, где мои помощники совершенно терялись, то этим я целиком обязан Келчевскому.

С десяти слов он умел поставить допрашиваемого в противоречие с самим собою, загоняя его совершенно, и у сбитого с толку добивался наконец правдивого рассказа.

Так и тут. Разоблачение шайки делалось быстро, роли каждого определялись тотчас, преступления устанавливались, вещи отыскивались.

В тот самый раз, о котором я рассказываю, он допрашивал Крюкина, старого рецидивиста. Окончив допрос, вдруг сказал ему:

— Плохо твое дело, я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам соответственно…

Лицо Крюки на оживилось надеждою.

— Как, ваше благородие?

— Где, с кем сидишь?

— Нас много. Восемь!

— А Иванов с тобой?

— Душитель-то?..

Я чуть не подпрыгнул от радости, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал:

— Он самый! Дознай у него, скольких он удушил и с кем…

Крюкин покачал головою.

— Трудно, ваше благородие! Дивствительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: я шутил.

— Ну, а ты узнай! — сказал ему Келчевский и отпустил его.

— Значит, наша правда! — воскликнул я, едва грабителя увели.

Келчевский засмеялся:

— Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем.

— Вызвать Иванова?

— Непременно!

И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова.

Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

— Ну, здравствуй, — сказал ему ласково Келчевский. — Что, сидеть еще не надоело?

Этот допрос происходил 2 апреля, и, значит, Иванов сидел уже без малого три месяца.

Он передернул плечами.

— Известно, не мед, — ответил он. — Ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.

Келчевский покачал головою:

— Вряд ли. Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

— Петров?! Ах, он… — воскликнул Иванов.

— Что Петров, — продолжал Келчевский, — ты и сам говоришь то же…

— Я?

— Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?..

— Брешут они. Ничего я такого не говорил.

— Позвать?

— Зовите. Я им в глаза наплюю…

— А что от этого? Все равно сидеть будешь. Поймаем еще двух-трех, поверь, они дураки не будут — все на тебя наклепают. Благо уже сидишь, Петров-то все рассказал…

Иванов стал горячиться:

— Что рассказал-то? Что?

— Сказал, что вещи продавали…

— Ну, продавали, а еще что?

— Что ты душил…

— А он? — закричал неистово Иванов.

— Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, — спокойно ответил Келчевский.

— Он так говорит! — тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. — Ну, так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу.

Келчевский кивнул головою и взял перо.

— Давно бы так, — сказал он. — Ну, говори!

Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя:

— Убивать — действительно, убил. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него это все — и только, больше ничего не было.

— Какого извозчика? Где? Когда?

— Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

— Так! Ну, а вещи куда дели? Лошадь, сани?..

— Лошадь это мы, как есть 28-го декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину а лошадь братьям Дубовецким. Там же, в Царском. Они извоз держат…

— Какая лошадь?

— Рыжая кобыла. На лбу белое пятно, и одно ухо висит.

— А сани?

— Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали, а за лошадь двадцать пять.

— А полушубок? Армяк?

— Это тоже у Тасина, а другой у солдатки. Тот самый, на котором поймались. Остальную одежду, и торбу, и сбрую в сторожку на Лиговке.

— В какую сторожку?

— В караульный дом, номер одиннадцать. Туда все носят. Сторожу! Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили…

— Ну, вот и умный, — похвалил его Келчевский, — теперь мы во всем живо разберемся.

Он написал распоряжение о переводе его в другую камеру и отпустил.

Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.

— Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!

— Прежде его сиятельству доклад изготовить!

— Вот Прач-то обозлится!

Мы засмеялись…

На другой же день было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

Собственно, самое интересное и начинается с этих пор.

В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и, может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей памяти, я вижу все происшедшее как наяву, хотя с той поры прошло добрых 40 лет.

Но еще до распоряжения графа я уже принялся за розыск.

Едва свечерело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки, женская теплая кофта с прорванным локтем и военная засаленная фуражка. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города на Литовский канал.

Те места, за Московской заставой, и сейчас весьма не безопасные, но тогда там была совершенная глушь.

Тянулись вдаль пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, на обязанности которых лежало следить за порядком на дороге.

Эти крошечные домики стояли друг от друга саженях в двухстах.

Туда-то и направил я свои шаги. Иванов указал на караулку под номером одиннадцать, и я решил прежде всего осмотреть ее — и внутри и снаружи.

Одинокая караулка стояла рядом с шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор.

Тут же за домиком протекала Лиговка, за которой чернел лес.

Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц.

Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!

Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно.

Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.

Комната была большая, с русской печью в углу.

Вдоль стены тянулась скамья, перед которой стоял стол, а вокруг него табуретки. У другой стены стояла кровать, и над нею висела всякая одежда.

За столом, лицом к окну, сидел маленького роста, коренастый блондин, должно быть чухонец и, видимо, силы необыкновенной. У него были белокурые большие усы и изумительные голубые глаза — глаза ребенка.

Прислонясь к его плечу, рядом с ним сидела рослая красивая женщина.

Другая сидела к окну спиною, а напротив — рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.

На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с каким-то хлебовом.

Видимо, между присутствующими царило согласие.

Лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, махая рукой, и все смеялись.

Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко. Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел.

Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери.

Признаюсь, я дрожал — частью от холода, частью от волнения.

Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь.

— Кто тут? Чего надо? — грубо окрикнул он.

Я выступил на свет и снял картуз.

— Пусти, Бога ради, обогреться! — сказал я. — Иду в город. Прозяб, как кошка.

— Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!

Но я не отставал.

— Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть. Возьми, коли так не пускаешь.

Этот аргумент смягчил сторожа.

— Ну, вались! — сказал он, давая дорогу, и обратясь к чухонцу, громко пояснил: — Бродяга!

Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они невозможно прозябли.

Все засмеялись. Я притворился обиженным.

— Походили бы в этом, — сказал я, сбрасывая с ноги галошу, — посмеялись бы!

— Издалека?

— С Колпина!

— В поворот?

— Оно самое. Иду стрелять пока што…

— По карманам? — засмеялся сторож.

— Ежели очень широкий, а рука близко… Водочки бы, хозяин! Иззяб!

— А деньги есть?

Я захватил с собою гривен семь мелкой монетою и теперь высыпал их все на стол.

— Ловко! Где сбондил?

Я прикинулся снова и резко ответил:

— Ты не помогал, не твое и дело…

— Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей келишек!

Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и налила мне стаканчик.

Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.

Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку, а чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать.

Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию.

Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой, чухонец два раза сам налил мне водки.

— А где ныне ночевать будешь? — спросил меня сторож, когда я окончил.

— А в лавре! — ответил я.

— Ночуй у меня, — к моей радости, вдруг предложил мне сторож, — завтра пойдешь. Вот с ним! — Он кивнул на чухонца.

Я равнодушно согласился.

— Как звать-то вас? — спросил я их.

— Сразу в наши записаться хочешь! — засмеялся сторож. — Ну что ж… — И он назвал всех: — Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои: Анна да Стефка — беспутная девка! Ха-ха-ха, а этого Мишкой. Вот и все. А теперь иди, покажу, где спать тебе!

Я простился со всеми за руку, и он свел меня в угол за печку.

Там лежал вонючий тюфяк и грязная подушка.

— Тут и спи! Тепло и не дует! — сказал он и вернулся в горницу.

Я видел свети слышал голоса.

Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью.

Павел с чухонцем о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов.

Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился.

В ту же минуту на меня пахнул холодный воздух и раздался оглушительный голос:

— Водки, черт вас дери!

— Чего орешь, дурак! — остановил его Павел.

— Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял. Так ничего себе!

— А чего стоял?

— Чего? Известно чего: проезжего ждал!

— Ну, дурак и есть! — послышался голос Мишки. — Ведь было сказано, пока наших не выпустят, остановиться.

— Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажут: они и душили! А их выручать надо.

— Лучше двое, чем все!

— Небось! Лучше ни одного…

— Жди, дурак! У них там завелся черт Путилин. Всех вынюхает.

— А я ему леща в бок.

Я тихо засмеялся. Знал бы Павел Славинский, кого приютил у себя!..

Они продолжали говорить с полною откровенностью.

— А у Сверчинского кто?

— Сашка с Митькою.

— А они как решили?

— Да как я! Души!.. — И пришедший грубо расхохотался.

— Значит, к тебе и добра не носить? А?

— Зачем! Носить можешь… Я куплю.

— Ну, то-то! Так бери!

И на стол упало что-то тяжелое.

— Постой! — вдруг сказал Мишка, и я услышал его шаги.

Я тотчас раскинулся на тюфяке и притворился спящим.

Он нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся.

Он отошел.

— Что принес? — почти тотчас раздался голос Павла.

— А ты гляди!..

Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому, и все время шел разговор отрывочными фразами.

— Где достал?

— А тебе што?

— Нет. Я так! Дрянь уж большая.

— Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!

— Где как, а у меня красненькую…

— Красненькую. Да ты жид, што ли!

И тут поднялся такой гвалт, что от него впору было проснуться мертвому.

— Тише вы, дьяволы! — закричал наконец Мишка. — Ведь тут… — И он не договорил, вероятно сделав жест.

— А ну его! — отозвался хозяин. — Он нашим будет! Ну, двадцать рублей — и крышка!

Они опять стали кричать. Потом на чем-то поладили.

— Ну, пошел, — сказал пришедший.

— Куда?

— А к соседу. Пить. Идем, што ли…

— Можно! — отозвался хозяин. — А ты?

— Кто же дом постережет? — ответил Мишка. — Нет, я останусь!

— Как хочешь…

— Ха-ха-ха! — загрохотал гость. — Он не соскучится!

— Мели, мели!..

Послышалось шарканье ног, пахнул холодный воздух, хлопнула дверь, и все стихло.

Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки.

— Стефа! — окликнул он. — Иди! Никого нет…

Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холстинной рубашке.

Раздался звук поцелуя.

— Куда отец ушел?

— С Сашкой в девятый нумер! До утра будут.

И снова раздались поцелуи и несвязный шепот. Интерес для меня окончился, и я заснул.

Еще было темно, когда Мишка разбудил меня и сказал:

— Я иду в город. Иди и ты!

Я тотчас вскочил на ноги.

Мишка с детскими, невинными глазами производил на меня впечатление разбойника.

Впоследствии, во время своей службы, я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение, что глаза есть «зеркало души».

Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив ее мне вместо кофе.

Я выпил и взял картуз.

— Заходи, — просто сказала Стефания, — отец покупает разные вещи!

— Это на руку! — весело ответил я. — Буду нынче же.

— Если не попадешься, — прибавил Мишка.

— Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!

Я простился с девушкой за руку и пошел.

Мишка задержался на минуту, потом догнал меня.

— Хорошо спал? — спросил он.

— Как собака!

Мы сделали несколько шагов молча; потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее:

— Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруд пруди! Только не лафа им…

— А что?

— Ловят! Уж на что шустрые ребята, беглых изловчиков щупали, а и тех всех переняли… Опять же воров…

— Меня не поймают…

— Это почему?

— Потому один буду работать.

— И хуже. Обществом куда способнее! Тебе найдут, тебе укажут. Действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют… Нет, одному куда хуже! Ты вот с вещами… а куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись. Польза будет!

— А тебе есть польза? — спросил я смело.

Он усмехнулся:

— Много будешь знать — скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону!

Мы дошли до Обводного канала.

— Прощай!

— Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!

— Ладно! — ответил я и, простившись, зашагал по улице.

Мишка скрылся в доме Тарасова.

Я нарочно делал крюки, петлял на Сенной и потом осторожно юркнул в свою Подьяческую, где тогда жил.

Умывшись и переодевшись, я прямо прошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке.

Я засмеялся.

— Пока что я и до командировки половину знаю!

— Да ну? Что же?

— Это уж потом! — сказал я. — Вернемся, сразу последу пойдем.

— Отлично! Ну а теперь когда же едем и куда?

— В Царское! Хоть сейчас!

— Ишь какой прыткий! А Прудников?

— Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один, — решительно заявил я.

Келчевский тотчас согласился.

— Где же увидимся?

— А вы прямо в полицейское присутствие. Я туда и заявлюсь!

— С Богом!

Келчевский пожал мне руку, и я отправился.

Поездка в Царское оказалась для меня совершенно пустым делом.

Я захватил с собою шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и с ним вместе оборудовал все дело часа в два.

Взяв из полиции городовых, я прямо явился к содержателям извозчичьего двора, Ивану и Василию Дубовецким, и, пока их арестовывали, мой Ицка успел отыскать и лошадь, и упряжь, проданные моими арестантами.

Я отправил Дубовецких в часть, а сам с Ицкой и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять — без всякого сопротивления — арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.

Мы привезли и этого Тасина, и все добро в управление полиции, и, когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет.

Как сейчас помню изумление Прудникова моей быстроте и распорядительности, а Келчевский только засмеялся.

— Вы еще не знаете нашего Ивана Димитриевича! — сказал он.

Я в ответ на эти похвалы указал только на своего Ицку, прося отличить его.

Между прочим, это был очень интересный еврей.

Как он попал в стражники, я не знаю. Труслив он был как заяц. Но как сыщик — незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему.

Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил самое жалкое впечатление безобидной ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду.

В отношении же обыска или розыска вещей у него был прямо феноменальный нюх. Он, когда все теряли надежду найти что-нибудь, вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у грудного младенца в пеленках!

Но о нем еще будет немало воспоминаний…

Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу.

Первым вызвали Тасина.

Он тотчас повалился в ноги и стал виниться:

— Пришли двое и продают. Вещи хорошие, и дешево. Разве я знал, что это грабленое!

— А кровь на полушубке?

— Они сказали, что свинью кололи к празднику, оттого и кровь!

— А откуда они узнали тебя?

— Так пришли. Шли и зашли!

— Ты им говорил свое имя?

— Нет!

— А как же они тебя назвали? Идите, говорят, к Константину Тасину. А?

Он делал глупое лицо.

— Спросили кого-нибудь…

— Так! Ну, а ты их знаешь?

— В первый раз видел и больше ни разу!

Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.

— Слушай, дурень, — сказал он убедительным тоном, — ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только зло будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои же продавцы в глаза уличат да еще наплетут лишнего. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.

Тасин потупился.

— Иди! Мы других допросим, а ты пока что подумай!

И Келчевский велел увести Тасина, а на смену ему привести братьев — по очереди.

Первым вошел Иван Дубовецкий. Высокий, здоровый парень, он производил впечатление красавца.

— Попутал грех, — сказал он, — этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры, и, сказать правду, боялся я их: не пусти ночевать — двор спалят, и пускал. Ну, а потом они, значит, в Питер ушли, а там стали мне лошадок приводить, и задешево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой — опять, и боялся я их, — чистосердечно сознался он.

— Знали вы, что это лошади от убитых извозчиков?

Он засмеялся.

— Смекал, ваше благородие, а спросить не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: «Вы, братцы, моих ребят не замайте!» Они засмеялись да и говорят: «А ты пометь их!» Только и было разговора!

Его отослали и вызвали его брата.

Совершенная противоположность Ивану, Василий был слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и упорно кашлял глухим кашлем.

— Ничего не знаю, — сказал он, — брат всем делом владеет, а я больной, на печи лежу.

— Знал ты бродяг Петрова и Иванова?

— Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас, брат очень опасался их.

Мы снова позвали Тасина.

Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.

— Припомнил я их, — сказал он сразу, как вошел. — Петров один, а другой Иванов. Петров тоже и не Петров, а беглый какой-то… Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю и никого не знаю, а только главное место, где они сбираются, — это будки на шоссе.

— Девять и одиннадцать? — спросил я. — Славинского и Сверчинского?

Тасин тотчас закивал головою:

— Вот, вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все!

— Все. А ты кого знаешь из них?

— Только двоих и знаю.

Больше от него узнать было ничего невозможно. Мы собрались уезжать.

Двух Дубовецких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербурга следом за ними поехали и мы сами.

Келчевский потирал руки:

— Ну, значит, эти душители все у нас!

— Надо думать!

— Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне Прудников, — откуда вы узнали про этих… ну, как их… сторожей?

— Про Славинского и Сверчинского, — ответил я, — очень просто. Я был у Славинского.

— Были?! — воскликнул Келчевский.

Мне стало смешно.

— Я эту ночь ночевал у него в сторожке, — сказал я и передал все происшедшее.

— Видимо, этот Мишка у них штука не малая, — окончил я.

— Значит, их всех и арестовать можно?

— Можно, но надо уловить момент!

— Отлично, — засмеялся Прудников, — сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам.

Я поклонился.

Мы приехали в Петербург.

Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали тотчас продолжать свои допросы.

— Слушай, — сказал я Погилевичу, — вот в чем дело…

Я рассказал ему про свою ночевку в будке номер девять, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил свой рассказ словами:

— Так вот, надо теперь, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Раз! Потом узнать, когда они там соберутся. Два! И три — переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело накрыть! Понял?

— Ну и чего же тут не понять! — сказал Ицка.

— А тогда — шагай!

Ицка ушел и с этого же часа начал действовать.

Лично сам я был еще один раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его.

Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу; он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу.

Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому этого не удалось.

Павел вышел вместе со мною осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.

— Приходи в конце недели, — сказал он, — будет работа!

Но вместо меня будку номер одиннадцать осмотрел отлично мой Ицка.

Восьмого числа поздно ночью ко мне пришел Ицка, бледный, усталый, встрепанный, и сказал:

— Уф! Завтра ночью они все там будут.

— Откуда узнал?

— Ну и не все равно! Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой Калина. Этот Калина такой разбойник. Уф! Он уже четырех убил…

— Где же соберутся?

— И тут, и там.

— Ну, завтра их и переловим! — сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского.

Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание.

Я изложил им свой план. Мы возьмем с собою команду в четырнадцать человек, по семь на каждую будку, из отборных людей.

С одними пойдет Ицка, с другими — я.

Дело сделаем ночью. Наши люди сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и — начнем облаву.

Все согласились с моим планом. Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей: городового Смирнова и стражника Петрушева. Они одни свободно могли справиться с десятком человек.

Наступил вечер. Мы собрались, и перед нами выстроились четырнадцать бродяг.

— Так вот, — сказал я им, — по одному, по два идите за Московскую заставу, на Волховское шоссе, Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу!

— Рады стараться! — ответил Петрушев, и они ушли.

Прудников был бледен и, видимо, волновался. Келчевский выпил здоровую порцию коньяку, и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя как рыба в воде.

Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и — теперь я могу сознаться — я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание.

Кое-как мы досидели до двенадцати.

— Едем! — сказал я.

Мы встали и тронулись в опасную экспедицию.

До заставы мы доехали и приказали ямщику нас ждать, а дальше пошли пешком.

Это приключение могло бы составить несколько страниц жгучего интереса у романиста — но я, к сожалению, не обладаю бойким пером писателя и пишу только неприкрашенную правду.

Однако все-таки не могу обойтись без описаний.

Ночь была ясная, хотя и без луны. Шагах в шести-восьми можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесной группой, а гуськом, и я повел всех не прямо по шоссе, а обочиной, по самому берегу Лиговки.

На другой стороне чернел лес; кругом было мертвенно-тихо, и среди этой тишины, в сознании предстоящего риска, было немного жутко…

Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел следом за мною.

Мы вступили в редкий кустарник, голые прутья торчали со всех сторон и цеплялись за нашу одежду.

Вдруг прямо передо мной выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня лежал массивный кастет. Во все времена этот кастет был единственным моим оружием.

— Это я, — ответил в темноте Ицка.

Прудников и Келчевский тотчас приблизились.

— Все готово?

— Все! — ответил Ицка. — И они все пьют! Только Мишки нет.

— Не ждать же его, — сказал я, — а где наши?

— Здесь!

Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.

— Ну, так за работу, братцы! — сказал я. — Помните, руки за лопатки — и вязать. Оружия никакого!

— Слушаем! — ответил Смирнов.

— Ты, Петрушев, и вы… — я указал на каждого, — идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной!

Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега.

Я обратился к Келчевскому и Прудникову:

— Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома. Четверых я возьму с собой. Идемте!

Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая, и из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет.

Я остановился и отделил четверых.

— Как только я свистну, прямо срывайте дверь, если заперта. А теперь прячьтесь!

Я подождал и смело ударил в дверь. Она через минуту отворилась.

— Кто? — спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.

— Впусти! Али своих не узнаешь! — ответил я.

— А! Колпинский! — отозвался сторож. — Иди, иди!

Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке.

За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и знаменитый Калина.

— А где Мишка? — спросил я добродушно у Стефании.

— А кто его знает, — ответил Калина, — ты скажи лучше, откуда ты так вырядился! Ишь гоголем каким!

На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой.

— Завел матаньку и обрядился. Дело нетрудное! — ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взора.

— Ну так как же нынче?.. — начал Славинский.

— А также, — заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком, — выпроводи сперва этого гуся, а там и толковать будем! — И он злобно сверкнул на меня глазами.

Я решил действовать.

— Кричит кто-то! — воскликнул я и, бросившись к двери, тотчас открыл ее и позвал: — Вались, ребята!

— Что я говорил! — заревел Сашка.

В то же время я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами.

— Вяжи всех! — крикнул я им и бросился за Сашкой.

Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки Я за ним, крепко сжимая в руке свой кастет.

— Держи его! — крикнул я на ходу оставшимся трем на страже.

Они тотчас кинулись ему наперерез, но он мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону.

— Попадись только мне! — долетела с того берега его угроза, и он исчез.

Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Но там было уже все кончено: Калина, Степанов и Васильев со Славинским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой.

Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос.

— Идем к Сверчинскому! — сказал Келчевский.

Мы направились туда.

Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы нагнали его и арестовали.

Он оказался самим Сверчинским.

Остальные, бывшие в его сторожке, были все переловлены ловким Ицкою. Их было всего двое: Иван Григорьев и Егор Чудаков.

— С добрым уловом! — радостно поздравил нас Прудников, у которого прошел уже весь страх.

— И домой! — добавил Келчевский.

Мы отправили всех со связанными за спину руками под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам.

На другой день Шувалов, выслушав доклад о поимке почти всей шайки «душителей», назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив в помощники приставов — Прача и Сергеева.

И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений.

Расследование началось на другой же день.

Друг за другом вводили в комнату разбойников, временно закованных, снимали с них первое дознание.

Я все время присутствовал на этих допросах.

Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось еще много дела, сопряженного и с немалым риском, и немалыми хлопотами.

У нас оказались арестованными: в самом начале мною — Александр Петров и Григорий Иванов, затем в Царском Селе — братья Дубовецкие и Константин Тасин, потом на облаве — Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и наконец уже по их указаниям мы арестовали извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портерщика Федора Антонова и женщин — Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую.

Вся шайка с убийцами и притонодержателями, укрывателями, была в наших руках, и только двое самых страшных разбойников еще гуляли на свободе. Это были Михаил Поянен — Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев — тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку.

Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу.

Они и были потом пойманы мною.

Как? Об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убийство являлось более легким делом, чем выкурить папиросу. Действительно, это были не люди, а какие-то выродки человечества.

Во главе всех стоял какой-то Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы, пока не произвели очных ставок.

И что же? Этим Федором Ивановым оказался раньше всех арестованный мною Александр Петров!

Я невольно засмеялся.

— Ах, дурак, дурак! — сказал я ему. — Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов. Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты: Петров или Иванов?

— Александр Петров, — отвечал он, — а назывался у них Ивановым Федькой для спокоя.

— Кто же ты?

— Крестьянин!

— Покажи спину! — вдруг сказал Келчевский. — Разденьте его!

С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами старых ударов.

— По зеленой улице ходил, — сказал Келчевский, — ну, брат, не запирайся. Ты беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым!

Но он заперся. Два месяца прошло, пока мы собрали о нем все справки и восстановили его личность.

Тогда сознался и он и перечислил все свои преступления.

Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и бежал; его поймали и наказали шпицрутенами через пятьсот человек. После этого он снова проворовался и бежал вторично и вторично был наказан через пятьсот человек. Его сослали в арестантские роты в Динабург, и он оттуда бежал в 1854 году.

Зверь на свободе!

Он объявился в Петербурге, занялся кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои.

Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Калиною — чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена. После этого сошелся близко с Калиною Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командованье, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех — лично.

Он смеялся, рассказывая про свои подвиги, а все показывавшие против него трепетали при одном его имени. И действительно, я не видел более типичного разбойника, разве Михаил Поянен с детскими глазами.

Следом за ним выступает Калина Еремеев, двадцати двух лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин, он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковена и жену квартирмейстера, Аксинью Капитонову.

— Пустое дело, — добродушно объяснил он процесс убийства, — накинешь это сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Ён захрипит, руками разведет и все тут!

Между прочим, Калина рассказал про убийство под Ропшею неизвестного человека, которого они там же и похоронили.

Мы поехали с ним на место убийства. Пустынная дорога, перелесок, и тут, под сосною, Калина указал рыть.

И мы вырыли труп с проломленным черепом.

Другой труп он указал в Кронштадте, труп матроса Кулькова. Он убил матроса ударом долота в грудь.

Эти двое были, по сравнению с прочими, настоящими разбойниками. Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиною задушил двух человек; Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали, извозчик Адам Иванов знал в лицо «душителей», но не доносил на них из боязни.

Затем женщины: состоя любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания — как выяснилось — была в некотором роде вдохновительницею.

Шайка была организована образцово. После убийства «душители» ехали прямо в дом де Роберти, и там дворник дома, Архип Эртелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади.

Сторожа Сверчинский и Славинский давали «душителям» приют, и у них в домиках совершались и дуван, и попойка, и составлялись планы.

Изредка они покупали и вещи, но этим делом больше занимался содержатель портерной, Федор Антонов.

Картины, одна страшнее другой, проходили перед нами на этом следствии, и на фоне всех ужасов рисовались на первом плане люди-звери, настоящие разбойники: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев.

Первые два были у нас и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе.

Я искал их без устали, вместе с Ицкою Погилевичем, и наконец мои старания были награждены успехом.

Я поймал их обоих.

И первым попался Поянен.

Для его поимки нужно было только время. Он был все-таки человек как-никак, любил красивую Стефанию и должен же был интересоваться ее участью.

Я решил, что рано или поздно, но он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротелой сторожке, и назначил непрерывное дежурство над этим домом.

И расчет мой оправдался, но только через полтора месяца. Поставленный мною агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояненом, пробыл минут десять и ушел.

Я только кивнул головою.

Так и должно было быть.

— Следи, — сказал я агенту, — и когда он станет оставаться на ночь или на день, сразу скажи мне!

И прошло еще дней десять.

Наконец агент пришел и доложил:

— Надо полагать, с девкой сошелся. Каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать, а уходит в пять либо в шесть!

— Хорошо, — ответил я, — сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я прибуду к тебе сам!

Я попросил к себе на помощь двух богатырей, Смирнова с Петрушевым, и в два часа ночи был против будки номер девять.

Она имела еще более зловещий вид, потому что из ее окон не светилось огня. Кругом было темно. Ночь мрачная, безлунная…

Я едва нашел своего агента.

— Здесь. Пришел, — прошептал он.

Я взял в темноте за руки Смирнова с Петрушевым и сказал:

— Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами?

— Здесь!

— Давайте его мне!

Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички.

Потом мы втроем смело подошли к дверям, и я постучал в окно.

Никто не отозвался. Я постучал крепче.

За дверью словно пошевелились. Потом Анна закричала:

— Кто там?

Я изменил свой голос и ответил:

— Отвори! От Стефании и от отца!

За дверью опять все смолкло, но затем звякнула задвижка, и дверь чуть-чуть приоткрылась.

Моим молодцам было этого довольно.

Они мигом распахнули дверь и вошли в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны.

Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь.

Это было делом одной минуты.

Перед нами стояла Анна в одной длинной сорочке.

— А где Мишка? — спросил я.

Она продолжала кричать как резаная:

— Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали. Оставьте меня!

— Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону, — сказал я, — да осторожно. Смотрите направо. Он там, может быть, за печкою.

Я не успел кончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собою.

— Пошли вон! Не пущу! — вопила она.

Я потерял терпение.

— Берите ее! — крикнул я.

Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с нею. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленутая и перевязанная по рукам и ногам.

Тогда она стала кричать:

— Спасайся!

В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее, страшный, как сибирский медведь, выскочил Мишка Поянен. В руках у него была выломанная из стола ножка.

— А, ты здесь, почтенный! — крикнул я ему.

Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и… в ту же минуту лежал на полу.

Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Связать его потребовалось минут пять.

Тогда я приказал развязать Анну, и мы вышли из сторожки номер девять со связанным Пояненом.

На другой день снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего тридцать лет. Выборгский уроженец, типичный чухонец, угрюмый, мстительный, злой, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по сорок ударов каждый раз.

Но это и все, что мы о нем узнали.

Сам он от всего отрекался. Не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня. Отказывался от всякого соучастия в преступлениях, и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и приставы, и даже пастор, все-таки он не сказал ни одного слова признания.

Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог этим путем избегнуть наказания. Так окончилась поимка Поянена. С Перфильевым дело было гораздо труднее, и мне помог благодетельный случай.

Кстати, о «случае».

В деятельности сыскной полиции очень часто встречается этот «случай», а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписывая все наши открытия случайностям.

Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает «случай», но дело в том, что мы сами ищем этот случай — мы гоняемся за ним и в долгих, неустанных поисках наконец натыкаемся на него. Мы знаем места темные, трущобные места, где могут проговориться и дать хоть косвенное указание; мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, — и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение.

И «случай» оказывается. Но насколько удача наших поисков будет обязана случайности — это еще вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям, и энергии.

Но я отвлекся.

Итак, оставалось поймать еще Александра Перфильева, чтобы все «душители» были налицо.

Об этом Александре Перфильеве мы узнали только, что ему около сорока лет, что он из крестьян города Лермонтова, Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был водворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинского, завел дружбу с «душителями» и душил извозчиков и с Федором Ивановым, и с Калиною, и с Пояненом, грабил и воровал в компании со всеми и, наконец, что он во время облавы спасся, переплыв Лиговку.

Ко всему этому, я знал его в лицо, так как видел его в последнее свое посещение Славинского.

Но это было и все, что мы о нем знали.

В то время Петербург еще не представлял такого образцового порядка, какой заведен теперь, особенно в отношении полицейском. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притоном для всяких бродяг и проходимцев.

Поэтому нетрудно будет представить, какой задачей являлось разыскать хотя бы и в Петербурге этого Перфильева. А если он еще, ко всему, ушел в уезд?.. Но я храбро взялся за дело.

Прежде всего я обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели (а такие среди воров и бродягу меня всегда были), пообещал щедро наградить их за всякое указание.

Затем я установил наблюдения за будками номер девять и номер одиннадцать и также за всеми заставами.

Наконец, и сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывают воры, и смело заводил разговоры о пойманных «душителях», оканчивая их не без хвастливости:

— Нуда не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст трезвона!

Но на эту удочку никто не ловился, очевидно не зная ни «душителей», ни Сашки.

Я продолжал свои поиски, не теряя надежды.

И вот однажды, идя по Спасскому переулку, я прошел мимо двух самого последнего разбора проституток, из которых одна сказала другой:

— А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка!

— К Машутке, чай. А то к кому же. Петька вчера навалился на него и кричит: донесу! А он как его шар-р-рахнет!..

Сашка! «Отчего и не быть моему?» — тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий.

— Пойдем, красавчик! — предложила одна из них.

— А што ж! — согласился я. — Коли пивка, я с удовольствием! — и через минуту сидел с ними в сквернейшей пивной лавке и пил сквернейшее пиво.

Они спросили себе папиросок и стали дымить каким-то дурманом.

В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило.

— Ты откуда? — спросила меня одна из красавиц. — Может, с нами пойдешь, а? Ночлег есть?

Я замотал головою:

— Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить — выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! Да! Пей!

— Сашку? Какого Сашку? — спросила другая.

— Перфильева. Какого? Его самого, а деньги есть! — и при этом я звякнул монетами в кармане.

— Пойдем с нами, миленький, — ласково заговорила первая фурия. — Тебе у нас хорошо будет. И Сашку повидаешь.

— Сашку? — повторил я. — Большого? Рыжего?

— Его, его! — подхватила другая. — Пойдем!

— В оспе?

— Да, да, лицо все в оспинах! Ну, идем!

— Не, — ответил я, — сегодня не пойду. Пьян, спать пойду! — и, бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла.

Там я оправился и быстро пошел домой, думая, каким образом мне изловить этого Сашку.

Что это он, я уже не сомневался, — но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже обходом не всегда решались идти, и брать оттуда Сашку — дело было невыполнимое.

Я решил выглядеть его днем и арестовать.

Для этого взял с собой опять своих силачей и своего Ицку, и, переодевшись до неузнаваемости оборванцами, мы в пять часов утра уже были на дворе лавры против Стеклянного флигеля. Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было.

— Сидит там и пьет, — пояснил Ицка.

Вдруг я увидел вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они отошли, и подошел к ужасной женщине.

— Не узнала, — прохрипел я.

Она вгляделась и широко улыбнулась.

— Ах, миленький! Ко мне? Пойдем, пойдем. Хозяйка чуланчик даст. Хо-о-ороший…

— Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он?

— Здесь, здесь! Сейчас с Машуткой его видала.

— Поди, позови его, — сказал я, — скажи ему, Мишка зовет. Мишка! Запомнишь? А там пить будем.

— Сейчас, сокол! В одну секундочку! — И она, шлепая галошами, побежала на лестницу.

Я быстро подошел к Ицке и шепнул:

— Как махну рукою, хватай!

Он отошел к нашим силачам.

Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца.

Ждал минут пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы:

— Вот он, Мишка-то! Иди к ему! Говорит, дело есть!

Я взглянул боком.

Огромный, рыжий, как медведь, растрепанный, на босу ногу и в одной холщовой рубахе, Сашка стоял на пороге крыльца в нерешительности.

Я сделал вид, будто не вижу его, а моя красавица тащила его за руку.

— Иди, што ли! — кричала она. — Эй, Мишка!

Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой — с завязанным лицом, в надвинутом картузе. Зная, что Мишка должен прятаться, Перфильев не мог увидеть сразу обман и, поддавшись на мою хитрость, пошел мне навстречу, но я не дал ему подойти.

Опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему отступление и шли за его спиною.

Я махнул, и в то же мгновенье четыре сильные руки схватили Сашку.

Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора.

— Ну, вот и встретились! — сказал я Сашке.

Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица, кажется, превратилась в соляной столб. Разинула рот, развела руками и в такой позе застыла. Уходя со двора, я оглянулся, а она все еще стояла столбом.

Привод Перфильева был моим триумфом.

Александр Перфильев запирался недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях.

«Награждая, поощряет»[18]

Путилин уже в начале своей карьеры сыщика пользовался возможностями оперативного гардероба; работая по делу шайки разбойников-душителей, он мастерски перевоплощался. Актерское мастерство помогло Ивану Дмитриевичу напасть на след банды, внедриться в нее, установить состав и преступные замыслы группы, а впоследствии ликвидировать шайку, арестовав ее членов и изобличив их в совершенных преступлениях. Благодаря этой победе он был удостоен своего первого ордена.

Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 314 от 31 декабря 1857 года сообщал: «Высочайшая награда. Государь Император, при доведении до сведения Его Величества об отличиях, оказанных чинами здешней Полиции при поимке воров и убийц, Всемилостивейше соизволил пожаловать: Стряпчему Полицейских Дел Московской части, Титулярному Советнику Келчевскому орден Св. Анны 3 ст. и Старшему Помощнику Квартального Надзирателя Губернскому Секретарю Путилину орден Св. Станислава 3-й ст.; Приставам же Следственных Дел Коллежскому Советнику Прачу и Коллежскому Асессору Сергееву Высочайше повелено объявить Монаршее благоволение.

О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 30-го сего Декабря, за № 15728, делаю известным по С.-Петербургской Полиции.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов»[19].

Работая по своим первым делам, Путилин в своем арсенале использует многие оперативно-розыскные мероприятия, известные сейчас по следующим терминам: опрос граждан, наведение справок, сбор образцов для сравнительного исследования, исследование предметов и документов, наблюдение, отождествление личности, обследование помещений, зданий, сооружений, участков местности и транспортных средств. Особо надо отметить, что Иван Дмитриевич становится мастером оперативного внедрения и оперативного эксперимента, то есть мероприятия, целью которого является создание обстановки и условий, вынуждающих лицо, скрытно занимающееся противоправной деятельностью, проявить свои намерения, и в этой ситуации осуществляется документирование преступных действий упомянутого лица, его задержание и изобличение.

Путилин всю свою жизнь провел в атмосфере глубочайших тайн, что, конечно, было связано с его профессиональной деятельностью. Возможно, отдельные факты его биографии останутся за рамками книги, но она даст представление о его работе в полиции.

В служении закону Иван Дмитриевич своим происхождением, качеством образования и выдающимися профессиональными результатами опроверг лозунг западных криминалистов о том, что побороть преступника может только преступник. Путилин сам описал, как шла борьба с правонарушителями, и рассказал о наиболее примечательных ее эпизодах: раскрытии дел шайки разбойников-душителей, солдата-убийцы, дезертира, а также поимка убийцы князя Людвига фон Аренберга, австрийского военного агента, принесшая сыщику известность во всей Европе. Он готовил розыскные материалы к суду над Чернышевским и Шелгуновым, но пока все эти громкие дела ждали его в будущем.

А сейчас карьера Путилина стремительно пошла вверх, но каким самоотверженным трудом это достигалось, с каким риском для жизни и здоровья приходилось работать, далее расскажет сухой язык официальных документов, однако даже этого будет более чем достаточно.

3 февраля 1858 года за содействие приставу исполнительных дел майору Сербиновичу при поимке трех грабителей Ивану Дмитриевичу объявлена высочайшая благодарность; 23 февраля 1858 года ему поручено исправление должности квартального надзирателя.

28 июля 1858 года приказом № 165 Санкт-Петербургского обер-полицмейстера свиты Его Величества генерал-майора графа Шувалова по Санкт-Петербургской полиции губернский секретарь Путилин утвержден в должности квартального надзирателя 3-го квартала 3-й Адмиралтейской части.

В благородном деле сыска он — уже состоявшийся профессионал. Руководство городской полиции поручает ему самые громкие дела, и он их успешно раскрывает. Поощрения также следуют одно за другим.

Суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции на 1 августа 1858 года № 213 сообщал:

«1. У Титулярного Советника Харжевского сделана кража денег 3455 руб. сер. и к открытию виновных не было положительных данных.

Разыскание этой кражи было возложено мною на Надзирателя 3 Кв. 3-й Адмирал. Части Путилина, который, в несколько часов, нашел означенные деньги, схватил преступников и довел их до чистосердечного сознания. Один из этих воров был уже в 20 верстах от столицы.

Такая быстрота и отличная распорядительность Г. Надзирателя Путилина поставляет меня в приятную обязанность выразить ему мою искреннюю благодарность и пожелать ему такого же успеха в будущих розысках, которыми он неоднократно уже обращал на себя особенное внимание начальства.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов.

31-го Июля 1858 года»[20].

Восторженный текст этого приказа вызван тем, что незадолго до его издания Иван Дмитриевич невольно снова вызвал у графа Шувалова удивление своими уникальными способностями благодаря «ударному розыску» по делу беглого солдата-убийцы Иванова.

Солдат-убийца

Вспоминаю это старое дело 1859[21] года исключительно потому, что я сделал первоначальный розыск и дознался до истинного преступника исключительно путем логического вывода и долгое время считал его самым блестящим в моей практике.

Но будущее чревато событиями — и последующие дела заслонили на время историю этого розыска, но теперь, найдя в своих бумагах пожелтевший листе моим донесением графу Шувалову, я с удовольствием вспомнил о нем.

13 июня 1859 года по Выборгскому шоссе в трех верстах от Петербурга был найден труп с признаками насильственной смерти, а следом за этим, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое, на даче известного немца-купца, подле самой заставы, через открытое окно была похищена разная одежда: два летних мужских пальто, брюки, полусапожки, шляпа, зонтик и дамское серое пальто.

Граф Шувалов, по получении о том извещения, изволил оба эти дела поручить мне для расследования и розыска преступников.

Я тотчас отправился на место преступлений.

Сначала к убитому.

По Выборгской дороге, совсем недалеко от Петербурга, сейчас же у канавки лежал еще труп убитого.

Он лежал на боку, голова проломлена, так что среди сгустков крови виднелся мозг и торчали черепные кости. Убитый был без сапог, в красном гарусном шарфе и серой чуйке поверх жилета со стеклянными пуговицами.

По виду это был типичный чухонец.

Я стал производить внимательный осмотр.

Шагах в пяти у края дороги на камне виделись несомненные следы крови; черная полоса тянулась до самого места нахождения трупа.

Оглядевшись еще немного, я нашел на дне канавки топор, на обухе которого вместе с кровью приклеился пук волос, и — опять подле камня — дешевую корешковую трубку.

После этих находок и осмотра мне ясно представилась картина убийства: чухонец мирно сидел на камне и, может быть, курил трубку, когда к нему подкрался убийца и нанес смертельные удары… своим или его топором?

Вероятно, его, решил я, потому что иначе убийца унес бы топор с собой, дорожа все-таки вещью и боясь оставить улику.

После этого я отправился на дачу купца. Это была богатая дача с огромным садом, подле Выборгской заставы.

На дорогу выходил сад, окруженный невысоким забором, вдоль него тянулась дорожка к крыльцу дачи, которая была выстроена в глубине сада, выходя только одним боком на двор.

Я вошел и вызвал хозяев.

Хозяевами оказались толстый немец и молодая тоненькая немка.

— А, это вы! — заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. — Ошень рад! Находите наш вещи!..

— 0,да! — пропела и тоненькая немка. — Найдите наши вещи!

— Приложу все усилия, — отвечал я. — Будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража.

— Просим пожалста! — сказал немец. — Тут, сюда!

Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад.

— Вот, — объяснил немец, — здесь лежал мой пальто и ее пальто и ее зонтик, короший с кружевом зонтик, а тут, — он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальню, и показал на диван, — лежал мой теплый пальто и были ее сапожки и мои… понимаете! — Он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась.

— И все украл! Сто рублей! Больше! Ее пальто стоил мне шестьдесят рублей, и она носиль его только три года.

— Вы не можете ни на кого указать?

— Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда.

Он снова вернулся в большую комнату и указал на окно.

Я выглянул из него. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкою веранды, которая подходила под самое окошко.

Я перекинул ноги, очутился на веранде и спустился в сад, тщательно осматривая его, причем со мною оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. И поиски мои сразу увенчались успехом.

У самого забора, под кустами, я нашел брошенную серую солдатскую шинель.

Я схватил ее и тотчас стал обыскивать и за обшлагом рукава почти сразу нашел бумагу.

Это оказался паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше я ничего не нашел, но и этого для меня оказалось вполне достаточно. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, едва найду что-то, и отправился назад, к убитому, которого уже перевезли по моему указанию в Красное Село.

Приехав туда, я, никому ничего не объясняя, зашел по очереди во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видел ли кто Кейтонена.

— Третьего дня у меня работал, — сказал мне наконец один из зажиточных крестьян, — дрова колол. А тебе на что?

— А вот сейчас узнаешь, — ответил я и повел его к трупу.

Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена, работавшего у него. Я лично и не сомневался в этом.

Первый шаг был сделан: личность убитого выяснена. Я поехал домой.

Солдатская шинель и в рукаве ее паспорт убитого. Несомненно, хозяин этой шинели овладел паспортом убитого, а следовательно, он и совершил это убийство.

Несомненно, тот же человек совершил и кражу. Кем же он может быть? Ясно как день, что солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель только обуза.

И вот, исходя из этих соображений, я тотчас начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находящихся в этом районе, и в тюрьмах — и на другой же день получил сообщение, что в ночь на 12-е число из этапной тюрьмы бежал арестант, рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов.

Я немедленно отправился в Красносельскую тюрьму и взял сведения об этом Иванове.

Для меня уже не было сомнения, что это он и убийца, и вор.

Оказалось, что он раньше этой тюрьмы содержался в Петербургском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова и был задержан как вор и дезертир.

В тот же день я был в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов.

— С чем пришли? О ком справляться? — радушно спросил меня смотритель.

Я объяснил.

— А! Этот гусь! Весьма возможно, что он. Разбойник чистый, поймали его за кражу. Он сказался Силой Федотовым; мы его уже хотели в Варшаву гнать, да один арестант признал за Иванова. Решили гнать в Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал. Формальный арестант.

В наш разговор вмешался один из помощников смотрителя:

— Ён, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так.

Смотритель даже руками развел:

— Врешь ты. Не может быть такого наглеца.

— Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в статском весь.

— А с кем виделся? — спросил я.

— С Федькой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск.

Я кивнул головой:

— Отлично. А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет?

— В статском, — отвечал помощник, — пинжак это коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках.

— Он! — невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца с дачи, потом обратился к смотрителю: —Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел.

— Ничего не может быть легче, — ответил смотритель и обратился к помощнику: — Петрусенко, приведи сюда Коновалова!

— Слушаю-с! — ответил помощник и вышел.

— А вы, Иван Дмитриевич, — обратился ко мне смотритель, — идите сюда и смотрите в окошечко.

Он открыл дверь с маленьким окошком и ввел меня в маленькую комнатку.

Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.

— Отлично! — сказал я.

Смотритель закрыл дверь, я расположился у окошка, а через минуту вошел Петрусенко с арестантом.

Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова.

Невысокого роста, приземистый и плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромных размеров, являлась как бы отличительным его признаком.

Смотритель отпустил его, я вышел.

— Ну, что? Довольны?

— Не совсем, — отвечал я. — Мне надо будет его посмотреть, когда вы его выпустите уже без арестантской куртки.

— Ничего не может быть легче, — любезно ответил смотритель, — приходите сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите.

Я поблагодарил его и ушел.

План мой был — неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него найти и Иванова.

Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что ему скоро срок, то, несомненно, с какими-нибудь планами, и несомненно, что Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним.

Приметы же Иванова, кроме этих синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел.

По описаниям их это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, с черненькими усиками и большим носом.

Положим, с такими приметами можно встретить в течение часа полсотни людей, но знакомство с Коноваловым и брюки давали уже прямые указания.

Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором я уже упоминал в деле о «душителях».

Объяснив ему все, что он должен делать, я двадцатого числа к девяти часам утра был уже в тюремном замке.

Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в каморке с окошком.

Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно с бельем.

Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему несколько денег (его заработок), паспорт и отпустил его.

Тот небрежно кивнул смотрителю, надел картуз и вышел.

Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне:

— Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме де Роберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказывал.

Я поблагодарил его, поспешно вышел на улицу и подозвал Погилевича.

Мы с ним перешли на другую сторону, и я стал закуривать у него папиросу.

Через минуту вышел Коновалов.

Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.

— Не упускай его ни на минуту! — сказал я Ицке.

На другой день Ицка явился ко мне сияющим.

— Ну что? — быстро спросил я его.

— И все сделал. Они вместе вдвоем и в том доме!

— Де Роберти?

— Да, да!

— Сразу и встретились?

— Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня! — И он начал рассказывать: — Как он пошел, я за ним, а он, с длинными ногами, идет так-то скоро, як конь. Я за ним. Он в самый двор Никольского рынка. Я за ним, ну а по лестнице идти побоялся. Вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал, уж он прочь убежал, а он идет. Идет с каким-то евреем. Потом я узнал: Соломон Пинкус, старыми вещами торгует… Вышли они, и Пинкус ему что-то говорил и рукой махал. Я совсем близко подошел и хотел слушать, а тут они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: «Так смотри же!» А тот сказал: «Знаю!» — и разошлись…

Я перебил словоохотливого Ицку и нетерпеливо крикнул:

— Ты мне про Иванова говори! Видел его?

— Ну, а как же! — обиделся Ицка.

— Так про это и рассказывай!

Ицка сделал недовольную рожу и торопливо передал результаты своих наблюдений.

Коновалов прошел в портерную на Фонтанке у Подьяческой и там встретился с Ивановым, который его поджидал. По описаниям внешности и опять же тех брюк это был, несомненно, Иванов.

Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которую они вели на воровском жаргоне.

Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой.

После этого они вышли и заходили еще в кабаки и в пивные и прошли наконец в дом де Роберти, где находятся и сейчас.

— Ну, а если их уже нет? — спросил я.

— Тогда они придут туда снова, — спокойно ответил Ицка.

Я молча согласился с ним и торопливо оделся.

— Ваше благородие! — сказал Ицка.

— Что?

— Если бы вы позволили выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.

Я отказался.

— И грабежа бы не было!

— Его и так не будет, если мы Иванова арестуем!

Ицка грустно вздохнул и поплелся за мною.

Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава мне на помощь двух молодцев.

Он мне тотчас отпустил двух здоровенных хожалых.

Я приказал им переодеться в статское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.

На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом де Роберти, кажется, не описанный в «Петербургских трущобах». А между тем это был притон едва ли не почище Вяземского дома. Здесь было десятка с два тесных квартир с угловыми жильцами, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые, здесь содержатели квартир занимались скупкою краденого, дворники укрывательством, и (стыдно сказать) местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи.

К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичину.

Часа два я бродил без толку, пока наконец он не вышел на улицу.

Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который был позади. Я зашел ему за спину и окрикнул:

— Иванов!

Он быстро обернулся.

— Ну, тебя-то мне и надо, — сказал я, подавая знак своим молодцам, и — спустя пятнадцать минут — он уже был доставлен в часть, где я и пристав сняли с него первый допрос.

Поначалу он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего запирался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал наконец чистосердечное признание.

Все мои предположения оказались совершенно правильными.

В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобрав забор; за ним погнались, но он успел спрятаться и на заре двинулся в путь.

Близ дороги он увидел чухонца, который сидел на камне и курил трубку.

Он подошел к чухонцу и попросил у него курнуть.

Чухонец радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату явилась мысль убить его. Он поднял топор, лежащий подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза.

Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и пятьдесят копеек, сволок его к сторонке и зашагал дальше.

Не доходя заставы, увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Тогда он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руку здоровый камень и влез в окошко.

Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свое — солдатское.

После этого он указал место, куда продал вещи купца.

— И вещи-то дрянь, — окончил он признание, — всего двенадцать рублей выручил.

Я разыскал все вещи и представил их немцам, сказав, что прекрасные его брюки на самом воре.

— Нишего, — заявил немец, — я велю их вымыть! — и потребовал возвращения брюк.

Тринадцатого июня были совершены оба преступления, а двадцать второго я представил все вещи и самого преступника.

Шувалов высказал мне свое удивление моим способностям, но в то время я и сам был доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мною только на основании соображений, логически построенных.

По трудам и награды

За быстрое раскрытие преступления и поимку солдата-убийцы Путилин был достойно награжден. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 210 от 27 сентября 1858 года гласил: «Высочайшая награда. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Господина С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора об отличном усердии Стряпчего Полицейских Дел Титулярного Советника Келчевского и Квартальных Надзирателей: Губернского Секретаря Путилина и Титулярного Советника Виридарского, оказанном ими при поимке бежавших из 2-го Военно-Сухопутного госпиталя арестантов Иванова и Гусева, Всемилостивейше соизволил пожаловать следующие награды:

а) Титулярному Советнику Келчевскому орден Св. Станислава 2-й ст.

б) Губернскому Секретарю Путилину орден Св. Анны 3-й ст. — и

в) Титулярному Советнику Виридарскому орден Св. Станислава 3-й степени.

О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 27 сего Сентября, за № 13668, я поспешаю объявить по С.-Петербургской Полиции.

Радуюсь сердечно блистательному отличию Гг. Келчевского, Путилина и Виридарского и надеюсь, что как они, так и прочие чиновники Полиции, видя беспредельные милости Монарха, теперь еще с большим усердием и ревностью посвятят себя на пользу службе.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов»[22].

Не прошло и месяца, как суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции от 24 октября 1858 года за № 297 сообщил о новых успехах молодого сыщика: «1. Надзиратель 3 Кв. 3 Адмир. Части Путилин, получив сведение, что два человека намерены были убить и ограбить дворянина Карповича, проживающего в Большой Мещанской улице, в доме Кракау, в то же время сделал распоряжение о поимке этих злодеев, и в следствие того схвачены им явившиеся в квартиру Карповича с преступною целью: сапожный мастер Теодор Бартельс и племянник его, Рижский уроженец Карл Юрген, при обыске которых найдены долото и свинцовая плитка. Означенные люди, не смотря на явные улики, ни в чем не сознаются.

За столь предусмотрительные действия Г. Надзирателя Путилина, я представляю себе приятною обязанностью выразить ему полную мою благодарность.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов.

23-го Октября 1858 года»[23].

Новый, 1859 год Иван Дмитриевич встретил, разгадывая очередную загадку. Суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции от 22 января 1859 года за № 22 об этом так и говорил: «1. Надзирателю 3 Кв. 3-й Адмир. Части Путилину и Стряпчему Полицейских Дел Келчевскому, за быстрые, предусмотрительные и отчетливые действия их при обнаружении виновных по делу о найденной в Нарвской Части, 31 Декабря, зашитой в куле мертвой женщине, объявляю полную и совершенную мою благодарность.

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов.

21-го Января 1859 года»[24].

Весна также выдалась беспокойной, работы было много, но она продвигалась успешно, и поощрительные приказы издавались один за другим.

Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 51 от 3 марта 1859 года гласил: «Высочайшая награда. 8-го минувшего Февраля, в 2 часа ночи, пять неизвестных человек, во 2 стане С.-Петербургского уезда, намеревались сделать убийство и, нанеся одному крестьянину железным ломом несколько ударов, скрылись.

К поимке означенных разбойников не было никаких данных, но Надзиратель Путилин отыскал их и, вместе со Стряпчим Полицейских Дел Келчевским, двух из них довел до чистосердечного сознания.

По доведении Господином С.-Петербургским Военным Генерал-Губернатором об этом до Высочайшего Его Императорского Величества сведения, Государь Император Высочайше повелеть соизволил: объявить сим двум чиновникам удовольствие и одобрение Его Величества.

О таковом Высочайшем повелении, изъясненном в предложении Господина Генерал-Адъютанта Игнатьева, от 3-го сего Марта, за № 2564, делаю известным по С.-Петербургской Полиции.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов»[25].

Менее чем через две недели последовал очередной приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 62 от 15 марта 1859 года: «Высочайшая награда. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Господина С.-Петербургского Военного Генерал-Губернатора об открытии преступников виновных в убийстве Французской подданной Шарпантье, Высочайше соизволил удостоить Монаршего одобрения успешность действий по сему делу Квартального Надзирателя Путилина и Стряпчего Полицейских Дел Келчевского.

О таковом Высочайшем соизволении, объявленном мне в предложении Господина Генерал-Адъютанта Игнатьева, от 14-го сего Марта, за № 3158, поспешаю сделать известным по С.-Петербургской Полиции.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов»[26].

А 21 апреля 1859 года Иван Дмитриевич получает свидетельство о том, что граф Шувалов не видит препятствий для брака молодого сыщика с купеческой внучкой Татьяной Константиновной Трифоновой, урожденной Воробьевой[27].

Однако напряженная криминальная обстановка в столице не дает Путилину вести спокойную жизнь семейного человека: 28 июля 1859 года за поимку беглого солдата, виновного в убийстве финляндца Лехтонена, Путилину вновь объявлена благодарность от императора. О том, как происходило расследование этого тяжкого преступления, Иван Дмитриевич вспоминает в своих заметках.

Дезертир

Темная и грустная октябрьская ночь.

У подножья Царскосельской этапной тюрьмы мерно шагает часовой. Тоскливо ему и скучно. Глухо завывает свою унылую песню холодный осенний ветер, свистит между постройками тюремного здания, перебрасывается на рядом почти стоящий с тюрьмой лес и гуляет по его шелестящим верхушкам…

Темень такая, что даже привыкший уже к темноте глаз часового еле-еле разбирает сравнительно невысокий деревянный забор, которым окружена тюрьма. Напрягает часовой зрение и слух, но вокруг только темень да унылое завывание ветра… Тоскливо, грустно, неуютно!..

Мерно, но все медленнее и медленнее шагает часовой.

До смены еще добрых два часа, а тяжелая неодолимая драма так и подкрадывается, так и смежает очи. Кажется, так бы выбрал уголок поукромнее, где не так продувает ветер, прилег бы и уснул… Или нет… Зачем даже ложиться? Прислонился бы к стенке и вздремнул бы хоть малость… Но нет, нет… Боже сохрани! Нельзя. Служба.

Часовой приостановился, опустил ружье «к ноге» и оперся на него. Голова его потихоньку склонялась на грудь и вдруг беспомощно повисла…

«У-гу-гу-у-у-у…» — завыл ветер.

Часовой вздернул голову, встрепенулся и зорко огляделся вокруг.

Та же темень, то же завывание ветра, та же угрюмая холодная осенняя ночь…

Часовой крепче оперся на ружье, и… опять неумолимая, неодолимая дрема смежила его очи. Он поднял как-то руки к верху дула, где к нему примыкается штык. Опустил на руки голову и сладко задремал…

«Ш-ш-шпок!..»

Сквозь шум и завывание ветра послышался вдруг какой-то шум и падение. Как будто из окна тюрьмы свалился на землю мешок с песком.

Часовой вздрогнул и напряженно оглянулся… Ничего.

Но он слышал, несомненно, какой-то подозрительный шум… Он встряхнулся и быстро зашагал по направлению, откуда к нему донеслось это. Прошел пять шагов, десять — ничего. И вдруг совершенно отчетливо послышались шум и треску ограды, окружающей двор. Кто-то, как кошка, взбирался на нее. Зрение возбужденного часового напряглось до чрезвычайности. Совершенно ясно он вдруг заметил, как над забором поднялась какая-то темная фигура, готовясь перепрыгнуть…

«Бегство!» — мелькнуло молнией в его голове. Он мгновенно приложился и выстрелил.

Тотчас забегали, забили тревогу.

— Арестант бежал! — отчаянно прокричал часовой. Дежурный офицер немедленно снарядил отряд из четырех человек для поимки бежавшего.

Но где было искать? Очевидно, что арестант бросился в лес, находящийся совсем недалеко от тюрьмы. Туда и направилась команда.

Темнота ночи покровительствовала беглецу. В двух шагах едва можно было разглядеть человека, а в лесу и вовсе ничего не было видно.

Полусонные солдаты, отойдя немного от опушки леса в глубину и побродив наудачу с час времени, более для очистки совести, как говорится, всячески ругая арестанта, из-за которого на их долю выпала эта ночная прогулка, вернулись обратно и доложили по начальству, что поиски их успехом не увенчались.

Я в то время был еще приставом[28], но уже, как говорится, «на замечании». Мои способности и любовь к сыску были уже оценены, а потому я назавтра же узнал о происшествии, рассказанном выше…

Узнал, конечно, из официальной бумаги, где было сказано, что в ночь с такого-то на такое-то октября из такой-то тюрьмы бежал важный арестант Яков Григорьев, дезертир, зарекомендовавший себя как самый опасный преступник. По всем вероятиям, оный Яков Григорьев направился в Петербург, а потому мне предписывалось его разыскать и куда следует представить.

Надо было поближе познакомиться и с обстоятельствами бегства, и с «формулярным», так сказать, списком беглеца.

Обстоятельства бегства, о которых я уже рассказал несколько выше, показали, что дело приходится иметь с отчаянным, сильным и ловким человеком. История жизни этого человека, с которой волей-неволей мне пришлось познакомиться довольно коротко, показала, что действительно приходилось иметь дело с типом мошенника и преступника не совсем заурядного сорта.

Яков Григорьев — крестьянин по происхождению, но «хорошо» грамотный, что было редкостью в те времена. Насколько помнится, он чуть ли не был из кантонистов. Грамотный, рослый, представительный, он лет что-то двадцати двух был уже унтер-офицером лейб-гвардии Измайловского полка. Но этот чин ему пришлось носить недолго.

Женщины и пьянство привели к тому, что, попавшись в пустой краже в доме терпимости, он был разжалован в рядовые. Это его обидело.

Не желая в первые дни после разжалования нести службу рядового, он задумал лечь в госпиталь, но времена были строгие, и доктор, найдя его совершенно здоровым, отказал ему в этом. Яков Григорьев, не долго думая, схватил первую попавшуюся ему под руку доску и замахнулся ею на доктора. Если бы не подоспел дежурный по караулу, доктору пришлось бы плохо. За такой проступок Григорьев, и то «по снисхождению», был наказан пятьюдесятью ударами розог. После этого он решил, во что бы то ни стало бежать из полка. Это решение он и не замедлил привести в исполнение.

После бегства Григорьев начал заниматься воровством и мошенничеством, проживая в Петербурге с фальшивым паспортом на имя московского мещанина Ивана Иванова Соловьева. Жил он обыкновенно за Нарвской заставой у содержателя харчевни Федора Васильева, близ станции Четырех Рук.

Несколько раз его забирали даже в полицию, но каждый раз его личность «как мещанина Ив. Ив. Соловьева» удостоверял упомянутый содержатель харчевни. Он же, как оказалось, принимал у него краденые вещи и сбывал их. Григорьева же, лже-Соловьева, за неимением существенных улик освобождали. Так тянулось несколько лет.

Надо было, следовательно, отдать справедливость Григорьеву, что он отлично умел прятать концы в воду и выходил из всякого мошеннического дела с незапятнанной репутацией.

Но и на старуху бывает проруха.

Вздумалось Григорьеву-Соловьеву съездить в Новгород, где он начал свою службу, и там, «на родине», попробовать счастья. Тут-то с первого раза ему и не повезло.

Ночью через открытое окно забрался он в квартиру чиновника Лубова и начал шарить на письменном столе. На беду вора, чиновнику в эту ночь почему-то не спалось. Заметив в соседней комнате незнакомца, отворяющего его письменный стол, чиновник неслышно прокрался на черный ход, запер за собой двери и, разбудив двух дворников, поймал вора, когда последний, с внушительным по виду и плотно набитым узлом, занес уже ногу с подоконника.

Это похождение привело Григорьева и к установлению подлинной его личности, и в тюрьму.

Здесь тоже ему не повезло. Из всех арестантов он считался самым беспокойным и постоянно подвергался за разные проступки дисциплинарным наказаниям.

Два раза он пытался бежать, но безуспешно. Наконец увенчалась успехом третья попытка. По дороге в Петербург ему удалось раздобыться пилкой. Он подпилил оконные перекладины, быстро спустился по трубе, рискуя разбиться, но, как мы видели уже, благополучно бежал.

Ясно, что приходилось ловить уже искушенного мошенника. Очень вероятно также, что бежал он именно в Петербург, который был ему, очевидно, хорошо знаком.

Явился вопрос о его приметах. И что же? Получился обыкновенный «паспортный» ответ: блондин высокого роста…

Но мало ли блондинов высокого роста… Усилили наблюдение за местами, где он проживал раньше, приглядывались ко всякого рода блондинам высокого роста, но Григорьев, он же и Соловьев, как в воду канул…

Прошло месяца три, а то и все четыре.

Уже светало, когда по одному из глухих переулков Выборгской стороны мирно шествовал домой ночной страж и мирно потрескивал трещоткой, которая в то время составляла необходимую принадлежность ночных хранителей окраин Петербурга. Вдруг показалась маленькая фигурка, со всех ног бежавшая по направлению к сторожу. Это был мальчуган лет двенадцати, с перепуганным лицом, еле дышавший от волнения и бега.

— Дяденька, дяденька! — кричал он запыхавшись. — На заборе удавленник висит!..

Явилась полиция. Оказалось, что на одном из бесконечных заборов, которых так много в этой части города, висело тело человека в очень странном положении: корпус находился за забором, а со стороны улицы виднелась только голова, запрокинутая лбом книзу, туго притянутая у шеи небольшим ремнем, привязанным к громадному гвоздю, вбитому в середине забора.

Картина была более чем неприятная…

Началось дознание.

Личность удавленника удалось установить. Он оказался чухонцем из второго Парголова, крестьянином по фамилии Лехтонен. В вечер накануне своей смерти он ушел из дома с утра. Где он был в течение целого дня, что делал, установить не удалось.

Освидетельствование тела ясно указывало, однако, что здесь имело место убийство, которое убийца, очевидно, хотел симулировать самоубийством. Лехтонен жил за вторым Парголовом с женою и приемышем. Мужчина был здоровый.

Первое время я не мог ничего обнаружить. И только после долгих розысков удалось найти следующее.

У Лехтонена была сестра, некая Ахлестова, приезжавшая из Финляндии на несколько дней в Петербург и бывшая с ним, как удалось узнать, в день убийства, в послеобеденное время, в одном из трактиров в Измайловском полку.

Сестра эта показала следующее. Когда они вышли уже сильно навеселе из трактира, брат ее Лехтонен держал в руках две двадцатипятирублевки, которые он получил за проданную лошадь. В эту минуту к ним подошел какой-то человек высокого роста, широкоплечий, с маленькими темными усиками и родимым пятном на левой щеке. Человек этот спросил у Лехтонена, который час, затем разговорился с ним и, узнав, что они идут на Выборгскую сторону, сказал, что и ему надо идти туда.

Когда они дошли до Выборгской, уже стемнело. Незнакомец предложил им зайти в известную ему сторожку на огороде и выпить водки. Получив согласие, он сбегал за водкой. В сторожке они пили, по словам Ахлестовой, так много, что она допилась до бесчувствия и очнулась только ночью на огороде, но, как она впоследствии сообразила, совсем на другом конце. Думая, что в пьяном виде она сама сюда забрела, она не пошла искать брата, а вернулась на постоялый двор, где и ночевала, а на следующее утро уехала к себе домой в Финляндию.

Как ни странно было поведение сестры убитого, уехавшей, не стараясь увидеть брата, пьянствовавшей с ним в компании незнакомого мужчины и т. д., но самые тщательные расследования привели к полному убеждению в том, что она говорит правду.

Явилась у меня мысль о тщетно разыскиваемом Григорьеве-Соловьеве. С одной стороны, приметы подходили: высокий, плечистый, светлые глаза… Но с другой — темные усики, родимое пятно на левой щеке… Ничего этого в приметах не было.

Все-таки я начал усиленный розыск в местах, где мог быть этот преступник. К прежним приметам добавились еще усики и родимое пятно, но… опять все было безуспешно. Неудачи начали меня обескураживать, а тут явилась еще новая весьма ловкая штука…

Из квартиры купца Юнгмейстера, близ Выборгской заставы, были похищены ценное верхнее платье и золотые часы.

Как была совершена эта кража, мы долго не могли себе уяснить.

Похищенные вещи находились в комнате, где хранились также в денежном железном шкафу процентные бумаги и деньги хозяина квартиры. Комната запиралась особым французским замком, сделанным по заказу Юнгмейстера. Окон в этой комнате не было: она освещалась с потолка через стеклянную раму и длинную трубу, заканчивавшуюся на крыше конусообразной стеклянной же рамой.

В промежуток времени, когда могла быть совершена кража (с пяти до десяти часов вечера), комната была заперта и ключ от нее находился у хозяина. Стекла и рамы потолка и крыши были глухие, не открывавшиеся, и при осмотре оказались целыми и не поврежденными. Словом, вор мог проникнуть в комнату только каким-либо «чудесным» образом…

Несмотря на то, что мне случалось уже на своем веку видеть много ловких краж, в данном случае я был в недоумении.

Я решил было уже отказаться от надежды напасть на какой-нибудь след, но в последнюю минуту, после многих и тщетных осмотров, я решил еще раз произвести исследование. «Ведь не духи же, в самом деле, украли», — думал я.

И вот еще раз, один, отправился я произвести осмотр комнаты.

Что-то подсказывало мне, что секрет заключается именно в самой комнате.

После долгих бесплодных осмотров и размышлений я остановил свое внимание на каком-то квадрате, еле-еле вырисовывавшемся на обоях почти под потолком.

Взобрался я на шкаф и, исследуя подозрительный квадрат, заметил, что он представляет очертания как бы четырехугольной дверцы в стене. При помощи ножа я действительно открыл эту дверцу. Оказалось, что это был род очень большой вентиляционной трубы, но без вентиляторного колеса. Соединялась эта труба с не действовавшей уже давно дымовой трубой.

Может быть, эта дверца и ведущая к ней труба раньше имела и другое назначение (дом недавно был перестроен), но о существовании этой трубы никто в квартире не знал.

Осмотрев стенки трубы, я заметил отчетливые отпечатки недавнего трения о них какого-то массивного предмета и свежие царапины. Ясно было, что вор проник в комнату с крыши именно этим путем и тем же путем вышел обратно. Очевидно, это был человек, хорошо знакомый с устройством дома и в особенности с его трубами и печами. Само собой разумеется, что я тотчас вспомнил о трубочистах, — и здесь мои розыски привели к следующему.

Подручный трубочист дома, где жил Юнгмейстер, действительно знал об этих трубах, но клялся и божился, что туда он не лазил и ничего не крал. Это, положим, и подтвердилось, но подтвердилось и то, что наивный трубочист как-то шутя говорил своему знакомому и даже приятелю Кондратьеву, что Юнгмейстера легко этим путем обокрасть. Кондратьев был, как его описывал трубочист, человек высокого роста, с усиками, довольно темными, и с родимым пятном на левой щеке…

Ясно было, что я опять встречаюсь со своим «знакомым незнакомцем». Но где он жил, этот Кондратьев, где его можно было найти, об этом трубочист решительно ничего не знал, тем более что со времени кражи и даже за несколько дней до нее он потерял своего приятеля из вида.

Трубочист, однако, сообщил новую подробность: у Кондратьева была подруга. Но где была и чем занималась эта подруга, неизвестно. В самое последнее время она, кажется, была без места и занималась поденной работой… вот и все.

Той порой подоспело новое преступление.

На Невском проспекте, недалеко от лавры, нашли задушенного с поясным ремнем на шее, довольно тщедушного парня. Оказалось, что это был ученик часовых дел мастера Иван Глазунов.

Из дознания же обнаружилось, что вечером накануне убийства несчастный ученик часовых дел мастера пьянствовал в трактире «Старушка». У него были серебряные часы с цепочкой. С ним сидел и поддерживал ему компанию рослый, плечистый человек лет тридцати пяти, с усиками и родимым пятном на левой щеке. Трактирщик хорошо почему-то запомнил его.

Опять тот же Кондратьев и, как я был почему-то уверен, Соловьев, а по-настоящему — Яков Григорьев. Дерзость и наглость этого злодея превосходили все пределы, и хоть он вертелся тут же, как говорится, под носом, — мне не удавалось его изловить.

Самолюбие мое сильно страдало. Я бранил своих агентов и наконец пустил в ход знаменитое «cherchez la femme»… Надо было найти женщину. Надо было найти эту подругу Кондратьева-Соловьева-Григорьева!

Я мобилизовал своих агентов женского пола.

По словам трубочиста, подруга преступника была без места. Я ухватился за эту мысль. «Если она без места, — думал я, — то ютится, скорее всего, где-либо на квартире, занимает, может быть, угол».

Всем женщинам-агентам была объяснена мною важность и сложность дела. Была обещана хорошая награда, и был дан приказ превратиться в не имеющих места работниц и слоняться в таком обличье по углам…

Результаты получились довольно быстрые.

В подвальном помещении дома де Роберти близ Сенной площади держал квартиру, состоящую из одной комнаты и кухни, отставной фельдфебель Горупенко.

Сам Горупенко с женой и четырьмя детьми ютился в комнате, а кухню отдавал под углы квартирантам.

Таких квартирантов в кухне, на пространстве пяти квадратных сажен, проживало до восьми человек. Теперь же, по случаю летней поры (столько времени мучил меня этот негодяй!), их было лишь четверо: официант из трактира «Бавария», безместный повар-пьяница, хромой нищий и крестьянская девушка, занимавшаяся поденной стиркой белья до приискания себе постоянного места.

К этой-то компании квартирантов присоединилась одна из моих агентш, и агентш опытных, некая Федосова, выдавая себя за работницу на папиросной Фабрике Жукова, где она действительно работала раньше, до своего выхода замуж.

Вечером, когда все квартиранты были в сборе, новая жилица, по требованию сожителей, должна была, как водится, справить новоселье, т. е. выставить водку и закуску.

Когда мужчины перепились и разошлись по углам, обе женщины разговорились.

— Охота тебе, милая, по стиркам-то ходить, — начала разговор Федосова.

— Да я и на хороших местах живала, — ответила несколько тоже подвыпившая подруга, — да нигде из-за моего не держат, больно буен. Придет проведать да и наскандалит, ну, а господа этого не любят…

— А он солдат али пожарный, твой-то?

— Из солдат, милая! Уж три года с ним путаюсь, ребенка прижила; каждый месяц по четыре целковых чухонке даю за него.

— А отец-то помогает?

— Как же, как придет, бумажку, а то и две сунет. «Пошли, — говорит, — нашему-то…» Вот за это он мне больше и люб, что ребенка жалеет. А вот теперь месяца три как пропадал, да вдруг… вот приходил недавно, только какой-то невеселый, да и не в своем виде.

— Под хмельком, должно быть. Видно, приятели употчевали?

— Нет, милая, совсем не в этих смыслах. А это я про одежу говорю.

— Что такое про одежу?..

— То-то и дело: франтом вдруг разрядился… Несет, значит, еще полусапожки женские да два бурнуса. Как пришел, послал меня на Сенную купить ему фуражку. Полусапожки мне подарил, а другие вещи велел продать, я их знакомому татарину за восемь рублей и отдала. «На, — говорю, — получай капиталы». А он мне в ответ: «Дура ты! Эти вещи пять красненьких стоят, а ты за восемь рублев продала!» Осерчал он очень, а потом и говорит: «Пойдем, — говорит, — в трактир». Ну, пошли в трактир, а потом все по-милому да по-хорошему кончилось. Ведь сколько не видались… «Где ты, — спрашиваю, — столько пропадал?» — «А там, — говорит, — был, где меня теперь нет…» — Марья Патрикеева, так звали девушку, сладко зевнула. — Двенадцатый час, — проговорила она, и обе женщины разошлись, несмотря на то, что Федосову рассказ, понятно, заинтересовал.

На следующее утро Патрикеева пошла на поденную работу, а Федосова ко мне.

Вечером, в девять часов, обе женщины опять сошлись, но разговор у них не клеился.

— Что ты, Маша, сегодня скучная такая? О солдате своем, что ли, взгрустнула? — начала разговор Федосова.

— Пожалуй, что ты и угадала. Яша-то мой опять за старые дела принялся…

— Ну, об этом кручиниться нечего. Было бы дело-то прибыльное, а он видишь, какие тебе полусапожки в презент принес.

— Так-то оно так, а все опасливо. Я ему и сказала, как он мне недавно часы с цепочкой дал. Яша, говорю ему, опять ты за темные дела взялся, смотри, не миновать тебе Сибири!

— Ну, а он-то что на это сказал?

— Молчи, говорит, дура. И в Сибири люди живут.

— Молодец!.. Храбрый, значит!.. А знаешь, Маша, ты часы бы продала. У меня есть один знакомый на рынке, который тебе хорошую цену за них даст, — сказала Федосова, желая узнать, где находятся эти часы.

— Ах ты, Господи! Жаль, что я не знала этого раньше. Побоялась идти с ними на толкучий да и заложила их тут поблизости, у жида.

— А, это на Горсткиной улице. Закладывала и я там. Жид этот, прости Господи, что антихрист — за рубль гривенник дает, — добавила агентша.

— Верно, верно, на Горсткиной, туда и снесла! — со вздохом проговорила Маша.

— Хоть бы одним глазком взглянуть мне на дружка-то твоего; страсть это как я обожаю военных людей. У меня самой — военный, — с одушевлением произнесла новая «подруга».

— На этой неделе обещался побывать. Жди, говорит, около ночи.

Все эти сведения были переданы мне, и я, не сомневаясь, что напал на настоящий след, велел строго следить за домом де Роберти, а сам каждый вечер поджидал прихода Григорьева.

Но время шло, а тот все не являлся. Маша сильно тревожилась и несколько раз высказывала Федосовой свои подозрения, не попал ли ее Яша в полицию.

Прошла неделя. На восьмой день я, взяв с собой городового, отправился на свой пост. По дороге, около дома де Роберти, мы нагнали человека в пиджаке. При взгляде на него вполуоборот я вздрогнул… Рост, белое лицо с маленькими темными усиками, большие наглые глаза и родимое пятно на щеке… Положительно, подумал я, это он!

— Это ты, Соловьев? — окликнул я его.

— Да, я, — послышался ответ, и мужчина, повернувшись, очутился со мной лицом к лицу.

Я бросился на него, схватил его за руку, которую он уже опустил за пазуху, где оказался хорошо отточенный нож.

Городовой ударом в бок сбил Григорьева с ног. Подбежали дворники, и общими усилиями удалось крепко скрутить его руки веревкой.

На следующий день после этого ареста были найдены и вещи, похищенные у купца Юнгмейстера. На Горсткиной улице были найдены заложенными серебряные часы с цепочкой, которые принадлежали задушенному ученику часовых дел мастера Ивану Глазунову.

Преступника оставалось только уличить и привести к сознанию.

— Яков Григорьев! — начал я свой допрос, оставшись с ним в кабинете с глазу на глаз. — Ты обвиняешься в побеге из этапной Красносельской тюрьмы, в убийстве чухонца Лехтонена на Выборгском шоссе и ученика часовых дел мастера Ивана Глазунова, с ограблением вещей, а также в краже платья и часов близ Выборгской заставы у купца Юнгмейстера.

— Что из тюрьмы бежал — это верно, а в другом я не виноват, — ответил он.

— Ну, а откуда же ты взял часы, которые были найдены при обыске?

— В магазине купил… А где, в каком месте — не при помню.

— Ну, а вещи, которые ты передал Марье Патрикеевой для продажи? Тоже купил?

— Никаких вещей не передавал. Все врет баба.

И затем на все вопросы, где он находился во все время с момента побега, Яков отвечал «не припомню» или «был сильно выпивши и потому ничего не видел и не слышал».

— Вот, ваше благородие! — вдруг неожиданно и нагло проговорил он. — Против меня никаких улик нет! Хотите, видно, невинного человека запутать! Если бы я был уж такой душегуб, так мне бы ничего не стоило вот эту чернильницу взять, пустить в вашу голову да и бежать отсюда… Семь бед — один ответ!

— Бросить в меня чернильницей ты, пожалуй, и мог бы, да бежать-то тебе не удалось бы. У дверей тебя городовой встретит, — проговорил я, в упор смотря на Якова. — А что свидетелей нет — это ты ошибаешься, сейчас ты их увидишь.

Я позвонил. На зов явился городовой.

— Сколько у нас арестованных?

— Шестеро, — ответил городовой.

— Введи их сюда.

Когда все шестеро были введены, я поставил их рядом с Яковом, который с изумлением глядел на все происходящее.

— Введи сюда Ахлестову, — сказал я. Когда вошла Ахлестова, я обратился к ней: — Ахлестова, вглядитесь в лица всех этих семерых людей. Не признаете ли вы среди них того человека, который пил с вами водку в сторожке на огороде, на Выборгской стороне в день убийства вашего брата?

Ахлестова внимательно стала всматриваться в лица стоявших перед ней и затем прямо, без колебания подошла к Якову Григорьеву и проговорила:

— Этот самый человек! Я бы его из тысячи признала…

— Ври больше! — со злобой в голосе, стараясь, однако, скрыть свое смущение, сказал Яков Григорьев.

— Введи теперь сидельца из трактира «Старушка»!

Ввели сидельца.

— Вы показывали, что двадцатого числа в вашем заведении пьянствовал Иван Глазунов, убитый в ту же ночь, в обществе с неизвестным вам человеком, приметы которого вы, однако, хорошо запомнили. Вглядитесь внимательно в лица стоящих перед вами, не узнаете ли вы в ком-нибудь из них того незнакомца, который пьянствовал с Глазуновым?

— Это они-с будут! — решительным тоном сказал сиделец, подходя к Якову.

Шестерых арестантов увели, и я опять остался с глазу на глаз с Григорьевым.

— Ну, что скажешь теперь? — обратился я к Якову.

— Это все пустое! — проговорил он, тряхнув головой. — Все это вы нарочно придумали, чтобы меня с толку сбить, да не на такого напали!

— Как знаешь, Григорьев! Против тебя очень серьезные улики, есть даже такие свидетели, о которых ты и не подозреваешь. Я от души советую тебе сознаться во всем. Легче на душе будет, да и наказание смягчат за твое чистосердечное признание.

Долго говорил я с Яковом о Боге, о душе, спрашивал его об его прошлом, о детстве, о его родителях. Он несколько присмирел, не был так нагл и циничен, как вначале, но сознания от него я так-таки не добился и велел его увести.

На следующее утро я приступил к допросу Марии Патрикеевой.

Она чистосердечно рассказала все, что знала.

— А давно ты знакома с Яковом?

— Да больше трех лет.

— И ребенок есть у тебя?

— Да, мальчик, только не у меня он, отдала я его чухонцу на воспитание, в деревню, за вторым Парголовом.

— А как зовут этого чухонца?

— Лехтонен.

— Как? Как? — переспросил я, удивленный. — Ты верно запомнила его имя?

— Да как же не помнить. Ведь я там раз пять побывала, с год назад, положим… Все не успевала теперь…

— Хорошо ли там твоему ребенку? Пожалуй, впроголодь держат?

— Что вы, ваше благородие, они его любят. Своих-то детей у них нет, так моего заместо родного любят… Только вот вчера, — продолжала Марья, — я встретила в мелочной лавке чухонку знакомую из той же деревни, так она говорила, что Лехтонена убили, да толком-то не рассказала… Поди, все враки, за что его убивать-то. Человек он простой да бедный, что с него взять-то?

Я решил воспользоваться этим странным и неожиданным совпадением, чтобы через Марью повлиять на Григорьева:

— Ну, а я тебе скажу, что его действительно убили, когда он возвращался домой… А убил его… Убил его отец твоего ребенка и твой любовник — Яков Григорьев!

Эффект этих слов превзошел мои ожидания. Марья зашаталась и с криком «Яша убил!» грохнулась на пол.

На этом допрос был прекращен.

Вечером того же дня я вновь вызвал Григорьева. Он вошел бледный, понуря голову, но упорно стоял на том, что ни в чем не виновен.

Я велел ввести Марью Патрикееву.

— Вот, уговори ты его сознаться во всем, — сказал я. — Он убил чухонца Лехтонена, второго отца твоего ребенка, любившего твоего ребенка, как своего собственного.

— Яша, неужели это ты убил его? Ведь как он любил нашего Митю, как своего родного, — захлебываясь от слез, проговорила Марья.

— Что ты, дура, зря-то болтаешь? Разве Митюха у него был? — проговорил тихо Яков.

— У него, у него… Как свят Бог, у него! Скажи мне по душе, заклинаю тебя нашим малюткой, скажи мне, ведь ты не убийца! Не мог ты руку поднять на него, Яша!

— Моя вина! — глухо проговорил Яков, весь дрожа от охватившего его волнения. — А только видит Бог, не знал я, что мальчонок-то наш у него воспитывается. А то бы не дерзнул я на него руку поднять. Упаси Бог, не такой я разбойник… Видно, Бог покарал… Во всем я теперь покаюсь. Слушайте, видит Бог, всю правду скажу!

И он начал свою исповедь. Первую часть исповеди, в которой он рассказал об убийстве Лехтонена и краже у купца Юнгмейстера, я опускаю, так как они достаточно обрисованы раньше. Характерен рассказ об убийстве Глазунова. Убил он его, как оказывается, ни за что ни про что…

— В шестом, должно быть, часу утра я зашел на постоялый двор, что в Сампсониевском переулке, выпил водки, пошел к Марье и передал ей вещи купца для продажи. На вырученные деньги я больше пьянствовал по разным трактирам, а ночевал в Петровском парке. На той неделе в одном трактире я свел знакомство с этим самым Иваном Глазуновым. Мы вместе пили пиво и водку, и я тут же решил, что убью его и возьму часы и цепочку, да и деньги, если найду. А у меня оставалось всего шестьдесят пять копеек.

Когда трактир стали запирать, я вышел вместе с ним и стал его звать пойти вместе к знакомым девицам. Он согласился, и мы пошли.

По дороге он все спрашивал меня, скоро ли мы дойдем. Я ему говорю: «Сейчас», — и все иду дальше, чтобы не встретить никого на пути. Как прошли лавру, я тут и решился. Дал ему подножку, сел на него и ремнем от штанов стал душить. Сначала малый-то боролся, да силенки было мало, он и стал просить: «Не убивай, — говорит, — дай еще пожить, возьми все…» Да потом как крикнет: «Пусть тебе за мою душу Бог отплатит, окаянный». Тут я ремень еще подтянул, и он замолчал. Снял я с него часы и кошелек достал, а там всего-навсего сорок копеек денег. Посмотрел я на него, и такая, ваше благородие, меня жалость взяла! Лежит он такой жалкий, и глаза широко раскрыл, и на меня смотрит. Эх, думаю, загубил Божьего младенца за здорово живешь! И пошел назад по Невскому, зашел в чайную, потом в трактир, а из трактира к Марье. Отдал ей часы и велел заложить их, а сам пошел опять шататься да пьянствовать.

Как перед Богом говорю, ничего не знала Марья о моих злодействах, не погубите ее, ни в чем она не причастна.

Этой просьбой Яков закончил свою исповедь.

Спустя пять месяцев Яков Григорьев был судим и приговорен к двадцатилетней каторге.

Мария Патрикеева по суду была оправдана, но заявила, что она с ребенком пойдет за Яковом. Так велика была ее любовь к этому человеку-зверю.

На секретной службе его величества

Напряженная работа по раскрытию преступлений не прошла даром: Иван Дмитриевич был удостоен очередной высокой награды. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 259 от 16 декабря 1859-го подвел итоги текущего года: «Высочайшие награды. Государь Император, по всеподданнейшему докладу об отличных действиях Квартального Надзирателя здешней Полиции, Губернского Секретаря Путилина, при открытии шайки разбойников, производивших, в минувших Сентябре и Октябре месяцах, грабежи и убийства, 11-го сего Декабря, Всемилостивейше соизволил пожаловать Путилину, за таковые действия, Орден Св. Станислава 2-й степени.

О таковой Монаршей милости, сообщенной мне в предложении Господина С.-Петербургского Военного Генерал-губернатора, от 14-го сего Декабря, за № 15180, я поспешаю объявить по С.-Петербургской Полиции.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Граф Шувалов»[29].

В июне 1860 года был назначен новый Санкт-Петербургский обер-полицмейстер Александр Львович Потапов. Успехи Путилина по розыску преступников его также радовали, о чем говорит приказ по Санкт-Петербургской полиции от 24 июля 1860 года № 125: «Благодарность. В Апраксином дворе, 19 сего Июля, задержан и представлен к Надзирателю 3-го Квартала 3-й Адмир. Части дворовый человек Г. Рахманова Алексей Алисов, продававший драгоценные вещи.

Хотя Алисов, на спросе Надзирателя Путилина, утверждал, что вещи эти он нашел еще в 1855 году, но принятыми Г. Путилиным деятельными мерами обнаружено, что означенные вещи и 10 билетов Государственной комиссии погашения долгов на сумму более 5000 руб. сер., похищены в тот же день у Генерал-Майора Графа Ламздорфа камердинером его Курляндским уроженцем Антоном Леванчуком, которого он довел до чистосердечного сознания и отобрал помянутые билеты на 5000 р. и вещей на сумму 3875 руб. серебром.

За таковые отличные действия Г. Надзирателя Путилина, я объявляю ему особенную мою благодарность.

Благодарю также и Младшего Помощника Надзирателя того же Квартала Титулярного Советника Сулимова, за содействие Г. Путилину при настоящем розыске.

Подписал:

Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-полицмейстера

Флигель-Адъютант,

Полковник Потапов»[30].

10 апреля 1860 года в семье Ивана Дмитриевича родился первый ребенок, дочь Евгения. Но времени бывать дома у Путилина оставалось очень мало: по указанию руководства столичной полиции он занимался оперативным перекрытием государственных мероприятий и церемоний, обеспечивая безопасность лиц, в них участвовавших, причем весьма успешно, о чем сообщал очередной приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 210 от 5 ноября 1860 года: «Г. Надзиратель 3-го Квар. 3-й Адмирал. Части Путилин, 28 минувшего Октября, был командирован мною в Чесменскую Военную Богадельню, для наблюдения за подозрительными людьми, во время печальной процессии[31], задержал четырех закоренелых воров и мошенников, которые уже были высланы из С.-Петербурга, с воспрещением жительства в столицах, но, возвратясь самовольно сюда, продолжали свое преступное ремесло.

За таковую примерную распорядительность Г. Надзирателя Путилина, я объявляю ему особенную мою благодарность.

Подписал:

Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-Полициймейстера,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Потапов»[32].

Всего через два дня приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 213 от 8-го ноября 1860 года вновь сообщал о бдительности ее чинов: «…2. Надзиратель 3 Квар. 3-й Адмир. Части Путилин, в непродолжительное время вновь успел забрать восемь человек, занимающихся исключительно воровством и мошенничеством. Из них два оказались закоренелыми мошенниками, несколько раз судились за кражи и высылались из столицы. За таковые отличные действия Г. Надзирателя Путилина, я обязанностью считаю объявить ему совершенную мою благодарность.

Подписал:

Исправляющий должность С.-Петербургского Обер-Полициймейстера,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Потапов»[33]

В ноябре 1860 года генерал-майор Александр Львович Потапов получит новое назначение: его переведут на должность обер-полицмейстера Москвы. Но впоследствии он еще раз встретится с Иваном Дмитриевичем Путилиным на секретной службе Его Величества.

А полицию Санкт-Петербурга возглавил Александр Владимирович Паткуль, который тоже отдал должное сыскным талантам Путилина в приказе Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 3 декабря 1860 года № 236: «Благодарность. Золотых дел мастер Липгардт, желая заложить два бриллиантовых эсклаважа[34], 23 минувшего Ноября послал для того в Судную Казну подмастерья своего купеческого сына Дмитрия Рогаткина и мальчика. Но Рогаткин возвратясь объявил, что один из эсклаважей мальчиком заложен за 1000 руб., а деньги эти вместе с закладным билетом и другим эсклаважем, которого он, Рогаткин, не успел по тесноте заложить, потерял дорогою при возвращении из Судной Казны.

Между тем, получивший эти сведения Надзиратель 3 Кв. 3 Части Путилин успел обнаружить, что упомянутые деньги с закладным билетом и другой эсклаваж, стоящий около 4000 р., Рогаткиным не утеряны, а переданы дяде его мещанину Иванову, и сим последним отданы на сохранение уже в третьи руки; по сему все это немедленно Г. Путилиным отобрано и возвращено по принадлежности Липгардту, за исключением 200 руб, которые Иванов успел истратить.

Таковые отличные и другие полезные действия Надзирателя Путилина, которыми он в течении короткого времени по вступлении моем в должность Обер-Полициймейстера, успел обратить на себя мое внимание, поставляют меня в приятную обязанность объявить Г. Путилину искреннюю мою благодарность.

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Адъютант Паткуль»[35].

Благодаря своей успешной работе 22 декабря 1860 года указом Сената по Департаменту герольдии за № 10490 Иван Дмитриевич получил следующий чин — коллежского секретаря со старшинством с 31 октября 1859 года[36].

18 сентября 1861 года в семье Путал иных появилось прибавление: родился их первый сын — Константин[37]. Но этот год вообще оказался богат на события и определил всю дальнейшую судьбу Ивана Дмитриевича. 19 февраля был объявлен высочайший манифест «О Всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», после чего в России резко усилилась деятельность экстремистских, а по своей сути террористических организаций, в частности тайного революционного общества «Земля и воля». Своей целью участники упомянутого тайного общества, подстрекаемые из-за границы Александром Герценом, а в России Николаем Чернышевским, ставили насильственное свержение существующего государственного строя в Российской империи путем крестьянской революции. Численность тайной организации неуклонно росла, приближаясь к трем тысячам заговорщиков; появилось несколько ее отделений в различных городах, в том числе и столицах; в ее ряды оказались вовлечены и офицеры армии. Организация готовилась к активным действиям.

Князь Василий Андреевич Долгоруков, главноуправляющий III Отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, который одновременно исполнял обязанности шефа Отдельного корпуса жандармов, допустить такого развития событий не мог. Необходимо было парализовать деятельность организации путем ареста ее идейного вдохновителя Чернышевского, и для реализации этого плана требовался высококлассный специалист.

Являясь в то время начальником штаба корпуса жандармов и управляющим III Отделением, граф Петр Андреевич Шувалов рекомендовал князю Долгорукову для разработки дела Чернышевского коллежского секретаря Путилина, мастера оперативного внедрения и оперативного эксперимента, которого граф прекрасно знал по своей прежней службе в полиции Санкт-Петербурга.

Уже в августе 1861 года Иван Дмитриевич нашел подпольную типографию, которую у себя на дому устроил некто Всеволод Костомаров. Там обнаружились распространяемые им прокламации «К молодому поколению» и газета «Великорус». Следственной комиссии III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Костомаров дал признательные показания, что автором «Великоруса» является Чернышевский, а прокламации «К молодому поколению» — некто Николай Шелгунов.

У Следственной комиссии появились первые доказательства вины Чернышевского и Шелгунова в подрывной антигосударственной деятельности. Комиссия продолжила работу по сбору доказательств, и арест двоих революционеров-демократов оставался лишь вопросом времени.

А из III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии 19 октября 1861 года поступает запрос за № 1621 на имя Санкт-Петербургского обер-полицмейстера А. В. Паткуля: «Секретно.

Милостивый Государь Александр Владимирович.

Предполагая войти с представлением о награждении Надзирателя здешней полиции Путилина за успешное исполнение поручений, которые были на него возложены по делам III-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство, почтить меня уведомлением, не изволите ли встречать со своей стороны к тому препятствия, и если препятствия нет, то не благоугодно ли будет Вам, Милостивый Государь, доставить ко мне формулярный список о службе Путилина.

Примите уверение в моем совершенном почтении и преданности.

Граф Шувалов»[38].

Через двенадцать дней, 31 октября 1861 года, Путилин за успешное исполнение возложенных на него особых поручений был награжден орденом Святого равноапостольного князя Владимира 4-й степени. Однако узнал он о своем триумфе на секретной службе Его Величества лишь двумя месяцами позже, когда из III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии 4 декабря 1861 года за № 1869 на имя Санкт-Петербургского обер-полицмейстера поступило сообщение, подписанное еще одним бывшим полицейским начальником Ивана Дмитриевича: «Господину С.-Петербургскому Обер-Полицеимейстеру. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Шефа Жандармов об успешном исполнении Квартальным Надзирателем С.-Петербургской городской полиции Коллежским Секретарем, Иваном Путилиным особых поручений по делам III-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Всемилостивейше соизволил пожаловать Путилина кавалером Ордена Св. Равноапостольного Князя Владимира 4-ой степени, о чем имею честь уведомить Ваше Превосходительство, долгом считая присовокупить, что я вместе с сим сообщил Канцелярии Капитула Орденов о доставлении к Вам, Милостивый Государь, орденских знаков и грамоты для вручения означенному Кавалеру.

Управляющий Отделением,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Потапов»[39].

Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 6 декабря 1861 года № 265 официально возвестил об успехах Ивана Дмитриевича: «Высочайшая награда. Государь Император, по всеподданнейшему докладу Шефа Жандармов, об успешном исполнении Квартальным Надзирателем С.-Петербургской Полиции, Коллежским Секретарем, Иваном Путилиным, особых поручений по делам III-го Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, Всемилостивейше соизволил пожаловать его кавалером Ордена Св. Равноапостольного Князя Владимира 4-ой степени.

О таковой Высочайшей воле сообщенной мне в отношении Свиты Его Величества Генерал-Майора Потапова, от 4 сего Декабря, за № 1869, я долгом считаю объявить по С.-Петербургской Полиции.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-полициймейстер,

Генерал-Адъютант Паткуль»[40].

29 сентября 1862 года приказом по Министерству внутренних дел за № 41 Иван Дмитриевич был причислен к этому ведомству с откомандированием в распоряжение Санкт-Петербургского военного генерал-губернатора.

Надо отметить, что авторитет Путилина к тому времени был настолько высок, что ему поручали расследование наиболее сложных правонарушений в сфере экономики. В январе 1863 года его командировали в распоряжение высочайше утвержденной под председательством статс-секретаря князя Голицына следственной комиссии, где знаменитый сыщик находился по июнь месяц того же года. Указанная следственная комиссия занималась делом о злоупотреблениях в изготовлении и торговле золотыми и серебряными вещами.

За выслугу лет приказом по Министерству внутренних дел № 9 от 20 февраля 1863 года Путилина произвели в очередной чин — титулярного советника со старшинством с 31 октября 1862 года.

Учреждение сыскной полиции

4 апреля 1866 года на императора Александра II, который совершал прогулку у ворот Летнего сада, было совершено покушение: революционер-террорист Дмитрий Каракозов совершил попытку убийства царя, однако находившийся неподалеку шапочных дел мастер Осип Комиссаров в момент производства террористом выстрела оттолкнул его руку, в результате чего Каракозов промахнулся.

Террорист был задержан на месте преступления, арестован и заключен в Петропавловскую крепость, а 3 сентября 1866 года по приговору Высшего уголовного суда казнен. В тот же день Осип Иванович Комиссаров за свой мужественный поступок был удостоен императором Александром II ордена Святого Владимира 4-й степени и возведен в потомственное дворянство.

Покушение на Александра II показало, что полицейскую службу в Санкт-Петербурге необходимо серьезно улучшить, а саму полицию должен возглавить преданный и ответственный офицер, хороший организатор.

На должность Санкт-Петербургского обер-полицмейстера именным указом от 17 апреля 1866 года император Александр II назначил генерал-майора Федора Федоровича Трепова, бывшего начальника 3-го округа Корпуса жандармов, генерал-полицмейстера в Царстве Польском, ранее более семи лет командовавшего Жандармским полком.

Трепов был решительным, храбрым и твердым в реализации своих замыслов кавалерийским офицером, неоднократно отличившимся в действиях против польских мятежников. Ознакомившись с работой городской полиции, он признал положение дел в Санкт-Петербургской полиции неудовлетворительным и тотчас же приступил к преобразованию столичного охранного ведомства.

По мнению нового главы полиции, существенный пробел в организации до 1866 года составляло отсутствие особой части, целью которой являлось производство расследований для раскрытия преступлений и изыскания общих мер к их предупреждению и пресечению. Ранее эти обязанности лежали на чинах наружной полиции, которая, неся на себе всю тяжесть рутинной службы, не имела ни средств, ни возможности добиться успеха в этой области.

Федор Федорович Трепов — обер-полицмейстер с 1866 по 1871 г. и первый градоначальник Санкт-Петербурга с 1871 по 187 8 г.

Ивана Дмитриевича Путилина, как наиболее сведущего в делах сыска чиновника полиции, 26 июня 1866 года командировали в распоряжение Санкт-Петербургского обер-полицмейстера, после чего летом 1866 года Трепов представил на рассмотрение разработанный им «Проект об учреждении Сыскного Отдела».

В этом уникальном историческом документе, созданном более 150 лет назад и занимающем менее пяти страниц рукописного текста, кратко, четко и понятно определены основные цели и задачи, стоящие перед сыскной полицией, которые остались неизменными и в наше время: «Главная обязанность Сыскного Отдела состоит а) в предупреждении образования шаек воров и грабителей, б) в открытии виновных, в каких бы то ни было, замышляемых или уже совершенных, преступлениях или проступках, в) в арестовании воров и злоумышленников и отыскании украденных вещей, и возвращении последних по принадлежности»[41].

Далее в проекте обер-полицмейстера кратко объясняется, от кого чины Сыскной полиции получают информацию о правонарушениях и что обязаны делать на местах происшествий: «Назначенные для сего лица и подведомственные им агенты, по получении извещения от местного полицейского Управления о совершенном преступлении или покраже, в тех случаях когда преступник скрылся или не арестован по неимению доказательств или имущество не отыскано, немедленно обязаны прибыть на место происшествия, и собрать лично подробные сведения о совершенном преступлении, принимают все зависящие от них меры к преследованию и открытию виновных, отысканию украденных вещей и к отсылке обвиняемых в преступлении к подлежащим судебным местам»[42].

Читая документ, нельзя не восхищаться талантом автора, который ясно и лаконично сформулировал организацию и тактику оперативно-розыскной деятельности полицейских подразделений: «Лица Сыскного Отдела обязаны знать все места, где можно подозревать пребывание злонамеренных людей и совершение преступления, почему должны стараться быть там и принимать, смотря по обстоятельствам, все меры к недопущению учинения зла и арестовывать виновных в тех случаях, где видят явное посягательство на чужую собственность или могущий произойти от действия таковых лиц вред. Они следят за безнравственными и подозрительными лицами, имея постоянно в виду, что предупреждение преступления — есть прямое их назначение, — почему действия их должны проявляться в таких видах, чтобы подозрительные лица знали, что они известны полиции, которая постоянно следит за ними и что каждое их преступление немедленно будет открыто.

Лицам Сыскного Отдела должны быть известны все ростовщики и промышленники — занимающиеся покупкою старых и приемом воровских вещей. В отношении этих людей должны быть предпринимаемы такие меры, чтобы они были извещены о приметах похищенных вещей, с своей стороны не могли уклониться от задержания вора, явившегося к ним для сбыта похищенного имущества.

Так как суд часто оправдывает обвиняемого по неимению против него доказательств, то чиновники и агенты Отдела стараются выследить преступление, в котором он обвинялся.

Они должны особенно наблюдать за теми лицами, коих образ жизни может внушать подозрение в нарушении общественной безопасности и вообще за всеми лицами, не имеющими определенных занятий, дающих средства к жизни. Цель этого надзора заключается в том, чтобы воспрепятствовать неблагонадежным людям совершать преступления и вынуждать добывать пропитание честным путем»[43].

Проект на века предопределил порядок формирования и ведения дел — сбор, обработку, хранение и предоставление информации оперативно-справочных, криминалистических и розыскных учетов. Также документ отвечает на вопросы, когда, кем и где впервые в России была применена фотография в криминалистических и судебных целях: «В Сыскном Отделе должны быть сосредоточены сколь возможно точныя и подробные сведения:

1.0 лицах, содержавшихся под стражею за прикосновенность к уголовным преступлениям, но освобожденных по недостатку доказательств (по крайней мере за последния 5 лет).

2. О лицах, оставленных по суду в подозрении и состоящих под надзором полиции.

3. О лицах, содержащихся в всех местах заключения.

4. О лицах, обвиняемых или подозреваемых в каком бы то ни было уголовном преступлении.

5. О лицах, коих образ жизни может внушить опасение за общественную безопасность или обративших на себя, по какому либо случаю, внимание полиции.

Обо всех этих лицах должно стараться иметь сколь возможно подробное описание примет их, с объяснением образа жизни и предмета занятий.

Кроме того в Отделе должны вестись алфавитные списки всем похищенным вещам, с точным описанием примет самих вещей и ценности их.

Все вышеизложенные сведения обязаны доставлять в Отдел: местные полицейские чиновники и лица, состоящие на службу в Отделе. Независимо от сего, сведения подобного рода извлекаются из переписки канцелярии обер-полицмейстера с другими ведомствами, судебными местами и лицами, и смотрителями тюремных и исправительных заведений.

В этот же Отдел поступают все записки о происшествиях, из коих должны составляться донесения Начальству и статьи о совершившихся происшествиях для опубликования в полицейских ведомостях и ежедневных приказах, отдаваемых по полиции. Отдел этот заведует фотографиею и делает распоряжения о снятии всех лиц, находящихся под стражею за прикосновенность к уголовным преступлениям, что в случае побега или освобождения из-под стражи даст возможность с большим успехом следить и открывать преступников или предупреждать замышляемые преступления. Смотря по обстоятельствам, в Канцелярии Отдела составляются особые объявления с целью предупредить жителей столицы о появившихся разного рода случаях воровства и мошенничества»[44].

В представленном проекте сделаны правильные выводы из анализа криминологической обстановки в Санкт-Петербурге, которая сложилась за два года, предшествующие назначению Трепова на должность обер-полицмейстера. Эти выводы аргументированно применяются для обоснования штатной численности Сыскного отдела: «Из официальных сведений видно, что преступлений, совершенных в столице за последние два года и 5 месяцев было:

в 1864-790 в 1865 — 948 и с 1-го января по 1-е июня 1866 — 550.

Из этого явствует, что преступления, подлежащие обследованию и раскрытию, ежегодно увеличиваются, почему предполагается следующий состав Сыскного Отдела:

Начальник Отдела

Помощников его — 6

Агентов — 24

Секретарь Канцелярии Отдела — 1

Помощник его — „-“ 1

Канцелярских чиновников — 6.

Подробные обязанности порядка делопроизводства и действий каждого из поименованных лиц должны быть определены особою инструкциею, которая по составлении имеет быть представлена на утверждении Его Превосходительства Г. С.-Петербургского Обер-Полициймейстера»[45].

Для производства расследований по важнейшим преступлениям и изыскания общих мер предупреждения и пресечения преступлений приказом Санкт-Петербургского обер-полицмейстера Трепова за № 266 по полиции от 31 декабря 1866 года[46] временным штатом была учреждена Сыскная часть, а первым начальником Сыскной полиции назначили титулярного советника Ивана Дмитриевича Путилина.

Именно с этого момента можно считать, что, пусть и пока без утвержденного штата, начало свою жизнь первое оперативно-розыскное подразделение русской правоохранительной службы — Сыскная полиция. Впоследствии из нее выйдут все остальные оперативно-розыскные подразделения Министерства внутренних дел России.

В начале реформы личный состав Сыскной полиции, ввиду необходимости сократить по возможности штат полиции, ограничивался одним начальником, 4 чиновниками для поручений и 12 полицейскими надзирателями.

В марте месяце 1867 года обер-полицмейстер генерал-лейтенант Ф. Ф. Трепов представил сформированный им временный штат Управления Санкт-Петербургского обер-полицмейстера. В разделе штатного расписания «Отделение Сыскной полиции по делам уголовным» оговаривались численность личного состава, классные чины сотрудников по должностям и содержание сотрудников.

После изучения проекта Трепова на Комиссии для рассмотрения городских росписей и финансовых дел Санкт-Петербургской городской общей Думы и внесения незначительных изменений временный штат Сыскной полиции приобрел следующий вид.

Начальник Сыскной полиции: жалованья — 1500 рублей, столовых денег — 700 рублей; предоставлялась от казны квартира, а также деньги на разъезды 600 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

4 чиновника для поручений: жалованья — по 1000 рублей, столовых денег — по 500 рублей, квартирных — по 300 рублей, на разъезды всем 600 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

12 полицейских надзирателей: жалованья — по 450 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных — 300 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Старший помощник делопроизводителя: жалованья — 750 рублей, столовых денег — 400 рублей, квартирных — 250 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

Младший помощник делопроизводителя: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 250 рублей, квартирных — 150 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 400 рублей, столовых денег — 200 рублей, квартирных — 150 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Чиновник стола приключений: жалованья — 400 рублей, столовых денег — 200 рублей, квартирных — 150 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

На канцелярские расходы и вольнонаемных писцов — 2200 рублей.

На экстренные расходы[47], в распоряжение обер-полицмейстера для сыщиков — 8000 рублей[48].

В итоге в штате Санкт-Петербургской городской полиции, утвержденном императором Александром II в Царском Селе 27 июня 1867 года, Сыскная часть была представлена в следующем составе.

Начальник сыскной полиции: жалованья — 1500 рублей, столовых денег — 700 рублей; квартира предоставлялась от казны; на разъезды — 600 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

4 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 1000 рублей, столовых денег — по 500 рублей, на разъезды всем 2400 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

12 полицейских надзирателей: жалованья — по 450 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Старший помощник делопроизводителя: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 400 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 младших помощника делопроизводителя: жалованья — по 400 рублей, столовых денег — по 200 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 400 рублей, столовых денег — 200 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

В распоряжение обер-полицмейстера на производство квартирных денег чинам его управления и подведомственных управлению канцелярии с сыскной частью выделялось 14 200 рублей; на канцелярские расходы и вольнонаемных писцов — 2200 рублей; на экстренные расходы по полицейским розыскам обер-полицмейстеру отводилось 8000 рублей[49].

Несмотря на столь детальный рассказ о том, как 31 декабря 1866 года была образована Сыскная часть, хочется отметить, что фактически она начала работу с октября 1866 года. Об этом упоминается в черновике письма Санкт-Петербургского обер-полицмейстера Ф. Ф. Трепова шефу Отдельного корпуса жандармов графу Шувалову, написанного в феврале 1867 года: «Вашему Сиятельству из донесения моего известно, что 25-го минувшего Января совершено на Петербургской стороне жестокое убийство мещанина Суслова и разграбление квартиры акушера Штольца, у которого он находился в услужении.

К раскрытию злодеяния не было решительно никаких данных, ни на кого не только не падало, но и не заявлено подозрения. Тем не менее я поручил вновь образованной Сыскной Полиции во что бы то ни стало разыскать виновных.

В течении трех дней Полиция успела уже напасть на след преступления, и единственным к тому данным послужило ею же обнаруженное обстоятельство, что незадолго до убийства одна жилица слышала разговор Суслова с кем-то о кушетке, принадлежащей Штольцу. По такой догадке Сыскная Полиция стала разузновать в среде мебельщиков и обойщиков и подозрение ее пало на одного обойщика, крестьянина Ивана Балабанова, приходившего с товарищем за неделю до того в квартиру Штольца. По самому тщательному розыску, человека этого ни в С.-Петербурге, ни в Кронштадте, ни в окрестностях столицы не оказалось; — явилось подозрение, что он бежал на родину.

По донесении об этом, я тотчас командировал в Ярославскую губернию одного из лучших чинов Сыскной Полиции, Коллежского Регистратора Блока, и он, несмотря на неизвестную ему местность, в четыре дня успел розыскать не только преступника, но и награбленные вещи, которые злодей распродал уже в Твери и в двух уездах Ярославской губернии, — наконец довел Балабанова до чистосердечного сознания и доставил его 6-го сего Февраля в С.-Петербург, где сей последний подтвердил свое сознание перед Судебным Следователем.

Успех этого дела принадлежит начальнику Сыскной Полиции Титулярному Советнику Путилину и действовавшему под руководством его чиновнику для поручений при Сыскной Полиции Коллежскому Регистратору Блоку.

При настоящем случае обязанным себя считаю засвидетельствовать пред Вашим Сиятельством о полном успехе деятельности Сыскной Полиции, начавшей официальное свое существование лишь с 1-го Января сего года, но занимавшейся уже производством розысков в составе одного начальника и двух чиновников с Октября прошлого года.

Благодаря редким дарованиям, неутомимому трудолюбию и опытности Начальника Сыскной Полиции Титулярного Советника Путилина, вверенная ему часть преобразованного Полицейского Управления доказала в столь короткое время своего существования всю пользу и необходимость такого учреждения в столице. Деятельностью его ни одно из совершенных в последнее время важных преступлений — значительных краж, мошенничеств, грабежей и убийств — не осталось не обнаруженным. Особенно замечательны следующие розыски: кражи в Зимнем Дворце 10 т. рублей, обманного похищения из магазина золотых дел мастера Арендта вещей, грабежа с опоением дурманом за Московской заставой и всех трех случаев совершенных в последнее время убийств.

За таковую примерную деятельность и в видах поощрения на будущее время, долгом считаю покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство повергнуть на Всемилостивейшее Государя Императора воззрение ходатайство мое о награждении Титулярного Советника Путилина вне правил Орденом Св. Анны 2-й степени.

Равным образом считаю обязанностью просить о награждении Орденом Св. Анны 3-й степени чиновника для поручений при Сыскной Полиции Блока, который при розыскании и поимке убийцы мещанина Суслова выказал отличную сметливость, распорядительность и усердие.

Генерал-Лейтенант Трепов»[50].

От августейшей особы знаки отличия последовали незамедлительно, о чем и сообщил приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции № 44 от 17 февраля 1867 года: «Высочайшая награда. Государь Император, рассмотрев представление мое об особенно успешных действиях С.-Петербургской Сыскной Полиции по делу об убийстве 25 минувшего Января мещанина Суслова и разграблении квартиры акушера Штольца, Всемилостивейше соизволил на пожалование, в награду за такое отличие по службе, Начальника Сыскной Полиции Титулярного Советника Ивана Путилина Орденом Св. Анны 2 ст. и чиновника для поручений той же полиции Коллежского Регистратора Александра Блока Орденом Св. Анны 3 ст.

О таковой Монаршей милости, сообщенной мне Генерал-Адъютантом Графом Шуваловым, объявляю по Полиции.

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Лейтенант Трепов»[51].

Первый начальник сыскной полиции

Ровно через два месяца после назначения Ивана Дмитриевича первым начальником Сыскной полиции, пока еще по временному штату, но уже с полным кругом ответственнейших функциональных обязанностей, 28 февраля 1867 года в семье Путилиных родился второй сын, названный Иваном. И вновь в кругу любимой семьи Иван Дмитриевич смог находиться всего лишь один месяц.

По предписанию Санкт-Петербургского обер-полицмейстера № 1252 его командировали с 28 марта по 17 ноября 1867 года в Московскую и Ярославскую губернии «для открытия и преследования подделании фальшивых кредитных билетов»[52]. В предписании говорилось:

«Господину Начальнику

С.-Петербургской Сыскной Полиции

Предлагаю Вашему Высокоблагородию, по получении сего, немедленно отправиться в г. Москву и куда по обстоятельствам признается необходимым по известному Вам делу и принять все возможные законные меры к успешному разыскания оного; причем даю знать, что по сему ли делу командирован от Министерства Юстиции Судебный Следователь Карпов.

Иван Дмитриевич Путилин — первый начальник Сыскной полиции

О последствиях уже возложенного на Вас поручения предлагаю Вам представить мне подробное донесение.

Генерал-Лейтенант Трепов.

Управляющий Канцелярией Христианович»[53].

В связи с утверждением штатного расписания Сыскной полиции И. Д. Путилин приказом по Министерству внутренних дел за № 25 от 1 августа 1867 года отчислен от министерства и назначен начальником Сыскной полиции с 24 июля 1867 года. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 24 июля 1867 года № 180 объявил это решение: «Назначается. С разрешения Г. Управляющего Министерством Внутренних Дел, прикомандированный к штату С.-Петербургской Полиции, Титулярный Советник Иван Путилин — Начальником С.-Петербургской Сыскной Полиции, с отчислением от Министерства Внутренних Дел.

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Лейтенант Трепов»[54].

21 декабря того же года указом Сената № 7201 Путилин за выслугу лет произведен в коллежские асессоры со старшинством с 21 июля 1867 года.

Длительная командировка Ивана Дмитриевича в Московскую губернию с целью обнаружения фальшивомонетчиков завершилась очень успешно. В ходе розысков по этому делу ему удалось обнаружить десять подпольных фабрик, где изготавливались фальшивые купюры, и задержать четырнадцать человек, подозреваемых в их выделке.

19 января 1868 года Путилин за расследование подделок кредитных билетов награжден орденом Святой Анны 2-й степени с императорской короной и 2090 рублями.

Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 8 февраля 1868 года № 31 возвещал о небывалом количестве поощренных лиц, отличившихся в раскрытии этого особо тяжкого преступления, подрывающего экономическую мощь государства: «Высочайшая награда. Государю Императору, при всеподданнейшем докладе, 19-го минувшего Января, Г. Министром Финансов ходатайства моего о награждении чинов Сыскной Полиции и Судебного ведомства и других лиц, за открытие подделок кредитных билетов, благоугодно было Всемилостивейше пожаловать мне табакерку с вензелевым изображением Имени Его Величества.

Засим Государь Император Всемилостивейше изволил: 1) пожаловать Начальнику Сыскной Полиции, Коллежскому Асессору Путилину — знаки ордена Св. Анны 2-й ст., украшенные Императорской Короной, Товарищу Прокурора С.-Петербургского Окружного Суда, Коллежскому Советнику Лебедеву — орден Св. Анны 2-й ст., Чиновнику Сыскной Полиции, Коллежскому Регистратору Блоку — орден Св. Станислава 2-й ст., Кандидату на судебные должности Московского Окружного Суда, Коллежскому Секретарю Спасскому и временному Судебному Следователю при С.-Петербургском Окружном Суде, не имеющему чина, Карпову — ордена Св. Анны 3-й ст., Егорьевскому Уездному Исправнику, Штабс-Ротмистру Арбузову и Чиновнику Сыскной Полиции, Титулярному Советнику Соловьеву — ордена Св. Станислава 3-й ст., Надзирателям Сыскной Полиции Нордману и Винтерману — чины Коллежского Регистратора, Полицейскому надзирателю, унтер-офицеру Смирнову, Околодочному Надзирателю, унтер-офицеру Мямлину и городовому унтер-офицеру Колоскову — серебряные медали с надписью „за усердие“, для ношения на груди на Анненской ленте, потомственному гражданину и Николаевскому временному 2-й гильдии купцу Комарову — орден Св. Станислава 3-й ст., С.-Петербургскому мещанину Петрову — серебряную медаль с надписью „за усердие“, для ношения на груди на Анненской ленте и крестьянину Калужской губернии, Масальского уезда, Михайлову — серебряную же медаль с надписью „за усердие“, для ношения на груди на Станиславской ленте и 2) разрешить отпуск четырнадцати тысяч рублей, из Государственного Казначейства, в распоряжение мое, для выдачи, по моему усмотрению, денежных наград лицам, принимавшим участие в вышеупомянутом розыске.

Объявляя о таковой Монаршей воле, сообщенной мне Статс-Секретарем Рейтерном от 31 января № 964, присовокупляю, что Высочайше пожалованные четырнадцать тысяч руб., распределены мною согласно прилагаемому при сем расписанию; орденские же знаки и деньги будут выданы по принадлежности по их получении.

Подписал:

С.-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Адъютант Трепов»[55].

Согласно приложенному к приказу списку денежных вознаграждений, из четырнадцати тысяч рублей начальнику Санкт-Петербургской Сыскной полиции, коллежскому асессору Путилину выделили в награду 2090 рублей.

В сентябре 1869 года Иван Дмитриевич перед своим руководителем возбудил ходатайство для установления своего старшинства в чине коллежского асессора с 31 октября 1865 года. К докладной записке от 10 сентября 1869 года обер-полицмейстеру по этому вопросу он добавил приложение с перечислением итогов работы в прошлом и текущем году: «Сыскной Полицией в половине 1868 и в текущем году обнаружено из более замечательных преступлений 1, убийство крестьянина Тимофеева за Нарвской заставой; 2, убийство в 3 участке Александро-Невской части крестьян Васильевых отца с сыном, причем убийца настигнут в Ярославской губернии; 3, убийство на Охте содержателя огорода крестьянина Шестопалова, задержанные убийцы сознались в совершенных преступлениях; 4) предупреждено убийство и ограбление имущества Титулярного Советника Верберга, причем задержанные два крестьянина с накладными бородами и бакенбардами, с гримированными лицами и кинжалом при одном из них.

Кроме сего обнаружено краж и отысканы вещи и деньги на сумму до 100 т. рублей»[56].

Однако стремление Ивана Дмитриевича сократить срок получения очередного чина не удалось осуществить из-за неточности исполнения его подчиненным распоряжения обер-полицмейстера.

К исполнению подчиненными своих указаний Трепов относился очень строго, наказание за промахи следовало незамедлительно, что и произошло на этот раз. Суточный приказ по Санкт-Петербургской полиции от 24 сентября 1869 года № 267 определял степень наказания Путилину и его подчиненному: «2. Сего числа, в 7 часов утра, послана была мной в Сыскное Отделение нужная телеграмма; она была принята дежурным Полицейским надзирателем Вагенгеймом, который вместо передачи ее Начальнику Сыскного Отделения, находившемуся налицо, распорядился отсылкою ее к другому чиновнику, вследствие чего, за пропуском времени, она не могла быть вовсе исполнена.

Признавая необходимым за таковое упущение подвергнуть надзирателя Вагенгейма трехдневному аресту на гауптвахте, — в тоже время не могу не поставить означенного беспорядка на вид Г. Начальнику Сыскной Полиции, на обязанности которого лежало принять меры к устранению возможности подобных случаев и озаботиться, чтобы принятие депеш производимо было лицами, на исполнительность которых можно вполне положиться. (Отд. Инсп.)»[57].

Иван Дмитриевич понимал, что только отличными показателями в работе своего подразделения он сможет вернуть расположение требовательного и строгого начальника.

Путилин решил силами всего личного состава Сыскной полиции провести, говоря современным языком, оперативно-профилактическую операцию, однако Трепов обнаружил в одном из решений начальника Сыскной полиции превышение служебных полномочий.

В ответ Путилин представил Трепову отчет о проведенной операции, но Федор Федорович своего решения о более строгом наказании начальника Сыскной полиции не изменил и в суточном приказе по Санкт-Петербургской полиции от 9 октября 1869 года № 282 объявил об очередном взыскании: «1. Из дела Канцелярии моей видно, что в минувшем году по представлению Начальника Сыскной Полиции последовала высылка из столицы на родину одного крестьянина без предварительного представления о том на разрешение Г. Министра Внутренних Дел и что несоблюдение установленного порядка произошло по упущению Начальника Сыскной Полиции.

Объявляя за такое упущение Коллежскому Асессору Путилину выговор, признаю необходимым указать ему на всю важность означенного упущения, в уверенности, что настоящее указание послужит к устранению на будущее время повторение подобных случаев. (Отд. Судн.)

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Адъютант Трепов.

9 октября 1869 года»[58].

Вместе с тем Трепов остался доволен результатами операции, проведенной Сыскной полицией под руководством Путилина, и дал указание опубликовать отчет в качестве приложения к суточному приказу от 9 октября 1869 г. № 282:

«ОТЧЕТ

О действиях Сыскной Полиции с 5-го Сентября по 5-е

Октября 1869 г.

№ по порядку. Месяц и число.

1 Сентябрь 7 Задержаны, вследствие телеграммы Нижегородского Полициймейстера, персияне: Али-Акбек-Гурбан-Али-Беков и Нагула-Асгадулова-Оглы.

2 [Сентябрь] 8 Обнаружено, что задержанный без паспорта и назвавшийся чужим именем мальчик — есть парикмахерский ученик Кайзер, сделавший у хозяина своего в г. Митаве кражу.

3 [Сентябрь] 9 Задержаны: скрывшийся Подольский Мещанин Грязное, сделавший кражу у доктора Орлова.

4 [Сентябрь] 10 Крестьянин Дмитриев, бежавший из загородной больницы.

5 — Артельщик Государственного Банка Буренов с купонами на 1500 руб., похищенными в Банке.

6 [Сентябрь] 12 Обнаружено, что чек в 4 т. руб. купца Эрленбаха похищен крестьянином Журавлевым, вследствие чего в квартире его найдено 3 т. руб.

7 [Сентябрь] 13 Задержаны: крестьянка Шилова, высланная из столицы за грабежи и кражи.

8 [Сентябрь] 15 Крестьянин Симаков с 3-х рублевым нового образца фальшивым кредитным билетом.

9 — Два мальчика с краденным пальто.

10 [Сентябрь] 16 Крестьянин Васильев с золотым медальоном, украденным у Г. Кокушкина.

11 — Бывший писец Морозов и его любовница, подозреваемые в деле о получении 6000 р. из Кронштадтского Расходного Отделения по фальшивой ассигновке.

12 [Сентябрь] 17 Крестьяне Григорьев и Игнатьев с краденным бельем.

13 [Сентябрь] 18 Четвертый убийца сторожа на Царскосельской железной дороге, крестьянин Филиппов.

14 [Сентябрь] 19 Крестьяне Аристархов и Смирнов с краденными стеклами.

15 — Крестьянин Аристархов с краденным котлом.

16 — Крестьянин Иванов, бежавший из 1-го Участка Московской части, где он был взят с краденным бельем.

17 [Сентябрь] 21 Задержаны: крестьянин Андреев с краденной кучерской поддевкой.

18 — Крестьянин Федоров скраденным котлом.

19 — На Апраксинном рынке двое крестьян с краденным бельем.

20 [Сентябрь] 23 Еврей Матисов с похищенными из мелочной лавки 100 почтовыми марками.

21 — Крестьянин Ерофеев с разными ценными вещами, похищенными у генерала Щербинского.

22 [Сентябрь] 24 Женщина Цабель с краденным типографским шрифтом.

23 [Сентябрь] 25 Крестьянка Петрова с краденными казенными салфетками.

24 — Крестьянин Махов с краденной сбруей.

25 [Сентябрь] 26 Лифляндский уроженец Зеель и крестьянин Константинов с краденным бельем.

26 — Крестьянин Соболев с краденою медью и свинцом.

27 — Крестьянин Логинов бежавший из арестантских рот.

28 [Сентябрь] 27 Мещанин Моревский с краденными лампами.

29 — Мышкинский мещанин Кузьмин с похищенной у Г. Кочкурова конской сбруей.

30 [Сентябрь] 28 Крестьянин Иванов с ценными меховыми вещами, похищенными со взломом из квартиры купца Грудинина.

31 [Сентябрь] 30 Беглый рядовой Новочеркасского пехотного полка Евдокимов.

32 — Крестьянин Иванов с краденным фонарем.

33 — Солдатский сын Лисицын с краденным бельем.

34 — Барышник с краденными медвежьими полостями.

35 [Октября] 2 Крестьянин Дмитриев с краденными вещами.

36 — Крестьянин Рогачев с похищенными у Г. Рейса вещами.

37 — Розысканы похищенные у купца Житейского 5 % банковские билеты: один в 5000 р. и два по 150 р. и задержаны похитители Лифляндский уроженец Козлов и Мещанин Леонтьев.

38 [Октября] 4 Задержан крестьянин Кузьмин с похищенным с биржи свинцом.

Кроме того:

39 Ночным обходом Сыскной Полиции обнаружено: 49 человек беспаспортных и 553 человека с непрописанными паспортами.

40 Выслано на родину не имеющих письменных видов и занимающихся кражами 17 человек.

Верно: Помощник Управляющего Канцелярией Турчанинов»[59].

Результаты работы сыщиков за один месяц 1869 года и сейчас впечатляют, ведь на тот момент численность оперативного состава Сыскной полиции вместе с ее начальником составляла всего семнадцать человек, и это при полном отсутствии каких-либо технических средств!

Обер-полицмейстер Трепов был очень доволен работой Путилина, и 1 января 1870 года за образцовую службу Ивану Дмитриевичу пожаловали чин надворного советника со старшинством с 31 октября 1868 года. Первый день нового года принес Ивану Дмитриевичу Путилину не только повышение в чине, но и награду, однако в самое ближайшее время его ждала еще и широкая европейская известность благодаря раскрытию таинственного убийства австрийского военного агента князя Людвига фон Аренберга на Миллионной улице в Санкт-Петербурге, рядом с Зимним дворцом.

Таинственное убийство австрийского военного агента

Вот одно из самых диких и, как потом выяснилось, одно из самых бессмысленных преступлений, доставивших мне наиболее хлопот и тревог. Это было почти на первых порах моей деятельности в качестве первого начальника управления Сыскной полиции, учрежденного при санкт-петербургском обер-полицмейстере (потом градоначальнике). Одновременно с этим вводились новые судебные уставы, и случай тяжелого испытания, как для новоучрежденной прокурорской и следственной власти, так и для сыска, представился в 1871 году, когда ввиду личности убитого и могущих отсюда произойти политических недоразумений было категорически потребовано свыше, чтобы преступники были обнаружены немедленно и во что бы то ни стало…

Итак 25 апреля 1871 года[60] часу в девятом утра в управлении Сыскной полиции мне было дано знать, что австрийский военный агент князь Людвиг фон Аренберг найден камердинером мертвым в своей постели.

Несколько слов о личности и жизни князя.

Он жил на Миллионной улице в бывшем доме князя Голицына, близ Зимнего дворца, как раз против помещения первого батальона Преображенского полка.

Князь занимал весь нижний этаж дома окнами на улицу. Квартира имела два хода: парадный, с подъездом на Миллионную, и черный. Парадные комнаты сообщались с людскими довольно длинным коридором, оканчивавшимся небольшими сенями. Верхний этаж дома был не занят.

У князя было шесть человек прислуги: камердинер, повар, кухонный мужик, берейтор и два кучера. Но из всех их лишь один кухонный мужик находился безотлучно при квартире, ночуя в людской. Камердинер и повар на ночь уходили к своим семьям, жившим отдельно, берейтор тоже постоянно куда-то отлучался, а кучера жили во дворе в отдельном помещении.

Князь был человек еще не старый, лет под шестьдесят, холостой и прекрасно сохранившийся. Он мало бывал дома. Днем разъезжал по делам и с визитами, обедал обыкновенно у своих многочисленных знакомых и заезжал домой только часов около восьми вечера. Здесь час, много два отдыхал, и вечер проводил в яхт-клубе, возвращаясь домой с рассветом.

Не желая, вероятно, иметь свидетелей своего позднего возвращения, а может быть, руководясь иными соображениями, но швейцара при парадной входной двери князь не захотел держать и настоял на том, чтобы домовладелец отказал бывшему прежде швейцару. Ключ от парадной двери для ночных возвращений князь и держал при себе.

Когда он бывал дома, парадная дверь днем оставалась открытой.

Получив известие о его смерти, я, конечно, не теряя ни минуты и направив к квартире князя нескольких своих агентов, бросился туда сам. Вскоре за мной явился туда же прокурор окружного суда, а вслед за ним масса высокопоставленных лиц, в том числе Его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Пален, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, тогдашний австрийский посол при нашем Дворе граф Хотек, градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант Трепов и многие другие…

Дело всполошило и взволновало весь Петербург. Государь повелел ежечасно докладывать ему о результатах следствия. Надо сознаться, что при таких обстоятельствах, в присутствии такого числа и таких высокопоставленных лиц было не только труднее работать и соображать, но даже, как мне казалось, было поставлено на карту существование самой Сыскной полиции, не говоря уже о моей карьере.

«Отыщи или погибни!» — говорили, казалось, мне глаза всех.

Но надо было действовать…

Предварительный осмотр дал только следующее. Никаких взломов дверей или окон не замечалось. Злоумышленник или злоумышленники вошли в квартиру, очевидно открыв дверь готовым ключом.

Из показаний прислуги выяснилось, что около шести-семи часов утра камердинер князя вместе с поваром возвратились на Миллионную, проведя всю ночь в гостях.

В половине девятого часа камердинер бесшумно вошел в спальню, чтобы разбудить князя. Но при виде царившего в комнате беспорядка остановился как вкопанный, затем круто повернул назад и бросился в людскую.

— Петрович, с князем несчастье!.. — задыхаясь, сказал он повару, и они оба со всех ног бросились в спальню, где глазам их представилась картина убийства: опрокинутые ширмы, лежавшая на полу лампа, разлитый керосин, сбитая кровать и одеяло на полу. Голые ноги князя торчали у изголовья, а голова была в ногах кровати.

— Оставайся здесь, а я пошлю дворника за полицией, — сказал повар.

Накануне же этого несчастного дня, то есть 24 апреля 1871 года, князь, по обыкновению, в девять с четвертью вечера вышел из квартиры и приказал камердинеру разбудить себя в половине девятого утра. У подъезда он взял извозчика и поехал в яхт-клуб. Камердинер затворил на ключ парадную дверь, поднялся в квартиру и, подойдя к столику в передней, положил туда ключ от парадной. (У князя, как я уже говорил, в кармане пальто всегда находился второй ключ, которым он отворял входную дверь, чтобы не беспокоить никого из прислуги, дверь же от квартиры оставалась постоянно отпертой.)

Камердинер убрал спальню, приготовил постель, опустил шторы, вышел из комнаты, запер их на ключ и через дверь, которая соединяла коридор с сенями, отправился в людскую, где его поджидал повар; четверть часа спустя камердинер с поваром сели на извозчика и уехали. Вот и все, что удалось узнать от прислуги.

В комнате-спальне князя царил хаос. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что князь был задушен после отчаянного сопротивления.

Лицо убитого было закрыто подушкой, и когда по распоряжению прокурора подушка была снята, то присутствующие увидели труп, лежащий ногами к изголовью. Руки его были сложены на груди и завернуты в конец простыни, а затем перевязаны оторванным от оконной шторы шнурком. Ноги были тоже связаны выше колен собственной рубашкой убитого, около щиколоток же они были перевязаны обрывком бечевки. Когда труп приподняли, то под ним нашли фуражку.

Одеяло и подушки валялись на полу, залитом керосином из разбитой и валявшейся тут же лампы. На белье были видны следы крови, вероятно от рук убийц, так как на теле князя никаких ран не было.

По словам камердинера, похищены были разные вещи, лежавшие в столике около кровати: золотые французские монеты, золотые часы, два иностранных ордена, девять бритв, серебряная мыльница, три револьвера и принадлежавшая покойному пуховая шляпа-цилиндр.

В комнате рядом со спальней мебель была перевернута. На крышке несгораемого сундука, где хранились деньги князя и дипломатические документы, были заметны повреждения и следы крови. Видимо, злоумышленники потратили много сил, чтобы открыть сундук или оторвать его от пола, но толстые цепи, которыми он был прикреплен к полу, не поддались. Около окна валялся поясной ремень, а на окне стояла маленькая пустая «косушка» и лежал кусочек чухонского масла, завернутый в бумагу.

Вот данные, с которыми предстояло начать поиски.

Чтобы иметь еще какие-нибудь улики, я начал внимательно всматриваться в убитого. Как я уже говорил, труп князя лежал головой в сторону, противоположную от изголовья кровати.

«Это положение неслучайное», — подумал я. Злодеи во время борьбы прежде всего постарались отдалить князя от сонетки, висевшей как раз над изголовьем и за которую князь неминуемо должен был ухватиться рукою, если бы злодеи на первых же порах не позаботились переместить его тело так, чтобы он не мог уже достать сонетки и позвать к себе на помощь спавшего на кухне кухонного мужика. Но так поступить мог только человек домашний, знавший хорошо привычки князя и расположение комнат.

Вот первое заключение, сложившееся у меня в те несколько минут, которые я провел у кровати покойного. Само собой разумеется, что этих предположений я не сообщал покуда ни прокурору, ни всему блестящему обществу, присутствовавшему в квартире князя при осмотре.

Я принялся опять за расспросы камердинера, кучеров, конюха, дворника и кухонного мужика.

Не надо было много труда, чтобы убедиться, что между ними убийцы нет. Ни смущения, ни сомнительных ответов, ни вообще никаких данных, внушающих хотя бы тень подозрения на домашнюю прислугу князя, не обнаружилось. С этой стороны вопрос, как говорится, был исчерпан… И все-таки я не отказывался от мысли, что убийца князя — близкий к дому человек.

Тогда я вновь принялся за расспросы прислуги, питая надежду, что, может быть, между знакомыми последней найдутся подозрительные лица.

Надо сказать, что прислуга покойного князя, получая крупное жалованье и пользуясь при этом большой свободой, весьма дорожила своим местом и жила у князя по нескольку лет — исключение в этом случае составлял кухонный мужик, который поступил к князю фон Аренбергу не более трех месяцев тому назад.

Прекрасная аттестация о нем графа Б., у которого он служил десять лет до отъезда последнего за границу, все собранные о нем сведения и правдивые ответы о том, как он провел последнюю ночь, внушали полную уверенность в его неприкосновенности к этому делу.

Я хотел уже кончить допрос, как вдруг у меня явилась мысль спросить кухонного мужика, кто жил у князя до его поступления.

— Я поступил к князю, когда уже был рассчитан прежде меня служивший кухонный мужик, и потому я его не видал и не знаю.

— Да он вчера был здесь, — сказал стоявший тут же дворник.

— Кто это «он»? — спросил я у дворника.

— Да Гурей Шишков, прежний кухонный мужик, служивший у князя!.. — последовал ответ.

После расспросов прислуги и дворников оказалось, что служивший месяца три тому назад у князя крестьянин Гурий Шишков, только что отсидевший в тюрьме свой срок по приговору мирового судьи за кражу, совершенную им где-то на стороне, заходил за день до убийства во двор этого дома, чтобы получить расчет за прежнюю службу, но, не дождавшись князя, ушел, сказав, что зайдет в другой раз.

Предчувствие или опыт подсказали мне, что эта личность может послужить ключом к разгадке тайны.

Но где же проживает Шишков? У кого он служит или служил раньше?

На все эти вопросы, задаваемые мной прислуге князя, — последняя ничего не могла ответить. Никто ничего не знал.

Я немедленно послал агента в адресный стол узнать адрес Шишкова. Прошел томительный час, пока агент не явился обратно.

«На жительстве, по сведениям адресного стола, Гурий Шишков в Петербурге не значится». Вот ответ, который принес агент.

Между тем узнать местожительство Гурия Шишкова для успеха дела было весьма важно. Но как это сделать? Подумав, я решил пригласить полицейского надзирателя Б., велел ему немедля ехать в тюрьму, в которой сидел Шишков, и постараться получить сведения о крестьянине Гурии Шишкове, выпущенном на свободу несколько дней тому назад. Сведения эти он должен был получить от сидевших с Шишковым и отбывающих еще срок наказания арестантов.

Я был вполне уверен, что этот прием даст желаемые результаты.

Быть не может, думал я, чтобы во время трехмесячного сидения в тюрьме Шишков не рассказал о себе или о своих родных тому, с кем он вел дружбу. Весь вопрос в том, сумеет ли выведать Б. то, что нужно.

Через три часа я уже знал, что Шишкова во время его заключения навещали знакомые и его жена, жившая, как указал товарищ Шишкова по заключению, на Васильевском острове, на Одиннадцатой линии, у кого-то в кормилицах.

Приметы Шишкова следующие: высокого роста, плечистый, с тупым лицом и маленькими глазами, на лице слабая растительность… Смотрит исподлобья.

— Прекрасно, поезжайте теперь к его жене и, если Шишков там, арестуйте его и немедленно доставьте ко мне.

— А если Шишкова ужены нет, то арестовать прикажете его жену? — спросил меня полицейский надзиратель.

— Не сразу… Оденьтесь на всякий случай попроще, чтобы походить на лакея, полотера — вообще на прислугу. В этом виде вы явитесь к мамке через черный ход, вызовете ее на минуту в кухню и, назвавшись приятелем ее мужа, скажете, что вам надо повидать Гурия. Если же она вам на это заявит, что его здесь нет, то, как бы собираясь уходить, вы с сожалением в голосе скажите: «Жаль, что не знаю, где найти Гурия, а место для него у графа В. было бы подходящее… Шутка сказать, пятнадцать рублей жалованья в месяц на всем готовом. За этим я и приходил… Ну, прощайте, пойду искать другого земляка, время не терпит. Хотел поставить Гурия, да делать нечего». Если же и после этого жена вам не укажет адреса знакомых или родных, где, по ее мнению, можно найти Гурия, то вам надо будет, взяв дворника, арестовать ее и доставить ко мне, сделав обыск в ее вещах.

И вот что вышло из этого поручения. Между четырьмя и пятью часами вечера к воротам дома по Одиннадцатой линии Васильевского острова подошел субъект в стареньком пальто, высоких сапогах, с шарфом вокруг шеи. Это был переодетый полицейский надзиратель. Он вошел в дворницкую и, узнав там номер квартиры, в которой жила г-жа К-ва, пошел с черного хода и позвонил. Дверь отворила кухарка.

— Повидать бы мне надо на пару слов мамку, — произнес субъект просительно.

Кухарка вышла и через минуту воротилась с мамкой.

С первых же слов полицейский надзиратель увидел, что мужа ее в квартире нет. Когда он довольно подробно объяснил цель своего прихода и сделал вид, что собирается уходить, мамка его остановила:

— Ты бы, родимый, повидался с дядей Гурьяна… Он всегда пристает у него на квартире, когда без места, а у меня он больше трех месяцев не был, хоть срок ему уже вышел. Неласковый какой-то он стал! — с грустью заключила баба.

Кроме адреса дяди, мамка сказала еще два адреса его земляков, где, по ее мнению, можно было встретить мужа. Когда полицейский надзиратель передал мне весь свой разговор с женой Шишкова, я решил сделать одновременно обыск у дяди Шишкова, крестьянина Василия Федорова, проживавшего по Сергиевской улице кухонным мужиком у греческого консула, и еще в двух местах по указанным адресам, где можно было бы рассчитывать застать Шишкова.

Обыск у крестьянина Федорова был поручен тому же полицейскому надзирателю, которому были известны приметы Гурия, а в помощь ему были командированы два агента…

Несмотря на приближение ночи — был уже девятый час в исходе, — он с двумя агентами и околоточным надзирателем подъехали на извозчиках к дому по Сергиевской улице. Тотчас звонком в ворота были вызваны дворники.

Из соседнего дома также по звонку явились два дворника, а по свистку околоточного надзирателя — два городовых.

Все выходы в доме тотчас были заняты караулом, после чего полицейский чиновник вместе с агентом, околоточным надзирателем и старшим дворником стали взбираться по черной лестнице во второй этаж. Чтобы застать врасплох и отнять возможность сопротивления или сокрытия вещей, полицейский надзиратель распорядился действием своего отряда так: старший дворник должен был позвонить у черных дверей, и когда войдет в кухню, то должен будет спросить у Василия Федорова, нет ли у них Шишкова, за которым прислала его жена с Васильевского острова.

Вслед за дворником у черных дверей, которые дворник не должен был наглухо затворять, чтобы можно было с лестницы слышать все, что происходит на кухне, и сообразно этому действовать, должны были находиться полицейский чиновник Б. и околоточный надзиратель. Агент же должен был занять нижнюю площадку лестницы и по свистку явиться в квартиру.

Старший дворник дал звонок. Дверь тотчас отворила какая-то женщина. Появление в кухне дворника, как весьма обычное явление, никого не встревожило, и все продолжали делать свое дело. Дворник, окинув взглядом кухню, прямо направился к невзрачному человеку, чистившему на прилавке ножи.

— Послушай, Василий, мне бы Гурия повидать, там какая-то баба от жены его прислана.

— Да он тут валяется — должно быть, выпивши! — И Василий крикнул: — Гурьяша, подь-ка сюда! Тут в тебе есть надобность!

Из соседней с кухней комнаты с заспанным лицом и мутным взглядом вышел плечистый малый и буркнул:

— Чего я тут понадобился?..

Но не успел он докончить фразы, как его схватили.

— Где ты эту ночь ночевал? — обратился к Шишкову полицейский чиновник.

— У дяди, — последовал ответ.

— Василий Федоров, правду говорит племянник?

— Нет, ваше высокородие, это не так. Гурий вышел из квартиры вчерашнего числа около шести часов вечера, а возвратился только сегодня в седьмом часу утра.

Остальная прислуга подтвердила показание дяди об отсутствии племянника в ночь, когда было совершено преступление.

При осмотре у Шишкова было найдено и жилетном кармане двадцать один рубль кредитными бумажками, из которых одна трехрублевая бумажка носила следы крови. Больше ничего подозрительного не было найдено ни у Шишкова, ни у его дяди.

Когда обыск был закончен, полицейский чиновник приказал развязать Гурия, предупредив последнего, что при малейшей его попытке к бегству он будет вновь скручен веревками. Затем его посадили в карету и повезли в сопровождении чиновника и околоточного надзирателя.

Во время дороги Шишков хранил молчание, исподлобья посматривая на полицейских чинов.

Спустя полчаса карета подкатила к воротам дома управления Сыскной полиции, помещающегося в то время на одной из самых аристократических улиц.

Итак, к вечеру того же дня, когда было обнаружено убийство, был задержан один из подозреваемых.

Между тем все подробности обстановки происшествия, как-то: вид задушенной жертвы, которая нещадным образом была перевязана или, вернее сказать, скручена веревками, время, которое надо было иметь, чтобы оторвать эту веревку от шторы, не выпуская жертвы из рук, так как веревка, очевидно, потребовалась уже после задушения, для безопасности, чтобы не вскочил придушенный, и, наконец, довольно значительные следы крови и повреждений на несгораемом сундуке, прикованном к полу, — все эти признаки, вместе взятые, убеждали меня, что тут работал не один человека несколько, друг другу помогавших, и потому ограничиваться арестом одного из подозреваемых в убийстве — это значило не выполнить всей задачи раскрытия преступления.

Но как обнаружить сообщников? Сознание Шишкова и указание на сообщников несомненно бы облегчили поиски преступников. В видах этих, тотчас по доставлении Шишкова в сыскное отделение, я дал о том знать судебным властям.

По экстраординарности преступления или потому, что быстрота поимки преступника возбуждала улиц судебной власти некоторое сомнение насчет того, не захватила ли полиция по излишнему усердию кого попало, — Шишкова не потребовали на Литейную для допроса, как это делалось обыкновенно, а напротив, все высокопоставленное общество, находившееся в квартире убитого — и судебные чины, и зрители, — все без исключения пожаловали в управление Сыскной полиции.

Прокурор и следователи принялись с некоторым недоверием за допрос Шишкова. Последний упорно отрицал свою виновность. Судебной власти предстояло повозиться с ним немало, но моя роль по отношению к нему была окончена.

Несмотря на несознание Шишкова, я был глубоко убежден, что он, несомненно, один из виновников преступления. Я решил искать соучастников Шишкова среди преступников, отбывавших наказание в тюрьме вместе с ним, и с этой целью отправил в тюрьму опять-таки полицейского чиновника Б.

Из беседы его с двумя арестантами, которым, как старым своим знакомым, не раз побывавшим в Сыскном отделении, он свез чаю, сахару и калачей, чиновник узнал, что Шишков, вообще не любимый арестантами за свою злобность и необщительность, дружил с одним лишь арестантом — Гребенниковым, окончившим свой срок заключения несколькими днями ранее Шишкова. Те же арестанты в общих чертах сообщили приметы Гребенникова.

Но всякие следы о местопребывании Гребенникова отсутствовали. Ни родных, ни знакомых обнаружить не удалось.

Узнав эти подробности, я велел дежурному полицейскому надзирателю, чтобы к десяти часам вечера весь наличный состав Сыскного отделения был в сборе и ждал моих дальнейших распоряжений.

Около полуночи я собрал агентов и дал им инструкцию обойти все трактиры и притоны, в которых собирались подонки столицы для раздела добычи и разгула. Целью этого обхода было собрать сведения о молодом человеке 25–28 лет, высокого роста, с маленькими черными усиками и такою же бородкою, кутившем в одном из этих заведений в течение сегодняшнего дня. Возможно, что лицо это при расплате давало менять французские золотые монеты.

— Человек, которого нам нужно найти, — сказал я агентам, — сегодня утром был, вероятно, в сером цилиндре с трауром. Если вы найдете такого господина, не упустите его из виду и — в крайнем случае — арестуйте и доставьте ко мне.

— Вам же, — обратился я к полицейскому надзирателю и двум агентам, — как я уже сказал, поручаю особенно тщательно осмотреть трактирные заведения и постоялые дворы, расположенные по Знаменской улице, а именно трактиры: «Три великана», «Рыбинск», «Калач», «Избушка», «Старый друг» и «Лакомый кусочек» — в этих заведениях, если вы не встретите самого Петра Гребенникова, которого, конечно, тотчас арестуйте, от буфетчиков, половых, маркеров и завсегдатаев получите, конечно при некоторой ловкости, сведения о местопребывании Гребенникова, старайтесь разузнать, нет ли у Гребенникова любовницы, особенное внимание обратите на проституток.

Полчаса спустя один из агентов, юркий еврей М., входил на грязную половину трактира «Избушка». Здесь стоял дым коромыслом, из бильярдной слышался стук шаров и пьяные возгласы. Агент протолкался в бильярдную и, сев за столик, спросил бутылку пива. Публика — если можно так назвать сброд, наполнявший трактир, — все прибывала и прибывала. Агент, севший в тени, чтобы не обратить на себя внимание, зорко вглядывался в каждого входившего и прислушивался к разговору. Убедившись наконец, что в бильярдной Гребенникова нет, агент сел в общей зале недалеко от буфета. Здесь почти все столики были заняты. Две проститутки были уже сильно навеселе, и около них увивались «кавалеры», среди которых агент без труда узнал многих известных полиции карманных воров и других рыцарей воровского ордена.

Часы пробили половину двенадцатого — оставалось мало времени до закрытия заведения. Агент перестал надеяться получить какие-либо сведения о Гребенникове.

— Выпил, братец ты мой, он три рюмки водки, закусил балыком и кидает мне на выручку золотой… «Получите, — говорит, — что следует…» Взял я в руки золотой, да больно уж маленький он мне показался, поглядел — вижу, что не по-нашенски на нем написано. «Припасай, — говорю, — шляпа, другую монету, а эта у нас не ходит». — «Сейчас видно, — говорит он мне, — что вы человек необразованный, во французском золоте ничего не смыслите!» Золотой-то назад взял и канареечную мне сунул, ну я ему сорок копеек с нее и сдал. А самому-то за эти слова обидно стало, и говорю ему: «Давно ли, Петр Петрович, форсить в цилиндрах стали? По вашей роже и картуз впору: видно, у факельщика взяли да траур снять позабыли?..» Это я про черную ленту на шляпе. Ну, а он: «Серая необразованность», — говорит, да и стречка дал, конфузно, видно, стало! — заключил буфетчик, обращаясь к стоявшему у прилавка испитому человеку в фуражке с чиновничьей кокардой, как видно своему доброму приятелю.

Агент выждал закрытие трактира и, когда тот опустел, подошел к буфетчику и, объявив ему, кто он, расспросил о приметах человека в цилиндре.

По всем приметам он убедился, что утренний посетитель был не кто иной, как Гребенников. Оттого же буфетчика агент узнал, что утром в трактире была любовница Гребенникова, Мария Кислова.

Заручившись адресом этой Кисловой и объявив буфетчику, что, в случае прихода Гребенникова, он должен быть немедленно арестован как подозреваемый в убийстве, агент отправился к Кисловой, но застал дома только ее подругу, которая сообщила ему, что Кислова не являлась домой с восьми часов вечера (был уже второй час ночи). Сделав распоряжение о немедленном аресте Гребенникова и Кисловой, если они явятся сюда ночевать, агент оставил квартиру под наблюдением двух опытных помощников и отправился на поиски Гребенникова в публичные дома.

В течение целой ночи агенты докладывали мне о своих поисках, пока безрезультатных. Три лица, задержанные благодаря сходству с Гребенниковым, были отпущены. Явился и агент М. Выслушивая его доклад, я все более и более убеждался, что сегодня же Гребенников будет в наших руках.

Агенту М. вместе с несколькими другими агентами я приказал наблюдать за трактиром «Избушка», другим караулить квартиру любовницы Гребенникова, а еще двенадцати я поручил следить за всеми трактирами по Знаменской и прилегающим к ней улицам.

Как оказалось по справкам адресного стола, Гребенников проживал раньше по Знаменской улице, почему и можно было ожидать, что, получив деньги, он явится в один из тех трактиров, где был завсегдатаем.

Около семи часов утра, когда открываются трактиры, агент Б. и два его товарища явились на Знаменскую улицу. Пойти прямо в «Избушку» и ждать там прихода Гребенникова или его любовницы агенты не решились из опасения, чтобы кто-либо из знакомых Гребенникова, узнав кого-либо, не предупредил бы того, что в трактире его ждут. Решили наблюдать за «Избушкой» из окон находившейся напротив портерной лавки. Портерная, однако, еще не открывалась. Агенты стали прогуливаться в отдалении, не выпуская из глаз «Избушки». Когда портерная открылась, агент Б., поместившись у окна и делая вид, что читает газету, не спускал глаз с трактира. У другого окна поместился еще один агент. Прошел час, другой, третий…

Приказчик начал недоверчиво посматривать на этих двух немых посетителей. На исходе второго часа в портерную вошел агент М. и немного спустя другой агент, явившийся на смену первым двум, которые тотчас удалились. Это дежурство посменно продолжалось до вечера. На колокольне Знаменской церкви ударили ко всенощной…

Вдруг со вторым ударом колокола один из дежуривших вскочил как ужаленный и бросился к выходу… К «Избушке» медленно подходил высокий мужчина в сером цилиндре с трауром; только он занес ногу на первую ступень лестницы, как нежданно-негаданно получил сильный толчок в спину, заставивший его схватиться за перила.

Озадаченный толчком Гребенников — это был он — в первый момент как бы растерялся. Этим воспользовался агент Б. и обхватил его. Но Гребенников, увидя опасность, сильно рванулся и освободился от сжимавших его рук. Почувствовав себя на свободе, он бросился вперед, но сейчас же попал в руки других агентов. Видя, что сопротивление невозможно, Гребенников покорился своей участи, произнеся с угрозой:

— Какое вы имеете право нападать на честного человека средь бела дня, точно на какого-нибудь убийцу или вора? Прошу немедленно возвратить мне свободу, иначе я тотчас буду жаловаться прокурору!.. Не на такого напали, чтобы вам прошло это даром. Вы ошиблись, приняли, вероятно, меня за кого-либо другого. Покажите бумагу, разрешающую вам меня арестовать.

— Причину ареста сейчас узнаешь в Сыскном отделении! — проговорил ему в ответ агент, не переставая вместе крепко держать за руки Гребенникова. Затем все трое сели на проезжавшую мимо карету и направились в Сыскное отделение.

Гребенников всю дорогу выражал негодование за свой арест и угрожал жаловаться самому министру на своевольные действия полиции.

В Сыскном отделении он был обыскан. У него оказались золотые часы покойного князя Аренберга и несколько французских золотых монет.

По происхождению Гребенников оказался купеческий сын и отлично владел словом и грамотой.

Таким образом, к вечеру второго дня после обнаружения преступления оба подозреваемых были в руках правосудия.

Дальнейший ход дела уже не зависел от Сыскной полиции, но тем не менее допросы происходили в моей квартире.

Обвиняемые в задушении князя Аренберга Шишков и Гребенников не сознавались в преступлении, и это обстоятельство причиняло большую досаду всем присутствовавшим властям. Многие явно выражали мне свое неудовлетворение неспособностью органов дознания добиться от преступников повинной. Щекотливое положение, в которое я был поставлен благодаря упорному запирательству арестованных, заставило меня доложить обо всем происходившем моему непосредственному начальнику, генерал-адъютанту Трепову. Трепов тотчас же приехал в управление и вошел в комнату, где содержался Гребенников.

— У тебя третьего дня борода была длиннее, когда тебя видели в доме князя Голицына! — сказал генерал, в упор глядя на Гребенникова.

Гребенников, однако служивший когда-то письмоводителем у следователя, сразу понял, что его хотят поймать на словах, и, несколько подумав, с большим спокойствием ответил:

— А где же этот дом князя Голицына! Как же могли меня там видеть, когда я и дома-то этого не знаю!

Результата этот допрос не дал никакого. Шишков также не сознавался, отвечая на все вопросы или молчанием, или фразами: «Был выпивши — не помню, где был».

Прокурор, бесплодно пробившийся с Шишковым битых три часа, заявил мне, что ни ему, ни следователю ни один из преступников не сознается.

— Хотя для обвинения имеются уже веские улики, — сказал он в заключение, — но было бы весьма желательно, чтобы преступники сами рассказали подробности совершенного ими убийства.

Моя задача, как я думал, была окончена с честью, а между тем я же должен был, как оказывалось, во что бы то ни стало добиться сознания. Это было необходимо для того, чтобы дать австрийскому послу уверенность, что арестованные были настоящие преступники, о чем посол торопился дать знать в Вену.

Убежденный, что общее мнение присутствовавших не оскорбит меня подозрением в способности употребить насилие для вынуждения признания у обвиняемых, и, получив массу уверений, что успех, если он будет достигнут, будет отнесен к искусству моему и навыку, я решил приступить к окончательному допросу.

По воспитанию и по характеру эти два преступника совершенно не походили друг на друга.

Гурий Шишков, крестьянин по происхождению, совсем не отличался от общего типа преступников из простолюдинов. Мужик по виду и по манерам, он был чрезвычайно угрюм и несловоохотлив. Сердце этого человека, как характеризовали его потом его же родственники, не имело понятия о сострадании.

Товарищ его, Петр Гребенников, происходил из купеческой семьи; при жизни отца он жил в довольстве и даже получил дома некоторое образование. Живя с отцом, он занимался торговлей лесом. Он показался мне более развитым, чем его товарищ, Шишков, и более способным к решительному порыву, если задеть его самолюбие — эту слабую струнку даже закоренелых преступников.

Я решил быть с ним крайне осторожным в выражениях, главное, не быть гневным и устрашающим чиновником, а самым обыденным человеком.

— Гребенников, вы вот не сознаетесь в преступлении, хотя против вас налицо много веских улик, но это дело следствия, — так начал я свой «допрос». — Теперь скажите мне, неужели вы, который отлично, кажется, понимает судебные порядки, неужели вы до сих пор не отдали себе отчета и не уяснили, по какому случаю эта торжественная, из ряда вон выходящая обстановка, при которой производят о вас следствие? Вы видели, сколько там высокопоставленных лиц? Неужели вы объясните их присутствие простым любопытством! Ведь вы знаете, что если бы это было простое любопытство, оно могло быть удовлетворено на суде. Собрались же они тут потому, что вас велено судить военным судом, с применением полевых военных законов. А вы знаете, чем это пахнет? — не спуская глаз с лица Гребенникова, с ударением произнес я.

— Таких законов нет, чтобы за простое убийство судить военным судом; да я не виновен, значит, меня не за что ни вешать, ни расстреливать… — ответил Гребенников.

— Но это не простое убийство. Вы забываете, что князь Аренберг состоял в России австрийским политическим послом, поэтому Австрия требует, подозревая политическую цель убийства, военного полевого суда для главного виновника преступления. А это, как вы сами знаете, равносильно смертной казни. Я вас хотел предупредить, чтобы вы спасли свою голову, покуда еще есть время.

— Я ничего не могу сказать, отпустите меня спать, — сказал Гребенников.

На этом допрос пока кончился. Осязательного результата не было, но я видел, что страх запал в его душу.

На следующий день в шестом часу я был разбужен дежурным чиновником, который доложил мне, что Гребенников желает меня видеть. Я велел привести его.

— Позвольте вас спросить, когда же будет этот суд, чтобы успеть, по крайней мере, распорядиться кое-чем. Все-таки есть ведь близкие люди! — проговорил Гребенников. И по голосу его я сразу понял, что не для распоряжений ему это нужно знать, а для того, чтобы узнать от меня еще подробности.

— Суд назначен на завтра, а сегодня идут приготовления на Конной площади для исполнения казни. Вы знаете какие. На это уйдет целый день.

— Ну, так, значит, тут уж ничем не поможешь. За что же это, Господи, так быстро! — с нескрываемым волнением проговорил Гребенников.

Я поспешил успокоить его, сказав, что отдалить день суда и даже, может быть, изменить его на гражданский зависит от него самого.

— Как так? — с дрожью в голосе проговорил Гребенников.

— Очень просто! Сознайтесь, расскажите все подробно, и я немедленно дам знать, кому следует, о приостановке суда. А там, если откроется, что убийство князя было не с политической целью, а лишь ради ограбления, то дело перейдет в гражданский суд, и за ваше искреннее сознание присяжные смягчат наказание. Все это очень хорошо сообразил ваш товарищ Шишков. Он еще третьего дня во всем сознался, только уверяет, что он-то тут почти ни при чем, а все преступление совершили вы. Вы его завлекли, поставили стоять на улице в виде стражи, а сами душили и грабили без его участия… — закончил я равнодушнейшим тоном.

Эффект этого моего заявления превысил все ожидания.

Гребенников то краснел, то бледнел.

— Позвольте продумать! — вдруг сказал он. — Нельзя ли водки или коньяку?

— Отчего же, выпейте, если хотите подкрепиться, только не теряйте времени, мне некогда.

Я велел подать коньяку.

— А вы остановите распоряжение о суде? — снова переспросил Гребенников.

— Конечно, — ответил я.

Выпив, Гребенников, как бы собравшись с духом, произнес.

— Извольте, я расскажу. Только уж этого подлеца Шишкова щадить не буду. Виноваты мы действительно, вот как было дело.

Картина преступления, которая обрисовалась из слов Гребенникова, а вслед за тем Шишкова, была такова.

Накануне преступления Шишков, служивший раньше у князя Аренберга, зашел в дом, где жил князь, в дворницкую.

— Здравствуй, Иван Петрович, как можешь? — проговорил дворник, здороваясь с вошедшим.

— Князя бы увидать, — как-то нерешительно произнес Гурий, глядя в сторону.

— В это время их не бывает дома, заходи утром. А на что тебе князь? — спросил дворник.

— Расчетец бы надо получить, — ответил парень — Ну, да в другой раз зайду. Прощай, Петрович. — И с этими словами пришедший отворил дверь дворницкой, не оборачиваясь, вышел со двора на улицу и скорыми шагами пошел по направлению к Невскому.

Дойдя до церкви Знаменья, Гурий Шишков повернул на Знаменскую улицу, остановился у окон фруктового магазина и начал оглядываться по сторонам, как бы поджидая кого-то. Ждать пришлось недолго. К нему подошел товарищ (это был Гребенников), и они пошли вместе по Знаменской.

— Ну как?

— Все по-старому; так же проживает и дома не обедает, — проговорил Гурий Шишков.

— Так завтра, как мы распланировали: на том же месте, где сегодня…

— Не замешкайся; как к вечерне зазвонят, ты будь тут, — проговорил тихим голосом Шишков.

Затем, не сказав более ни слова друг другу, они разошлись.

На другой день под вечер, когда парадная дверь еще была отперта, Гурий пробрался в нее и спрятался вверху под лестницей незанятой квартиры.

Князь, как мы уже знаем, ушел вечером из дома. Камердинер приготовил ему постель и тоже ушел с поваром, затворив парадную дверь на ключ и спрятав ключ в известном месте.

В квартире князя воцарилась гробовая тишина.

Не прошло и часа, как на парадной лестнице послышался шорох. Шишков спустился с лестницы и, дойдя до дверей квартиры, на мгновенье остановился. Здесь он отворил входную дверь в квартиру и, очутившись в передней, прямо направился к столику, из которого и взял ключ, положенный камердинером. Осторожными шагами, крадучись, Гурий спустился вниз и отпер парадную дверь.

Затем он снова вернулся наверх и начал ждать…

Уже около одиннадцати часов ночи парадная дверь слегка скрипнула. Кто-то с улицы ее осторожно приотворил и тотчас же закрыл, бесшумно повернув ключ в замке. Затем все смолкло. Это был Гребенников. Немного погодя он внизу кашлянул, наверху послышалось ответное кашлянье. После этого условленного знака Гребенников стал подниматься по лестнице.

— Какого черта не шел так долго!.. — грубо крикнул Шишков на товарища.

— Попробуй сунься-ка в подъезд, когда у ворот дворник пялит глаза, — произнес вошедший.

Оба отправились в квартиру князя, где вошли в спальню.

Это была большая квадратная комната, стремя окнами на улицу. У стены за ширмами стояла кровать, около нее помещался ночной столик, на котором лежала немецкая газета и стояла лампа под синим абажуром, свеча и спички. От опущенных в окнах штор в комнате было совершенно темно.

Гурий чиркнул спичку, подойдя к ночному столику, зажег свечку и направился из спальни в соседнюю с ней комнату, служившую для князя уборной.

Гребенников шел за ним. В уборной, между громадным мраморным умывальником и трюмо, стоял на полу у стены солидных размеров железный сундук, прикрепленный к полу четырьмя цепями. Шишков подошел к сундуку и стал ощупывать его руками. Гребенников светил ему. Наконец Шишков нащупал кнопку, придавил ее пальцем, пластинка с треском отскочила вверх, открыв замочную скважину.

— Давай-ка дернем крышку, — проговорил Гребенников.

Оба нагнулись и изо всей силы дернули за выступающий конец крышки сундука — результата никакого. Попробовав еще несколько раз оторвать крышку и не видя от этого толку, Шишков плюнул.

— Нет, тут без ключей не отворишь…

— Вот, топора с собой нет, — с сожалением проговорил Гребенников.

— Без ключей ничего не сделать, а ключи он при себе носит.

— А ты не врешь, что князь в бумажнике держит десять тысяч?

— Камердинер хвастал, что у князя всегда в бумажнике не меньше — и весь сундук, говорил, набит деньжищами! — отрывисто проговорил Шишков.

Оба товарища продолжали стоять у сундука.

— Ну, брат! — прервал молчание Шишков. — Есть хочется!

Гребенников вынул из кармана пальто трехкопеечный пеклеванник, кусок масла в газетной бумаге и все это молча передал Шишкову.

На часах в гостиной пробило двенадцать.

Тогда Шишков и Гребенников опять перешли в спальню и сели на подоконники за спущенные драпри, которые их совершенно закрывали.

— С улицы бы не увидали, — проговорил робко Гребенников.

— Не видишь, что ли, что шторы спущены; рано, брат, робеть начал! — насмешливо проговорил Шишков, закусывая хлебом.

Четвертый час утра. На Миллионной улице почти совсем прекратилось движение. Но вот издали послышался дребезжащий звук извозчичьей пролетки, остановившейся у подъезда.

Князь, расплатившись с извозчиком, не спеша вынул из кармана пальто большой ключ и отпер парадную дверь. Затем он, как всегда, запер ее и оставил ключ в двери. Пройдя переднюю, он зажег свечку и вошел в спальню.

У кровати князь с усталым видом начал медленно раздеваться. Выдвинув ящик у ночного столика, он положил туда бумажник, затем зажег вторую свечу и лег в постель, взяв со столика немецкую газету. Но через несколько минут положил ее обратно, задул свечи и повернулся на бок, лицом к стене.

Прошло полчаса. Раздался легкий храп. Князь, видимо, заснул. Тогда у одного из окон портьера тихо зашевелилась, послышался легкий, еле уловимый шорох, после которого из-за портьеры показался Шишков. Он сделал шаг вперед и отделился от окна. В это же время заколебалась портьера у второго окна, и из-за нее показался Гребенников.

Затаив дыхание и осторожно ступая, Шишков поминутно останавливался и прислушивался к храпу князя.

Наконец Шишков у столика. Надо открыть ящик. Руки его тряслись, на лбу выступил пот… еще мгновение, и он протянул вперед руку, ощупывая ручку ящика. Зашуршала газета, за которую он зацепил рукой… Гурий замер. Звук этот, однако, не разбудил князя. Тогда Шишков стал действовать смелее. Он выдвинул наполовину ящик и стал шарить в нем, ища ключи, нащупав, он начал медленно вытаскивать их из ящика, но вдруг один из ключей в связке задел за мраморную доску тумбочки; послышался слабый звон… Храп прекратился. Шишков затаил дыхание.

— Кто там? — явственно произнес князь, поворачиваясь.

За этим вопросом послышалось падение чего-то тяжелого на кровать — это Шишков бросился на полусонного князя. Гребенников, не колеблясь ни минуты, руками, вытянутыми вперед, также бросился к кровати, где происходила борьба Шишкова с князем. В первый момент Гурий не встретил сопротивления, его руки скользнули по подушке, и он натолкнулся в темноте на руки князя, которые тот инстинктивно протянул вперед, защищаясь. Еще момент — и Гурий всем своим телом налег на князя. Последний с усилием высвободил свою руку и потянулся к сонетке, висевшей под изголовьем. Шишков уловил это движение и, хорошо сознавая, что звонок князя может разбудить кухонного мужика, обеими руками схватил князя за горло и изо всей силы повернул его к ногам постели, откуда уже нельзя было достать сонетки.

Князь стал хрипеть, тогда Шишков или из опасения, чтобы эти звуки не были услышаны, или из желания скорее покончить с ним схватил попавшуюся ему под руку подушку и ею продолжал душить князя. Когда князь перестал хрипеть, Шишков с остервенением сорвал с него рубашку и обмотал ею горло князя.

Гребенников, как только услышал, что Гурий бросился вперед к месту, где стояла кровать князя, не теряя времени, бросился на помощь тоже. Задев в темноте столик и опрокинув стоявшую на нем лампу, он, не зная и не видя ничего, очутился около кровати, на которой уже происходила борьба князя с Шишковым, и начал тоже душить князя. Но вдруг он почувствовал, что руки его, душившие князя, начинают неметь. Ощутив боль и не имея возможности владеть руками, Гребенников ударил головою в грудь наклонившегося над ним Шишкова, опьяневшего от борьбы.

— Что ты со мной, скотина, делаешь! Пусти мои руки!..

Придя в себя от удара и слов Гребенникова, Шишков перестал сдавливать горло князя и вместе с ним руки Гребенникова, обвившиеся вокруг шеи последнего. Давил он рубашкой князя, которую сорвал с него во время борьбы. Освободив руки Гребенникова, Гурий вновь рубашкой перекрутил горло князя, не подававшего никаких признаков жизни.

Оба злоумышленника молча стояли около своей жертвы, как бы находясь в нерешительности, с чего бы им теперь начать. Первым очнулся Шишков:

— Есть у тебя веревка?

Гребенников, пошарив в кармане, ответил отрицательно.

— Оторви шнурок от занавесей да зажги огонь! — проговорил Шишков.

Когда шнурок был принесен, Гурий связал им ноги задушенного князя из боязни, что князь, очнувшись, может встать с постели.

После этого товарищи принялись за грабеж; из столика они вынули: бумажник, несколько иностранных золотых монет, три револьвера, бритвы в серебряной оправе и золотые часы с цепочкой.

Из спальни с ключами, вынутыми из ящика стола, Шишков с Гребенниковым направились в соседнюю комнату и приступили к железному сундуку.

Но все их усилия отпереть сундук не привели ни к чему. Ни один из ключей не подходил. Тогда они стали еще раз пробовать оторвать крышку, но все напрасно — сундук не поддавался.

Со связкой ключей в руке Шишков подошел к письменному столу и начал подбирать ключ к среднему ящику, Гребенников ему светил.

Но вот Гурий прервал свое занятие и начал прислушиваться: до него явственно донесся шум от проезжающего экипажа. Гребенников бросился к окну, стараясь разглядеть, что происходило на улице.

— Рядом остановился… господин… Пошел в соседний дом, — проговорил почему-то шепотом Гребенников.

Вдали послышался еще шум пролетки. На лицах Шишкова и Гребенникова выразилось беспокойство.

— Надо уходить… скоро дворники начнут панели мести, и тогда крышка! — проговорил Гурий, отходя от письменного стола.

Оба были бледны и дрожали, хотя в комнате было тепло. Шишков вышел в переднюю. Взглянув случайно на товарища, он заметил, что на том не было фуражки.

— Ты оставил фуражку там… у постели, — сказал он товарищу, — Пойди скорей за ней, а я тебя обожду на лестнице.

Увидя страх, отразившийся на лице Гребенникова, Шишков повернулся, чтобы пойти самому в спальню за фуражкой, но тут взгляд его случайно упал на пуховую шляпу князя, лежавшую на столе в передней. Не долго думая, он нахлобучил ее на голову Гребенникова, и они осторожно начали спускаться по лестнице. Отперев ключом парадную дверь, они очутились на улице и пошли по направлению к Невскому.

Проходя мимо часовни у Гостиного Двора, они благоговейно сняли шапки и перекрестились широким крестом. Шишков, чтобы утолить мучившую его жажду, напился святой воды из стоявшей чаши, а Гребенников, купив у монаха за гривенник свечку, поставил ее перед образом Спасителя, преклонив перед иконою колени…

Затем они расстались, условившись встретиться вечером в трактире на Знаменской. При прощании Шишков передал Гребенникову золотые часы, несколько золотых иностранных монет и около сорока рублей денег, вынутых им из туго набитого бумажника покойного князя.

Впечатление, произведенное сознанием Гребенникова, было громадное. Австрийский посол граф Хотек лично приезжал благодарить меня и любезно предложил мне исходатайствовать для меня перед Его Величеством Императором Австрийским награду.

После сознания преступников дело пошло обычным порядком: вскоре состоялся суд. Убийцы были осуждены на каторжные работы на семнадцать лет каждый.

За успешное, быстрое раскрытие убийства австрийского военного агента князя Аренберга, благодаря чему было предотвращено неизбежное осложнение межгосударственных отношений, Ивану Дмитриевичу Путилину 30 августа 1870 года пожаловали орден Святого Владимира 3-й степени. Кроме того, высочайшим приказом по Министерству внутренних дел 28 августа 1870 года ему объявили монаршее благоволение за особые труды в течение лета 1870 года по специальному охранению здания проходившей в Санкт-Петербурге мануфактурной выставки «в отношении предупреждения и пресечения преступлений и соблюдения там порядка и благочиния»[61].

Сотрудники Сыскной полиции получили поощрение и от императора Австрии, благодарного за расследование убийства своего атташе. Приказ Санкт-Петербургского обер-полицмейстера по Санкт-Петербургской полиции от 18 сентября 1870 года № 217 гласил: «Его Величество Император Австрийский, в воздаяние услуг, оказанных при розыскании убийц Австрийского Военного Агента Князя дʼАренберга, пожаловал поименованным в прилагаемом у сего списке чинам Сыскной Полиции означенные в нем знаки отличия.

Государь Император, по всеподданнейшему о том докладу Государственного Канцлера, Всемилостивейше позволил принять и носить пожалованные им знаки.

О таковой Высочайшей воле, сообщенной мне Товарищем Министра Иностранных Дел от 16 сего Сентября за № 6034, объявляю по Полиции.

Подписал:

С-Петербургский Обер-Полициймейстер,

Генерал-Адъютант Трепов.

СПИСОК

Чинам С.-Петербургской Сыскной Полиции,

коим пожалованы Его Величеством Императором

Австрийским знаки отличия.

Верно: Помощник Управляющего Канцелярией Турчанинов»[62].

Путилин в зените славы

Иван Дмитриевич Путилин, первый начальник Сыскной полиции, стал человеком легендарным и знаменитым, о нем много писали и говорили, что неудивительно, ведь он лично раскрыл множество преступлений, совершенных со всей хитростью и жестокостью, на которую были способны самые изощренные злодеи того времени; преступлений, от которых содрогались все слои петербургского общества. Недаром его называли русским Шерлоком Холмсом, хотя правильнее будет назвать Шерлока Холмса английским Путал иным, но об этом позже.

Необходимо отметить, что служба Ивана Дмитриевича, его постоянные разъезды и командировки не могли не сказаться на семейных делах. И в 1871 году определением Санкт-Петербургской Духовной консистории, утвержденным Святейшим правительствующим синодом, брак его был расторгнут по причине нарушения Путилиным супружеской верности. Тем же определением ему навсегда запрещалось вступать в новое супружество.

Зато карьера сыщика продвигалась с прежним успехом: указом Сената от 9 декабря 1871 года № 5426 Путилина за выслугу лет произвели в коллежские советники со старшинством с 31 октября 1871 года, 21 января 1872 года высочайшим приказом по Министерству внутренних дел ему объявили монаршее благоволение за отлично-усердную службу, а 14 апреля 1872 года пожаловали перстень с вензелевым изображением имени императора. Уже 30 августа 1872 года Путилин получил следующий чин — статского советника.

Авторитет шефа Сыскной полиции к тому времени был настолько высок, что его часто включали в состав межведомственных комиссий по пресечению различных злоупотреблений. Например, 1 февраля 1872 года, независимо от занимаемой должности, он назначен членом от Министерства внутренних дел в комиссию под председательством генерал-адъютанта Лесовского «для изыскания мер к уменьшению пьянства между нижними чинами войск, расположенных в Кронштадте»[63]. Также Иван Дмитриевич в 1872 году состоял членом комиссии под председательством директора Департамента исполнительной полиции по составлению правил для полицейского надзора и разрешению вопросов об административной высылке, а в 1873 году — членом Паспортной комиссии.

Личность и дела начальника Сыскной полиции вызывали в обществе настолько огромный интерес, что не остался в стороне и прокурор Санкт-Петербурга Анатолий Федорович Кони, когда собственными глазами увидел выдающиеся способности Ивана Дмитриевича, проявленные им в январе 1873 года при раскрытии убийства иеромонаха Иллариона. Судья оставил нам словесный портрет своего коллеги: «По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее вглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойной сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина. Он умел отлично рассказать и еще лучше вызвать на разговор, и писал недурно и складно, хотя место и степень его образования были, по выражению И. Ф. Горбунова, „покрыты мраком неизвестности“. К этому присоединялась крайняя находчивость в затруднительных случаях, причем про него можно было сказать „qu'il connaissait son monde“[64], как говорят французы. По делу о жестоком убийстве для ограбления купца Бояринова и служившего у него мальчика он разыскал по самым почти неуловимым признакам заподозренного им мещанина Богрова, который, казалось, доказал свое alibi (инобытность) и с самоуверенной усмешечкой согласился поехать с Путилиным к себе домой, откуда все было им уже тщательно припрятано. Сидя на извозчике и мирно беседуя, Путилин внезапно сказал: „А ведь мальчишка-то жив!“ „Неужто жив?“ — не отдавая себе отчета, воскликнул Богров, утверждавший, что никакого Бояринова знать не знает, — и сознался…

В Петербурге в первой половине семидесятых годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыск по которому Путилин не вложил бы своего труда. Мне наглядно пришлось ознакомиться с его удивительными способностями для исследования преступлений в январе 1873 года, когда в Александро-Невской лавре было обнаружено убийство иеромонаха Иллариона. Илларион жил в двух комнатах отведенной ему кельи монастыря, вел замкнутое существование и лишь изредка принимал у себя певчих и поил их чаем. Когда дверь его кельи, откуда он не выходил два дня, была открыта, то вошедшим представилось ужасное зрелище. Илларион лежал мертвый в огромной луже запекшейся крови, натекшей из множества ран, нанесенных ему ножом. Его руки и лицо носили следы борьбы и порезов, а длинная седая борода, за которую его, очевидно, хватал убийца, нанося свои удары, была почти вся вырвана, и спутанные, обрызганные кровью клочья ее валялись на полу в обеих комнатах. На столе стоял самовар и стакан с остатками недопитого чая. Из комода была похищена сумка с золотой монетой (отец Илларион плавал за границей на судах в качестве иеромонаха). Убийца искал деньги между бельем и тщательно его пересмотрел, но, дойдя до газетной бумаги, которой обыкновенно покрывается дно ящиков в комодах, ее не приподнял, а под ней-то и лежали процентные бумаги на большую сумму. На столе у входа стоял медный подсвечник в виде довольно глубокой чашки с невысоким помещением для свечки посередине, причем от сгоревшей свечки остались одни следы, а сама чашка была почти на уровень с краями наполнена кровью, ровно застывшей без всяких следов брызг.

Судебные власти прибыли на место как раз в то время, когда в соборе совершалась торжественная панихида по Сперанском — в столетие со дня его рождения. На ней присутствовали государь и весь официальный Петербург. Покуда в соборе пели чудные слова заупокойных молитв, в двух шагах от него, в освещенной зимним солнцем келье, происходило вскрытие трупа несчастного старика. Состояние пищи в желудке дало возможность определить, что покойный был убит два дня назад вечером. По весьма вероятным предположениям, убийство было совершено кем-нибудь из послушников, которого старик пригласил пить чай. Но кто мог быть этот послушник, выяснить было невозможно, так как оказалось, что в монастыре временно проживали, без всякой прописки, послушники других монастырей, причем они уходили совсем из лавры, в которой проживал сам митрополит, не только никому не сказавшись, но даже, по большей части, проводили ночи в городе, перелезая в одном специально приспособленном месте через ограду святой обители.

Во время составления протокола осмотра трупа приехал Путилин. Следователь сообщил ему о затруднении найти обвиняемого. Он стал тихонько ходить по комнатам, посматривая туда и сюда, а затем, задумавшись, стал у окна, слегка барабаня пальцами по стеклу. „Я пошлю, — сказал он мне затем вполголоса, агентов (он выговаривал „ахентов“) по пригородным железным дорогам. Убийца, вероятно, кутит где-нибудь в трактире, около станции“. „Но как же они узнают убийцу?“ — спросил я. „Он ранен в кисть правой руки“, — убежденно сказал Путилин. „Это почему?“ — „Видите этот подсвечник? На нем очень много крови, и она натекла не брызгами, а ровной струей. Поэтому это не кровь убитого, да и натекла она после убийства. Ведь нельзя предположить, чтобы напавший резал старика со свечкой в руках: его руки были заняты — в одной был нож, а другою, как видно, он хватал старика за бороду“. — „Ну, хорошо. Но почему же он ранен в правую руку?“ — „А вот почему. Пожалуйте сюда к комоду. Видите: убийца тщательно перерыл все белье, отыскивая спрятанное между ним спрятанные деньги. Вот, например, дюжина полотенец. Он внимательно переворачивал каждое, как перелистывают страницы книги, и видите — на каждом свернутом полотенце снизу — пятно крови. Это правая рука, а не левая: при перевертывании левой рукой пятна были бы сверху…“

Поздно вечером, в тот же день, мне дали знать, что убийца арестован в трактире на станции Любань. Он оказался раненым в ладонь правой руки[65] и расплачивался золотом. Доставленный к следователю, он сознался в убийстве и был затем осужден присяжными заседателями, но до отправления в Сибирь сошел с ума. Ему, несчастному, в неистовом бреду все казалось, что к нему лезет о. Илларион, угрожая и проклиная…»[66]

Как мы видим из приведенного отрывка, в январе 1873 года Кони стал свидетелем необычайного сыскного таланта Путилина.

Иван Дмитриевич на месте происшествия, по результату его осмотра, «путем логического вывода» или «на основании соображений, логически построенных», как называл свой метод он сам, по им одним замеченным следам дал своим подчиненным точное описание примет подозреваемого для розыска преступника.

Только через четырнадцать лет после описанных событий появится так называемый дедуктивный метод известного литературного персонажа с лондонской Бейкер-стрит, 221-6. Так что Шерлока Холмса действительно можно назвать английским Путилиным.

Кони вспоминал, что Иван Дмитриевич умел отлично рассказывать и обладал большим юмором. Поддавшись его обаянию, прокурор легковерно принял за чистую монету очевидную байку, которую рассказал сыщик после раскрытия убийства монаха Иллариона: «Путилин был очень возбужден и горд успехом своей находчивости. У судебного следователя, в моем присутствии, пустился он с увлечением в рассказы о своем прошлом. Вот что, приблизительно, как записано в моем дневнике, он нам рассказал тогда».

«Настоящее дело заурядное, да теперь хороших дел и не бывает; так все — дрянцо какое-то. И преступники настоящие перевелись — ничего нет лестного их ловить. Убьет и сейчас же сознается. Да и воров настоящих нет. Прежде, бывало, за вором следишь, да за жизнь свою опасаешься: он хоть только и вор, а потачки не даст! Прежде вор был видный во всех статьях, а теперь что? — жалкий, плюгавый! Ваш суд его осудит, и он отсидит свое, — ну, затем вышлют его на родину, а он опять возвращается. Они ведь себя сами „Спиридонами-поворотами“ называют. Мои агенты на железной дороге его узнают, задержат да и приведут ко мне: голодный, холодный, весь трясется — посмотреть не на что. Говоришь ему: „Ты ведь, братец, вор“. — „Что ж, Иван Дмитриевич, греха нечего таить — вор“. — „Так тебя следует выслать“. — „Помилуйте, Иван Дмитриевич!“ — „Ну какой ты вор?! Вор должен быть из себя видный, рослый, одет по-почтенному, а ты? Ну посмотри на себя в зеркало — ну какой ты вор? Так, мразь одна“. — „Что ж, Иван Дмитриевич, бог счастья не дает. Уж не высылайте, сделайте божескую милость, позвольте покормиться“. — „Ну хорошо, неделю погуляй, покормись, а через неделю, коли не попадешься до тех пор, вышлю: тебе здесь действовать никак невозможно…“ То ли дело было прежде, в сороковых да пятидесятых годах. Тогда над Апраксиным рынком был частный пристав Шерстобитов — человек известный, ума необыкновенного. Сидит, бывало, в штофном халате, на гитаре играет романсы, а канарейка в клетке так и заливается. Я же был у него помощником, и каких дел не делали, даже вспомнить весело! Раз зовет он меня к себе да и говорит: „Иван Дмитриевич, нам с тобою, должно быть, Сибири не миновать!“ — „Зачем, — говорю, — Сибирь?“ — „А затем, — говорит, — что у французского посла, герцога Монтебелло, сервиз серебряный пропал, и государь император Николай Павлович приказал обер-полицмейстеру Галахову, чтобы был сервиз найден. А Галахов мне да тебе велел найти во что бы то ни стало, а то, говорит, я вас обоих упеку куда Макар телят не гонял“. — „Что ж, — говорю, — Макаром загодя стращать, попробуем, может, и найдем“. Перебрали мы всех воров — нет, никто не крал! Они и промеж себя целый сыск произвели получше нашего. Говорят: „Иван Дмитриевич, ведь мы знаем, какое это дело, но вот образ со стены готовы снять — не крали этого сервиза!“ Что ты будешь делать? Побились мы с Шерстобитовым, побились, собрали денег, сложились да и заказали у Сазикова новый сервиз по тем образцам и рисункам, что у французов остались. Когда сервиз был готов, его сейчас в пожарную команду, сервиз-то… чтобы его там губами ободрали: пусть имеет вид, как бы был в употреблении. Представили мы сервиз французам и ждем себе награды, зовет меня Шерстобитов. „Ну, — говорит, — Иван Дмитриевич, теперь уж в Сибирь всенепременно“. — „Как, — говорю, — за что?“ — „А за то, что звал меня сегодня Галахов и ногами топал и скверными словами ругался. Вы, — говорит, — с Путилиным плуты, ну и плутуйте, а меня не подводите“. Вчера на бале во дворце государь спрашивает Монтебелло: „Довольны ли вы моей полицией?“ — „Очень, — отвечает, — ваше величество, доволен: полиция эта беспримерная. Утром она доставила мне найденный ею украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу, который этим негласно промышляет, и расписку его мне представил, так что у меня теперь будет два сервиза“. Вот тебе, Иван Дмитриевич, и Сибирь! — „Ну, — говорю, — зачем Сибирь, а только дело скверное“. Поиграл он на гитаре, послушали мы оба канарейку да и решили действовать. Послали узнать, что делает посол. Оказывается, уезжает с наследником-цесаревичем на охоту. Сейчас же к купцу знакомому в Апраксин, который ливреи шил на посольство и всю ихнюю челядь знал. „Ты, мил-человек, когда именинник?“ — „Через полгода“. — „А можешь ты именины справить через два дня и всю прислугу из французского посольства пригласить, а угощенье будет от нас?“ Ну, известно, свои люди, согласился. И такой-то мы у него бал задали, что небу жарко стало. Под утро всех развозить пришлось по домам: французы-то совсем очумели, к себе домой-то попасть никак не могут, только мычат. Вы только, господа, пожалуйста, не подумайте, что в вине был дурман или другое какое снадобье. Нет, вино было настоящее, а только французы слабый народ: крепкое-то на них и действует. Ну-с, а часа в три ночи пришел Яша-вор. Вот человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж насчет ловкости, так я другого такого не видывал. В остроге сидел бессменно, а от нас доверием пользовался в полной мере. Не теперешним ворам чета был. Царство ему небесное! Пришел и мешок принес: вот, говорит, извольте сосчитать, кажись, все. Стали мы с Шерстобитовым считать: две ложки с вензелями лишних. „Это, — говорим, — зачем же, Яша? Зачем ты лишнее брал?“ — „Не утерпел“, — говорит… На другой день поехал Шерстобитов к Галахову и говорит: „Помилуйте, ваше высокопревосходительство, никаких двух сервизов и не бывало. Как был один, так и есть, а французы народ ведь легкомысленный, им верить никак невозможно“. А на следующий день затем вернулся и посол с охоты. Видит — сервиз один, а прислуга вся с перепою зеленая да вместо дверей в косяк головой тычется. Он махнул рукой да об этом деле и замолк».

«Иван Дмитриевич, — сказал я, выслушав этот рассказ, — а не находите вы, что о таких похождениях, может быть, было бы удобнее умалчивать? Иной ведь может подумать, что вы и до сих пор действуете по-шерстобитовски…» — «Э-э-эх! Не те времена, и не такое мое положение, — отвечал он. — Знаю я, что похождения мои с Шерстобитовым не совсем-то удобны, да ведь давность прошла, и не одна, а, пожалуй, целых три. Ведь и Яши-то вора — царство ему небесное! — лет двадцать как в живых уж нет»[67].

Итак, начнем разбирать этот отрывок. Для начала проясним годы службы в соответствующих должностях упомянутых Анатолием Федоровичем Кони исторических персонажей.

Герцог Монтебелло: Луи Наполеон Опост Ланн, герцог де Монтебелло (1801–1874), старший сын маршала Франции Жана Ланна; весной 1838 года — министр иностранных дел Франции, в 1847 году — морской министр Франции, в феврале 1858 года назначен послом в Россию, летом 1864 года вернулся в Париж, сославшись на преклонный возраст, и удалился от дел в должности сенатора.

Обер-полицмейстер Галахов: Александр Павлович Галахов (1802–1863), генерал-адъютант, генерал-лейтенант. 14 декабря 1825 года поручиком в составе в лейб-гвардии Конного полка подавлял бунт декабристов, ранен. 1 мая 1847 года назначен Санкт-Петербургским обер-полицмейстером, 25 ноября 1856 года в чине генерал-лейтенанта уволен с должности обер-полицмейстера.

Частный пристав Шерстобитов: Карп Леонтьевич Шерстобитов (1800–1866), коллежский асессор, квартальный надзиратель Санкт-Петербургской Столичной полиции, из солдатских детей; 20 лет отслужил фельдшером в Кронштадтском морском госпитале, произведен в чин коллежского регистратора. С 1841 года в полиции, помощник квартального надзирателя, затем старший помощник квартального надзирателя и квартальный надзиратель. На службе в полиции зарекомендовал себя искусным, осторожным, находчивым и терпеливым сыщиком. На него часто возлагались особые поручения и командировки по преследованию скрывшихся преступников. Не было примера, чтобы Шерстобитов не выполнил возложенного на него поручения к пользе службы. Он лично раскрыл множество особо тяжких преступлений. Обер-полицмейстер Санкт-Петербурга А. П. Галахов очень дорожил Шерстобитовым, называл его русским Фуше.

Заслуги Шерстобитова не только выдвинули его из толпы, но и привлекли милостивое внимание императора Николая I, удостоившего его орденов Святого Станислава и Святой Анны 3-й степени, орденов Святого Станислава 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени, а с ними — и потомственного дворянства. Оставил службу в полиции в 1856 году, похоронен на Митрофаньевском кладбище в Санкт-Петербурге.

Как видно из приведенных дат, Галахов и Шерстобитов в годы своей службы в полиции Санкт-Петербурга не могли пересекаться с Монтебелло, его просто не было в России! А раньше приехать он не мог, шла Восточная война.

В годы службы Галахова обер-полицмейстером Санкт-Петербурга послом Франции был Бартелеми-Доминик-Жан-Арман маркиз Кастельбажак (1787–1864), участник походов Наполеона в Россию и Германию, сенатор.

В 1849 году Наполеон III назначил Кастельбажака посланником в Россию, где тот оставался до 23 января 1854 года, когда державы разорвали отношения.

Таким образом, даже сам Путилин был принят на службу в полицию через десять месяцев после того, как Кастельбажак стал персоной нон грата в России.

Из чего мы можем сделать вывод, что эта красивая история, по сюжету не уступающая знаменитым «бриллиантовым подвескам королевы Франции», является лишь занимательной исторической байкой, рассказанной Иваном Дмитриевичем, чтобы развлечь прокурора Кони и судебного следователя.

А вот за раскрытие настоящего убийства в Александро-Невской лавре Путилин 31 января 1873 года получил от государя 1000 рублей и драгоценный подарок с вензелевым изображением имени его величества. Кроме того, Александр II позволил Ивану Дмитриевичу принять и носить пожалованные германским императором орден Короны 2-й степени и австрийским императором орден Франца-Иосифа 3-й степени, а также 30 ноября 1873 года выдал Путилину единовременно 2200 рублей из Государственного казначейства «за успешную деятельность по раскрытию многих преступлений, клонившихся к ущербу казенного интереса»[68].

Первая отставка Путилина

Годы, проведенные Иваном Дмитриевичем на сыскной работе, отрицательно сказывались на его здоровье. Он все чаще брал отпуск для поправки, а затем, понимая, что полноценно руководить Сыскной полицией уже не может, решил уйти в отставку и подал рапорт на имя Трепова:

«Его Превосходительству

Господину С.-Петербургскому

Градоначальнику Генерал-Адъютанту

Федору Федоровичу Трепову

Начальника С.-Петербургской

Сыскной Полиции,

Статского Советника

Путилина

Рапорт.

Вследствие совершенно расстроенного здоровья, не имея возможности продолжать службу, честь имею почтительнейше испрашивать распоряжения Вашего превосходительства об увольнении меня в отставку и покорнейше просить об исходатайствовании мне пенсии за 25 летнюю службу.

Начальник Сыскной Полиции Путилин.

27, Октября 1874 г»[69].

К рапорту Путилин приложил докладную записку об итогах своей более чем двадцатилетней службы в полиции:

«Его Превосходительству,

Господину С.-Петербургскому

Градоначальнику Генерал-Адъютанту

Федору Федоровичу Трепову

Докладная записка

Статского Советника

Путилина

„27“ Октября 1874 г.

В продолжение 21-го года службы моей в С.-Петербургской полиции, на меня постоянно возлагалось раскрытие преступлений особой важности. Так было и в то еще время, когда не существовало особой сыскной полиции и я исполнял общие полицейские обязанности, а именно до 1866 года. За означенное время случаев разбоя и грабежа, обнаруженных при моем личном участии, было 20 и по ним задержано 26 человек виновных, случаев убийства — 33 и задержано 43 виновных. Независимо от того, принимая участие в делах Высочайше утвержденной в 1861 году Следственной Комиссии при 3-м Отделении Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, я успел открыть существование прокламаций „К молодому поколению“ и „Великорус“. Со времени поступления в распоряжение Вашего Превосходительства, по Вашим указаниям, мне удалось образовать не существовавшую еще в России отрасль полиции — Сыскной. После того из числа наиболее замечательных преступлений, раскрытых мною, позволю упомянуть на 28 убийств, с задержанием по этим делам 52 виновных, на фабрикацию фальшивых кредитных билетов в Московской губернии (в преступлении этом обвинено судом 14 человек) и на распространение интернациональных идей между рабочими.

Труды, понесенные на этом поприще моей деятельности, неизбежные при этом частные лишения и нередко угрожавшая жизни моей опасность, случаи нанесения мне ударов со стороны злоумышленников, наконец, постоянное тревожное состояние и нравственное напряжение совершенно расстроили мое здоровье и особенно нервную систему.

Ваше Превосходительство были столь снисходительны, что разрешали мне пользоваться заграничными минеральными водами и Сакскими грязями, но все эти средства доставляли мне лишь временное облегчение.

В настоящее время полный упадок сил, общее нервное расстройство и болезнь сердца дошли у меня до такой степени, что я сознаю совершенную невозможность и даже не признаю себя более способным продолжать службу с прежнею пользою для дела. Врачи находят, что мне необходимо пользоваться полным продолжительным спокойствием, не только для восстановления моих сил, но дабы избежать гибельных для жизни моей последствий.

Вашему Превосходительству не безызвестно мое семейное положение, обстоятельства эти возлагают на меня особые нравственные обязанности относительно троих малолетних моих детей, ибо, потеряв меня, они останутся круглыми сиротами.

Решившись наконец, после долгих колебаний просить об увольнении меня в отставку, я вместе счел своим долгом представить действительные обстоятельства, побудившие меня к столь важному шагу, на усмотрение Вашего Превосходительства.

Если бы за сим Вы изволили признать мою службу и труды достойными Вашего внимания, то я позволил бы себе представить Вашему Превосходительству почтительнейшую свою просьбу об исходатайствовании мне пенсии за 25 лет службы в усиленном размере. Смею упомянуть лишь одно еще обстоятельство: на попечении моем находятся дети, требующие воспитания; с прекращением же получаемого мною ныне по службе содержания, я лишен буду всяких средств к жизни.

Статский Советник Путилин»[70].

Федор Федорович Трепов, понимая, какие трудности могут ожидать на пенсии Путилина со всем его многочисленным семейством, ходатайствует перед императором о повышении Ивана Дмитриевича в следующий чин, пока идет оформление соответствующих документов для выхода его в отставку, и 6 декабря 1874 года Путилин за отличие по службе пожалован чином действительного статского советника.

Приказ Санкт-Петербургского градоначальника от 6 декабря 1874 года № 311 известил о решении Александра II: «Государь Император, в 6 день сего Декабря, Всемилостивейше соизволил:

2) Пожаловать за отличие Начальника Сыскной Полиции, Статского Советника Путилина — чином Действительного Статского Советника.

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Адьютант Трепов»[71].

По совету врачей Путилин из Санкт-Петербурга переехал в Киев, где поселился в одном из монастырей. Он прилежно исполнял предписание докторов, которые считали, что спокойный и размеренный образ жизни в обители вдали от суетной столицы пойдет на пользу пациенту и поправит его здоровье.

Из Киева Иван Дмитриевич написал Трепову письмо, в котором поблагодарил за внимание и заботу:

«Ваше Превосходительство!

Федор Федорович!

В июне месяце 1866 года, в чине Титулярного Советника, я имел счастье поступить на службу под начальством Вашего Превосходительства, и во все время продолжения службы моей Вы изволили постоянно относится ко мне с особым милостивым вниманием и снисхождением. В течение столь непродолжительного времени моего служения я, по непосредственному Вашему ходатайству, удостоился получить одиннадцать Высочайших наград, и независимо от сего Ваше Превосходительство неоднократно позволяли разрешать мне продолжительные отпуски, выдавая денежное вспомоществование. Вполне сознавая, что я вознагражден не по слабым заслугам своим, считаю себя обязанным исключительно милостивому вниманию великодушной особы Вашего Превосходительства. Лучшим и единственным желанием моим в жизни было, чтобы по мере сил моих, отслужить заполученные мною, столь значительные награды и за оказанное мне милостивое внимание, но судьбе угодно наказать меня болезнью, лишившею меня всякой возможности выполнять столь дорогие для меня желания и тем повергла меня к новым душевным страданиям и я кажусь себе самым не счастливым существом в мире. Ни время, ни медицинские пособия не поправили моего здоровья, и я к моему прискорбию сознаю совершенную невозможность и даже признаю неспособность продолжать долгую службу с пользой для дела. По совету врачей я отправляюсь на жительство в монастырь, с верою и надеждою, что молитва и вполне спокойная жизнь восстановят мое здоровье. Если Богу угодно будет избавить меня от болезни, то я осмеливаюсь надеяться, что Ваше Превосходительство не откажет мне вновь начать службу, под Вашим милостивым начальством.

С чувством почтительнейшего уважения и глубокой благодарности имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга.

И. Путилин

Киев

7 января 1875 г»[72].

Пока Путилин поправлял здоровье, его руководитель, градоначальник Санкт-Петербурга, ходатайствовал об усиленной пенсии для подчиненного, направив 16 января 1875 года министру внутренних дел докладную записку за № 172. В ней Трепов подчеркнул, какую роль сыграл Иван Дмитриевич в создании Сыскной полиции: «Г. Министру Внутренних Дел. Начальник С.-Петербургской Сыскной Полиции, Действительный Статский Советник Путилин, совершенно расстроив на службе свое здоровье и таким образом лишенный ныне всякой возможности продолжать свою полезную деятельность, просит об увольнении его от службы и о назначении затем пенсии в усиленном размере.

Действительный Статский Советник Путилин на службе состоит более 24 лет, из коих 20 лет в штате С.-Петербургской Полиции.

Деятельность его в этом ведомстве давно уже обращала внимание высшего начальства Полиции и других ведомств, особенно Министерства Финансов и, как видно из послужного списка, неоднократно был удостоен Высочайшего внимания. Г. Путилин лично организовал в 1866 году никогда не существовавшую у нас особую отрасль Полиции — Сыскную часть, необходимость коей обуславливалась как развитием столичной жизни, так и введением в том году судебной реформы, причем самый характер и направление розысков должны были получить иной новый вид. Успехи деятельности Сыскной Полиции под руководством Действительного Статского Советника Путилина доставили ему, можно сказать, громкую известность и судебное ведомство не раз признавало его заслуги делу уголовного правосудия.

Принимая во внимание столь продолжительную, исключительно тяжелую и усердную службу Действительного Статского Советника Путилина, которая и повергла его в неизлечимое болезненное состояние, подходящее по заключению Врачебного присутствия С.-Петербургского Градоначальства под действие 91 ст. пенсионного устава, а также совершенное неимущество его, при 3-х несовершеннолетних детях, нуждающихся в воспитании, долгом считаю представить особому вниманию Вашего Высокопревосходительства участь этого достойнейшего чиновника и убедительно просить, не изволите ли признать возможным повергнуть на Всемилостивейшее Государя Императора воззрение ходатайство мое о предоставлении ему в виде особой Монаршей милости пенсии из Государственного Казначейства в размере по две тысячи рублей в год.

Подписал Генерал-Адьютант Трепов»[73].

В ответ из Департамента общих дел Министерства внутренних дел 2 февраля 1875 года на имя градоначальника Санкт-Петербурга поступило письмо за № 3358 и подписью министра, в котором говорилось, что император 31 января 1875 года высочайше повелел назначить Путилину пенсию в 1800 рублей в год из Государственного казначейства со дня увольнения 1 февраля 1875 года. В документе имелась приписка: «Сделав надлежащее распоряжение к ассигнованию пожалованной Путилину пенсии из С.-Петербургского Казначейства, имею честь уведомить о сем Ваше Превосходительство вследствие отношения за № 172, и покорнейше просит приказать взыскать с Путилина в пользу казны семьдесят коп., за употребленную в Министерстве на производство по его делу, вместо гербовой, простую бумагу.

Министр Внутренних Дел,

Генерал-Адъютант Тимашев»[74].

Приказ Санкт-Петербургского градоначальника от 4 февраля 1875 года за № 35 объявил повеление императора о том, что с 1 февраля 1875 года Иван Дмитриевич, согласно его прошению, уволен со службы.

Путилин снова в строю

Надеждам Ивана Дмитриевича еще раз послужить под началом Трепова не суждено было сбыться: 24 января 1878 года террористка Вера Засулич совершила покушение на Федора Федоровича, дважды в него выстрелив. Тяжелое ранение, полученное первым градоначальником Санкт-Петербурга, вынудило его оставить свой пост и завершить многолетнюю деятельную службу.

О службе Ф. Ф. Трепова на посту градоначальника интересное суждение оставил один из его подчиненных Фома Фердинандович Дубисса-Крачак, человек критического склада ума, которого сложно заподозрить в необоснованных симпатиях к суровому, но справедливому начальнику: «Таких градоначальников долго будет дожидаться Петербург; Трепов был не заурядный человек, а положительно гений, и если он проявил дар свой только на должности С.-Петербургского градоначальника, то лишь потому, что по этому пути направилась звезда его; на всяком другом пути он был бы столь же заметен»[75].

Особо необходимо отметить, что за все время нахождения Трепова в должности градоначальника не было ни одного покушения на императора Александра II или иного акта терроризма. Несомненно и то, что нахождение ранее такого талантливого сыщика, как Путилин, на посту начальника Сыскной полиции являлось сильным сдерживающим фактором для всяких революционных деятелей с их преступными замыслами, а его увольнение внушило чувство безнаказанности экзальтированной террористке, совершившей покушение на Трепова.

Получив известия о ранении Федора Федоровича, Путилин решил вернуться на службу и подал соответствующее прошение на имя временного градоначальника Санкт-Петербурга:

«Его Превосходительству

Господину Исправляющему должность

С.-Петербургского Градоначальника.

Действительного Статского Советника

Ивана Дмитриевича Путилина

Прошение.

Желая продолжить службу Его Императорского Величества под начальством Вашего Превосходительства, я, представляя при сем аттестат о службе моей, имею честь покорнейше просить ходатайства Вашего о причислении меня к Министерству Внутренних Дел с откомандированием в распоряжение Вас с сохранением при выходе в отставку получаемой ныне мною пенсии. 1-го мая 1878 года.

Действительный Статский Советники. Путилин»[76].

Получив его прошение, исполняющий обязанности градоначальника Санкт-Петербурга 10 мая 1878 года направил министру внутренних дел представление за № 2334 о восстановлении Ивана Дмитриевича на службе с возможностью использования его на сыскной работе:

«Господину Министру Внутренних Дел.

В начале 1875 года бывший Начальник Сыскной Полиции Действительный Статский Советник Путилин уволен был от службы вследствие совершенно расстроенного от особых служебных трудов здоровья, и по ходатайству Генерал-Адъютанта Трепова Вашим Превосходительством была испрошена ему усиленная пенсия по тысяче восемьсот рублей в год, которою он и пользуется с 1-го Февраля того года.

Ныне Г. Путилин настолько поправился в своем здоровье, что, чувствуя себя в силах снова вступить в службу, просит о причислении его к Министерству Внутренних Дел с откомандированием в распоряжение С.-Петербургского Градоначальника. При этом он ходатайствует о сохранении за ним в случае выхода в отставку права на получении той пенсии, которая была ему назначена.

Ввиду особой пользы, которой нельзя не ожидать от деятельности Действительного Статского Советника Путилина, основываясь на прежней его службе и замечательных способностях, долгом считаю представить на усмотрение Вашего Высокопревосходительства означенное ходатайство его и со своей стороны покорнейше просить не отказать в благосклонном распоряжении к удовлетворению его.

Аттестат Г. Путилина при сем представляется.

Подписал

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Козлов»[77].

1 июня 1878 года решением министра внутренних дел за № 17462 Иван Дмитриевич был причислен к Министерству внутренних дел с откомандированием в распоряжение Санкт-Петербургского градоначальника, а 3 июня 1878 года на Путилина возложили заведование Сыскным отделением, о чем сообщал приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции № 154: «К исполнению… 14) На состоящего при Министерстве Внутренних Дел, откомандированного в мое распоряжение, Действительного Статского Советника Путилина — возлагается заведование Сыскным Отделением.

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Зуров.

3 Июня 1878 г»[78].

Всего через месяц с момента возвращения Путилина на службу приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 6 июля 1878 года № 187 отмечал его успехи в раскрытии тяжкого преступления: «Благодарность: 10) Заведывающий Сыскным Отделением, донося мне по поводу раскрытия убийства, совершенного в доме № 22, по 9 линии Васильевского острова, довел до моего сведения, что быстрое и успешное раскрытие сего дела обязано настойчивым и энергичным действиям чиновника для поручений Сыскной Полиции, Надворного Советника Фурсова, а также что в раскрытии этого преступления принимали деятельное и полезное участие Полицейские надзиратели Руткевич и Шемаргин.

Относя, со своей стороны, успех дела раскрытия убийства к энергии и особой распорядительности Действительного Статского Советника Путилина, — вменяю себе в приятную обязанность выразить ему искреннюю мою признательность. Надворному Советнику Фурсову и Надзирателям Руткевичу и Шемаргину — объявляю благодарность; Шемаргин уже кроме того назначаю награду в 100 руб. Затем, городовым Полицейского Резерва Студенникову зн. 1395[79], Янковскому зн. 1399 и Фомину зн. 1398, выказавшим исполнительность и знание службы, — объявляю благодарность и назначаю каждому из них по 10 руб. (Отд. Суд.)

Подписал:

С-Петербургский Градоначальник,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Зуров»[80].

Очередное преступление вместе с Путилиным раскрывали его давние сослуживцы, еще с треповских времен, пристав подполковник Дубисса-Крачак и полицейские надзиратели Пугилович[81] и Молодовский — «старая полицейская гвардия». Приказом по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции 28 ноября 1878 года № 333 их поощрили вместе: «Благодарность: 8) 24 сего Ноября, в районе 2 Участка Литейной части было совершено убийство с корыстною целью. Принятыми чинами Сыскной Полиции, при участии местной полиции, мерами, убийца, не смотря на весьма неопределенные указания о личности его, был в тот же день задержан в распоряжение — судебной власти.

В виду сего справедливым считаю объявить Заведывающему Сыскною Полициею, Действительному Статскому Советнику Путилину, искреннюю мою признательность за столь быстрое открытие виновного, Приставу 2 Участка Литейной Части, Подполковнику Дубисса-Крачаку — объявляю благодарность за успешное содействие Сыскной полиции и энергетические предварительные распоряжения, а полицейским надзирателям: Пугиловичу, Молодовскому, Шемаргину, Руткевичу, агенту Калинину и околоточному надзирателю 2 Участка Литейной Части Рогачеву, — объявляю благодарность и назначаю в награду: первому 100 рублей, а остальным — по 50 рублей. (Отд. Судн.)

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Зуров»[82].

Приказы с поощрениями следуют один за другим: 4 декабря 1878 года за раскрытие хищения денежных средств в особо крупном размере (240 500 рублей) из Общества взаимного кредита; 19 декабря 1878 года за поимку виновного в убийстве в районе 1-го участка Казанской части. 5 марта

1879 года Ивану Дмитриевичу в благодарность за службу назначено арендное производство по 1500 рублей в год, с 1 апреля 1879 года в продолжение 12 лет, а 21 марта следующего года пожалован перстень по чину с вензелевым изображением имени императора.

Тяжелая служба в Сыскной полиции требует и отдыха, пусть небольшого, поэтому среди приказов по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции есть и сведения об отпусках Ивана Дмитриевича: с 4 июля 1880 года он провел шесть дней в г. Ладога, а осенью решил отдохнуть подольше, 28 дней, в С.-Петербургской, Московской и Новгородской губерниях. На время отпусков обязанности начальника исполнял его помощник, коллежский советник Василий Андрианович Иванов.

Прибыв из отпуска, Путилин по-прежнему успешно руководил Сыскной полицией, и очередной приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 30 октября 1880 года № 303 отметил успех Ивана Дмитриевича и его сотрудников: «Благодарность: 8 Сего Октября, в доме № 21 по Шлиссельбургскому тракту, в собственной квартире, был найден убитым столяр Яков Прохоров Патрашков, причем разграблено и его имущество. Подозрение в этом преступлении пало на неизвестного молодого человека, ночевавшего в эту ночь в квартире убитого.

По распоряжению Управляющего Сыскною Полициею, Действительного Статского Советника Путилина были приняты самые энергические меры к розысканию виновных, и с этою целью, вследствие добытых путем розыска указаний, командированы в г. Углич: Чиновник Сыскной Полиции, Коллежский Секретарь Молодовский и Полицейский надзиратель Ещенков, где они розыскали и задержали обвиняемого в означенном убийстве.

Предписывая такой блестящий успех в обнаружении и задержании обвиняемого распорядительности и энергии названных чиновников Сыскной Полиции, я вменяю себе в приятную обязанность выразить мою признательность Действительному Статскому Советнику Путилину, по указанию коего производились розыски, и вместе с тем объявляю благодарность Г.г. Молодовскому и Ещенковуи назначаю в награду: Молодовскому — 100 руб. и Ещенкову — 50 рублей. (Отд. Инсп.)

Подписал:

И. д. С.-Петербургского Градоначальника,

Полковник Федоров»[83].

Весна 1881 года выдалась для ведомства очень тяжелой: 1 марта террористам после нескольких попыток удалось привести в исполнение свой преступный замысел, и при проезде по набережной Екатерининского канала от взрыва бомбы погиб император Александр II.

После случившегося, наверное, многие сожалели, что рядом с государем не оказалось такого опытного полицейского, каким был Трепов, который сделал бы все возможное, чтобы спасти царя. Обратимся еще раз к воспоминаниям Фомы Фердинандовича Дубисса-Крачака, высказывающим весьма интересное суждение о трагедии 1 марта: «…Ф. Ф. Трепов счел бы за оскорбление, за наказание для себя, если бы помимо его сопровождение государя в поездках по городу было поручено кому-либо другому, а не лично ему. И, конечно, Трепов не дозволил бы государю осматривать раненого казака, а если уже это и было непременным желанием царя, то сумел бы охранить монарха от вторичного покушения, ибо для прозорливого полицианта, каким был Трепов, не было бы ни малейшего сомнения в том, что неудача первой бомбы не есть еще окончание покушения. И эта охрана была так проста и так возможна, даже непреложна, ибо в момент разрыва первого снаряда из Михайловского манежа возвращалось Константиновское училище юнкеров, участвовавших в зловещем для государя параде в этот день, и стоило только оцепить юнкерами то место, где началась катастрофа, и жизнь государя была бы спасена…»[84] Таково авторитетное мнение человека, почти четверть века служившего в столичной полиции.

Все силы Сыскной полиции были брошены на помощь Отдельному корпусу жандармов для розыска и поимки преступников. Путилин круглыми сутками находился на службе без какого-либо отдыха, руководя чинами Сыскной полиции, лично участвовал в розысках. Через несколько дней основные участники террористической организации «Народная воля» были задержаны, арестованы и преданы справедливому суду. Особым присутствием Сената 29 марта 1881 года всех обвиняемых приговорили к смертной казни, а 3 апреля пятеро из шести осужденных были повешены на плацу лейб-гвардии Семеновского полка.

Напряженная работа по поимке террористов измотала Ивана Дмитриевича до крайности, и он подал рапорт об отпуске. Генерал-майор Баранов удовлетворил просьбу и отпустил его на два месяца в южные губернии. Но по прошествии полутора месяцев, не дожидаясь окончания отпуска, Иван Дмитриевич Путилин подал рапорт о своей второй отставке по состоянию здоровья:

«Его Превосходительству

Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Заведывающего Сыскною Полицией

Действительного Статского Советника

Путилина

Рапорт.

Вследствие расстроенного моего здоровья я более не в состоянии заведовать вверенной Вашим Превосходительством Сыскною Полициею, потому покорнейше прошу освободить меня от этой обязанности.

30 июня 1881 г.

Действительный Статский Советник Путилин»[85].

Приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 17 июля 1881 года № 197 подвел итоги двух последних месяцев деятельности Сыскной полиции под руководством Ивана Дмитриевича: «Благодарность: 3. За последнее время, с 1 Мая по 16 сего Июля, в Петербурге было 16 случаев серьезных, уголовных преступлений, а именно:

1) Покушение на убийство вдовы Коллежского Асессора Уверской.

2) Убийство мещанки Сандалиной с целью грабежа, причем похищено 28 билетов внутреннего с выигрышами займа.

3) Убийство крестьянки Калининой.

4) Покушение на убийство крестьянина Миронова.

5) Кража бриллиантов на 5000 руб. из Дворцовой церкви Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича.

6) Кража у мещанина Жукова 1600 руб.

7) Кража у Штабс-Ротмистра Дашкова шкатулки с 1000 руб.

8) Кража у вдовы Капитана 1-го ранга Ханджогло ценных вещей на сумму 35 000 руб.

9) Кража у мещанки Васильевой вещей до 3000 руб.

10) Кража у артельщика Нодельдрун банкирского дома Вавельберг процентных бумаг на 15 000 руб.

11) Получение, обманным образом, от С.-Петербургского купца Хрущева вещей на 3962 руб.

12) Кража у потомственного почетного гражданина Лыткина мехов на сумму 7000 руб.

13) Кража у Коллежского Секретаря Ушакова вещей до 1000 руб.

14) Кража у мещанина Фалки вещей.

15) Кража у Надворного Советника Досса вещей на сумму до 800 руб., — и

16) Кража процентных бумаг на 6500 руб. у крестьянина Ростовского уезда Ивана Шадрина.

По всем этим преступлениям не только следы их обнаружены, но почти все виновные отысканы и задержаны, и при этом, в большинстве случаев, удачные результаты розысков получались лишь по прошествии нескольких часов после преступления.

Успех, достигнутый деятельностью С.-Петербургской Сыскной Полиции, не может быть объяснен одним счастливым совпадением случайностей, ибо некоторые из преступлений были сопровождаемы обстоятельствами, крайне запутанными и весьма усложнявшими деятельность Полиции, а потому упоминаемый успех должен быть всецело отнесен к хорошей организации Сыскной части Петербургской Полиции, организации, главным образом, устроенной Действительным Статским Советником И. Д. Путилиным, и к необыкновенно усердной, энергичной, умелой и опытной деятельности Коллежского Советника В. А. Иванова, за все последнее время, за отсутствием Г. Путилина, исправляющего должность Начальника Сыскного Отделения и умеющего с большим знанием дела руководить деятельностью чинов вверенной ему части.

В достигнутых прекрасных результатах усматривая и на будущее время верный залог хорошего исполнения одной из главных задач Полиции, то есть, ограждения безопасности жизни и имущества жителей столицы, я считаю своим приятным долгом гласно принести мою глубокую, душевную признательность Василию Андриановичу Иванову и содействовавшим ему сотрудникам. (Отд. Инсп.)

Подписал: С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Майор Баранов»[86].

Приказом по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 31 июля 1881 года № 211 просьба Ивана Дмитриевича об освобождении его от выполнения служебных обязанностей была удовлетворена: «Отчисляется. 2. Заведывающий С.-Петербургскою Сыскною Полициею, состоящий при Министерстве Внутренних Дел, Действительный Статский Советник Путилин — от заведывания означенною Полициею согласно прошению, по болезни.

Назначается. 3. Помощник Начальника Сыскной Полиции, Коллежский Советник Иванов — исправляющим должность Начальника означенной Полиции.

Подписал: С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Майор Баранов»[87].

Последние дела Путилина

По прошествии чуть более полутора лет после своей второй отставки Иван Дмитриевич, излечившись и восстановив силы, нашел состояние своего здоровья удовлетворительным и почувствовал необходимость снова приступить к службе.

Он подал докладную записку на имя Санкт-Петербургского обер-полицмейстера:

«Докладная записка

Состоящего при Министерстве Внутренних Дел,

Действительного Статского Советника

Путилина

1 Марта 1883 г.

Его Превосходительству

Господину С.-Петербургскому Обер-Полициймейстеру.

Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство об откомандировании меня в распоряжение Ваше и о назначении заведывать управлением Сыскной Полиции.

Действительный Статский Советник Путилин»[88].

С разрешения министра внутренних дел 21 марта 1883 года его просьбу удовлетворили, вернув Путилину должность начальника Сыскной полиции, и снова потекли успешно завершенные расследования и поощрения от высшего начальства.

14 марта 1884 года, почти через год с того момента, когда Путилин третий раз встал во главе Сыскной полиции, Санкт-Петербургский градоначальник направил министру внутренних дел представление к награде за отлично-усердную службу:

«Господину Министру Внутренних Дел.

Состоящий при Министерстве Внутренних Дел и откомандированный в мое распоряжение, Действительный Статский Советник Путилин, на которого мною возложено заведывание С.-Петербургской Сыскною Полициею, — состоя в службе более 30 лет, из коих в С.-Петербургской Полиции 26 лет, деятельностью своею в розыскном деле всегда обращал внимание высшего начальства Полиции и других ведомств, и как видно из формулярного списка, неоднократно был удостоен Высочайшими наградами, подарками и Монаршими благоволениями.

Обстоятельства эти, а также успехи деятельности Сыскной Полиции под руководством Действительного Статского Советника Путилина послужили для меня основанием к ходатайству перед Вашим Сиятельством о командировании в мое распоряжение Г. Путилина и затем к возложению на него обязанностей заведывающего Сыскною Полициею.

По вступлении в заведывание Сыскною Полициею Действительный Статский Советник Путилин занялся розыскным делом с прежнею энергиею, чему доказательством служит: успешные результаты розысков вообще и, главное, раскрытие в истекшем году трех случаев покушения на убийство с целью грабежа и одного убийства. По этим важным преступлениям обвиняемые розысканы и задержаны чинами Сыскной Полиции.

Таковая несомненная польза, приносимая сыскному делу неутомимою и энергическою деятельностью Действительного Статского Советника Путилина, обязывает меня изложенные обстоятельства представить благосклонному вниманию Вашего Сиятельства и почтительнейше ходатайствовать об испрошении сему чиновнику к празднику Св. Пасхи Высочайшей награды, показанной в прилагаемом при сем наградном списке.

Генерал-Лейтенант Грессер»[89].

Приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 8 апреля 1884 года № 98 сообщил, что Путилин награжден орденом Святого Станислава 1-й степени.

10 января 1886 года по докладу министра финансов Ивану Дмитриевичу за расследование похищения из Государственного банка вклада отставного генерал-майора Болонина пожаловали перстень с вензелевым изображением имени императора и денежную награду из прибылей банка на сумму 6200 рублей, которую распределили между сотрудниками, содействовавшими обнаружению виновных.

20 февраля 1886 года приказ № 51 объявил о решении чинами Сыскной полиции другой запутанной задачи по розыску и задержанию подозреваемых в тяжком преступлении: «Благодарность: 26 Января прошлого года, в 10 час. вечера был поднят на Михайловской площади, в бесчувственном состоянии один хлебный торговец, заявивший, по вытрезвлении, о похищении у него % бумаг на сумму 46 500 руб.

Несмотря на затруднительность розысков как по многочисленности лиц, которых можно было заподозрить в совершении похищения, так и в особенности потому, что потерпевшее лицо, находясь в бессознательном состоянии, не могло указать ни времени, ни места похищения у него денег, — Помощник Начальника Сыскной Полиции, Коллежский Советник Виноградов и чиновник для поручений той же Полиции Шереметьевский, руководимые в течении целого года в розысках по сему делу Начальником Сыскной Полиции, Действительным Статским Советником Путилиным, достигли полного успеха в раскрытии этого преступления, обнаружив не только обвиняемых, но и розыскав из числа похищенных до 45 000 руб.

Отнеся успех столь сложного и трудного дознания прежде всего к руководившему розысками и направлявшему их с благоразумною осторожностью Действительному Статскому Советнику Путилину, а затем к энергической, но требовавшей особого при этом внимания и особого усердия, деятельности Коллежского Советника Виноградова и Титулярного Советника Шереметьевского, я считаю приятной обязанностью выразить Действительному Статскому Советнику Путилину мою искреннюю признательность, а Виноградову и Шереметьевскому мою благодарность. Полицейскому надзирателю Проскурину, принимавшему также деятельное участие в розысках и выказавшему толковое и добросовестное наблюдение в течение продолжительного времени за поведением заподозренных лиц, назначаю награду 50 рублей. (Отд. Инсп.)

Подп.: СПб. Тр.

Ген. Лей. Грессер»[90].

13 июля 1888 года письмом за № 3765 градоначальник известил Путилина о благодарности от главнокомандующего войсками Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича за раскрытие преступления в одной из гвардейских частей:

«Его Превосходительству И. Д. Путилину.

Милостивый Государь, Иван Дмитриевич.

Начальник Штаба войск Гвардии Петербургского военного округа письмом от 8 сего Июля за 2955 уведомил меня, что по докладу Его Императорскому Высочеству Главнокомандующему войсками, сообщения моего о благоразумной распорядительности и находчивости Сыскного Отделения, Великий Князь Владимир Александрович приказал выразить Вашему Превосходительству и Чиновнику Шереметьевскому искреннюю благодарность Его Высочества, за деятельное и вполне успешное содействие к открытию следов преступления, совершенного в 4-й батарее Л. гв. 2 Артиллерийской бригады.

Сообщая о сем Вам, прошу принять уверение в совершенном почтении и преданности.

Подписал: П. Грессер»[91].

1 января 1889 года Путилина наградили орденом Святой Анны 1-й степени, однако окончательно подорванное на службе здоровье не оставило ему шансов продолжать любимое дело.

Иван Дмитриевич подал прошение об отставке на имя императора Александра III:

«Ваше Императорское Величество,

Всемилостивейший Государь

Не имея возможности, по совершенно расстроенному здоровью, продолжать службу Вашему Императорскому Величеству, осмеливаюсь всеподданнейше просить уволить меня в отставку, Всемилостивейше повелеть при этом, дабы в виду моей беспорочной 36-летней службы в одном и том же Министерстве Внутренних Дел и из них более 30-ти лет в С.-Петербургской Столичной Полиции, я был удостоен при увольнении следующего чина, так как я состою в чине Действительного Статского Советника с 1874 года, права ношения мундира в отставке, а также и прибавки к пенсии в уважении к тому, что назначенною мне при первой отставке в 1875 году пенсиею я пользовался только 5 лет, в течении 9 лет не получал ее вовсе, вследствие вторичного призыва меня к управлению Столичною Сыскною Полициею, которою заведываю до настоящего времени. СПетербург Марта 18 дня 1889 года.

Вашего Императорского Величества верноподданный

Состоящий при Министерстве Внутренних Дел исполняющий обязанности Начальника Сыскной Полиции Действительный Статский Советник

Иван Дмитриевич Путилин»[92].

Началась процедура оформления необходимых документов, и руководитель Путилина, градоначальник П. А. Грессер в письме министру государственных имуществ в марте 1889 года перечислил заслуги Ивана Дмитриевича на поприще добросовестного служения обществу, подводя итоги всей его многотрудной деятельности: «Состоя в течении упомянутого долгого периода под начальством Обер-Полицеймейстеров и Градоначальников, г. Путилин одинаково не щадил своих сил для оправдания важного назначения Сыскной Полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье — постоянному испытанию. Такого рода результаты, как возвращение более чем на миллион награбленного и украденного как казенным учреждениям, так и частным лицам, открытие сотни убийств, обнаружение 10-ти фабрик (Московской губ.) подделывателей фальшивых кредитных билетов, предупреждение многих злодеяний и удаление из общества тысячи вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами, не могли быть достигнуты, при постоянном личном руководстве г. Путилиным важнейшими розысками и открытиями, без явной опасности для жизни и без крайнего напряжения физических и нравственных сил»[93].

И 4 мая 1889 года тайный советник Иван Дмитриевич Путилин вышел в отставку, о чем сообщил приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству и полиции от 11 мая 1889 года № 129:

«1. Высочайшим приказом по Министерству Внутренних Дел, состоявшемся 8 сего Мая, состоящий при Министерстве и откомандированный в мое распоряжение и. д. Начальника Сыскной Полиции, Тайный Советник Путилин произведен за отличие в настоящий чин с увольнением, согласно прошению, от службы с 4 сего Мая.

Подписал:

С. Петербургский Градоначальник,

Генерал-Лейтенант Грессер»[94].

Иван Дмитриевич Путилин. Январь 1889 г.

Находясь на отдыхе, великий сыщик посвятил себя литературе. Он оставил потомкам замечательный труд «Записки начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции», который множество раз переиздавался.

Умер Иван Дмитриевич 18 ноября 1893 года; его похоронили на кладбище Пчевской церкви в Новоладожском уезде Петербургской губернии.

Хочется надеяться, что история жизни и деятельности тайного советника Ивана Дмитриевича Путилина, первого начальника Сыскной полиции, полная тайн и загадок, станет ближе и понятнее нам, гражданам современной России.

Штаты, вооружение, комплектование и обмундирование сыскной полиции

В соответствии с указом от 10 августа 1870 года, утвержденным 27 июня 1867 года, временный штат Санкт-Петербургской городской полиции, в состав которого впервые в истории правоохранительных органов России была включена отдельная Сыскная часть, продолжил свое действие еще два года[95], а фактически — до введения нового штатного расписания.

По новому указу от 30 декабря 1876 года с 1 января 1877 года устанавливался новый штат Санкт-Петербургского градоначальства и полиции, в котором штат Сыскной части составлял:

Начальник сыскной полиции: жалованья — 1500 рублей, столовых денег — 700 рублей, квартира предоставлялась натурой, разъездных денег — 600 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

Помощник начальника сыскной полиции: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных денег — 500 рублей, разъездных денег — 500 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

4 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 1000 рублей, столовых денег — по 500 рублей, квартирных денег — по 480 рублей, разъездных денег — по 600 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

20 полицейских надзирателей: жалованья — по 600 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор. На наем помещений для них выделялось 1560 рублей.

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных денег — 360 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Старший помощник делопроизводителя: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 400 рублей, квартирных денег — 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 младших помощника делопроизводителя: жалованья — по 400 рублей, столовых денег — по 200 рублей, квартирных денег — по 240 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 400 рублей, столовых денег — 200 рублей, квартирных денег — 180 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

На канцелярские расходы и вольнонаемных писцов — 3800 рублей.

На экстренные расходы по полицейским розыскам — 20 000 рублей[96].

Как видно, по сравнению со штатом 1867 года, численность Сыскной полиции увеличилась, появилась новая должность помощника начальника, на восемь штатных единиц возросла численность полицейских надзирателей. Значительно расширены ассигнования на экстренные расходы по полицейским розыскам, на канцелярию и вольнонаемных писцов.

Указом от 2 мая 1879 года император Александр II повелел: «Вооружить всех вообще классных чинов как городских, так и уездных полиций револьверами, предоставив носить это вооружение на поясе, в кобуре из черной глянцевой кожи, на трехцветном офицерском шнуре, и независимо от сего, чинам уездной полиции присвоить, в замен положенных ныне гражданских шпаг, шашки драгунского образца, на передвижной перевязи, и разрешить носить высокие сапоги и, в летнее время, белые кителя»[97].

В это время на вооружении русской армии состоял 4,2 линейный (10,67 мм) револьвер системы Смита-Вессона, так называемая русская модель. Три варианта револьвера, выпущенные соответственно в 1871,1872 и 1880 годах, отличались друг от друга длиной ствола и небольшими деталями конструкции. Это оружие и приняла на вооружение русская полиция.

Длина ствола револьвера образца 1871 года составляла 203 мм, образца 1872 года — 178 мм, образца 1880 года — 165 мм. Вес соответственно составлял 1220,1140,1100 граммов; емкость барабана — шесть патронов.

Хотя позже, в 1895 году, русскую армию оснастили 7,62 мм револьвером системы Нагана, револьвер Смита-Вессона оставался на вооружении русской полиции до самого конца ее существования — до марта 1917 года.

Револьвер Смита-Вессона, несмотря на больший вес и меньшее количество патронов в барабане по сравнению с револьвером Нагана — шесть против семи, — для полицейской службы оказался более пригодным. Он легко перезаряжался благодаря переламывающейся конструкции, а его тяжелая 10,67 мм пуля с более низкой начальной скоростью обладала большим останавливающим действием — кстати, превосходящим многие современные образцы стрелкового оружия, стоящие на вооружении МВД Российской Федерации.

Высочайше утвержденный указ от 10 октября 1879 года устанавливал правила употребления в дело оружия полицейскими и жандармскими чинами:

«I. Каждый, действующий не в составе команды, полицейский или жандармский чин может, при отправлении своих служебных обязанностей, употреблять в дело оружие:

1) для отражения всякого вооруженного нападения на него;

2) для отражения нападения хотя бы и невооруженного, но сделанного несколькими лицами или даже и одним лицом, но при таких обстоятельствах или условиях, когда никакое иное средство защиты не было возможно;

3) для обороны других лиц от застигнутого полицейским или жандармским чином нападения, угрожающего жизни, здоровью или неприкосновенности тех лиц;

4) при задержании преступника, когда он будет препятствовать сему указанными выше насильственными действиями (п.п. 1 и 2.), или когда невозможно будет преследовать или настичь убегающего;

5) при преследовании арестанта, бежавшего из тюрьмы или из под стражи, когда невозможно настичь его или когда он противится задержанию предусмотренными выше насильственными действиями, — и

6) в каждом из вышеозначенных случаев полицейский или жандармский чин обязан о всех обстоятельствах и последствиях употребления им в дело оружия доносить при первой к тому возможности ближайшему начальству»[98].

Надо отметить, что случаи применения оружия чинами Сыскной полиции были крайне редки: стрельба считалась недостатком в работе, преступников старались брать тихо и внезапно, застав врасплох.

С 1881 года Сыскная полиция в служебных документах стала именоваться Санкт-Петербургской Сыскной полицией, поскольку в Москве также появилась своя сыскная часть, получившая наименование Московская Сыскная полиция.

Указом от 12 мая 1887 года вводилось новое штатное расписание Санкт-Петербургского градоначальства и Санкт-Петербургской городской полиции, которое считалось действующим с 1 января 1887 года. Теперь штат сыскной полиции составлял:

Начальник сыскной полиции: жалованья — 2000 рублей, столовых денег — 1000 рублей, квартира предоставлялась натурой, разъездных денег — 800 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

Помощник начальника сыскной полиции: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных денег — 500 рублей, разъездных денег — 500 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

2 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 800 рублей, столовых денег — по 500 рублей, квартирных денег — по 300 рублей, разъездных денег — по 400 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 600 рублей, столовых денег — по 400 рублей, квартирных денег — по 200 рублей, разъездных денег — по 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

Полицейских надзирателей (*):

25 первого разряда: жалованья — по 800 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

25 второго разряда: жалованья — по 700 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

70 третьего разряда: жалованья — по 650 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

(*) Из них 70 надзирателей состоят в распоряжении Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице.

На расходы по производству розысков по уголовным делам — 15 000 рублей.

Стол привода Санкт-Петербургской Сыскной полиции

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных денег — 360 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Старший помощник делопроизводителя: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 400 рублей, квартирных денег — 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 младших помощника делопроизводителя: жалованья — по 400 рублей, столовых денег — по 200 рублей, квартирных денег — по 240 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 400 рублей, столовых денег — 200 рублей, квартирных денег — 180 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

На канцелярские расходы и вольнонаемных писцов — 7000 рублей[99].

В соответствии с Особенным учреждением Санкт-Петербургской городской полиции, утвержденным 8 июня 1889 года, в число кандидатов на классные должности в Сыскную полицию допускались русские подданные, не состоящие под следствием и судом за преступления или проступки, а равно не подвергшиеся наказаниям по судебным приговорам. Кандидатам предписывалось иметь возраст не менее 25 лет от роду и образование, дающее право на льготу 1-го разряда по воинской повинности; также брали окончивших курс в военных или юнкерских училищах. Полицейские надзиратели должны были иметь право по образованию на льготу 2-го разряда по воинской повинности или же приобретенную на государственной службе опытность. Лица, удовлетворяющие условиям, зачислялись в состав Санкт-Петербургской полиции и прикомандировывались к Полицейскому резерву. Кандидаты, выдержавшие общее испытание и особое испытание для сотрудников сыскной службы, назначались на должности классных чиновников.

В 1881–1882 гг. в царствование императора Александра III для армейских подразделений пехотных, кавалерийских и артиллерийских частей Русской армии комиссией под руководством военного министра, генерал-адъютанта Петра Семеновича Ванновского была разработана униформа нового образца с элементами русского национального костюма. Мундиры отличала большая унификация и отсутствие дорогостоящей отделки, что позволило военному ведомству экономить финансовые средства при пошиве.

Аналогичный мундир 30 апреля 1881 года ввели и для полицейских подразделений Санкт-Петербурга; 3 декабря 1882 года его несколько изменили. В 1907 году униформу, разработанную комиссией Ванновского, отменили для армейских подразделений, но в полиции она осталась, поскольку оказалась весьма удачной: удобной, практичной и, что немаловажно, дешевле как ранних, так и введенных позднее образцов форменного обмундирования.

Кроме того, русская полиция в этом мундире обрела оригинальный и самобытный национальный внешний облик, который почти в неизменном виде сохранялся и во времена царствования императора Николая II, вплоть до известных событий 1917 года.

Чинам Санкт-Петербургской Сыскной полиции предписывалась такая же униформа, как и чинам Санкт-Петербургской городской полиции. В большинстве случаев они носили штатский костюм, на официальные мероприятия требовалось являться в мундире.

Ниже приведено описание обмундирования классных чинов Санкт-Петербургской Сыскной полиции.

«Шапка. Из черной мерлушки в 2 1/4 вершка вышины; на околыше шапки государственный герб с кокардой, верх шапки из сукна по цвету кафтана.

Вне службы дозволяется носить фуражку ныне существующего образца из темно-зеленого сукна с оранжевыми кантами: офицерам — с кокардой на околыше, чиновникам — с круглой кокардой на тулье.

Кафтан. Русского покроя темно-зеленого сукна с прямыми бортами; борты закладываются левый на правый; воротник стоячий с закругленными углами; обшлаг и воротник окаймляются оранжевым кантом; юбка отрезная по талии, сзади заложена складками, как у казачьих чекменей; длина юбки 10 вершков, подкладка черная, карманы сзади; на воротнике и обшлагах — две петлицы из серебряного галуна.

В летнее время допускается ношение двубортных кителей из небеленого холста, с установленными плечевыми знаками.

Ордена. Носятся по положению.

Плечевые знаки. Погоны соответственно чинам, серебряные на подкладке оранжевого цвета с оранжевым просветом. Эполеты дозволяется носить военным вне службы.

Галстук. Шелковый военного образца.

Шаровары. У всех одного покроя, просторные, носятся в сапоги, серо-синего сукна с оранжевой выпушкой; вне службы, разрешается носить поверх сапог.

Сапоги. Черной юфти, пехотного армейского образца до колен, на двойной подошве, причем подметки прибиты поверх первой подошвы; дозволяется носить сапоги из лакированной кожи.

Кушак. Черного сукна, окаймленный оранжевым кантом. При парадной форме всем военным чинам присваиваются серебряные шарфы существующего в войсках образца.

Шашка. Драгунского образца на передвижной серебряной перевязи.

Револьвер. Носить на поясе в кобуре из черной глянцевой кожи на трехцветном офицерском шнуре.

Перчатки. Замшевые белые.

Плащ. Серого драпа офицерского покроя; на воротнике нашивается по одной петлице из черного сукна, окаймленной оранжевым кантом; плечевые знаки, как на кафтане.

Шинель. Офицерская серого сукна с таким же воротником.

Для защиты от дождя и непогоды разрешается носить капюшоны из непромокаемой материи серого цвета.

Башлык. Допускается существующего в войсках образца»[100].

Кроме того, классным чинам Санкт-Петербургской Сыскной полиции, помимо присвоенной, дозволялась для ношения во время командировок по делам службы дорожная форменная одежда: сюртук и плащ с клапанами на концах воротников, где вышитыми звездочками обозначалось отличие по чинам. Пользуясь тем, что работа предполагала частые разъезды, офицеры Сыскной полиции для удобства носили дорожную форму и в служебных помещениях.

Сыщики школы Путилина на рубеже веков

После окончательного выхода Ивана Дмитриевича Путилина на пенсию Санкт-Петербургскую Сыскную полицию чуть больше года возглавлял А. И. Иванов, а с 1891 года этот пост перешел к И. С. Вощинину, в активе у которого имелось раскрытие нескольких тяжких преступлений, например сложное дело экономической направленности по изобличению фальшивомонетчиков, отмеченное в благодарственном письме из канцелярии Министерства финансов от 1 апреля 1891 года за № 4142:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Ваше Превосходительство, отношением от 10 Марта сего года за № 3823, доводя до моего сведения об особенно успешной деятельности и распорядительности, оказанных чинами Сыскной Полиции в деле обнаружения и задержания в С.-Петербурге, 3 Марта сего года, подделывателей кредитных билетов, нового, 1887 года, образца, 5 рублевого достоинства, финляндских уроженцев Сильминена и Румукайнена, обратились ко мне с ходатайством о назначении денежных наград чинам Сыскной полиции, действовавшим под личным руководством начальника сей Полиции, Коллежского Советника Вощинина, а равно состоящему буфетчиком в трактире, крестьянину Московской губернии, Александру Полякову, благодаря находчивости которого были задержаны виновные в подделке и сбыте означенных билетов.

В уважении такового ходатайства Вашего Превосходительства, мною назначено на основании 908 ст. III 1 ч. 2 Св. Зак. изд. 1857 года, нижепоименованным лицам, в следующем размере: Начальнику Сыскной Полиции, Коллежскому Советнику Вощинину — пятьсот руб., Помощнику его, Коллежскому Асессору Шереметьевскому — триста руб., чиновнику для поручений, Коллежскому Секретарю Коцингу сто двадцать пять руб. и полицейским надзирателям: Чебыкину, Сухину, Деменчуку и Андрееву по семидесяти пяти руб. каждому, и крестьянину Полякову — сто пятьдесят рублей.

Сообщая об этом Вашему Превосходительству, имею честь привосокупить, что Министерством Финансов, 29-го Марта с. г. за № 4848, предложено С.-Петербургской Казенной палате об открытии к действующей смете Особенной Канцелярии по Кредитной части, особым последним §, кредита в одну тысячу триста семьдесят пять рублей (1375 р.), для отпуска сих денег из С.-Петербургского Губернского Казначейства, по Вашим ассигновкам, на вышеупомянутую надобность.

Министр Финансов И. Вышнеградский»[101].

В русском обществе последней четверти XIX — начале XX вв. отмечался большой интерес к полицейской службе и сыскному делу. Этому способствовали не только освещаемые в газетах успехи столичных сыщиков, руководимых Путилиным и его преемниками, но и ряд громких судебных процессов, прокатившихся по стране. Кроме того, общее развитие науки и техники привело к новым достижениям в криминалистике и судебной медицине.

Руководители Сыскной полиции понимали всю важность информирования газетчиков в интересах сыскного дела и освещения успехов Сыскной полиции в борьбе с преступностью и регулярно отбирали расследования, предназначенные для предъявления репортерам. Списки дел, отобранных для освещения в прессе, показывают всю интенсивность работы сотрудников Сыскной полиции и общий характер преступлений, совершаемых в столице на рубеже веков в июне 1898 года.

«Список делам по Сыскному Отделению, предназначенным к предъявлению г. г. репортерам на 9 июня с/г:

1. Дело о краже 91 р. у Льва Елисеева. Похититель и похищенное найдены.

2. Дело о краже 6-ти бочонков сала на сумму 80 р. у купца Франца Шефер. Похититель и часть похищенного обнаружены.

3. Дело о краже 18 р. 7 к. у Ольги Скрипниченко. Похититель разыскан, похищенное растрачено.

4. Дело о систематических кражах денег из магазина купца Филиппа Трахтенберга. Виновный передан судебной власти.

5. Дело о двоежонстве Доктора Медицины Сергея Ершова. Дознание направлено судебной власти.

6. Дело о краже из кармана неизвестного мужчины у Обуховской больницы 200 рублей. Воры разысканы, похищенное растрачено.

Начальник Сыскной Полиции Шереметьевский»[102].

Далее шли дела за вторую декаду июня 1898 года.

«Список делам по Сыскному Отделению, предназначенным к предъявлению г. г. репортерам на 17 июня с/г:

1. Дело о краже 100 р. у Ивана Захарова. Вор и часть похищенного обнаружены.

2. Дело об утере золотого панцирного браслета у Марты Владиславлевой. Вещь разыскана.

3. Дело о задержании Новгородского мещ. Николая Мук, совершившего у разных лиц карманные кражи на Николаевском вокзале.

Начальник Сыскной Полиции Шереметьевский»[103].

Итоги за вторую половину июня 1898 года:

«Список делам по Сыскному Отделению, предназначенным к предъявлению г.г. репортерам на 23 июня с/г:

1. Дело о краже медной кастрюли, стоящей 12 р., у Григория Хренникова. Похититель разыскан, похищенное не найдено.

2. Дело о краже серебряных часов, стоящих 25 р., у Якова Федосеева. Похититель и похищенное обнаружены.

3. Дело о краже часов и 13 р. 75 к. у Петра Григорьева. Похититель и похищенное разыскано.

4. Дело о краже 108 р. у Федора Федорова. Вор обнаружен, похищенное растрачено.

5. Дело о краже часов, стоящих более 300 р., у Александра Насвиотевича. Похититель не разыскан, похищенное найдено.

6. Дело о краже 40 р. у Алексея Караваева. Вор обнаружен, похищенное растрачено.

Начальник Сыскной Полиции Шереметьевский»[104].

Результаты на конец июня 1898 года:

«Список делам по Сыскному Отделению, предназначенным к предъявлению г. г. репортерам на 30 июня с/г:

1. Дело по убийству кр. Ивана Лощихина. Виновные переданы судебной власти.

2. Дело о краже белья на сумму 25 р. у Аскириии Звездиной. Похититель и часть похищенного обнаружены.

3. Дело об изнасиловании Анны Назаровой, 15-ти лет. Виновный передан судебной власти.

4. Дело о краже поливного резинового шланга в 15 саж. рукава, на сумму 50 р., изд. № 42 по 17 линии Васильевского остр. Вор найден, похищенное не разыскано.

5. Дело о краже 900 р. у Ернеста Рутова. Похититель и часть похищенного обнаружены.

6. Дело о краже 11 р. и серебряных часов у Федора Коновалова. Виновный привлечен к судебной ответственности.

7. Дело о краже ценных вещей на сумму 175 р. у Отто Жик. Вор не разыскан, часть похищенного найдена.

Начальник Сыскной Полиции Шереметьевский»[105].

Антропометрическое бюро: наука на службе сыскной полиции

Приказом Санкт-Петербургского градоначальника, генерал-лейтенанта П. А. Грессера от 31 мая 1890 года в целях быстрого обнаружения лиц, совершивших преступления, и рецидивистов при Санкт-Петербургской Сыскной полиции было устроено Антропометрическое бюро и фотография.

В новом подразделении завели карточную систему, которая значительно ускорила идентификацию проверяемых лиц и облегчила наведение различных справок по ним. Пополняясь из года в год все новым количеством карточек, бюро оказывало большую помощь в деле розыска, заменив практиковавшийся прежде порядок ведения книг для записи разыскиваемых лиц и сведений о судимости.

Антропометрическое бюро при Санкт-Петербургской Сыскной полиции своей работой по идентификации проверяемых лиц настолько облегчило борьбу с преступностью, что за его деятельностью с нескрываемым интересом стали наблюдать европейские державы. В адрес Министерств иностранных и внутренних дел стали поступать депеши из зарубежных государств с просьбами описать организацию Антропометрического бюро и результаты его работы.

Например, 7 июля 1899 года из Департамента полиции исполняющий должность его директора переадресовал градоначальнику Санкт-Петербурга запрос за № 4456 из Министерства внутренних дел Италии об устройстве Антропометрического бюро:

Санкт-Петербургская Сыскная полиция, Антропометрическое отделение. Измерение роста. 1900 г.

Санкт-Петербургская Сыскная полиция, Антропометрическое отделение. Измерение роста, локтя и головы. 1900 г.

«Его Превосходительству Н. В. Клейгельсу.

Милостивый Государь Николай Васильевич,

Итальянское Министерство Внутренних Дел обратилось с ходатайством о сообщении ему сведений об устройстве в С.-Петербурге антропометрического бюро, системы Бертильона, а также о том, под чьим наблюдением и руководством находится означенное бюро и кто входит в состав онаго.

Вследствие сего, препровождая копию письма за № 6988, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать сообщить мне записку об устройстве антропометрического бюро при Канцелярии С.-Петербургского Градоначальника.

Примите Ваше Превосходительство уверение в совершенном почтении и преданности»[106].

Далее к сопроводительному письму был приобщен запрос итальянских полицейских с переводом на русский язык:

«Министерство Внутр. Дел Главное Управление (1) Обществ. Безопасности Кабинет № 6988

Предмет: Антропометрическая служба

Его Превосходительству Директору Департамента Полиции Минист. Внутр. Дел С.-Петербург

(1) Департамент Полиции

(2) В С.-Петербург

(3) В России

(4) Директор Департамента Полиции Рим 20 июня 1899.

Ваше Превосходительство!

Желательно было бы знать, как была учреждена в той Столице (2) Антропометрическая служба по системе Бертильона, а в особенности кому было поручено управление.

Обращаюсь поэтому к Вашему Превосходительству с просьбой быть любезным указать мне, если Антропометрическая служба в той стране (3) управляется и исполняется служащими из техников-медиков или же чинами полиции, а также из какого числа лиц состоит Центральное Бюро.

Изъявляю впредь мою признательность и прошу, Ваше Превосходительство, принять выражение моего высокого к Вам почтения и глубокого уважения.

Начальник Главного Управления Обществ. Безопасности(4) Леонари»[107].

Градоначальник Клейгельс поручил начальнику Санкт-Петербургской Сыскной полиции подготовить запрашиваемые сведения, и 22 июля 1899 года они были отправлены для ответа в Департамент полиции:

«С представлением письма Господина и. д. Директора Департамента Полиции от 7-го сего июля за № 4456, имею честь доложить Вашему Превосходительству, что Измерительное отделение открыто при Управлении СПб Сыскной Полиции 1-го Июня 1890 г.

При устройстве означенного отделения особых сумм не испрашивалось, но весь расход отнесен на суммы, находящиеся в распоряжении СПб Градоначальства.

На первое время было затрачено около 1500 рублей на пристройку к фотографическому павильону при Сыскной Полиции особого помещения, из 3-х небольших комнат, и на обзаведение необходимых инструментов и мебели.

В настоящее время отделение это занимает при Управлении Сыскной Полиции помещение из 2-х комнат. В первой устроены места для раздевания, а во второй поставлены измерительные приборы, шкафы для хранения карточек и производятся измерения.

Приборами для измерения служат:

I) 2 доски с метрическими линейками, в 2 метра для измерения роста, и в Vi метра для измерения бюста. 2) Таблица для измерения длины распростертых рук. 3) Головной циркуль. 4) Циркуль для измерения уха. 5) Скользящий циркуль для измерения ступни, локтя и пальцев.

Стоимость серии инструментов с мебелью обходится около 70 рублей и может быть приобретена в оптическом магазине Рихтера (СПб.).

Книга „Руководство для антропометрических измерений“ продается при типографии С.-Петербургского Градоначальства.

Измерительное отделение постоянно находится под ведением г-на Начальника Сыскной Полиции, но некоторое время находилось также под руководством агентов Чаплина, Штрауха и Инженер-Полковника Козлова.

Ныне в измерительном отделении, находящимся под ведением Начальника Сыскной Полиции, Статского Советника М. Ф. Чулицкого, занимается I надзиратель, из общего состава полицейских надзирателей Сыскной Полиции и I вольнонаемное лицо.

Начальник Сыскной Полиции Чулицкий»[108].

Директор Императорского училища правоведения счел необходимым в ходе учебного процесса знакомить своих студентов с новейшими достижениями криминалистики на базе Санкт-Петербургской Сыскной полиции и 6 марта 1900 года за № 243 направил Санкт-Петербургскому градоначальнику письмо с просьбой о посещении Антропометрического бюро профессорскому и преподавательскому составу с группой учащихся:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Желая доставить возможность готовящимся к выпуску воспитанникам Императорского Училища Правоведения осмотреть Антропометрическое депо при Управлении Сыскной Полиции, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство дозволить им посетить, в сопровождении Г. г. инспектора воспитанников и профессоров Случевского, Самарского-Быховца, Гримма и Набокова, означенное депо в Пятницу, 10 марта, о чем и не оставить Вашим распоряжением.

Директор

Генерал-Майор Роговской»[109].

Вскоре и полиция Вены, столицы Австро-Венгерской империи — ведущей державы Центральной Европы, — посчитала стандарты работы Антропометрического бюро при Санкт-Петербургской Сыскной полиции очень высокими и через Министерство иностранных дел обратилась в Министерство внутренних дел по вопросу взаимного обмена информацией.

Департамент полиции Министерства внутренних дел 21 апреля 1900 года письмом за № 2328 попросил Санкт-Петербургского градоначальника рассмотреть предложение австрийских коллег:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Министерство Юстиции при отношении от 6-го сего Апреля за № 11209 препроводило в Министерство Внутренних Дел переданную из Министерства Иностранных Дел записку Австро-Венгерского Посольства от 20 Марта сего года по вопросу об установлении непосредственных сношений антропометрических бюро С.-Петербурга и Вены, путем взаимного обмена данными получаемыми при посредстве антропометрических измерений по способу Бертильона.

Такой обмен указанными сведениями признается Управлением Венской Полиции крайне полезным в интересах лучшего и более действительного надзора за преступниками разных категорий — кроме политических, преступная деятельность которых не ограничивается пределами их отечества, а также в целях выяснения и удостоверения личности умерших неизвестных иностранцев, почему Управление Венской полиции предполагает войти в такие же сношения не только с бюро С.-Петербурга, но и с антропометрическими бюро столиц других государств.

Сообщая о вышеизложенном и прилагая при сем подлинную записку Австро-Венгерского Посольства, Департамент Полиции имеет честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать в сообщении Вашего заключения по существу настоящего вопроса.

Вице-Директор А. Па…(подпись)»[110].

Начальник Сыскной полиции 30 апреля 1900 года письмом за № 9724 указал Санкт-Петербургскому градоначальнику Клейгельсу на целесообразность обмена информацией о преступниках с антропометрическими бюро зарубежных государств:

«С представлением отношения Департамента Полиции от 21 Апреля с. г. за № 2328, имею честь доложить Вашему Превосходительству, что обмен антропометрическими сведениями местного бюро с бюро других иностранных столичных городов я нахожу, со своей стороны, вполне целесообразным в виду общего, более действительного наблюдения за той преступной средой деятельность которой не ограничивается одним ее отечеством.

Начальник Сыскной Полиции Чулицкий»[111].

А уже в начале XX века и Германия высказала свою заинтересованность в изучении развития полицейской антропометрии в Российской империи, направив через своего посла в Санкт-Петербурге соответствующий запрос, о чем Департамент полиции 8 декабря 1902 года известил секретным циркуляром за № 476 Санкт-Петербургского градоначальника:

«Секретно.

Циркулярно.

Г. г. Губернаторам, Градоначальникам и Обер-Полициймейстерам.

Германский Посол в С.-Петербурге сообщил, что германские муниципалитеты намерены устроить в 1903 году выставку сыскного дела, на которой, между прочим, будет представлено развитие антропометрического дела и в других странах, в виду чего желательно иметь несколько формулярных карточек, употребляемых в России, заполненных и незаполненных, с фотографиями и без них, по которым можно было бы судить о развитии антропометрии в России.

В предположении, что в большинстве губернских городов уже организованы ныне антропометрические станции, согласно преподанным указаниям Министерства Внутренних Дел, изложенным в циркуляре Департамента Полиции от 25 Сентября 1901 года за № 4789, покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, препроводить в Департамент несколько экземпляров антропометрических карточек с подробным описанием развития этого дела во вверенной Вам губернии.

Подписал: И. д. Директора Лопухин.

Скрепил: Секретарь Зыбин»[112].

Ответ за № 661 в канцелярию Санкт-Петербургского градоначальника направил 20 апреля 1903 года недавно назначенный новый начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции:

«Секретно.

В Канцелярию С.-Петербургского Градоначальника по Инспекторскому Делопроизводству.

Вследствие надписи на циркуляре Департамента Полиции № 476 от 8-го Января с. г. за № 76 Сыскная Полиция имеет честь уведомить Канцелярию, что первое Антропометрическое бюро, соединенное с фотографическим павильоном, было основано при С.-Петербургской Сыскной Полиции в 1890 году по приказу С.-Петербургского Градоначальника от 31 мая.

В означенном бюро подвергаются измерению лица обоего пола, задерживаемые Полицией за разные преступления, а также арестанты из разных мест заключения с целью определения их самоличности.

Фотографические карточки снимаются с выдающихся преступников.

Измерения производятся по системе французского доктора Бертильона, а именно: рост, расстояние между крайними точками распростертых рук, вышина бюста, продольный и поперечный диаметр черепа, длина среднего пальца и мизинца левой руки, длина левых ступни и локтя, длина и ширина правого уха, определяется профиль носа и цвет глаз, особые приметы на теле и пишутся сведения, характеризующие субъекта с общественной и уголовной стороны.

Развивая свою деятельность, Антропометрическое бюро со дня открытия дало следующие результаты:

Кроме сего за то же время было освобождено более 200 лиц, неправильно задержанных по сходству звания и фамилии с некоторыми преступниками.

В Антропометрическом бюро хранятся измерительные карточки, доставленные из некоторых провинциальных городов России: Новгорода 535, Ярославля 126, Гродно 1625, Вологды 158, Вятки 619, Казани 378, Витебска 61, Ревеля 5859, Одессы 69, Владивостока 160, Самарканда 1005 и Хабаровска 205, всего 10 800 карточек, также имеется небольшое количество (около 100 шт.) измерительных листков, присланных из Вены, Берлина, Копенгагена для обнаружения задержанных там преступников.

При сем препровождается образец измерительного листка в 11 экземплярах и таблица привода арестованных 1902 год.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов В.»[113].

Санкт-Петербургская Сыскная полиция, Антропометрическое отделение

Тем временем Императорское училище правоведения продолжало на постоянной основе знакомить своих учащихся с работой Антропометрического бюро при Санкт-Петербургской Сыскной полиции, регулярно направляя соответствующие отношения Санкт-Петербургскому градоначальнику, например 6 марта 1903 года за № 299:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство дозволить воспитанникам выпускного класса посетить в сопровождении Г. г. инспектора воспитанников и профессоров Антропометрическое депо при Управлении Сыскной Полиции в Четверг, 13-го сего Марта, и о последующем с Вашей стороны распоряжении почтить меня уведомлением.

Директор

Генерал-Майор Ольдерогге»[114].

Просьбы руководителя учебного заведения о посещении Антропометрического бюро носили постоянный характер, из чего ясно, что научное подразделение Сыскной полиции стало серьезной учебно-методической площадкой, участвующей в образовательном процессе юристов Российской империи.

29 февраля 1904 года в истории русской криминалистики произошел важнейший поворотный момент: в этот день Департамент полиции письмом за № 1147 на имя Санкт-Петербургского градоначальника впервые поставил вопрос об использовании дактилоскопии — нового способа антропометрических измерений, предложенного коллегами с австро-венгерской стороны — полицией Вены:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

Препровождая при сем, в дополнение к происходившей переписке, сообщенную Министерством Иностранных Дел ноты Австро-Венгерского Посольства за № 2080 с предложением внедрения нового способа антропометрических измерений, Департамент Полиции имеет честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать сообщить, с возвращением приложения, Ваше заключение по сему предмету.

Вице-Директор Зуев»[115].

Ответ начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции от 2 апреля 1904 года за № 6548 Санкт-Петербургскому градоначальнику не оставлял сомнений, что новый способ идентификации личности его очень заинтересовал и что он хочет с ним ознакомиться:

«Австро-Венгерское Посольство вошло с предложением относительно применения при С.-Петербургском Антропометрическом бюро системы „дактилоскопии“, т. е. установления личности по разновидностям продольных линий на концах пальцев.

Для предварительной дачи заключения о применении в С.-Петербургском Антропометрическом бюро означенной системы является необходимым иметь подробные сведения, на каких основаниях и по каким данным практикуется в Вене новый способ антропометрических измерений.

Докладывая об изложенном, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство, не признаете ли возможным уведомить о том Департамент полиции.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов В.»[116].

Из документа ясно, что именно начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции Владимир Гаврилович Филиппов, ознакомившись с методом дактилоскопии, понял, какое большое значение она приобретет в будущем для идентификации личности в сыскном и следственном деле. Он и дал положительное заключение по применению нового метода в Антропометрическом бюро при Санкт-Петербургской Сыскной полиции.

Понадобится более двух с половиной лет различных опытов, подготовительной работы и обучения сотрудников, прежде чем 1 декабря 1907 года дактилоскопию официально введут в практику Антропометрического бюро при Санкт-Петербургской Сыскной полиции.

Филиппов: в начале славных дел

В начале XX века перед генерал-лейтенантом Клейгельсом, Санкт-Петербургским градоначальником, встал сложный вопрос: кто возглавит Сыскную полицию города? Действующий начальник подразделения, статский советник Михаил Флорович Чулицкий, подал рапорт об отставке по болезни. Необходимо было найти ему достойную замену, человека, который бессменно прослужит на ответственном посту хотя бы несколько лет.

С выходом на пенсию знаменитого Путилина должность начальника Сыскной полиции поочередно занимали четыре руководителя, но никто из них не смог прослужить на этом посту более пяти лет, а в среднем продолжительность их работы составляла всего два-три года, что для такой полицейской отрасли, как сыскная, представлялось крайне малым.

Вообще крайняя разборчивость в подборе кандидатов на должность и долгий срок службы руководителя в любом государстве является залогом успешной работы специального подразделения, если только руководитель спецслужбы не назначается на более высокий государственный пост, занимая который сможет контролировать действия своих бывших подчиненных.

Градоначальник Клейгельс остановил свой выбор на надворном советнике Владимире Гавриловиче Филиппове, 39-летнем чиновнике особых поручений при Санкт-Петербургском градоначальнике, который в 1900 году с должности товарища прокурора Радомского окружного суда перевелся из Царства Польского в Санкт-Петербург. Филиппов окончил юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета, служил следователем в Царском Селе, Оренбургской губернии и Царстве Польском, да и в градоначальстве также хорошо себя зарекомендовал.

Распоряжением от 8 января 1903 года № 69 Санкт-Петербургский градоначальник сообщал:

«Чиновнику особых поручений, Надворному Советнику Филиппову.

Предлагаю Вашему Высокоблагородию приступить к обозрению дел Управления СПб Сыскной полиции и ознакомиться со всеми способами, приемами и средствами деятельности Управления названной полиции и ее органов.

Владимир Гаврилович Филиппов — начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции с 1903 по 1915 г.

Составив о результатах обзора подробный доклад, поручаю представить таковой мне.

Подписал Генер. Лейт. Клейгельс»[117].

Через две недели газета «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» в разделе «Приказы Санкт-Петербургского градоначальника» опубликовала документ от 22 января 1903 года № 17:

«1. Поручается и. д. чиновника особых поручений, надворному советнику Филиппову, временное исполнение обязанностей начальника С.-Петербургской Сыскной полиции.

Подписал:

СПб. Градоначальник,

Генерал-Лейтенант Клейгельс»[118].

Пройдет одиннадцать дней, и о только что назначенном временно исполняющем обязанности начальнике петербургского сыска надворном советнике Филиппове будет говорить вся столица: он раскроет ограбление Исаакиевского собора.

Ограбление Исаакиевского собора

Такой же случайностью может показаться и открытие кражи Констанского, похитившего из Исаакиевского собора венчик с образа Спасителя, но там этот случай был заранее предусмотрен В. Г Филипповым, который сам руководил розысками.

Это бескровное преступление, в свое время наделавшее шума, интересно прежде всего по своей спокойной дерзости в совершении кражи, а затем по кажущейся легкости, с какой открыт преступник и найдено похищенное.

Эта легкость явилась результатом ловко раскинутой сети, и приемом розыска несколько напоминает дело об убийстве генеральши Штрандтман.

Со стороны уголовной полиции на это дело было потрачено много энергии, трудов и проявлена недюжинная сообразительность, причем со стороны всегда будет казаться, что открытием преступника полиция обязана случаю.

Дело это было одним из первых следственных дел нынешнего начальника сыскной полиции.

В ночь с 4-го на 5-е февраля 1903 года Петербург был взволнован необычной по своей дерзости кражей. В эту ночь с образа Спасителя, лежащего на аналое около правого клироса, был сорван и унесен через разбитое окно драгоценный венчик, содержащий один крупный бриллиант в 50 000 руб. и 78 мелких на сумму 28 000 руб.

Преступление было открыто утром 5-го февраля сторожами, которые совершали обычный каждое утро осмотр храма. Ночью храм оберегается только снаружи, для чего назначаются 4 сторожа.

Прибывшие немедленно прокурор, следователь и начальник сыскной полиции нашли подле аналоя чугунную гирю, разбитое стекло киота, а затем открыли, что с юго-восточной стороны собора из огромного окна выдавлены два стекла, и на их раме есть следы свежей крови.

Обойдя храм, снаружи у разбитого стекла на карнизе нашли следы ног, оставленные на снегу у водосточной трубы.

На основании этого осмотра было решено, что вор спрятался в соборе, дождался, когда его запрут, совершил кражу, влез на шкаф, что стоял у окна, выбил стекла, вылез и, так как окно было на высоте 3 саженей, пробрался по карнизу до водосточной трубы и по ней спустился на землю.

И всё. Следами преступника являлись оставленная гиря, следы сапог на снегу и кровь.

В. Г Филиппов решил искать преступника по крови и, правильно решив, что кровь эта несомненно вытекла из порезанных рук, отдал приказ полицейским, дворникам и служащим по ресторанам, портерным и разным заведениям замечать каждого с пораненной рукой.

Это распоряжение породило массу забавных эпизодов. В участки и в сыскное доставлялись всевозможных профессий люди с порезанными руками. Но оно же открыло и преступника.

В полицейский участок явилась жена сына священника, личного почетного гражданина Александра Констанского, и заявила, что на основании того, что ищут человека с порезанной рукой, она подозревает своего мужа в преступлении. Он пропадал из дома, а затем пришел как раз в ночь на 5-е число и просил дозволить ему только переночевать, говоря, что утром он уедет к своим родственникам в село Орелье Новгородской губернии. При этом у него была окровавлена рука, и он перевязывал ее; при нем был сверток, который он словно скрывал, и говорил он какие-то туманные слова о том, что будет скоро богатым.

Ее показания были тотчас переданы В. Г Филиппову, и тот немедля командировал агента в с. Орелье для ареста Констанского.

Не будь первого его распоряжения о задержании лиц с порезанными руками, не было бы и заявления Констанской.

В с. Орелье преступник был арестован, и в то же время в Петербурге было вскрыто его письмо к жене, в котором находилось почти признание.

11-го числа Констанский сознался в преступлении и рассказал спокойно и толково, как он совершил его.

Наметив еще давно эту кражу, он стал изучать порядки в соборе и, только узнав все обычаи, решился на кражу. 4 февраля, в 10 часов вечера, когда около собора самое большое движение, он пришел к собору и незаметно пробрался к сложенным у северо-восточной стены дровам. Взобравшись на дрова, он снял пальто и, оставив его, по трубе пробрался на карниз, а по карнизу до окна. Первое стекло он выдавил рукою, а второе ногами, причем и порезался. Забравшись в храм, он взял образ, накрыл его пеленой и гирькой разбил стекло, после чего сорвал венчик и тем же путем вернулся на дрова. На все это он затратил всего полчаса.

Венчик оказался спрятанным в подполье дома родственников его в селе Орелье.

Туда ездил сам В. Г Филиппов и нашел венчик, разрезанный на 65 частей[119].

После такого быстрого раскрытия Владимиром Гавриловичем кражи из Исаакиевского собора градоначальник Клейгельс не сомневался в правильности сделанного выбора. Он обратился к императору Николаю II с просьбой утвердить Филиппова в должности начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции.

Газета «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» опубликовала приказ по Санкт-Петербургскому градоначальству от 21 февраля 1903 года № 41:

«Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 15 февраля 1903 года за № 14, начальник С.-Петербургской Сыскной полиции, статский советник Чулицкий, уволен от службы, согласно прошению, по болезни и причисленный к Министерству Внутренних Дел, откомандированный в распоряжение С.-Петербургского Градоначальника, надворный советник Филиппов назначен начальником С.-Петербургской Сыскной полиции.

Подписал:

СПб. Градоначальник,

Генерал-Лейтенант Клейгельо»[120].

Император высоко оценил выказанную столичными сыщиками расторопность в раскрытии кражи из Исаакиевского собора. В той же газете 14 марта 1903 года опубликовали высочайший приказ:

«Государь Император, в 6-й день сего марта Всемилостивейшее соизволил пожаловать, нижепоименованным лицам следующие награды.

Ордена: Св. Анны 2 ст. Начальнику С.-Петербургской Сыскной полиции, надворному советнику Филиппову; Св. Анны 3 ст. И. д. чиновника для поручений С.-Петербургской Сыскной полиции, губернскому секретарю Николаю Алексееву.

Подарки по чину: Участковому приставу С.-Петербургской столичной полиции, числящемуся по армейской пехоте, подполковнику Михаилу Романкевичу и помощнику начальника С.-Петербургской Сыскной полиции, коллежскому советнику Сергею Инихову»[121].

Пройдет менее двух месяцев, и государь удостоит всех сотрудников полиции Санкт-Петербурга необычной награды — особого знака отличия. И если современными полицейскими Российской Федерации он воспринимается как обычный элемент форменного обмундирования, в начале XX века он вызвал нескрываемую зависть и ревность у московских полицейских.

Сейчас этот почетный знак носит любой российский полицейский — и вновь поступивший на службу в полицию гражданин России, и ветеран, несколько десятков лет прослуживший в ней. Его носят полицейские всей страны, от Мурманска до Владикавказа, от Пскова до Владивостока. Его можно увидеть у рядовых офицеров и у генерала полиции Российской Федерации. Что же это за таинственный знак отличия?

9 мая 1903 года в день святого Николая Чудотворца, покровителя Санкт-Петербургской полиции, император Николай Александрович повелел в честь 200-летия Санкт-Петербурга и его полиции присвоить форме чинов Санкт-Петербургской полиции — первой среди аналогичных подразделений империи — пуговицы с изображением государственного герба. Так государь выказал ей свое личное уважение, введя в форму полиции точно такой же знак отличия, как у полков лейб-гвардии, Генерального штаба и Отдельного корпуса жандармов.

Итак, этот знак — мундирная пуговица с государственным гербом, которая сейчас кажется обыденной и воспринимается как должное, но тогда, в 1903 году, она стала коллективной наградой для всех чинов Санкт-Петербургской Столичной полиции к ее 200-летию за доблестную службу на протяжении двух веков.

Надо отметить, что до 9 мая 1903 года на пуговицах чинов полиции Российской империи изображались гербы губерний, в которых дислоцировались полицейские части. Кстати, русский Императорский флот получит такой знак отличия только через год в честь рождения цесаревича Алексея Николаевича.

Убийство во французском посольстве и усиление штата сыскной полиции

После торжеств 16 мая в честь 200-летия Санкт-Петербурга и его Столичной полиции лето 1903 года для Филиппова выдалось жарким в смысле криминальной обстановки.

Чины Сыскной полиции оправдали высокое доверие к ним, раскрыв в столице несколько убийств. Исполняющий должность прокурора Санкт-Петербургской Судебной палаты был впечатлен их умелыми действиями и 11 августа дня 1903 года за № 8751 направил благодарственное письмо градоначальнику, генерал-лейтенанту Клейгельсу:

«Господину С.-Петербургскому Градоначальнику.

26-го минувшего Июля около 8-ми часов утра обнаружено было убийство швейцара в здании Французского Посольства и покушения на поджог с целью сокрытия этого преступления. Явившийся тот час же на место Начальник С.-Петербургской сыскной полиции Филиппов и подведомственные ему чины путем быстрых и умелых действий открыли вероятного виновника совершенного злодеяния, так что ко времени прибытия и. д. Прокурора С.-Петербургского окружного суда и местного судебного следователя, т. е. спустя 1–1½ часа после обнаружения преступления, задержанный кухонный мужик посольства Михайлов сознался в убийстве и представил неопровержимые доказательства справедливости учиненного им деяния. Столь успешные действия сыскной полиции повели к тому, что предварительное следствие в течение менее недели могло быть закончено, а 7-го сего Августа состоялось уже предание Михайлова суду С.-Петербургскою судебною палатою.

3-го сего Августа было совершено двойное убийство мещанки Анны Шатуновой и ее ребенка, проживавших в квартире статского советника Лисовского в доме № 3 по Почтамтской улице. Прибывшими вслед за этим на место преступления судебными властями и чинами Сыскной полиции могло быть констатировано лишь само убийство, но возможность обнаружения личности виновного, по всей обстановке и по составленным следам, представлялась весьма сомнительной, тем не менее усилиями упомянутых чинов Сыскной полиции уже 5-го того же Августа было установлено, что убийцею был муж Шатуновой, который, в виду собранных против него улик, принес повинную и указал место, где были спрятаны похищенные им у покойной жены деньги.

О столь успешных результатах по раскрытию виновных в упомянутых выше двух преступлениях, обусловленных быстрыми и энергичными действиями Начальника С.-Петербургской сыскной полиции Филиппова и подведомственных ему чинов, считаю долгом довести до сведения Вашего Превосходительства»[122].

В начале XX века в Санкт-Петербурге шел бурный рост экономики, открывались новые предприятия, заводы, фабрики. Росло и население столицы, численность которого превысила один миллион четыреста тысяч жителей. Соответственно стало и больше преступлений, из-за чего возникла необходимость усиления штата Сыскной полиции.

Указ от 2 февраля 1904 года «Об усилении штата Сыскной полиции города С.-Петербурга» гласил:

«I. Высочайше утвержденный, 12 Мая 1887 года (4428), штат С.-Петербургских градоначальства и столичной полиции дополнить учреждением должностей: а) Чиновника Сыскной полиции с окладом содержания в 1500 рублей (в том числе 600 р. жалования, 400 р. столовых, 200 р. квартирных и 300 р. разъездных); б) 25 полицейских надзирателей 3-го разряда с окладом содержания по 650 рублей в год каждому, и в) фельдшера с окладом в 420 рублей (в том числе 120 р. квартирных), присвоив сим должностям служебные права, для соответственных чинов в означенном штате указанные.

II. Положенные по действующему штату С.-Петербургского Градоначальства и Столичной полиции оклады содержания увеличить: Начальника Сыскной полиции — на 200 рублей (на разъезды); Помощника его — на 500 рублей (в том числе 200 р. жалования и по 100 р. остальных видов довольствия); двух Чиновников сыскной полиции, получающих по 2000 рублей, — на 500 рублей каждому (в том числе 200 р. жалования и по 100 р. остальных видов довольствия); Журналиста на 220 рублей (в том числе 100 р. жалования и столовых и 20 р. квартирных); 25 полицейских надзирателей 1-го разряда — на 100 рублей каждому; 25 полицейских надзирателей 2-го разряда — на 20 рублей каждому.

III. Назначить к ежегодному отпуску: на разъезды полицейским надзирателям 7000 рублей, на наем фотографа 1000 рублей и на увеличение канцелярской суммы сыскной полиции 3000 рублей»[123].

Таким образом, действующий штат Сыскной полиции со 2 февраля 1904 года составлял:

Начальник сыскной полиции: жалованья — 2000 рублей, столовых денег — 1000 рублей, квартира предоставлялась натурой, разъездных денег — 1000 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

Помощник начальника сыскной полиции: жалованья — 1200 рублей, столовых денег — 600 рублей, квартирных денег — 600 рублей, разъездных денег — 600 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

2 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 1000 рублей, столовых денег — по 600 рублей, квартирных денег — по 400 рублей, разъездных денег — по 500 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

3 чиновника сыскной полиции: жалованья — по 600 рублей, столовых денег — по 400 рублей, квартирных денег — по 200 рублей, разъездных денег — по 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

Полицейских надзирателей(*):

25 первого разряда: жалованья — по 800 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

25 второго разряда: жалованья — по 700 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

95 третьего разряда: жалованья — по 650 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

(*) Из них 70 надзирателей состоят в распоряжении Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице.

На разъезды полицейским надзирателям 7000 рублей.

На расходы по производству розысков по уголовным делам — 15 000 рублей.

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 500 рублей, квартирных денег — 360 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Старший помощник делопроизводителя: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 400 рублей, квартирных денег — 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 младших помощника делопроизводителя: жалованья — по 400 рублей, столовых денег — по 200 рублей, квартирных денег — по 240 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 500 рублей, столовых денег — 300 рублей, квартирных денег — 200 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Фельдшер: жалованья — 300 рублей, квартирных денег — 120 рублей.

На наем фотографа 1000 рублей.

На канцелярские расходы и вольнонаемных писцов — 10 000 рублей.

Кража бриллиантов v дочери председателя комитета министров

12 февраля 1904 года император Николай II назначил в Санкт-Петербург нового градоначальника. Им стал генерал-лейтенант Иван Александрович Фуллон. Прошла неделя с момента его назначения, и Филиппов самым прекрасным образом зарекомендовал себя новому руководителю. 20 февраля к Фуллону обратился председатель комитета министров Российской империи Сергей Юльевич Витте с заявлением о том, что у его дочери Веры украли бриллианты на крупную сумму.

Фуллон дал поручение Филиппову отыскать похищенные украшения, и Владимир Гаврилович справился с заданием градоначальника всего за сутки.

Через неделю газета «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» в субботнем выпуске от 28 февраля 1904 года опубликовала приказ Санкт-Петербургского градоначальника (естественно, не упоминая личности влиятельных потерпевших):

«1. Благодарность и награда.

Вечером, 20 сего февраля, было заявлено о краже из квартиры золотых и бриллиантовых вещей на сумму 12 000 рублей. Немедленно принятыми мерами Начальником Сыскной Полиции похитительница 21 февраля утром была задержана и вещи розысканы.

За столь скорый и успешный розыск объявляю Надворному Советнику Филиппову мою искреннюю благодарность; также благодарю за отличное исполнение своих служебных обязанностей временно и. д. чиновника для поручений Сыскной полиции, губернского секретаря Алексеева; полицейским надзирателям Тарасову, Бережицкому и Пятышеву назначаю в награду по 10 рублей каждому.

Подписал:

С-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Лейтенант Фуллон»[124].

Воскресный выпуск той же газеты от 2 мая 1904 года воспроизвел еще один приказ Санкт-Петербургского градоначальника о поощрении чинов Сыскной полиции:

«2. Благодарность. Председательница Комитета Исторической Выставки предметов искусства Ея Высочество Принцесса Елена Георгиевна Саксен-Альтенбургская в письме на мое имя изволила выразить благодарность за принятие мер к охране коллекций выставки, отметив при этом выдающееся усердие по охране выставки, проявленное командированными на выставку чинами Сыскной полиции, губернским секретарем Кольцовым и коллежским регистратором Смоктием, и городовыми полицейского резерва: Дудоладовым, Климчуком, Груздевым, Синицким, Колесниковым, Джигой, Душкевичем, Слободенюком и Пьяновым.

Сообщая о таком милостивом внимании Ея Высочеств, объявляю вышепоименованным чинам полиции мою благодарность за примерное исполнение своего долга и выражаю искреннюю признательность Начальнику Сыскной полиции, надворному советнику Филиппову и бывшим начальникам полицейского резерва, подполковнику Галле и ротмистру Литвинову, за отличную служебную подготовку подчиненных. (Инсп. Дел.)

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Генерал-Лейтенант Фуллон»[125].

Поощрительный приказ — всегда приятное событие, однако Владимир Гаврилович на них большого внимания не обращал, да и на охрану выставки предметов искусства Филиппов смог выделить только двух чиновников; им в помощь отрядили городовых из Полицейского резерва.

Филиппов был очень занят — раскрывал двойное убийство. Все его мысли в тот момент занимало убийство генеральши Штрандтман и лакея Полайло. Глава сыска еще не знал, что дело это затянется на одиннадцать месяцев.

Убийство генеральши Штрандтман и лакея Полайло

I

Многие, вероятно, помнят это страшное преступление, совершенное днем 8 апреля 1904 г., но не многие знают подробности этого дела и его раскрытия.

Дело произошло так.

В феврале 1904 г. с грустными мыслями шел через Марсово поле, пробираясь на Петербургскую сторону, отставной солдат Василий Клусов.

Дела его были отвратительны.

Выйдя в отставку в 1903 г., он поселился со своей любовницей, Анастасьей Бурышевой, на окраине города и начал тяжелую жизнь торговца-разносчика с оборотным капиталом в 10 рублей. Торговал рогожками, потом газетами, потом папиросами, бумагой, но какие дела можно делать на 10 рублей? Даже кормиться трудно.

Любовница делала ему сцены — того гляди, бросит. Надежд не было никаких и, если бы Клусову было не 26 лет, он не думая покончил бы с собою.

С такими мыслями шел Клусов, как вдруг встретился со старым товарищем, тоже отставным солдатом, Кадысевым.

Только Кадысев был одет франтом и шел весело улыбаясь.

— Василь Ивановичу! — почтительно отозвался Клусов.

— А! Старый товарищ! — весело откликнулся Кадысев. — Как живешь?

Клусов только вздохнул. Кадысев остановился, угостил приятеля папиросой и стал расспрашивать о делах.

Такое участие со стороны видимо удачливого товарища тронуло Клусова, и он стал жаловаться на свою горькую участь, на свои неудачи, а потом просить у товарища помощи.

— Место бы хоть какое, Василь Иванович!

— Ладно, отчего же, мы это завсегда можем! Приходи сюда завтра в три часа, покалякаем, а сегодня мне некогда!

Они расстались. Клусов пошел на свою Петербургскую сторону, обнадеженный и приободренный, а вернувшись домой, подбодрил и свою любовницу.

II

На другой день он увидел Кадысева. Тот свел его в портерную, угостил пивом и много рассказывал о своей привольной жизни.

Служил он по лакейской части. Жалованье хорошее, кормят — чего лучше, горничные — на выбор. Не житье, а масленица!

— Ты бы и меня пристроил!

— Пристрою! Будь спокоен! Местов хватит!

Еще беднее показалась жизнь Клусову после рассказов товарища, и еще горше участь.

Он виделся с Кадысевым еще и еще, и вдруг однажды, когда ему было особенно горько, Кадысев как-то странно сказал ему:

— А хочешь сразу разбогатеть? Чтобы никаких мест не надо было, а прямо хоть в купцы записываться?

Клусов даже вздрогнул.

— Как не хотеть?! Что говоришь?

Кадысев в упор поглядел на него:

— Я не в шутку, а дело говорю. Только для этого на все пойти надо, — сказал он с ударением.

Клусову стало страшно, но он улыбнулся и ответил:

— А что хочешь, то и сделаю!

Кадысев встал:

— Вот, ты подумай, а завтра приходи и отвечай, согласен ли. Тогда и разговор иной, а теперь прощай! Да смотри, никому не болтай, о чем мы разговариваем!

Они расстались. Клусов вернулся домой, сам не свой.

«Ишь ты! После такой жизни сразу разбогатеть: вместо лакея сразу в купцы! Как не хотеть? Только что надо для этого? Страшное что-то? Может, убить?»

Всю ночь проворочался Клусов.

«Убить? Отчего не убить, ежели с пользой».

Ему представилась богатая, сытая жизнь, почет на деревне, своя торговля…

«Идет!..»

И, решившись на всякое дело, он пошел на другой день на свидание с Кадысевым.

— Согласен, брат!

— На всякое дело?

— На всякое! Хошь на убив…

— Ш-ш-ш… — зашипел Кадысев. — Ну, пойдем!

Они опять зашли в портерную, сели в самый уголок и там зашептались.

— Дело-то вот какое, — стал говорить Кадысев, — действительно сразу разбогатеем. Слушай! Я как говорил тебе, все по лакейской части служу.

Клусов кивнул.

— Ну, вот! И жил я тут у генерала; Штрандтман, по фамилии, генерал-лейтенант. Богатейший. Дом тут у него на набережной, денег в шкафу… уйма! А живут двое. Он да жена. Жена совсем старуха, а он каждый день по делам едет. Понял?

Клусов все понял и только кивнул в ответ.

— Вот и дело! — сказал Кадысев. — Только в одном заковыка.

— В чем?

— Теперь в лакеях у них крепкий парень и им верный очень, Лаврушка Полайло. Я пробовал щупать его, так нет…

— И его! — угрюмо и решительно сказал Клусов.

Кадысев даже рассмеялся.

— Вот за это люблю! Это выходит по-нашенски! Значит, по рукам!

— По рукам!

Убийство было решено.

Будущие преступники стали видеться каждый день и сговариваться относительно преступления.

Кадысев подробно ознакомил Клусова с квартирой Штрандтман, потом они были на Александровском рынке и там на развале купили топор и молоток на короткой ручке.

Кончался март месяц, подходила Пасха.

— Чего ждать больше, — сказал однажды Кадысев, — лучше, как под Пасху, время не найти! Сам уедет к заутрени, Полайло святить уйдет, а мы к ей — и похристосуемся! А?

— Мне все равно, — согласился Клусов.

— Значит, так и будет, — решил Кадысев, — в субботу, в полпервого ночи, мы и к ним! Дом я вот как знаю!..

И они расстались до субботы.

III

Генерал-лейтенант Штрандтман, владелец дома № 16 на Дворцовой набережной, действительно очень богатый человек, жил вдвоем с женой, Екатериной Константиновной, 68 лет, имея прислугою бравого отставного солдата Лаврентия Полайло 31 года. Он занимал большую квартиру и, как рассказывал Кадысев, каждый день уезжал по делам часа на три, на четыре.

Также верно, что он собирался ехать к заутрени в эту роковую субботу.

Наступил условный час.

Клусов пришел к указанному месту с топором под пальто. Его ждал Кадысев с молотком, и они пошли.

Кругом кипела жизнь. Все готовились к встрече великого праздника. Уже ударили к заутрени, и люди шли и ехали, направляясь по церквам. Везде было светло.

Кадысев и Клусов быстро прошли по набережной и дошли до дома № 16.

Здесь они задержали шаги.

Швейцаров не было видно ни у одной двери, дворники, весело смеясь, укрепляли флаги и растягивали проволоку для фонарей.

— Иди скорее! — сказал Кадысев и незаметно юркнул в ворота, а за ним следом и Клусов.

Они вошли в пустынный, темный двор. Кадысев прошел на черную лестницу, и они быстро стали подниматься к квартире Штрандтман, когда вдруг из одной из дверей вышла прислуга. Лестница была освещена, Кадысев и Клусов должны были посторониться, чтобы дать дорогу горничной, и она прошла мимо них, улыбнувшись Кадысеву.

Генеральша в эту ночь была спасена.

Кадысев остановился на площадке лестницы и, когда горничная скрылась, со вздохом сказал:

— Не выгорело на нынче! Идем домой!

— Почему?

— Потому что она нас могла запомнить. Ну, да что отложено, то еще придет. Идем.

И они вернулись назад и разошлись по домам.

Клусов был недоволен. Он уже приготовился, и вдруг…

— Когда же?

— Пожди немного. Пусть праздники пройдут. Генерал опять по делам. Тут мы и кончим.

Прошла неделя.

5-го апреля Клусов пошел на свидание с Кадысевым и вдруг к своему удивлению увидел его с Преображенским солдатом.

Он смутился, но Кадысев засмеялся и сказал:

— Не бойся, он наш. Вот, познакомься, Иван Михайлович Алексеев! Тоже вот разбогатеть захотел. Вместе и пойдете!

— А ты? — спросил Клусов.

— А я сторожить буду! Дело вот как обработаем! Чисто!

Алексеев засмеялся. Клусов повеселел, и они пошли в трактир, где Кадысев объявил, что все надо сделать 8-го апреля. Он все придумал, будет стеречь, и дело будет окончено.

Так и решили.

Рано утром, 8-го апреля, Кадысев с Алексеевым пришли к Клусову.

Кадысев подал ему конверт:

— Вот тебе, будто письмо. Как тебе этот Полайло откроет дверь, ты ему сейчас: «Письмо от его сиятельства князя Барятинского»! Он у них квартиру снимает. И ответ, дескать. Он тебя на кухню впустит, тут уж вы и орудуйте!

— Ладно, — сказал Клусов, беря конверт.

— Теперь так: к трем часам оба на Троицкий мост приходите. Я буду там генерала стеречь.

— Хорошо!

— И еще! Вот вам обоим по пузырьку. На случай ежели вас схватят, так выпейте и шабаш! Взятки гладки! Поняли?

Алексеев понял сразу.

— Вестимо, уж не живым отдаваться, — сказал он решительно.

— Ну, я пошел! А квартиру хорошо помнишь? — спросил, уходя, Кадысев у Клусова.

— Помню. Что уж…

— Я все-таки тебе план набросал. По бумажке легче. Ну, так в три часа! — Он сунул бумажку Клусову и ушел.

Любовницы Клусова не было дома. Он был один.

Алексеев сел к столу:

— Что делать будем?

— А вот, пожди малость, — ответил Клусов, — я пока что в баню схожу, а там вернусь, сходим пообедаем и пойдем!

— Ну-ну!

Алексеев остался. Клусов сходил в баню, вымылся, надел чистое белье и вернулся. Они пошли в трактир, поели, выпили для храбрости и к трем часам направились к Троицкому мосту, где их уже поджидал Кадысев.

IV

Кадысев подошел к ним и сказал:

— Ну, идите! В самый раз подоспели. Генерал только-только уехал. Запомни: от князя Барятинского!

Клусов только кивнул.

— Еще! — остановил их Кадысев. — Как все кончите, сперва из окна на мост загляните. Я у третьего фонаря, вон там, стоять буду. Ежели у меня увидите платок, то не выходите. Пообождите. А ежели без платка буду, тогда жарьте! Поняли?

— Чего не понять! — ухмыльнулся Алексеев и двинулся в путь. За ним пошел и Клусов, держа под пальто топор. Кадысев остался сторожить на мосту.

Они прошли двор и лестницу, никого не встретя.

Клусов позвонил, Алексеев спрятался, чтобы его не заметил отворивший дверь Полайло.

Это был высокий, крепкий мужчина с добродушным, открытым лицом.

Он выглянул в дверь:

— Чего тебе?

— Письмо от князя Барятинского. Просят ответа, — сказал Клусов, смело входя в дверь и давая письмо.

— Генерала дома нет, — ответил Полайло.

— Спроси генеральшу!

— Подожди тут. Я скажу!

И Полайло впустил Клусова, запер за ним дверь и пошел с письмом в комнаты.

Едва он скрылся, как Клусов тотчас впустил Алексеева, запер дверь и двинулся из кухни в коридор следом за Полайло, а тот уже шел к нему навстречу.

— Генеральша сказала, как барин приедет, так и прочтет письмо!

— Ладно, — ответил Клусов, — так и доложу! — И посторонился, пропустив вперед Полайло.

Тот отворил дверь в кухню и собирался переступить порог, когда Клусов вынул топор и хватил его по затылку обухом. Полайло без звука упал ничком в кухню.

Клусов тотчас двинулся по коридору, чтобы ознакомиться с расположением комнат.

Вот коридор, вот дверь в будуар генеральши; здесь ее и стеречь.

А тем временем в кухне Алексеев, вынув тесак, приканчивал Полайло.

Клусов вернулся.

— Готов?

Алексеев засмеялся:

— Хоть соли его!

— Ну, втащим его к нему в комнату, — сказал Клусов, — чтобы помехи не было!

Они ухватили убитого и втащили в его комнату, где потом и нашли его.

— А теперь генеральша!

Они тихо прошли в коридор и стали у будуарной двери.

Смерть, ужасная смерть, уже сторожила старую генеральшу, а та и не подозревала опасности.

Одиноким людям надо всегда иметь у себя собаку.

Генеральша вышла из будуара, и в тот же миг на нее обрушился страшный удар топора.

Она, как подкошенная, упала в ногах убийцы, а Алексеев прикончил ее ударом тесака.

Клусов торопливо перешагнул через труп и заглянул в переднюю на парадную дверь. Она была заперта на ключ. Он попробовал, хорошо ли заперта, и прошел в кабинет. Здесь стоял шифоньер. Ударом топора он сбил крышку, и глазам убийц представились сокровища.

Они бросились к ящикам.

Акции, облигации, купоны, государственная рента.

Все бумаги.

Алексеев растерялся.

— А деньги где же? — И он стал раскидывать по полу бумаги, ища ассигнаций, золота.

Клусов, как торговый человек, знал, что и купоны и акции — те же деньги, и стал набивать ими карманы.

Алексеев нашел несколько ассигнаций.

Наконец, они набили себе карманы и подумали об отступлении.

Вторично перешагнув через труп генеральши, они вошли в кухню и подле раковины обмылись от крови.

— Загляни в окошко, — приказал Клусов Алексееву.

Тот прошел в столовую и посмотрел на мост.

Кадысев спокойно ходил взад и вперед.

Опасности, значит, нет.

— Идем, свободно! — сказал Алексеев.

Они прислушались, чуть приоткрыв дверь.

Все тихо.

Они выскользнули, спокойно сошли, никого не встретив во дворе, и через 5 минут были уже подле Кадысева.

Позади их было убийство.

В коридоре и комнатке лакея в безмолвии ужаса лежали два трупа, заливая кровью пол.

V

Убийцы прошли на Петербургскую сторону, заняли в трактире кабинет и приступили к дележке.

Все было у Клусова. Он теперь чувствовал себя хозяином положения. Денег было много, но все в бумагах!

Кадысев потемнел.

— А ассигнациями?

Всего сто с небольшим.

— Стоило и руки марать! Эх, дурни! Не сумели и искать! — выругался Кадысев.

— А это не деньги? — сказал Клусов.

— Я, брат грамотный, — ответил Кадысев, — это деньги, да с глазами. Бери хоть все себе, а бумажки поделим!

Алексеев сидел все время молча, как пришибленный.

— Мне же лучше, — сказал радостно Клусов и тотчас же разделил ассигнации.

Кадысев и Алексеев получили по 35 рублей.

— Ты, брат, лучше от греха купоны да эти акции сожги! — сказал на прощание Клусову Кадысев.

— На дурака напал! — засмеялся Клусов.

— Твое дело!

В 5 часов дня генерал вернулся домой и открыл ужасное преступление.

Убийство на Дворцовой набережной, среди белого дня, взволновало весь город.

И при наглости оно явилось таинственным. Кроме топора — никаких следов.

Ведение следствия по этому делу принял на себя сам начальник уголовной полиции В. Г Филиппов.

VI

С чего начать? За что ухватиться?

В. Г Филиппов приказал записать все №№ похищенных акций, а также бумаг, от которых похищены отрезанные купоны, отпечатал их список в тысячах экземпляров и разослал во все банки, банкирские конторы и меняльные лавки по всей России с просьбой задержать всякого, кто придет менять купоны или продавать акции.

Второй мерой был пересмотр всех раньше живших в доме Штрандтман или служивших у него, так как убийство показывало знание и квартиры, и обычаев генерала.

Это был громадный труд. Было переспрошено до 1000 лиц, причем у некоторых велись переписки с провинцией, но результатов эта мера не дала.

Замечательно, что в числе опрошенных был и Кадысев, как служивший у Штрандтман лакеем 7 месяцев. Но он вел себя с такой непринужденной простотой, что был отпущен без тени подозрений.

Убийцы исчезли, терялась надежда и найти их, но предусмотрительная мера В. Г Филиппова скоро доказала свою полезность.

23-го марта из Рыбинска пришла телеграмма, в которой сообщалось, что в меняльной лавке задержаны мужчина и женщина, приходившие уже несколько раз менять пачки купонов от переименованных в описи бумаг.

В. Г. Филиппов тотчас командировал в Рыбинск двух агентов, и в Петербург были доставлены Клусов и его сожительница Бурышева.

Клусов недолго запирался, и следом за ним были арестованы Кадысев и Алексеев.

Кадысев оказался прав: деньги были с глазами.

Но не догадайся В. Г Филиппов прибегнуть к этой мере, и убийцы не были бы найдены и по сей день.

В розыске этого дела уголовная полиция ничем не обязана случаю.

Слева направо: чиновник Сыскной полиции Е. Ф. Мищук, помощник начальника Сыскной полиции К. П. Маршалк, начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции В. Г. Филиппов. Не ранее июля 1909 г.

Нападение средь бела дня: ужас Литейного проспекта

Начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции Филиппов 30 октября 1906 года специальным сообщением № 36506 докладывал Санкт-Петербургскому градоначальнику, генерал-майору Владимиру Федоровичу фон дер Лауницу о раскрытии дерзкого нападения на Литейном проспекте: «21-го Сентября с. г., в 11½ часов дня, проживающий в доме 15 по Литейному проспекту Действительный Статский Советник, Инженер Путей Сообщения Лев Ксаверьевич Гноинский, возвратясь домой, застал в своей квартире двух неизвестных воров, проникнувших туда посредством подобранных ключей или отмычек, причем один из похитителей набросился на г. Гноинского, схватил его за горло и, повалив на пол, стал душить, нанося при этом удары по голове каким-то тупым орудием, и затем при помощи второго соучастника выхватил из кармана бумажник с деньгами и сорвал золотые с цепочкой часы, после чего оба злоумышленника скрылись. По объяснению г. Гноинского, вора, душившего его и нанесшего поранения, он хорошо заметил, это был молодой человек выше среднего роста, блондин, с коротко остриженными волосами, без всякой растительности на лице, одет довольно прилично, имел интеллигентный вид и говорил баритоном; второго же преступника он точно описать не мог, так как видел его в спину. На основании описанных г. Гноинским приметам, Сыскная Полиция заподозрила нескольких известных воров, вполне способных на такое преступление, в особенности же был заподозрен ссыльный поселенец города Каинска Лев Васильевич Васильев, бежавший 10-го Августа с г. из С.-Петербургского Дома Предварительного Заключения вместе с арестантом Яковом Сосной. По предъявлении чинами Сыскной Полиции фотографической карточки Васильева, г. Гноинский опознал в ней лицо, очень схожее с бывшим у него грабителем. С целью задержания Васильева были предприняты самые энергичные розыски, производились обходы и днем и ночью по разным гостиницам, трактирам и ресторанам, и, хотя задержать его в то время не удалось, но тем не менее были получены сведения, что Васильева видели в Петербурге хорошо одетым, в компании с известным Московским вором Алексеем Гуськовым и неизвестною молодою, приличного вида женщиною. После случая с г. Гноинским Васильев и Гуськов куда то скрылись и сведений о их местопребывании добыть не удалось. С 15-го Октября с. г. в Петербурге усилились кражи из квартир преимущественно посредством отмычек и взлома и вслед за сим были получены сведения, что Лев Васильев опять появился в Петербурге и что его два или три раза видели проезжавшим на извозчике на Невском проспекте между Аничковым Дворцом и Гостиным Двором; в виду этого с целью поимки Васильева чиновником для поручений Петровским совместно с полицейскими надзирателями Самойловым и Клейн было учреждено наблюдение в означенной местности в течение целого дня, начиная с 16-го Октября, и действительно, 19-го Октября около 4-х часов дня было усмотрено, что Лев Васильев вместе с двумя прилично одетыми женщинами идет от Аничкова Дворца к Екатерининскому саду, причем он, заметив чинов Сыскной Полиции, хотел свернуть в сторону, но был задержан, как и его две спутницы. Задержанные с Васильевым женщины оказались: одна — любовницею упомянутого выше вора Алексея Гуськова, мещанкою города Подольска, Московской губернии, Евдокией Михайловой Мартыновой, прибывшею из Москвы и оставшеюся в доме № 5 по Пушкинской улице в меблированных комнатах, а другая назвалась женою Везенбергского мещанина Констанциею Вем, остановившеюся вместе с мужем Бироном Вем в доме № 9 по Садовой улице в гостинице „Догмара“. Выяснилось, что Лев Васильев 18-го сего Октября был задержан за кражу в доме № 3 по Моховой улице, где назвался Новгородским мещанином Львом Владимировым Смирновым, и на другой день при сопровождении его для удостоверения звания из Спасской части в Управление 1-го Участка Спасской части он бежал от городового, но через два часа после побега Васильев был задержан чинами Сыскной Полиции. Сейчас же по задержании его был сделан обыск, как у назвавшейся Констанцией Вем, так и Мартыновой по месту их жительства, причем оказалось, что в гостинице „Догмара“ под именем Бирона Вем жил в течение нескольких дней задержанный Лев Васильев, а прописавшаяся с ним под видом его жены Констанции Вем назвалась его сожительницею, заявив, что она крестьянка Тульской губернии, Ефремовского уезда, Павлохуторской волости, деревни Вытенки Мария Сергеевна Харитонова, паспорта не имеет и звания ее в С.-Петербурге никто удостоверить не может. При обыске у нее найдены разные золотые и серебреные вещи, несколько ключей от французских замков и железное совершенно новое долото, каковые вещи, по ее словам, принадлежат Васильеву. Произведенным же осмотром в имуществе Мартыновой найден большой узел с разными золотыми, серебряными и другими ценными вещами, а также пять отмычек и железное долото такого же образца, как и упомянутое выше, но со следами употребления; кроме сего у нее же оказались две книжки Московской Государственной Сберегательной Кассы на вклад денег и % бумаг на сумму 1000 руб. Мартынова дала объяснение, что узел с вещами принес ей накануне Лев Васильев, но что находилось в узле, она не знала. Произведенным дознанием выяснилось, что вещи, как найденные у Харитоновой, так и у Мартыновой, краденные и похищены из разных квартир. По предъявлении этих вещей потерпевшим некоторые их них признали вещи своими и таким путем удалось открыть следующие кражи:

1) в доме № 13 по Офицерской улице, в квартире № 35 у Надворного Советника Андрея Ивановича Иванова — кража совершена 6-го Октября с. г. на сумму более 300 рублей, 2) в доме № 43–45 по Суворовскому пр. у крестьянина Владимира Иванова Лосева — кража совершена 17 сего Октября на сумму 1180 руб., 3) в доме № 5 по Архиерейской улице у домашнего учителя Константина Даллас — кража совершена 15-го сего Октября на сумму около 100 руб., 4) в доме № 6 по Садовой ул. у дворянки Евгении Ивановны Чех и дочери Статского Советника Нины Александровны Новаковской — кража совершена 16-го сего Октября на сумму 800 руб. Во всех этих кражах, за исключением кражи у Иванова, Лев Васильев сознался. Паспорт на имя Вема, по каковому проживали в Петербурге Лев Васильев и Мария Харитонова, оказался похищенным, вместе с % бумагами и серебряными и золотыми вещами на сумму 1532 рубля, 27-го Августа с. г. со взломом замков из квартиры Бирона Вем в городе Киев, в доме № 17 по Трех-Святительской улице. Васильев в означенной краже виновным себя не признал и заявил, что паспорт этот незадолго до приезда в Петербург купил в городе Москве у неизвестного человека за 5 рублей; ничего из похищенного у г. Вем у Васильева не обнаружено. По предъявлении последнего г. Гноинскому, он признал в Васильеве по росту, фигуре, голосу, носу, цвету волос и очертаниями того человека, который совершил у него из квартиры кражу, грабеж и нападение с нанесением ему поранений, причем при осмотре вещей, отобранных при задержании у Васильева г. Гноинский признал кашне с шашечками серого цвета за принадлежащее ему и похищенное вместе с другими вещами в момент нападения. Кроме описанных выше преступлений, Васильев обвиняется еще в проживании в Июле месяце с. г. в доме № 66 по Невскому пр. по чужому паспорту на имя Новгородского мещанина Льва Смирнова и разыскивается Судебным Следователем 1-го участка города Москвы. Харитонова обвиняется еще также в проживании в Августе месяце с. г. по паспорту своей сестры Варвары Харитоновой в доме № 2 по Пушкинской улице. Сведений о судимости Марии Харитоновой и Евдокии Мартыновой не имеется, но обе известны Московской Сыскной Полиции, как укрывательницы воров, ведущие знакомство исключительно с лицами порочного поведения и содействующие им по сбыту краденного; Лев Васильев судился за кражи 9 раз и отбыл наказание в тюрьме и исправительных арестантских отделениях в городах: Москве, Петербурге и Харькове в общей сложности около 12½ лет. Он, как бежавший 10-го Августа из СПБ Дома Предварительного Заключения, водворен 27-го Октября обратно. Харитонова и Мартынова привлечены к ответственности за укрывательство краденых вещей и первая, кроме того, за проживание по чужим документам. Дознание по совершенным Львом Васильевым преступлениям направлены подлежащим Приставам для передачи Судебной власти.

Докладывая о вышеизложенном, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о поощрении чиновника для поручений Петровского и полицейских надзирателей Самойлова и Клейна за столь энергичное и успешное задержание Льва Васильева, как выдающегося преступника, а также и за умелое раскрытие совершенных им преступлений.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов»[126].

Газета «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» от 7 ноября 1906 года опубликовала приказ о поощрении чинов Сыскной полиции:

«1. Благодарность. 21 сентября сего года С.-Петербургскою Сыскною полициею были получены сведения о дерзкой краже в д. 15, по Литейному проспекту, совершенной, по указанию потерпевшего, по предъявлении ему фотографической карточки, известным Сыскной полиции вором.

По распоряжению начальника названной полиции, принятыми умелыми и энергичными мерами, означенный вор, а также и его соучастники, были задержаны и все совершенные ими преступления немедленно раскрыты.

Усматривая из изложенного умелое руководительство начальника С.-Петербургской Сыскной полиции деятельностью своих подчиненных, считаю приятным долгом выразить надворному советнику Филиппову мою искреннюю благодарность; также благодарю за отличное исполнение своих служебных обязанностей чиновника для поручений, коллежского секретаря Петровского и полицейских надзирателей Самойлова и Клейна.

Подписал:

С.-Петербургский Градоначальник,

Свиты Его Величества

Генерал-майор фон дер Лауниц»[127].

Дело о фальшивых железнодорожных билетах

Санкт-Петербургский градоначальник, генерал-майор Драчевский 31 августа 1907 года читал поступивший из Сыскной полиции секретный доклад о раскрытии очень крупного дела. От получения начальных сигналов о совершении первых преступных эпизодов «дела о фальшивых железнодорожных билетах» до задержания и изобличения всех соучастников этого сложнейшего преступления прошло восемь месяцев.

Начальник Сыскной полиции Филиппов докладывал:

«Секретно.

В начале нынешнего года Сыскная Полиция стала получать негласные сведения о том, что на железных дорогах появились лица, продающие по удешевленной цене железнодорожные билеты. В Марте и затем в Июне в Сыскную Полицию поступили официальные заявления от Правлений Николаевской и Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дор. О появлении пассажиров с подложными и чужими билетами. В виду сего Сыскной Полициею было преступлено к тщательной и весьма сложной проверке льготных билетов, выданных названными дорогами своим служащим; злоупотреблений, однако, со стороны должностных лиц установлено не было и потому стало несомненным, что существует частная фабрикация железнодорожных билетов.

По сбыту таких билетов в разное время были задержаны 6 человек, а именно крестьяне Витебской губ. Ефим Фомин, Антон Зуев, Александр Ермолаев и Антон Балашов, крестьянин Смоленской губ. Игнатий Гаврилов и Двинский мещанин Ерофей Гордеев. После неоднократных и продолжительных опросов было дознано, что Зуев, Ермолаев, Балашов, и Гаврилов получали для сбыта железнодорожные билеты от Фомина и Гордеева; последние же объяснили, что билеты покупались Гордеевым от бывшего его квартирного хозяина Митинского, служащего конторщиком на Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дор. На произведенном чинами Сыскной Полиции обыске в квартире Митинского было обнаружено 50 поддельных служебных билетов. Митинский был задержан, но по опросе немедленно был освобожден, так как было выяснено, что билеты эти умышленно были спрятаны Гордеевым, дабы навлечь подозрение на Митинского.

Дальнейшим дознанием было установлено нижеследующее.

Задержанный Фомин в 1905 году служил десятником на станции Дно в Службе пути и зданий Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дор. Вследствие сокращения работ он в том — же году был уволен со службы и уехал к себе на родину. Вернувшись в Петербург в Мае 1906 года, он изготовил 200 служебных и 800 пассажирских билетов Николаевской жел. дор. Начав сбывать билеты при посредстве Ерофея Гордеева и Аверьяна Иванова, Фомин вскоре заметил, что железнодорожные агенты стали усиленно выслеживать сбыт билетов, и потому, боясь быть изобличенным, он прекратил свою деятельность на Николаевской дороге, оставив у себя 50 служебных и 700 пассажирских билетов, которые в данное время хранятся у него на родине. Спустя некоторое время Фомин изготовил 2200 служебных и пассажирских билетов Московско-Виндаво-Рыбинской жел. дор. и кроме того некоторое количество билетов Варшавской жел. дор., каковые и распродавал вплоть до времени его задержания. Изобличенный и сознавшийся Фомин указал, что непроданные билеты, кроме тех, которые находятся на родине, а также и все принадлежности, нужные при подделке билетов, находятся у старшего дворника дома № 10 по Троицкому пр. Петра Полетаева, которому все это Фомин сдал в сундук на хранение. Прибывшим агентам Сыскной Полиции Полетаев передал оставленный у него Фоминым сундук, в котором оказалось 566 пассажирских билетов III-го кл., 262 билета поясных и служебных, 13 различных печатей железнодорожных учреждений и должностных лиц (оттиски печатей при сем прилагаются) компостер и краски. Из объяснений Фомина видно, что бланки пассажирских билетов печатались в типографии Кацеленбогена (г. Двинск по Рижской ул.); бланки поясных и служебных билетов изготовлялись в Петербурге в типографиях „Общественная польза“ и Руманова и в гор. Двинске в типографии Штейна и что все печати изготовлены в мастерской каучуковых изделий в гор. Двинске по Рижской улице, за исключением одной, которая сделана в фотоцинкографии Новицкого в С.-Петербурге по Казанской улице.

Докладывая о вышеизложенном, имею честь ходатайствовать перед Вашим Превосходительством о поощрении Помощника Начальника Сыскной Полиции Коллежского Асессора Кошко, Чиновника для поручений Мищука и полицейских надзирателей Абакумова и Волочкова, непосредственно под личным моим наблюдением принимавших участие в раскрытии столь сложного и сопряженного с интересами казны преступного деяния.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов В.

31 августа 1907 года

№ 31461»[128]

Благодарности от градоначальника за раскрытие этого дела получили глава Сыскной полиции Филиппов, его помощник Кошко, а также сотрудники Мищук, Абакумов и Волочков.

Надо отметить, что чины Сыскной полиции, отличившиеся при раскрытии дела о фальшивых железнодорожных билетах, проявят себя на сыскной работе и дальше.

Через год помощник начальника Сыскной полиции Аркадий Францевич Кошко получит назначение на должность начальника Московской Сыскной полиции, а с января 1916 года его назначат делопроизводителем 8-го делопроизводства Департамента полиции, с этой должности он выйдет в отставку.

Чиновник для поручений Евгений Францевич Мищук станет начальником Киевского Сыскного отделения.

Кража из собственной его императорского величества библиотеки

Утром 17 июля 1908 года начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции Владимира Гавриловича Филиппова ожидало необычное дело. Необычным оно было не из-за своего характера — обычная кража, а из-за места преступления: Собственной Его Императорского Величества библиотеки.

По требованию министра императорского двора барона Владимира Борисовича Фредерикса было возбуждено уголовное преследование.

Градоначальник Санкт-Петербурга Даниил Васильевич Драчевский дал указание начальнику столичного сыска Филиппову сделать все возможное, чтобы в кратчайшее время похищенное было найдено и возвращено, а преступники установлены и задержаны.

Владимир Гаврилович немедленно выехал на место происшествия, взяв с собой одного из самых способных сыщиков, чиновника для поручений, коллежского асессора Кунцевича.

Хищения из таких учреждений, как музеи или особо выдающиеся библиотеки, характерны тем, что в половине случаев их совершают служащие этих учреждений, а четверть краж приходится на сторонних лиц, каким-либо образом связанных с работниками музеев и библиотек. Оставшуюся часть преступлений совершают злоумышленники, которых по злому или случайному умыслу навели все те же работники музеев и библиотек. И только десятую часть краж из музеев и национальных библиотек совершают преступники, охотящиеся за каким-либо конкретным экспонатом или единицей хранения для своих личных целей либо по заказу какого-нибудь заинтересованного лица — коллекционера.

Примерно так, надо полагать, размышлял Филиппов, пока они с Кунцевичем ехали от здания Сыскной полиции на Офицерской улице к Зимнему дворцу, где находилась Собственная Его Императорского Величества библиотека.

Сохранившийся 1-й этаж здания Казанской полицейской части, где размещалась Сыскная полиция

Прибыв на место происшествия и осмотрев его, сыщики начали поиск очевидцев и опрос свидетелей с целью установления видов и количества похищенных предметов, а также подозреваемых в этом лиц.

По показаниям заведующего императорскими библиотеками камергера Щеглова, были похищены находившиеся в витринах золотые медали, золотая, украшенная бриллиантами крышка альбома с видами Константинополя, поднесенного турецким султаном, бриллианты с портрета болгарского княжича Бориса, золотой перстень с сапфирами, ценные книги, гравюры, рукописи и акварели.

Подозреваемого нашли быстро, на месте, — им оказался старший помощник заведующего Собственной Его Императорского Величества библиотеки в Зимнем дворце, коллежский советник Николай Леман. На него показал помощник заведующего императорскими библиотеками подполковник Осташков, которого допросили первым.

По существу заданных вопросов подполковник Осташков сообщил, что сам он бывший интендант и поступил в библиотеку прямо из госпиталя, в котором находился после Русско-японской войны. Осташков пришел на службу значительно позже Лемана, однако сразу заметил, что Леман двуличный человек, занимающийся «тайными делами». Еще в 1905 году Осташков заподозрил старшего помощника коллежского советника Николая Лемана в намерении присвоить себе некоторые библиотечные рукописи. Осташков намекал на это камергеру Щеглову, но тот, словно «находясь под влиянием оккультизма», оставлял его заявления без последствий, потому что считал Лемана в высшей степени способным, знающим и полезным человеком. Тогда Осташков лично стал следить за Леманом, вскрывал его стол, проверял содержимое случайно забытого кошелька и тому подобное.

В течение 1906 и 1907 годов подполковник Осташков несколько раз получил возможность убедиться в правомерности своих подозрений. В январе 1908 года он нашел в письменном столе Лемана пять ломбардных квитанций на заложенные медали. После чего 7 июня 1908 года попросил разрешения у вице-директора ссудной казны посмотреть заложенные там медали. Осташков сравнил две из заложенных медалей с теми, что хранились в Лобановском зале, и убедился, что Леман взял из витрин этого зала золотую медаль в память 100-летнего юбилея Министерства внутренних дел и подменил ее позолоченной подделкой из белого металла.

Осташков доложил о своем открытии главному начальнику библиотек, камергеру Щеглову, который тут же обнаружил, что, кроме вышеописанной медали, заменены поддельными и многие другие, и 17 июля того же года министром императорского двора было возбуждено уголовное преследование.

После опроса свидетеля Осташкова вызвали подозреваемого Лемана, изящного господина средних лет и интеллигентного вида, окончившего Санкт-Петербургский университет и бывшего одно время учителем гимназии. Леман признался в том, что он в 1907–1908 годах частью заложил, частью продал налом почти все собрание золотых медалей, принадлежащее императору, заменив предметы позолоченными фальшивыми экземплярами. Точно также он поступил с некоторыми золотыми и платиновыми монетами, а еще продал за 3 тысячи рублей золотую с драгоценными камнями крышку с альбома константинопольских видов, поднесенного государю турецким султаном; продал за 300 рублей восемь бриллиантов, снятых с рамки портрета болгарского княжича Бориса, присвоил золотой перстень с сапфирами, а также украл несколько литографий, образцов обмундирования и литографированных портретов царской семьи. Всего от продажи похищенного Леман выручил 20 000 рублей.

Все эти хищения он производил с лета 1904 года, когда был назначен старшим помощником заведующего Собственными Его Величества библиотеками с окладом в 3500 рублей в год.

Филиппов заметил Леману, что он, начальник Сыскной полиции, получает точно такое жалованье и имеет такой же классный чин, и поинтересовался, почему Леман пошел на преступление. Тот объяснил свое поведение отчасти стесненными обстоятельствами, отчасти легкомыслием. К преступной деятельности его поначалу побудила дороговизна жизни, а затем дело шло по инерции. Леман сказал, что все время собирался сознаться в растрате императору, но по слабости откладывал решительный момент.

Затем в Сыскной полиции был допрошен ряд свидетелей, коллекционеров и торговцев антиквариатом. Все они показали, что покупали гравюры у Лемана и его сообщника Шлотгауэра. Леман был известен как знаток гравюр и деятельный член Общества любителей изящных изданий.

За пять лет руководства Сыскной полицией Филиппов приобрел прекрасную репутацию у жителей города; слава о множестве раскрытых им тяжких и запутанных уголовных преступлений делала свое дело. Виновники были установлены, теперь осталось самое сложное: вернуть похищенное. Этим Филиппов поручил заняться Кунцевичу.

Установленные в ходе допросов коллекционеры, скупавшие у Лемана ценные экспонаты, в один голос твердили, что не знали об их принадлежности Собственной Его Императорского Величества библиотеке, и беспрекословно возвращали краденое. За короткое время удалось вернуть большую часть похищенного из числа того, что не было испорчено Леманом.

Успешные действия сыщиков были высоко отмечены. Через четыре месяца после начала расследования этого громкого дела, 15 октября 1908 года, из канцелярии Министерства императорского двора на имя Санкт-Петербургского градоначальника поступило уведомление за № 10222:

«Господину С. Петербургскому Градоначальнику

Канцелярия Министерства Императорского Двора, по приказанию Г. Министра, имеет честь уведомить Ваше Превосходительство, для сведения, что Начальнику С.-Петербургской Сыскной Полиции, Коллежскому Советнику Филиппову и Чиновнику для поручений при той же Полиции, Коллежскому Асессору Кунцевичу Всемилостивейше пожалованы подарки из Кабинета Его Императорского Величества, за труды по разысканию предметов, принадлежащих Собственным Его Императорского Величества Библиотекам.

К сему Канцелярия присовокупляет, что означенные подарки препровождены по принадлежности.

Начальник Канцелярии,

Свиты Его Величества

Генерал-Майор Мосолов»[129].

Кража из Собственной Его Императорского Величества библиотеки в Зимнем дворце ничему не научила потомков. Ровно через сто лет, в 2006 году, было обнаружено хищение двухсот двадцати одного экспоната из Государственного Эрмитажа, совершенное его работниками. Сотрудникам уголовного розыска Санкт-Петербурга удалось вернуть немногим более двадцати экспонатов.

А тогда, в 1908 году, коллежский асессор Кунцевич, чиновник Сыскной полиции, после возвращения из очередной командировки рассказывал коллежскому асессору Аркадию Францевичу Кошко, помощнику начальника Сыскной полиции, как раскрыл еще одно громкое преступление — кражу у Гордона.

Кража Гордона[130]

Чуть ли не каждый петербуржец знал ювелирный магазин Владимира Гордона, который помещался в Гостином Дворе, примерно напротив здания Пажеского корпуса. Хотя этот магазин не отличался особым вкусом и изяществом своих изделий, его зеркальные витрины останавливали на себе внимание прохожих богатством и разнообразием выставленных драгоценностей: серебро, золото и целые россыпи бриллиантов, переливающихся в лучах сотен электрических лампочек всеми цветами радуги, невольно пробуждали зависть и восторги толпы.

Фирма Гордона пользовалась солидной репутацией, большим кредитом и доверием, а потому люди охотно поручали ей ценности для продажи на комиссионных началах.

Рядом с этим пышным магазином помещалась крохотная писчебумажная лавочка.

И вот как-то в июле 1908 года хозяин этой лавчонки в испуге заявил полиции, что сегодня утром, открывая свою лавку, он сразу заметил что-то неладное: тугой замок его двери как-то слишком легко открылся, и, войдя в помещение, он к изумлению своему очутился в темноте. Отдернув откуда-то взявшийся и закрывавший окно зеленый плотный коленкор, он в ужасе обнаружил у прилавка целую кучу ломаного кирпича и огромную дыру, пробитую в стене, смежной с магазином Гордона.

Сыскная полиция немедленно прибыла на место и убедилась в точности описанной лавочником картины. Проникнув в магазин Гордона, она обнаружила полный разгром: все было перерыто, разбросано и перевернуто. На полу там и сям валялись серебряные портсигары, ложки, солонки и прочие серебряные изделия, которыми воры, очевидно, пренебрегли. В глубине магазина была дверь, ведущая в небольшой кабинет Гордона, где помещался его письменный стол и несгораемый шкаф. Ящики стола оказались взломанными, а на боковой стенке шкафа зияла выплавленная дыра примерно в четверть квадратного аршина.

Вызванный по телефону Гордон, увидев разгром, схватился за голову и чуть не рехнулся от отчаяния. Его по возможности успокоили и просили указать точно, что именно было похищено. После беглого осмотра он назвал дюжины две золотых часов, десяток золотых портсигаров, немалое количество колец, браслетов и брошек. Но главной потерей являлся ювелирный бумажник, в котором было рассортировано по отделениям множество бриллиантов всевозможных размеров, начиная от одного и до восьми каратов. Бумажник и наиболее ценные вещи были похищены из шкафа, куда их запирали на ночь; менее ценные — захвачены из витрины. Серебро оказалось все в целости. Общая сумма похищенного была заявлена Гордоном в 500 тысяч рублей.

По просьбе полиции ограбленный ювелир вскоре представил подробнейшую спецификацию пропавших вещей. В ней не только были перечислены все пропавшие ценности, не только был указан точный вес металла и камней каждого из них, но весьма искусно были воспроизведены и соответствующие рисунки. На большинстве вещей имелись отметки «3. Г.». Это клеймо принадлежало мастеру Гутману, обычно работавшему на Гордона и имевшему крупное ювелирное дело в Голландии.

С представленной описи были сняты во множестве копии и фотографические снимки, которые полиция немедленно разослала по всем банкам, ломбардам и крупным ювелирным магазинам не только обеих столиц, но и всей России.

Подробный осмотр разграбленного магазина не дал почти ничего. Единственно, что можно было с некоторой вероятностью предположить, — это, что кража была делом рук воров либо варшавских, либо южных. Дерзость преступления, быстрота исполнения и качество оставленных на месте преступления дорогих инструментов наводили на эту мысль. Варшавские воры и южные, часто армяне и греки, схожи по своей работе, по степени предприимчивости, масштабу и дорогостоящему оборудованию их воровского арсенала, но в то же время различны по психологии: варшавский вор при наличии веских улик перестает отпираться, южный же, особенно грек, будучи приперт к стенке уликами, все же продолжает упорно отрицать свою вину, возводя это бесцельное запирательство в своеобразную систему.

Полиция принялась рьяно за дело. Десятки агентов были разбросаны по Петербургу, ведя наблюдение как за Александровским рынком, так и за прочими обычными местами сбыта краденого. Немало людей дежурило по трактирам, по греческим кухмистерским и польским столовым. Но воры с вещами как в воду канули. Единственно, что удалось установить этими наблюдениями, — это отрывочные слухи о том, что «греки хорошо заработали у Гордона». Проходили недели, но ни банки, ни ломбарды, несмотря на крупную награду, обещанную Гордоном за указания, не давали никаких сведений.

Чиновнику К.[131], о котором я упоминал уже в деле об убийстве Тиме, было поручено и дело Гордона. Промучившись тщетно с месяц, он расстроенный явился ко мне за советом.

— Попробуйте, — сказал я ему, — позондировать почву в Южной России. Раз ходят слухи, что тут орудовали греки, то попытайтесь поискать в Ростове-на-Дону, в Кишиневе, в Одессе — в этих излюбленных центрах преступного мира юга России.

К. так и сделал, и позднее, раскрыв эту кражу, он мне подробно рассказал о своих южных похождениях и преследованиях «преступных сынов прекрасной Эллады».

Начал он с Ростова. Обследовав местных ювелиров и ломбарды и не найдя ничего, он принялся за банки, которые давали ссуды под обеспечение драгоценностей. Но и эти поиски не увенчались успехом.

После Ростова К. принялся за Кишинев, но и тут счастье не улыбнулось ему. Наконец он перенес свою деятельность в Одессу. И тут, при осмотре залогов в городском ломбарде, К. наткнулся на ряд вещей, несомненно принадлежащих Гордону. Кем-то были заложены два кольца с бриллиантами, золотой портсигар и толстая золотая цепь. Эти вещи, заложенные под одну квитанцию, носили на себе отметку «3. Г.» и числились в представленной Гордоном описи, копией которой был, конечно, снабжен и К. При этом открытии администрация ломбарда, своевременно уведомленная, пришла в замешательство и принялась отговариваться случайным недосмотром. Во время этих препирательств К. заметил, что местный оценщик все как-то вертится вокруг него, словно хочет что-то сказать. К. состроил ему обнадеживающую, поощрительную улыбку, и, ободренный ею, оценщик уловил минуту и шепнул:

— Вы в какой гостинице стоите?

К. так же тихо назвал свою гостиницу.

— Ужо я к вам вечерком наведаюсь! — И с этими словами оценщик деловито принялся пощелкивать на счетах.

К. был сильно заинтригован и с нетерпением принялся ждать визита. Поздно вечером, в одиннадцатом часу, послышался робкий стук в дверь и в номер вошел оценщик. Держал он себя сначала неуверенно и даже робко, но К. быстро обворожил его своей простотой и приветливостью.

— Ну и жарища же! — сказал оценщик, усаживаясь в кресло. — Одиннадцатый час вечера, а душно, словно в полдень!

— И не говорите! — отвечал К. — Особенно мне, петербуржцу, не привыкшему к югу, — просто невмоготу!

— А вы постоянно изволите жить в Питере?

— Постоянно, я ведь служу там.

— При Сыскной полиции состоите?

— Да, я чиновник Сыскной полиции.

— Так, так! Хорошее, интересное дело.

— Да, ничего. Пожаловаться не могу.

— А много ли изволите получать жалованья?

— Какое там. Всего три тысячи в год. Впрочем, вы ведь человек посторонний, скрываться от вас не буду: кой-какие доходишки имею.

— Ну, известное дело! Без этого нельзя, — поощрительно сказал повеселевший оценщик.

— А по какому делу, позвольте вас спросить, вы ко мне пожаловали?

— У меня к вам дело немалое и серьезное. Да только, знаете ли, как-то всухую плохо беседовать. Позвольте вас попотчевать ужином и винцом, за стаканом ловчее нам будет разговаривать.

— Что же? Я и в самом деле проголодался, давайте поедим и выпьем! Только угощенья мне не надо: закажем, что каждый хо чет, и заплатим всякий за себя.

— Да что там говорить, велик расход, подумаешь! Впрочем, как хотите.

После нескольких рюмок водки оценщик заговорил:

— Сегодня мне в ломбарде неловко было с вами говорить, уж больно много было народу, тут и члены правления, и директора. А все же по вашему делу я мог бы помочь. Конечно, ломбард случайно промигал и принял ворованные вещи. Ведь в каждом деле бывают ошибки. Но ежели бы он и известил полицию, то какая бы от этого выгода была вам и мне? А награда обещана большая! Так и в бумаге сказано.

— Да, двадцать тысяч рублей! — сказал со вздохом К.

— Вот видите, какие деньжищи! — И оценщик залпом выпил стакан мадеры. — Стало быть, ежели мы с вами откроем вора, то и награда будет не ломбарду, а нам. Я вам все это прямо говорю, так как худого здесь ничего нет; я в этом деле не причастен, конечно, но раз помогу вам в вашей работе, стало быть, половина награды по совести мне?

— Все это так, конечно. Но заклад-то на предъявителя, как при таких условиях найти вора? — сказал К.

— А это уж мое дело, не беспокойтесь. Обещайте поделиться честно, и я вам говорю — найдем!

— Ну что же? Если действительно поможете — то половина ваша.

— Так по рукам? — спросил повеселевший оценщик.

— По рукам! — отвечал К.

Допив бутылку и начав другую, оценщик приблизил свое кресло и таинственно заговорил:

— Я знаю человека, заложившего у нас вещи! — И, просмаковав произведенное этими словами впечатление, продолжал: — Есть тут в Одессе некая Любка Звезда, ее чуть не весь город знает, «шьется» она все больше с «гречьем» (водится с греками). Так вот эта самая Любка недели две назад явилась в ломбард с каким-то хромым греком, последний и заложил вещи. Да уж что ж тут скрывать, раз вместе дело сделаем, — сказал охмелевший оценщик, — я тут же у этого грека приобрел по сходной цене пару колечек. Как обделаем дело, так одно будет ваше, а другое мое. Делиться — так делиться! Я человек справедливый и честный.

Они уселись на извозчика и помчались на Малый Фонтан. Оценщик указал дом и даже квартиру Любки. Видимо, он прекрасно был с нею знаком и, может быть, не раз даже обделывал с ее помощью темные делишки.

К. записал номер дома, а затем заявил:

— Ночь такая чудная. Не пройтись ли нам пешком?

— С удовольствием! — согласился оценщик. И они отпустили извозчика.

К. стал раздумывать: «Пожалуй, из этого мошенника ничего больше не выудишь. Он, несомненно, косвенный участник в этом деле, а потому осторожнее будет его немедленно арестовать». Придя к такому заключению, К., завидев невдалеке городового, схватил оценщика за шиворот и принялся кричать:

— Караул, грабят!

Подбежавший городовой дал свисток, из-под земли вырос другой, и К. с оценщиком повели в ближайший участок. Тут дело разъяснилось. Оценщик был арестован, а К. с двумя агентами ночью же произвел на его квартире обыск. Кроме двух колец, о которых говорил задержанный, ничего другого не нашли. Отправились с обыском к Любке, но и у нее ценностей обнаружено не было, но зато нашлось письмо, присланное ей из Севастополя неким греком Геропулосом, в котором последний писал: «Известите хромого, что в четверг, в два часа дня, я выезжаю в Смирну на пароходе „Амфитрида“».

До отправления парохода у К. оставалось каких-нибудь десять часов времени, а посему он немедленно же ночью дал срочную служебную телеграмму севастопольскому сыскному отделению об аресте при посадке на «Амфитриду» грека Геропулоса. К четырем часам дня был получен ответ об исполнении предписания, и К. выехал в Севастополь. Здесь, явившись в сыскное отделение, он, прежде всего, спросил о том, что было найдено при арестованном. Оказалось, что ничего, кроме письма (впрочем, весьма конспиративного содержания) в Константинополь с кратким и еще, видимо, недоконченным адресом на имя какого-то Сереодиса в Галату.

— Да вы его хорошо обыскивали? — спросил К.

— Нет, довольно поверхностно.

— Необходимо сейчас же самым тщательным образом снова обыскать его, — сказал К.

Принялись за обыск и к великому смущению начальника севастопольского отделения вскоре были обнаружены на греке целые «залежи» бриллиантов в швах его платья, в каблуках сапог, пуговицы жилета оказались крупными бриллиантами, обтянутыми материей, и так далее.

Геропулос глупейшим образом отрицал свою вину и еще глупее пытался объяснить происхождение найденных камней. Относительно письма заявил, что не отправил его, так как забыл адрес.

Вещи, найденные в Одессе, и камни, отобранные у Геропулоса, составляли незначительную сравнительно часть похищенного у Гордона, а потому надлежало продолжать розыски, и К., после некоторого колебания, решил отправиться в Константинополь.

— Что за экзотическая, что за своеобразная страна, эта Турция! — рассказывал мне впоследствии К. — Сознаюсь вам откровенно, что мои исторические познания вообще не особенно глубоки, а в отношении Турции — и тем более. Где-то в закоулках памяти мерещились мне щит Олега, Айя-София, пара вселенских соборов и, если прибавить еще гаремы, фески и халву, то этим исчерпывалось мое представление о Царьграде.

По приезде в Константинополь прежде всего я направился в русское посольство, рассказал о цели моего приезда и просил помощи и указаний. Ко мне был прикомандирован грек, служащий драгоманом при нашем посольстве. Я объяснил ему, что мне необходимо разыскать некоего грека Сереодиса. Драгоман оказался весьма ловким и услужливым малым. Он посоветовал отправиться к губернатору Галаты и Перы (европейская часть), который являлся в то же время и начальником полиции. Я был принят изысканно-любезно, так как престиж России в то время был в Турции неизмеримо высок. Если к обаянию престижа прибавить чисто восточную церемонную манеру обходиться с людьми, то вас не должен удивлять тот прием, что был мне оказан. Губернатор, окруженный целой толпой подчиненных, при входе моем торжественно встал и, коснувшись сначала лба, груди и, наконец, земли, отвесил мне низкий поклон. Окружающие его чиновники сделали то же с тою лишь разницей, что принялись еще слегка пятиться, проделывая этот жест по нескольку раз. Едва успел я сесть на предложенный мне диван, как откуда-то появилась крошечная чашечка черного густого кофе, и губернатор жестом предложил ее выпить. Лишь после того как кофе был выпит, он принялся говорить со мной через переводчика. Его витиеватая речь сводилась к следующему:

— Я не знаю, как благодарить Бога за ту высокую честь, которую вы изволили мне оказать своим посещением. Турция бесконечно дорожит дружбой великой России и ежедневно возносит горячие молитвы Аллаху за драгоценную жизнь Белого Царя. Сегодняшние минуты останутся лучшим воспоминанием моей жизни, так как я, скромный и ничтожный раб моего Повелителя, удостоился счастья, ничем мною не заслуженного, принимать вас у себя!

Выслушав эту тираду, я постарался попасть губернатору в тон и с помощью переводчика отвечал:

— Всемилостивейший Паша, и для меня минуты, проведенные в вашем очаровательном обществе, являются лучшими в моей жизни! И я благодарю Бога, что важное дело дало мне возможность обратиться к вам.

Затем я изложил свою просьбу. Мне было отвечено, что отныне вся цель жизни губернатора будет состоять в розыске лукавого грека Сереодиса, что он, разумеется, будет найден и что я тотчас же буду извещен. После этого последовали опять поклоны, и я, наконец, очутился на свободе.

Прошло дня три, но от губернатора известий не поступало. Я стал было отчаиваться в успехе своих розысков, как вдруг помощь явилась неожиданно от моего расторопного драгомана. Эти дни он со своей стороны наводил всюду справки и сообщил мне, что с неделю тому назад приехал из Севастополя весьма подозрительный грек по имени Иосиф. Он, драгоман, думает, что Иосиф — не кто другой, как Сереодис. В гостинице Иосиф значится под фамилией Ковардополо, но, очевидно, фамилия эта вымышленная, так как драгоман сделал по собственному почину опыт над Иосифом: стоя как-то в толпе за спиной грека, он произнес негромко: —«Сереодис!», и Иосиф быстро обернулся, но затем, спохватившись, поспешил скрыть свое удивление.

Мы немедленно отправились на Перу в гостиницу, где остановился предполагаемый Сереодис, но его дома не оказалось, и мы принялись бродить по городу, решив зайти еще раз позднее. Как вдруг, проходя мимо одного из ресторанов, драгоман толкнул меня в бок и прошептал:

— Вот он сидит на веранде!

Я осторожно поглядел в ту сторону и увидел самодовольную греческую физиономию. Одет был Иосиф подчеркнуто по моде, на пальцах его виднелась целая коллекция колец. Он, видимо, благодушествовал и с аппетитом уписывал жирные маслины.

Нам необходимо было его арестовать сейчас же. Но как это сделать?

— Ничего не может быть проще, — отвечал драгоман. — Тут же, наискосок, живет полицейский. Вы подежурьте здесь, а я мигом его приведу. Да, вот он, кстати, перед своим домом метет улицу.

Я поглядел и заметил какого-то босяка с метлой. Драгоман к нему подошел, что-то сказал, после чего полицейский, бросив мести, исчез в дверях своего дома и минут через пять появился в полной форме. С мошенниками в Турции, видимо, не церемонятся, к тому же греки не в большом фаворе у турок. Полицейский, не говоря ни слова, подошел к греку и неожиданно закатил ему пощечину, после чего схватил его за шиворот и, несмотря на крики и протесты, поволок его к моему старому знакомцу — губернатору. Мы последовали за ними. Здесь меня ждал новый сюрприз: часовые, дежурившие у дверей его дома, едва только мы произнесли имя губернатора, чуть не подняли нас на штыки. Оказалось, что в эту ночь произошел младотурецкий переворот, и все видные чины старого правительства, в том числе и мой губернатор, были арестованы и посажены в тюрьму. Меня принял новый начальник полиции, совсем не походивший на прежнего: очень молодой, в пиджачке, без поклонов и кофе, с явно подчеркнутой тенденцией на европеизм. Узнав от меня о причине нашего прихода, он приказал обыскать грека, и среди многочисленных колец последнего оказались два с именниками «3. Г»; кроме того, его золотые часы носили номер одних из украденных. Осматривая его бумажник, извлекли оттуда какую-то серую бумажку. Но в этот миг Иосиф вырвал ее из рук губернатора и судорожно стал запихивать в рот. Схваченный за горло и не успев проглотить, он выплюнул ее. Это оказалась таможенная квитанция о принятии на хранение двух пакетов. Я попросил губернатора разрешить сейчас же получить пакеты на таможне, но он заявил, что для этого необходимо ходатайство русских судебных властей перед турецким министром внутренних дел.

— Впрочем, вам везет, — продолжал он. — Я вижу в окно прокурора вашего суда, вон он идет по улице, догоняйте его скорее с вашим драгоманом, объяснитесь, и он вам, наверное, не откажет в рекомендательной записке к нашему министру.

Подивился я такому упрощенному делопроизводству, но пустился с драгоманом вприпрыжку за прокурором. Прокурор оказался милым и обязательным человеком, хорошо знающим нашего драгомана. Он тут же вырвал листок из записной книжки и написал министру, что со стороны русского суда не встречается препятствий к выдаче ценных пакетов из таможни под номером такой-то квитанции. Турецкий министр распорядился тотчас же выдать мне немедленно просимые вещи.

В двух свертках находились почти все бриллианты Гордона.

Иосиф, как и следовало ожидать, оказался Сереодисом. Я собирался было его везти для суда в Россию, но греческое консульство в Константинополе не выдало его, заявив, что по греческому суду он понесет более тяжелое наказание.

Геропулос русским судом был приговорен к трем годам тюремного заключениям оценщик за покупку заведомо краденного — к 6 месяцам. Любка была оправдана, а хромой грек остался неразысканным.

За более чем подозрительное поведение администрация одесского ломбарда поплатилась потерею заложенных вещей и выданных под них денег.

Так была ликвидирована кража у Гордона.

В том же 1908 году, коллежский асессор Кошко Аркадий Францевич, помощник начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции, получил назначение на должность начальника Московской Сыскной полиции. Но в 1909 году ему снова пришлось встретиться со своими прежними сослуживцами, Владимиром Гавриловичем Филипповым и Мечиславом Николаевичем Кунцевичем, в знаменитом деле Гилевича.

Дело Гилевича

Многолетний служебный опыт заставил меня выработать в себе привычку терпеливо выслушивать каждого, желающего беседовать лично с начальником сыскной полиции. Хотя эти беседы и отнимали у меня немало времени, хотя часто меня беспокоили по пустякам, но я не только выслушивал каждого, но и конспективно заносил на бумагу все, что казалось мне стоящим малейшего внимания. Эти записи я складывал в особый ящик и извлекал их оттуда по мере надобности. Надобность же эта представлялась вовсе не так редко, как может подумать читатель. Как ни необъятен, как ни разнообразен преступный мир, но и он имеет свои законы, приемы, обычаи, навыки и, если хотите, традиции. Преступные элементы человечества связаны более или менее общей психологией, и для успешной борьбы с ними весьма полезно отмечать все яркое, необычное, что поражает внимание. Словом, краткие отметки и записи, собираемые мною, не раз сослуживали мне верную службу.

Это особенно сказалось в деле Гилевича.

Началось оно так.

— Господин начальник, там какой-то студент желает вас видеть по делу, но, смею доложить, он сильно выпивши, — докладывал мне дежурный надзиратель в моем служебном кабинете в Москве, на Малом Гнездниковском переулке.

— Ладно! Зовите!..

Через минуту в комнату вошел студент. Неуверенным шагом он приблизился к письменному столу и тотчас же схватился руками за спинку кожаного кресла. Это был здоровый малый, в довольно потрепанной студенческой форме, с раскрасневшимся лицом и с всклокоченными волосами. Он уставился на меня помутневшими глазами и улыбался пьяной улыбкой.

— Что вам угодно? — спросил я.

— Извините, господин начальник, я пьян, и в этом не может быть ни малейшего сомнения, — отвечал студент, — позвольте по этому случаю сесть?

И, не ожидая приглашения, он плюхнулся в кресло.

— Что вам от меня нужно? — спросил я.

— И все… и ничего!

— Может быть, вы сначала выспитесь?

— Jamais![132] Я к вам по срочному делу.

— Говорите.

— Видите ли, господин начальник, я просто не знаю, как и приступить к рассказу, до того мое дело странно и необычно.

— Ну, ну, раскачивайтесь скорее: мне время дорого.

Студент икнул и принялся полузаплетающимся языком рассказывать:

— Прочел я как-то в газете, что требуется на два месяца молодой человек для исполнения секретарских обязанностей за хорошее вознаграждение. Прекрасно и даже очень хорошо! Я отправился по указанному адресу. Меня принял господин весьма приличного вида и, поговорив со мной минут десять, нанял меня, предложив сто рублей в месяц. Сначала все шло хорошо, но затем многое в его поведении мне стало казаться странным. Он как-то подолгу всматривался в меня, словно изучая мою внешность. Однажды же, поехав со мной в баню, он особенно внимательно разглядывал мое тело, а затем, самодовольно потирая руки, чуть слышно прошептал: «Прекрасное, чистое тело, никаких родимых пятен и примет…»

Да-с, господин начальник, никаких пятен и примет, те. rien[133] правда ли, удивительно? Через несколько дней мы поехали с ним в Киев, остановились в приличной гостинице в одном номере. Весь день мы бегали по городу по разным делам и покупкам, и когда к вечеру вернулись в гостиницу, то я, устав, пожелал отдохнуть. Разделся и лег. Патрон мой сел было писать письмо, а затем говорит мне вдруг: «Примерьте, пожалуйста, мой пиджак, и если он вам впору, то я охотно его вам презентую».

Я примерил, и, представьте, пиджак оказался сшит, как на меня. Мой патрон остался очень доволен и тут же подарил его мне. Наконец, я заснул. Сколько я спал — не знаю, но вдруг просыпаюсь под тяжестью устремленного на меня взгляда. Приоткрывая глаза, вижу, что патрон мой пристально на меня смотрит. Я снова зажмурился, но настолько, чтобы иметь все же возможность наблюдать за ним. Прошло минут десять, в течение которых он не отрывал от меня взора. Тогда я принялся нарочно похрапывать, и он решил, видимо, что я сплю, тихонько встал, подошел к чемоданчику, стоявшему у его кровати, и вынул из него пару длинных ножей. Понимаете ли, господин начальник, пару длинных ножей, вот таких, — он показал размер руками. — Все это он проделал тихо, осторожно, по-прежнему не спуская с меня взгляда. Меня объял дикий ужас, и я, раскрыв глаза, приподнялся на постели и спустил ноги на пол. Увидев это, он быстро спрятал ножи, а я, схватив брюки, быстро напялил их на себя, не надев даже кальсон и едва застегнув тужурку, и под предлогом расстройства желудка выбежал из номера. Я прямо помчался на вокзал (к счастью, деньги были), да в поезд. И вот сегодня, прибыв в Москву, я отпраздновал свое избавление от несомненной опасности и явился к вам, чтобы рассказать этот более чем странный случай.

— Чего же вы бежали? Чего вы опасались?

— А ножи?

— Какой же расчет ему было вас убивать?

— Да черт его знает! Но он так глядел на меня, так глядел на меня, господин начальник, что мне все казалось, что он хочет, чтобы я был он, а он — я.

— Ну, голубчик, вы, кажется, зарапортовались. Что за чушь…

«Я был он, а он — я?» Просто это вам приснилось.

— Какое приснилось, когда я и багаж свой там оставил!

— А какой у вас был багаж?

— Да, например, серебряная мыльница.

— А еще что?

— Опять же полотенце, кальсоны и подаренный пиджак.

Подумав, я спросил:

— Где вы живете здесь?

— Пока нигде, а жил там-то, — и он назвал адрес и свою фамилию.

Я навел справку по телефону, и она подтвердила его слова.

— По какому адресу ходили вы наниматься в секретари?

— Вот этого припомнить я не могу, разве просплюсь и завтра вспомню.

— Хорошо, если вспомните, то приходите. До свиданья!

Студент как-то помялся, а затем проговорил:

— Господин начальник, конечно, мои сообщения малоценны, но а все-таки, может быть, вы одолжите три рубля, а я припомню адрес и сообщу вам.

— Извольте, получите, — и я протянул ему трехрублевку.

Студент схватил ее и рассыпался в благодарностях:

— Вот за это спасибо, ну и выпью же я сейчас за ваше здоровье. Viivat[134] господину начальнику! Gaudeamus igitur[135].— Сделав неуверенный поклон, он вышел из кабинета.

Я набросал кратко на бумажке сообщенные им данные и спрятал ее, на всякий случай, в заведенный для этого ящик.

На следующий день он не явился, и я вскоре забыл об его существовании.

Дней через пять после этого звонит мне по телефону начальник Петербургской сыскной полиции Владимир Гаврилович Филиппов:

— У нас тут, Аркадий Францевич, на Лештуковом переулке, случилось весьма загадочное убийство. В меблированных комнатах найден труп без головы, одетый в новый пиджак, хорошей работы. Голова трупа обнаружена в печке, в сильно обезображенном виде (вырезаны щеки, отрезаны уши, содрана кожа на лбу). Голову пытались, видимо, сжечь, но неудачно. Из осмотра пиджака выяснено, что он работы московского портного Жака. Не откажите, пожалуйста, послать к нему агента с теми данными, которые я вам продиктую сейчас.

На всякий случай образчик материи привезет вам сегодня со скорым поездом посланный мною чиновник; он же доложит вам все детали осмотра.

И Филиппов продиктовал мне ряд цифр и терминов, данных ему «экспертизою» портных.

Я обещал ему, конечно, полное содействие и откомандировал немедленно агента к портному Жаку. У него выяснилось, что пиджак этого размера, качества и цвета был сшит недавно некоему инженеру Андрею Гилевичуза 95 рублей.

Услышав имя Гилевича, я сразу встрепенулся, так как тип этот мне был хорошо известен по недавнему ловкому мошенничеству с дутым мыльным предприятием, в которое Гилевич успел втравить много лиц и немалые капиталы. Фотография этого крупного афериста, равно как и образец его почерка, имелись у нас при московской полиции. Гилевич в свое время произвел на меня самое отвратительное впечатление и рисовался в моем воображении типичным «героем» Ломброзо.

Я тотчас же позвонил Филиппову и сообщил полученные от Жака сведения. Вместе с тем я добавил, что имею основания полагать, что убит вовсе не Гилевич и что, как мне кажется, дело пахнет инсценировкой. Принимая во внимание, что у Гилевича было большое родимое пятно на правой щеке, факт обезображивания лица усиливал мои подозрения.

В. Г Филиппову обстоятельства, сопровождавшие убийство, казались тоже странными, и он решил пока тело не хоронить и энергично приняться за расследование.

Человек, при ехавший из Петербурга с образчиком материи костюма, был мною расспрошен, и из его рассказа выяснилось, что в комнате убитого при обыске было найдено два длинных ножа и серебряная мыльница с вензелем «А».

Услышав о ножах и мыльнице, я тотчас вспомнил о пьяном студенте. Порылся в ящике и, найдя записку с его показанием и адресом, полетел к нему. Застав его снова в безнадежно пьяном виде, храпящим в беспробудном сне, я велел привезти его в сыскную полицию. Здесь на диване он проспал несколько часов. Когда он пришел в себя, его накормили и напоили, после чего он предстал предо мною.

— Вот что, опишите-ка вы мне вид вашей мыльницы, забытой вами в Киеве.

— Ах, господин начальник, я так виноват перед вами! Честное слово, я все вспоминал адрес этого типа, но никак не мог припомнить.

— Хорошо, об этом после. Как выглядела ваша мыльница?

— Да самая обыкновенная, коробка с крышкой…

— На крышке был какой-нибудь рисунок?

— Нет, имелась лишь буква.

— Какая буква?

— «А».

— Почему же «А»?

— Да это, видите ли, не моя мыльница, а моего приятеля; впрочем, я собирался ее вернуть, да вот не пришлось.

— Теперь извольте припомнить адрес, куда вы ходили наниматься в секретари.

— Да я, ей-богу, и сам бы рад вспомнить, но, как назло, память отшибло.

— В таком случае я вас отсюда не выпущу. Извольте припоминать.

Студент стал напряженно соображать, тер себе лоб, закатывал глаза, и вдруг лицо его расплылось в улыбку.

— Да, да, кажется, вспомнил! — сказал он радостно. — Третья Ямская-Тверская, номера дома не знаю, но по виду укажу.

— Ну вот и отлично. Едем сейчас же!

На Третьей Ямской-Тверской студент тотчас же указал на какие-то меблированные комнаты. Их содержала некая Песецкая. Узнав моего спутника и справившись даже об его компаньоне, она рассказала мне подробно, как в ее комнатах проживал некий Павлов, что к нему ходило по объявлениям много молодежи, что, наняв, наконец, «вот их» (она кивнула на студента), он, вместе с секретарем, через несколько дней выехал от нас. Через неделю примерно Павлов вернулся, но уже один. Опять к нему стали ходить разные студенты, и, наняв одного из них, он с неделю как уехал с ним вместе в Петербург. «Впрочем, я по книге точно могу вам сообщить все сроки их отъездов и приездов».

— Посмотрите на эту карточку, не господин ли это Павлов? — сказал я, предъявляя ей фотографию Гилевича, захваченную мной из служебного архива.

— Он, он и есть! — убежденно сказали Песецкая и студент.

Теперь для меня не оставалось сомнения, что убийство на Лештуковом переулке — дело рук Гилевича. Однако мотив убийства оставался для меня неясен. Что могло побудить Гилевича пойти на это страшное дело? Казалось, ни корысть, ни месть не руководили им. Какие же стимулы двигали его преступной волей? Половое извращение, садические наклонности? Но зачем же тогда это переодевание трупа в собственный пиджак? Для чего же это старательное искажение лица убитого?

В это время мне снова позвонил по телефону В. Г Филиппов.

— Знаете, — сказал он мне, — ваше предположение относительно Гилевича не оправдалось: я вызвал к трупу мать и брата Гилевича, и они оба признали в убитом сына и брата, Андрея. Мать рыдала над покойным, ни минуты не сомневаясь в личности убитого.

Придется, видимо, направить розыск по другому пути.

В ответ на это я сообщил В. Г Филиппову добытые мною сведения и убеждал его не полагаться на мать и брата Гилевича.

Теперь на очереди стоял вопрос о выяснении личности жертвы. Я обратился ко всем ректорам московских высших учебных заведений, прося дать мне сведения о студентах, которые за последние две недели брали долгосрочные отпуска. Вместе с этой просьбой я сообщил им некоторые приметы убитого студента, то есть его высокий рост и плотное ширококостное сложение. Вскоре канцелярии учебных заведений прислали мне соответствующие списки, по которым набралось фамилий тридцать. По всем полученным адресам я разослал агентов и лично принялся рассматривать их рапорты.

Из 30 рапортов лишь 2 обратили на себя мое внимание. В первом говорилось, что студент Николай Алексеевич Крылов такого-то числа выехал в Петербурга во втором, что студент Александр Прилуцкий, найдя занятия, выехал на два месяца в Петербург, оставив в Москве за собой комнату. Я кинулся по последнему адресу.

Квартирная хозяйка дала о Прилуцком хороший отзыв: смирный, кроткий человек, небогат, но платит аккуратно. Говорил, что нашел место в отъезд на два месяца. Комнату оставил за собой, заплатив за месяц вперед. Вещи свои он запер в комнате, захватив с собой лишь небольшой чемоданчик.

Я вызвал агентов и приступил к тщательному обыску из хранившихся у Прилуцкого переписки выяснилось, что он сирота и имеет лишь одного близкого, родного человека в лице тетки, живущей в небольшом имении Смоленской губернии.

Я немедленно командировал в это имение агента, снабдив его фотографиями трупа и мертвой головы.

Агент по возвращении доложил, что тетушка Прилуцкого получила от последнего около двух недель тому назад письмо из Москвы, в котором он ей радостно сообщал, что нанялся секретарем к некоему Павлову и уезжает с ним в Петербург. Тетушка была глубоко потрясена и опечалена мыслью о возможности гибели племянника. По предъявленным фотографиям она не могла категорически признать в убитом своего племянника, но по строению и расположению зубов усмотрела в фотографии большое сходство с ним. Тетушка рассказала, что отец покойного, заботясь об образовании сына, положил на его имя 5000 франков в один из парижских банков, надеясь, что сын со временем приедет в Париж для усовершенствования в науках.

По получении этих сведений стало ясно, что убит Прилуцкий.

Но меня продолжал мучить все тот же проклятый вопрос: для чего понадобилось Гилевичу это убийство? Не 5000 франков соблазнили, конечно, его. Прилуцкого он до этого не знал. Очевидно, Прилуцкий стал жертвой благодаря лишь своему сходству с Гилевичем. И все чаще и чаще мне вспоминались слова пьяного студента: «Он хочет, чтобы я был он, а он — я!» Сообщив полученные мной дополнительные сведения Филиппову, я узнал, что и у него есть новые интересные данные по этому делу.

Он запросил все страховые общества, и в результате выяснилось, что жизнь Андрея Гилевича была застрахована в 250 000 рублей в страховом обществе «Нью-Йорк», и оказалось, что мать Гилевича предъявила уже полис для получения страховой премии. Филиппов отдал, конечно, приказ арестовать мать и брата Гилевича, но в тюрьме брат повесился, и за решеткой осталась сидеть лишь мать.

Так вот для чего понадобилось это таинственное превращение мертвого Прилуцкого в «убитого» Гилевича!

Теперь оставалось разыскать убийцу. Это являлось, однако, делом нелегким, так как за это время он мог легко скрыться за границу.

Самые тщательные розыски не приводили ни к чему. Я стал уже терять терпение, как вдруг получил из Смоленской губернии от тетки Прилуцкого следующее письмо: «Милостивый государь, господин начальник! Считаю своим долгом довести до Вашего сведения нижеследующие обстоятельства, могущие, быть может, помочь Вам разобраться в крайне тревожном для меня деле исчезновения моего племянника, Александра Прилуцкого. Вчера я получила из Парижа письмо, при сем прилагаемое, якобы от Саши, где он просит меня выслать нужные документы в Главный парижский почтамт до востребования. Они необходимы ему для получения из банка вклада, положенного на его имя отцом. Хотя почерк в письме и походит на Сашин, но меня берут все же сомнения в подлинности. Кроме того, я не допускаю мысли, чтобы Саша, всегда державший меня в курсе своих дел и предположений, мог уехать в Париж, не предупредив меня о том заранее. Ведь, уезжая из Москвы в Петербург, он тотчас известил меня об этом. Разберитесь, господин начальник, в этом сложном и, может быть, страшном для меня деле, и да поможет Вам в этом Господь!»

По моему приказанию была сейчас же произведена экспертиза почерков пересланного мне письма и автографа Гилевича, хранящегося у нас в архиве, и идентичность их была вполне установлена; особенно сходными оказались заглавные буквы «А».

Итак, Гилевич в Париже!

Переговорив с В. Г. Филипповым, мы решили командировать в Париж для задержания Гилевича чрезвычайно способного и дельного чиновника особых поручений М. Н. К-а[136], каковой, получив мои инструкции, отправился в Париж для задержания Гилевича.

Какова была, однако, моя досада, когда на следующий день после его отъезда в «Новом времени» появилась заметка, сообщающая об отъезде М. К-а в Париж и о цели его командировки. Я немедленно послал срочную шифрованную телеграмму ему вдогонку, сообщая о заметке и предлагая скупить все парижские номера «Нового времени» за такое-то число.

Получив мою телеграмму, М. Н. К. по приезде в Париж успел скупить все номера газеты на Северном вокзале, и лишь две или три из них успели проскочить в продажу. Прежде всего, М. Н. К. кинулся в Главный почтамт, где узнал, что по соответствующему номеру до востребования вчера еще была получена каким-то господином корреспонденция из России. Оставался, следовательно, банк. Тут, к счастью, деньги, положенные на имя Прилуцкого, еще никем не были взяты. К. предупредил кассира, прося тотчас же его известить, как только явятся за ними. На второй день кассир дал ему знать о соответствующем требовании, и К. увидел незнакомого человека, вовсе не похожего на Гилевича. Он дал ему получить деньги и арестовал незнакомца, с помощью французской полиции, при его выходе из банка. Арестованный был отвезен в полицейский комиссариат, где и оказался искусно перегримированным Гилевичем. Когда с него были сняты приклеенные бородка и парик, когда грим был смыт с его лица, в личности арестованного не оставалось никакого сомнения.

Убийца пытался было уверить французскую полицию, что русские власти преследуют его как преступника политического, но словам его, конечно, не придали значения.

Видя, наконец, что игра проиграна, Гилевич признался во всем. Из банка он был препровожден в комиссариат вместе с ручным чемоданчиком, с которым он приехал, очевидно, прямо с вокзала.

Теперь, принеся повинную, он попросил разрешения еще раз тщательно помыться, ввиду недавней гримировки. Ему разрешили, и он, в сопровождении полицейского, отправился в уборную, захватив из своего чемоданчика полотенце и мыло. В уборной он незаметно сунул в рот отколотый кусочек мыла и, набрав в руки воды, быстро запил его. Не успел полицейский его отдернуть, как Гилевич уже пал мертвым.

Оказалось, что в мыле он хранил цианистый калий, который и проглотил в критическую минуту.

По распоряжению Филиппова тело Гилевича было набальзамировано и отправлено в Петербург.

Так покончил земные счеты один из тяжких преступников нашего времени.

Умелый адвокат, защищавший мать Гилевича, добился ее оправдания. Но что значит для этой матери суд людской с его оправданием или карой, когда она, по возмездию небес, лишилась двух взрослых сыновей, вырванных из жизни петлей и ядом?

Начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции В. Г. Филиппов в служебном кабинете. Февраль 1913 г.

Начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции Филиппов в процессе своей служебной деятельности делился сведениями о ходе расследования уголовных дел в столице со своим бывшим помощником, а с 1908 года — начальником Московской Сыскной полиции Кошко и не мог не сообщить о ходе раскрытия первого официально зафиксированного убийства совершенного по найму — убийства Бутурлина.

Убийство Бутурлина

Убийство поручика Бутурлина — преступление незаурядное. Оно явилось своего рода знамением времени, так как крайне редко до того было видано в России, чтобы люди высокой культуры, ума и образования отягощали свою совесть убийством, имеющим целью сравнительно ничтожную материальную выгоду. Я не говорю об инициаторе убийства, Обриене-де-Ласси: у него алчность питалась крупными суммами. Но Панченко, этот жалкий и гнусный доктор Панченко, использовавший свои медицинские познания для умерщвления пациента, за всю «операцию» должен был получить лишь пять тысяч рублей. За эти деньги он согласился нарушить докторскую присягу и хладнокровно втыкать им же умышленно загрязненный шприц в тело больного, нетерпеливо ожидая заражения крови и смерти последнего. Какой жутью веет от этого старика, похоронившего в себе всякие проблески человечности…

Дело было так. Весной 1910 года через агентуру до петербургской сыскной полиции дошли слухи о том, что скончавшийся недавно поручик Преображенского полка Бутурлин умер не естественной, а насильственной смертью, что подкладкой всего дела являются какие-то денежные домогательства наследников и так далее. Так как к этим слухам присоединяли еще и имя доктора Панченки, давно известного полиции по ряду темных делишек, им обстряпанных, то решено было обратить особое внимание на эти сведения, чтобы проверить их основательность. С этой целью приступлено было прежде всего к выяснению семейной жизни предполагаемой жертвы преступления. Она представилась в следующем виде.

Покойный поручик был сыном небезызвестного генерала Бутурлина и его жены, урожденной графини Б. Бутурлины были богаты, обладали несколькими домами в Петербурге, из которых дом у Мойки на Прачечном переулке был особенно красив (сооружение строителя Исаакиевского собора — Монферрана). В этом доме позднее помещалось итальянское посольство. Кроме того, Бутурлиным принадлежало прекрасное огромное имение под Вильно, знаменитый «Зверинец». Старик Бутурлин, тратя немалые деньги на себя и свои «петербургские прихоти», был довольно скуп по отношению к семье, состоявшей из жены и двоих детей, покойного поручика и дочери. Дочь была замужем за неким Обриеном-де-Ласси, человеком не бедным, но несколько запутавшимся в многочисленных делах и предприятиях, душой которых он являлся.

По собранным сведениям выяснилось, что у детей Бутурлиных с отцом отношения «кисло-сладкие» и что они сильно интересуются будущим наследством.

Так как большая часть имущества Бутурлина представляла собой майорат, то главным наследником в будущем должен был явиться именно умерший поручик, в случае же его смерти — старший в роде, т. е. сын дочери, маленький Обриен-де-Ласси. Это обстоятельство сразу же заставило петербургскую сыскную полицию насторожиться. Принялись за тщательное обследование деятельности доктора Панченко вообще и за последнее время в частности. Тут развернулась весьма странная и подозрительная картина.

Еще раз подтвердились те темные данные о нем, что уже имелись у полиции. Его медицинская практика заключалась, главным образом, в выдаче фиктивных свидетельств, в рекламировании «универсальных» лекарств и в широком применении абортов. Панченко обладал довольно серьезными медицинскими познаниями, но их он применял предосудительнейшим образом: выяснилось, что за последние годы им было написано за вознаграждение несколько десятков диссертаций для лекарей, чающих степени доктора медицины. Весь свой заработок Панченко отдавал некой Муравьевой, перед которой он буквально благоговел. Муравьева всячески эксплуатировала доктора, обращалась с ним жестоко, и нередко при уменьшении заработка Панченко подвергался с ее стороны побоям и временно выбрасывался на улицу.

Как Обриен-де-Ласси познакомился с Панченко — неизвестно, но выяснилось, что именно он, де-Ласси, привозил и усиленно рекомендовал Панченко покойному Бутурлину. Из дальнейших справок оказалось, что в период болезни Бутурлина, незадолго до знакомства с ним Панченко, последний ездил в чумный форт для каких-то лабораторных работ, причем в это же время из лаборатории пропала колба с чумными бациллами.

Принимая во внимание все эти данные и неожиданную заботливость, проявленную Обриеном-де-Ласси к больному бо-фреру, с которым до сих пор он был весьма холоден, начальник петербургской сыскной полиции В. Г Филиппов решил арестовать и Обриена, и доктора Панченко.

Одновременно было получено разрешение вынуть из склепа труп Бутурлина для исследования его внутренностей. От этого вскрытия ждали важных результатов, но оно почти ничего не дало: не было обнаружено ни малейших следов какого бы то ни было яда, и, по заключению экспертов, смерть последовала от заражения крови.

Я крайне бегло описываю это трагическое происшествие, так как в свое время вся русская пресса подробно о нем писала и русской публике оно хорошо известно. Я принялся за этот очерк лишь потому, что признания Панченко, сделанные им в форме частного письма Филиппову и переданные мне последним, поразили меня. Десятки раз перечитывал я это письмо и знал его когда-то чуть ли не наизусть. Несколько ниже я привожу почти текстуально этот «человеческий документ». Как сильны страсти человеческие, когда по неведомым нам душевным комбинациям, под влиянием известных роковых двигателей, по роковому стечению обстоятельств, человек теряет власть над собой и делается игрушкой собственных инстинктов, иллюзий и похотей.

Сидя в тюрьме, Обриен решительно отрицал всякую за собой вину.

Панченко первое время держался такого же метода, но вскоре стал сдавать и обнаруживать признаки душевного волнения. В минуту слабости он даже как-то неожиданно, хотя и глухо, признал свою вину, затем взял это признание обратно; через неделю опять сознался и указал на то, что дня за три до смерти Бутурлина посылал Обриену телеграмму: «Все кончено, когда расчет». По проверке на телеграфе заявление это подтвердилось.

На каждом допросе Панченко с волнением расспрашивал о здоровье и о житье-бытье своей сожительницы Муравьевой, удивляясь отсутствию прямых от нее известий и тому подобному. Вскоре, однако, он понял, что не существует больше для нее, и, видимо, окончательно пал духом.

Прождав еще с месяц, он неожиданно принес полную повинную.

Как и следовало ожидать, Обриен-де-Ласси, желая устранить поручика Бутурлина, наследника майората, прибег к помощи д-ра Панченко, уговорив последнего за пять тысяч рублей совершить убийство.

Пользуясь хронической болезнью молодого Бутурлина, Обриен усиленно рекомендовал ему «чудодейственного» доктора Панченко и привез последнего к больному. Панченко сначала намеревался ввести шприцом в организм чумные бациллы, для чего и украл трубочку с чумными культурами, но затем нашел более осторожным отказаться от этой затеи и остановился на менее сложной, но одинаково смертоносной инфекции: он просто умышленно загрязнял шприц. Долго сильный организм убитого не поддавался заразе, но Панченко все более и более загрязнял иглу, нетерпеливо ожидая преступных результатов. И, наконец, когда заражение крови стало очевидным фактом, Панченко и послал телеграмму Обриену-де-Ласси, о которой упомянуто выше.

Каким-то зловещим ужасом веяло от признания Панченко. В письме к Филиппову он говорил так: «Да. Я убил его. Мой грех. Но сможете ли вы понять все те душевные переживания, весь тот тернистый скорбный путь, которым я дошел до этого. Мне думается, что нет. Вы не поймете меня хотя бы потому, что редкому человеку выпадает несчастье быть обуреваемым тем страшным чувством, что люди банально называют любовью, не имея, в сущности, о ней никакого понятия. Да, я любил, любил каким-то демоническим чувством. Все мною приносилось ей в жертву: я работал, как вол, я сокращал до минимума часы отдыха и сна, я втаптывал в грязь мое имя и честь и, наконец, совершил убийство, смертельно ранил свою совесть — и все для того, чтобы на приобретенные этим тяжелым путем деньги хоть несколько скрасить ей жизнь. На себя я мало тратил: ходил обтрепанным, в истоптанной обуви. Но зато за все лишения получал, как высшую награду, ее ласку. Вы, обыкновенный здоровый человек, не поймете того трепета, той жадности, с какими я ожидал этих ярких минут. Впрочем, минуты эти редко мне выпадали на долю. Обычно меня держали в черном теле: кормили остатками с „господского стола“, ночевал я часто на полу у постели вместе с ее любимой собачкой. Но не все ли равно. Лишь бы быть вблизи от нее, лишь бы дышать одним воздухом с нею. Я любил ее и ласковой и гневной; сладостно было ощущать, как ее розовые ногти впиваются тебе в лицо и безжалостно рвут твою старую кожу. Да, я любил ее так, как нынче уж не любят. Что значит блажь прожигателей жизни, бросающих легко добытые миллионы на женщин. Что значат ревнивые убийцы и самоубийцы, действующие обычно под влиянием аффекта. Как малокровно их чувство по сравнению с моим. Да знаете ли вы, что приди моей святыне мысль об измене на моих глазах, я благословлял бы имя того избранника, сумевшего доставить ей хотя бы минутную утеху, ибо, повторяю, любовь моя не знала жертвенных границ. Я долго ждал и мучился в тюрьме; не страх перед наказанием, не строгости тюремного режима, ни даже тень моей несчастной жертвы отравляли мне покой, — нет, а мысли лишь о ней. Мне думалось: неужели же она меня оставит в столь грозную минуту моей жизни. Ведь знает же она, что пара теплых строк или призрак хотя бы и отдаленной заботы и участия были бы достаточны, чтобы поддержать мои слабеющие силы. Но дни текли: ни весточки, ни слуха… И пал я духом. Теперь мне все равно. Тюрьма, петля и каторга страшны для тех, кто уязвим в своих переживаниях; при наступлении же душевного паралича нет более ощущений, нет прошлого, нет будущего, как нет и настоящего… Пока еще я жив, но, будучи живым, я ведаю уже глубины небытия…»

Громкий процесс об убийстве Бутурлина закончился обвинительным приговором. Обриена-де-Ласси приговорили к бессрочной каторге, Панченко — к пятнадцати годам каторжных работ. Надо думать, что психопатологические отношения Панченко к Муравьевой несколько смягчили в глазах его судей его тяжкий грех и позволили применить к нему не самую высшую меру наказания, которая предусмотрена нашим уложением за убийство путем отравления.

Убийство солдата Волкова в народном доме

Исполняющий должность Санкт-Петербургского градоначальника, его помощник по полицейской части, генерал-майор Вендорф Оскар Игнатьевич внимательно и с удовлетворением читал доклад начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции за № 8160. Он был посвящен расследованию дерзкого, жестокого преступления: 3 октября, вечером, в Народном доме, в зале у сцены, неизвестным был убит солдат Волков.

Кто мог убить защитника Отечества? Почему? С какой целью?

Вендорф поручил Филиппову установить все обстоятельства совершенного преступления и найти виновного, и на десятый день с начала расследования, 12 октября 1910 года, начальник Сыскной полиции докладывал подробности раскрытия этого страшного преступления: «3-го сего Октября, около 8 часов вечера, в зрительном, у открытой сцены, зале Народного Дома, неизвестное лицо острым орудием нанесло смертельный удар в шею рядовому Военно-Электотехнической школы Георгию Волкову, который, по перенесении его в медицинский кабинет, умер. Нанесение удара Волкову сопровождалось следующими обстоятельствами. В момент представления на открытой сцене рядовые упомянутой выше школы Волков и Блоцкий находились в толпе публики, достигавшей нескольких тысяч человек. Почувствовав, что кто-то покушается совершить у него из кармана кражу, Волков схватил неизвестного за руку, но тот стал вырываться и, вырвавшись из рук Волкова, скрылся. В тоже время Блоцкий задержал товарища неизвестного, личность которого он не заметил. При задержании Волковым и Блоцким неизвестных, в окружавшей того и другого толпе послышались крики: „Ваську Черного задерживают, нужно отбить“, и в тот же самый момент кем-то сзади рядовому Волкову был нанесен, по-видимому, кинжалом, удар в шею, после чего Волков тут же упал, а преступник, никем не замеченный, скрылся с орудием преступления.

При первоначальном опросе очевидцев — рядового Блоцкого и мещанина Александра Соколова, находившегося вблизи места преступления, — выяснилось, что задержанный Волковым, якобы за карманную кражу, неизвестный был выше среднего роста, худощавый, с черными небольшими усиками и такими же длинными волосами; одет он был в вязаную фуфайку с поперечными черными и белыми полосами. К этому-то неизвестному, по всей вероятности, и относились крики „Ваську Черного задерживают“. Кто именно нанес удар Волкову в шею — названные свидетели сказать не могли.

Приступив, согласно моему распоряжению, немедленно по прибытии а Народный Дом, к самым энергичным розыскам виновного, чины вверенной мне Сыскной Полиции, путем различных мер, установили, что 3 Октября в Народном Доме находились хулиганы нескольких партий, как-то: Железноводской, Васинской, Ждановской и Рощинской, и что после нанесения удара солдату все хулиганы сейчас же покинули Народный Дом. При собрании в этом направлении дальнейших данных, тем же чинам Сыскной Полиции удалось выяснить, что „Васька Черный“ принадлежит к Железноводской партии и что удар Волкову мог быть нанесен одним из хулиганов той же партии за задержание товарища. Имея некоторые неопределенные указания, чины Сыскной Полиции, тем не менее, разыскали и задержали нескольких лиц из Железноводской партии, известных по кличкам, а именно: крестьянина Василия Богданова (он же Яковлев) („Ваську Мазурика“), без определенных занятий проживающего в доме № 30, по Опочинной улице, крестьянина Василия Емельянова (атамана партии „Ваську Верочкина“), работавшего на писчебумажной фабрике Печаткина и проживающего в доме № 8, по Железноводской улице, крестьянина Константина Васильева Аксенова („Аксенова“), 17 лет, работавшего на той же фабрике и проживающего в доме № 4, по Уральской улице, крестьянина Николая Можаева („Можайку“), служащего писцом Главного Почтамта и живущего в доме № 10, по Среднему проспекту в Гавани, крестьянина Василия Козакова („Ваську Черного“), токаря, работавшего в частной мастерской и проживающего в доме № 69, по Карташихинской улице, и крестьянина Гурия Николаева („Гурьку“), 16 лет, живущего в доме № 12, по Железноводской улице.

При опросе перечисленные выше лица вначале не только отрицали всякое отношение к делу убийства Волкова, но даже категорически заявляли о том, что в воскресенье 3-го Октября, в день убийства солдата, не были совершенно в Народном Доме, а провели время при описываемой ими обстановке и в указанных ими местах. Однако под давлением собранных чинами Сыскной Полиции улик и неопровержимых доказательств, все они изменили свои показания и дали объяснения по существу дела, изложив происшедшее в таком виде: 3 Октября Богданов, Емельянов, Аксенов, Казаков, Николаев и многие другие пришли в разное время в Народный Дом и там прогуливались то компаниями, то в отдельности. Часов в восемь вечера в зале у открытой сцены, солдаты задержали Ваську Черного (Казакова) якобы за карманную кражу, но тот стал вырываться из рук солдат и, воспользовавшись удобным случаем, скрылся по направлению к столовой. Одновременно с задержанием Козакова послышались крики товарищей Васьки Черного, требовавших его освобождения. Стоявший тут же Васька Верочкин (Емельянов) ударил одного из солдат по голове палкой, полученной им от Аксенова, и в тот же самый момент Аксенов сзади нанес какому-то солдату удар кинжалом в шею и скрылся в окружавшей толпе. Около места преступления тогда находились Николаев (Гурька), видевший самый момент нанесения Аксеновым удара, Можаев и Казаков. Тотчас же, по общему соглашению, все хулиганы разошлись все по домам, а Аксенов, Емельянов, Николаев, Можаев и Казаков вышли из Народного Дома и собрались в парке, причем Аксенов всем остальным сказал о своем преступлении и просил их молчать. На следующий день, в понедельник, 4 Октября, Аксенов, придя на работу, попросил Емельянова принести газету, так как его весьма интересовала судьба солдата, а вслед за тем показал тому же Емельянову окровавленный кинжал, который он получил, накануне, при входе в Народный Дом, от Николаева (Гурьки). По словам Николаева, кинжал этот сделан специально для Аксенова, по его просьбе. Того же 4 Октября Аксенов кинжал отдал Николаеву и просил передать его некому Георгию Феоктистову, живущему в доме № 65 по 8 линии Васильевского острова, у которого этот кинжал со следами запекшейся крови и оказался спрятанным за обоями, около плинтуса.

По предъявлении означенного кинжала Аксенову, он признал его за тот самый, которым нанес удар солдату. По сведениям Сыскной Полиции, обвиняемый Аксенов отбывал в 1909 году месячный арест за ношение ножа, Богданов содержался в тюрьме за кражи, а остальные не судились.

Дознание по делу убийства Волкова передано Приставу 1-го участка Петербургской части для направления подлежащей судебной власти и за ним же зачислены и обвиняемые.

Представляя о вышеизложенном Вашему Превосходительству, имею честь доложить, что в раскрытии убийства рядового Волкова принимали участие чиновник для поручений Бубнов и полицейские надзиратели Кренев, Мекаев, Давыдов, Сакин и Любимов, о поощрении которых за их энергичный и умелый розыск я и позволяю себе ходатайствовать.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов В.»[137].

Газета «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» от 15 октября 1910 года № 222 в разделе «Приказы Санкт-Петербургского градоначальника» сообщала жителям столицы, что они могут быть спокойны, поскольку благодаря умелым действиям чинов Сыскной полиции жестокие убийцы-хулиганы были установлены, задержаны и изобличены:

«9. Благодарность. Начальнику С.-Петербургской Сыскной полиции, статскому советнику Филиппову, за отличное руководительство деятельностью подчиненных при обнаружении и задержании лица, обвиняемого в убийстве, и его сообщников, объявляю благодарность.

10. Благодарность и награда. Чиновнику для поручений С.-Петербургской Сыскной полиции, губернскому секретарю Бубнову, и полицейским надзирателям той же полиции: Креневу, Мекаеву, Давыдову, Сакину и Любимову, за энергичные и умелые действия при обнаружении и задержании лица, обвиняемого в убийстве, и его сообщников, объявляю благодарность и назначаю Креневу, Мекаеву, Давыдову, Сакину и Любимову в награду по 15 рублей каждому.

Подписал:

И. д. С.-Петербургского Градоначальника,

Генерал-Майор Вендорф»[138].

Мечислав Николаевич Кунцевич — чиновник Санкт-Петербургской сыскной полиции

В рассказах о раскрытии краж из Собственной Его Императорского Величества библиотеки и у ювелира Гордона, и дела о злодейском убийстве студента Прилуцкого инженером Гилевичем вы познакомились с участником этих событий, выведенным Аркадием Францевичем Кошко в воспоминаниях под таинственной литерой К., — Мечиславом Николаевичем Кунцевичем.

Кунцевич, чиновник Санкт-Петербургской Сыскной полиции, — один из самых способных сыщиков русской полиции в начале XX века. Каким был этот человек? Стоит рассказать о нем подробнее.

Мечислав Николаевич Кунцевич родился 3 ноября 1864 года, вероисповедания был римско-католического. Воспитывался он в 3-й Санкт-Петербургской классической гимназии, но полного курса не окончил; по выпуску из I класса ему 18 мая 1882 года выдали свидетельство за № 331 из означенной гимназии.

Являлся к исполнению воинской повинности при призыве 1885 года и был зачислен в ратники I разряда, в чем выдано Санкт-Петербургским городским по воинской повинности присутствием свидетельство за № 181.

С 1 февраля 1885 года по 1 сентября 1887 года состоял на службе в конторе сборов Московско-Брестской железной дороги с окладом жалованья 480 рублей в год.

С 16 февраля 1888 года по 2 июля 1889 года состоял на службе по вольному найму в бухгалтерии Экспедиции заготовления государственных бумаг.

Определен на службу в Санкт-Петербургскую Сыскную полицию полицейским надзирателем 4 сентября 1889 года. Через год уволен со службы согласно прошению 7 сентября 1890 года.

Вновь определен на службу в Санкт-Петербургскую Сыскную полицию полицейским надзирателем 10 декабря 1891 года. Согласно прошению уволен от службы 5 августа 1893 года.

13 января 1895 года допущен к исполнению обязанностей полицейского надзирателя Санкт-Петербургской Сыскной полиции вплоть до приказа об определении на означенную должность (приказ поступил 7 марта 1895 года).

Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 24 января 1896 года № 4 ему присвоили чин коллежского регистратора, а 12 июня 1898 года — губернского секретаря.

Должность чиновника для поручений младшего разряда он получил 30 января 1900 года. 27 марта 1901 года Кунцевич получил чин коллежского секретаря, а 16 апреля 1904 года — титулярного советника.

Чиновником для поручений Санкт-Петербургской Сыскной полиции его назначили 5 октября 1904 года.

Высочайшим указом от 6 декабря 1904 года сыщика удостоили орденом Святого Станислава 3-й степени.

30 января 1907 года он был утвержден в должности VII класса Санкт-Петербургской Столичной полиции и 17 февраля того же года получил чин коллежского асессора.

С 22 июня 1907 года ему поручалось временное исполнение обязанностей помощника начальника Санкт-Петербургской Сыскной полиции, а в январе 1915 года Мечислав Кунцевич, уже надворный советник, назначен на должность помощника начальника Петроградской Сыскной полиции.

В январе 1916 года Кунцевич в чине коллежского советника назначен на должность чиновника особых поручений при Департаменте полиции.

Мечислав Николаевич Кунцевич — чиновник Санкт-Петербургской Сыскной полиции

За время службы Кунцевич был удостоен орденов Святого Станислава 2-й и 3-й степени, медалей «В память царствования императора Александра III», «В память 100-летия Отечественной войны 1812 года», «В память 300-летия царствования Дома Романовых», Красного Креста, нагрудного золотого знака «В память 200-летия города Санкт-Петербурга», знака Красного Креста и двух высочайших подарков[139].

В своих воспоминаниях Аркадий Францевич Кошко рассказал, как в начале 1913 года надворному советнику Кунцевичу — тому самому чиновнику К. — предстояло принять самое деятельное участие в раскрытии убийства Марианны Тиме.

Убийство Тиме

Убийство госпожи Тиме произвело в свое время сенсацию не только в Петербурге, но и во всей России. Причиной такого волнения послужило то обстоятельство, что убийцами оказались люди из привилегированного, чуть ли не аристократического круга. В этой социальной среде убийцы встречаются редко и двигателями их являются, по большей части, ревность, оскорбленная честь и прочие побуждения более или менее высшего порядка. Если же ими движет корысть, то обычно это корысть масштаба широкого, удовлетворяющаяся лишь богатой добычей.

В описываемом же преступлении убийцы прельстились лишь парою серег и, не найдя их, ограничились скромным кольцом, проданным за 250 рублей. Эта ничтожная сумма и явилась их единственным «призом», сгубившим их честь, достоинство и доброе имя.

Это преступление обнаружилось и было раскрыто следующим образом.

Летом 1912 года[140] один из участковых приставов столицы сообщил в петербургскую сыскную полицию, что на Кирочной улице, в доме № 12 в квартире первого этажа, занимаемой контролером спальных вагонов Тиме и его женой, обнаружено убийство. Чины сыскной полиции немедленно прибыли на место. Им представилась такая картина: в квартире, состоящей из 4-х комнат, царил полный хаос; в гостиной на полулежал труп госпожи Тиме с довольно глубокой, но не смертельной, по заключению эксперта, раной на затылке. Смерть последовала, видимо, от внутренних кровоизлияний, вызванных многочисленными ударами, нанесенными убийцами по всему телу жертвы. Лицо покойной было в кровоподтеках, нос сломан, несколько зубов выбито. Тут же у тела валялись и орудия преступления: небольшой, не совсем обычного вида, никелированный топорик и стальной прут, обтянутый кожей, с увесистым свинцовым шариком на конце. С четвертого пальца левой руки местами была содрана кожа, что заставляло думать, что с него было сорвано кольцо. Туалет, шкаф, комод — все было перерыто убийцами, видимо, долго и упорно чего-то искавшими. Чиновник сыскной полиции К., весьма способный в своей области человек, чрезвычайно внимательно относившийся к поручаемым ему делам, произвел тщательный обыск и среди кипы разбросанного белья обнаружил небольшую коробочку, неказистую на вид, и в ней пару серег с крупными, каратов по 8 в каждой, бриллиантами. Прислуга, живущая у Тиме, была немедленно опрошена и, трясясь от страха, показала:

— Покойная барыня жила вместе с барином, но они не любили друг друга. Барин редко бывал дома, а все больше разъезжал по службе. У барыни же была своя любовь — маркиз П. Покойница жила довольно весело, часто бывали гости, пили, пели, танцевали.

На вопрос, кто за последнее время навещал барыню, прислуга заявила, что дня за четыре до смерти барыня вернулась домой с подругой и двумя молодыми людьми. Молодых людей она, прислуга, видела впервые, а подругу знала и раньше: она из француженок и проживает на Офицерской в доме №**. Один из молодых людей на следующий день приходил снова, но, не застав госпожу Тиме дома, оставил карточку.

— Молодые люди, — добавила прислуга, — были еще раз третьего дня, играли, смеялись, пели, и, видимо, им очень барыня понравилась.

— Вчера вечером был кто-нибудь у барыни?

— Да, какой-то господин был, а только кто — не знаю, так как барыня вернулась с ним поздно и своим ключом отперла дверь. Моя же комната и кухня в стороне, да и барыня мне раз навсегда приказала после десяти часов вечера не показываться из своей комнаты, так что слыхать голоса — я слыхала, а кто был — определить не могу.

— А где та карточка, что оставил молодой человек?

— Должно быть, тут, некуда ей деваться! — сказала прислуга и подошла к подносу, стоявшему на столике в прихожей. Среди полдюжины карточек она сразу же нашла нужную и протянула ее. На карточке значилось: «Павел Этьенович Жирар», а внизу, петитом, — «почетный гражданин города Цюриха».

Опрошенный швейцар дома показал, что утром, часов в десять двое молодых людей выходили из квартиры убитой, но точных примет их дать не мог.

Чиновник К., получив эти сведения, тотчас же отправился на Офицерскую улицу и без труда разыскал подругу покойной.

Последняя была поражена, как громом, при вести о трагической смерти своей подруги и с неподдельными слезами поведала следующее:

— С неделю тому назад мы с убитой зашли в ресторан «Вена» позавтракать. Настроение было хорошее, и после нескольких рюмок вина захотелось пошалить. А тут, как нарочно, представился случай: против нас за столиком сидело двое молодых людей, весьма элегантных и жизнерадостных. Мы начали перемигиваться, улыбаться. Они издали пили за наше здоровье, но, приличия ради, дело этим и ограничилось. На следующий день мы с покойной опять завтракали в «Вене». Вскоре после нашего прихода появились те же молодые люди и уже как старые знакомые нам приветливо закивали. Затем они присоединились к нашему столику представились, познакомились, а после завтрака все вместе мы отправились сначала на скэтинг-ринг, потом же, по приглашению моей подруги, к ней пить чай. Молодые люди (свидетельница подробно описала их внешность) нам очень нравились. Держали они себя мило, непринужденно, весело. Говорили кучу комплиментов покойной, хвалили ее вкус, обстановку, любовались ее красивыми серьгами, — словом, день и вечер мы провели премило. Все последующие дни я была занята своими портнихами и лишь вчера мельком встретилась с покойной на улице. Она сказала, что новое знакомство крепнет, и что вечером один из молодых людей хотел к ней заехать.

На следующий день вернулся из очередной поездки сам Тиме. Он настолько равнодушно отнесся к случившемуся, что одно время возбудил даже против себя подозрение. Кольцо, пропавшее с руки покойной, было им подробно описано, и в этот же день все ювелиры и скупщики драгоценностей были извещены полицией.

Один из них вскоре явился и принес кольцо, указав, что в день убийства оно было куплено им за двести пятьдесят рублей у какого-то молодого человека. Описанная ювелиром внешность продавца соответствовала описанию, данному подругой убитой.

Чиновник К., знавший Петербург как свои пять пальцев, почему-то вдруг вспомнил, что рядом с рестораном «Вена», на Гоголевской, находится большой магазин металлических изделий — «Пек и Прейсфренд». Сопоставив частые, видимо, посещения молодыми людьми «Вены», новенький вид топорика и, наконец, наличие под боком у ресторана магазина, торгующего соответствующими изделиями, он пришел к мысли прозондировать почву в последнем.

Конечно, он не возлагал больших надежд на успех, но шансы, по его мнению, все же имелись, и пренебрегать ими не следовало. Ему повезло. В магазине Пека топорик был опознан и более того — приказчик, третьего дня его продавший, помнил покупателя. Запомнился он ему потому, что клиентами магазина являются больше женщины, покупающие всякую металлическую хозяйственную утварь, если же и заходят мужчины, то либо рабочего вида, либо патриархальной семейной складки. Топорик же, по словам приказчика, был куплен молодым человеком, шикарно одетым, не похожим ни на труженика, ни на семьянина.

Опять-таки описание внешности покупателя вполне совпадало с описанием подруги и прислуги убитой и ювелира. Несомненно, розыск стоял на правильном пути, и след убийцы был нащупан. Но кто он? Где он, этот таинственный молодой человек? Вот что предстояло выяснить.

В руках полиции имелся один лишь кончик запутанного клубка, за который она и ухватилась: я говорю про визитную карточку, переданную прислугой. Не подлежало, конечно, ни малейшему сомнению, что карточка эта не носила имени убийцы. Возможно, что она была специально заказана преступником, но это представлялось маловероятным. Вернее, убийца просто использовал чужую карточку, присвоенную им где-либо для данного дела. На всякий случай были запрошены все типографии и литографии столицы, ответившие, что за последний год подобных карточек они не печатали.

Параллельно с этим запросили и швейцарское консульство о почетном гражданине города Цюриха — Павле Этьеновиче Жираре. Консульство вскоре же ответило, что под этим званием и именем значится не кто иной, как владелец известного часового магазина на Невском «Павел Буре». Последний оказался почтенным пожилым человеком, чуть ли не упавшим в обморок при известии, в каком преступлении фигурировала его карточка. Его успокоили и попросили припомнить, не давал ли он кому-либо из молодых людей такой-то наружности своей визитной карточки.

— Нет, — отвечал он, — молодых людей среди знакомых у меня не имеется, да и вообще карточки свои я раздаю с большим разбором. Во всяком случае, разрешите мне хорошенько припомнить, и я завтра же представлю вам список лиц, которым оставлял свои карточки.

На следующий день он прислал адресов 15–20. По проверке все адресаты оказались солидными коммерческими людьми. Они были опрошены и, не внушив никаких подозрений, либо предъявили карточки Жирара, либо заявили об их потере. В присланном Жираром списке значилась и фамилия одного из крупных сановников Министерства иностранных дел господина А. Не хотелось беспокоить, быть может, напрасно этого сановника, но делать было нечего — и начальник сыскной полиции В. Г Филиппов лично к нему отправился. Объяснив причину своего посещения, Филиппов спросил, сохранилась ли у него карточка Жирара.

— Должно быть, — отвечал сановник. — Я как раз еще на днях ее видел, справляясь об имени этого господина. Впрочем, посмотрим.

Он порылся в кипе карточек, лежащих на красивом резном подносике, затем стал нетерпеливо перебирать их по одиночке и, наконец, не без удивления промолвил:

— Странно — не нахожу!

Он безрезультатно поискал на письменном столе и недоуменно развел руками:

— Нету, а между тем я знаю наверное, что была!

Филиппов попросил разрешения поискать лично, но и он ничего не нашел.

— Ваше превосходительство, не был ли у вас на этой неделе кто-либо из молодежи? — спросил Филиппов.

— Нет, я вообще мало принимаю, а молодежь — тем более. Впрочем, постойте! Я, кажется, ошибся. Да, да! Это было дней пять-шесть тому назад. Зашел ко мне на часок мой сослуживец, тайный советник Долматов, почтеннейший и милейший человек, и заходил он не один, а с сыном, молодым человеком, причисленным к нашему министерству. Вот видите, чуть не забыл!

— Вы хорошо знаете этих Долматовых, ваше превосходительство?

— Отца — да! Мы с ним старые приятели, ну, а о сыне вы можете получить все справки от заведующего личным составом министерства.

Филиппов откланялся и отправился непосредственно к этому превосходительному чиновнику. Не застав его в министерстве, он поехал к нему на квартиру. Чиновник жил как раз в одном доме с Долматовыми.

У начальника сыскной полиции произошел с ним довольно любопытный разговор.

— Честь имею представиться, — сказал Филиппов. — Я начальник петербургской сыскной полиции и пришел к вам по важному делу.

— Покорнейше прошу садиться. Чем могу служить?

— Не откажите, ваше превосходительство, дать мне справку и высказать свое личное мнение о двух служащих вашего министерства, о Долматовых.

— Справку? Мнение? Да какую и о чем? Долматовы действительно служат у нас, а мнение мое о них вряд ли важно… Впрочем, оно самое лучшее! — поспешил он поправиться.

— Ваше превосходительство, я прошу вас быть со мной совершенно откровенным, так как вы понимаете, конечно, что не праздное любопытство руководит мною. Я имею основание подозревать этих людей в тяжком преступлении…

— Ого! — сказал чиновник, сделавшись вдруг серьезным. Подумав с минуту, он добавил: — Видите ли, о старике Долматове я самого лучшего мнения. Это высоко почтенный человек, прекрасный служака, отличный семьянин. К сожалению, не могу сказать того же о его сыне. Молодой человек пуст, небрежен и вообще внушает мне мало доверия. Конечно, из чисто корпоративных соображений мне не следовало бы, быть может, так отзываться о нем, у нас вообще это не принято, но я рассчитываю на вашу скромность и знаю, что вы не употребите во вред мою откровенность.

— Разумеется, вы можете быть покойны, — отвечал Филиппов. — Скажите, не замечали ли вы чего-либо бесчестного в его поведении?

— Конечно, нет, иначе он не служил бы у нас. Впрочем, его поведение в Париже, где он состоял атташе при нашем посольстве, было, говорят, не безупречно. Он был уволен оттуда, а затем ради старика-отца, повторяю, высокоуважаемого человека, наш министр согласился оставить его причисленным к министерству. Но вы, в свою очередь, не сообщите ли мне, в чем вы подозреваете Долматова?

— В убийстве, ваше превосходительство!

— Что-о-о? — И чиновник сначала разинул рот от удивления, а затем громко расхохотался — Ну, слушайте, это уже чересчур. Что за вздор! В убийстве? Нет, вы шутите, конечно? Долматов может наделать неоплатных долгов, может пожить на чужой счет, наконец, еще кое-как допускаю, произвести растрату… но убить человека… Полноте, что за пустяки! Я никогда, понимаете ли, никогда этому не поверю. Просто ваша профессия заставляет вас быть излишне подозрительным: несколько случайно совпадавших обстоятельств, и у вас уже созрело подозрение. Но нельзя же столь скептически относиться к людям! Ведь, что ни говори, а среда, воспитание, семейные традиции — все это не пустой звук. Словом, повторяю: Долматов не может быть убийцей!

Филиппов не нашел нужным возражать на эти красноречивые заверения и прямо перешел к делу:

— У меня большая к вам просьба, ваше превосходительство. Для пользы дела чрезвычайно важно раздобыть фотографию молодого Долматова. Возможности у нас к этому не представляется, не поможете ли вы нам?

— То есть чем это именно?

— Получите от него фотографию и передайте мне.

— Это невозможно! Чего это я, спрашивается, вдруг воспылаю дружбой к нему и пристану с карточкой? Я с ним вообще не близок, а после ваших подозрений он стал окончательно безразличен мне.

— Так как же быть?

— Не знаю, не знаю. Впрочем, вот что я вам посоветую. Старший дворник нашего дома, большой, кстати сказать, мошенник, но ловкий человек. Пошлите к нему агента и прикажите достать карточку — он, наверное, сумеет сделать это.

— Хорошо, попробую, — сказал Филиппов и стал прощаться. — Но я покорнейше прошу, ваше превосходительство, оставить весь этот разговор между нами. До поры до времени важно не спугнуть предполагаемого преступника.

На этом они расстались.

Из той же боязни спугнуть Долматова, Филиппову не хотелось дать старшему дворнику никаких оснований заподозрить о вмешательстве полиции в какие-то дела его квартирантов. Не было уверенности в том, что дворник не проговорится, а то и просто известит Долматова, и последний скроется. Поэтому Филиппов прибегнул к хитрости: вызвав к себе толкового агента, он заставил его тщательно загримироваться старым камердинером из хорошего дома, подробно объяснил ему предстоящую роль, после чего «постаревший» агент в седоватом парике, с расчесанными седыми бакенбардами и чисто выбритым пятачком на подбородке направился к старшему дворнику дома Долматовых. Позднее он рапортовал:

— Вошел я во двор, нашел квартиру старшего дворника и постучал: «Здесь живет Гаврила Никитич Пономарев?» — спросил я у встретившего меня мужчины. «Мы самые и будем». — «Очень приятно познакомиться, — сказал я приветливо, — а мы к вам по важному делу, Гаврила Никитич!» — «Милости прошу, присаживайтесь и рассказывайте, кто вы будете и по какому делу пожаловали?» — «Зовут меня-с Иваном Максимовичем. Двадцать шестой год служу я камердинером у богатых хороших господ. Господа ко мне привыкли-с и, можно сказать, считают своим человеком в доме. Да и как не считать-то? Двадцать пять лет служу им верой и правдой, весь дом на моих руках. Молодые господа все при мне родились и выросли. Ну, одним словом — доверяют. А пожаловал я к вам, Гаврила Никитич, по секретному делу, и в деле этом женский пол замешан». — «Вот оно что!» — удивился дворник. «Да-с! Дело, можно сказать, субтильное, Гаврила Никитич. Но ежели мне поможете, то в убытке не будете». — «Что же, мы с превеликим удовольствием, Иван Максимович, за нами остановки не будет». — «Так извольте слушать. Проживают в вашем доме господа Долматовы?» — «Как же, в третьем этаже квартиру занимают». — «Ну, так вот-с: как оно случилось, где наша барышня повстречала молодого барина Долматова, — того мы не ведаем. А только сказать могу одно, что влюбилась она в них без памяти. Долго крепилась, молчала, а тут как-то призывает меня и говорит: „Сослужи мне, Максимыч, верную службу, раздобудь ты мне ихнюю карточку“. — „Да как же, милая барышня, я раздобуду-то ее? Я бы и рад, да где же найти-то?“ — „А уж делай, как знаешь, хоть подговори, хоть подкупи кого, а только хоть из-под земли, да достань. Вот тебе, говорит, сто рублей на расходы, а понадобится еще — дам и еще!“»

«Да-с, ваше дело серьезное, — сказал дворник, — а помочь я все-таки, пожалуй, смогу, только, конечно, не пожалейте денег, расходы будут». — «Мы понимаем, как же без этого! Я вот пятьдесят целковых вам дам вперед, а остальные пятьдесят после, как только доставите мне карточку».

К следующему же дню карточка Долматова была получена и предъявлена для опознания. Подруга убитой тотчас же признала в ней одного из «веселых знакомых». На вопрос, этот ли господин оставил карточку, прислуга ответила: «Они-с!» Ювелир, не утверждая точно, усмотрел в ней большое сходство с продавцом кольца, и, наконец, приказчик от Пека сказал с уверенностью: «Они самые-с!»

Таким образом, Долматов оказался убийцей Тиме!

Но кто его приятель, участвовавший прямо или косвенно в этом убийстве? Ведь швейцар видел двух молодых людей, выходивших утром из квартиры убитой. Решено было сейчас же арестовать Долматова в надежде, что при аресте он назовет имя второго преступника.

Чиновнику К. предстояла весьма тягостная задача: явиться к старикам Долматовым, известить их о преступлении сына и арестовать последнего. Я и поныне не без волнения вспоминаю рассказ моего сослуживца об этих грустных минутах.

— Мне дверь открыла какая-то пожилая старушка, — говорил К., — не то старая нянюшка, не то экономка.

— Вам кого, батюшка? — спросила старушка.

— Мне барина вашего нужно видеть, вот передайте им мою карточку.

— Сейчас, сейчас доложу! Проходите, пожалуйста, в ихний кабинет, — и она открыла боковую дверь.

Я вошел в кабинет. Он был обычного вида; но что обратило мое внимание — это многочисленные фотографии убийцы, висевшие на стенах и стоявшие на письменном столе. За спиной моей послышались мягкие шаги. Передо мной стоял Долматов-отец, старик лет шестидесяти пяти, и, ласково глядя, приветливо мне улыбался.

— Чем могу служить? — сказал он, любезно подвигая кресло.

— Я приехал к вам, ваше превосходительство, по весьма грустному делу.

Старик заметно побледнел и вопросительно на меня уставился.

— Я приехал арестовать вашего сына.

Долматов заволновался, стал что-то шарить на столе, надел и снял пенсне и, наконец, справившись с собой, заговорил:

— Да, конечно, разумеется! Очевидно, что-то случилось. Ведь он такой у нас шалый. Но, ради Бога, войдите в мое положение. Быть может, еще не поздно и, мобилизуя известную сумму, можно потушить дело? Наверное, какие-нибудь долги, растрата, а то по молодому делу — роман, насилие? Но кто же из нас не был молод? Господи, всего бывало. Не губите молодого человека да пожалейте и меня, старика. Маша-а-а! — крикнул он жене.

В кабинет вошла Долматова — женщина лет 50-ти.

— Вот полюбуйся, послушай, что говорит господин чиновник сыскной полиции. Сколько раз я тебя предупреждал, что с этим баловством ты его до добра не доведешь. Вот и дотанцевались! — И он схватился за голову.

— Что такое? — тревожно спросила она меня. — В чем дело? Я ничего не понимаю!

— Я приехал арестовать вашего сына.

— За что? Почему?

— Он обвиняется в тяжком преступлении.

— В каком?

— В убийстве, сударыня!

При этих словах старик Долматов как-то подпрыгнул, хотел что-то сказать, но тотчас же осел и медленно сполз с кресла на пол.

— Борисовна! — громко крикнула хозяйка.

Вбежала старушка, открывшая мне дверь.

— Скорее, скорее, Борисовна, доктора! Барину худо, да помоги же поднять его!

Общими усилиями мы подняли Долматова с полу и перенесли на диван. У него отнялась левая сторона тела. Госпожа Долматова, не потерявшая самообладания, оказав первую помощь мужу, спросила меня дрожащим голосом:

— Ведь не правда ли, у вас нет твердой уверенности, это лишь предположение, случайное стечение обстоятельств? — И в глазах этой матери засветилась такая страстная надежда, что у меня не хватило духу сказать ей правду.

— Уверенности нет, но многое складывается не в пользу вашего сына, он под сильным подозрением, и я должен его арестовать до выяснения дела.

— Ну вот, я так и знала, — сказала она, облегченно вздохнув. — Разве мой мальчик может быть убийцей? Я прошу вас выяснить скорее это дело и избавить нас от незаслуженного позора. Сына сейчас нет в Петербурге. Он третьего дня уехал с кузеном своим к его матери, а моей сестре, баронессе Гейсмар, в Псков.

— Опишите, пожалуйста, сударыня, как выглядит кузен вашего сына, то есть ваш племянник?

Она подробно описала внешность барона Гейсмара, и это описание весьма походило на приметы товарища Долматова, данные подругой убитой Тиме. Видимо, мы напали на след и второго участника убийства.

Немедленно в Псков был командирован помощник начальника петербургской сыскной полиции Маршалк, который и предстал перед стариками Гейсмар. Здесь повторилась та же тягостная сцена, что и у Долматовых, с той лишь разницей, что старик Гейсмар, отставной генерал, проживавший в Пскове на пенсии, услыхав о страшном обвинении, был до того потрясен, что через несколько дней умер. Баронесса, вообще, видимо, не любившая своего племянника, сказала:

— Я ни минуты не сомневаюсь, что сын мой здесь ни при чем. Если кто и виноват, то, конечно, это мой племянник. Я всегда считала его большой дрянью. Во всяком случае, ради сына хотя бы, я помогу вам в этом деле. Вчера молодой барон с Долматовым уехали в имение к своим друзьям, на станцию Преображенская. Я думаю немедленно их вызвать телеграммой обратно, и вы здесь можете их допросить.

Так и сделали. Баронесса послала телеграмму, а Маршалк с агентами отправился на Преобаженскую. Двое суток продежурили они на ней напрасно и собирались уже отправиться в имение, когда, наконец, к станции подъехала лихая тройка и из коляски вышли Долматов и барон Гейсмар. Они были схвачены и арестованы, причем Гейсмар оказал вооруженное сопротивление, открыв огонь из браунинга, но, к счастью, никого не ранив. По предъявлении улик и вещественных доказательств, преступникам оставалось только сознаться. Однако барон Гейсмар говорить не пожелал. Долматов оказался разговорчивее.

— Вы хотите знать, что довело нас до преступления? Извольте! Я, пожалуй, расскажу, хотя это длинная история. Вкратце она сводится к следующему: мы с бароном жертвы современного социального уклада. Выросшие в холе, избалованные средой, отравленные дорогими привычками, мы не имели возможности хотя бы наполовину удовлетворять их. Началось с переучета векселей, дружеских бланков, затем наступил период краж и, наконец, вот докатились до убийства. Как произошло оно? Довольно просто. Познакомились мы с Тиме в «Вене», обратили внимание на ее серьги, а так как в эти дни деньги нужны были нам до зарезу — мы и зарезали. Несколько завтраков, несколько предварительных визитов — и знакомство закрепилось. Поздно вечером перед убийством я из театра заехал к ней поужинать. Засиделся, выпито было много, — в результате хозяйка разрешила мне остаться ночевать, и я прилег в гостиной. Но ни ночью, ни утром я не нашел в себе сил совершить задуманное и, распростившись, вышел в десять часов на улицу, где меня, по предварительному сговору, поджидал барон. Узнав о моей слабости, он выбранил меня, и мы вернулись обратно. «Представьте, — сказал я Тиме, — вдруг у подъезда натыкаюсь на барона, продувшегося в клубе. Он голоден, сердит, пригрейте его, напоите кофе». Тиме рассмеялась и принялась хлопотать. Барон мне мигнул, и я, незаметно выхватив топорик, ударил свою жертву по затылку. Она упала, а барон принялся ее добивать свинцовым стеком. Когда с ней было покончено, мы начали искать серьги, да черт его знает, куда она девала их! В результате грошовое кольцо.

Долматов говорил все это, не торопясь, спокойно, как-то растягивая и скандируя слова. Ни раскаяния, ни угрызений совести, по-видимому, он не ощущал.

Судом оба преступника были приговорены к каторге, которую и отбывали до революции в Шлиссельбургской крепости. После большевистского же переворота их видели обоих в военной форме, раскатывавших по улицам Петрограда в экипажах придворного конюшенного ведомства.

Прокурор Санкт-Петербургского окружного суда, восхищенный быстротой, с которой чины Сыскной полиции установили убийц и собрали бесспорные доказательства их вины, направил 2 апреля 1913 года за № 626 благодарственное письмо Санкт-Петербургскому градоначальнику:

«Его Превосходительству Д. В. Драчевскому.

Милостивый Государь Даниил Васильевич.

При рассмотрении законченного ныне предварительного следствия по делу об убийстве Марианны Людвиговой Тиме мною было обращено внимание на чрезвычайно успешную деятельность чинов С.-Петербургской Сыскной Полиции по раскрытию означенного преступления.

Начальник С.-Петербургской Сыскной Полиции В. Г. Филиппов принял на себя непосредственное руководство всем дознанием, которое благодаря его исключительной опытности и энергии в самом непродолжительном времени увенчалось блестящим успехом. Помощник его К. П. Маршалк работал все время с не меньшим усердием по тому же дознанию, проявил при задержании Долматова и барона Гейсмара, которые заведомо для него были вооружены, присущие для него находчивость и мужество. Чиновник для поручений М. Н. Кунцевич со своей стороны, не покладая рук, собрал колоссальный изобличительный материал, легший в основу предварительного следствия.

Давая в настоящее время дальнейший ход этому исключительному в судебной практике делу, я считаю своим приятным долгом засвидетельствовать перед Вашим Превосходительством об изложенных выдающихся по службе действиях чинов С.-Петербургской Сыскной Полиции, прося принять уверение в истинном уважении и совершенной преданности.

Всегда готового к услугам Вашим.

Ф. фон Паркау»[141].

С 21 февраля 1913 года в Санкт-Петербурге началось торжественное общественно-государственное празднование 300-летия царствования Дома Романовых, праздник отмечался торжественно и всенародно по всей Российской империи.

А отмечать было что: 1913 год стал пиком развития империи, страна достигла самых больших темпов экономического развития, находились на подъеме научно-технический прогресс, культура и образование, Россия пользовалась большим международным влиянием, и все это давало ее гражданам значительный повод для национальной гордости.

В ознаменование торжественных событий император Николай II учредил медаль «В память 300-летия царствования Дома Романовых». Право на ношение медали предоставлялось, в числе прочих, лицам, состоявшим на момент ее учреждения на государственной службе и объявленным в соответствующем приказе по ведомству или учреждению. Благодаря этой формальности история сохранила для нас имена и фамилии чинов Санкт-Петербургской Сыскной полиции, служивших в ней в 1913 году, и первыми в списке шли те, кто отличился в раскрытии убийства Тиме.

Приложение к газете «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства» № 79 от 9 апреля 1913 года знакомило горожан с незаметными героями сыска:

«СПИСОК чинов Управления С.-Петербургского Градоначальства и столичной полиции, кои имеют право ношения Высочайше учрежденной в 21 день февраля 1913 года медали в память 300-летия Царствования Дома Романовых.

Сыскная полиция:

Начальник Сыскной Полиции, Статский Советник Филиппов, помощ. начальника Сыскной Полиции коллежский асессор Маршалк; чиновн. для поручений: надворный советник Кунцевич, коллежский асессор Алексеев, титулярный советник Левиков; коллежский секретарь Бубнов; делопроизводитель коллежский асессор Федоров, старший помощник делопроизводителя н. ч. Леонтьев, младший пом. делопроизвод. коллежский регистратор Андронников, младший пом. делопроизв. коллежский секретарь Алехин, архивариус н. ч. Полуэктов; полицейские надзиратели: Дмитрий Пискунов, Иван Ростиславский, Петр Ошурков, Иван Туманов, Степан Минайлов, Владимир Иванов, Антон Гурский, Петр Любимов, Петр Игнатьев, Валериан Зеленко, Андрей Дерягин, Тихон Сакин, Иван Роголев, Адольф Косовец, Иосиф Павловский, Николай Дыман, Игнатий Голашевский, Иван Русанов, Антон Пиотровский, Павел Давыдов, Сергей Кренев, Людвиг Козакевич, Петр Попов, Николай Куркин, Иван Разумов, Тимофей Захаров, Петр Сидоров, Василий Ермолаев, Григорий Чехов-Федоров, Михаил Горбач, Василий Букин, Иван Кербер, Федор Васильев, Николай Бойко, Ганс Юргенс, Кузьма Ларионов, Виктор Емельянов, Иван Некрасов, Николай Рожанский, Вонифатий Михайлов, Иван Мекаев, Василий Пыжов, Александр Гвоздовский, Борис Воробьев, Николай Павлов, Кузьма Хатаев, Петр Скучаров, Иван Салагал, Ян Кактин, Александр Шелков, Николай Свиридов, Геннадий Бережицкий, Александр Горницкий, Михаил Бастрыгин, Сергей Кобанов, Александр Баранов, Николай Лукашевич, Владимир Панов, Михаил Карташев, Иосиф Длугоборский, Тихон Логинов, Андрей Гарин, Николай Буяновский, Пафнутий Капырин, Антон Бондаренко, Аркадий Пинхусович, Виктор Спасскин, Кирьян Салагал, Константин Науменок, Иосиф Шамшур; писцы: Александр Повилаитис, Александр Петров; вольнонаемные агенты: Николай Пиотровский, Павел Ермолаев, Александр Левицкий, Константин Русановский, Владислав Каминский, Александр Войтович, Константин Иванов, Григорий Байков, Николай Звериков, Федор Ильин, Борис Ерзиков, Викентий Варнелло, Александр Фомич, Михаил Булыжин, Иван Клитенкович, Василий Анисифоров, Петр Кольцов, Хайрулла Физулин, Григорий Мельников, Леонид Власов, Федор Дубровин, Василий Алексеев, Николай Бойцов, Иосиф Карась, Николай Федоров, Антон Сташкевич, Борис Дмитриев, Иван Баков, Василий Шевченко, Павел Покровский, Аркадий Куликов, Алексей Биржаков, Михаил Лабуздко, Николай Иванов, Александр Васильев, Иосиф Любинский, Семен Любицкий, Александр Мельников, Алексей Ильин, Мечислав Людвинский, Петр Варнелло, Симон Чугай, Василий Никитин, Даниил Хомин, Измаил Алексеев, Леонтий Козелов; полицейские служителя сыскной полиции: Иосиф Марчулонис, Доминик Сивицкий, Александр Сорокин, Павел Дмитриев»[142].

Начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции Владимир Филиппов за отлично-усердную службу, в том числе и за раскрытие убийства Марианны Тиме, удостоился персональной награды: высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 14 апреля 1913 года за № 20 он был произведен из статских в действительные статские советники.

Совещание по вопросам упорядочения дела уголовного сыска

С момента учреждения 31 декабря 1866 года в Санкт-Петербурге Сыскной полиции, московские власти, вдохновившись результатами ее деятельности, ходатайствовали о появлении такого же органа в Москве, и с 5 мая 1881 года там появилась своя Сыскная часть.

В других городах Российской империи постепенно тоже стали учреждаться сыскные отделения: 1894 год — Лодзь, 1899 год — Выборг, 1900 год — Рига, 1900 год — Гельсингфорс, 1902 — Одесса, 1906 год — Варшава.

С 6 июля 1908 года в соответствии с высочайше утвержденным законом «Об организации сыскной части» в составе Полицейских управлений России стали образовываться сыскные отделения четырех разрядов для производства розыска по делам общеуголовного характера как в городах, так и в уездах[143].

В сыскной деятельности русской полиции назрела необходимость обобщить опыт работы всех подразделений и выработать единую тактику по отдельным вопросам, для чего Департамент полиции решил собрать совещание по вопросам упорядочения дела уголовного сыска.

Директор Департамента полиции 16 июня 1913 года письмом за № 88879 обратился к исполняющему должность Санкт-Петербургского градоначальника, генерал-лейтенанту Вендорфу с просьбой направить наиболее опытного сотрудника из начальников Сыскной полиции на вышеуказанное совещание:

«Его Превосходительству О. И. Вендорфу.

Милостивый Государь, Оскар Игнатьевич.

В целях всестороннего выяснения условий борьбы с преступностью на местах и назревших нужд и вопросов в области уголовного сыска, Его Высокопревосходительство Г. Министр Внутренних Дел признал необходимым образовать при Департаменте Полиции Совещание из наиболее опытных деятелей сыскной и общей полиций, подлежащих чинов Департамента Полиции, представителей Министерства Юстиции и Жандармской железнодорожной полиции.

Признавая полезным участие в этом совещании Начальника Петербургской Сыскной Полиции, я по распоряжению Министра Внутренних Дел имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство не отказать в распоряжении о командировании названного лица для этой цели в Департамент Полиции к 26 числу сего Июня месяца.

При сем прилагается в одном экземпляре перечень вопросов, подлежащих обсуждению Совещания.

Пользуясь случаем, прошу Ваше Превосходительство принять уверение в совершенном моем к Вам уважении и глубокой преданности,

покорный слуга Белецкий

16 июня 1913 года.

№ 88879»[144].

Исполняющий обязанности Санкт-Петербургского градоначальника генерал-лейтенант Вендорф переадресовал приглашение Филиппову.

Ниже представлены вопросы, намеченные к обсуждению на съезде начальников сыскных отделений.

I. Организация уголовного сыска в связи с общими мерами борьбы с преступностью.

1) Устройство, предметы ведомства и общие обязанности сыскных отделений.

Участники совещания по вопросам упорядочения дела уголовного сыска. Департамент полиции, Санкт-Петербург, 1913 г.

2) Личный состав; наименование должностных лиц, служебные права и обязанности, комплектование и подготовка к службе по уголовному сыску; надзиратели, городовые, служащие в канцелярии, фотографы, регистраторы и переводчики.

3) Делопроизводство сыскных отделений.

4) Подчинение сыскных отделений в порядке службы (начальнику полиции и прокурорскому надзору) и взаимоотношение с чинами общей и жандармской (железнодорожной) полиции, должностными лицами судебного ведомства и, в частности, кабинетами научно-судебной экспертизы.

5) Деятельность сыскных отделений вне места их нахождения. Организация уголовного сыска в уездах и объединение деятельности полиции в губернии по уголовному сыску.

6) Обязанности общей полиции по уголовному сыску в тех городах, где учреждены сыскные отделения: разграничение круга деятельности общей и сыскной полиции.

7) Деятельность жандармской железнодорожной полиции по уголовному сыску в прилегающем районе и в полосе отчуждения, а равно и по предупреждению, пресечению и расследованию железнодорожных хищений и иных преступлений на железных дорогах. Соотношение железнодорожной жандармской полиции к общей и сыскной полиции и прокурорскому надзору.

8) Организация борьбы с преступлениями общеуголовными, но имеющими общегосударственный характер и особо серьезное значение, как то: конокрадство, шайки грабителей и вообще воровские и разбойнические организации, распространяющие свою преступную деятельность на многие губернии; особо опасные мошеннические организации (например, по сбыту медных опилок за золотой песок, «кукольники» и «пушкари» всех видов, подделыватели древностей, аферисты «на отыскание наследства» и т. д.); шайки подделывателей и сбытчиков фальшивых монет, денежных знаков, актовой бумаги, почтовых и гербовых марок, клейм, бандеролей, подложных паспортов, разного рода документов о личности и аттестатов об образовании и т. п.; организованное укрывательство от воинской повинности; железнодорожные хищения; воровские и шулерские организации, оперирующие по железным дорогам, пароходам, ярмаркам и курортам; фабрикация заграничных паспортов и организация по тайному переходу границы; некоторые особо важные виды контрабанды; тайная торговля оружием, огнестрельными припасами и взрывчатыми веществами; торговля «живым товаром», т. е. продажа женщин для целей разврата по притонам европейской и азиатской России и за границу.

Учреждение при Департаменте полиции особых «летучих отрядов» из числа наиболее выдающихся и специально подготовленных для розысков по этого рода делам чиновников сыскной полиции — по образцу brigades mobiles (подвижных бригад), учрежденных в 1907 году во Франции и в 1911 году в Саксонии.

9) Инструкция чинам сыскных отделений и применение ее на местах. Отчетность отделений.

10) Порядок задержания чинами сыскных отделений лиц, обвиняемых в уголовных преступлениях.

II. Современная техника уголовного сыска и приемы расследования преступлений.

1) Приемы негласного розыска: закономерное пользование негласной агентурой, негласные источники сведений и систематическая организация осведомительной части органов уголовного сыска.

2) Регистрация преступников: методы А. Бертильона: полицейская антропометрия, систематическое описание примет, словесный портрет, фотографирование преступников и приемы установки их самоличности; дактилоскопия — в применении к регистрации преступников. Научная техника расследования преступлений. Введение общеобязательного однообразного научно-обоснованного и практически применимого метода описания примет разыскиваемых лиц, сокращенного телеграфного ключа для передачи примет разыскиваемых и для сношения сыскных отделений.

3) Регистрационные бюро сыскных отделений, их устройство и техническое оборудование.

4) Объединение деятельности регистрационных бюро сыскных отделений с Центральным бюро Департамента полиции, доставление карточек и непосредственные сношения сыскных отделений с этим бюро по вопросам установки личности преступников. Обмен сведениями о международных преступниках с Центральными бюро иностранных государств; издание розыскных альбомов. Сношение с иностранными полицейскими властями по делам розыска и задержания уголовных преступников.

5) Практическая и теоретическая подготовка чинов уголовного сыска: учреждение государственных школ для низших чинов сыскных отделений и курсов уголовного сыска для кандидатов на должности начальников и старших чинов сыскных отделений, причем основой программы этих курсов могут служить программы и учебные темы школ парижской, берлинской, венской и нью-йоркской полиции, а равно программа лозаннского Института научной (технической) полиции профессора д-ра Рейсса.

6) Разработка систематических мер общего характера по повсеместному розыску скрывшихся преступников; техника совместных действий сыскных отделений по преследованию по горячим следам особо важных преступников.

7) Постоянное снабжение сыскных отделений всеми новейшими вспомогательными техническими средствами, обмен сведениями об усовершенствованиях в технике розыска, учреждение и пополнение учебно-показательного музея технических средств при Департаменте полиции и обязательное составление разного рода учебных коллекций при сыскных отделениях. Обмен сведениями об особо опасных профессиональных преступниках, составление подробного списка всех категорий профессиональной преступности, полного словаря «воровского языка» современного преступного мира, описание способов тайных сношений преступников между собой; рассмотрение письменных сообщений и докладов членов совещания по этому вопросу.

8) Издание специального уголовно-розыскного журнала, целью которого должно быть постоянное систематическое осведомление всех органов уголовного сыска как о совершающихся выдающихся преступлениях, новейших приемах преступников, так и способах борьбы с ними, с опубликованием в этом журнале списков, примет и фотографий разыскиваемых преступников.

9) Меры полицейского надзора за местными преступными элементами в городах и уездах — в целях предупреждения и пресечения преступлений, учет поднадзорных и преступного, порочного и вообще опасного класса для личной и имущественной безопасности населения; розыскные циркуляры Департамента, их применение на местах и меры циркулярного сыска вообще.

10) Меры борьбы с укрывателями преступников, притоносодержателями, приемщиками и сбытчиками добытого преступлением. Принятие мер к обнаружению похищенного, закладываемого в ломбардах и других учреждениях для ссуд под залог, а равно добытых преступлением процентных бумаг и денежных знаков, сбываемых в кредитные учреждения. Меры обеспечения негласного сыска.

11) Применение полицейских дрессированных собак к уголовному сыску.

12) Обсуждение других предположений и докладов по вопросам техники уголовного сыска, представленных участниками совещания[145].

Совещание состоялось с 26 июня по 3 июля 1913 года, его итогом явились различные рекомендации, направленные на улучшение уголовного сыска в Российской империи[146].

Общий для полиции империи ежегодный праздник

С разрешения министра внутренних дел статс-секретаря П. А. Столыпина, по докладу Санкт-Петербургского градоначальника генерал-майора Д. В. Драчевского, 9 мая 1909 года был установлен праздник Управления Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции, речной полиции и служителей пожарной и полицейских команд, отмечаемый в день перенесения мощей святого Николая Чудотворца.

По примеру Санкт-Петербургской столичной полиции ежегодные праздники для полиции распоряжениями губернаторов устанавливались и в других городах для полицейской стражи некоторых губерний, уездов и отдельных отрядов. Однако все они проходили во имя разных святых, приходились на разные дни и имели значение только для местной полицейской команды, отряда или части.

Назрела необходимость назначить общий для всей полиции России праздничный день. С просьбой об установлении общего праздника с докладом к императору Николаю II в декабре 1913 года обратился гофмейстер Маклаков — министр внутренних дел.

Император, отмечая доблестную службу полиции в дни торжеств, посвященных празднованию 300-летия царствования Дома Романовых, утвердил предложение министра. «Вестник полиции» за 1914 год № 1 сообщал: «По всеподданнейшему докладу господина Министра внутренних дел, Государю Императору благоугодно было в 7 день декабря сего года Высочайше повелеть: установить общий для полиции Империи годовой праздник 5 октября, во имя Святителя Алексия, Митрополита Московского.

Объявляя о таковой Монаршей милости по ведомству Министерства внутренних дел, Гофмейстер Маклаков выражает уверенность, что чинами полиции будут положены все силы, чтобы беззаветною преданностью долгу службы оправдать оказанное им с высоты Престола внимание.

Установление одного общего для полиции годового праздника, несомненно, представляет весьма серьезное значение в смысле объединения рассеянных по всей империи полицейских сил и создания нравственной между ними связи. В тоже время мера эта свидетельствует неопровержимо о проявленной Его Императорским Величеством Монаршей Милости к чинам полиции и является наградой за службу чинов полиции.

Знак особого Монаршего благоволения к чинам полиции можно усмотреть в том, что означенный праздник приурочен к Высокоторжественному дню Тезоиминитства Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича.

До настоящего времени годовые праздники для полиций в столицах и во многих других городах, для полицейской стражи некоторых губерний, уездов и даже отдельных отрядов установлены распоряжениями губернских начальников, но все эти праздники, установленные во имя разных святых, приходятся в разные дни и имеют значение только для данной полицейской команды, отряда или части.

Годовые праздники существуют почти во всех воинских частях, а где таковых нет, там эти праздники устанавливаются. С созданием же полицейской стражи, которой до известной степени придана военная организация, полиция данной местности может быть уподоблена воинской части.

Мы от души поздравляем чинов полиции с этим высоким знаком Монаршей Милости»[147].

«Они положительно выбиваются из сил»

Министр внутренних дел, находясь с докладом в декабре 1913 года у императора Николая II по ряду насущных вопросов службы, заметил, что полиции в дни торжеств, посвященных празднованию 300-летия царствования Дома Романовых, при обеспечении общественной безопасности и порядка в некоторых случаях приходилось нести службу с крайним напряжением сил из-за ограниченности штатов.

В ответ государь велел министру внутренних дел подготовить предложения по увеличению штатов полиции там, где назрела такая необходимость. Министерство запросило столичные власти, а те, в свою очередь, разослали циркуляры в подчиненные подразделения:

«Срочное.

Г. Начальнику Сыскной полиции.

10 декабря 1913 г.

№ 8258

Предлагаю Вашему Превосходительству представить мне в кратчайший срок подробные соображения по вопросу о том, не представляется ли необходимым: 1) увеличение числа классных чинов, а равно полицейских надзирателей и городовых вверенной Вам полиции; 2) усиление состава канцелярии Сыскной полиции и 3) увеличение кредита на канцелярские расходы, а равно и других кредитов, ассигнуемых ныне в Ваше распоряжение и т. п.

Свиты Его Величества

Генерал-майор Драчевский»[148].

Начальнику Санкт-Петербургской Сыскной полиции Филиппову понадобилось чуть больше полутора месяцев, чтобы 28 января 1914 года в докладной записке за № 39743 обстоятельно представить Санкт-Петербургскому градоначальнику Драчевскому свои предложения по увеличению штатов своей полицейской части:

«С.-Петербургская Сыскная Полиция учреждена в 1866 году. В первоначальном ее составе числились Начальник, его Помощник, 4 чиновника для поручений, 18 полицейских надзирателей, 9 писцов и 4 служителя. При столь незначительном количестве служащих деятельность Сыскной полиции сводилась преимущественно к исполнению действий чисто формального свойства: так, составлялись розыскные статьи для напечатания в прибавлениях к приказам по полиции, отбирались показания потерпевших, и вообще, подробные дознания производились только по делам особой важности. В 1887 году по представлению Градоначальника о малочисленности личного состава Сыскной Полиции, штат полицейских надзирателей был определен в 120 человек. Однако фактически в таком составе Сыскная Полиция не функционировала, так как от нее было откомандировано 70 полицейских надзирателей в распоряжение Охранного отделения, каковые полицейские надзиратели и до настоящего времени в Сыскную Полицию не вернулись. Таким образом, в Сыскной Полиции осталось 50 полицейских надзирателей. Между тем, все более и более осложнившаяся борьба с преступностью требовала усовершенствований полицейских приемов и мероприятий. Так, в 1890 г. были заведены антропометрическое бюро и фотография. Затем был учрежден при сыскной Полиции Стол о дворниках и швейцарах, расширен справочный отдел, в котором сосредотачивались, по возможности, все сведения о судимости. В 1896 году из Канцелярии Градоначальника был передан в Сыскную Полицию так называемый Стол Находок, для которого потребовалось особое помещение и штат служащих с оплатою из средств Сыскной Полиции. В 1903 году было вновь сделано представление об увеличении штата служащих Сыскной Полиции и средств ее. Новый штат был Высочайше утвержден 2 февраля 1904 года. По этому штату были добавлены должности 1 чиновника для поручений с окладом 1500 руб., 25 полицейских надзирателей 3-го разряда по содержанию и фельдшера с окладом 420 руб. в год. Равным образом был увеличен и кредит на разъезды полицейских надзирателей и канцелярские расходы. В таком размере, и в то время далеко недостаточном, штат СПб Сыскной Полиции продолжает оставаться в течение десяти лет вплоть до настоящего времени, а в эти десять лет произошли события, сопровождавшиеся всевозможными волнениями и забастовками с многочисленными закрытиями фабрик и заводов. Эти явления, при естественном увеличении населения столицы, при разнузданности нравов и чрезмерном вздорожании жизни, сильно способствовали росту уголовной преступности. Прилагаемая при сем статистическая справка указывает на количество совершенных в С.-Петербурге преступлений в 1904 и в 1912 гг. Эта справка свидетельствует об увеличении преступности в течение девяти лет почти вдвое. Вполне естественно, что в городе с 2-миллионным населением штат в 75 полицейских надзирателей, из которых есть и больные и в командировках и в отпусках, не может быть признан достаточным. Несколько лет тому назад в Париже таких агентов числилось около 1000 человек, а после разбойных нападений на автомобилях палата депутатов увеличила штат на 200 человек. У нас есть полицейские участки, как например Петергофский, в котором до 100 000 человек населения, и на этот участок уделяется лишь один полицейский надзиратель. И, если тем не менее, более серьезные дела в большинстве случаев Сыскною Полицией раскрыты, то этого сказать о других текущих делах нельзя. Правильная постановка борьбы с преступностью требует наблюдения в таких местах, как вокзалы, ломбарды, рынки, и, наконец, фактического наблюдения за проживающими в столице заведомо преступными лицами. В данное время для таких наблюдений в Сыскной Полиции рабочих сил нет. Кроме того нельзя упускать из виду, что в С.-Петербурге сосредоточены высшие правительственные и центральные учреждения, причем преступления, совершенные у высокопоставленных лиц, требуют особо напряженной деятельности Сыскной Полиции.

На основании вышеизложенного не подлежит сомнению, что увеличение штата СПб Сыскной Полиции настоятельно необходимо. В настоящее время штат СПб Сыскной Полиции состоит из Начальника, Помощника, пяти чиновников для поручений и 75-ти полицейских надзирателей из коих:

12 первого разряда с окладом 900 р. в год.

12 второго разряда с окладом 720 р.

51 третьего разряда с окладом 650 р.

Помощник Начальника Сыскной Полиции занят исполнением текущей переписки, наблюдением за арестантской частью и приемом просителей. Для руководства же производством дознаний и для фактической проверки деятельности чинов Сыскной Полиции, на что теперь у Помощника совершенно не имеется времени, крайне необходимо учреждение второй должности Помощника. Пять чиновников для поручений имеют непосредственное наблюдение за работой находящихся в их по районных отделениях полицейских надзирателей, и в более серьезных случаях и сами принимают участие в этой работе. На практике зачастую по сложным делам является необходимость в опытном чине полиции, который должен заняться исключительно данным делом. Теперь приходится для этой надобности отрывать чиновника для поручений от текущей работы, от чего последняя несомненно страдает. Для этой цели, а также в виду предстоящего увеличения штата полицейских надзирателей, признавалось бы нужным учредить пять новых должностей чиновников для поручений, из которых три — с окладом старшего разряда, а две младшего.

Потребность в работе полицейских надзирателей настолько велика, что не будет преувеличено, если число полицейских надзирателей будет доведено до 200. Тогда можно будет, помимо порайонного деления, установить отряды для производства дознаний по специальностям и обеспечить наблюдением такие места, где появится преступный элемент и сбывается похищенное имущество.

При развитии розыскной деятельности Сыскной Полиции несомненно последует увеличение и канцелярской работы, причем нельзя не отметить, что и в настоящее время Канцелярия Сыскной Полиции перегружена работой. Было бы целесообразным увеличить ее штат одной должностью старшего помощника делопроизводителя, двумя должностями младшего помощника и должностью заведующего антропометрическим и дактилоскопическим бюро и фотографией, с окладом по должности старшего помощника делопроизводителя. В соответствии с этим необходимо увеличение кредитов: на канцелярские расходы — наем писцов и стоимость канцелярского материала ассигнуется 10000 руб., необходимо этот кредит удвоить, а равным образом надлежало бы удвоить разъездные деньги (7000 р.), так и секретные (15000 р.), так как деятельность Сыскной Полиции при новых штатах вызовет, по крайней мере, двойные расходы. При увеличении штатов чинов Сыскной Полиции казалось бы безотлагательно необходимо увеличить и получаемое ими содержание, так как ныне существующие оклады становятся все более и более несоответствующими требованиям жизни.

Наконец, в отношении классов должности чинов Сыскной Полиции следует заметить, что Начальник СПб Сыскной Полиции состоит в должности VI класса, между тем как Начальник Охранного отделения, Начальник Речной Полиции и Полицмейстера С.-П-бурга состоят в V классе. В виду служебной серьезной ответственности чинов СПб Сыскной Полиции признавалось бы соответственным престижу власти должность Начальника Сыскной Полиции отнести к V классу, Помощника Начальника — к VI классу, и остальных чинов Сыскной Полиции — согласно представляемой ведомости.

Об изложенном имею честь доложить Вашему Превосходительству, вследствие предписания от 10 Декабря 1913 года.

Начальник Сыскной Полиции Филиппов В.»[149].

Сыскная полиция — фронту

Планам Филиппова об увеличении штатной численности Санкт-Петербургской Сыскной полиции и увеличении денежного содержания ее чинов в ближайшее время не суждено было сбыться. 28 июня 1914 года террорист застрелил в Сараево наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда. 23 июля Австро-Венгрия, заручившись поддержкой Германии, объявила Сербии ультиматум, а 25 июля Германия начала скрытую мобилизацию. На следующий день мобилизацию объявила Австро-Венгрия, а 28 июля она вступила с Сербией в войну. Император Николай II пытался предотвратить втягивание России в сражения и направил 29 июля императору Германской империи Вильгельму II телеграмму, в которой предложил передать рассмотрение австрийско-сербского конфликта Гаагской конференции. Ответа на телеграмму не последовало.

Логика развития событий диктовала государственным деятелям и военному руководству России, что конфликта с государствами Тройственного союза не избежать, и, учитывая это, следовало немедленно предпринять ряд превентивных мер.

30 июля 1914 года, за сутки до объявления в России всеобщей мобилизации, действительный статский советник Владимир Гаврилович Филиппов, начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции, получил указание от своего непосредственного руководителя, градоначальника Санкт-Петербурга генерал-майора князя Александра Николаевича Оболенского, привести в исполнение распоряжение о высылке из столицы австро-венгерских и германских подданных, заподозренных в шпионаже и военнообязанных.

С 30 июля 1914 года по 8 января 1915 года начальником Петроградской Сыскной полиции было приведено в исполнение распоряжение о высылке из столицы 18 австро-венгерских подданных, заподозренных в шпионаже, и 235 военнообязанных; а также 105 германских подданных, заподозренных в шпионаже, и 2909 военнообязанных. Всего из Петрограда выслано 3267 человек.

На Филиппова, как начальника Сыскной полиции, были возложены поиск и задержание лиц, уклонявшихся от воинской повинности, и содействие обеспечению успешности призыва запасных и поддержание порядка во время мобилизации.

Также на Филиппова легла обязанность выяснения и розыска лиц, уклонившихся от военных поставок. Десятилетняя служба в Сыскной полиции, а ранее — успешная работа судебным следователем сделали Владимира Гавриловича великолепным знатоком человеческой натуры, особенно ее темной стороны. Он понимал, что в тяжелые времена так называемые деловые люди переживают «творческий подъем». К нему поступила информация, что ряд армейских поставщиков придерживают военные поставки, дожидаясь увеличения правительством закупочных цен на обмундирование и снаряжение. Поставок по довоенным ценам и в установленные сроки они не производили, ссылаясь на отсутствие товаров на складах или на обстоятельства непреодолимой силы, вызванные начавшейся войной. В октябре и ноябре 1914 года в целях обнаружения у недобросовестных поставщиков предметов солдатского обмундирования и материалов для изготовления этих предметов начальником Сыскной полиции Филипповым через подчиненных ему чинов полиции были проверены лавки, склады, кладовые и другие торговые помещения во всех частях столицы. В результате проведенной операции было изъято 3600 мундиров, 4018 шинелей, 1225 башлыков, 253 шаровар, 7390 матросских фуфаек, 3582 набрюшника, а также в большом количестве белье, сукно, холст, предметы амуниции, сбруя и прочее. Все описанные предметы при подробной ведомости были сданы на Петроградский вещевой склад[150].

В ходе проведения вышеуказанной спецоперации, а также из других источников Филиппову стало известно, что в ноябре 1914 года в Петрограде появилась группа евреев-комиссионеров, предлагавших частным лицам право на перевозку по железным дорогам товаров под видом служебного груза с платой от 200 до 300 рублей за вагон, помимо стоимости провоза груза.

Надо отметить, что в обязанности Петроградской Сыскной полиции входило раскрытие не только общеуголовных преступлений, совершенных в условиях неочевидности, но и раскрытие экономических дел. Филиппов хорошо знал работу железных дорог и их управленческого аппарата по прошлым расследованиям. В 1907 году Владимир Гаврилович руководил раскрытием крупного дела на Николаевской и Московско-Виндаво-Рыбинской железных дорогах; тогда им блестяще была изобличена шайка, подделывавшая и распространявшая служебные и пассажирские билеты. Причастным к этому преступлению оказался человек, ранее служивший на железной дороге. В случае с нелегальными железнодорожными перевозками Филиппов также предположил, что здесь замешано лицо, непосредственно связанное с железнодорожными перевозками. Дальнейшее расследование полностью подтвердило его догадку. При личном участии начальника Сыскной полиции были выяснены виновные в этих злоупотреблениях, а именно: карельский купец Айзик Шмуйлович, петроградский купец Михель Элья Бейлин-Левков и штаб-ротмистр Станислав Стецкевич, служащий в Управлении по передвижению войск Петроградо-Московского района. Дознание вместе с обвиняемыми было передано военному следователю.

Вклад Филиппова в успех мобилизации, поддержание порядка и защиты государственных интересов был достойно отмечен. Вот что писал градоначальник Петрограда князь Оболенский министру внутренних дел, представляя Владимира Гавриловича к награде:

«23 января 1915 г. № 499

Министру Внутренних Дел

Начальник Петроградской Сыскной Полиции, Действительный Статский Советник Филиппов по своей выдающейся служебной деятельности обращает на себя особое внимание. Состоя на Государственной службе в течении свыше 25-лет, Филиппов 10 лет занимает должность Начальника Сыскной Полиции и, обладая большим служебным опытом, в высшей степени умело руководит действиями подведомственных ему чинов в деле раскрытия самых сложных и запутанных преступлений, число коих с каждым годом возрастает. С объявлением мобилизации Действительный Статский Советник Филиппов в числе других чинов Градоначальства и Столичной Полиции принимал видное участие в делах выполнения мобилизации и других связанных с нею мероприятий. На обязанности Филиппова, как Начальника Сыскной Полиции, было возложено выявление и задержание лиц, уклонявшихся от исполнения воинской повинности, содействие обеспечению успешности призыва запасных и поддержание порядка во время мобилизации. Независимо от сего, Филипповым в Октябре и Ноябре месяцах минувшего года, в целях обнаружения предметов военного обмундирования и снаряжения и материалов их изготовления, были проверены через чинов Сыскной полиции лавки, склады, кладовые и другие торговые помещения во всех частях столицы, при чем было отобрано 3600 мундиров, 4018 шинелей, 1225 башлыков, 253 шаровар, 7390 фуфаек, 3582 набрюшника, а также в большом количестве разное белье, холст, предметы амуниции и пр. В Ноябре 1914 г. благодаря энергии и опытности Филиппова удалось обнаружить шайку евреев-комиссионеров, предлагавших частным лицам за плату право на перевозку по железным дорогам товаров под видом военного груза. Наконец, Филипповым были приведены в исполнение распоряжения о высылке из столицы австрийских и германских подданных, заподозренных в шпионстве и военнообязанных в числе свыше 3200 человек.

Докладывая об изложенном и признавая справедливым отличить особые заслуги Действительного Статского Советника Филиппова по мобилизации, имею честь покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство о представлении его, согласно циркулярному предложению от 15 сентября 1914 г. за № 72, к награждению орд. Св. Владимира 3 ст.

Приложение: наградной список в двух экземплярах.

Генерал-Майор Кн. Оболенский»[151].

Государь удовлетворил ходатайство градоначальника, и 26 августа 1915 года за труды по мобилизации 1914 года Владимир Гаврилович Филиппов был награжден орденом Святого равноапостольного князя Владимира 3-й степени. Так был отмечен вклад великого русского сыщика в благородном деле сыска и помощи русской армии в годы Первой мировой.

Первый год Великой войны стал для Петроградской Сыскной полиции годом колоссального напряжения всех сил уже потому, что, помимо помощи фронту, продолжалась неослабевающая борьба с общеуголовной преступностью. В начале 1915 года Филиппов направил Петроградскому градоначальнику князю Оболенскому отчет о деятельности Петроградской Сыскной полиции за 1914 год, в котором говорилось: «В отчетном году Сыскная Полиция действовала на тех же основаниях, что и в предыдущем году. Четыре чиновника для поручений были распределены по отделениям города, полицейские же надзиратели — по участкам, причем каждый из них в своей деятельности был подчинен чиновнику; пятый же чиновник для поручений заведовал сформированным при Сыскной Полиции еще в 1904 году, так называемым „Летучим Отрядом“, на который возложены были свои специальные обязанности по охранению общественной безопасности и предупреждению преступлений. <…>

Итого по 1-му отделению произведено было дознаний 2081. Их них по кражам, грабежам, мошенничествам, подлогам, растратам, присвоениям и т. п. имущественным преступлениям 1111, раскрыто же 546, на сумму 346 792 р.

Итого по 2-му отделению произведено было дознаний 3330. Их них по кражам, грабежам, мошенничествам, подлогам, растратам, присвоениям и т. п. имущественным преступлениям 1540, раскрыто же 756, на сумму 228 439 руб. 79 коп.

по 3-му 2788-1326-576-99 744 руб. 57 коп.

по 4-му 3643-1973-860-748 602 руб. 25 коп.

Всех же дознаний в отчетном году произведено было по всем четырем отделениям 11842, из них по убийствам 22, из которых раскрыто 16, по грабежам, кражам, подлогам, мошенничествам, растратам и присвоениям 5950, раскрыто же 2738, на сумму 1 384 864 руб. 61 коп.

Деятельность „Летучего Отряда“ выразилась в следующих цифрах:

Задержано 1125 челов.

Из них:

Воров рецидивистов не располагающих правом жительства в столице 351

Беспаспортных 20

Разыскиваемых по обвинению в совершении разных преступлений 118

Дезертиров 4

Евреев, не располагающих правом жить в столице, 26

Мелких воров 606

На прежних основаниях действовали в отчетном году учрежденные при Сыскной Полиции, как вспомогательные органы ее: Стол Привода, Антропометрическо-Дактилоскопическое Бюро, Фотография, Стол находок и Канцелярия, деятельность которых выразилась в следующем.

По Столу Привода:

Доставлено арестованных:

за безписменность 15 125 за нищенство 6732 за уголовные преступления и проступки 18 618.

Оказалось по наведении справок о судимости:

не судившихся 19 205 отбывавших наказание 16 250 лишенных права жительства в столице 5020.

Представлено к воспрещению жительства в Петрограде по п. 16 ст. 19 Правил Военного положения 708.

Выдано справок о судимости 213 961.

Принято на учет военнопленных германских и австро-венгерских подданных 3247, выслано этапным из них порядком 810.

Деятельность фотографии в отчетном году выразилась в следующем:

Снято арестантов:

преступников 1176 из них снято в рост 108.

Снято 62 документа с расписок разных квитанций и железнодорожных накладных сомнительной подлинности.

Совершено 103 выезда для фотографирования мест преступлений: убийств, взломов несгораемых шкафов и крупных квартирных краж, на местах коих с помощью вновь введенной переводной бумаги отыскивались дактилоскопические отпечатки пальцев, оставленные преступниками.

Кроме вышесказанных работ производились разные фотографические работы по требованию Мировых судей, Судебных следователей.

Деятельность Антропометрическо-Дактилоскопического Бюро выразилась в следующих цифрах:

В первый раз подверглись измерению 3979 мужчин и 868 женщин

Дактилоскопированных 7513/ 1375

Малолетних 320/133.

Удостоверено звание рецидивистов:

По измерению 5443 / 679

По дактилоскопии 5938 / 622

Итого 18 890/2686.

Обнаружено лиц скрывавших свое настоящее звание:

По измерению 118/31

По дактилоскопии 262/45

Итого 380/76.

Сфотографировано 491 /170.

Всего прошло через бюро 26 883 человек.

Со дня открытия Антропометрического Бюро с 1 Июня 1890 года прошло Муж. 100 560/Жен. 14 295

Всего 114 855 челов.

Со дня введения дактилоскопии 1-го Декабря 1907 года

Зарегистрировано 33 921 Муж. и 4654 Жен.

Всего 38 575 человек.

Из числа 5064 крестьян наибольший процент преступности приходится на следующие губернии:

Тверская 1129

Петроградская 890

Ярославская 639

Псковская 510

Новгородская 448

Костромская 426

Смоленская 316

Рязанская 296

Витебская 214

Вологодская 196

Из числа лиц зарегистрированных в 1905 году в первый раз по преступлению в следующем порядке: Мужч./Женщ.

Убийство 38/2

Грабеж 64/—

Кража 4953/755.

Преступность по сословиям выразилась в следующем: Мужчин / Женщин

Привилегированных 31 / 3

Ремесленников и мещан 1419/487

Крестьян 6046/884

Иностранных подданных 6 / —

Прочих званий 11/1

Итого 8888 человек»[152].

Последние дела Филиппова

1915 год в криминальном отношении для Сыскной полиции складывался непросто, увеличилось количество квалифицированно совершенных преступлений, что требовало от петроградских сыщиков больших усилий и времени для их раскрытия.

Согласно отчетам о деятельности Петроградской Сыскной полиции, ее чинами был раскрыт ряд особо выдающихся преступлений, совершенных в течение 1915 года в Петрограде.

Дело крестьян-медвежатников

«Утром 16 Января м. г. в д. № 6 / 8 по Большому проспекту Петроградской стороны, в книжном магазине Товарищества „Учебное дело“, принадлежащем кр. Арсению Болтушкину, был обнаружен взлом замков входной двери. А также оказалась взломанной несгораемая касса и похищены два выигрышных билета и денег около 400 рублей. Ночью жильцы этого дома слышали стук (ломали шкаф), но не обратили на это внимание и воров никто не видел.

26 Января в доме № 68 по 5 линии Васильевского острова была совершена кража из конторы уксусного завода Штурм и Генрихсен, где также взломан несгораемый шкаф и похищены находившиеся в таковом деньги около 100 руб., и воры скрылись никем незамеченными. При расследовании на местах и осмотре взломов выяснилось, что обе эти кражи по способу были однородными и совершены, видимо, опытными в этом деле взломщиками.

9 Февраля чины Сыскной Полиции от одного из задержанных воров добыли сведения о том, что в одном из домов по 9 линии укрываются высланные из столицы преступники, занимающиеся подобного рода кражами, со взломами несгораемых шкафов. Ночью на 10 Февраля чины Сыскной Полиции по тщательной проверке, выяснив дом и квартиру воров, произвели обход и обыск, причем оказалось, что квартира под № 26 в доме № 64 по 9 линии, снималась на имя крестьянки Ирины Антоновой и ее сожителя крестьянина Василия Бойцова. Здесь арестовали известных уже по прежним делам взломщиков несгораемых шкафов лишенных прав: кр. Ярославской губ. Якова Васильева Чернова, кр. Гродненской губ. Викентия Феофилова Здановича и кр. Псковской губ. Григория Васильева Васильева, в комнате у которых и нашли орудия взлома, служащие специально при совершении краж из несгораемых касс, а также разного рода отмычки, сверла и проч., по оценке приблизительно на сумму более 200 руб. По объяснению задержанных, эти инструменты были ими приготовлены для совершения краж. Собранными данными и дознанием Зданович, Чернов и Васильев уличены в указанной выше краже со взломом несгораемой кассы в магазине Товарищества „Учебное дело“, в доме № 6 / 8 по Большому проспекту. Как улика, у них найдены, между прочим, два французских ключа, похищенные из указанного магазина и даже план расположения этого магазина, писанный карандашом. Кроме сего Чернов до кражи, видимо, на разведки заходил в магазин. Против Чернова, Здановича и Васильева имелись косвенные улики в совершении ими кражи из конторы Штурм и Генрихсен, хотя в означенных кражах они не сознались и похищенное не найдено. С задержанием этих воров была предупреждена возможность использовать заготовленные орудия взлома и совершение ими новых краж. Дознание по делу и лично задержанные Чернов, Зданович и Васильев переданы Судебному Следователю 22 уч. гор. Петрограда. Дворники дома № 64 по 9 линии — Михаил Иванов и Лука Петров, по представлению Пристава 2 уч Васильевской части, удалены приказом Градоначальника 18 Февраля от должностей, как заведомо допустившие проживание задержанных воров в этом доме. Хозяйка квартиры кр. Ирина Антонова и ее сожитель кр. Василий Бойцов переданы Приставу 2-го участка Васильевской части для привлечения к административной ответственности за притоносодержательство воров»[153].

Дело о фальшивых 500-рублевых купюрах

«8-го Марта м. г. Начальником Петроградской Сыскной Полиции были получены сведения, что неизвестные лица намереваются сбыть в Петрограде на несколько сот тысяч рублей фальшивых кредитных билетов 500 рублевого достоинства и что билеты эти изготовлены в Москве и оттуда своевременно будут доставлены в Петроград. Вскоре Д. С. С. Филиппову удалось получить один фальшивый пятисотенный билет, привезенный из Москвы в Петроград, как образец подделки. По проверке этого билета в Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг оказалось, что билет несомненно фальшивый и принадлежит к числу тех фальшивых кредитных билетов 500 рублевого достоинства, о подделке коих производит следствие в Саратове Судебный Следователь по особо важным делам Шпиганович. 12 Марта, получив подтверждение, что фальшивые билеты несомненно в Москве, Д. С. С. Филиппов в тот же вечер отправился в Москву и там совместно с Начальником Московской Сыскной Полиции приступил к дальнейшему дознанию.

Вскоре было дознано, что в Москве проживает некто вайговский мещанин Владислав Савицкий, личность которого недостаточно установлена. Затем было выяснено, что Савицкий в действительности Штабс-Капитан 26 пехотного Восточного Сибирского полка Виктор Васильевич Гидулянов, родной брат Директора Лазоревского Института и Профессора Московского Университета. В 1909 году Виктор Гидулянов бежал из Иркутска после похищения 220 000 руб. казенных денег и в последнее время несомненно занимался подделкой кредитных билетов 500 рублевого и 100 рублевого достоинства в соучастии с проживающим также в Москве, именующимся каинским мещанином Алексеем Гладковым. Доставленный в Сыскную Полицию именовавшийся Савицким выразил удивление, по какой причине он оказался в этом учреждении, ему тогда было объявлено, что имеются данные, заставляющие сомневаться в его самоличности. На другой день в архиве Сыскной Полиции было обнаружено дело о розыске офицера Гидулянова, похитившего в 1909 году в Иркутске указанную сумму денег. По предъявлении этого дела Савицкому последний признался в том, что он действительно Штабс-Капитан Виктор Васильевич Гидулянов, похитивший в Иркутске 220 000 руб. казенных денег, и в настоящее время находится в бегах.

На вопрос же о причастности Гидулянова к шайке подделывателей кредитных билетов он чистосердечно принес повинную и в этом преступлении, подтвердив, что соучастником его является каинский мещанин Алексей Гладков, человек несомненно талантливый как гравер и электротехник. По указанию Гидулянова Д. С. С. Филипповым и Г. Маршалком были изъяты из склада Третьякова и Ушакова сданный Гидуляновым на хранение сундук со всеми принадлежностями, необходимыми для подделки кредитных билетов 500 рублевого достоинства, как то: станками, валиками, клише, красками и т. п., а из Соединенного Банка в Москве, из безопасного ящика, взятого Гидуляновым на чужое имя, 400 фальшивых кредитных билетов по 500 рублей каждый, всего на сумму 200 000 руб.

В ночь на 15 Марта был задержан в меблированных комнатах „Лондон“ именовавшийся каинским мещанином Алексеем Гладковым, который, после некоторого запирательства, изобличенный подавляющими уликами и вещественными доказательствами, сознался в том, что станки, валики и клише изготовлены лично, что подделка отобранных в Соединенном Банке кредитных билетов на сумму 200 000 руб. совершена также им, при некотором участии Савицкого, что в этой подделке других участников не было и что в действительности он не Гладков, а ссыльно поселенец из крестьян Лифляндской губ. Александр Петров Пост, более 10 лет тому назад осужденный Рижским Окружным Судом в каторжные работы за подделку трехрублевых кредитных билетов. Дознание по настоящему делу и задержанные Гидулянов и Пост, по предложению Прокурора Московского Окружного Суда, переданы для производства следствия Судебному Следователю по особо важным делам Вольтановскому»[154].

За раскрытие этого сложного уголовного дела, чрезвычайно опасного в то время, когда страна ведет войну, и подрывающего ее экономику изнутри Владимир Гаврилович Филиппов удостоился особенной благодарности Министра внутренних дел:

«Его Сиятельству Князю А. Н. Оболенскому

Милостивый Государь Князь Александр Николаевич.

Ознакомившись с подробностями дела по обнаружению виновных в подделке и сбыте пятисотрублевых государственных кредитных билетов, я пришел к заключению, что быстрое и всестороннее раскрытие этого исключительной важности преступления надлежит приписать выдающейся энергии и опыту подведомственного Вашему Сиятельству Начальника Петроградской Сыскной Полиции Действительного Статского Советника Филиппова, сумевшего путем искусного допроса причастных к делу лиц немедленно задержать двух главных членов шайки и в связи с этим ликвидировать всю преступную организацию.

Сообщая об изложенном Вашему Сиятельству, считаю для себя приятным долгом поручить Вам передать Д. С. С. Филиппову мою искреннюю благодарность за столь блестящую деятельность его в области уголовного розыска.

Примите уверение в отличном моем уважении и совершенной преданности.

Маклаков.

№ 297816 апреля 1915 года»[155].

Дело «Покойника», «Кобылы» и «Скобаря»

«22-го Марта м. г. около 9 часов вечера, на углу Шкиперского протока и Гаванской улицы дворниками был поднят в бессознательном состоянии молодой мужчина, который по дороге в приемный покой Васильевской части, не приходя в сознание, умер. При наружном осмотре трупа была замечена ножевая рана ниже лопатки в спину. Принятыми мерами личность умершего вскоре была выяснена, и он оказался внебрачным сыном мещанки гор. Твери Веры Курочкиной — Виктором по крестному отцу Константиновым, 19 лет, одновременно же были получены сведения, что смертельное поранение им было получено в драке, в которой, между прочим, принимали участие местные хулиганы — кр. Павел Головкин по кличке „Покойник“, проживающий в д. № 7 по Весельной улице и Николай Алексеев, по кличке „Кобыла“, скрывшийся неизвестно куда. Головкин был задержан и доставлен в Сыскную Полицию, где после долгого запирательства сознался в участии в драке, в которой был смертельно ранен Константинов, и заявил, что рану покойному нанес некто Михаил Алексеев по кличке „Скобарь“, прож. в д. № 3/ 6 по Весельной улице, которому он, Головкин, передал кинжал для убийства Константинова и который этот кинжал возвратил ему обратно. Задержанный затем Николай Алексеев по кличке „Кобыла“, не располагающий правом жительства в столице, показания Головкина подтвердил. Спустя несколько дней, удалось арестовать и виновного в убийстве, крестьянина Михаила Алексеева по кличке „Скобарь“, который в Сыскной Полиции сознался в нанесении смертельной раны Константинову, заявив, что совершил это преступление по подговору своего товарища Павла Головкина. Все обвиняемые с дознанием и найденным в квартире Головкина кинжалом со следами крови, при отношении от 28 Марта за № 8379, препровождены Приставу Гаванского участка для передачи судебной власти»[156].

Дело детей — расхитителей банков

«4 Мая м. г. в Учетном и Ссудном банке было обнаружено покушение на получение 21546 рублей 78 коп. с текущего счета Г. М. Гандельмана посредством подложного письма от его имени о переводе этой суммы в Сибирский Торговый банк на текущий счет некого Морозова. При производстве дознания по настоящему делу вскоре удалось получить сведения, что организатором этого преступления является лишенный прав Александр Васильевич Гудков, которым составлено подложное письмо за подписью Гандельмана и открыт текущий счет в Сибирском Торговом Банке на имя Морозова. 13 Мая м. г. Гудков был задержан у дома № 120 по Невскому пр. и при предъявлении служащим Сибирского Банка был опознан за лицо, открывшее текущий счет на имя Морозова. Гудков при опросе не отрицал факта открытия счета Морозова, заявив, что счет этот открыл по просьбе неизвестного ему человека, именовавшегося „Николаем Ивановичем“, с которым познакомился в ресторане Степанова на Суворовском пр. В виду имевшихся сведений, что Гудков действительно последнее время встречался в чайных с неизвестным, называвшимся „Николаем Ивановичем“ и „Яшкой Пушкарем“, к выяснению их были приняты меры, и 17 Мая 1915 г. оба они задержаны в Летнем саду в кафе и оказались: „Николай Иванович“ — кр. Тульской губ., Каширского уезда, Котловской волости, дер. Пятницы Александром Александровым Саушиным, проживающим в д. № 28 по 9 Рождестственской улице, а „Яшка Пушкарь“ — кр. Тверской губ., Новоторжского уезда, Марьинской вол., дер. Васильевой Горы Яковом Александровым Приваловым, проживающим в доме № 12 по Охтенской улице, причем при личном осмотре у Саушина в карманах платья были обнаружены чистые бланки приказов Петроградского Учетного и Ссудного Банка, среди которых был один бланк приказа за подписью клиента банка Александра Десслера, похищенный из Банка для образца почерка Десслера. Из показания Саушина выяснилось, что бланки приказов Учетного и Ссудного Банка он получил от старшего мальчика банка кр. Тульской губ. Белявского уезда, Ново-Долецкой вол., Ивана Георгиева Бутылкина, 18 лет, с которым он познакомился около 8 месяцев тому назад в одной из чайных. Бутылкин, будучи задержан, сознался, что совместно с другим мальчиком банка кр. Кузьмой Клюхановым они похищали из банка бланки приказов с образцами подписей клиентов с 1914 года, при участии Саушина, Гудкова, Привалова и задержанного лишенного прав Александра Яковлева Егорова, составляли подложные переводы от имени этих клиентов того же банка и получили 22 Июня 1914 года 8700 рублей со счета Корсакова и 11 Сентября того же года 8400 рублей со счета Николаева. Произведенное дознание и лично задержанные переданы Судебному Следователю 12 участка гор. Петрограда»[157].

В декабре 1915 года действительный статский советник Владимир Гаврилович Филиппов, начальник Петроградской Сыскной полиции, почувствовал, что по состоянию здоровья не может продолжать службу в полиции, и подал прошение об увольнении со службы по болезни, возбудив ходатайство о назначении ему усиленной пенсии. Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 22 декабря 1915 года за № 91 он был уволен со службы.

Петроградский градоначальник князь Оболенский 13 января 1916 года направил министру внутренних дел ходатайство о назначении Филиппову усиленной пенсии:

«Министру Внутренних Дел.

Бывший Начальник Петроградской Сыскной Полиции, отставной действительный статский советник Филиппов в прошении об увольнении его от службы по болезни возбудил ходатайство о назначении ему усиленной пенсии.

Действительный статский советник Филиппов по окончании курса наук в Императорском Петроградском Университете поступил на службу кандидатом на судебные должности при Петроградском Окружном Суде 5 октября 1889 года. 17 января 1891 года он был назначен на должность Судебного Следователя, каковую занимал до 25 апреля 1893 года, когда был назначен Товарищем Прокурора Радомского Окружного Суда. 27 мая 1900 года названный чиновник был причислен к Министерству Внутренних дел с откомандированием в распоряжение Петроградского Градоначальника для исполнения обязанностей старшего делопроизводителя Канцелярии Градоначальника, а затем чиновника особых при Градоначальнике поручений. Кроме того, ему поручалось также временное исполнение обязанностей Управляющего Канцеляриею Градоначальника. 15 февраля 1903 года действительный статский советник Филиппов был назначен Начальником Петроградской Сыскной Полиции, каковую должность и занимал до настоящего времени.

Вступив 13 лет тому назад на трудный ответственный пост Начальника Петроградской Сыскной Полиции, действительный статский советник Филиппов отдался с присущей ему энергией и самоотвержением горячо любимому им делу уголовного сыска.

По своей идее и внешним условиям профессия сыска настолько трудна и сложна, что требует от каждого работающего на этом поприще редкой выносливости, хладнокровия, находчивости, постоянной бдительности, а также сильного умственного напряжения и готовности в любой момент стать лицом к лицу с опасными преступниками. Начальнику же Петроградской Сыскной Полиции предъявляются особые требования, так как он призван стоять на страже личной и имущественной безопасности двухмиллионного столичного населения и вести непрерывную и упорную борьбу с хорошо сорганизованным преступным миром. Необходимость быть постоянно готовым к могущим в любой момент произойти разнородным преступлениям, проникать до мельчайших подробностей в каждое принимаемое к производству дело и быть в курсе всех совершающихся в столице событии, а также постоянный надзор за деятельностью подчиненных, ежедневный прием массы просителей, обращающихся по самым разнообразным делам, — все это лишь краткий перечень дел и многосторонней и весьма сложной деятельности Начальника Петроградской Сыскной Полиции.

Огромный служебный опыт, приобретенный по прежней деятельности Судебного Следователя и Товарища Прокурора, и блестящее знание сыскного дела позволили действительному статскому советнику Филиппову занимать в течении 13 лет при самых неблагоприятных внешних условиях пост Начальника Петроградской Сыскной Полиции, причем за все это время названный чиновник отличался преданностью службе, любовью к делу и выдающимся усердием, посвящая все свое время служебным занятиям. Не ограничиваясь ролью простого наблюдателя и руководителя деятельностью подчиненных, действительный статский советник Филиппов принимал личное участие в расследовании всех важных преступлений, ввиду чего многие дела были раскрыты исключительно благодаря его неутомимой и энергичной работе и целый ряд преступников, упорно отрицавших свою вину, против которых не было достаточно существенных улик, приносили повинную под влиянием его нравственного авторитета.

Особенно сильное напряжение в работе, несомненно отразившееся на состоянии здоровья, действительному статскому советнику Филиппову пришлось проявить в 1905–1906 гг. когда преступность в столице настолько увеличилась, что от чинов Петроградской Сыскной Полиции требовались для борьбы с нею громадные усилия.

За время состояния действительного статского советника Филиппова в должности Начальника Петроградской Сыскной Полиции при личном его участии был раскрыт целый ряд выдающихся преступлений, из числа коих заслуживают быть отмеченными следующие:

1) убийство швейцара Кальнинга при французском посольстве 26 июля 1903 года;

2) убийство с целью грабежа жены генерала Штрантман и ее лакея в доме № 16 по Дворцовой набережной 8 апреля 1904 года;

3) убийство заштатного псаломщика Якова Ильинского, труп которого был обнаружен на Варшавском вокзале без головы 8 июня 1906 года;

4) убийство и обезглавление Карла Геверти в Московской гостинице на Гончарной улице 21 декабря 1906 года, совершенное любовником его жены, при участии последней;

5) убийство с целью грабежа семьи Симановых, состоявшей из 10 человек, на станции Дно 24 января 1907 года;

6) убийство инженеров Берса и Нюберга в Гавани 19 мая 1907 года;

7) убийство с целью ограбления сторожа Руднева в церкви Михаила Архангела 15 июня 1909 года;

8) убийство проституток Будочниковой и Геруц в гостиницах „Дунай“ и „Кяо“, совершенное в июле 1909 года на почве садизма сыном статского советника Раткевичем;

9) убийство студента Подлуцкого, совершенное 3-го октября 1909 года в доме № 3 по Лештукову пер. инженером Гилевичем с целью получения страховой премии в 100 000 рублей; после совершения преступления Гилевич скрылся в Париже и проживал там под чужим именем, но, несмотря на это, был обнаружен и при задержании покончил с собой;

10) убийство Фролова, Маркина и Шиманской, совершенное в целях ограбления 12 ноября 1909 года в Старой Деревне;

11) убийство пяти евреев с целью грабежа в 3-й роте Измайловского полка 1 ноября 1910 года;

12) убийство Бутурлина, совершенное в 1910 году доктором Панченко по подговору зятя покойного Обриена-де-Ласси с целью получения наследства;

13) крупное мошенничество с целью получения страховых полисов, совершенное дворянином Поплавским в 1911 году;

14) убийство с целью ограбления Марианны Тиме 12 января 1913 года совершенное Долматовым и Гейсмаром;

15) кража на 200 000 рублей кредитных билетов из экспедиции Заготовления Государственных Бумаг 13 октября 1911 года;

16) кража 150 000 рублей казенных денег из почтового вагона на Николаевском вокзале, совершенная в октябре 1913 года почтовым чиновником Шамовичем, причем вся похищенная сумма была обнаружена и возвращена по принадлежности;

17) раскрытие шайки преступников, занимавшейся подделкой государственных кредитных билетов 500 рублевого достоинства и отобрание билетов этих на 200 000 рублей, что свободно принимались как казенными, так и частными учреждениями; быстрое раскрытие этого дела не дало обвиняемым возможности сбыть заготовленные билеты и предотвратило громадный ущерб для казны.

Усиленная деятельность действительного статского советника Филиппова, сопряженная в последнее время с высылкой из столицы подданных воюющих с нами держав, реквизицией имущества этих подданных и другими трудами, связанными с обстоятельствами военного времени, настолько расшатали его здоровье, что он вынужден был ныне же подать прошение об увольнение его от службы.

Продолжительная, свыше 26-летняя отлично усердная безупречная служба действительного статского советника Филиппова, которой он отдавал все свои силы, а также болезненное его состояние дают ему право на особое внимание при разрешении ходатайства о назначении ему усиленной пенсии.

Представляя об изложенном, имею честь покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство об испрошении действительному статскому советнику Филиппову усиленной пенсии, вне правил, в размере 5000 рублей в год.

Приложение: копия формулярного списка о службе отставного действительного статского советника Филиппова, выписка журнального постановления Петроградского Врачебного Присутствия за № 1006 об освидетельствовании состояния его здоровья, установленные сведения и ведомость.

Генерал-майор Кн. Оболенский»[158].

В сентябре 1916 года Филиппову был выдан на руки аттестат о его службе, в те далекие годы являвшийся документом, формально необходимым для дальнейшего устройства на службу. Ниже приведен текст этого уникального документа:

«Аттестат.

Предъявитель сего, отставной действительный статский советник Владимир Гаврилович Филиппов, бывший Начальник Петроградской Сыскной Полиции, родился 15 июля 1863 года, вероисповедания православного; имеет ордена: Св. Владимира 3 и 4 ст., Св. Анны 2 и 3 ст.; медали: серебряные: в память Царствования Императора Александра III и Красного Креста; светло-бронзовые: в память 200-летия Полтавской победы в 1709 году, в память 100-летия Отечественной войны 1812 года и в память 300-летия Царствования Дома Романовых; 4 Высочайших подарка и знак Красного Креста; иностранные ордена: Офицерский Крест Итальянского Ордена Короны, Персидский — Льва и Солнца 2 ст., Бухарский — Золотой Звезды 2 ст., Офицерский Крест Французского ордена Почетного Легиона и Болгарский — „За гражданские заслуги“ 5 ст.; содержания получал в год: жалования 2000 руб., столовых 1000 руб., разъездных 1000 руб. и квартиру натурою, всего 4000 руб., сын надворного советника; имеет на станции „Озерки“ Финляндской жел. дор. дом и 1000 кв. саж. земли; по окончании курса наук в Императорском Петроградском Университете, с званием Действительного Студента, в службу определен, согласно прошению, кандидатом на судебные должности при Петроградском Окружном Суде с откомандированием для занятий в 1-й следственный участок Царскосельского уезда пятого октября тысяча восемьсот восемьдесят девятого года постановлением Общего Собрания Отделения Суда, предоставлены права по 415 ст. Учр. Суд. Уст. 25 сентября 1890 года; Указом Правительствующего Сената по Департаменту Герольдии от 8 ноября 1890 г. за № 204 утвержден в чине губернского секретаря, со старшинством с 5 октября 1889 г.; приказом по ведомству Министерства Юстиции от 17 января 1891 г. за № 4 назначен и. д. временного Судебного Следователя по Оренбургской губ. 17 января 1891 г.; таковым же приказом от 3 декабря 1891 г. за № 51 назначен и. д. Судебного Следователя 2 участка гор. Оренбурга 3 декабря 1891 г.; Указом Правительствующего Сената по Департаменту Герольдии от 30 апреля 1893 г. за № 68 произведен, за выслугу лет, в коллежские секретари, со старшинством с 5 октября 1892 г.; приказом по ведомству Министерства Юстиции от 30 июня 1893 г. за № 30 назначен и. д. Судебного Следователя Илжецкого уезда Радомского Окружного суда 30 июня 1893 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 25 апреля 1895 г. за № 19 назначен Товарищем Прокурора Радомского Окружного Суда 25 апреля 1895 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 22 ноября 1895 г. за № 71 произведен, за выслугу лет, в титулярные советники, со старшинством с 5 октября 1895 г.; Всемилостивейше пожалован орден Св. Анны 3 ст. 1 января 1899 г.; на основании Именного Высочайшего Указа от 26 февраля 1896 г., данного Правительствующему Сенату, награжден серебряною медалью в память Царствования Императора Александра III; на основании 47 ст. Высочайше утвержденных 13 июня 1886 г. правил о преимуществах гражданской службы в Царстве Польском назначено 15 % прибавочное жалование из оклада в 1000 руб., т. е. в размере 150 руб. в год 30 июня 1898 г.; исправлял должность Прокурора Радомского Окружного Суда с 25 июня по 15 июля 1899 г.; исправлял туже должность с 1 по 15 сентября 1899 г.; исправлял ту же должность с 22 января по 16 февраля 1900 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 27 мая 1900 г. за № 41 переведен на службу по ведомству Министерства Внутренних Дел, с причислением к сему Министерству и откомандированием в распоряжение Петроградского Градоначальника 27 мая 1900 г.; поручено и. об. Делопроизводителя Канцелярии Петроградского Градоначальника 6 июля 1900 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 28 ноября 1900 г. за № 80 произведен, за выслугу лет, в коллежские асессоры, со старшинством с 5 октября 1898 г.; поручено и. об. Управляющего Канцеляриею Петроградского Градоначальника 31 мая 1902 г.; поручено и. об. чиновника особых поручений при Петроградском Градоначальнике VII класса 11 июля 1902 г.; поручено временно и. об. Управляющего Канцеляриею Петроградского Градоначальника 14 июля 1902 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 29 октября 1902 г. за № 89 произведен, за выслугу лет, в надворные советники, со старшинством с 5 октября 1902 г.; поручено и. об. Начальника Петроградской Сыскной Полиции 22 января 1903 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 15 февраля 1903 г. за № 14 назначен Начальником Петроградской Сыскной Полиции 15 февраля 1903 г.; Всемилостивейше пожалован орден Св. Анны 2 ст. 6 марта 1903 г.; Всемилостивейше разрешено принять и носить Офицерский Крест Итальянского Ордена Короны 24 сентября 1903 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 4 августа 1905 г. за № 60 награжден подарком по чину 18 июля 1905 г.; Всемилостивейше пожалован орден Св. Владимира 4 ст. 6 декабря 1905 г.; командирован за границу по делам службы с 8 по 28 марта 1906 г.; Всемилостивейше разрешено принять и носить Персидский орден Льва и Солнца 2 ст., 24 марта 1906 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 19 мая 1906 г. за № 37 назначен почетным членом Петроградского Совета Детских Приютов 15 марта 1906 г.; выдана медаль Красного Креста 5 мая 1907 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 22 апреля 1907 г. за № 24 награжден подарком по чину; таковым же приказом от 2 ноября 1907 г. за № 72 произведен, за выслугу лет, в коллежские советники со старшинством с 5 октября 1906 г.; Всемилостивейше пожалован подарок из Кабинета Его Императорского Величества 24 октября 1908 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 6 декабря 1909 г. произведен, за отличие по службе, в статские советники, со старшинством с 5 октября 1909 г.; таковым же приказом от 18 апреля 1910 г. за № 20 награжден подарком с вензелевым изображением Имени Его Императорского Величества 18 апреля 1910 г.; Всемилостивейше разрешено принять и носить Бухарский орден Золотой Звезды 2 ст., 6 мая 1910 г.; пожалована светло-бронзовая медаль в память 200-летия Полтавской победы в 1709 г. 2 ноября 1910 г.; предоставлено право ношения Высочайше утвержденного 24 июня 1899 г. знака Российского Общества Красного Креста 1 января 1911 г.; находился в командировках по делам службы в городе Москве с 21 по 23 апреля и с 21 по 23 октября 1911 г. и с 14 по 15 июня 1912 г.; пожалована светло-бронзовая медаль в память 100-летия Отечественной войны 1812 года; Всемилостивейше разрешено принять и носить Офицерский крест Французского ордена Почетного Легиона 15 марта 1913 г.; пожалована светло-бронзовая медаль в память 300-летия Царствования Дома Романовых 9 апреля 1913 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 14 апреля 1913 г. за № 20 произведен, за отличие, в действительные статские советники 14 апреля 1913 г.; Всемилостивейше пожалован орден Св. Владимира 3 ст. 21 августа 1915 г.; Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 22 декабря 1915 г. за № 91 уволен от службы, согласно прошению, по болезни с мундиром последней должности, присвоенным двадцать второго декабря тысяча девятьсот пятнадцатого года;

*) в походах и делах против неприятеля не был; наказаниям или взысканиям, соединенным с ограничениями в правах и преимуществах по службе, не подвергался; в отпусках был: в 1894 г. на 2 месяца; в 1896 г. с 8 сентября по 6 октября; в 1899 г. на 2 месяца; в 1901 г. с 30 июня по 14 августа; в 1903 г. на 2 недели, возвратился 2 днями ранее срока; в 1904 г. на 28 дней; в 1905 г. на 2 недели; в 1907 г. на 6 недель; в 1908 г. на 1 месяц; в 1909 г. на 2 месяца; в 1910 г. на 1 месяц; в 19011 г. на 2 месяца; в 1912 г. на 28 дней; в 1913 г. на 2 месяца; в 1915 г. на 2 месяца; из отпусков являлся в срок; в отставке не состоял; женат на дочери титулярного советника девице Вере Константиновне Ивановой; имеет детей, родившихся: сына Владимира — 17 сентября 1893 г. и дочь Веру — 9 февраля 1897 г.; жена и дети вероисповедания православного.

Что подписью с приложением казенной печати удостоверяется. Гербовый сбор уплачен. Город Петроград, 1 сентября 1916 года»[159].

Новый, и последний, штат сыскной полиции

Градоначальник Петрограда генерал-майор князь Александр Николаевич Оболенский, назначенный на эту должность 2 июля 1914 года, за месяц до начала Великой войны, вместе со своими подчиненными, петроградскими полицейскими, нес всю тяжесть службы по обеспечению общественного порядка в столице.

Князь Александр Николаевич Оболенский — градоначальник Санкт-Петербурга с 1914 по 1916 г.

Оболенский видел, что особенно большая нагрузка приходилась на сотрудников Сыскной полиции, и продолжил дело Драчевского и Филиппова по увеличению численности и денежного содержания сыщиков. 31 января 1915 года он направил министру внутренних дел доклад за № 676: «Представляя при сем проект нового штата Петроградской Сыскной Полиции, с объяснительной запиской и справкой, имею честь доложить Вашему Высокопревосходительству, что пересмотр действующего штата названной полиции в смысле увеличения как личного состава, так и размера окладов содержания является настоятельно необходимым.

Генерал-Майор Кн. Оболенский»[160].

В ответ чиновники Министерства внутренних дел, не несшие тяжелую службу на улицах Петрограда, 3 марта 1915 года направили Оболенскому письмо:

«Петроградскому Градоначальнику.

31-го Января сего года за № 676 Ваше Сиятельство вошли в Министерство Внутренних Дел с ходатайством об усилении состава и средств Петроградской сыскной полиции, а также о возвышении служебного положения чинов сей полиции.

По докладе означенного ходатайства Г. Товарищу Министра Свиты Его Величества Генерал-Майору Джунковскому, Его Превосходительство изволили указать, что проектируемые изменения в действующем штате сыскной полиции, как не вызываемые какими-либо обстоятельствами экстренного характера, могут быть проведены в нормальном порядке при общей реформе полиции, причем личный состав и размер денежных отпусков на различные расходы по полиции можно согласовать с предположениями, вошедшими в законопроект по реформе полиции, классы же по должности (а следовательно, и расходы по пенсии) повысить согласно предположениям Вашего Сиятельства, о чем и внести поправку при обсуждении в комиссии Государственной Думы законопроекта по реформе полиции.

Об этом Департамент Полиции уведомляет Ваше Сиятельство, в ответе на представление за № 676.

За Директора, Вице-Директор (подпись неразборчиво)»[161].

Несмотря на отказ, градоначальник не сдавался. В том же марте 1915 года Оболенский, видя, как его полицейские выбиваются из сил, поддерживая порядок в городе, потребовал у министра увеличения денежных средств на производство розысков:

«Министру Внутренних Дел.

Департамент Полиции отношением от 3 сего Марта за № 140371 сообщил, что Г. Товарищ Министра, Свиты Его Величества Генерал-Майор Джунковский, по докладе Его Превосходительству ходатайства моего об усилении состава и средств Петроградской Сыскной Полиции, изволил указать, что проектируемые изменения в действующем штате Сыскной Полиции, как не вызываемые какими-либо обстоятельствами экстренного характера, могут быть проведены в нормальном порядке при общей реформе полиции.

Между тем, число преступлений в столице, требующих часто производства весьма сложных розысков, с ростом населения увеличилось с 1887 года во много раз, а поэтому разрешение вопроса об усилении средств Сыскной Полиции на розыски не терпит в настоящее время отлагательства.

В виду сего имею честь покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство об увеличении, впредь до учреждения новых штатов Петроградской Сыскной Полиции, отпускаемой ежегодно штатной суммы на розыски до 30 000 рублей.

Генерал-майор Кн. Оболенский»[162].

Газета «Ведомости Петроградского градоначальства» от 1 апреля 1916 года № 73 напечатала приказ по Петроградскому градоначальству и Столичной полиции от 31 марта 1916 года № 73: «Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 21 марта 1916 г., за № 20, причисленный к Министерству Юстиции коллежский асессор Кирпичников переведен на службу по ведомству Министерства Внутренних Дел начальником Петроградской Сыскной полиции.

Подписал:

Петроградский Градоначальник,

Генерал-Майор, Князь Оболенский»[163].

У свеженазначенного начальника Петроградской Сыскной полиции Аркадия Кирпичникова князь Оболенский потребовал отчет о деятельности Сыскной полиции за 1915 год, и тот 25 апреля 1916 года предоставил требуемые данные: «В отчетном году Сыскная Полиция действовала на тех же основаниях, что и в предыдущем. Четыре чиновника для поручений были распределены по отделениям города, полицейские же надзиратели — по участкам, причем каждый из них в своей деятельности был подчинен чиновнику; пятый же чиновник для поручений заведовал сформированным при Сыскной Полиции еще в 1904 году, так называемым „Летучим Отрядом“, на который возложены были свои специальные обязанности по охранению общественной безопасности и предупреждению преступлений…

Итого по 1-му отделению произведено было дознаний 2204. Их них по кражам, грабежам, мошенничествам, подлогам, растратам, присвоениям и т. п. имущественным преступлениям 1372, раскрыто же 661, на сумму 395 874 р.

Итого по 2-му отделению произведено было дознаний 3744. Их них по кражам, грабежам, мошенничествам, подлогам, растратам, присвоениям и т. п. имущественным преступлениям 1648, раскрыто же 692, на сумму 221 508 руб. 75 коп.

по 3-му 2875-1356-570-149 900 руб. 98 коп.

по 4-му 3733-1950-768-355 125 руб. 32 коп.

Всех же дознаний в отчетном году произведено было по всем четырем отделениям 12 556, из них по убийствам 20, из которых раскрыто 14, по грабежам, кражам, подлогам, мошенничествам, растратам и присвоениям 6326, раскрыто же 2691, на сумму 1 122 408 руб. 07 коп.

Деятельность „Летучего Отряда“ выразилась в следующих цифрах:

Задержано 1481 челов.

Из них:

Воров рецидивистов не располагающих правом жительства в столице 380

Беспаспортных 31

Разыскиваемых по обвинению в совершении разных преступлений 130

Дезертиров 14

Евреев, не располагающих правом жить в столице, 26

Мелких воров 927

На прежних основаниях действовали в отчетном году учрежденные при Сыскной Полиции, как вспомогательные органы ее: Стол Привода, Антропометрическо-Дактилоскопическое Бюро, Фотография, Стол находок и Канцелярия, деятельность которых выразилась в следующем.

По Столу Привода:

Доставлено арестованных:

за безписменность 19 756 за нищенство 2326 за уголовные преступления и проступки 9436.

Оказалось по наведении справок о судимости:

не судившихся 20 220 отбывавших наказание 7932 лишенных права жительства в столице 3366.

Представлено к воспрещению жительства в Петрограде по п. 16 ст. 19 Правил Военного положения 4034

Выдано справок о судимости 216 680.

Деятельность фотографии в отчетном году выразилась в следующем:

Снято арестантов:

преступников 1176 из них снято в рост 108

Снято 62 документа с расписок разных квитанций и железнодорожных накладных сомнительной подлинности.

Совершено 42 выезда для фотографирования мест преступлений: убийств, взломов несгораемых шкафов и крупных квартирных краж, на местах коих с помощью вновь введенной переводной бумаги отыскивались дактилоскопические отпечатки пальцев, оставленные преступниками.

В больницах снято 42 трупа (обоего пола) неизвестного звания для выяснения личности.

Кроме вышесказанных работ, производились разные фотографические работы по требованию Мировых судей, Судебных следователей и для Чрезвычайной Следственной Комиссии.

Деятельность Антропометрическо-Дактилоскопического Бюро выразилась в следующих цифрах:

В первый раз подвергались: Мужчин/Женщин

Измерению 2323/849

Дактилоскопированных 9721 / 2294

Малолетних 238/98

Удостоверено звание рецидивистов:

По измерению 6160 / 660

По дактилоскопии 5790 / 580

Итого 21 671/3534.

Обнаружено лиц, скрывавших свое настоящее звание:

По измерению 97/ 12

По дактилоскопии 351 / 46

Итого 448/58.

Сфотографировано 487/ 121

Всего прошло через бюро 28 378 человек.

Со дня открытия Антропометрического бюро с 1 Июня 1890 года прошло Муж. 109 430 и Жен. 15 803

Всего 124 846 человек.

Со дня введения дактилоскопии 1-го Декабря 1907 года

Муж. /Жен.

зарегистрировано 43 642 / 6948.

Всего 50 590 человек.

Из числа 7339 крестьян наибольший процент преступности приходится на следующие губернии:

Тверская 1551

Петроградская 1061

Ярославская 842

Псковская 690

Новгородская 581

Костромская 402

Смоленская 369

Рязанская 316

Витебская 296

Вологодская 202.

Из числа лиц зарегистрированных в 1905 году в первый раз по преступлению в следующем порядке: Мужч./Женщ.

Убийство 298/276

Грабеж 392/86

Поджог 6/1

Мошенничество 4250 / 897

Кража 47 75/1034

Итого 9721/2294.

Преступность по сословиям выразилась в следующем: Мужчин / Женщин.

Привилегированных 45 / 11

Ремесленников и мещан 3635 / 945

Крестьян 6000/1338

Иностранных подданных 19 / —

Прочих званий 22 / —

Итого 9721/2294.

Деятельность Канцелярии выразилась в следующем:

1) Поступило переписок 71 137.

2) Направлено 70 039.

3) Направлено телеграмм 1416.

4) Заведено дел 5849.

5) Составлено по ним листков 18463.

6) Заведено нарядов 120»[164].

Градоначальник Петрограда генерал-майор князь Оболенский, изучив отчет Сыскной полиции за 1915 год, дополнительно направил 27 августа 1916 года министру внутренних дел объяснительную записку по увеличению штата Сыскной полиции со справкой и сличительными таблицами о состоянии городской преступности по годам:

«СПРАВКА

Петроградская Сыскная Полиция учреждена в 1866 году. По штату 1887 года в названной полиции было положено 120 полицейских надзирателей, из числа которых 70 человек было откомандировано в распоряжение Охранного Отделения, где они и состоят по настоящее время. Ныне действующий штат Петроградской Сыскной Полиции Высочайше утвержден 2 февраля 1904 г.

В настоящее время личный состав названной полиции следующий: начальник, его помощник, 5 чиновников для поручений и 70 полицейских надзирателей.

Значительное расширение с 1904 года территории столицы и сильное увеличение столичного населения дали основания войти 31 января 1915 года за № 676 к Его Высокопревосходительству Господину Министру Внутренних Дел с представлением нового штата Петроградской Сыскной Полиции.

В ответ на представление за № 676, Департамент Полиции, отношением от 3 марта 1915 года за № 140371, уведомил, что по докладе проекта нового штата Петроградской Сыскной Полиции бывшему Товарищу Министра Внутренних Дел, Свиты Его Величества генерал-майору Джунковскому, последний указал, что проектируемые изменения в действующем ныне штате Сыскной Полиции, как не вызываемые какими-либо обстоятельствами экстраординарного характера, могут быть проведены лишь при общей реформе полиции.

Таким образом, крайне незначительный личный состав Петроградской Сыскной Полиции по штату 1904 года должен будет до общей реформы полиции обслуживать всю громадную территорию столицы с населением, достигающем 2½ миллионов человек, между тем, с увеличением населения, естественно, увеличивается и преступность.

Из представленной к проекту штата Петроградской Сыскной Полиции сличительной ведомости видно, насколько увеличилось в Петрограде с 1904 года по 1912 год число убийств, грабежей, краж и других преступлений. Если уже в 1912 году чины Петроградской Сыскной Полиции были перегружены работой, то теперь, в связи с обстоятельствами военного времени, когда появилось много совершенно новых дел, как, например, розыск и задержание дезертиров, они положительно выбиваются из сил, чтобы выполнить все возлагаемые на них поручения.

Непосильный труд вынудил многих полицейских надзирателей оставить уже службу, благодаря чему образовался значительный некомплект, пополнить который ни сейчас, ни в будущем, вероятно, не удастся ввиду крайне ограниченного содержания, положенного этим чинам по штату.

Из прилагаемой сличительной ведомости видно, насколько возросла в 1915 году деятельность Петроградской Сыскной Полиции, по сравнению с 1914 годом. В текущем же году количество преступлений, по сравнению с прошлым годом, несомненно, еще более возрастет.

В виду сего отложить введение нового штата Петроградской Сыскной Полиции до общей реформы полиции невозможно, так как отсутствие достаточного числа чинов Сыскной полиции сильно отражается на успешности борьбы с столичным преступным миром.

Генерал-майор Кн. Оболенский

27 августа 1916 года»[165].

Сличительная ведомость о деятельности Санкт-Петербургской Сыскной полиции за 1904,1912 и 1915 годы[166]

Для Александра Николаевича усилия по увеличению штатов Сыскной полиции оказались последним служебным делом: в ноябре 1916 года его уволили с должности Петроградского градоначальника, и он отправился на фронт командовать бригадой.

После октябрьского переворота 1917 года князь Оболенский примкнул к Белому движению, в 1919 году он участвовал в наступлении на Петроград в составе Северо-Западной армии генерала Юденича, находился в штабе главнокомандующего. После отступления Северо-Западной армии в Эстонию Александр Николаевич перебрался в Финляндию, в поселок Териоки, где участвовал в помощи эмигрировавшим туда русским военным, гражданским чинам и другим беженцам, оставив в их сердцах светлую память о себе.

Однако труды, предпринятые градоначальником Петрограда генерал-майором князем Оболенским по увеличению численности Сыскной полиции, не прошли даром: 30 октября 1916 года было утверждено положение Совета министров «Об усилении полиции в 50 губерниях Империи и об улучшении материального положения полицейских чинов». Теперь штат Сыскной полиции в ведомстве Петроградской Столичной полиции составлял:

Начальник сыскной полиции: жалованья — 2500 рублей, столовых денег — 2500 рублей, квартира предоставлялась натурой, разъездных денег — 1500 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

2 помощника начальника сыскной полиции: жалованья — 1520 рублей, столовых денег — 1520 рублей, квартирных денег — 960 рублей, разъездных денег — 600 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

5 чиновников высшего оклада: жалованья — по 920 рублей, столовых денег — по 920 рублей, квартирных денег — по 920 рублей, разъездных денег — по 500 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

5 чиновников низшего оклада: жалованья — по 750 рублей, столовых денег — по 750 рублей, квартирных денег — по 750 рублей, разъездных денег — по 300 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

Полицейских надзирателей (из которых 70 надзирателей состояли в распоряжении Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице):

50 первого разряда: жалованья — по 600 рублей, столовых денег — по 600 рублей, квартирных денег — по 300 рублей. Классный чин по должности X, коллежский секретарь.

50 второго разряда: жалованья — по 520 рублей, столовых денег — по 520 рублей, квартирных денег — по 260 рублей. Классный чин по должности XII, губернский секретарь.

100 третьего разряда: жалованья — по 440 рублей, столовых денег — по 440 рублей, квартирных денег — по 220 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

На разъезды полицейским надзирателям 15 000 рублей.

На расходы по производству розысков по уголовным делам — 30 000 рублей.

Делопроизводитель: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 1000 рублей, квартирных денег — 700 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

2 старших помощника делопроизводителя: жалованья — по 640 рублей, столовых денег — по 640 рублей, квартирных денег — по 640 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

4 младших помощника делопроизводителя: жалованья — по 440 рублей, столовых денег — по 440 рублей, квартирных денег — по 440 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист, он же архивариус: жалованья — 480 рублей, столовых денег — 480 рублей, квартирных денег — 480 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Фельдшер: жалованья — 250 рублей, столовых денег — 250 рублей, квартирных денег — 200 рублей. Классный чин по должности XIV, коллежский регистратор.

Фотограф: жалованья — 600 рублей, столовых денег — 600 рублей, квартирных денег — 300 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

На наем писцов и канцелярские издержки — 20 000 рублей[167].

В связи с утверждением штатов Петроградской Столичной полиции начался кропотливый бюрократический процесс переназначения чинов полиции на новые должности, благодаря чему нам стали известны имена и фамилии этих отважных людей — сотрудников Сыскной полиции, откомандированных в распоряжении Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в столице (Охранного отделения).

Отделение по охранению Общественной безопасности и порядка в Петрограде 19 ноября 1916 года секретным отношением за № 23687 направило в канцелярию градоначальника требуемый документ:

«Секретно

В Канцелярию Петроградского Градоначальника

(по 1-му Делопроизводству)

Вследствии телефонного требования Канцелярии Градоначальника, при сем препровождается именной список полицейских надзирателей наблюдательного состава Петроградской Столичной Полиции, состоящих при Охранном Отделении.

Приложение: Список.

За Начальника Отделения,

Помощник его, Подполковник Прутенский.

СПИСОК

полицейских надзирателей наблюдательного состава Петроградской Столичной Полиции, Состоящих при Петроградском Охранном Отделении

За Начальника Отделения,

Помощник его, Подполковник Прутенский»[168].

«Привел таковые в хаотическое состояние — лихой 17-й»

В феврале 1917 года в Петрограде начались события, которые положили конец всему государственному устройству Российской империи, но не русскому сыску.

После того как 23 февраля 1917 года была объявлена всеобщая забастовка рабочих, к ней присоединились поддавшиеся революционной агитации нижние чины запасных батальонов Петроградского гарнизона. Верные правительству воинские и полицейские части в силу своей малочисленности не смогли подавить революционные выступления и предотвратить вооруженное восстание. Временный комитет Государственной Думы в ночь на 28 февраля 1917 года объявил, что правительственная власть переходит к нему, а во второй половине дня был арестован Петроградский градоначальник Балк.

Тысячи уголовников, освобожденных из столичных тюрем в ходе Февральской революции 1917 года, принялись уничтожать стражей порядка и громить полицейские участки. Выглядело это обычно следующим образом: «В числе других толпа народа громила участок, расположенный на Звенигородском проспекте. В разбитые окна вышвыривали на улицу бумаги. Горело два огромных костра, вместе с бумагами в костры летели царские портреты. Подъехала пожарная машина, пришел патруль — тушить надо. „Никак невозможно, — с глубоким убеждением говорил мужчина. — Фараоновы бумаги жгем. Опять же царские портреты. Никак невозможно!“ — И пламя продолжало полыхать»[169].

Сожжение государственного герба Российской империи. Февраль 1917 г.

Приверженцы демократии таким же образом разгромили здание Казанской полицейской части на Офицерской улице, где размещалась и Сыскная полиция.

Преступный мир энергично уничтожал следы своей прошлой деятельности и активно готовился к новой жизни, руководствуясь простым лозунгом: «Грабь награбленное».

2 марта 1917 года император Николай II отрекся от престола.

Временный комитет Государственной Думы образовал Временное правительство, которое своим постановлением от 10 марта упразднило Департамент полиции; с 24 марта полицмейстеры, приставы и чины полиции, которые не были приняты на новые должности в милицию, увольнялись установленным порядком.

Правда, относительно Сыскной полиции у новой власти не было вопросов, и она продолжала действовать по прежним штатам и с теми же сотрудниками. Среди прочего, Аркадию Кирпичникову требовалось решить, где разместить личный состав Сыскной полиции, которую в эти лихие дни называли Петроградской уголовной милицией — вероятно, чтобы не привлекать излишнее внимание новых властей и не раздражать их.

Вместо помещений в доме 28 на Офицерской улице Кирпичникову предложили занять для Уголовной милиции квартиры № 9 / 10 в доме № 26 / 14 на пересечении Морской и Гороховой улиц, принадлежащем страховому обществу «Жизнь». До революции эту квартиру занимал ротмистр Будницкий, начальник охранной команды. Однако с таким решением не согласился управляющий домом, некто Карпенко, который направил министру юстиции жалобу. Тот переадресовал ее профессору Юревичу, так называемому Петроградскому Общественному Градоначальнику, а с 13 марта — еще и начальнику Петроградской городской милиции, вместе с сопроводительным письмом: «Министр юстиции, свидетельствуя совершенное свое почтение Вадиму Александровичу, имеет честь препроводить на зависящее распоряжение, с просьбою о последующем уведомлении, прошение Г. Карпенко об освобождении квартиры в доме Страхового Общества „Жизнь“ от помещенного в ней караула.

№ 21993 Мая 15 дня 1917 г.

Петроградскому Общественному Градоначальнику В. А. Юревичу»[170].

К сопроводительному письму была приложена жалоба гражданина Карпенко, являющаяся уникальным документом времен 1917-го, свидетельствующим о нравах революционного Петрограда:

«Господину Министру Юстиции.

Заявление.

В квартире № 9 / 10 в одном из домов, принадлежащем Страховому Обществу „Жизнь“ и помещающемуся на Морской и Гороховой ул. под № 26 / 14 в свое время занимал эту квартиру начальник охранной команды ротмистр Будницкий. В момент Великого переворота в России это помещение было занято караулом, стоящим и поныне.

Состоя управляющим этого дома, я обращался неоднократно к Общественному Градоначальнику и Городскому Голове с заявлениями об освобождении квартиры от вещей и о снятии караула, во 1-х, никем не оплачиваемое помещение наносит убыток Обществу, во 2-х, караул стоящий вел себя небезупречно, не только производя шум пением и игрой на граммофоне и рояле, причиняя беспокойство жильцам, но и наносил убытки О-ву, как напр., выпустив воду из крана, которая протекла в нижние этажи, далее медные ручки и дверные замки сняты, провода и звонки оборваны, ванна разрушена, уборные испорчены, заявлено одним из жильцов о пропаже белья с чердака на сумму свыше 300 р. Обо всем этом своевременно было сделано заявление Общественному Градоначальнику и Городскому Голове, однако до сих пор ответа не последовало.

Теперь же дошли до меня слухи, что предполагается это помещение занять уголовной милицией, переводимой с Офицерской ул., не поставив меня в известность об этом, как управляющего домом, без моего ведома и согласия.

Находя такое умаление прав управляющего домом и как гражданина в дни свободы неестественным, протестую против незаконного распоряжения чужою собственностью, и если бы это было в порядке реквизиции, то и таковое должно проистекать только в порядке законности, поставив в известность официально управляющего домом или Правление Страхового Общества.

Вследствие чего обращаюсь к Вам с просьбою об ограждении от такого произвола со стороны не понимающих лозунга свободы, сделав распоряжение об очищении квартиры и предоставлении мне полного права распоряжения ею.

Как свободный гражданин и любящий Россию, измученный наследием старого строя, надеюсь и верю, что при обновленном строе печальное недоразумение будет Вами устранено в самое непродолжительное время, причем, пользуясь случаем, вручаю себя Временному Правительству, приветствуя его за труды и предоставленную свободу. С почтением,

Управляющий домом Страхового Общества „Жизнь“ П. Карпенко.

Местожительство имею:

Петроград, Торговая ул. д. № 27 кв. 23.

Петр Андреевич Карпенко»[171].

Кирпичников по жалобе Карпенко приехал в дом № 26 / 14 на пересечении Морской и Гороховой улиц, нашел замечания владельца справедливыми и подготовил ответ Юревичу, который, в свою очередь, на дореволюционном бланке, на котором были зачеркнуты слова «Петроградский Градоначальник», сопроводительным письмом отправил доклад Кирпичникова министру юстиции:

«Комиссар Времен. Правительства

Над Управл. Бывшего Петрогр. гр-ка

Милостивый Государь Павел Николаевич

Вследствие письма от 15 сего мая за № 21993, имею честь препроводить копию доклада начальника Петроградской Уголовной Милиции от 19-го того же мая за № 2242 по вопросу об освобождении 2-х квартир в доме Страхового Общества „Жизнь“ от размещавшегося в них воинского караула.

Прошу принять уверение в совершенном моем уважении и искренней преданности.

Профессор Юревич.

П. Н. Переверзеву Господину Министру Юстиции

25 мая 1917 года.

№ 908»[172].

Среди этой вывернутой шиворот-навыворот переписки представителей новых властей России только один документ выглядит нормальным — доклад начальника Петроградской уголовной милиции за № 2242 от 19 мая 1917 года: «Представляя при сем заявление управляющего домом 26 / 14 по Морской ул. на имя Г. Министра Юстиции от 29 марта сего года об освобождении квартир под № 9 и 10, занимавшихся ранее Охранной Командой и Начальником ее ротмистром Будницким, от помещенного в них после революции воинского караула, ввиду причинявшегося последним беспокойства жильцам и безобразий, имею честь доложить, что воинский караул выведен из названных квартир со дня начала функции Уголовной милиции, т. е. с 1 апреля с. г., и обе квартиры, за отсутствием других подходящих помещений, по Вашему распоряжению заняты Уголовной милицией. Заявление управляющего домом о том, что воинский караул за время пребывания в квартирах привел таковые в хаотическое состояние, справедливо.

Уголовная милиция существует по старым штатам бывшей Сыскной Полиции и расходы по оплате занимаемого ей помещения, освещения и отопления лежат на обязанности города. К оплате этих расходов город до сего времени не приступал, о чем мною неоднократно Вам докладывалось.

Начальник Уголовной Милиции А. Кирпичников»[173].

Напоминая новым руководителям об оплате расходов Петроградской уголовной милиции, ее начальник Аркадий Кирпичников намекал и на необходимость своевременной выплаты жалованья подчиненным.

Благодаря четкому пониманию своих функциональных обязанностей начальником Петроградской уголовной милиции по своевременному обеспечению ее чинов денежным довольствием до нас дошел уникальный документ, свидетельствующий, что жалованье сыщикам выплачивалось, как и полагалось в Российской империи, двадцатого числа каждого месяца. А кроме того, теперь мы знаем всех этих скромных героев по именам и фамилиям.

«Ведомость о количестве содержания, причитающегося классным чинам и Субинспекторам Управления Петроградской Уголовной Милиции за Июнь месяц 1917 года. Кому именно:

Начальник Уголовной Милиции А. Кирпичников[174]».

Уголовный розыск: спецподразделение временного правительства

Юридически Петроградская Сыскная полиция окончательно перестала существовать с 11 июля 1917 года, когда вышло Положение о Петроградском столичном управлении уголовного розыска Временного правительства. Там, в частности, было сказано:

«I. Упразднить Петроградскую Сыскную полицию.

II. Утвердить нижеследующее положение о Петроградском столичном управлении уголовного розыска.

III. Ввести в действие настоящее постановление, не ожидая обнародования его правительствующим сенатом.

Подписали: Заместитель министра-председателя Н. Некрасов.

Министр юстиции Ив. Ефремов.

11-го июля 1917 года».

Далее по тексту шло само положение о Петроградском столичном управлении уголовного розыска, которое содержало два основных раздела с одиннадцатью статьями под сквозной нумерацией.

Первый раздел назывался «Состав, обязанности и пределы деятельности управления».

Статья 1 определяла цели и задачи нового специального подразделения правопорядка: «Петроградское столичное управление уголовного розыска состоит в ведомстве Министерства юстиции и имеет целью своей деятельности производство расследований и дознаний в видах разоблачения и преследования преступных деяний, учиненных в столице. Служащим названого управления присваиваются все права и обязанности, возложенные судебными уставами и другими действующими законами на чинов бывшей общей полиции по производству дознаний о преступных деяниях».

Вторая статья устанавливала порядок подчиненности подразделения: «Лица, производящие уголовный розыск, находятся в прямом подчинении прокурора Петроградского окружного суда. Наблюдение за деятельностью управления возлагается на прокурора Петроградской судебной палаты».

В третьей статье говорилось о порядке назначения руководителя подразделения: «Во главе управления стоит начальник, избираемый прокурором палаты из лиц с высшим юридическим образованием и утверждаемый в этой должности приказом по Министерству юстиции. Помощники начальника назначаются, по представлению начальника, приказами прокурора судебной палаты».

Четвертая статья раздела впервые в истории России вводила должности инспекторов и суб-инспекторов уголовного розыска и определяла принципы назначения на эти должности: «Для производства дознаний состоят в составе управления в количестве, установленном прилагаемыми штатами, инспекторы и суб-инспекторы уголовного розыска. Инспекторы назначаются приказами прокурора палаты, по представлению начальника управления, а суб-инспекторы — приказами последнего».

Пятая статья устанавливала территориальность действия подразделения: «Район деятельности столичного управления уголовного розыска определяется территорией столицы и ее пригородов, находящихся в ведении общей городской милиции, но по особым поручениям прокурорского надзора служащие управления производят розыски и дознания вне пределов столицы; равным образом, при преследовании преступников служащие столичного управления не останавливают преследования за пределами столицы, а продолжают его и за чертой оной. На обязанности управления уголовного розыска лежит исполнение требований в пределах столицы иногородних розыскных установлений по производству дознаний об учиненных за пределами столицы преступных деяниях».

Статья 6 оговаривала структурные части управления уголовного розыска и порядок назначения их руководителей: «Делопроизводство управления возлагается на секретаря, делопроизводителей и помощников делопроизводителей в количестве, установленном определенными штатами. Из них секретарь назначаемся приказом прокурора палаты по представлению начальника управления, остальные же — приказами последнего.

При управлении состоят вспомогательные отделения, как то: фотографическое, регистрационное, антропометрическое и другие, учреждаемые по мере надобности, во главе коих состоят заведующие, пользующееся служебными правами по установленным штатам и назначаемые приказами прокурора палаты по представлениям начальника управления. Кроме указанных вспомогательных отделений, при управлении уголовного розыска состоят: врач, фельдшер, заведующий курсами подготовки лиц, занимающихся уголовным розыском, и др., по установленным штатам. Врач и заведующий указанными курсами назначаются приказами прокурора палаты по представлению начальника управления, а остальные служащие — приказами последнего».

Седьмая статья указывала сотрудникам уголовного розыска, какими нормативно-правовыми актами, помимо вышеупомянутых судебных уставов и других действующих законов, следует руководствоваться в своей деятельности: «Служащие столичного управления уголовного розыска обязаны руководствоваться в своей деятельности общей инструкций органам милиции, издаваемой прокурором судебной палаты».

Восьмая статья вменяла милиции в обязанность содействовать уголовному розыску в его деятельности и давала общие указания, каким образом это делать: «Общая городская и уездная милиция как столицы, так и провинции в тех случаях, когда дознания производят органы столичного уголовного розыска, обязаны оказывать последним всемерное содействие в исполнении ими служебных обязанностей и в этих целях принимают меры к задержанию заподозренных, охранению следов преступления и вещественных доказательств, присутствуют при осмотре, обыске и выемках, оказывают помощь в пересылке предметов, отобранных при производстве дознаний, и в доставлении задержанных в места заключения, командируют милиционеров для вызова подлежащих опросам лиц и т. п.».

Второй раздел Положения оговаривал создание совета при управлении.

Статья 9 определяла состав совета и общие задачи: «Для ближайшего наблюдения за закономерностью действий столичного управления уголовного розыска учреждается совет при управлении, состоящий под председательством особо командированного прокурором палаты лица прокурорского надзора из следующих лиц: столичного мирового судьи, по назначаю мирового съезда; одного из столичных судебных следователей, по избранию собрания следователей; трех представителей городского общественного управления, по одному представителю от совета солдатских и рабочих депутатов, градоначальства и общей милиции; представителя столичной адвокатуры, по избранию совета присяжных поверенных; представителя военного ведомства, по назначению начальника Петроградского гарнизона, и наконец, начальника столичного управления уголовного розыска. Обязанности секретаря в совете исполняет секретарь управления».

Статья 10 детализировала обязанности совета: «Кроме ближайшего общего наблюдения за деятельностью служащих столичного управления уголовного розыска, совет в частности: а) следит за исполнением в точности ст. 51, 257–259,400-402 уст. угл. суд.; б) рассматривает жалобы на действия служащих управления и со своими заключениями направляет их по принадлежности (ст. 485 и след. уст. уг. суд.); в) возбуждает и разрабатывает общие и частные вопросы, требующие законодательной санкции, и представляет труды свои через прокурора палаты в Министерство юстиции; г) в случае обнаружения преступных деяний, учиненных служащим управления уголовного розыска, рассматривает основательность поводов к возбужденно против виновных уголовного преследования и сообщает о сем прокурорскому надзору по принадлежности, разрешая параллельно вопрос об уместности дальнейшего оставления на службе заподозренного; д) рассматривает отчеты о деятельности столичного управления и представляет прокурору палаты со своим заключением, имеет суждение об устранении медленности в производстве дел и вообще оказывает моральную и фактическую помощь служащим управления уголовного розыска в исполнении возложенных на них обязанностей».

Статья 11 устанавливала частоту заседаний совета при управлении уголовного розыска: «Заседания совета назначаются возможно чаще, но не менее 1 раза в неделю, причем присутствие на оных лица прокурорского надзора и начальника управления является обязательным». Поскольку во время февральских революционных волнений 1917 года борцы за свободы разгромили музей Санкт-Петербургской полиции и Полицейский резерв, готовивший кандидатов к замещению полицейских должностей, то при Петроградском столичном управлении уголовного розыска организовали Подготовительные курсы суб-инспекторов и учебно-показательный музей во главе с заведующим.

Начальником Петроградского столичного управления уголовного розыска был назначен коллежский асессор Аркадий Кирпичников, бывший начальник Петроградской Сыскной полиции.

В соответствии с Приложением к статье 4 положения о Петроградском столичном управлении уголовного розыска его штат составлял:

Начальник уголовного розыска: жалованья — 4000 рублей, столовых денег — 4000 рублей, квартира предоставлялась натурой, разъездных денег — 2000 рублей. Классный чин по должности VI, коллежский советник.

2 помощника начальника уголовного розыска: жалованья — по 2500 рублей, столовых денег — по 2500 рублей, разъездных денег — по 1200 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

15 инспекторов уголовного розыска: жалованья — по 1800 рублей, столовых денег — по 1600 рублей, квартирных денег — по 900 рублей, разъездных денег — по 900 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

400 суб-инспекторов уголовного розыска: жалованья — по 1200 рублей, столовых денег — по 1200 рублей, квартирных денег — по 600 рублей, разъездных денег — по 600 рублей. Классный чин по должности X, коллежский секретарь.

Канцелярия:

Секретарь: жалованья — 2500 рублей, столовых денег — 2500 рублей, квартира предоставлялась натурой. Классный чин по должности VII, надворный советник.

2 делопроизводителя: жалованья — по 1600 рублей, столовых денег — по 1600 рублей, квартирных денег — по 750 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

2 помощника делопроизводителя: жалованья — по 1200 рублей, столовых денег — по 1200 рублей, квартирных денег — по 600 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Журналист: жалованья — 1200 рублей, столовых денег — 1200 рублей, квартирных денег — 600 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Архивариус: жалованья — 1200 рублей, столовых денег — 1200 рублей, квартирных денег — 600 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Бюро справок и регистрации преступников:

Заведующий: жалованья — 1680 рублей, столовых денег — 1680 рублей, квартирных денег — 840 рублей. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

Помощник заведующего: жалованья — 1200 рублей, столовых денег — 1200 рублей, квартирных денег — 600 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Фотограф: жалованья — 1200 рублей, столовых денег — 1200 рублей, квартирных денег — 600 рублей, разъездных денег — 600 рублей. Классный чин по должности IX, титулярный советник.

Помощник фотографа: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 1000 рублей, квартирных денег — 500 рублей, разъездных денег — 400 рублей. Классный чин по должности X, коллежский секретарь.

Медицинский кабинет:

Врач: жалованья — 2400 рублей, столовых денег — 2400 рублей, квартирных денег — по 1200 рублей. Классный чин по должности VII, надворный советник.

Фельдшер: жалованья — 1000 рублей, столовых денег — 1000 рублей, квартира предоставлялась натурой. Классный чин по должности X, коллежский секретарь.

Смотрительская часть:

Смотритель здания и арестного помещения: жалованья — 1500 рублей, столовых денег — 1500 рублей, квартира предоставлялась натурой. Классный чин по должности VIII, коллежский асессор.

30 служителей при арестном помещении: жалованья — по 1200 рублей, квартира предоставлялась натурой.

12 служителей при здании: жалованья — по 1200 рублей, квартира предоставлялась натурой.

6 рассыльных при здании: жалованья — по 1200 рублей, квартира предоставлялась натурой.

3 шофера: жалованья — по 1800 рублей, квартира предоставлялась натурой.

Подготовительные курсы суб-инспекторов и учебно-показательный музей:

Заведующий курсами и учебно-показательным музеем (он же юрисконсульт): жалованья — 2400 рублей, столовых денег — 2400 рублей, квартирных денег — по 1200 рублей.

На вознаграждение лекторам 8000 рублей.

На пособия слушателям, оборудование курсов и музея 9900 рублей.

На расходы:

По найму писцов, канцелярские и хозяйственные — 60 000 рублей.

По производству розысков — 60 000 рублей.

По фотографии — 9000 рублей.

По содержанию автомобилей — 6000 рублей.

По обмундированию 48 служителей и рассыльных — 7200 рублей.

По обмундированию 3 шоферов — 900 рублей.

По содержанию аптечки и приемного покоя — 900 рублей[175].

Таким образом, 11 июля 1917 года абсолютным правопреемником, юридическим и историческим, Петроградской Сыскной полиции стало Петроградское столичное управление уголовного розыска.

Здание, где в 1917 г. находилось Петроградское столичное управление уголовного розыска

Кроме того, эта структура в момент своего рождения получила наивысший статус в своей истории — статус столичного отдельного специального подразделения правопорядка, подчиненного напрямую прокуратуре. И судя по вышеприведенной штатной структуре, новое подразделение было вполне самодостаточным. Причем численность личного состава управления уголовного розыска в год его учреждения была очень удачно определена с учетом населения Петрограда в 2,5 миллиона; в пропорциональном соотношении она очень близка к современной. Так закончилась история Санкт-Петербургской Сыскной полиции.

Примечания

1

Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. С.-Петербургская Столичная полиция и Градоначальство 1703–1903. — СПб., 1903. — Здесь и далее примеч. автора.

2

1-е Полное собрание законов Российской Империи (далее ПСЗРИ). № 1650.

3

Высоцкий И. П., Галле В. Ф., Клейгельс Н. В., Фриш В. Э. Указ. соч.

4

1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. П.

5

1-е ПСЗРИ.№ 3708.Гл. Х.

6

1-е ПСЗРИ,№ 10650.

7

Там же. Ст. 6.

8

1-е ПСЗРИ,№ 10650.Ст.7.

9

1-е ПСЗРИ,№ 15379. Ст. 100–104.

10

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190 об.

11

Там же. Л. 191 об.

12

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 190–191 об.

13

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 1.

14

Там же. Л.З.

15

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 9.

16

Там же. Л. 15.

17

Здесь и далее воспоминания Путилина цит. по: Путилин И. Д. 40 лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции И. Д. Путилина. — Пг., М., «Рубикон», 1916.

18

Девиз императорского и царского ордена Святого Станислава.

19

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 27.

20

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 37.

21

На самом деле преступление произошло в 1858 году, и публикуемый далее приказ подтверждает это. Некоторые неточности, видимо, вызваны тем, что И. Д. Путилин писал свои заметки через тридцать лет после описываемых событий.

22

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л.47–47 об.

23

Там же. Л. 58.

24

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030.Л.71.

25

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 79.

26

Там же. Л. 82.

27

Там же. Л. 87.

28

В описываемое время И. Д. Путилин занимал должность рангом ниже — квартального надзирателя.

29

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030. Л. 112.

30

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 116.

31

Имеется в виду перенесение тела императрицы Александры Федоровны из Чесмы в Петропавловский собор.

32

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 106–106 об.

33

Там же. Л. 108–108 об.

34

Ювелирное изделие, ожерелье, плотно охватывающее шею.

35

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 119.

36

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 194 об.

37

Там же. Л. 191–193.

38

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 123.

39

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 126.

40

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 127.

41

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп. 17. Д. 1.Л.75.

42

Там же. Л. 75–75 об.

43

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп. 17. Д. 1.Л.75 об.-76 об.

44

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 1. Л. 76 об. — 78.

45

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 1. Л. 78–78 об.

46

По новому стилю — 12 января 1867 года. Наименование «Сыскная полиция» пишется с заглавной буквы, поскольку в соответствии с утвержденным штатом С.-Петербургской городской полиции новая организация имела статус отдельной полицейской части с собственным названием. Аналогичные примеры: Рождественская полицейская часть или Александро-Невская полицейская часть.

47

Так называемые оперативные расходы.

48

Для примера офицерское годовое жалование в 60-70-х гг. XIX века (в рублях) составляло: полный генерал — 1850; генерал-лейтенант — 1480; генерал-майор — 1110; полковник — 750; подполковник — 580; майор —

49

1-е ПСЗРИ, штаты и табели к № 44772.

50

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 216–217 об.

51

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1030. Л. 218.

52

Там же. Л. 196 об. — 197 об.

53

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 230.

54

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 234.

55

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 241–242.

56

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 259–259 об.

57

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 262.

58

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 264.

59

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 266–266 об.

60

На самом деле преступление произошло в 1870 году.

61

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 197 об.

62

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 293, 295.

63

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 198 об.

64

Что он знал свой мир (фр.).

65

Как и предполагал И. Д. Путилин.

66

Кони А. Ф. Избранное//Из записок и воспоминаний судебного деятеля. — М. 1989.

67

Кони А. Ф. Указ. соч.

68

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 200 об.

69

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 398.

70

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 399–400 об.

71

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л.406.

72

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 411–412.

73

Там же. Л. 409–410.

74

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1030. Л. 415.

75

Дубисса-Крачак. Ф. Ф. Из записок петербургского полицмейстера // Исторический вестник. 1903. Т. 91. № 3.

76

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 1.

77

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 2–2 об.

78

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 6.

79

Личный знак городового с определенным номером присваивался на все время нахождения в должности.

80

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 31–31 об.

81

В своих воспоминаниях Путилин упоминает его под именем Ицки Погилевича, помощника по раскрытию преступлений банды душителей и солдата-убийцы. К моменту издания этого приказа он служил в полиции более 22 лет.

82

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 36–36 об.

83

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 82.

84

Дубисса-Крачак Ф. Ф. Из записок полицмейстера: Воспоминания // Исторический журнал. 1917. Кн. 4.

85

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 90.

86

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 88–88 об.

87

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 91.

88

Там же. Л. 95.

89

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27. Д. 1028. Л. 107–107 об.

90

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 140–140 об.

91

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 182 об.

92

Там же. Л. 206–206 об.

93

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1028. Л. 210 об — 211.

94

Там же. Л.217 об.

95

1-е ПСЗРИ,№ 48633.

96

1-е ПСЗРИ, штаты и табели к № 56784.

97

1-е ПСЗРИ, № 59576.

98

1-е ПСЗРИ,№ 60066.

99

1-е ПСЗРИ, штаты и табели к № 4428.

100

1-е ПСЗРИ, штаты и табели к № 119 и № 1226.

101

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1796. Л. 1–2.

102

ЦГИА СПб. Ф.965. Оп. 1.Д. 1350.Л. 1.

103

Там же. Л. 2.

104

ЦГИА СПб. Ф.965. Оп. 1.Д. 1350.Л.З.

105

ЦГИА СПб. Ф.965. Оп. 1.Д. 1350.Л.4.

106

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп. 17. Д. 545. Л. 1–1 об.

107

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп. 17. Д. 545. Л. 2.

108

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 4–5.

109

Там же. Л. 7.

110

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 10–10 об.

111

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 11.

112

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 19.

113

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 20–20 об.

114

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 15.

115

Там же. Л. 28.

116

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 545. Л. 27.

117

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 67.

118

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 69 об.

119

Здесь и далее цит. по: Очкур Р. В., Кудрявцев Д. В., Пиотровский В. Ю. Полиция России. Век XVIII — век XX. СПб., 2010/ Зарин А. Е. Кровавые летописи Петербурга. Преступный мир и борьба с ним. СПб., 1914.

120

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 70.

121

Там же. Л. 71.

122

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 81.

123

1-е ПСЗРИ № 23974.

124

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 85.

125

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 86.

126

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 111–113.

127

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1328.Л. 115.

128

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 135–137.

129

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 153.

130

Здесь и далее цит. по: Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России. — Париж, 1929.

131

Кунцевич Мечислав Николаевич, чиновник Сыскной полиции.

132

Никогда! (фр.)

133

Ничего (фр.).

134

Слава (лат.).

135

Возрадуемся (лат.).

136

Кунцевич Мечислав Николаевич, чиновник Сыскной полиции.

137

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 198–199 об.

138

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 201 об.

139

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 658. Л. 154 об. — 155.

140

На самом деле преступление совершено 12 января 1913 года; некоторая неточность вызвана тем, что А. Ф. Кошко написал этот рассказ через пятнадцать лет после описываемых событий.

141

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 259–259 об.

142

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 257–258 об.

143

1-е ПСЗРИ № 30672.

144

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 262–262 об.

145

Вестник полиции. 1913. № 26.

146

Совещание по вопросам упорядочения дела уголовного сыска подробным образом рассмотрено в книге: Очкур Р. В., Кудрявцев Д. В., Пиотровский В. Ю. Полиция России. Век XVIII — векXX. — СПб., 2010.

147

Вестник полиции. 1914. № 1.

148

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л. 1.

149

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л.2–4.

150

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 298.

151

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 300–300 об.

152

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 18. Д.47. Л. 17 об. — 22 об.

153

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 18. Д.47. Л. 9–9 об.

154

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 18. Д.47. Л. 9 об. — 10 об.

155

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 302–302 об.

156

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп. 18. Д. 47. Л. 11–11 об.

157

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 18. Д. 47. Л. 12 об. — 13 об.

158

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 333–335 об.

159

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 27. Д. 1328. Л. 360–362.

160

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.27.Д. 1.Л. 13.

161

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 30. Д. 1. Л. 25–25 об.

162

Там же. Л. 23.

163

Ведомости Петроградского градоначальства. 1916. № 73.

164

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 18. Д.47. Л. 2–7 об.

165

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 30. Д. 1. Л. 28–29.

166

Составлена автором на основании данных ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 30. Д. 1. Л. 7–7 об.

167

Собрание узаконений и распоряжений Правительства. № 307. Ст. 2426.

168

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 30. Д. 1. Л. 33–35.

169

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. —М., 1967.

170

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л.44.

171

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 30. Д. 1. Л. 45–45 об.

172

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л.46.

173

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л.46.

174

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 28. Д. 91. Л. 1-16 об.

175

ЦГИА СПб. Ф.569. Оп.30.Д. 1.Л.48.

Content

Робер Очкур
На секретной службе Его Величества
История Сыскной полиции

Предисловие

«И кто дойдут до пытки, тех и пытать»

Путилин: начало легенды

Шайка разбойников-душителей

«Награждая, поощряет»

Солдат-убийца

По трудам и награды

Дезертир

На секретной службе его величества

Учреждение сыскной полиции

Первый начальник сыскной полиции

Таинственное убийство австрийского военного агента

Путилин в зените славы

Первая отставка Путилина

Путилин снова в строю

Последние дела Путилина

Штаты, вооружение, комплектование и обмундирование сыскной полиции

Сыщики школы Путилина на рубеже веков

Антропометрическое бюро: наука на службе сыскной полиции

Филиппов: в начале славных дел

Ограбление Исаакиевского собора

Убийство во французском посольстве и усиление штата сыскной полиции

Кража бриллиантов v дочери председателя комитета министров

Убийство генеральши Штрандтман и лакея Полайло

I

II

III

IV

V

VI

Нападение средь бела дня: ужас Литейного проспекта

Дело о фальшивых железнодорожных билетах

Кража из собственной его императорского величества библиотеки

Кража Гордона

Дело Гилевича

Убийство Бутурлина

Убийство солдата Волкова в народном доме

Мечислав Николаевич Кунцевич — чиновник Санкт-Петербургской сыскной полиции

Убийство Тиме

Совещание по вопросам упорядочения дела уголовного сыска

Общий для полиции империи ежегодный праздник

«Они положительно выбиваются из сил»

Сыскная полиция — фронту

Последние дела Филиппова

Новый, и последний, штат сыскной полиции

«Привел таковые в хаотическое состояние — лихой 17-й»

Уголовный розыск: спецподразделение временного правительства

Примечания