Безбашенный

Античная наркомафия — 7

1. На Азорах

— Ну мама, ну это же просто обыкновенный песок — такой же точно, как и у нас, только чёрный! — Икер едва сдерживал смех при виде того, как его мать, попавшая сюда впервые, выпала в осадок при виде чёрного базальтового песка и всерьёз забеспокоилась, не вреден ли он, — Я же привозил его в горшке в тот раз, и ты сама его видела и щупала.

— Так то в горшке, а тут — целый пляж! — у Софонибы явно не укладывалось в голове, что нормальный природный песок может быть и чёрным.

— Ты думала, что в тот раз я надробил для детей вот этих чёрных камней, как мы дробим известняк для обжига под строительный раствор? — спросил я её с ухмылкой.

— Ну да, тебе ведь это нетрудно, — улыбнулась бастулонка, — Я слыхала, конечно, про чёрный песок, но думала, что это преувеличивают. Ну рыжий какой-нибудь, ну серый, ну пускай даже бурый, но не чёрный же как перья ворона!

— СТОЛЬКО камней мне, как видишь, не надробить даже для серьёзных целей, а не только для развлечения и хвастовства детворы.

— СТОЛЬКО — да…

— Да раздевайся уж! Мы все валялись на этом песке в прошлый раз, и ничего ни с кем из нас от этого не случилось! — заверила её Велия, когда отсмеялась.

— Вы что, и купаться ещё собираетесь? Посмотрите только, какие волны на тех камнях — прямо ужас какой-то!

— Ну так это же середина Моря Мрака, а не самый его краешек как у нас и не та Внутренняя лужа как в ваших городах и в Карфагене, — хмыкнул я, — Да и сильно ли они меньше на портовом волноломе Оссонобы?

— Мама, мы же не с камней купаться полезем, а вот отсюда, — пояснил ей пацан, указывая на песчаный берег, где и волны, хоть и того же самого размера, но накатывались куда ровнее и размереннее.

Входила она в воду вслед за нами не без некоторой опаски, но войдя — поплыла ничуть не хуже всех. Зря, что ли, родилась и выросла на побережье хоть и Внутреннего, но всё-же моря? Поплавали вволю, вылезли из воды, ну и разлеглись на уже расстеленных слугами покрывалах позагорать. Загораем и подкрепляемся заодно, чем Нетон послал, а на Азорах он где-то в чём-то даже пощедрее, чем на нашей материковой Турдетанщине.

— Так это отсюда, значит, все эти лакомства к нам привозятся? — Софониба как раз распробовала СВЕЖИЙ помидор, который до сих пор дегустировала только в солёном виде или в виде аджики, не говоря уже о ЦЕЛЬНЫХ зёрнах кукурузы в каше или вообще прямо на варёных початках.

— ТЕПЕРЬ — уже и отсюда, — подтвердил я.

— А раньше?

— Так это смотря насколько раньше. Пару-тройку лет назад всё это привозилось только с ТОЙ стороны Моря Мрака, а десять лет назад — не привозилось вообще. Думаю, что ещё через несколько лет здесь будет выращиваться достаточно и для здешних нужд, и для нас, и для торговли в Карфагене, Риме и Греции.

— И тогда ОТТУДА больше не будут возить?

— Это — уже не будут. Будут — только то, чего нельзя вырастить здесь.

— Жаль, что нельзя у нас, — бастулонка уже заценила, насколько свежее вкуснее.

— Ну, ты же понимаешь, какие доходы от торговли всем этим. Кто же рискнёт утерей ТАКОЙ монополии? Будем лакомиться, приезжая сюда.

— Но ведь сюда очень долго плыть, и часто не получится.

— Это — да, — я не стал язвить по поводу того, что это она ещё в Вест-Индию не плавала, вот туда — в натуре долго, больше месяца, и по сравнению с этим на Азоры — так, смотались в отпуск отдохнуть от классического античного мира.

Но если серьёзно и по делу, то права, конечно, моя бывшая наложница, даже и сама не подозревающая, НАСКОЛЬКО она в этом права. Уж мне ли, выходцу из совсем другого мира с совсем другими скоростями передвижений, не знать? Давно ведь уже и не ходили из Европы на те Азоры морские круизные лайнеры, поскольку даже их дизели и соответствующая им скорость один хрен растягивали перемещение туда на дни, что для нашего современного и вечно спешащего куда-то мира стало уже неприемлемым. Одно дело доставка грузов, которая должна быть максимально дешёвой, и совсем другое — трата личного времени своего законного отпуска, в большинстве случаев давно уж не целиком месячного, а одного из пары двухнедельных, и кто же станет тратить из этих драгоценных двух недель дни на круизном лайнере, когда можно обойтись часами на самолёте? Но мы в античном мире, где об авиатранспорте и не мечтают, даже о дизельных теплоходах не мечтают, а мечтают только о попутном ветре и спокойном море. Для парусника же десять дней — нормальный срок. Каравеллы Колумба при его возвращении из первого плавания от Азор до Лиссабона за девять дней добрались, так то при попутном ветре, ну и буря ещё четырёхдневная при всех её опасностях больше подгоняла его, чем тормозила. Парусники посовременнее с их лучшими обводами корпусов и более совершенной системой парусов могли добираться и за неделю, но то оттуда, при попутных ветрах под прямыми парусами, а если туда, так это лавировать надо под косыми, и тут уж в неделю хрен уложишься, если только не повезёт случайно и крупно с ветрами.

Примерно так и у нас выходит. В этот раз редкого везения не случилось, и наше плавание заняло весь положенный ему десяток дней, хоть и посовершеннее у нас теперь паруса, чем в самом начале. Тогда мы только начинали ещё экспериментировать с косым латинским парусом, и нам было шугливо при не обученных обращению с ним экипажах применять его в полноценном типоразмере, да и обкатывали мы его для самого дальнего маршрута — в Вест-Индию, где ветры преобладают попутные, и оптимальные паруса для него — прямые, а места под запасные снасти мало. Поэтому и начали мы с малой латины — как раз под размер имеющегося рангоута для основных прямых парусов. Опасность с ней была невелика, а лавировать при крутом бейдевинде хоть как-то — один хрен лучше, чем тупо дрейфовать в ожидании более подходящего ветра. Но теперь, когда она обкатана, и мореманы обращаться с ней обучены, а азорский маршрут не столь далёк, чтобы не найти на судне места для сменных реев под большую латину, пришло время для оптимизации размеров латинского паруса. Пусть и не арабские ещё у нас шебеки, но и уже не римские корбиты, а нечто среднее — типа венецианского торгаша раннего Средневековья. Мы бы и вовсе от прямых парусов на них отказались, если бы не чужие глаза в испанских портах.

Перекусили, позагорали, тут и остальных наших вскоре начало приносить — ага, продрали наконец-то глаза. Первым Володя с Наташкой и детьми нарисовался, за ним уж и Велтур со своим семейством, следом Васькин со своими — в кои-то веки по его части в Оссонобе проблем не просматривается, так что отпустил Фабриций на сей раз с нами и его. Серёгино семейство прибыло с запозданием, но на то была уважительная причина — не одни выдвигались, а с ганнибаловым семейством. Ганнибал — тот самый, кстати, Барка его фамилия, если кто не в курсах. Он же Одноглазый и он же — Циклоп. Надо ли кому-то объяснять, почему Юлька вцепилась в Ганнибала Того Самого сразу же, как только мы доставили его живым и трезвым в Оссонобу? Так и зачастила к Фабрицию на виллу, пока его там от лишних глаз и ушей ныкали, так что евонной Ларит пришлось выволочку ей устраивать, потом пришлось переныкать семейство Циклопа на мою виллу в Лакобриге, так и туда едва не намылилась, едва удержали, но уж как отправились в середине лета на Азоры, так прилипла — хрен оторвёшь. И сейчас идут рядом, она его «допрашивает», а за ними раб-писарчук семенит и записывает «показания» Одноглазого в тетрадь свинцовым карандашом прямо на ходу. Умора, млять! Разместили его, пока для него ещё отдельная вилла не построена, на тутошней вилле Фабриция, который на сей раз сам вырваться с нами не смог. Но Циклоп — мужик любознательный, так что и Нетонис уже весь обошёл, и в квартирах наших инсул побывал, и к особенностям их присмотрелся. Я ведь упоминал уже как-то раз, что у Прусия в Вифинии он и градостроительством занимался? Ему даже разжёвывать ничего не понадобилось — сам во всё въехал и по достоинству оценил. Ну, кроме разве что чисто электрических прибамбасов, до которых античная наука дорасти не сподобилась. А так — и водопровод оценил с подачей воды на все этажи инсул, включая и самые верхние, и ватерклозет, и горячее водоснабжение от гейзеров, которое в городе как раз налаживалось. Естественно, всё это внедряется и на наших виллах, и конечно, он того же самого хочет и на своей — к хорошему ведь быстро привыкаешь. Гораздо большим культурошоком для него обернулось то, что большинство граждан Нетониса — настоящих полноправных граждан, а не просто «понаехавших тут» — составляют бывшие рабы, как раз и строившие город с самого начала. И только турдетанская речь, солидные городские стены, оружие в руках граждан, заступающих в свою очередь на стражу, да тренировки ополчения убедили его в том, что попал он всё-таки к нормальным людям, а не к этим больным на голову греческим утопистам уранидам, о которых он тоже был наслышан.

Для Имильки, его супружницы, купание в этих океанских волнах оказалось ещё большим испытанием, чем для Софонибы — та-то хоть на средиземноморском побережье выросла, а эта — вообще в Кастулоне, то бишь уже у верховий Бетиса, хотя в основном-то её шокировали не волны, а то, что купаются все вместе. Но когда ейный ганнибалёныш без раздумий полез в воду вместе с моим Волнием, а Федра, наложница Одноглазого и мать евонной шмакодявки, немного поколебавшись, присоединилась к нашим бабам, то сработал в правильном направлении женский конформизм и у неё самой. Сам Ганнибал прикололся, наблюдая эту картину маслом. Искупались — кто в первый раз, кто во второй, снова разлеглись, слегка оттерев от Циклопа Юльку, потому как не всё же ей одной…

— Вы меня просто без ножа режете, — пошутил Циклоп, — Когда я рассматривал проект наших инсул в Карфагене и утверждал его, я считал, что обеспечиваю сограждан хорошим и достойным их жильём. Но в Оссонобе вы показали мне, что на самом деле я дал им средненькое жильё, а что вы показываете мне здесь, в вашем Нетонисе? Что ваши вчерашние рабы живут лучше и достойнее добропорядочных граждан Карфагена?

— Ну, не все, почтеннейший, далеко не все, — возразил я, — Не все из них даже остаются НАШИМИ рабами — ленивых, непослушных и не желающих браться за ум мы продаём римлянам, и их судьба незавидна. А у себя мы оставляем только тех, в ком видим будущих сограждан, и даже из таких не всякий попадает сюда. Так что любой из тех, кого ты видишь здесь, всё равно не остался бы рабом, а получил бы свободу и гражданство. А НАШИ граждане достойны того, что мы МОЖЕМ им дать.

— И вам не важно, кем они были раньше?

— Абсолютно, почтеннейший. Судьба бывает причудливой и переменчивой, и если СЕЙЧАС тот или иной человек таков, как нам нужно, то какая нам разница, каким именно путём он попал к нам?

— Добрая половина римских плебеев — прямые потомки вольноотпущенников патрициев, — добавила Юлька, — И разве это делает их плохими гражданами? Некоторые даже делают карьеру вплоть до выдвижения в консулы…

— Как Варрон, например? — ухмыльнулся Одноглазый, намекая на Канны.

— Когда выдвиженцев много, среди них попадаются и такие, — не стала спорить наша историчка, — Но разве тебе, почтеннейший, не случалось точно так же побеждать и родовитых патрициев?

— Ну, не точно так же, но вообще-то — тоже верно. И вы, значит, считаете, что раз это работает в Риме, то сработает и у вас?

— А почему бы и нет? Римляне не отбирали своих плебеев так тщательно, как это делаем мы, но Республика стоит уже больше трёх столетий, и даже ты так и не смог обрушить её. А мы при этом ещё и не ведём больших войн и не наживаем себе сильных врагов. Все гегемоны кончают плохо, и зачем такая судьба нашим потомкам?

— Но это не мешает вам подражать нынешнему гегемону. Я имею в виду ваше испанское государство. Рим — это большой военный лагерь, а у вас там — такой же, хоть и поменьше размером.

— Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, — схохмил я, — Там — да, есть у нас такой большой друг, которому приходится кое в чём подражать. Но здесь, вдали от него, мы можем позволить себе жить так, как хотим и считаем правильным сами.

— Это я уже заметил, — согласился Ганнибал, — И многое мне у вас здесь, должен сказать, нравится. Но вот ты говоришь, что вы стараетесь дать согражданам всё, чтобы не было больших отличий между людьми. А я вижу, что ваши дома — светлые и нарядные, как и в городах у Внутреннего моря, но большинство домов — какие-то тёмные и мрачные.

— Таков местный камень, почтеннейший. Наши выстроены из него же, а светлая — только тонкая облицовка снаружи.

— Да, но ведь от неё и вид совсем другой. Разве это не возбуждает зависти?

— Только не в этих людях, — хмыкнул я, — Большинство из них строили как свои дома, так и наши, и им ли не знать, что внутри они почти одинаковы, и все удобства, что есть у нас, есть и у них? А кто не строил сам, у того всегда найдётся хотя бы один сосед из строителей, который давно уже рассказал ему об этом. Когда-нибудь, если для их детей и внуков это будет важно, можно будет сделать светлую облицовку и на их домах, но пока нам просто не до того, да и сами люди больше смотрят на балконы и стекло в окнах, чем на цвет стен снаружи.

— Балконы на всех этажах — это, конечно, невиданно. Меня ещё в Оссонобе это поразило. Так не строит больше никто и нигде.

— Баннон точно так же отмахивался и говорил то же самое, когда мы эту задачу ему ставили, — припомнил я, — Долго убеждать его тогда пришлось.

— Вы сманили моего лучшего архитектора!

— Как видишь, было ради чего. А Карфаген — ну, продолжают ведь там строить инсулы и без Баннона.

— А в чём смысл этих балконов на всех этажах? Разве не удобнее для верхних этажей отдыхать на большой плоской крыше?

— Как в Карфагене? Там редко бывает непогода, и это можно себе позволить, но в Испании зимы гораздо дождливее, а иногда даже выпадает снег. Здесь тоже, хотя и не так часто, но случаются и ливни. Поэтому нам не подходит плоская карфагенская крыша, а нужна наклонная греческая. Ну и наконец, крыша — общая, как и улица, и на ней может гулять кто угодно из жильцов, а разве все они приятны друг другу? Балкон же — свой, это часть жилища, и неугодные его владельцу на него не попадут.

— Вы даже о таких мелочах думаете?

— Не такие уж это и мелочи, почтеннейший. Ты жил в своём особняке в Мегаре и не столь часто наблюдал толчею и безобразные уличные ссоры вашего карфагенского простонародья, а нам довелось пожить и в карфагенских инсулах, и всё это происходило в двух шагах от нас. Представь себе только, во что бы это выливалось, будь все при оружии. Не оттого ли в Карфагене запрещено его ношение на улицах? А часто ли тебе доводилось видеть безоружного испанца?

— Свободных — ни одного, — согласился Ганнибал, — Да, я вижу, у вас и в этом всё продумано, и жизнь здесь, должно быть, неплоха…

Мы ещё разок искупались, после чего наша пацанва, включая и ганнибалёныша, вооружившись трезубцами, присоединилась к местным подросткам немного порыбачить, Циклоп отправился понаблюдать за ними, а мы устроили небольшой разбор перспектив.

— В этом году должен умереть Сципион Африканский, — напомнила Юлька, — А это значит, что Масинисса теперь будет свободен от данного ему слова и возобновит свои захваты карфагенских земель.

— Нам-то что? — хмыкнул Володя, — Мы же всё своё уже оттуда эвакуировали? У Макса вон уже и шелкопряды тутошний кустарниковый дуб хрумкают!

— И с немалым аппетитом, — подтвердила Наташка, а мы все рассмеялись.

— Карфаген будет опять переполнен беженцами, — объяснила историчка, — Девать их будет некуда и занять нечем — ты сам, Макс, рассказывал, что с работой там не ахти. Ну так как, примем трудовых мигрантов?

— Юля, ну их на хрен, этих фиников! — я аж прихренел от такого выверта ейной логики, — Ты что, забыла, каковы тамошние гегемоны? Ну так и нахрена они нам сдались в товарных количествах? Мы своих-то фиников ещё не переварили толком…

— В основном это будут ливофиникийцы из малых городов и селений.

— А не один ли хрен? Офиникиевшие берберы сильно ли лучше чистопородных фиников? Мы нормальных берберов только через смешанные браки с испанцами и можем отурдетанить, а ты целую диаспору офиникиевших принять предлагаешь.

— Сами же то и дело жалуетесь, что людей не хватает.

— Ну так не таких же, как эти!

— Ссоры финикийских иммигрантов с турдетанами начнутся неизбежно, и я не гарантирую порядка, — заметил Хренио, — Финикийцы привыкли, что конфликт кончается дракой, редко когда поножовщиной, так что и сдерживаться особо не будут, а с испанцами ведь совсем не так. Миндальничать с хулиганами они не будут, а сразу же пустят в ход оружие, и тогда массовые беспорядки с резнёй гарантированы. И что тогда будем делать?

— Беспорядки надо пресекать…

— Каким образом? — язвительно поинтересовался спецназер, — СВОИХ подавлять в угоду понаехавшим — ни в звизду, ни в Красную армию. Я моих орлов на такое гнилое дело не поведу, да они и сами откажутся и будут правы.

— А если их в колонии? — мы чуть не попадали со смеху.

— Юля, а зачем нам турдетанско-финикийская резня в колониях? — спросил я её, когда мы отсмеялись, — Если уж им предстоит быть вырезанными за обезьяньи закидоны, так пускай лучше их вырежут в самой Африке, а не у нас. Там, глядишь, и не всех под нож пустят, а только самых гоношистых.

— Ну Макс, ну жалко же людей!

— Так людей же, а не человекообразных. Выборочно в индивидуальном порядке — я только за, но не всю толпу чохом. И я бы сделал основной упор на вербовку девок, как мы это делали в Керне для колонистов Горгад. Раздать их в жёны вольноотпущенникам из северных племён или лигурам, и не помногу в какое-нибудь одно место, а по паре-тройке, не больше — будет нормально.

— Ладно, всё с вами ясно — проехали Карфаген, — тяжко вздохнула историчка, — На дворе у нас сто восемьдесят третий год. На сто восемьдесят второй в Италии должна начаться эпидемия, которая растянется года на три. Заболеваемость и смертность от неё будут высокими — Тит Ливий упоминает о ней в связи с трудностями воинского набора в консульские армии для войны в Лигурии О её распространении на Испанию не сказано, но об Испании он вообще сообщает только то, что имеет отношение к римским делам, так что я бы от эпидемии и у нас не зарекалась…

— А что хоть за болячка? Не чума, надеюсь? — встревожилась Наташка.

— Симптомы Тит Ливий не описывает, а только упоминает вскользь о самом факте, так что может быть всё, что угодно, но именно чума маловероятна. В древности на чуму есть обоснованные подозрения только для Востока, Египта и Ливии, а вот в Греции её афинская «чума Фукидида» пятого века по современным исследованиям оказалась или брюшным тифом, или корью. Это, правда, не помешало эпидемии выкосить треть Афин…

— Да, обычно так и бывает — большие цифры, как правило, недостоверны даже для самых страшных болезней, — подтвердила наша биологичка, — Но и треть населения — это тоже очень много. Так нам следует ожидать именно что-то из них?

— Ну, как я сказала, полной уверенности нет, но — да, брюшной тиф считается у историков наиболее вероятным и для этой италийской эпидемии.

— Симптомы, значит, неизвестны? — Наташка призадумалась, — Может, хотя бы что-то косвенное припомнишь?

— Ну, если только ОЧЕНЬ косвенное. Ещё где-то лет через шесть или семь после неё ожидается другая эпидемия, так для неё Тит Ливий называл поимённо умерших от неё государственных жрецов высокого ранга — людей, сама понимаешь, непростых и уж точно не бедных. То есть она будет косить людей без разбора их достатка, а значит, и питания. А для этой ближайшей таких указаний нет — видимо, никто из больших и важных римских шишек именно от неё не умер, но трудности с набором солдат указывают, что был сильно затронут призывной контингент, то есть римские и вообще италийские крестьяне. Можно заподозрить связь заболеваемости с питанием — в неурожайный год крестьянская беднота, сама понимаешь, если и не пухнет с голоду, то в любом случае недоедает. В общем, есть основания подозревать связь заболеваемости с питанием, если тебе это поможет…

— Таких болезней много, но и к брюшному тифу это тоже подходит, и раз уж он считается наиболее вероятным — надо готовиться к нему. Ну, насчёт питания — да, голод уж точно противопоказан. Нам-то с вами он не грозит, но для масс это актуально. Этот год дождливый, так что урожай под вопросом, и я бы на вашем месте озаботилась закупкой африканского зерна, пока его всё не скупили римляне…

— Кажется, и следующий год должен быть таким же, — припомнила Юлька, — Не уверена, правда, надо уточнить по Барашу, но вообще-то всё столетие в основном такое.

— Да видно ведь и по зимам, — добавила Наташка, — И холоднее, и снег выпадает чаще, хоть в низинах и не задерживается надолго. Холод ведь тоже ослабляет иммунитет, так что надо позаботиться и об отоплении инсул.

— Так, погоди-ка, Юля, — я сделал охотничью стойку, — Ты сказала, что можешь уточнить по кому-то там?

— Ну да. Бараш, книжка назвается «История неурожаев и погоды в Европе».

— Так она у тебя есть на аппарате?

— Переписала уже и на бумагу, не беспокойся. Как раз пока вы ездили. Ты своё дело сделай — с Фабрицием поговори, чтобы всё подготовили своевременно.

— И что ещё нужно подготовить?

— Ну, хотя бы уж санбюллетени на турдетанском, финикийском и греческом большим тиражом напечатать — русский текст я напишу, — предложила Наташка.

— Тогда — напечатаем, не вопрос. В чём там суть по делу?

— Ну, симптомами не парься, я напишу.

— Это я понял. Лечиться народу как?

— Ну, для начала желательно не заражаться. Во-первых — гигиена. Брюшной тиф — это типичная «болезнь грязных рук». Руки — обязательно мыть и перед едой, и придя с улицы, еду перед готовкой тоже мыть, воду для питья — кипятить, а не просто добавкой вина её обеззараживать, как привыкли. Посуда у каждого должна быть своя, а не из общей миски есть, как это у многих крестьян до сих пор в ходу. С малознакомыми людьми за руку не здороваться.

— Млять, не так-то легко будет народец заставить, — проворчал я.

— Жрецы на что? — подсказала Юлька, — Это нас с Наташей Ретоген слушать не станет, а вас с Фабрицием — выслушает, да ещё и благодарен вам будет за случай блеснуть божественным откровением.

— Тем более, что нужен будет ещё и карантин для всех прибывающих в страну, — добила меня биологичка, — Инкубационный период у брюшного тифа три недели, так что нужно никак не меньше, а лучше — месяц. Я понимаю, что тяжело, и купцы, конечно, тоже будут недовольны, ну так тем более лучше на религию эти непопулярные меры свалить, а не на себя их брать.

— Кстати, насчёт купцов, — спохватился Васкес, — Месячный карантин, конечно, парализует импорт, в том числе и продовольствия, так что необходимые запасы должны быть сделаны заранее.

— Ну, обрадовали, млять! — мне стало как-то не до веселья, потому как это они подсказали, и с них взятки гладки, их долг выполнен и совесть спокойна, а убеждать наше святейшее жречество и договариваться с ним — правильно, нам с Фабрицием, — Чем теперь добьёте окончательно, чтоб не мучился?

— С профилактикой — всё, — «успокоила» меня Наташка, — С лечением тех, кто всё-таки заразится и заболеет, уже проще. Современных лекарств у нас всё равно нет, так что способ один — постель, покой и побольше сладкого питья.

— То бишь нужны ещё солидные запасы фруктовой патоки? — мёд я всерьёз даже не рассматривал, потому как где ж его столько напастись на широкие народные массы, да ещё и по приемлемой цене?

— Тоже проблема, кстати, — биологичка призадумалась, — Дождливое лето — это неурожай не только для зерновых, но и для плодово-ягодных культур.

— Навесы какие-нибудь?

— Нет, это не поможет. Тут конденсат и подъём уровня грунтовых вод главную роль играют. Теплицы помогли бы, но прозрачные тенты тебе сделать не из чего. Так что ни на яблоки с грушами и всей прочей вишней, ни на виноград с прочими ягодами, ни на арбузы всерьёз рассчитывать нельзя. Сколько-то их, конечно, будет, но гораздо меньше обычного, так что их в основном съедят свежими, и на патоку мало что останется. Ну и не такими сладкими будут плоды с ягодами, как бывают обычно в хорошее лето.

— То есть, хреново у нас будет дело с патокой, если массовая профилактика нас от эпидемии не убережёт?

— Со своей — очень плохо.

— И значит, кроме африканского зерна нам понадобятся в большом количестве и африканские сладости? Там-то ведь таких дождей, как у нас тут, не будет, а добавочные только повысят тамошние урожаи?

— Если ты думаешь сейчас об арбузах и фруктах, то даже не заморачивайся ими — слаще фиников там всё равно ничего нет и быть не может, и их там — как грязи…

В общем, озадачили бабы по самое «не балуйся». Ну вот только тифа этого ещё, млять, грёбаного мне для полного счастья не хватало! Без него я тут, что ли, скучаю? Это бабы с мелюзгой отдыхать сюда приехали — ну, в основном. Юлька-то, конечно, при деле — настропаляет Одноглазого на написание то ли «Воспоминаний и размышлений», то ли «Утерянных побед» — это уж у неё спрошайте подробности. На мой взгляд — лучше бы он учебник «Тактика эллинистических армий» писать засел, по которому, надеюсь, сам же и преподавать её будет нашим оболтусам, когда те дорастут. По-хорошему — нехрен с этим тянуть, потому как пока напишет начерно, пока проверит, вычитает и отредактирует, да свежих мыслей добавит — переводить же ещё надо. Он же на финикийском напишет или на греческом в лучшем случае, а на нормальные человеческие языки, то бишь на русский и на турдетанский когда и кому переводить прикажете? Бабе перевод военного учебника разве доверишь? Но некогда мне пока-что на означенный учебник Циклопа нацеливать — я сюда тоже, к сожалению, не только отдыхать вырвался, и вырвался-то гораздо позже, чем хотел — ага, как раз из-за этой вифинской командировки за Циклопом. Теперь вот по мере сил навёрстывать пытаемся.

С Володей налаживаем производство патронных гильз и нарезных стволов — это хотя бы успеть, и то задача. С Серёгой — мучаемся с производством бертолетовой соли и красного фосфора на ударный капсюльный состав. Планировали ещё до командировки и производство азотной кислоты из воздуха по норвежской технологии попробовать, но уже ясно, что хрен успеем, так что откладывается у нас это дело, как и работы с электролизом натрия для получения с его помощью люминия. По мелочи-то, конечно, мы и в Лакобриге всем этим заняться можем, когда время выкроим, но я же не по мелочи имею в виду, а уже в хоть каких-то промышленных масштабах. Полудизель увеличенного типоразмера, хотя бы уж штук пять для экспериментальной партии — снова Володю в помощь припахивать приходится, а обкатывать в тутошних водах наш специально для этого перегнанный сюда баркас с малым полудизелем и прямым рулём, нам с ним уже катастрофически некогда, и этим у нас вынужденно занят Хренио — тоже, кстати, ни разу не яхтсмен. А как нам тут ещё выкручиваться прикажете при столь катастрофическом кадровом затыке? Школота ещё мелкая те будущие кадры, которые со временем должны рассосать нам этот кадровый затык. Но то со временем, а пока-что они нам его только усугубляют. У них же учебный год очередной с первого сентября — как тут на Азорах задержишься? Баб с детьми домой отправить, а самим на сентябрь в Нетонисе задержаться? Думали мы над этим, но тоже не вариант. Старший-то ведь класс — шестой уже, то бишь шесть потоков школоты учатся одновременно, и уже в силу этого бабам одним не справиться, а тем более — с учётом того, что не всякий предмет они ещё и вести могут.

Русский язык с какой-никакой литературкой Юлька с Наташкой тянут, помогая друг дружке, на Юльке арифметика и история, на Наташке природоведение и биология, но алгебра с геометрией и физика с химией, не говоря уже об основах геологии — тут уже без Серёги никак. Васькин основы государства и права преподаёт, Володя — ориентирование на местности и даже с физикой Серёге помогает, когда тот зашивается, он же и труд ведёт у пацанов, а биоэнергетику и этологию человека вести, да ещё и с историей Юльке время от времени помогать — кому ещё прикажете, кроме меня? Пушкина-то с Лермонтовым у нас нет, алиби у обоих. Всё, что только можно на хроноаборигенов нагрузить — давно уж нагрузили. Общую физру Хития ведёт, чисто бабскую с танцами — Клеопатра Не Та, она же ведёт у баб рукоделье и помогает Аглее вести греческий и историю Греции. Велия и Велтур турдетанский язык ведут, включая письменность, Тарх с Лисимахом — пацанские направления физры, включая фехтование. Так это ещё что! Финикийский Ларит ведёт, супружница Фабриция, а сам наш непосредственный — этрусский и историю Этрурии. По правде говоря, я не очень понимаю, нахрена они нужны, но тут уж по данному вопросу, как говорится, может быть только два мнения, и если одно из них — Тарквиниев, то другое — неправильное по определению. Но и это ещё не предел. Историю Тартесса — древнего, к которому традиция турдетанской государственности возводится — Миликон ведёт. И не мелкий, естественно, который сам с моим Волнием в одном классе учится, а крупный — тот, который «хайль Миликон». Наш венценосный монарх, короче. Слыханное ли дело для античного мира? Ну, Буонапарте, говорят, не гнушался меж своими императорскими делами и математику студентам преподавать, но то ж уже Новое Время как-никак, а не Античность, и то ж Буонапарте, а не потомственные аристократы монарших кровей. Так что задействованы и местные кадры под завязку, но нас от нашей части работы — увы и ах — они разгрузить не в состоянии.

А помимо промышленности надо ведь и сельское хозяйство тутошнее развить, потому как климат ведь в натуре портится, не понос — так золотуха, хоть это и не Малый ледниковый, но и не оптимум ни разу — для Испании, по крайней мере. А на Азорах тот климат куда стабильнее — вокруг них океан, не допускающий ни резких температурных аномалий, ни засухи, а в этой его части — знаменитые азорские антициклоны, которые не дадут урожаю и сгнить на корню. В известном нам реале, как я и упоминал уже, кажется, Азоры не только проходящие через Атлантику суда жратвой снабжали, но и материковую португальскую метрополию в тот пресловутый Малый ледниковый подкармливали. Было чем, надо думать. Ну так и в нашей тутошней реальности, боюсь, не будет аналогичная подкормка лишней, а значит, развивать надо и тутошние латифундии. Я ведь говорил уже, что нельзя ожидать от малоземельного крестьянина прогресса агротехнологий. Он ведь от добра добра не ищет и экспериментировать с новшествами, рискуя хоть и небольшим, но зато практически гарантированным урожаем, не станет. Вот отработанное и доказавшее свою эффективность перенять в готовом виде — это другое дело. А кто всё это изобретать, экспериментировать, внедрять, отрабатывать и доказывать должен? Если не доверять это дело Пушкину с Лермонтовым, которые один хрен отмажутся своим всегдашним алиби, то кому ещё остаётся за этих двух бездельников отдуваться окромя простых турдетанских латифундистов? Поднимите мне веки, потому как альтернатив — не вижу. Не крестьянами, а проклятыми рабовладельцами-латифундистами развиваются римские агротехнологии.

А кроме более стабильного островного климата тут ещё фактор размещения на отшибе немаловажен. Если химией землю не травить, для чего, кстати, ещё и современная химическая промышленность требуется, то чем ещё прикажете урожайность повышать, как не продвинутым многопольным севооборотом? Но что мы можем сделать в Испании, не боясь спалиться перед завидючими римскими глазами? Только у римлян же в основном и обезьянничать по сути дела. Они бобовые с пшеницей и ячменем чередуют, и мы вслед за ними. Ну, гречиху ещё внедрить рискнули — в малых масштабах, дабы греко-римский мир не смущать. Сами греки только в византийские времена на неё подсядут, а древние греки древней гречкой не питаются. А для полноценного севооборота нужна и кукуруза, и паслёновые — пусть и не картофан, до которого мы ещё не добрались, но уж помидоры и красный стручковый перец — в обязательном порядке. На материке их внедрять Тарквинии нам хрен позволят, а значит, только тут, на Азорах, мы и можем разработать, внедрить и распространить на широкие трудящиеся массы полноценный многопольный севооборот. Хвала богам, тут Наташка в основном всю разработку ведёт, а моё дело — управляющего виллы в соответствии с её разработками проинструктировать. Управляющий — тот самый, с Карфагенщины вывезенный, как и основной костяк работников, уже вольнонаёмных и семейных, а главное — к моим замашкам экспериментатора приученных и в своём деле сведущих. Без них, а с одними только свеженаловленными дикарями это был бы дохлый номер, в чём и римляне убедятся после Траяна с Адрианом, когда имперская экспансия захлебнётся, приток сведущих в субтропическом сельском хозяйстве рабов иссякнет, и вместо них придётся довольствоваться полудикой бестолочью из германских лесов…

Пока, впрочем, до вменяемых результатов и нам ещё далеко. Если на примере моей азорской латифундии ситуёвину рассматривать, то она в самой начальной фазе. Ну, в смысле, жить в будущем «виллозамке», строящемся по образцу моего же оссонобского, уже можно, потому как собственно вилла уже достроена, а вот замок вокруг неё — едва на треть только готов. Так же примерно обстоит дело и с угодьями. На пастбищах, хоть и не обустроены они ещё полностью так, как замышлялось, скот уже пасётся, а вот поля и сады — где-то на четверти отведённых под них площадей, потому как остальные три четверти всё ещё подготавливаются под возделывание. Я ведь упоминал уже, кажется, о закупке лузитанских быков для азорских колонистов в качестве «тракторов»? Поля-то у них были тогда по площади — не столько поля, сколько огороды, но и на таком клочке земли камней — выше крыши, в том числе и таких, которых ни в жизнь не выворотить ишаку. Некоторые даже парной воловьей упряжке не под силу, и приходится запрягать две, а то и три. Хвала богам, таких немного, но встречаются. Камни, конечно, в дело идут — и дома крестьяне из них себе возводят, и межевые заборы, без которых не обойтись, дабы скот не поедал и не травил посевы. С козами они, конечно, хрен помогли бы, но козы на Азорах запрещены, а овцы в этом плане гораздо дисциплинированнее и усидчивее — их наоборот, перегонять с пастбища на пастбище надо, чтобы вообще всю траву до самых корней не сожрали. Ну и у меня на латифундии, хоть и помасштабнее, но то же самое — и на строительство виллы те вывороченные из земли каменюки шли, и на строительство замка вокруг неё теперь идут, и на сооружение тех заборов между пастбищами, полями и садами. Циклоп вон насчёт тех тёмных стен инсул из дикого камня спрашивал, а у меня стены замка из чего? Облицовку специально подобранными камнями посветлее я для них уж точно не планирую.

Накупались, назагорались, пацанва наразвлекалась рыбалкой и даже чего-то там загарпунить своими трезубцами исхитрилась, вернулись по домам отобедать. После обеда — уже сами, без семей — заходим к генерал-гауляйтеру тутошнему тарквиниевскому. В принципе-то все самые основные вопросы мы и вчерашним днём с ним порешали, но тут же ещё и достраиванием виллы для Одноглазого приходится заморачиваться. Общую планировку дома согласовали, теперь мы по отделке и по обустройству угодий к общему знаменателю их приводим, потому как и Ганнибал, побывав на наших виллах, многое и в своём первоначальном проекте пересмотрел на предмет сделать всё это как у нас. Ну, не замки, конечно, а в плане внутренних удобств. А как обговорили всё это и прорисовали на бумаге, чтоб понятнее было исполнителям, тут-то я и «второстепенный» вопрос подвесил, да такой, что и генерал-гауляйтер глаза выпучил, и Ганнибал, а мы, глядя на них, едва от смеха удержались. Подаю, короче говоря, знак слуге, тот мне подаёт свёрток, я его на стол кладу, разворачиваю и предъявляю изумлённым хроноаборигенам предмет, которого они ни разу в жизни не видели и видеть в принципе не могли. Для нас же он вполне обычен, и как минимум двое из нас — Володя и я — и сами его в детстве делали неоднократно, а уж видели-то точно все. Обыкновенная рогатка-каменка.

После того, как Акобал начал нам регулярно каучук из-за океана привозить, и у нас приличный запас его скопился, а нам как раз резина на герметизирующие прокладки требовалась, мы с Володей и вулканизацией означенного каучука озаботились, а сколько там той резины идёт на те прокладки? И куда остальную девать? Мы бы, конечно, всей ей нашли применение, чтоб зря не пропадала, но уже не столь первостепенной важности, как те прокладки, потому как для всего практически, что античному миру уже известно, есть у него и свои проверенные вековым опытом технические приспособы. А раз уж мы резиной заморочиись, то как нам тут было не вспомнить заодно и о наших рогатках из счастливого хулиганского детства? Вспомнили, понастольгировали, и как уж тут было не посетовать к слову и на «безрукость» пацанвы последних лет нашего пребывания в том прежнем мире? Ведь с тех пор, как наводнила наши магазины и рынки дешёвая китайская пневматика, стреляющая шестимиллиметровыми пластиковыми шариками, так и ушли в прошлое и самопалы, и рогатки, которые пацанва перестала делать, утеряв преемственность навыков от старших к младшим, и как следствие — быстро разучилась их делать. А ведь это была немаловажная часть развития навыков и соображалки детворы, да и какое-никакое личное оружие самообороны, для детских конфликтов вполне адекватное. В Испании рогатку не внедришь из-за зыркучих и завидючих римских глаз, но на Азорах-то какая религия этого не позволяет? Здесь — сами боги велели.

В свёртке было и несколько мелких камешков. Спецназер вложил один из них в кожаное гнездо, слегка растянул рогатку и стрельнул в стену — слабенько, конечно, лишь бы принцип действия показать. Потом — уже без камешка, конечно — растянул до уха, что твой аглицкий лук, показывая, как из этой штуки МОЖНО шмальнуть при желании и при наличии веских причин. Въехали они сходу, а въехав — попробовали сами, переглянулись меж собой и покачали головами.

— Это оружие слабее лука и пращи, и для боя в чистом поле оно не годится, — оценил его Ганнибал, — Но оно «всеядно» как праща и прицельно как лук, и научиться пользоваться им — легко. По силе пригодно для охоты на мелкую дичь, а с нескольких шагов может нанести серьёзную рану и человеку. При этом оно невелико, и его можно спрятать под одеждой и пронести куда угодно, а сделать его своими руками, если есть вот этот упругий материал, сумеет и мальчишка.

— Вот именно, почтеннейший, — ухмыльнулся я, — А размеры и вес таковы, что многие не поленятся носить его и постоянно, и если этот материал будет нетрудно найти, то даже отбирать это оружие у мальчишки не будет ни малейшего смысла — он в тот же день сделает себе новое.

— Да, но это только если у мальчишек будет этот упругий материал, — заметил генерал-гауляйтер, — Но где они его возьмут?

— Вот об этом как раз ты и позаботишься.

— Я?!

— Если не ты, то кто же? — мы с Володей рассмеялись, — Материал в том ящике, который мы отдали тебе вчера. Там мотки упругой ленты вдвое шире вот этой и вот такой примерно длины, — я показал руками размер около метра, — Одного мотка хватит на четыре таких штуки. Ты прикажешь раздать эти мотки мальчишкам по всем деревням и по всем улицам города. На всех по мотку, конечно, не хватит, но ты распределишь их так, чтобы в каждой деревне и на каждой улице их оказалось хотя бы по паре-тройке.

— И показать им вот эту штуку?

— Нет, её ты спрячешь и никому показывать не будешь. Мальчишки рано или поздно изобретут её САМИ — именно её или что-то подобное ей, и в этом как раз главный смысл нашей затеи с этим материалом.

— Я должен выявить злонамеренных рукодельников и наказать этих малолетних негодяев так, чтобы никому не повадно было впредь?

— Нет, наказывать ты будешь только за САМО хулиганство. За увечья и раны, за стрельбу по людям, если это не оборона, за стрельбу по соседской домашней живности и по окнам домов — за это, конечно, наказывай, как наказываешь и за любое подобное этому безобразие. Но сами эти их изделия у них НЕ отбирай, если при разборе выяснится, что пользовавшийся им придумал и сделал его самостоятельно. Если он отобрал у другого — а так тоже будет наверняка — тогда отбирай, выясняй, кого он ограбил, и наказывай ещё и за грабёж, а изделие возвращай ограбленному. И во всех случаях бери на заметку всех, кто придумал и сделал — я хочу, чтобы к моему следующему приезду у тебя был список этих головастых и рукастых ребят. Мы подумаем над полезным применением их способностям, когда они подрастут.

— Гм… Ну, тоже правильно. Ты говоришь ТОЛЬКО о мальчишках? А как быть, если окажется девка? Я понимаю, что вряд ли, ну а вдруг? Редко, но бывают ведь и такие.

— ТАКИХ девок, если попадутся — тоже на заметку, но — отдельным списком. И — это, если такие найдутся, то позаботься и о том, чтобы они побольше общались с самыми толковыми из таких же ребят. Хоть и не женское это дело, но…

— Но яблоко от яблони далеко не падает, — въехал управленец, явно не зря на эту должность Тарквиниями назначенный, — Я понял — так и сделаем.

Порешали все вопросы, выходим от него, идём по улице, а Одноглазый вновь ко всему на ней присматривается, будто бы только сейчас впервые и увидел, и видно по нему, что усиленно размышляет над чем-то. И наконец его озаряет:

— В Оссонобе ничего этого нельзя сделать из-за Рима?

— Да, там этого от Рима не скрыть, и нам не следует ни вводить его в соблазн по поводу возможной богатой добычи, ни настораживать, а тем более — пугать признаками роста нашего могущества. После Карфагена именно Испания — первая страна, рост силы которой заставляет римлян нервничать и не даёт им спать спокойно. Не без твоей помощи, почтеннейший, если уж говорить начистоту. Ну и зависть, конечно — с друзьями ведь надо делиться, а Рим слишком велик, чтобы напастись ещё и на него. Вот даже и эту упругую ленту хотя бы взять — материал для неё привозится из-за Моря Мрака, и для всех наших надобностей нам её, как видишь, и самим мало. Куда тут ещё и с Римом ей делиться?

— Но если бы не Рим…

— Если бы не владеющий Бетикой ПОБЕДИТЕЛЬ в той войне, — поправил я его.

— Да, так будет точнее, — понимающе кивнул Циклоп, — И Карфаген в случае его победы был бы СЛИШКОМ велик для вас. Ну и — буду уж честен — слишком жаден…

Если бы не Рим или какой-то другой замещающий его «самый большой друг» с соответствующими его величине аппетитами, то конечно, разве заморачивались бы мы тогда созданием своего социума с нуля, да ещё и на практически лишённых каких бы то ни было полезных ископаемых вулканических Азорах? Естественно, раскручивались бы с удовольствием на материке, среди принявших нас турдетан, и скорее всего, даже и не на завоёванном под своё карманное царство юге Лузитании, а в Бетике — самой богатейшей и плодороднейшей части полуострова, тоже населённой турдетанами и расположенной на территории современной Андалузии. Но Рим нарисовался — хрен сотрёшь, и до него свято место тоже пусто не было — Карфаген его занимал. А до Карфагена, если турдетанским преданиям верить, Бетикой владел Тартесс, для турдетан с кониями свой, но для нас — едва ли образец гражданских прав, а главное — либеральных свобод, с которыми даже в самых демократичных из греческих полисов дела обстоят весьма не ахти. На любом большом дереве с большими и вкусными плодами всегда восседает и кормится большая и свирепая обезьяна, и чем приспосабливаться к ней и терпеть её невыносимые жадность и гонор — не лучше ли найти себе деревце поменьше, на котором и обезьяна послабже, ну и объяснить ей убедительно, что деревце теперь — наше, так что пущай или учится теперь хорошим манерам, или проваливает на хрен — в направлениях не ограничиваем, но дистанция — чтоб духу ейного тут не было. А ещё лучше — заросль кустиков плодовых со сладкими ягодами на каком-нибудь удалённом острове отыскать, где вообще нет никаких обезьян и куда им уж точно в обозримом будущем никак не добраться. Собственно, вот эти два лучших для нас варианта мы и выбрали. С деревца на материке берём недостающие островам ресурсы, а на островных кустиках отдыхаем от ограничений, налагаемых обезьяньим соседством.

Шестеро нас, попаданцев из современного мира в античный, и самим нам без помощи единомышленников-хроноаборигенов ничего вменяемого ни для себя, ни своих потомков не соорудить. Сто восемьдесят третий год — до нашей эры, естественно — сейчас на дворе, а попали мы осенью сто девяносто седьмого — этой осенью четырнадцать лет уж тому исполнится. И своё в окружающем нас замшелом античном мире не напролом гнуть приходится, а аккуратно, с оглядкой, с окружающим миром считаясь и во многом к нему приноравливаясь, а в своём локальном социуме — и встраиваясь в него. И это, я считаю, мы сделали успешно, пройдя путь от простой наёмной солдатни — ага, коли и руби, кого наниматель укажет — до каких-никаких, а всё-таки олигархов какого-никакого, а всё-таки государства, ведущих ещё и какую-никакую, а всё-таки собственную деятельность в своих собственных заморских колониях. Если кто-то полагает, что за четырнадцать лет можно было достичь гораздо большего, так я развесил ухи и внимательно слухаю, как это сделать в кланово-родовом социуме сродни нашему Кавказу, если исходно ты в нём и сам — никто, и звать тебя в нём — никак. «Грузинский басня про варон» знаете? Вот так оно и бывает в подобных социумах с торопыгами-рекордсменами, чего нам избежать всё-же удалось. А ведь шансов вляпаться в глубокую задницу или, в лучшем случае, упустить возможность выйти в люди, да так и остаться той солдатнёй до первого неудачного боя — тоже хватало.

Что мы, суперменами какими-то были? Я, Максим Канатов, был в той прежней жизни технологом-машиностроителем и старшим мастером станочного участка. Володя Смирнов, наш единственный хоть в какой-то мере супермен, потому как срочную служил таки в спецназе, по гражданской профессии вообще автослесарь. Наташка, супружница евонная — студентка Лестеха, Серёга Игнатьев — геолог, но реально работавший больше по офисно-планктонной части и даже срочную не служивший, а Юлька евонная — студентка пединститутского истфака. Ну и ещё Хренио Васькина, то бишь Хулио Васкеса, простого испанского мента, попасть с нами до кучи угораздило. Вот так вот вшестером и угодили в античный мир, в котором и обрастаем с тех пор окружением из числа хроноаборигенов. Велия, моя супружница — уже из них, дочка простого карфагенского олигарха этрусского происхождения и матери-турдетанки, даже не жены его, а наложницы, хоть и не рабыни — конкубины, как её назвали бы в Риме. Велтур — её родной брат от той же матери. Их отец и мой тесть — Арунтий, сын Волния, главы этрусского клана Тарквиниев, сумевших даже среди финикийцев в олигархи в Гадесе выбиться, а Фабриций, наш тутошний босс — его сын-наследник от законной жены и приходится моей супружнице неполнородным братом, а мне, соответственно, того же сорта шурином. Софониба — моя бывшая наложница, ныне, после освобождения из рабства — ну, в современном мире её, наверное, любовницей бы назвали, но в античном мире несколько иные понятия, и по ним она — конкубина. Хоть и не жена, но тоже вполне официальная сожительница, и как не ревнуют античные жёны своих мужей к наложницам-рабыням, так не комильфо считается ревновать их и к таким конкубинам — особенно, если это бывшая наложница, с которой в её прежнем качестве законная жена прекрасно уживалась и ладила. Вот так и живём.

Тот, прежний современный мир — ну, для кого как. Для меня — очень далёк. Не в том смысле, что забываю, помню-то многое и неплохо, но вот ощущения «кажется, будто вчера только это было» у меня нет. По ощущениям он для меня — ну, вроде как прошлая геологическая эпоха. Типа, что динозавров уже не было, ручаюсь и мамой клянусь, а вот за мамонтов с пещерными львами с такой уверенностью уже не поручусь. За остальных не скажу, особенно за Володю с Серёгой, у которых и супружницы оттуда, а для моей семьи тутошний античный мир — родной, и если бы вдруг случилось такое чудо, что открылся бы вдруг проход туда, обратно — на хрен, на хрен. Для меня «дома» — это здесь, и бросить всё ради этого «обратно» — поздно, давно проехали. И не важно, что не столь уж и много этого «всего». О космонавтике мы тут и не помышляем, об авиации — мечтаем вообще-то, но именно «вообще», а не всерьёз и конкретно. Автомат Калашникова из кричного железа напильником на коленке не пилим и даже танковую командирскую башенку изобретать не спешим. Нету у нас тут танков, а на боевом слоне её громоздить — покажите, где именно. Как там у Жванецкого? Правильно, на лошади с вёслами — как дурак. А дураками мы тут стараемся не быть — ну, в меру возможностей и понимания. Пока, вроде бы, получается…

2. Осеннее обострение

— Все склады проверены, досточтимый! — доложил посыльный, — Четверть из них нуждается в ремонте кровли, и это может занять пару недель, но исправных на это время более, чем достаточно.

— А решётчатых поддонов для амфор?

— На разгрузку уже пришедших кораблей хватает, и новые уже делаются, так что за этим задержки не будет.

— И всё равно готовьте их с полуторным запасом, — распорядился я, — Складов может и не хватить, и тогда придётся ставить палаточные.

— Да куда уж больше-то, досточтимый? До следующего урожая точно хватит!

— До следующего — да, хватит. А вот будет ли он лучшим, чем этот?

— Должен быть, досточтимый. Может быть, мы и прогневили чем-то богов, это жрецам лучше знать, но ведь не НАСТОЛЬКО же!

— Твоему отцу разве не случалось наказывать тебя строже, чем ты заслуживал, когда он бывал в скверном настроении?

— Всякое бывало, досточтимый.

— Ну так а с чего ты взял, что и боги не могут оказаться не в духе? Нам можно, а им нельзя? И где ты видел, чтобы боги были милостивы к беспечным раззявам, которые по своей бестолковости не позаботились о себе сами?

Запастись африканским зерном и финиками мы стремимся по максимуму, года на два, не надеясь на следующий год. Во-первых, это сейчас мы подсуетились первыми и опередили римских торгашей, но следующим летом они фишку просекут и озаботятся заранее, да и сенат наверняка постановит запасаться жратвой, так что далеко не факт, что через год мы закупим столько же. А во-вторых — оно и к лучшему, учитывая предстоящую эпидемию. Меньший объём внешней торговли — меньше и риска проворонить заразу. А урожай — он даже на наших латифундиях оказался гораздо хуже обычного, а у крестьян — тем более. Сами-то прокормятся, но продать им нечего, и даже зерновой налог в Большом Совете решено для них скостить, а оставшийся заменить по возможности дарами леса или частью приплода скота. И, как уточнила Юлька по своей книжке, таким же ожидается и следующее лето, так что без африканской жратвы — никак. Но и под африканскую жратву, да ещё и на два года, нужны не протекающие в непогоду складские помещения, а в них — поддоны для остродонных амфор, потому как в античном мире и зерно, и сухофрукты в амфорах перевозятся и хранятся, а не в мешках.

И хотя по сравнению с мешками это дополнительные вес и объём — не могу не признать и рациональности такого подхода. В прежней жизни, когда служил срочную, так доводилось и мешки с крупами на складе ПФС грузить-разгружать. Добрая половина их при этом оказывалась прогрызенной вездесущими мышами, а в некоторых они и гнёзда свои устраивали и выводки свои в них выводили — ага, чтобы далёкими прогулками себя любимых не утруждать и риск попасться складской кошке к минимуму свести. Античный же мир — благодаря керамическим амфорам — этой проблемы не знает. На полях — да, что успеют сожрать, то сожрут, а на складе всё, что уже засыпано в амфоры, может разве что только сгнить или заплесневеть от сырости. Ну так на то и кровля нужна исправная, а пол — не подтапливаемый. В общем, у нас осеннее обострение нашей паранойи, и навеянная ей операция «Хомяк» — в самом разгаре…

— Папа, объясни пожалуйста и нашим, за что ты меня вчера наказал, — попросил Волний, за которым толпилась и добрая половина его класса.

— А что непонятного? — спрашиваю детвору.

— Ну, он говорит нам, досточтимый, будто бы ты высек его не за само это слово на доске, а за что-то другое, — сказала чёрненькая из юлькиных, а остальные шмакодявки захихикали, явно не веря в версию моего наследника.

— Мы с Мато тоже объясняли им, господин, что не за это, а за то, что на латыни, — доложил Кайсар, — А они не верят и думают, что это мы привираем.

— А вы объяснили им, почему нельзя это писать именно на латыни?

— Ну, мы с Кайсаром и сами поняли не всё, — признался Мато, — Поняли, что это как-то связано с написанием латинских букв…

— Со сходством, — поправил его Кайсар.

— Ну да, со сходством латинских букв с нашими.

— А ты, Волний, как объяснял им сам?

— Ну, как ты сам мне сказал — что буквы похожи, но неправильные.

— Всё с вами, оболтусами, ясно, — млять, сплошной «испорченный телефон», — В общем так, ребята и девчата — развесьте ухи, слухайте сюды и не говорите потом, что не слыхали. Ремня я ему дал и в самом деле не за само это слово, а именно за то, что он его перед уроком латыни на доске написал. Заборов вам мало, что ли? — девки захихикали, — На других уроках тоже, конечно, сквернословие никчему. Я и сам, конечно, сквернослов ещё тот, так что у нас это, видимо, наследственное, — девки снова захихикали, — Но в этом с меня пример брать не надо. Я был простым грубым солдафоном, и некому, да и некогда было учить меня хорошим манерам, а вас здесь учат и этому. Так что абсолютно незачем писать подобные слова на любых уроках, а на латыни и именно это слово — в особенности. За нормальное латинское ругательство я бы тоже, конечно, не похвалил, но ограничился бы подзатыльником, и до ремня дело не дошло бы. А ремень вот за что — смотрите сюда, — я достал из ножен кинжал и написал его остриём на земле под ногами букву «X», — вот эта буква в латинском алфавите есть, и она в нём — последняя. Буквы «Y» и «Z» заимствованы у греков, — я изобразил на земле и их, — Хорошо образованными людьми они на письме уже применяются, но только в частной переписке, а не в официальных документах. Будем надеяться, что когда-нибудь римляне включат их в официальный латинский алфавит, но пока-что их в нём нет. А почтенный Квинт Терций учит вас именно официальной латыни, а не вольнодумству порицаемых римскими традициями грекофилов. Правы в этом сами римские консерваторы или нет — вопрос отдельный, но это их римский вопрос, и судить о нём не нам с вами. Мы же с вами изучаем официальную латынь — такую, какова она есть сейчас, а не такую, какой она то ли станет когда-нибудь, то ли нет. И вот как прикажете объяснять почтенному Квинту Терцию вот эти буквы? — я изобразил русские «У» и «Й», — Особенно вторую из них, — школота сперва рассмеялась, а затем озадачилась, — Это же не просто на бок «Z» запрокинуть надо, а ещё и перевернуть, а с вот этой чёрточкой и вовсе промазать мимо неё. Вечно пьяного грека Ликаона знаете? — этого запойного алкаша знал весь город, и детвора снова рассмеялась, — Но боюсь, что ТАК даже он не изобразит.

— Ликаон, говорят, вообще неграмотный, — заметил Миликон-мелкий.

— Тем более. Ну и вот, представьте себе теперь, какую чушь мне пришлось ему наплести. Ему — это почтенному Квинту Терцию, не Ликаону, — школота опять прыснула в кулачки, — Я сказал ему, что учу Волния и этим новомодным греческим заимствованиям, чтобы он понимал толк и в них, а поскольку справедливое место им, естественно, позади всех настоящих и правильных латинских букв, то и запрокинутая вверх тормашками «Z» придаёт надписи особый смысл — конец, — пацанва грохнула от хохота, — Только не тот, о котором сейчас подумали самые испорченные из вас, — тут захихикали шмакодявки, — А тот, который конец какого-нибудь большого и трудного дела, которое наконец-то сделано, и теперь можно отдохнуть. Все поняли и запомнили? Вот так и будете теперь объяснять другим, если вас спросят. А всё — по твоей милости, орясина, — я ткнул пальцем в своего наследника, — Какое такое большое и трудное дело ты завершил перед ТЕМ уроком, я не знаю и знать не хочу. Это ты теперь изволь придумать сам. И объяснять тем, кто спросит — тоже будешь сам. Думать же надо всё-таки головой, а не…, - пацанва прыснула в кулаки.

— «Y» и «Z» в латинском алфавите только в следующем столетии приживутся, — сообщила Юлька, когда детвора, услыхав звон бронзового гонга, пошла на следующий урок, и стало можно говорить «лишнее».

— Гм… А разве не при Клавдии?

— При каком именно? — поинтересовалась историчка.

— Ну, при Том Самом, конечно.

— Который «и Мессалина»? Нет, при нём они давно уже будут, а введёт он три других греческих буквы, которые так и не приживутся. Был ещё другой Клавдий — Аппий Клавдий Цекус, цензор.

— Был или будет?

— Был, уже больше столетия назад. Он убрал из алфавита «Z», которая уже была заимствована до него, так что это не первый заход. Ладно, пора идти, — Юльке предстояло вести русский язык в подготовительном классе для не владеющих им, мне биоэнергетику в пятом, ДЭИРовскую «единичку».

В нынешнем пятом из «самых наших» — Ленка, старшая шмакодявка Володи с Наташкой. Остальные — соответствующего возраста дети наших бывших сослуживцев и местных вождей, примерно поровну. Школоты в нём — после отсева семи приматёнышей — восемнадцать человек, но на уроке присутствуют двадцать три, и эта добавочная пятёрка постарше самого класса, потому как ученицы наших «коринфянок». Их могло бы быть и больше, но русский язык в прошлом году хорошо пошёл только у этих пяти, а перевести мою адаптированную к античному миру редакцию ДЭИРовских книжек на турдетанский я пока ещё как-то не сподобился. На наших школьных занятиях «гречанки», конечно, не так, как в их собственной школе, то бишь уж всяко не голышом, но выучка есть выучка, и держатся они соответственно, так что внимание пацанвы класса, ясный хрен, приковано в основном к ним. Такая же ситуёвина и в старшем, шестом, где я веду старшие ступени, и это уже начинает напрягать в нём шмакодявок самого класса — «гречанки» уже, можно сказать, в соку, да и умеют уже не так уж и мало. Как раз одна из них и ассистирует мне сейчас с пятиклашками. Тут ещё не такой напряг, но вектор задан, как говорится, и мне приходится подать знак этим пяти, чтоб сбавили обороты, а ассистентке ещё и отчитать их по-гречески — ага, под смех школоты, потому как владеют-то им по-всякому, но понимают все. Отсмеялись, успокоились, сосредоточились, напоминаю классу и «гречанкам» уже пройденный материал, проводим разминку эфирок и прокачку энергопотоков, делаем шарики. Затем ассистентка зажигает масляную лампу и ставит рядом жестянку, чтобы она нагрелась от огонька — мы проводим тренировку зрительного восприятия тепла. Особенно старается, естественно, пацанва, у которой перед глазами наглядный пример, КАК можно применить при должном навыке инфракрасное зрение — ага, на прошлом уроке я им как бы вскользь упомянул, что в принципе, если у кого будет ОЧЕНЬ хорошо получаться, то можно и для этого. На самом деле разрешающая способность такого тепловидения далеко не та, чтобы разглядывать в подробностях телеса «гречанок» сквозь их одёжку, и просто хорошо намётанного глаза оно, конечно, не заменит, но как знать, вдруг среди этих ребят найдутся и уникумы? Таланты, как говорится, надо выявлять и развивать с детства.

Затем снова делаем шарики и проводим повтор прощупывания собственных эфирок ладонями. Судя по увлечённому виду у пацанвы, да смешкам с переглядыванием у «гречанок», эти сорванцы и сами сообразили совместить приём с пройденным ещё ранее изменением размеров эфирных рук, и эфирки теперь щупают ими не только и не столько свои, сколько — понятно чьи. Но девчонки всё понимают правильно и не жалуются, да и сами — школа есть школа — в долгу не остаются, а раз так, то и мы с ассистенткой это дело зацениваем, переглядываемся, обмениваемся понимающими кивками и дружно «в упор не замечаем». Должна же в конце концов изобретательность как-то вознаграждаться, верно? Новая тема — управление главными энергопотоками и контрольная точка. Зачитываю им теорию, ассистентка некоторые моменты переводит «гречанкам» для лучшего понимания на турдетанский и на нём же добавляет параллели из классической античной магии гетер. После этого приступаем к практике — дыханием раскачиваем поочерёдно то восходящий поток, то нисходящий и проверяем их в точке несколько выше пупка. Некоторые вскоре замечают их ослабление за этой точкой, и мы на их примере учим класс «переключению стрелки». У одного из пацанов и у двух шмакодявок самостоятельно не получается, и им помогают коллективно, после чего, убедившись в успешном результате мероприятия, мы с ассистенткой организовываем обрыв классом образовавшихся энергосвязок — нехрен тут лишние эгрегоры плодить. По часам до «звонка» остаётся ещё минут пять, за которые мне надо успеть объяснить им, для чего всё это нужно, и что мы будем делать на следующем занятии. Рассказываю об удалении энергопоражений — в перспективе энергопотоками, но поначалу, пока не овладеют приёмом в совершенстве — врукопашную, то бишь эфирными руками. И пацанва, и «гречанки» тут же заметно оживляются — ага, сходу просекли фишку и уже предвкушают применение «на свой манер», гы-гы!

Звенит гонг — урок окончен. Школота высыпала во двор, «гречанки» двинулись в свою школу, где у них по расписанию свои занятия, я выхожу следом в курилку, достаю сигариллу, прикуриваю. Да только — млять, кто же мне даст спокойно докурить в самый сезон осеннего обострения? Опять посыльный, да не от мелюзги типа портово-складских служб, а от самого Фабриция:

— Хайль Миликон!

— Давай без чинов — мы не в строю, — припоминаю этого бойца по той последней военной кампании с кельтиберами, как и его центуриона, — Что там у тебя?

— Досточтимый Фабриций ждёт тебя сразу же после обеда. Он будет на службе, и если что-то изменится — тебя известят, досточтимый.

Млять, вот так всё время! Наверняка посовещаться об чём-то босс намылился, так хоть бы уж намекнул, об чём именно! Ясно же, что не о «Хомяке», который давно уж весь обсосан, и все импровизации на случай непредвиденных тогда же и намечены, так что мог бы и намекнуть, чтоб я хоть как-то подготовился. А то заявлюсь не готовым ни хрена — типа, чего изволите, и хрен ли это тогда за совещание такое? Что у нас тут, прямо такая супер-пупер-секретность под грифом «перед прочтением сжечь»? Перехватываю как раз освободившуюся от занятий Ларит и прошу её передать супружнику по тихому, что так вообще-то не делается, и если ему толк реальный нужен, так подготовленными надо людей вызывать. От школоты готовности к урокам требуем, а сами-то?

Юлька тем временем Мелею на скамейке пытает — ага, Кидонскую, которую мы из Вифинии вместе с семейством Одноглазого до кучи прихватили. Проэкзаменовав её в экспресс-режиме, Аглея с Хитией и Клеопатрой Не Той решили, что «на второй год» её гнать никчему, потому как коринфскую программу критянка знает, и перезачесть ей её сами боги велели, а натаскивать её надо по углублённому курсу. Но закавыка в том, что кидонийка и по-турдетански ни бельмеса не смыслила, так что для начала «коринфянки» ей небольшой экспресс-курс турдетанского преподали, а затем определили к нам в наш подготовительный языковый класс. Умора, млять! Основная масса в нём ей примерно по пояс, пристроенный в него же ганнибалёныш — и тот ровесник моего Волния и остальных наших шестиклашек, так тут ещё и взрослая, можно сказать, баба к нему до кучи! Причём, пацан-то хоть по-турдетански говорит уверенно, хоть и медленно, мать таки учила, а эта — еле-еле «моя твоя понимай». Нагонит, конечно, как и мы в своё время нагоняли…

Самый же юмор в том, что угодила Мелея прямиком к Юльке в лапы. А наша историчка, как услыхала, что бывшая критская «бычья плясунья» ей попалась, так тут же и вцепилась в неё бульдожьей хваткой. Кидонийка же — возьми сдуру, да и проговорись, что не просто акробаткой театрально-показушной была, а самой натуральной жрицей при традиционном критском святилище Великой Владычицы! В общем, спалилась критянка по полной программе, да ещё и в крайне неудачный момент — когда у Юльки прямо из её коготков вырвали оставленного на Азорах Ганнибала Того Самого! Нахрена ей сдался язык коренных минойских критян и их линейное письмо «А» — это её саму спрашивайте, потому как для меня сие тайна великая есть. Раскопки минойских памятников на Крите устраивать нам один хрен некогда, да и некому, а даже если бы и было кому и когда, то кто ж нам даст? Все те памятники там — либо священные, либо проклятые, и как она их изучение себе представляет? Белые сахибы с винтовками и в пробковых шлемах, которым похрен суеверия черномазых дикарей, где-нибудь в той Чёрной Африке только и уместны, но не посреди же античного Средиземноморья периода римской гегемонии! Но историчка есть историчка, и для неё это — вполне нормальная профессиональная деформация. Никто не пробовал отобрать у заядлого футболиста мяч? Вот и у Юльки тоже не стоит отбирать попавшийся к ней в лапы живой исторический экспонат. Какой она бывает истЕричкой, когда вожжа под хвост попадёт, мы и так знаем — на хрен, на хрен, пущай развлекается.

Поэтому подгрёбывать Юльку на предмет успехов в расшифровке знаменитого Фестского диска я не стал — тем более, что он и не линейным письмом «А» исписан, как мне смутно припоминается, а вообще иероглифами, и при наличии пусть и слоговой, но таки фонетической письменности — сильно подозреваю, что старая иероглифическая была тупо забыта за ненадобностью. А нахрена она нужна, спрашивается, когда и эта слоговая письменность — достаточно сложная, чтобы служить и тайнописью для посвящённых? Так что едва ли и Мелея тот Фестский диск прочитает, даже если ей его и предоставить. Если на нём и было что-то важное для самих критян, так наверняка и сами всё новым линейным слоговым письмом на нормальные таблички переписали, и где-то у них там они наверняка приныканы. Может, даже и раскопаны археологами нашего реала, да только вот незадача — прочитать их некому по причине неизученности того минойского языка. Это — обратная сторона медали для фонетической письменности, для чтения которой надо знать язык, на котором сделаны надписи. Вот иероглифам язык похрен, они смысл передают, а не звуки речи, и подозреваю, что если историкам вообще судьба тот Фестский диск прочитать, то иероглифы с его оригинала расшифруют уж всяко раньше, чем найдут и прочитают их линейно-слоговую копию.

— Нет, Макс, Фестский диск мы всё ещё не расшифровали, — отшутилась Юлька, заметив таки мою ухмылку, — На севере Крита местные плохо понимают южный суржик и стилизацию шрифта, так что когда ты будешь в тех местах проездом в следующий раз — обязательно привези гортинку или фестийку из коренных этеокритянок и не брезгуй, если она не в твоём вкусе или староватой окажется, главное — чтоб староминойские иероглифы читать умела, — это она на Федру, наложницу Циклопа намекает, которая как раз с юга Крита и с немалой минойской примесью, но только ни разу не жрица древних культов, а вовсе из эллинизированных критян — ни языка минойского не знает, окромя нескольких слов, ни через быка прыгать не умеет — неправильная критянка, короче говоря.

— Хорошо, не забудь только напомнить в следующий раз, — хмыкнул я.

И снова ударил гонг, подавая сигнал о начале следующего урока. Юльке вести историю у четвероклашек, среди которых и ейная Ирка, и фабрициевский Спурий, и мой Икер, и траевская Турия, и Сур, сын Укруфа — ага, как раз с этого потока пошло заметное присутствие и детей наших вольноотпущенников. Но напрягают Юльку не они, смешно было бы после натуральных рабов в старшем классе, а другие малолетние рабы — юные дарования, подысканные Аглеей, особенно шмакодявки. Я ведь рассказывал уже, как она шипела при их первом появлении, увидев в них конкуренток для своей Ирки? Сейчас уже, вроде, спокойнее и ровнее на них реагирует, но один хрен не в восторге, мягко говоря.

— Юля, с «ведьмами» полегче, ладно? — напоминаю ей на всякий пожарный, — Не виноватые они, это всё мы с Аглеей, так что на нас и рычи, если невтерпёж.

— Да понимаю я всё, Макс! Просто обидно! Они же МОЮ затмевают! Ладно бы ещё Турия, она хоть траевская, аристократка, и если ТВОЙ её предпочтёт, так с этим мне легче смириться будет. Но эти-то — рабыни! Каково моей Ире проиграть ИМ, если ТВОЙ вдруг предпочтёт какую-то из них!

— Понимаю, но пойми и ты — после детей будут ещё внуки и правнуки. Не в этом поколении, так в следующем, не в следующем, так в очередном. Чем больше будет вокруг наших ТАКИХ, тем скорее…

У меня — наши первопроходцы-шестиклашки, этология человека. Пока-что ещё не в дебри, учитывая их возраст, а самые основы — азами их не называю лишь потому, что были уже азы в младших классах — ещё отрывочные, несистемные, на чистых примерах при случае и на экскурсиях в наш оссонобский зверинец. Теперь пришло наконец время и кое-какой систематизации. Я как раз довёл до ума адаптированную к античности версию «Непослушного дитяти» Дольника в качестве школьного учебника, да и по их возрасту — как раз пора. Как и на биоэнергетике, я начинаю с краткого обзора пройденного — с самых вводных и общих параллелей якобы разумного человеческого поведения с инстинктивным в животном мире — труд, иногда даже не такой уж простенький, использование подручных предметов в качестве орудий труда. Дольник не просто так приводил в качестве примеров этого прежде всего птиц — ага, именно птиц с их птичьими мозгами, и в этом я полностью согласен с мэтром. Сейчас-то, при повторе, уже не смеются, но когда только проходили, то хохотали до упаду. Аналогичным манером прохожусь и по хозяйственной деятельности в виде производящего хозяйства — ага, в виде «выпаса и доения» тлей муравьями. Затем я напоминаю детворе об экскурсии на пасеку и сравниваю уровень развития тех муравьёв с пчёлами, а по аналогии с ними — и с общественными осами, от которых веду параллель с осами одиночными, решающими тот же круг задач индивидуально и уже в силу этого едва ли уступающим в уме своей общественным родне. Насекомые — они насекомые и есть.

Напомнил я и о территориальном инстинкте животных, в том числе и стадных, тут же проведя параллель с человеческим «чувством родины», коснулся затем ландшафта, наиболее для человека симпатичного — слабохолмистой равнины, совсем уж густым лесом не заросшей, но и полностью его не лишённой, и лучше всего — недалеко от водоёма, тут же сравнив его с африканской саванной — не засушливой полупустынной, а полноценной, с редколесьями и с галерейными лесами по берегам рек и озёр. А уж от ландшафта я затем плавно перешёл и к разбору наших обезьяньих предков, начав с весьма далёких, мелких и ещё ни разу не человекообразных. Страх высоты и одновременно страх перед большой хищной птицей — это ведь как раз оттуда, от этапа древесного образа жизни небольших обезьян, для которых и коршун-то, не говоря уже об орле — страшное чудовище. И сразу же — молодцы, не спали и на уроках у Серёги — задали вопрос и о больших нелетающих хищных птичках. Ну, первым-то Волний руку поднял, но я дал ему отмашку — типа, знаю, что ты знаешь, дай и другим сообразительность проявить, так что озвучил вопрос «кстати о птичках» Миликон-мелкий. В смысле, только ли орлов наши предки боялись или и тех бегающих птичек тоже. А ведь вопрос-то, хоть и не совсем по теме, но хороший вопрос, и я ж разве против? Ради вменяемого ответа на него пришлось копнуть ещё глубже, чем я исходно планировал — аж в мезозой к динозаврам. Ведь если в то время не было ещё ни обезьян, ни даже, скорее всего, лемуров — это ж не значит, что не было и их древесных предков попримитивнее. Наше цветное зрение что означает? Правильно, что наши предки приматы — в отличие от прочих млекопитающих с их чёрно-белым зрением — сохранили и при динозаврах свой дневной образ жизни, что было возможно только на деревьях. Всем прочим пришлось ныкаться в норах, а шустрить и промышлять пропитание ночью, когда динозаврам с их дневным зрением темно как у негра в жопе. И так — десятки миллионов лет, даже если одних только плацентарных считать, вынеся за скобки их яйцекладущих предков. Нагребнулся камешек, а вполне возможно, что и не один, сорвались с нарезов и попёрли в дурь Деканские траппы, окочурилась с голодухи ВСЯ мегафауна, а не только динозавровая. Тем же млекопитающим тоже тогда мало не показалось. Тот дидельфодон сумчатый с барсука размером, что показан в серии про тираннозавра рэкса БиБиСи-шных «Прогулок», тоже той голодухи не пережил — сперва-то попировал вволю на трупах той мегафауны, уже не боясь ответки, но как кончились те трупы — кончился и он. Короче, остались одни только мелкопитающие, а крупнопитающие если и пережили динозавров, то ненадолго. Наш тогдашний предок пюргаторий с белку был величиной, и крупнее его среди тех пушистиков никого не уцелело. Вот птичкам — тем чуть больше повезло. Они летать могли, а значит, и кормиться с гораздо большей территории, чем вся нелетающая живность. В их числе были и куриные, и среди уцелевших чемпионом оказался тот из них, что был примерно с современного кура величиной. Пока жрать было нехрен, он таким и оставался, а как улучшилась кормовая база, так и он пошёл в рост, вымахав уже в эоцене в двухметрового гасторниса или диатриму. Но пока вымахивал — летать разучился, так что терроризировал этот кур-переросток только наземных зверьков, а древесные, включая и наших предков поплёвывали, а то и ссали на него с высоты, а страшились они до усрачки только летающих пернатых хищников. Соколообразных-то ещё не было, но свято место пусто не бывает — их будущую экологическую нишу занимали фороракиды, в собственный гигантизм ещё не попёршие. Так что хороший вопрос с тем куром-переростком, но не он был главным террористом для наших тогдашних предков.

Пока объяснял классу эти тонкости, на толстость наткнулся. В прошлом году я ведь на Аглее с Хитией свою версию Дольника тестировал на понятность и доступность хроноаборигенам, а им понравилось, и они попросили допуска для своих «гречанок» и на этот предмет тоже. А мы ж разве против? Вот и сейчас вместе с нашими шестиклашками сидят, развесив ухи, четыре «гречанки» выпускного потока, включая и ассистировавшую мне на прошлом уроке биоэнергетики с пятиклашками, но наша-то школота и у Сереги его введение в палеонтологию слушала, так что в общих чертах в курсе, а эти-то ни хрена. Пока я в рамках Дольника предмет читал, они въезжали, а как забурился в палеонтологию по вопросу «кстати о птичках» — лишь озадаченно хлопают глазами, понимая слова, но не понимая общего смысла. Сейчас их по доисторической зоологии просвещать, конечно, не время и не место, урок не резиновый, а я и так отклонился от темы, поэтому я буквально в нескольких фразах поясняю «гречанкам», что была такая эпоха, в которой господствовали большие ящеры, а в блокноте делаю пометку поговорить с Аглеей и с Серёгой по вопросу небольшого палеонтологического ликбеза и для будущих гетер. Раз наши «коринфянки» решили развернуть годичный коринфский курс в трёхлетний — пусть и просвещаются как следует их испанские воспитанницы. Нехрен тут у нас тот Коринф тупо копировать — на это и китайцы горазды, а мы таки европейцы, и не копировать нам этот греческий бренд надо, а переплюнуть его и за пояс заткнуть раз и навсегда.

Второй экскурс в сторону от Дольника был уже запланированным. С Юлькой мы договорились лишь о том, что она на уроке истории про древнейших предков человека лишь упомянет о существовании не только традиционной — слез с дерева, на четвереньках вышел в саванну и встал на ноги, но и полуводной гипотезы нашего прямохождения — на большее мне её раскрутить так и не удалось — традиционалистка она в основном в таких вопросах. Не в том смысле, что «бред сивой кобылы, раз до сих пор не общепринято», а в том, что кто такой в научных кругах этот Ян Линдблад? Не историк и не палеонтолог, а какой-то натуралист-любитель — не авторитет, короче, ни разу. От Наташки в этом плане побольше добиться удалось — не найдя в версии грубых ошибок, она согласилась дать её на биологии — тоже на правах «кроме традиционной есть ещё и такая гипотеза», но уже не просто в двух словах, а с подробным разбором. Но по программе этот урок только ближе к концу учебного года у неё намечается, а у меня-то ведь урок про обезьяньих предков — не к концу года, а уже сейчас. Поэтому вкратце обрисовываю им родословную узконосых обезьян, поподробнее — человекообразных, включая и ископаемого проконсула — нам не предка, но очень на нашего тогдашнего предка похожего. Базальный вид-универсал, в отличие от специализированных современных, скажем так. Из современных я описал им карликового шимпанзе-бонобо, наименее среди них специализированного и генетически к нам наиболее близкого, после чего «реконструировал» классу нашего тогдашнего предка как «среднее арифметическое» между проконсулом и бонобо, ещё вполне четверорукого, как и все нормальные обезьяны. А вот между ним и австралопитеком, уже двуногим, как и мы — вся вторая половина миоцена, десяток миллионов лет белого пятна, в котором три десятилетия не могли отыскать пресловутое «недостающее звено», пока не обнаружили наконец на севере Чада череп Тумая возрастом в шесть или семь миллионов лет, а главное — в отложениях озёрного ила. То бишь как раз в том самом ландшафте, в котором и велел эволюционировать своему гипотетическому икс-питеку «какой-то натуралист-любитель» лет за двадцать до находки Тумая.

Отдельные статьи, ставшие впоследствии главами его книги, включая и статью «Путешествие в мир предков», Дольник писал ещё до выхода, а вполне возможно, что и до написания книги Яна Линдблада, пресноводную гипотезу озвучившего первым, так что о ней он мог и не знать, а известна тогда была только морская гипотеза Харди, притянутая за уши и совершенно справедливо раскритикованная оппонентами в пух и прах. Но — тем не менее, наличие в нашем образе «идеального ландшафта» водоёма Дольник упомянул. И едва ли случайно — о том, что «человек умелый», черепом и мозгами от австралопитека ещё далеко не ушедший, но острый режущий край на примитивных орудиях из гальки уже обкалывавший, тоже раскопан не на саванновых водоразделах, а в речной долине, мэтр не знать не мог. А каменюка ведь так и просится в цепкую и ухватистую руку — для начала, например, чтоб расколоть крепкую раковину моллюска, только что нащупанного в речном иле чувствительными пальцами этой же руки. А затем, прямо не отходя от кассы, эта же каменюка так и просится в лоб давно осточертевшему наглому доминанту, тянущему свои загребущие лапы к твоей законной добыче. А удар на тех моллюсках поставлен неплохо…

Тут ведь ещё один важный нюанс следует понимать. Шимпанзе те же самые не упустят случая и поохотиться, хоть и далеко не основной это для них вид промысла. Так с мясом добытого удачливым ловцом зверька интересное кино у них получается. Со всем остальным, то бишь с плодами, кореньями, личинками — с продуктами собирательства, короче говоря — у них всё как у людей… тьфу, как у обезьян, конечно. Всё, что захотелось доминанту, тот властно ТРЕБУЕТ у рядовых особей группы, и никакого права на отказ ему для них не предусмотрено даже теоретически — весь ценный ресурс принадлежит доминанту, и безраздельное право распределять — одна из его важнейших прерогатив. Но — с единственным исключением, касающимся охотничьей добычи. Казачий принцип «что с боя взято, то свято» шимпанзе понимают и соблюдают, и когда удачливая подчинённая доминанту во всём остальном особь вдруг становится счастливым обладателем добытого собственными руками и клыками мяса, его распределяет ДОБЫТЧИК, а домининт свою долю ПРОСИТ, как и все остальные, то бишь признаёт за добытчиком право и не дать ему ни хрена, если поведение его тому не понравится. Наши же предки были ещё большими универсалами, чем шимпанзе, и едва ли их инстинкты в этом плане сильно отличались.

Но вот моллюск этот, не пойманный в жаркой погоне и не убитый яростным укусом, а нащупанный и подобранный как какой-нибудь древесный плод, но расколотый камнем, чтобы добраться до мяса — непростая ведь дилемма для простых как три копейки обезьяньих мозгов. Закон ведь — что дышло, и кому как выгоднее, тот так и развернуть его норовит. Домининт тебе — давай сюда! А ты ему, если не задрот и не дурак — руки прочь от моей добычи! Он тебе — ты его не поймал, а подобрал, это собирательство, а не охота, так что давай-ка его сюда и не выгрёбывайся. А ты ему — а вот хрен ты угадал, уважаемый ты наш, я его только что вот этой каменюкой охреначил, чтоб до мяса его добраться, как и позавчерашнюю зазевавшуюся крысу, а мясо его не хуже ейного, так и какое это тогда в звизду собирательство, когда это самая натуральная охота? А моллюск хоть и вкусный, но маленький, мне его самому мало, и ведёшь ты себя отвратительно, так что и иди-ка ты на хрен, уважаемый ты наш, покуда я не рассердился. Он в праведном гневе — ах так, падла, не уважаешь, значит! Ну и хрен ли тут думать, когда каменюка всё ещё в руке, а эта рожа столь настойчиво просит кирпича? Ведь раз закон — что дышло, то и право вертеть им — за победителем, и получается, что не такими уж и простыми были наши полуводные предки.

А растолковав классу эту линдбладовскую гипотезу и логические следствия из неё, я уже не могу отказать себе в удовольствии выдать вдогонку до кучи и собственную — что ушедший из речных долин в саванну австралопитек, даже самый ранний афарский — уже не наш предок, а боковая тупиковая ветвь. Понятливые и не косорукие продолжали промышлять на мелководьях водоёмов, раскалывая каменюками раковины моллюсков и черепа непонятливых, пока не развились из линдбладовского икс-питека в хомо хабилиса, да и тот не шибко рвался в саванну, в которой нет ни вкусных моллюсков, ни так хорошо сидящей в руке гладко обкатанной гальки. А пошли туда те непонятливые, которым таки хватило ума не схлопотать галькой в висок, но не хватило понимания тонкой грани между нормальной стадной иерархией и беспределом, а поняли они только то, что бежать надо от «этих психов», которые каменюкой в торец засветить способны «ни с того, ни с сего», да и вообще, «не уважают, падлы». То ли дело саванна, в которой всё просто и понятно — всё, что не бегает — продукт собирательства, и с ним не надо унижаться до попрошайничества.

На тот момент — для человекообразных, конечно — выход в ту саванну оказался нехилым новаторством, без дураков. Но не всякое новаторство во благо. Если его двигают обезьяньи шекспировские страсти, то и результат получается обезьяньим. Уйдя в саванну не готовыми толком к достойной жизни в ней, предки австралопитеков сами загнали себя в эволюционный тупик, так и оставшись обезьянами. Трепыхались долго, тут надо отдать им должное, даже в два вида-качка эволюционировать успели, и дожили эти «могучие» виды в аккурат до выхода в саванну хомо эректуса, в которго успел эволюционировать не спешивший в неё ранее хомо хабилис. Развился, почувствовал свою готовность в виде уже нормального ашельского рубила и заострённого кола в качестве копья — отчего ж тогда и не выйти на простор, если готов? Отсюда правило: поспешишь — не вынешь и рыбку из пруда, а тише едешь — дело мастера боится…

Из-за этого экскурса по гипотезе Яна Линдблада я уже не успевал пройтись по хомо эректусу, неандертальцу и кроманьонцу, как планировал исходно. Но учебный год только начался, так что успеем ещё наверстать. Месяц «битвы с урожаем» — и тот, когда требовалось, то навёрстывали в прежней жизни ежегодно, помнится — ага, вместо того, чтобы просто один раз учесть его в учебной программе соответствующих курсов технарей и институтов и учитывать в дальнейшем. Ударил гонг, школота во двор, «гречанки» — к себе на свои занятия. Выхожу тоже, курю в беседке. Подходит Велия, закончившая урок турдетанского языка у третьеклашек, да не одна, а со служанкой фабрициевской Ларит:

— Максим, Фабриций приглашает нас с тобой после занятий на обед. У тебя, ты говорил, ещё один урок?

— Да, Юля попросила подменить её у третьеклашек — у неё, говорит, накладка с подготовишками.

— Приболела помощница, знаю. Тогда, значит, я домой, распоряжусь там, чтобы слуги кормили детей обедом без нас, переоденусь и к концу урока подойду. В общем, мы через час примерно будем, — это супружница уже служанке-посыльной пояснила.

— Я им собиралась на этом уроке давать аграрный закон Лициния — Секстия от триста шестьдесят седьмого года, — напомнила подошедшая Юлька.

— Это который про земельный максимум в пятьсот югеров?

— Ну да, который в будущем послужит юридическим прецедентом для аграрного закона Тиберия Гракха. Но там сейчас сложнее — речь не столько о размере арендуемого участка общественной земли, сколько о норме владения скотом. Это сотня голов крупного рогатого скота и пятьсот — мелкого, которым как раз и соответствует пастбище в пятьсот югеров. Превышение размеров стада ведёт к перевыпасу, за который владельцев скота как раз и штрафуют. Связь с будущими аграрными законами только в том, что эти пастбища ограничивают ради наделения зёмлёй крестьян. Я, конечно, с дальним прицелом отвела под это целый урок, но не надо и подгонять италийские реалии двусотлетней давности под нынешние и под те, которые будут через полвека. Надо просто указать, что закон то и дело нарушается — как превышением численности своих стад скота и его перевыпасом на пастбищах законного размера, так и превышением всеми правдами и неправдами размера арендуемых пастбищ. За это, например, всего через десять лет после принятия закона сам его автор — Гай Лициний Столон, арендовавший совместно с сыном тысячу югеров земли, был оштрафован на десять тысяч ассов — тогдашних, кстати, либральных, а не нынешних весом в унцию, так что увеличивай сумму штрафа в двенадцать раз. Ну и надо всё это в контексте борьбы плебеев с патрициями рассматривать и с имущественным расслоением римских граждан. На вот тебе мою шпаргалку, чтоб не напутать. Ну, про запрет сенаторам иметь доходы помимо аграрных и про начало разорения римских крестьян как причины всё новых и новых нарушений ещё укажи, чтобы понимали предпосылки этих будущих аграрных конфликтов через полвека. Рассказывать детям про реальную гракховщину мы, конечно, не можем, но можем «предсказать» неизбежность конфликта и попыток решить проблему возвратом к соблюдению закона Лициния — Секстия. Личность самого Гракха и его нелады с сенатом — фактор субъективный, но аграрная проблема — вполне объективна.

— Ясно, Юля, давай свою шпору, — хорошо хоть, почерк у неё покрупнее моего и поразборчивее, так что не зависну, уткнувшись в бумажку а-ля один бровастый генсек, — Предпосылки гракховщины — так предпосылки гракховщины.

Снова звенит гонг, и начинается последний урок. Напоминаю третьеклашкам аграрную ситуёвину раннереспубликанского Рима, этого мужицкого рая, в котором все крестьянствуют, и сенатор-консуляр точно так же работает на своём наделе, как и самый простой крестьянин-легионер, и вся разница между ними только в том, что у сенатора земли поболе, а на ней и скота, и обрабатывать её ему помогают несколько рабов. Рисую мелом на доске схему — маленькие прямоугольники крестьянских наделов, югеров от пяти до десяти, прямоугольниики побольше, югеров на тридцать — всаднические, ну и немного ещё побольше — знатнейших и богатейших сенаторов, югеров на шестьдесят. Расчертив таким манером половину доски, объясняю классу, что это — частные владения римских граждан, а вот эта вторая половина доски — общественная земля всего римского народа в целом. Из неё получают наделы новые граждане, которым не светит унаследовать надел от отца — я расчертил такими же прямоугольничками, только пунктирными, примерно треть свободной половины доски. После этого показываю школоте оставшуюся часть, весьма немалую, и объясняю, что эту землю, чтобы она не простаивала зря и приносила римской казне хоть какой-то доход, государство сдаёт в аренду тем частникам, которые хотят её арендовать и в состоянии платить за аренду. И расчерчиваю большими кусками — от самого крупного из сенаторских наделов, и таких немало, до нескольких здоровенных и одного вообще громадного — на десятую часть всего общественного поля. Ну и объясняю классу, что пока вот эти маленькие пунктирные участки ещё не заняты, конфликта из-за земли нет — хватает всем. Но вот прошло поколение, граждане размножились и все эти участки заняли — обвожу пунктир сплошной линией. Теперь и эта земля — тоже частная, а вся общественная, какая осталась — занята арендаторами, и ещё через поколение уже для новых безземельных граждан государству придётся её у арендаторов отбирать, и тут уж конфликты неизбежны. Республика выкручивается, ведя войны и захватывая новые земли, полководцы не берегут солдат, потому как убитым земля не нужна, и острота земельной проблемы за счёт военных потерь снижается, но всему есть предел. Граждане-то всё равно продолжают размножаться. Наделы дробятся, и редко уже кто из крестьян имеет больше пяти югеров, а чаще — меньше. А тут у этих арендаторов, даже у самых мелких — югеров по шестьдесят, а то и по сто. Это же от двенадцати до двадцати пятиюгерных наделов или от шести до десяти — десятиюгерных! А вот эти, которые вообще здоровенные? Куда их владельцам столько, когда крестьян наделить нечем?

Подглядываю мельком в юлькину шпору и напоминаю классу, что происходит всё это на фоне борьбы плебеев с патрициями за свои гражданские права. В Риме ещё и долговое рабство не ликвидировано, и риск для плебея-бедняка угодить вообще в рабы — вполне реален. Ну и рассказываю школоте, что в основном арендаторы используют эти общественные земли для выпаса скота, и суть предложенного плебейскими трибунами Лицинием и Секстием закона об ограничении частных стад — в ограничении нужных для них пастбищ. Вытираю на доске большие прямоугольники, рисую такое же количество гораздо меньших — югеров на пятьсот, называю эту цифирь и объясняю, что это как раз нормальное пастбище на сотню коров и пять сотен овец с козами, больше которых иметь римскому гражданину возбраняется. И показываю классу освободившуюся в результате землю, которую теперь можно нарезать на крестьянские наделы. А оставленные крупным арендаторам пятьсот югеров — это сто пятиюгерных наделов или полста десятиюгерных, так что не особо сильно их обидели. Правда, не все обиженные были с этим согласны — третьеклашки рассмеялись, когда я рассказал им о нарушении этого закона самим же его автором и о наложенном на него за это весьма нехилом штрафе. И наконец, объясняю, что запреты подобного рода малоэффективны. Разве один только этот Лициний был таким? Другие — что, дурнее его? Рассказываю типовые схемы обхода ограничений и о том, что римскому сенатору запрещено обогащаться любыми иными способами кроме доходов с земли, и как им тут не стремиться к округлению своих владений? Тем более, что и другой способ есть — это рабство долговое для римских граждан уже отменено, а имущество за долги вполне отбирается, и отобрать надел у неспособного отдать долг разорившегося крестьянина — вполне законно. А как римским и италийским крестьянам не разоряться, когда служат многие из них вообще за морями и не по одному году? Вытираю мел с доски и вешаю на ней карту Средиземноморья. Показываю на ней Италию, Рим и все окрестные страны, где приходится служить мобилизованным в легионы римским гражданам. Говорю о войне с кельтиберами в Ближней Испании, солдаты которой не видели дома уже больше пяти лет — и показываю для сравнения наш «пятачок» с его трёхмесячными «войнами»…

— Макс, скоро ведь Праздник Желудей, — вцепилась в меня, дождавшись гонга, Наташка, — И в этот раз с таким урожаем одним праздником не обойтись, и желудей нужно будет не просто много, а ОЧЕНЬ много. Крестьяне-то для себя соберут, а город?

— Мы решаем вопрос об учебных сборах городского ополчения, — ответил я ей, — Вот как раз на сборе желудей для города бойцов между тренировками и задействуем.

— Детей к этому подключать будем? В выходные, без отрыва от учёбы…

— Спасибо партии родной, что отобрала выходной?

— Ну Макс, ну надо же приучать их к участию в общем деле.

— Да понял я, понял — шутю. На грибах ты тоже хочешь их задействовать?

— Нет, рисковать пока не будем. Есть ложный шампиньон, который отличить от настоящего трудно, и он ядовитый. И бледная поганка тоже очень похожа, а что это такое, ты знаешь и без меня. В этом году по теории их хотя бы натаскаю с экскурсиями на наши шампиньонные грядки, а практика сбора — подождёт. А вот заправить желудёвую кашу грибным порошком, чтоб попробовали и оценили — это уже можно вполне…

Дело она замыслила очень даже нехреновое — угощали они нас как-то кашей, хоть и не желудёвой, а обычной перловкой, но с таким соусом, что мы его на вкус и цвет за мясную подливу приняли, а оказался он из молотых сушёных шампиньонов. Ну, вкус мясной — это добавкой поташа обеспечивается, который из обычной золы вымывается, а питательность — таки от грибов, как ни странно. Потом Наташка нам и книжку почитать дала, перенесённую на бумагу с ейного аппарата — «Заготовки, хранение и переработка дикорастущих ягод и грибов» Кругляковой, так там в самом конце и про грибной порошок говорилось. Вся фишка тут — в резком повышении усваиваемости грибных полезностей. Из цельных грибов мы процентов десять усваиваем, не больше, потому как их клеточные оболочки наш желудок переваривает хреново, а в порошке они разрушены по большей части, и усваиваемость за счёт этого — до девяноста процентов.

Подходит Велия, и мы направляемся с ней к Фабрицию. По пути прикидываю, что бы это значило — сперва на службу к себе после обеда вызывал, а теперь как-то резко на домашний обед переиграл. Отменилось, что ли, совещание? Так не с чего, вроде бы, а без веских причин — не похоже это на босса. Супружница тоже в непонятках — и ей тоже служанка Ларит ничего не объяснила…

— Я уже и сам призадумывался, что надо было подовереннее человека к тебе послать, чтобы суть вопроса тебе передал, а тут ещё и Ларит рассказала, — объяснил сам Фабриций, когда мы пришли, — Ну и решил за обедом в курс тебя ввести. Присаживайтесь, пока там стол накрывают, мы как раз и обсудим. Я тебя, Максим, вот из-за чего вызвал. Мы последнюю пару лет уже не всех, кого попало, из Бетики вербуем, а некоторым, кто к нам просится, уже и отказываем.

— Ну так а зачем нам бестолочь, досточтимый, которую потом всё равно обратно в Бетику высылать придётся? — отозвался я.

— Но ведь люди же нужны? С Миликоном каждый год из-за них ругаемся.

— Так ведь тем, кого мы заворачиваем, и он рад не будет.

— В том-то и дело. А теперь — смотри, что получается. Какой у нас в этом году урожай, ты знаешь не хуже меня. В Бетике он, сам понимаешь, будет не лучше нашего. И как только там пройдёт слух, что у нас не голодают — представляешь, сколько народу к нам попросится? И как их вождям не отпустить их, если самим им кормить их нечем?

— Ну, мы же и на наплыв этот рассчитывали, когда планировали набивку наших закромов под завязку.

— Так и Миликон тоже на него рассчитывает, а вы тут с Хулом эти ваши жетоны зелёные зачем-то придумали и говорите, что надо людей туда посылать, чтобы смотрели и разбирались, кому дать жетон, а кому и не давать.

— Так ты ж представь себе только, досточтимый, сколько обезьян бестолковых к нам ломанётся, если их не заворотить сразу! До сих пор ведь как было? У нас не хуже, а в чём-то лучше, чем в Бетике, но не настолько же, чтобы так уж прямо и мёдом намазано. А теперь — с учётом ожидающегося у них голода — с насиженных мест сорвутся все лентяи и разгильдяи, которым придётся хуже всех. А нам такие зачем? Что здесь, что на Островах — разве такие нам нужны? Для того ли мы обратно таких высылаем или вешаем высоко и коротко, если заслужат, чтобы тут же новых таких же набрать? Если им судьба сдохнуть с голоду за свою никчемность или повиснуть на суку за воровство — пусть дохнут или висят в Бетике, а не у нас. Наши агенты там к людям присмотрятся, разберутся, кто чего стоит, и те, кто нам не нужен, зелёного жетона от них не получат.

— Вот для этого ты мне, собственно, и нужен, чтобы Миликону всё это так же просто и понятно объяснить, как мне сейчас объяснил.

Идея этих «грин-карт» принадлежала Васькину — жетон-пропуск, сверяемый стражей с образцом на всех контрольно-пропускных пунктах нашего лимеса, без которого хрен кого через них пропустят, как только поступит такая команда. Я же, въехав в суть, только одобряю и поддерживаю. Так в античной Испании никто ещё не делал, и уже хотя бы в силу этого оно должно сработать эффективно — фактор внезапности, как говорится. Ну, осеннее обострение у нас такое.

3. Лакобрижская пуща

— Рэкс! Атака! — на дичь помельче я дал бы традиционную команду «Фас!», но зубр, хоть и не матёрый ещё, а молодой — уже вполне взрослого размера и вооружённый весьма нехилыми рогами, слишком серьёзен даже для крепкого волкоподобного пса, так что мы обойдёмся без самоубийственного героизма, ограничившись имитацией «фаса».

Нам ведь что, собственно, нужно-то? Чтобы бычара бочиной к нам повернулся, открыв под выстрел убойные места. Именно это Рэкс и должен нам обеспечить, изобразив атаку и приковав к себе внимание этого рогатого пережитка плейстоценовой эпохи.

Дождавшись момента, когда зубр отвлёкся на перебежавшего ему дорогу пса и повернул за ним, но ещё только начал разгон, мы с Володей прицелились, выстрелили и тут же передёрнули рычаги наших винчестеров, выбрасывая стрелянные гильзы и досылая в патронники новые патроны. То ли удачно мы попали на этот раз, то ли ему с прежнего залпа как раз успело похреноветь, но пробежав с пару десятков шагов, бык остановился и тяжело рухнул на бок. Подъезжаем, а он ещё дышит — ну и крепок же зверюга! Спецназер достал револьвер, взвёл курок, прицелился и добил его между глазом и ухом. Хоть и не сорок пятый калибр, а всего навсего тридцать восьмой по американской системе, то бишь девятка, но длинная безоболочечная пуля, да ещё и с экспансивной засверловкой в ейной головке — аргумент серьёзный и убедительный, граммов на двадцать свинца.

Я ведь рассказывал уже, как мы в Мавритании улепётывали от весьма некстати заинтересовавшегося нами носорога? Там у нас тогда винтовки Холла — Фалиса были — того же калибра и с такими же пулями, но кремнёвые однозарядки. Хоть и многократно удобнее и скорострельнее дульнозарядных егерских штуцеров времён Буонапарте и его войн, но и с казённой части перезаряжаться бумажным «дульным патроном» на скаку — занятие, я бы сказал, для экстремалов. Естественно, мы и не пробовали отстреливаться, а просто и незатейливо делали ноги. А даже и будь при нас тогда вот эти винчестеры — ну не носорожью же шкуру пробовать на прочность патроном револьверного класса! Мы по делу там были, а не за приключениями. Строго говоря, девятка и на быка маловата, тем более — на стойкого на рану дикого вроде тура или зубра, если реальную охоту со всеми её неизбежными на море случайностями рассматривать, а не этот образцово-показательный расстрел. Но мы ведь и не рассчитывали наших винтовок на быка, а рассчитывали мы их на человека, который и сам помельче, и на рану послабже. Не собирались мы тут вообще на этого зубра охотиться, и не напросись он сам — был бы жив и имел бы хорошие шансы прожить ещё долго и наплодить немало потомков…

Пока слуги совместно с подъехавшими лесничими начинали свежевать тушу, я указал Рэксу на ещё дымящийся ствол и послал разыскать стреляные гильзы. Это нам с нашим слабеньким нюхом приматов нелегко, а для собаки сила этого запаха — ну, как если нам слон прямо под нос пёрднет, наверное. Пёс, обежав вокруг того места, с которого мы стреляли, легко нашёл пропажу, сперва мою, затем володину, и посланный вслед за ним слуга аккуратно подобрал обе. Не то, чтобы они для нас были прямо таким уж страшным дефицитом — я их штампую, как-никак, а не на токарном станке из цельного прутка точу, но если есть время и возможность найти и подобрать, то и нехрен оставлять их тут после себя. Во-первых, лишние вопросы возникнут у тех, кто найдёт. Это лесничие заповедника — служащие Тарквиниев, и мы для них хоть и не их прямое начальство, но представители вышестоящего, и если мы сказали, что им послышалось и померещилось кое-что, чего на самом деле не было, то стало быть, так оно и есть для всех посторонних. Посторонним же лишнее знать никчему — крепче и безмятежнее спать будут. А во-вторых, эти гильзы нам и по делу нужны — годные для переснаряжения, если есть возможность их собрать, должны собираться и по новой переснаряжаться, и детей к этому надо сразу приучать. Вот как раз на примере этих гильз мы и продемонстрируем им, как это делается. Пули можно отлить, порох и ударный состав можно сделать, даже новый колпачок капсюля можно в принципе и на коленке штампануть, но гильза — это хайтек, посильный далеко не везде.

Тушу тем временем освежевали, отделили вырезку для нас с семьями и часть мяса для наших людей, шкуру и остальное мясо забрали лесничие, пообещав поделиться и с пострадавшими от этого зубра крестьянами. Собственно, по их жалобам мероприятие и проводилось. В заповеднике охота запрещена, и один браконьер, например, успел даже и повиснуть высоко и коротко. Не за пустяк, конечно. За кроликов никто никого даже и не штрафует, а только мягко журят за сам факт промысла в неположенном месте. За кабана и косулю штраф уже есть, но небольшой. Побольше и заметно побольше — за оленя, лося или медведя. Сурово штрафуют и жестоко порют витисами за тарпанов, туров и зубров, вне заповедника уже довольно редких, а повесили этого ухаря за львицу, убитую в сезон размножения. Хищников ведь во многие десятки раз меньше, чем их добычи, и понимать же надо такие вещи! Вот сколько сотен оленей, лосей, лошадей и быков на той или иной территории водится, столько же примерно пар львов может ими прокормиться, не более. Поэтому и такие наказания за злостное браконьерство. Но на территории вне заповедника — дело уже другое. Ведь не запретишь же окрестным крестьянам защищать свой скот от гибели и увечий, а поля с огородами и садами — от потрав, да и просто охотиться на дичь тоже никогда никому не возбранялось. Не дело это, когда кому-то можно, а всем прочим нельзя. А заповедник не столь уж и велик, и его ограда далеко ещё не полна, и когда зверь размножается, то оказавшиеся лишними выходят за его пределы. И вот тут у кого-то уже и проблемы могут возникнуть — или у самого зверя, или у местного населения. Зверь ведь не приучен к тому, что здесь ему — уже не тут. Если это хищник, то не найдя в достатке привычной добычи, он начинает пошаливать с домашней живностью, а каков сам хищник — таковы у него и шалости. Я ведь рассказывал уже про того повадившегося промышлять крестьянских коров льва, которого мы за это множили на ноль? Его бы, конечно, местные и сами сделали, но с немалым риском. Да только ведь и с травоядными не всегда гладко — вот как с этим зубром, например. В матёром зубре больше тонны веса, и эта тонна очень не любит, когда ей заступают дорогу. Этот был молодой, и в нём веса поменьше, но тоже ни разу не домашний бычок — ни силой, ни характером. И хотя его интерес к крестьянским бурёнкам был совсем не того сорта, что у того льва, без злостного хулиганства с тяжкими телесными повреждениями один хрен не обошлось.

Не планируя в эту поездку охоты на столь крупную и живучую дичь, мы даже наших стареньких арбалетов из Оссонобы не прихватили. Были, конечно, роговые луки того же образца, что поставляются и для вооружения наших лучников-вояк, и в принципе гойкомитичи североамериканские в реале с луками на бизонов в прерии охотились, но как охотились? Конными, ни разу не пешими. Скачет чудо в перьях параллельным курсом с тем бизоном на смехотворной дистанции, ну и стреляет с неё наудачу, а после выстрела, не дожидаясь его результатов, сразу же в сторону, потому как если в убойное место не попал — угрёбывать от разъярённого подранка надо со всех конских ног. Но во-первых, мы — ни разу не гойкомитичи, и дела у нас тут поважнее их геройского выгребона. Во-вторых, тут ни разу не плоская прерия, а местность пересечённая, и нагребнуться на всём скаку тут вероятность далеко не нулевая. Делать нам, что ли, больше нехрен? А в-третьих, даже сами гойкомитичи, заполучив наконец «громы и молнии бледнолицых», предпочитали промышлять бизонов уже ими, а не по старинке — ну, у кого выбор был, ясный хрен. А у нас он был, поскольку мы как раз проводили испытания опытной партии винчестеров.

Имея оружие, рассчитанное на человека, а не на здоровенного бычару, мы и не собирались, естественно, устраивать охоту спортивного типа, а хотели, подобравшись к нему сбоку, тупо расстрелять его — просто, незатейливо и наверняка. Ну, чтоб и самим зря не рисковать, и животину зря не мучить. Так бы и случилось, если бы не вспугнувшие его не по делу пернатые, отчего наш первый залп оказался куда менее удачным, чем хотелось бы нам самим. Мнение зубра, подозреваю, с нашим в этом вопросе не совпадало, но тут уж, как водится, прав тот, у кого больше прав. Признал бы себя неправым сразу — помер бы гораздо легче, чем оно вышло на деле.

Когда мы решали вопрос, какой быть нашей винтовке под унитарный патрон, то и вопрос-то был больше риторическим, чем реальным. При нашем компактном патроне револьверного класса система Генри — Винчестера напрашивалась сама собой. Я ведь уже объяснял наши резоны для унификации гильз револьверного и винтовочного патронов? Ну не нужно нам по здешним античным реалиям огневой мощи трёхлинейки или калаша — от лёгкой индивидуальной стрелковки, по крайней мере. А учитывая наши масштабы, нам чем меньше схожих, но разных изделий производить, тем лучше, так что девять на сорок пять для нас — оптимум. Чисто теоретически под револьверный патрон можно было бы и классику замутить, то бишь винтарь со срединным магазином и затвором, запирающимся поворотом. Но практически это хайтек конца девятнадцатого века, а механизм винчестера с его скобой-рычагом и трубчатым подствольным магазином — проще и кондовее. Армии ещё однозарядными винтарями воевали, когда винчестер — и тоже, кстати, модификация под револьверный патрон — прочно занял на тогдашнем безрыбье экологическую нишу пистолета-пулемёта, то бишь высокоскорострельного оружия для ближнего боя. Ближний — оттого, что однозарядные винтари и сами были длиннее, и патроны кушали помощнее, но то в известном нам реале, в котором они были практически у всех, потому как кто сам их не производил, мог их у других купить, лишь бы только купилки у него в достаточном количестве имелись. Бизнес, как говорится, ничего личного. Но тут-то ведь античный мир, и покажите мне в нём хоть одну античную армию, вооружённую хотя бы уж кремнёвыми фузеями петровских времён — не то, что берданками. Я такой не знаю ни одной, так что и на дальних дистанциях винчестер в античном мире — вне конкуренции.

Наш патрон, конечно, длиннее тех револьверных, что в реальных винчестерах применялись, так что пятнадцать их у нас в подствольном магазине никак не помещается, а помещается только десять. Ну, одиннадцать можно запихнуть, если подающей пружины не жаль, но я бы не советовал, потому как запасная в комплекте только одна. Когда будем в серию эту модель запускать, так помозгуем и над ограничителем, дабы и возможности такой у долбодятлов не было — хватит с них и нормальных десяти выстрелов. Но десять — это для винтовочной модификации патрона, у которой пуля наружу из гильзы торчит, чем и добавляет патрону длины. А мы ж разве просто так унификацию предусматривали? Не просто так, а очень даже по поводу. В комплект запчастей для нашего винчестера входит и сменный подаватель — в смысле, не тот толкатель, которым пружина патроны подаёт, а тот, который в ствольной коробке подымает очередной патрон от магазина к стволу. Вот он у нас двух типов — основной с длинным винтовочным патроном работает, а сменный — с коротким револьверным, у которого пуля вся в гильзу утоплена. И поскольку патрон револьверной модификации короче винтовочной, их в магазине помещается двенадцать.

Правда, подствольный магазин накладывает и некоторые ограничения. Пулю, например, в винтовочной модификации не только остроконечную, но и закруглённую не применишь, потому как патрон — центрального боя, и совершенно незачем кончику пули упираться в капсюль следующего патрона. В реальных винчестерах патроны кольцевого воспламенения из-за этого применялись, вроде мелкашечных, но нам это не подходит — у нас ударный состав не тот. Классика на основе гремучей ртути делалась, которую в виде жидкого раствора заливать можно, а у нас вместо неё пистонный состав из бертолетовой соли и красного фосфора, который по фланцу хрен зальёшь, так что центральному бою у нас реальной альтернативы нет — не считать же таковой экзотику наподобие шпилечных патронов Лефоше, гы-гы! Поэтому и пулю мы применяем для винтовочной модификации патрона экспансивную, с углублением в головке, дабы она в гильзу следующего патрона в подствольном магазине упиралась, а не в его капсюль. С классическим для магазинных винтарей срединным магазином этой проблемы нет, так что применяя трубчатый, мы тем самым отсекаем себе возможность значительно улучшить баллистику за счёт применения остроконечной пули. Но во-первых, как я уже сказал, нам не с кем в античном мире этой баллистикой меряться, во-вторых, как тоже уже сказал, система со срединным магазином похайтечнее, и у нас не тот ещё уровень развития промышленности, а в-третьих — труднее со всеядностью. Там ведь по скосу патрон из магазина в патронник ствола направляется, и безотказность работы как раз выступающей из гильзы пулей обеспечивается, а вот патрон нагановского типа, в котором пуля наружу не торчит, может и уткнуться. В нашем реале первый отечественный пистолет-пулемёт Токарева был как раз под нагановский патрон, так ему дульце гильзы для этого на конус завальцовывали, дабы утыканий избежать, но один хрен они происходили то и дело, а вдобавок, ещё и разрывы завальцованного дульца при выстреле были нередки, что затрудняло извлечение гильзы из патронника. Понятно, что при работе затвором врукопашную всё это не столь критично, но задержки неизбежны и для винтаря, так что противопоказан для надёжной работы такой системы нагановский патрон. А это значит, что до тех пор, пока именно этот тип револьверного патрона для нас оптимален, а производственные мощи ещё не таковы, чтобы отказываться от унификации гильз и всеядности винтарей — противопоказан нам и винтарь со срединным магазином…

Закончив делёж мяса, слуги присоединяются к нам, и мы возвращаемся обратно к конному заводу, где детвора — под присмотром, естественно — катается на лошадях. Что самое интересное, не только пацанве, но и шмакодявкам и даже «гречанкам» куда больше нравится катание не на статных породистых нисейцах, а на тарпаноидах, приземистых и коренастых. Я ведь упоминал уже о Рыжике, тарпаноидном жеребёнке, на которого мои в прошлом году чуть ли не в очередь выстраивались? Сейчас-то он уже вымахал до почти взрослого размера, так что выдержит и меня, если недолго и галопом не гонять, а уж их-то всех — запросто. Судя по отцу, он обещает вырасти покрупнее обычного тарпаноида, и это для нас особенно ценно, потому как делает его весьма перспективным производителем для выведения более крупной породы. Шутка ли — получить в конце концов лошадей уже современных размеров, способных нести одоспешенного катафракта, но при этом ещё и выносливых и неприхотливых как тарпаны? Ну, не во всём, конечно — на подножной траве и крупный конь долго того катафракта не проносит, так что от необходимости подкормки зерном это не освободит, но в остальном, если не спешить со сдачей выведенной породы всенепременно ко дню рождения фюрера или там к какой-то юбилейной дате основания государства, а отбирать тщательно и вдумчиво — тарпан размером с рыцарского дестриэ в перспективе вполне возможен. Ну а те, что не подойдут в качестве дестриэ — найдут себе не менее достойное применение и в качестве упряжных тяжеловозов. Много ли навоюют те катафракты без подвижного и не отстающего слишком далеко обоза с припасами? И много ли напашет тяжёлым колёсным плугом крестьянин на сильных, но медлительных волах? Млять, обидно вдвойне! Во-первых — хрен доживём мы до вменяемых результатов. А во-вторых — не для Испании те упряжные тяжеловозы на ближайшие века, потому как конский хомут перед римскими глазами засвечивать — категорически противопоказано.

Но дети-то, конечно, думают не об этих далёких и важных перспективах, а им просто нравятся тарпаноиды. Особенно Рыжик — мастью прежде всего. Основная-то масса — типичные лесные тарпаны сероватой «мышастой» масти, но изредка попадаются среди них и рыжеватые, больше похожие на степных. Это же не два отдельных вида, а подвиды одного и того же. Ну, типа как тот же зубр, например — просто европейский лесной подвид того плейстоценового тундростепного бизона, здоровенного и с такими рогами, которым позавидовал бы и африканский буйвол. Того бизона охотники мезолита истребили своими облавными охотами, а зубр — остался. Такая же примерно хрень и с тарпанами. И лесные в Испании были, и степные, пока существовала приледниковая тундростепь, а как исчезла — степной подвид перевёлся, но успел привить лесным собратьям свои гены, которые время от времени дают о себе знать. Естественно, мы это учитываем и стремимся повысить долю «степняков», потому как чем выше генетическое разнообразие породы, тем она здоровее, и тем выше её селекционные перспективы. Ну и детворе заодно приятнее…

Время — обеденное, так что мы располагаемся на пикничок. Володя командует слугами на предмет приготовления шашлыка из зубрятины — не маринованного, конечно, но и так пойдёт хорошо, дети хвастаются успехами в верховой езде. Юлька, как и всегда, морщится, когда к хвастовству шмакодявок присоединяются и «гречанки», а мы хмыкаем — понятно же сразу, чем недовольна. Снег выпадал несколько раз, но и таял практически тут же, ночами прохладно, но днём тепло, и если мы зимой носим штаны кельтского типа, то в школе Аглеи их признают только на время особых холодов. Сейчас — не особые, так что у «гречанок» под подолами никаких штанов нет, и рассекали они верхом — правильно, задрав означенные подолы и сверкая голыми ляжками. А девки штучные, отборные, хоть и не конкурентки ейной Ирке по возрасту, но ведь и в её потоке — такие же на подходе, так что её ассоциация понятна и недовольное поглядывание на Аглею — тоже понятно. Не так понятно, правда, чего она и на Мелею поглядывает с таким же прищуром — критянка-то ей чем не угодила? Наташка переглядывается с Велией, обе улыбаются, и супружница кивает мне в сторону озера и наклоняется, чтоб на ухо шепнуть, но мне уже ничего объяснять не нужно. Переглядываемся с Володей, которому его половина тоже намекнула, и ему тоже разжёвывать не требуется — мы обмениваемся с ним понимающими кивками и оба тоже с трудом сдерживаем смех.

Воспитание мы детям даём хоть и не спартанское, которое в последние годы и в самой Спарте уже не в ходу, но где-то в чём-то «по мотивам». Зима, не зима, но если снег на земле не лежит, вода в озере жидкая, берег сухой, ветерок не промозглый, и солнце за тучами не ныкается, то и купального сезона никто не закрывал. В общем, прогулялись они все на озеро и искупались — ага, вместе с «гречанками», как и следовало ожидать, а Мелея с ними — в качестве взрослого пригляда. И не в том дело, что ладные фигурки «гречанок» подымают планку требований пацанвы, и худшие хоть в чём-то у них уже не котируются, и даже не в том, что и сама кидонийка, успевшая пристраститься к подобным купаниям, тоже случая не упустила — это всё тонкости, с которыми Юлька уже смирилась, а тут ведь ещё и толстость. Если, скажем, Ленка наташкина — шмакодявка закалённая, потому как у Володи не забалуешь, то ейная Ирка в этом отношении послабже. Один раз искупалась в декабре, так две недели потом сопливила, после чего Юлька ей эти зимние купания впредь запретила. Так-то шмакодявка она симпатичная и неглупая, но здоровье — подкачало…

— Вместе с твоими грядками у нас теперь достаточно шампиньонной рассады, чтобы по весне хоть по всей округе их начинать выращивать, — прикинула Наташка, — Вот только урожайность будет не самая лучшая — до парниковой далеко.

— А чего им ещё не хватает для полного счастья? — поинтересовался я, — Лесные же, не должны бы, вроде, быть капризными.

— В парниках шампиньоны на навозе выращивают. Лучше всего на конском, но в принципе подойдёт почти любой. Самая высокая урожайность у шампиньонов бывает на конском навозе, на других уже немного похуже, а на обычном грунте никогда и близкой к ней не получить.

— Ну, больше площадей понадобится. В чём проблема-то?

— Так Макс, эффективность же не та.

— Наташа, а как ты себе представляешь эту эффективность? Вот выращиваю я, значит, на том конском навозе густую поросль грибов, созываю народ со всех окрестных деревень, показываю им это дело. И вот как ты предлагаешь мне объяснять толпе, что вот ЭТО вот, выросшее на ГОВНЕ — можно и нужно ЕСТЬ?

— А что такого? Поля же навозом удобряют, и хлеб с них — едят.

— Так это же другое дело, — вмешался её благоверный, когда отсмеялся, — Там же уже не навоз, а этот, как его там…

— Компост.

— И даже уже не компост, — уточнил я, — Его ж там личинки мух давно уже весь в перегной переработали.

— В гумус.

— Ага, он самый. И вдобавок, едят же не корни и не стебли, а колосья, которые вот на такой высоте от земли, — я показал руками высоту зрелой пшеницы, — А тут — мало того, что не грунт, а как есть говно, так ещё и грибы срезаем у самой его поверхности. Ну и вот как тут прикажешь народу считать ЭТО — жратвой?

— Ну, там этот навоз — тоже уже компост, где-то за неделю перегнивает.

— Так неделя — разве срок? Все же прекрасно помнят, ЧТО это было.

— Дикари! — хмыкнула Наташка.

— Другого народа у меня для вас нэт, — я дурашливо спародировал сталинский киношный акцент, — А кстати, почему именно шампиньоны? Другие грибы чем хуже их?

— Ну, мы же рассматриваем их как замену дефицитным белкам мяса. Есть такое понятие, как аминокислотный состав белков, и он у большинства грибов неполноценен. Из европейских видов полноценны по аминокислотам только шампиньон и белый, и его тоже не раз пытались ввести в культуру, но все попытки оказались безуспешными. Так что реальной альтернативы шампиньону у нас нет, и получается, что из-за предрассудков тёмных масс мы не можем выращивать его с наибольшей эффективностью.

— Наташ, ну мы же не в осаде, — урезонил её спецназер, — Никто не ограничивает нас несколькими квадратными метрами огорода на человека. Нет у нас причин заставлять людей прямо с говна кормиться.

— Далось вам это говно!

— Ну вас всех на фиг! — вмешалась Юлька, — Шашлык на подходе, сейчас есть будем, а вы тут нашли, о чём говорить! Наташа, ладно мужики — им всё пофиг, но ты-то!

За шашлыком мы, конечно, продолжаем шампиньонную тему, но уже избегая упоминаний плодородной субстанции. Юлька, боюсь, выиграла от этого немного, потому как дети тоже всё слыхали и всё понимают. Ганнибалёныш — и тот понял, хоть и с пятого на десятое, ну так за пацанвой ведь не заржавело и на турдетанский для него непонятные моменты перевести, так что переглядывается и хихикает он вместе со всеми.

— У тебя, Макс, с термометрами-то дело движется? — спохватилась Наташка.

— Да собственно, полуфабрикаты уже есть, но не в товарных ещё количествах, — отвечаю ей, — На пару десятков от силы, и размеры будут раза в три больше, чем ты себе представляешь, — показываю руками размер около метра, — Больше не запускал, потому как не вижу смысла — наверняка конструкция далека от оптимума, но тот оптимум нам ещё и нащупать надо. А что?

— По весне понадобятся. Успеешь хотя бы десяток?

— Наташа, тут не от меня зависит, а от погоды. Я бы их тебе хоть через неделю готовые отдал, и не один десяток, а оба, но ведь шкала же не оттарирована. А без неё это, сама понимаешь, макеты будут, а не термометры. Морозов же не было, и как я тебе ноль без них поймаю?

— Поняла. В феврале наверняка хоть какие-нибудь ночные заморозки, да будут — смотри, не упусти их…

— Большой чан с водой в таком месте, где утром тень, — подсказал Серёга, — Как увидишь утром ледок — под ним, считай, как раз твой ноль по Цельсию. Ломай его и ставь свои приборы — за полчасика точно до того нуля охладятся.

— Это понятно, — кивнул я, — Но точность…

— Плевать! — фыркнула Наташка, — На десять градусов ты не ошибёшься, даже на пять вряд ли, а на пару-тройку — уже плевать.

— Ну, если так… Колись уж, куда они тебе такие понадобились?

— Туда же, куда и тебе понадобятся. У нас субтропики, и первые шампиньоны пойдут уже по весне. Чтобы размолоть их в порошок, надо сперва высушить. А их чем дальше, тем больше будет — лето ожидается снова дождливое. Для нормальных культур плохо, а для грибов — самое раздолье, так что сушить надо будет до фига. Мыслимо это просто на воздухе? Ты, конечно, свои печи на мануфактуре приспособить захочешь…

— Ну, не сами печи, но снаружи к ним прислонить — здравая мысля. Раз уж тепло выделяется, и немало — пущай и оно тоже на нас поработает.

— Вот именно. Но грибы при сушке нельзя греть выше восьмидесяти градусов — теряются питательные свойства, и весь труд, считай, насмарку. Их надо сперва пару часов при пятидесяти примерно градусах подвяливать, потом столько же при семидесяти, затем снова при пятидесяти уже досушивать. Ну и как тут без термометров обойтись? И кстати, когда будешь тарировать им шкалу — не заморачивайся минусом, он нам не нужен.

— Да это-то я уж понял. Ну, раз тебя устраивает такая грубятина — будет она тебе к весне, не изволь беспокоиться…

Зубрятина между тем напоминает нам о своём источнике, и наш разговор как-то плавно съезжает в сторону самих зубров, которые по словам Васькина исчезли в Испании только в семнадцатом веке. Правда, по уточнению Наташки — уж всяко не здесь они аж до семнадцатого века в реале продержались, а разве только в глухих предгорьях Пиренеев. А уже от зубров — перешли и ко всему этому заповеднику в целом, который с наташкиной же лёгкой руки мы называем Лакобрижской пущей — ага, по аналогии с Беловежской и в её честь, можно сказать.

— Позволь сказать, досточтимый, — вежливо встрял ганнибалёныш, — Нам лесник вчера сказал — видел, как лев на лось прыгал и задирал его. Лев в этот лес водится, а слон в нём почему не водится? Отец говорил, у него и его братьев двести слон в Испания был!

— Да, около двухсот слонов, — подтвердила Юлька, — Но они ведь были ручными, и их кормили люди, и это было в Бетике, а не здесь. Твой дед привёз их туда из Африки, а своих диких слонов в Испании нет.

— Так почему нет? — допытывался пацан, — Лев есть — слон почему нет?

— Были и слоны, но очень давно. Все люди тогда были ещё дикие и охотились на слонов. А в Испании их было мало, так что перебили всех.

— А завезти было бы неплохо, — заметила Наташка, — Здесь, если выпустить, так приживутся наверняка — климат и растительность в Пуще не так уж и сильно отличаются от североафриканских.

— Корма-то им тут хватит? — поинтересовался я.

— Да вполне. А для копытных даже лучше станет — слоны заросли проредят, и будет гораздо больше света, а значит — и травы.

— Слон будете завезти? Лев есть — слон тоже надо, — обрадовался «экспертной» поддержке ганнибалёныш, — Мой отец на Острова про слон говорил — вы смеялись. А что смешно? Слон — польза, значит — слон надо, — он озадаченно захлопал глазами, не въезжая, отчего это мы, переглянувшись, расхохотались.

— Гамилькар, ну нельзя нам сейчас завозить к себе слонов, — ответила историчка, — Ты думаешь, мы сами не хотим? Но твой отец разве не рассказывал тебе, как он напугал римлян в ТУ войну и своими испанскими солдатами, и своими слонами? Да от известия, что «а в Испании ОПЯТЬ появились слоны» — с римскими сенаторами может случиться нервный припадок. Ты представляешь, ЧТО тогда будет? — тут уж рассмеялась и детвора.

— Так не БОЕВОЙ же слон, — пояснил пацан, — Зачем боевой? Просто дикий. В Нумидия и боевой слон есть — Рим не боится, здесь дикий будет — Рим зачем боится?

— Гамилькар, в Нумидии слоны водились ВСЕГДА — ну, страна такая, есть в ней слоны, — вмешался я, — Ну так и что? За века хоть один нумидийский вождь переправился с ними в Италию воевать с римлянами? На службе у Карфагена или в военном союзе с ним — бывало, но САМИ — никогда. А Испания — стоило только твоему деду, имя которого ты носишь, привезти туда слонов из Африки, как уже твой отец прогулялся с ними в Италию и хорошенько там с ними потоптался. А следом за ним — и твой дядя Гасдрубал, хоть и не так удачно, как отец. Меньше, чем за двадцать лет — два похода из Испании в Италию со слонами. И после этого — представь себе, мы привозим к себе слонов. Зачем привозим? У нас их, сколько кто помнит, никогда не было, и мы как-то обходились. И с лузитанами без них справились, и с кельтиберами как-то тоже справляемся. Тогда против кого нам теперь вдруг понадобились слоны? Добыть и привезти слонов — очень нелегко и очень дорого, а чтобы они прижились и размножались на воле, их нужно привезти не один десяток, даже не полсотни. Кто поверит, что СВОИ слоны нужны нам просто так, чтобы просто в лесу паслись, а не для того, чтобы обучать их для войны, когда они у нас размножатся? Ты бы поверил на месте римлян в такие детские сказки?

— Дикий слон — тоже польза.

— У римлян в Италии нет своих слонов, и они этого не понимают. А вот о том, что испанские войска со слонами уже ДВАЖДЫ приходили в Италию, они помнят очень хорошо. О том, что у нас — уже три полных легиона, и состав людей для них — тройной, в Риме тоже знают. И если Италия далеко, то римская Бетика — совсем рядом, а у Рима в Испании — два легиона, и если у нас вдруг появятся ещё и слоны — мысль у римлян может возникнуть по этому поводу только одна. Им не нужно уже третьего раза меньше, чем за полвека, так что реагировать они будут нервно, — детвора снова рассмеялась.

— А потом?

— А когда «потом»? Вы-то с Волнием может и доживёте до времени, когда будет уже МОЖНО, а вот мы — сильно сомневаюсь.

— Лет около пятидесяти, — прикинула Юлька, — Нуманция, — это она проговорила уже вполголоса, только для нас.

— Столько не живут, — прокомментировал Володя, и я кивнул, не развивая тему вслух — рано детворе знать «историю будущего». Вот после школы, уже в закрытом для посторонних ВУЗе — будет у них и такой предмет наряду с кучей прочих, для античного мира категорически неуместных, так что пока обойдутся.

Нуманция — это главный город кельтиберского племени ареваков, и её взятием как раз и закончится Третья Кельтиберская, которая и решит для Рима окончательно его проблемы с кельтиберами. Взятие — да, где-то лет через пятьдесят и будет, в один год с первым заходом гракховщины. Правда, то событие, на которое намекает наша историчка, произойдёт лет на двадцать раньше — это неудачный поход на Нуманцию Квинта Фульвия Нобилиора, у которого будет и десяток полученных от Масиниссы нумидийских слонов. В полевом сражении они расшугают конницу ареваков, но под стенами города угодят под плотный обстрел, взбесятся и потопчут самих римлян. Разочаруют их, короче говоря. Вот тогда-то, когда римляне в боевых достоинствах элефантусов крепко разочаруются, нам и можно будет уже своими обзаводиться начинать, то бишь лет через тридцать, и это ж ещё только начинать, самых первых только привозить, а много ли их за один раз перевезёшь, не дрессированных ни хрена, а полудиких? Геморрой это будет ещё тот, так что на свою самодостаточную популяцию хотя бы уж в сотню голов — боюсь, как раз те двадцать лет примерно и уйдут. И с учётом этого правы и Юлька, назначившая полувековой срок, и Володя — столько и в натуре не живут. Нет, ну в теории-то можно даже дожить, но если и случится вдруг такое чудо — это сколько ж годков мне тогда будет? До хождения под себя доживать как-то, знаете ли, и не хочется, гы-гы!

После пикника я объявил детворе, что мы возвращаемся в Лакобригу, а точнее — на мануфактуру, где будет очередная ознакомительная экскурсия по производству. Не могу сказать, чтобы все пришли от этого в восторг, некоторые даже заскучали, но это-то как раз было легко излечимо. После экскурсии я назначил стрельбы из «громовых труб» и объявил, что те, кто будет изучать производство особенно прилежно, смогут и пострелять побольше. Юлька — и та прикололась, когда увидела горящие неподдельным энтузиазмом глаза даже у «гречанок», которым никто и не вменял эту производственную экскурсия так уж прямо в обязаловку. Аглея хоть сейчас могла уводить их на занятия по танцам или по греческой поэзии — ага, чисто теоретически, поскольку вероятность бунта её воспитанниц был бы в этом случае гораздо выше допустимой, да и самой ей было гораздо интереснее «сделать гром и молнию» собственноручно. Конечно, все предпочли бы побабахать прямо тут и прямо сей секунд, но пацанва, например, уже знала, почему этому не бывать. Даже не потому, что знакомство с производством мы считаем для наших детей обязательным.

Я ведь упоминал уже, почему «громовой» полигон у меня расположен вблизи от мануфактуры? Если наш шум не должен привлекать внимания посторонних, то где нам тогда надо шуметь? Правильно, только там, где всё время шумно и без нас. Например, где то и дело грохочут механические молоты и скрежещут металлорежущие станки.

Собственно, в первую очередь эта экскурсия на мануфактуру предназначалась для ребят из младших классов — старшие-то уже бывали, а кое-кто — и не по одному разу. Мои с Миликоном-мелким, дабы не скучать, сразу к новинкам ломанулись, и я закрыл на это глаза — чего им, в самом-то деле, ликбез для новичков слушать. Ганнибалёныш тоже хотел было с ними увязаться, но ему я велел держаться со всеми, потому как он-то здесь — впервые, как и мелюзга. Так что, пока мы с моим управляющим показывали и объясняли новичкам самые азы, «ветераны» уже скучковались возле длинного токарного станка, на котором работяга — уже третий год, как вольнонаёмный — как раз продавливал закалённым дорном нарезы в будущем винтовочном стволе. Гляжу краем глаза — Волний с царёнышем уже рукоятку задней бабки крутят, подавая пиноль с толкателем дорна, а работяга водит руками, то бишь руководит и направляет. Так, в обратную сторону быстро завертели — ага, сейчас толкатель сменят. Так и есть — этот вынимают и вставляют другой, подлиннее. Их несколько в комплекте — от самого короткого, на револьверный ствол, до самого длинного — на всю длину винтовочного.

Мелюзге мы тем временем механические молоты показываем — сначала малые «ручные» размером с обыкновенный кувалдометр, с которым с помощью рукоятки типа колодезной и кулачка-кривошипа без особого труда управляется самый обыкновенный ученик кузнеца, не старше Кайсара и Мато и не крепче их. Самому же кузнецу на этом агрегате даже молоток не нужен, он только заготовку в клещах нужным местом под молот пододвигает, да учеником командует. И у пацанвы-то, кто впервые видит, глаза с блюдца, а уж у девок — тем более. Ганнибалёныш, оказавшийся из новичков самым крепким и тоже видевший, как мои «токарят», тоже не утерпел и попросился покрутить рукоятку молота. Надолго его, правда, с непривычки не хватило, но видно по нему, что понравилось. После малых к большим переходим, размером с наковальню того малого, где крутить вручную уже и нечего, потому как водяное колесо их привод крутит. Тут молотобоец кузнецу и не нужен, а работают они с учеником попеременно — где работа черновая, попроще, её сам ученик делает, а наставник подсказывает и указывает на мелкие ошибки, а где посложнее и поответственнее — там уж он за клещи берётся, поясняя ученику ещё малопонятные для того тонкости. Ну, если где заготовка увесистая, и одному ворочать её клещами тяжело, там уж работают вдвоём. Ганнибалёныш и тут хотел поучаствовать, и я дал отмашку, чтоб ему дали пару раз перевернуть поковку клещами, после чего он и сам въехал, что здесь ему — уже не тут. Впрочем, для утоления первоначального любопытства и этого хватило — ну, в сочетании со словесными пояснениями.

Мои тем временем, продорнировав с токарем ещё один ствол, перетекли от него к новейшему экспериментальному вертикально-фрезерному станку, который как раз на днях переделали с учётом выявившихся в работе конструктивных ошибок. В отличие от того Леонарды, который да Винчи, мне не понадобилось применять промежуточный этап шарожек типа круглого напильника, поскольку у меня уже были отработаны и короткие спиральные свёрла. Берём такое сверло, даём ему по ленточкам затыловку, чтобы могло резать ими, и получаем концевую фрезу-двухпёрку. По стали она работает хреново, так что это чисто для теоретического обоснуя, а реально у меня делаются для работ по ней трёх- и четырёхпёрки. Шарожка ведь не режет металл, а скребёт как напильник, да ещё и одним и тем же местом, потому как короткая, отчего быстро выходит из строя, и их хрен напасёшься, а производительность — даже ниже, чем у обычного опиловочного станка с нормальными машинными напильниками. Я ведь упоминал уже о механизации слесарки? В реале я о таких не читал и даже не слыхал, но при наличии механических ножовок для распиловки металла идея применить тот же самый принцип и к опиловке напильником напрашивалась сама собой. А чего, спрашивается, работяги будут вручную напильниками твёрдые поковки шкрябать, когда механизировать это дело можно? Теперь вот и фрезы нормальные наконец появились — ну, относительно нормальные, поскольку сталь — всё та же инструментальная углеродка, и скорости резания — соответствующие. Но хотя бы уже не напильник при черновом съёме — ага, «пилите, Шура, они золотые».

Издали не разглядеть, но судя по размерам, там как раз фрезеруется ствольная коробка к винтовке Холла — Фалиса, производящейся уже серийно. Как вспомнишь это её выпиливание на тех опиловочных станках, когда я его впервые налаживал — млять, это же жопа! Даже то, что в реале её вообще врукопашную выпиливали, утешало мало, но куда было деваться? Теперь, хвала богам, хоть какую-то фрезеровку отрабатываем, и уже не за горами момент, когда слесарю только припиловка шероховатин, да заусенцев останется, а на опиловочных станках только радиусы от фрезы в углах нутра подбирать будем, если по конструкции острый угол требуется. Производительность, конечно, всё ещё удручающая по сравнению с современной, но для современной быстрорежущие стали нужны типа Р18, а это — вольфрам, до которого мы ещё не доросли.

Пока мои там крутят рукоятки подачи стола под руководством фрезеровщика, мы показываем мелюзге ножовочные и опиловочные станки. На них и ганнибалёныш, не утерпев, рукоятки покрутил, глаза сияют, а потом спохватился испуганно:

— Досточтимый, только мой отец не скажи, что я САМ работал! Заругает!

Таков уж этот античный мир, в самых развитых странах которого физический труд, даже высококвалифицированный, элита считает уделом рабов, только позорящим солидного и уважаемого свободного человека. Архимед — и тот едва ли хоть что-нибудь в своих продвинутых механизмах сделал собственными руками. В этой компании заведомо элитных, но не гнушающихся поработать руками наших детей, не в падлу быть «как все» и мелкому Баркиду, но его опасения, что отец «не поймёт-с» — далеко не беспочвенны…

А после производственной экскурсии мы отправились, как я и обещал детворе, на стрельбище. Из револьверов стреляли, конечно, с малой дистанции и в «одинарном» режиме, то бишь с предварительным взведением курка. Механизм-то у наших агрегатов двойного действия, но в самовзводном режиме спуск настолько тугой, что и взрослая-то баба его выжмет не всякая, особенно с непривычки, куда уж тут подросткам? Многие и с двух рук били, потому как и отдача — тоже вполне взрослая. Из винчестеров — метров с пятидесяти, дабы, не имея за плечами хорошего настрела, хоть во что-нибуль попадали. Особенно прикольно это выглядело в исполнении стрелявших впервые «гречанок».

Кто-то хотя бы старается попасть, как и пацанва, по принципу «один выстрел — один труп», то бишь дырка в мишени, но некоторые — прямо как мелкие шмакодявки — аж глаза зажмуривают, хотя и по другой причине — не столько даже от страха перед грохотом и отдачей выстрела, сколько балдея от собственноручно сотворённых «грома и молнии». Впрочем, и означенные мелкие шмакодявки балдеют по этому поводу ничуть не меньше девок постарше — благо, зимние дни заметно короче летних, а дело к ужину, и в сумерках вспышки выстрелов гораздо эффектнее. Хвала богам, моя мануфактура завалена заказами, и кузнечный цех работает в две смены, так что и там продолжают грохотать механические молоты, маскируя шум от наших стрельб…

Отстрелялись, мы показали детям чистку и смазку оружия, потом их повели по домам ужинать, а слуги — уже при свете масляных светильников и факелов — пособирали гильзы от винчестеров. С револьверными проще, они в барабане остаются и собираются при перезарядке барабана, а винтовка-то ведь их выбрасывает. Осматриваем их с Володей — так и есть, штук пять потоптали, и если две можно аккуратно выправить, то три — только в переплавку. Ну, выбив сперва капсюли и из них, конечно.

Годные гильзы делим на три примерно равные кучки — Серёга их тоже на свою долю попросил, и мне не нужно объяснять, зачем они ему понадобились. За тем же, зачем и нам со спецназером. Хоть и мелкий ещё у него пацан, но тоже стрелял вместе со всеми, и показать ему переснаряжение стреляных гильз — тоже дело нужное и полезное.

За ужином дети впечатлениями обмениваются — и от верховой езды, и от озера, и от пикника, и от стрельб, конечно же, но что самое интересное — и от производства тоже. Ганнибалёныш, который с мелюзгой только самые азы изучал и до новейших станков не дошёл, у моих допытывается, чего они там такое делали, они ему объясняют специфику токарных, а теперь и фрезерных работ, как сами в неё въехали, да так увлечённо, особенно Миликон-мелкий, который только на зимних каникулах и бывает в Лакобриге вместе с моими оболтусами, так что для него и впечатления все — свежее и ярче, больше эффекта новизны. А он же вдобавок ещё и хоть и младший, но всё-таки царёныш, и раз уж ему это уместно и интересно, то и мелкому Баркиду интереснее вдвойне. Спрашивает, для чего всё это нужно, я киваю Волнию, тот снимает с ковра на стене висящий на нём винтарь Холла — Фалиса, приносит мне, я его разбираю — ну, не полностью, конечно, а извлекаю из ствольной коробки затвор-казённик с ударно-кремнёвым замком, показываю пацанве всё это хозяйство, объясняю, почему и для чего оно должно быть именно таким, а не проще, а уж затем — какие трудности приходится преодолеть, чтобы всё это именно так и сделать. Причём, мои тут же вспоминают обрабатывавшиеся на станках заготовки, с уверенностью тыча пальцами в ствол и в ствольную коробку винтаря. Объясняют ганнибалёнышу, как сами поняли, я только местами поправляю и дополняю их.

Так ладно бы только сын Циклопа, пацан всё-таки! Тут ещё и две «гречанки», которые у нас размещены, тоже глазами хлопают — уж что они там поняли, хрен их знает, но их интерес заметен, как говорится, невооружённым глазом. Одна, решившись наконец, спрашивает, как из этой штуки стреляют. Собираю агрегат, показываю — без заряжания и выстрела, конечно, но руками все движения имитирую и на словах поясняю. «Гречанка» скисла, уяснив, что эта штука — однозарядная, и с ней так, как с винчестером, полихачить не выйдет. Мелкий Баркид тоже не в восторге, но глядит на калибр ствола, на форму и глубину нарезов, на следы обработки снаружи, призадумывается, и тут его осеняет:

— Такой же, как там! — и показывает руками передёргивание скобы винчестера, — Этот — раньше, тот — позже. Этот нет — тот нет, — неплохо для античного пацана, верно?

«Гречанки» переглядываются — и кажется, во что-то въезжают. Одна другой на рычаг затвора-казённика кремнёвого винтаря показывает пальчиком и тоже имитирует руками его открытие — не скоба Генри, конечно, но уж всяко её прототип. Млять, и откуда только Аглея таких сообразительных шмакодявок набирает?

— Жаль, Турии нет, — шепчет мне супружница, весело подмигивая.

Траевскую девчонку, конечно, к ейным родокам в Кордубу на зимние каникулы отправили, так что нет её сейчас с нами, но на осенних была и на весенних — тоже будет. Тоже такими вещами увлекается, но учится по нашей школьной программе, и любопытно будет тогда по весне с этими её сравнить…

После ужина и уборки со стола занимаемся наконец и переснаряжением гильз. Первым делом аккуратно выбиваем из них капсюли, но не выкидываем, а собираем пока в кучку. Новые-то у меня есть, но пригодятся ещё и эти. Достав новые, выкладываю в ряд — и шутливо грожу пальцем Волнию, кивая в сторону «гречанок», которые, естественно, не в курсах, отчего тот весело хохочет. Я ведь рассказывал уже, как этот диверсант — ещё в Карфагене, будучи совсем мелким — пирокинезом мне почти весь мой тогдашний запас капсюлей разом шарахнул? Мне, собственно, и теперь их ни разу не жалко, как не было жалко и тогда, особенно ради такого дела, но ведь девки же точно обосрутся с перепугу, и убирай за ними тогда, гы-гы! Мато с Кайсаром тех событий, конечно, не застали, но он им уже и рассказывал, и показывал, так что и они тоже прыснули в кулаки, а вслед за ними и Миликон-мелкий, который тоже в курсе. Ганнибалёнышу шепчут на ухо, он ещё не видел, но уже наслышан, так что хоть и хлопает глазами, но тоже посмеивается.

Показываю им гильзу с уже выбитым капсюлем, даю всем повертеть её в руках и разглядеть получше, объясняю в общих чертах главные технологические сложности её производства и причины нашей унификации револьверной и винтовочной гильз. Что они — одни и те же, детвора успела уже заметить и сама. Беру капсюль, показываю им красный пистонный состав, объясняю, для чего он нужен. Тонкостей его производства я им пока не открываю, потому как рано им это знать — уж больно ядовит белый фосфор, служащий промежуточным продуктом для получения нужного нам красного. Аккуратно вставляю гильзу в гнездо ручного винтового пресса, накладываю капсюль, поджимаю его прессом предварительно, смотрю, ровно ли стоит, и тогда только запрессовываю до упора. Каждый чих, естественно, поясняю молодняку. Отставляю отдельно гильзу с новым капсюлем и беру в руки пробитый, извлекаю из него наковаленку…

— Папа, а почему именно такой? — спросил вдруг Волний, держа в руке такую же, вывалившуюся из другого пробитого капсюля, — Ты же говорил как-то, что его можно и проще сделать, без этой штуки.

— Можно, но в нашем случае — не нужно, — отвечаю ему и всем остальным.

Беру листок бумаги и рисую им на ней свинцовым карандашом рядышком две схемы капсюлей — бердановского и боксеровского, в котором они сразу же и распознают наш случай. И объясняю, что бердановский — да, сам капсюль проще, но вот гильза к нему — немного сложнее, а боксеровский — наоборот. Да, добавляется в нём дополнительная деталюшка, которая штампуется почти так же просто, как и его колпачок, с гильзой даже сравнивать смешно, зато гнёздышко под него у гильзы проще, отверстие в нём одно и по центру, а главное — оно и диаметром побольше. И просверлить его гораздо проще, потому как проще сделать само сверло, и инструмент для выбивания капсюля проще, а работать им — легче и удобнее. То бишь, для многоразовой гильзы, к чему мы стремимся, учитывая трудности её производства, боксеровский тип капсюля предпочтительнее.

И показываю им сразу же и правку промятого бойком колпачка, и пригодность наковаленки к повторному использованию безо всякой правки. Но пока её, конечно, не вставляю — там нет ещё новой порции пистонного состава. После этого мы точно так же перекапсюливаем и все остальные гильзы — я дал детворе ещё один пресс, на котором пацанва по очереди повторяла все мои действия, а по одной гильзе дали перекапсюлить и «гречанкам». Порох я тщательно отмерил меркой и засыпал в гильзы сам, затем сменил вставки в прессе и аккуратно запрессовал пулю в одну из гильз с зарядами — пока ещё на винтовочную глубину. Сменил так же вставки и на втором прессе, и мы общими усилиями запрессовали новые пули во все гильзы. Потом я разделил все патроны на две примерно равных кучки, снова сменил вставки в обоих прессах, и в половине патронов мы с ними допрессовали пули целиком, до полного утапливания в гильзу, сделав эти патроны таким манером револьверными. Наконец, ещё дважды сменив вставки, мы слегка обжали дульца гильз сперва на револьверных патронах, а затем и на винтовочных, на чём и закончилось их переснаряжение. Достаю револьвер, заряжаю в барабан один из переснаряжённых нами патронов, выходим во двор виллы. Со стороны мануфактуры доносится буханье молотов второй смены. Я взвожу курок, прицеливаюсь в каменную стену, дожидаюсь очередного гулкого удара большого молота и стреляю, демонстрируя нормальную работоспособность переснаряжённого патрона…

4. Мирные годы

— Как мы и договорились с Ликутом, его лузитаны сперва изобразили попытку прощупать наш лимес с севера, а затем — с востока, со стороны присоединившихся к ним веттонов, — Фабриций показал места лузитанских демонстраций на карте, — Затем его люди вернулись к нему, а те вожди, что твёрдо решили устроить набег, из-за нехватки людей для него, начали дополнительную вербовку добровольцев среди веттонов. Наша конница изобразила несколько рейдов за пределы лимеса, и разбойники отошли вглубь веттонских земель. О том, что ополчение приграничных общин усилило охрану лимеса, их лазутчики уже знают, и в их планы не входит терять людей при штурме и прорыве. Бетика богаче, и она не защищена укреплениями, так что их выбор очевиден.

— Нам бы желательно, досточтимый, чтобы они обошли наш лимес подальше и выходили прямо к Кордубе, а не рядом с нами, — заметил я.

— Так и будет, — кивнул босс, — Я уже распорядился о мобилизации трёх когорт Первого Турдетанского из людей ближайших к Бетике общин и пяти сотен наших кониев. Слухи о начавшейся мобилизации наверняка просочатся в течение двух недель…

— Мне организовать утечку информации? — спросил Васькин.

— Не мешало бы, но поаккуратнее — это должно выглядеть как НАСТОЯЩАЯ утечка, а не наш преднамеренный сброс…

— Обижаешь! — ухмыльнулся наш главный мент, — Всё сделаем в лучшем виде. Я даже организую розыск распространяющих эти слухи провокаторов, а ты — сделаешь мне выволочку за плохую работу на Большом Совете, когда я после долгого розыска так и не поймаю с поличным ни одного смутьяна, — мы рассмеялись всем правительством.

— Но мобилизацию войск мы проводим настоящую? — уточнил Сапроний, наш военный министр, — На всё лето людей призываем?

— Это зависит уже не от нас, а от обстановки, — пояснил Фабриций, — Как будут действовать разбойничьи банды, и что предпримет против них Вульсон — это не в нашей с вами власти, так что рассчитывать будем на худший вариант.

— Если на всё лето — это ведь скажется на полевых работах, — заметил Миликон, — Может, как-нибудь менять людей, чтобы все успели обработать и свои поля?

— Поэтому и только три когорты, великий, а не весь легион разом. На Большом Совете я собираюсь просить вождей ускорить полевые работы в их общинах, и было бы неплохо, если бы и ты поддержал меня.

— Чтобы поскорее высвободились люди для смены солдат, призванных в эти три когорты? Разумно, и это я, конечно, поддержу и даже буду просить вождей сам. Лёгкие войска будем сменять так же?

— Да, на смену кониям мы призовём наших лузитан, а на смену им — кельтиков.

Первые пробные подходы лузитан — других, не наших — мы оттянули на свой лимес по двум соображениям. Во-первых, «отразив» не один, а целых два «набега», о чём римляне, конечно, будут уведомлены незамедлительно, мы подтвердим свою репутацию ценного союзника на угрожаемом направлении — типа, прикиньте, а вот не было бы тут нас, так и до вас бы эти разбойники добрались запросто. А во-вторых — выигрывая время для Бетики. Там пропретор Публий Семпроний Лонг, и так болевший больше года, зимой наконец отмучился, то бишь скончался. Проблем с ним при его жизни у нас не было, тут уж отдадим ему должное, потому как эта ветвь Семпрониев дружна со Сципионами, так что взаимопонимание с ним установилось без особого труда. Даже болезность наместника оказалась для нас весьма кстати, поскольку какие уж тут походы ради воинской славы и триумфа в его-то состоянии? В общем, доброжелательный, спокойный и бесхлопотный он был для нас наместник. Лузитаны с веттонами ещё не оправились от прежних разгромов и сами инициативы не проявляли, и он тоже со своей стороны на хулиганские выходки их не провоцировал. Не помер бы, так не рыпнулись бы они, наверное, вообще в этот сезон. Но он помер, и у дикарей сразу же нашлись предприимчивые горячие головы, решившие, что и с малыми силами можно попытать счастья, пользуясь римским раздраем. Я ведь уже упоминал, как это бывает, на примере скоропостижно скончавшегося от полученной под мятежной Гастой раны Гая Атиния? Квестор, а точнее — уже проквестор, тоже избран в Риме, а значит, и официально уполномочен Республикой, но он — ни разу не военачальник и не на военное командование уполномочен, а на свои квесторские дела — казначейские и судейские. А военачальник — легат претора — назначен им самим и без него все его права — птичьи. Легион — в данном случае Пятый Дальнеиспанский — совсем уж бесхозным, ясный хрен, не остаётся, потому как им шесть военных трибунов командуют — три старших и три младших — попарно и сменяя коллег через два дня на третий. Но у них, чистых вояк, нет административных полномочий вне легионного лагеря, а кому они должны подчиняться, если вдруг помирает или исчезает с концами наделённый империумом наместник — хрен его знает. Хромает в такой ситуёвине римский принцип единоначалия, от этого — разброд и нежелание брать на себя лишнюю ответственность, и поскольку не первый это уже для Дальней Испании случай, а второй — знают уже об этом разброде хулиганы, и это придаёт им куража даже при весьма небольших силах.

Весть о смерти Публия Сеипрония Лонга уже, конечно, достигла Рима, и новый претор — Публий Манлий Вульсон — спешит в доставшуюся ему по жребию провинцию. А пока он в пути, пока не прибыл и не принял дела и командование — в Бетике сохраняются раздрай и достаточно высокая вероятность лузитанско-веттонского набега. Вот мы тут и отвлекли чуток дикарей, чтобы те промешкали, и Вульсон успел прибыть в провинцию. И само по себе зачтётся, и вероятность набега резко снизится. У Тита Ливия молчок на этот счёт, но это что значит? Только, что крупной заварухи, потребовавшей римского военного вмешательства, в реале в этот год не случилось, а по мелочи напакостить — могут вполне. Вопрос только, где и кому. Если на Бетику таки нападут, когда она в раздрае, так римляне нашей помощи попросят, и отказать никак не можно, потому как друзья и союзники. А нам не хочется, у нас и своих проблем хватает, и лучше будет, если Вульсон возглавить провинцию успеет. В этом случае напасть на саму Бетику эти разбойники, скорее всего, перебздят и ограничатся набегом на союзно-подвластных римлянам оретан. А с ними у нас ПРЯМОГО договора о союзе нет, и мы решать их проблемы не обязаны, если римляне не попросят. Строго говоря, и в этом случае не обязаны, но друзьям и союзникам в «таком пустяке» не откажем, а вот если попросят сами оретаны — ну, мы будем посмотреть на их поведение, скажем так. Если догадаются просить нас о ПОСТОЯННОЙ защите, это будет с их стороны мудро и похвально, а значит — достойно поощрения. Тогда поможем хорошо, но — только в разовом порядке, потому как под постоянную «крышу» взять их не можем без согласия римлян. Хотите к нам переселиться — подавайте заявки через ваших вождей, а мы рассмотрим и решим, кого взять, а без кого и обойдёмся. А если хотите ВСЕ — ну, если только прямо с вашей землёй. Просите римлян, чтоб дозволили, а на нас — с ними уже выходите, будем тогда трёхсторонние переговоры вести. Надежды на то, что таможня даст добро — ноль целых, хрен десятых, если реалистично прикидывать, но мало ли, что им там в сенате в башку взбредёт? А вдруг? Тит Ливий умалчивает, где именно пройдут упомянутые им несколько сражений Вульсона с лузитанами на будущий год, но Юлька считает, что в реале это было на нашем направлении, чего мы, конечно, не допустим, так что у Рима будет очередной случай убедиться в надёжности тех дальнеиспанских границ, что прикрываются нами и в ненадёжности тех, где наше прикрытие отсутствует. Пущай, как говорится, почувствуют разницу. А так вообще-то не надо нам лишних войн — жизнь удобнее и ловчее налаживать в спокойные мирные годы.

— Кстати, насчёт переселенцев! — напомнил Миликон, — Ты не слишком многих вешаешь, Хул?

— Вообще-то я никого не вешаю, великий, — отмазался Хренио, — Это всё суды их приговаривают по действующим в нашем государстве законам. Вот за сопротивление или попытку к бегству при аресте — убивают, конечно, и немало. Ну так а что тогда мои люди должны делать, если им не сдаются по доброй воле?

— Но уже около полусотни убитых! — заметил царь, — И повешено, как я слыхал, уже около тридцати человек.

— Это — те, кого не поймала и не пристрелила, а проворонила наша пограничная стража, когда они перелазили через лимес, — добавил Сапроний.

— И сколько жертв на границе?

— Ну, так уж прямо сразу и жертв! — насупился вояка, — Большую часть просто выпроваживаем обратно. Иногда, правда, с пинками и затрещинами, если по-хорошему не понимают Ну, если не даются в руки или нашкодить успели — тогда, конечно, разговор с такими уже другой — или стрела меж лопаток, или наш военно-полевой суд и приговор по закону. Только вот палачей из моих солдат делать не надо. Палачи специальные виселицы строят и на них осуждённых вешают, а мои — просто на ближайшем подходящем суку.

— И сколько таких? — не отставал венценосец.

— Ну, если выпровоженных взашей обратно не считать, то десятка четыре где-то висят на сучьях, да ещё где-то десятков семь пристрелены, великий.

— Это сколько же всего? — озадачился Миликон, — Полсотни, тридцать, сорок и ещё семьдесят, — он начал было по привычке загибать пальцы, но тут же понял и сам, что хрен хватит, — У кого есть папирус и карандаш?

— Сто девяносто, великий, если считать эти цифры точными, — пока он пробовал на пальцах, я уже подсчитал в уме.

— Две сотни?! — поражённый монарх откинулся на спинку кресла, хватая ртом воздух, — Да что же вы это такое творите?! Или боги лишили вас разума?! Не вы ли сами лаялись со мной пару лет назад из-за каждой сотни переселенцев? А тут — целых две сотни спокойненько себе убиваете, и как так и надо!

— Мы же объясняли тебе, великий, — напомнил Фабриций.

— Верно, объясняли, и я согласился с вами. Ну десяток, ну два, ну пускай даже и три десятка, но проклятие, не две же сотни! А сколько вы выдворили обратно?

— Ну, сотен восемь точно спровадили, — прикинул Сапроний.

— Всемогущий Нетон! — царь опешил, — Вы что, с ума все посходили?! Это же в сумме ТЫСЯЧА человек получается! А потом вы будете опять говорить мне, что вам не хватает переселенцев для ваших заморских островов?

— Зря ты кипятишься, великий, — заметил наш непосредственный босс, — В этом году желающих переселиться к нам гораздо больше, чем в прежние годы. В Бетике тоже неурожай, да ещё и не подготовились к нему, так что там уже голодают…

— А вы тем временем гоните взашей или вешаете тысячу человек!

— А зачем нам бестолочь, великий, если мы можем теперь позволить себе брать лучших, а не кого попало? В кои-то веки наконец-то! Наплыв такой, что нам всё равно не прокормить всех, так что кто-то из них — лишний. И хотя основную массу непотребного сброда наши вербовщики отсеяли ещё в их общинах, не дав им зелёных жетонов, Дахау переполнен рвущимися к нам без вербовки, и его не хватает — по нашу сторону границы нам пришлось разбить ещё три таких же лагеря… гм… процеживательных?

— Фильтрационных, — поправил Васкес, — Некоторые — вроде, нормальные с виду — приходят без жетона и жалуются, что его у них украли или отобрали. Ну и куда нам их девать до того момента, когда их опознает или не опознает их вербовщик или получившие жетоны односельчане из названной ими общины? Мало ли, кто кем назовётся? Туда же мы направляем и семьи убитых или повешенных за попытку незаконного перехода через лимес — до выяснения, годны ли они хоть на что-то полезное…

— После чего гоните обратно в голодный край, лишив перед этим кормильцев? А они между прочим — не лузитаны и не веттоны, а наши соплеменники!

— Лучше бы их не было вообще, ТАКИХ соплеменников, — буркнул Сапроний.

— Или лучше бы они были в самом деле набежавшими дикарями, — добавил я, — Обратили бы их в рабов, потолковее — у нас применение нашли бы, а совсем никчемных римлянам продали бы. А с ЭТИМИ «тоже типа соплеменниками» разве так обойдёшься? Народ не поймёт…

— И что, на голодную смерть их теперь обречь?

— А кто и в честь чего должен их кормить? Ладно бы ещё наши были, а то — из Бетики. Вот в Бетике и пускай решают, что с ними такими делать, — проворчал Фабриций, — Не наши люди — не наши и проблемы.

— Тем более, что и гоним мы не всех, — добавил Хренио, — Для тех же борделей, например, нужны смазливые шлюхи, и подходящих для этого — молодых, смазливых и без детей — почему бы и не взять?

— А с детьми, значит, пусть пропадают?

— С ТАКИМИ, как те пристреленные или повешенные — пусть лучше пропадут, тем более, что не у нас, — заметил я, — Яблоко же от яблони далеко не падает, и что из них таких выросло бы? Да ещё и мстители за убитых при задержании и казнённых беспутных папаш нам тоже абсолютно незачем. Так что с детьми пусть лучше в Бетике своим телом торгуют, если спрос на него найдут. Не найдут — их проблемы, а нам их столько не нужно, чтобы не хватило посмазливее и бездетных.

— Наплыв нормальных людей — такой, что на всех их всё равно земли не хватит, — добавил босс, — Ну, если очень уж постараться, то уже пришедших ещё как-то наделим, заодно и север страны турдетанами заселим, но если и на следующий год повторится то же самое — девать их будет уже некуда.

— Ну, ты уж преувеличиваешь, Фабриций, — хмыкнул Миликон.

— Не так уж и сильно, великий. Ещё столько же переселенцев, сколько мы уже в этом году приняли — и впору будет задумываться над новой войной для завоевания новых земель для ТОЛКОВЫХ поселенцев, а не для всякого там негодного сброда. А нам разве войны сейчас нужны? Радоваться надо мирным годам и обустраивать нормальную жизнь.

— Ну, можно и повоевать немного, если понадобится, — прикинул Сапроний, — С этим пополнением хоть сейчас можно развернуть три когорты Четвёртого Турдетанского. Не прямо сейчас, конечно, а как получат землю и обживутся…

— Не будет тебе Четвёртого Турдетанского, — обломал его надежды Фабриций, — Римляне тогда точно занервничают, а нам разве это нужно? Есть три полных легиона, и хватит нам их пока. Ветеранов лучше будем призывать в них пореже — не через два года на третий, как сейчас, а через три на чётвёртый, допустим — пусть хозяйства свои крепят и наживают хороший достаток…

— Но всё-таки, хорошо ли это — загонять молодых красавиц в бордели, где от них не будет потомства? — спросил царь, — Не уродины же какие-нибудь, в самом-то деле.

— Не беспокойся, великий, прямо сейчас их всех скопом никто в бордели ещё не гонит, — заверил его Хренио, — В фильтрационных лагерях есть кому присмотреться к ним и рассортировать, и те, из кого может ещё выйти толк, в бордели уж точно не попадут, — мы с ментом многозначительно переглянулись, потому как сомневаться в компетентности по данному вопросу Клеопатры Не Той оснований не было.

— На Острова ваши отвезёте? — поинтересовался венценосец сварливым тоном, — Я так и знал, что даже неурожаем и голодом вы воспользуетесь для пополнения колоний! Что ж, радуйтесь — судьба благоприятствует вам!

— Ну, скажи ещё, великий, что это мы подстроили неурожай и голод специально для пополнения наших колоний, — пошутил наш босс.

— Гнев богов или судьба — при чём тут вы? — махнул рукой царь, отсмеявшись вместе с нами, — Но пользу для себя вы умеете извлекать даже из бед.

— А иначе было бы обидно вдвойне, — схохмил я, — И потом, великий, всё равно же такую прорву здесь не прокормить. Мы, конечно, ждали наплыва, но не ТАКОГО же! Что тут жадничать? Если часть за море не увезти, так и здесь тогда люди голодать начнут — лучше это будет, что ли?

— И вы, конечно, с удовольствием увезёте большую часть за море, где они так и останутся навсегда? Куда вам столько народу?

— Ну вот смотри сам, великий. Горгады — раз, — я загнул для наглядности один палец, — У нас там только на одном острове колония величиной с хорошее село, да ещё на одном — маленький посёлок угольщиков, а остальные острова архипелага — пустые. Все они нам пока и не нужны, да и воды на большое население там не хватит, но пара сотен семей туда ещё напрашивается. НАШИ Острова — два, — я загнул второй палец, — Там у нас даже главный остров с Нетонисом весь ещё далеко не заселён, да и на другом, где у нас добывается известняк, тоже народу мало, а все остальные острова — пустые, хотя климат там превосходный. Туда хоть тысячу семей хоть сейчас отправь — легко найдётся, где их всех разместить. Тарквинея по ту сторону Моря Мрака — три, — я загнул третий палец, — Там остров большой, не эти вулканические скалы, и хотя свободной земли не так много, можно хоть полторы тысячи семей отправлять…

— Не много вам будет? — ехидно поинтересовался Миликон, — Это сколько уже всего получается в эти три места?

— Две тысячи семьсот семей, великий, — подсчитал я, — Около десяти или даже двенадцати тысяч человек…

— Да вы в своём уме?! — опешил монарх, — А здесь вы кого оставите? У нас хотя бы прибыло в этом году столько?

— Даже немного больше, — успокоил его Фабриций, — Тысяч пятнадцать где-то. Ну и не перевезти нам через всё Море Мрака полторы тысячи семей за раз — не на чем. Вторая флотилия у нас укомплектуется опытными экипажами только на будущий год, а пока — только одна, и это — триста семей от силы.

— Да, больше за раз и не осилить, — согласился я, — Есть очень хороший ближний остров, на котором можно разместить для начала сотни полторы или две семей, и который нам очень пригодился бы со временем, — я загнул четвёртый палец, имея в виду Мадейру.

Вопрос об её колонизации мы меж собой обсуждали уже давненько. А то ведь в самом деле смешно же получается — Азоры колонизуем, которые в середине Атлантики, Кубу, которая вообще по ту её сторону, Горгады, то бишь Острова Зелёного Мыса — и те, хоть и каботажное плавание, тоже уж всяко не ближний свет, Канары ближе и влажнее, но там гуанчи, завоёвывать которых у нас пока банально нет силёнок, а тут у нас прямо под боком, можно сказать, Мадейра абсолютно бесхозная, но у нас всё никак руки до неё не дойдут, хотя остров — благодатнейший. Вдвое ближе Азор и заметно южнее их, на треть ближе Канар и тоже почти на попутных ветрах, и климат тоже уже ближе к тропическому. Там, если кто не в курсах, в наши современные времена даже бананы и манго на южном побережье целыми плантациями выращиваться будут. Мы оттого, что Канары с гуанчами нам пока не по зубам, на далёких и засушливых Горгадах теми банановыми плантациями заморочились, которые втрое дальше той Мадейры. Это же курам на смех выглядит, если всех наших резонов и обстоятельств не учитывать.

Вышло ведь так отчего? Оттого, что несколько в стороне Мадейра от основного трансокеанского маршрута Тарквиниев. Азоры — на нём, и это — весьма важный «аэродром подскока», так что убедить нанимателя в желательности колонии на них было нетрудно. Куба — вообще ключевой узел, потому как основной поставщик заокеанских ништяков, и зависеть в их поставке от обленившихся и деградирующих фиников никуда не годилось. Я ведь рассказывал уже, каков этот заокеанский финикийский Эдем? Всё сикось-накось и на соплях. Поэтому и на Кубе вопрос о целесообразности своей колонии был для Тарквиниев сугубо риторическим. Вопрос о Горгадах встал лишь оттого, что понадобился «аэродром подскока» для заброски на Кубу тропических ништяков Старого Света. Тех же бананов, например. Кормить кубинскую колонию чем-то надо? Канары были бы удобнее, но они не наши, вот и пришлось выбирать бесхозные Горгады. И где наскрести на всё это людей, не перетасованных смешанными браками бывших разноплеменных рабов, а своих турдетан? Наскребали, конечно, лаясь с Миликоном из-за каждой их сотни, но гораздо меньше, чем надо бы по уму — где тут было ещё и на не столь уж нужную для тарквиниевского бизнеса Мадейру их наскрести? Сейчас уже не совсем так, Рим уже подсаживается на роскошные пиры, и доходы от экзотических для Средиземноморья лакомств становятся всё заметнее, но до основных — от табака и коки — им ещё далеко. Горгадская колония для основного маршрута нужна, ну так она есть, сушёные бананы и с неё возить в метрополию можно. А аджику и с Азор везти можно, которые тоже уже есть, и на которых всё, нужное для неё, прекрасно прижилось и растёт. Ну и зачем Тарквиниям эта Мадейра, на которую неоткуда наскрести людей? Мы бы и теперь не наскребли, если бы не вот этот неурожай с голодом в Бетике и наплыв переселенцев. Как говорится, не было счастья, так несчастье помогло.

Большая колония на Мадейре, конечно, пока не нужна, но пару сотен семей за несколько рейсов перебросить туда можно вполне. Пшеницу и ячмень, как и все прочие средиземноморские культуры, там в нашем современном мире выращивают, так что на самообеспечение жратвой небольшая колония выйдет быстро, если и не за год, то за два точно, что позволит кормить и не получившие ещё собственного урожая новые партии колонистов. В общем, деревня для начала, с перспективой разрастания со временем в хорошее село, способное кормить в будущем и строителей будущего портового города — больше там пока и не надо, разве только метрополию от какой-то части едоков разгрузить.

Фабрицию всё это разжёвывать не нужно — он в курсе. И в большинстве наших обсуждений участвовал, и на нашей большой карте мы ему Мадейру показывали. Стоило мне лишь сказать о «ближнем» острове и загнуть палец, как он въехал и без пояснений, о чём я толкую. И знак мне подаёт, что ЗДЕСЬ подробности излишни.

— А сколько там всего может прокормиться, и насколько этот остров близок? — заинтересовался таки и Миликон, — А то как людей для колоний вербовать, так у нас, а как островами владеть, так Тарквиниям? А если мы тоже хотим владеть тёплыми островами?

— Великий, у тебя же нет флота, — заметил наш босс, — Как ты собираешься взять остров, до которого тебе всё равно не добраться?

— Вот мне и интересно, насколько остров близок и какое население прокормит, — не унимался царь, — Раз вы не заняли его до сих пор, значит, не сильно он вам и нужен.

— Если наладить там правильное хозяйство, великий, то население в несколько тысяч человек он прокормит легко, — я решил слегка подзакатать венценосцу губу, ради чего преуменьшил реальное современное население Мадейры не на порядок, а на все два, — Но он не так близок, как тебе бы хотелось. Он ближе НАШИХ Островов, ближе Горгад, ближе даже Островов Блаженных, но не настолько, чтобы на него могли уверенно плавать малые бастулонские гаулы. И от берегов он удалён, и сам невелик, так что промахнуться мимо него неопытным в океанских плаваниях бастулонским морякам — раз плюнуть, — я дипломатично умолчал, что наивысшая точка Мадейры — тысяча восемьсот шестьдесят два метра над уровнем моря — даже с палубы той гаулы будет видна уже за сто семьдесят километров, то бишь с полутора градусов, — И металлов на нём тоже нет — ни золота, ни серебра, ни олова, ни меди, ни железа. Даже свинца, великий — и того нет. Всё это на него придётся привозить, а получить с него можно только то, что даёт земля. Для нас он может быть полезен как промежуточная гавань на пути к далёким землям, а какой толк от него будет твоему царству?

— Но климат там теплее, чем здесь?

— И климат теплее, и земля плодороднее, но сам остров невелик, и всего твоего царства в неурожайный год ему всё равно не прокормить. И флот, опять же, нужен для регулярных плаваний настоящий и немалый, а это — дорогое удовольствие.

— Да и зачем тебе? Разве Тарквинии отказали тебе хоть раз в помощи, когда она была тебе нужна? — добавил Фабриций.

Судя по резко поскучневшей морде монаршего лица, он понял наш намёк так же хорошо, как и мы — его. Разумеется, думал Миликон не о пшеничном или ячменном зерне. Приобщившись уже на дворцовых пирах к привозимым Тарквиниями заморским деликатесам и понимая, каков на них спрос в Риме, он вполне представлял себе и доходы от торговли ими, и что странного в его желании влезть в этот прибыльный бизнес? Даже не лично, хотя бы уж государственной казной. Разве сравнятся с этим доходом налоговые поступления от здешних крестьян? А мы его тут — с эдаких небес, да на грешную землю, гы-гы! Типа, получает твоя казна налоги, вот и пускай заботится о благосостоянии своих налогоплательщиков, если хочет получать от них больше.

Это нам, буржуинам-олигархам, лучше вне государства наши основные доходы иметь, дабы и алчность наша вся туда была направлена, наружу, а не вовнутрь, а внутри — опору на базовый социум, ценный для нас именно как опора и ради этого оберегаемый. Государство же все свои доходы внутри иметь должно, с народа, дабы оно об означенном народе и заботилось в первую очередь. С нищих — много ли налогов соберёшь, и надёжная ли они защита от внешнего врага?

Тарквинии, конечно, не столько об этих высоких материях думают, сколько о своей сверхдоходной монополии на заокеанские ништяки, и им дешевле и безопаснее со своих уже полученных доходов таможенные сборы отстёгивать, а если мало окажется, так в разовом порядке казну субсидировать, чем самой монополией своей рисковать, делясь с государством источниками своих монопольных доходов. Алчность, естественно, в чистом виде, помноженная на эдакий ещё не вполне сформировавшийся, но уже намечающийся транснационализм — ну, с учётом уже имеющихся и запланированных заморских колоний, тарквиниевских, а не миликоновских. Но кто сказал, что алчность подобного типа — всегда во вред интересам государства? Это уж — смотря что под государством понимать и под его интересами. Благосостояние подданных, например, входит в эти интересы или не входит? Вот дай сейчас миликоновской казне доходы от этой трансатлантической торговли, так о чём она тогда заботиться будет и во что вкладываться? Будь Миликон в числе имеющих высшую «форму допуска», так рассказал бы я ему, к чему такие сверхдоходы приводят. Ни к чему хорошему, судя по испанским Габсбургам нашего реала. Получили они доступ к американским драгметаллам, начеканили из них хренову тучу свободно конвертируемой звонкой монеты, и куда потом ушла та означенная хренова туча той означенной звонкой монеты? Правильно, за бугор. Во-первых, на финансирование габсбургской гегемонии в Европе, а во-вторых, в уплату за голландский и фламандский мануфактурный ширпотреб. То бишь нидерландскую промышленность испанские Габсбурги поддерживали вместо того, чтобы свою испанскую развивать. А всё отчего? Оттого, что в Нидерландах она уже имелась, и проще было её продукцию покупать, раз купилок до хрена — и технически это было проще, и финансово. Хрен ли тем Габсбургам потенциальные доходы от налогов с будущих испанских мануфактур, когда вот они, на порядок большие доходы от Америки? А вот не было бы у них тех чеканенных из американских драгметаллов купилок, так они бы и политику вели поскромнее и подешевле, и ширпотреб нидерландский покупать им было бы не на что, и пришлось бы им волей-неволей свою испанскую промышленность развивать, дабы и доходы от налогов с неё повысить, и саму её продукцию иметь.

Самое ведь смешное, что даже и на внешней политике эта экономическая дурь испанских Габсбургов сказалась самым прямым образом. С Армадой ведь ихней Великой отчего так сикось-накось вышло? Оттого, что путь для неё был возможен только один, и вычислялся он элементарно — через Ла-Манш и Па-де-Кале в Нидерланды, где та Армада должна была высадить привезённое войско, а вместо него принять на борт нидерландскую армию, которую и десантировать затем на аглицком побережье. Десантировать сразу тех, кто уже на борту, и не проходя через узкий Па-де-Кале, где Дрейк ту Армаду и встретил, а поближе, хотя бы даже и в Корнуэлле — никак нельзя было, потому как плыли-то бравые испанские вояки налегке, с одними только фамильными шпагами на боку, а знаменитый «испанский» мушкет, как и ещё более знаменитая «испанская» каска-морион, не говоря уже о солдатских кирасах, были на самом деле ни разу не испанского, а нидерландского производства и покупались там же, в Нидерландах, потому как там — дешевле. Не было у Испании, короче, своего мушкетного производства, чтобы дома десант вооружить и сразу в Англии его высаживать, без захода в те Нидерланды. Ну так и кто Габсбургам доктор?

Или тот же Рим возьмём — нынешний, среднереспубликанский. Кризис позже разразится, при Поздней уже Республике, но предпосылки к нему — уже видны. Я вам уже все ухи прожужжал об основных причинах разорения римских крестьян-легионеров — их слишком долгой службе вдали от дома. Ну, тут и Ганнибалова война, конечно, сказалась, но с окончания той войны прошло уж почти двадцать лет — сколько можно на неё кивать и всех собак на неё вешать? Да, всё ещё не утихли войны с лигурами, которые как раз тогда и начались, согласен, но то — Италия, хоть и самый её север. Убить или искалечить могут, конечно, и там, но кого эта судьба миновала, тот через год сменился и дембельнулся, а за год хозяйство в полный упадок ещё не придёт. Могут в принципе и на второй год бойца задержать, если заваруха серьёзная, а смены пришло недостаточно, но и два года — ещё не катастрофа для хорошего средиземноморского хозяйства. Ну, не смертельная, если года на три как минимум горячо любимая родина после этого в покое оставит и даст хозяйство восстановить и новый достаток нажить. Тяжело, но выкарабкаться можно, если не алкаш и руки не из жопы. Но есть ещё и заморские провинции, прежде всего — испанские, и вот это — бездонная бочка. Как я уже не раз упоминал, пятилетним сроком службы в Испании в Риме давно уже никого не удивишь — обычное дело. В римской Дальней Испании, то бишь «нашей», сейчас поспокойнее, и могли бы в принципе солдаты Пятого Дальнеиспанского сменяться и пораньше, если бы не соседняя Ближняя Испания, где полыхает со всей дури Первая Кельтиберская. Смена дембелям — это ведь свежее пополнение за вычетом потерь, которые восполняются в первую очередь, и чем больше потери, тем меньше той смены. А потери Восьмой Ближнеиспанский несёт в боях с кельтиберами немалые, и пополнение в основном в него идёт на восполнение тех потерь, а на смену дембелям обоих легионов — что останется. В результате и в Пятом продолжают служить те же пять лет, радуясь уже тому, что хотя бы уж живыми домой вернутся — когда-нибудь, дождавшись своей смены. А в Восьмом и по шесть лет отслуживших уже немало, и даже их смена под вопросом. Ну и вот как тут удержать на плаву своё оставшееся дома крестьянское хозяйство? А ещё же и убитые, ещё же и искалеченные, которых по второму кругу уже не призовёшь, и это же не только в твоём призыве, но и во многих предыдущих, и кого, стало быть, призовут под знамёна вместо них? Правильно, живых и здоровых, не дожидаясь срока, положенного им по справедливости. Если не ты, то кто же? И радуйся, если на сей раз попал в Лигурию, а не опять в Испанию. На этом примере Миликону разжевать, что ли?

А царь — прямо как нарочно подыграть мне решил, зайдя с другого бока:

— Ну, хорошо, с островами посреди Моря Мрака мне всё понятно. А как тогда насчёт Островов Блаженных? Они, как я понимаю, вблизи от Мавритании, и добраться до них можно, плывя вдоль её берегов. А когда вы обсуждали вопрос о колонии на Горгадах, то не раз говорили и сами, что лучше было бы на Островах Блаженных обосноваться, но на них дикари, а на завоевание у вас недостаточно сил. Но ведь вы говорили тогда о силах Тарквиниев, а не нашего государства. У нас — три полных легиона, и я не вижу причин, по которым мы не могли бы выделить один из них — с положенными ему вспомогательными войсками, конечно — на завоевание этих островов. Неужели легиона не хватит на каких-то дикарей, которые, как вы говорили, даже металлов не знают?

— Ты говоришь о завоевании островов по одному? — уточнил Фабриций.

— Разумеется! Я же прекрасно понимаю, что на захват всего архипелага разом может не хватить и всех трёх наших легионов. Так зачем же мы будем делать подобные глупости? Мы завоюем один остров, разбавим дикарей нашими колонистами, хорошо вооружёнными и организованными, а легион перебросим на завоевание следующего, и так завоюем их все по одному. Что в этом невозможного?

— В открытом сражении, великий, любой из наших легионов, конечно, разобьёт дикарей любого из этих островов, — ответил я монарху, пока босс перебирал аргументы, — Но после первого же разгрома дикари перейдут к тактике налётов и засад, как это делают лузитаны и кельтиберы. Ты же сам прекрасно помнишь, как нелегко было выкуривать из пещер последних лузитанских бандитов, когда мы только завоевали страну. И это — при том, что нам помогали здешние турдетаны и конии, довольные нашим приходом и нашей властью. А что было бы, если бы и они тоже выступили против нас?

— Ну, ты уж скажешь тоже! — хмыкнул Миликон, — Мы же для них — свои!

— Вот именно, великий. А там у нас своих не будет. Острова невелики и плотно заселены, так что лишней земли у дикарей нет. Они даже между собой из-за этого воюют, когда их становится слишком много, хоть это и война своих со своими. А любой чужак станет для них общим врагом, которого надо изгнать со своей земли, а заодно и разжиться богатой добычей. Каждый убитый солдат — это три дротика с железными наконечниками, копьё с большим наконечником, меч и кинжал, а у дикарей вообще нет металлов, и любой железный предмет для них — величайшая ценность. Так зачем же они будут убивать друг друга, когда можно убивать наших? А пещер там не меньше, чем здесь, и они знают там каждый куст и каждый камень. Ни один наш колонист там не будет чувствовать себя в безопасности, стоит только легиону покинуть остров, и значит, нельзя выводить войска, пока не будут выловлены и уничтожены все бандиты, а на это уйдут годы. И так — на всех островах. За сколько десятилетий ты рассчитываешь завоевать и замирить весь архипелаг?

— Но ведь вы же как-то собирались сделать это в будущем?

— Наёмниками, великий, а не призванными на службу крестьянами. Пока-что у нас их мало, поэтому и откладываем завоевание до лучших времён.

— Хороший наёмник в бою стоит трёх ополченцев, но такие наёмники дороги, великий, — поддержал меня въехавший в мою мыслю босс, — А дешёвый сброд, согласный наняться за жалованье легионера — хуже ополченцев и не годится для серьёзной войны.

— Вроде тех переселенцев, которых вы отказываетесь принимать к нам? — понял монарх, — С такими солдатами, конечно, много не навоюешь. А чем плохи легионеры? Ну, согласен, выучка у них не та, ну так больше их пошлём. Полтора легиона, допустим.

— Легионеров, великий, мы отрываем от их крестьянских хозяйств. Так если мы воюем на нашей границе с соседями — это недалеко. Мы даём людям завершить весенние работы, воюем летом, но к осени заканчиваем военные действия и распускаем людей по домам — их хозяйство в этом случае не несёт почти никакого урона. А теперь — представь себе войну за морем. Всех дикарей за один сезон не замирить, так что войско с острова выводить нельзя. Значит, солдаты не возвращаются по домам осенью и не обрабатывают своих наделов, а их семьи — бедствуют.

— Так ведь мы же их другими заменим! Пришлём других, а этих — отпустим.

— Всех не сменим, великий. Твой же собственный наместник не захочет воевать одними только неопытными новобранцами и потребует от нас, чтобы ему оставили хотя бы треть старого состава, пока не набрался опыта новый. Значит, треть легиона останется на второй срок, и пополнение будет знать, что та же судьба ожидает и каждого второго из них, а их семьи тем временем будут бедствовать. Это не прибавит им боевого духа. Одно дело — защищать свою страну или пускай даже и расширять её пределы, и совсем другое — завоёвывать чужую где-то далеко за морем. Зачем крестьянину далёкая чужая страна? Не это мы с тобой обещали людям, давая им землю и обязывая за неё службой.

— Ну так римляне же служат за морем, в той же Бетике, хотя где Италия, а где — Бетика? Неужто наши люди хуже римлян?

— Не хуже, великий, но как их это до добра не доводит, так не доведёт и наших, — вмешался я, — Римляне служат по пять лет в Бетике и по шесть — в Ближней Испании, а их хозяйства тем временем приходят в упадок и разоряются. Вот — цена испанских серебра, меди и железа для римской казны, которую платит за них римский народ.

— Максим, ты чей друг — наш или римлян? — пошутил царь, смеясь вместе со всеми присутствующими на правительственном совещании.

— Как римский гражданин, хоть и всего лишь простой вольноотпущенник — не могу молчать! — отшутился я, вызвав новый взрыв смеха всего собрания.

— Римским солдатам, конечно, не позавидуешь, — задумчиво признал монарх.

— Ну так и зачем ставить в их положение своих? — додавил его Фабриций, — Так они хотя бы уж за металлы испанские страдают, а за какие ценности хочешь надорвать наших турдетанских крестьян ты, великий? Металлов на Островах Блаженных всё равно нет. И бананов на них, кстати, тоже ещё нет — их ещё сажать там надо и выращивать, и это — только после завоевания и замирения. Мы тебе их с Горгад, которые уже наши, раньше привезём, сколько понадобится.

— А драгоценная «драконова кровь»?

— Тоже есть и на Горгадах. Тебе мало той, что мы привозим оттуда?

— Ну, её много и не нужно, и привозите вы её достаточно.

— Тогда зачем тебе войны где-то в далёких странах? У нас — наёмники, которые не сеют и не пашут, и им всё равно, где и сколько служить, лишь бы жалованье платили, да было где поразвлечься. А у тебя — крестьяне, которых не стоит отрывать от их земли надолго. Чем меньше войн, тем больше их достаток, а с него — и доходы твоей казны. Ну так и наслаждайся мирными годами вместе с ними. Рим, конечно — наш большой друг и союзник, но это ещё не значит, что нам следует брать с него пример абсолютно во всём.

— Ладно, с Островами Блаженных я тоже понял, — кивнул Миликон, — А как тогда насчёт Мавритании? — мы обалдело переглянулись и едва не попадали от смеха, — И что я сказал смешного? Она же недалеко, сразу за проливом.

— То есть прямо напротив римской Бетики, — намекающе заметил Васькин.

— Я бы на месте римлян не одобрил, — согласился Сапроний, — Расценил бы как подготовку ещё одного плацдарма для отвоевания Бетики.

— Ладно, согласен! — неохотно признал царь, — Тогда — немного дальше к югу.

— Это тогда будет уже не так уж и немного, — прикинул я, — Почти так же, как и до Островов Блаженных, только мавры знают металлы, имеют весьма недурную конницу, а с недавних пор — и боевых слонов.

— Наверняка скверно обученных.

— Нашей кавалерии это не сильно поможет, — возразил Сапроний.

— Верно, наши лошади непривычны к слонам, — помрачнел венценосец, — А у вас там ещё южнее, вроде бы, тоже есть какие-то слоны? Сюда их никак не привезти?

— Официально они не наши, а мавританские, и с нами они никак не связаны. И не в наших интересах разубеждать в этом римлян, — пояснил ему Фабриций.

— Но купить-то мы их у мавров можем хотя бы несколько?

— Купить — можем, конечно, но боюсь, что наших отношений с Римом это не улучшит, — мы снова рассмеялись, — И даже сам наш интерес к Мавритании может быть истолкован в Риме превратно — из-за заигрываний с маврами со стороны Карфагена.

— Понял! — наш монарх помрачнел ещё сильнее.

Разжёвывать ему не нужно, потому как буквально на днях мы обсуждали как раз вот эту североафриканскую политическую ситуёвину. Прошлый год оказался богатым на смерти известных политических деятелей Средиземноморья. Таковых оказалось аж трое. О том, что смерть одного из них, некоего Ганнибала Барки, была инсценировкой, знают лишь весьма немногие, и Миликон, например, в это число не входит, а официально — и то лишь для достаточно узкого круга, царя уже включающего — мы привезли только мелкого Гамилькара, которому не велено распространяться с кем попало о том, что его отец на самом деле жив. Так что для всего античного Средиземноморья за крайне редким исключением Ганнибал Тот Самый в списках живых не значится, а числится почившим в бозе. И при всём моём уважении к Одноглазому, не могу не отметить, что на политику его официальная смерть если и оказала какое-то влияние, то самое минимальное. Ни на что он уже на тот момент не влиял и влиять не мог.

Несколько больший политический резонанс — ну, в Греции, по крайней мере — вызвала смерть Филопемена Того Самого, то бишь знаменитого восьмикратного стратега Ахейского союза, окончательно решившего проблему Спарты и включившего в Союз весь Пелопоннес. Но в прошлом году от Союза отложилась Мессения, Рим отказал ахейцам в поддержке, и поход своими силами оказался для них неудачным, а для самого стратега — роковым. Семьдесят лет как-никак — в таком возрасте давно на пенсию пора, но кто ж об этом скажет столь знаменитому и заслуженному пенсионеру? Мужик он был крепкий и для своих лет здоровый, и ушёл бы на заслуженный отдых — мог бы прожить ещё немало. А так — проиграл сражение, сам в плен угодил, а в плену его мессенцы траванули. Хоть и странно всё это выглядит в отношении человека с таким авторитетом, но факт остаётся фактом. Официозная версия, в основном с его жизнеописанием от Плутарха совпадающая, как нам его Юлька пересказывала, всех собак на его личного врага вешает, мессенского стратега Динократа, но поговаривают вообще-то, что и сам пленник вёл себя не слишком благоразумно — за ним ещё смолоду водилось по жизни горячиться, а с возрастом характер у людей обычно не улучшается. Пенсию ж просто так-то не дают, верно? Так или иначе, свою чашу с ядом он от мессенцев схлопотал, на что ахейцы, такого юмора не поняв и не оценив, крепко обиделись и уже в начале этого года сурово Мессению наказали — нехрен тут ахейских стратегов травить, да ещё и столь знаменитых. Резонанс же события таков, что на три ближайших года Ликорт, продолжатель политики Филопемена, дружественной Риму, но самостоятельной, не будет иметь реальных соперников. Позже популисты будут лебезить перед Римом или психовать и лезть на рожон без толку, пока не угробят Союз, так что не зря Филопемена назовут в будущем последним из великих эллинов.

Для нас же важнее всего последний из этих великих покойников — Сципион Тот Самый, то бишь Африканский. Этого никто не травил, и сам он тоже не травился, а помер естественной смертью. Здоровье у него и в молодости-то было хлипкое, да и нервы были напряжены от постоянных нападок Катона и его приспешников, так что удивляться тут и нечему. В самом-то Риме его смерть вызвала наименьший резонанс, потому как последние годы он в Риме и не жил, удалившись в добровольное изгнание и никак не участвуя ни в какой римской политике. Группировку его в сенате возглавляет теперь его двоюродный брат — Сципион Назика, и так бы и осталась смерть отошедшего от политики Сципиона Африканского событием заурядным и примечательным лишь по совпадению со смертью Ганнибала, если бы не Африка. Я ведь упоминал уже о давнем ещё захвате Масиниссой карфагенского Эмпория и об улаживании этого безобразия римской сенатской комиссией со Сципионом во главе? Судя по всему, он был тогда связан инструкциями сената и не мог урезонить нумидийца официально от имени сената и народа Рима, но в частном порядке — на правах патрона — взял с этого разбойника слово, что пока он жив, тот удовольствуется захваченным и не будет посягать на большее. Но теперь, когда Сципион мёртв, Масинисса больше не связан ничем, а аппетит он за эти годы успел нагулять немалый…

Пока-что у нас сведения только об участившихся набегах малыми силами, что здорово смахивает на разведку и прощупывание обстановки, а вообщё-то как раз в этом году нумидийский царь должен осуществить крупнейший из своих захватов карфагенской территории — Великие равнины в долине Баграды, включая около семидесяти городов. Ну, я говорил, помнится, как нас агитировали вложиться в те земли, когда их только начинали осваивать, и они были ещё дешёвыми. Хвала богам и нашему послезнанию, мы и сами так не облажались, и тестю я отсоветовал, а в позапрошлом году мы вовсе свою африканскую недвижимость продали — хоть и не попадала она по нашим прикидкам в зону, что отойдёт к Нумидии, близость к новой границе и постоянный риск разорения от всё новых и новых нумидийских набегов должны по идее резко обвалить её ценность, так что оставаться её владельцами было явно не в наших интересах. Дурачьё же карфагенское, не зная расклада, вбухало огроменные деньжищи в «перспективные» земли Великих равнин, а затем в разы больше — в их обустройство. Вот интересно мне, новые нумидийские хозяева той земли им хотя бы спасибо за это скажут?

Теперь-то, конечно, до многих в Карфагене уже дошло, к чему дело клонится, а утопающий, как известно, хватается за соломинку. В основном, конечно, римский сенат теребят со слёзными мольбами унять злодеев, но там им отвечают в духе наших ментов — типа, вот когда ограбят или убьют, тогда и приходите жаловаться. Не исключено, что как раз в Риме-то и подзуживают Масиниссу на захват земель — уж больно разорителен для римских крестьян резко возросший хлебный экспорт Карфагена, с которым даже виллам с рабскими трудовыми ресурсами конкурировать нелегко, потому как африканские цены на зерно для Италии — демпинговые. В карфагенском Совете Ста Четырёх, впрочем, тоже не дураки сидят, и все эти моменты там тоже понимают, так что к Риму апеллируют больше для видимости, а реально — ищут другие способы решить наметившуюся проблему. Одни с самим Масиниссой переговоры ведут на предмет откупиться от него официально, другие — с подвластными ему вождями на предмет дать им втихаря на лапу, чтобы те коллективно урезонили своего царя, третьи — ищут, кого бы им натравить на Нумидию извне, дабы её царю стало резко не до Карфагена. И к гарамантам обращаются за этим, и в Киренаику, и в Мавританию. В этой связи, кстати, и к нам в конце зимы подкатывались — не найдётся ли у нас наёмничков численностью эдак с легиончик для Бохуда Мавританского, а то его мавры с новым войском Масиниссы, которое по римскому образцу, воевать побаиваются. Вот мля буду, в натуре, именно в такой формулировке! Ни в коем разе не Карфагену наши наёмники нужны, а именно Бохуду Мавританскому, а Карфаген — только посредничает в найме и гарантирует предложенную оплату вплоть до своего прямого поручительства за означенного Бохуда! У нас им, конечно, дали от ворот поворот, хоть и в дипломатически безупречной форме, потому как ясно же, что к испанским наёмникам в Африке римский сенат отнесётся едва ли спокойнее, чем к африканским слонам в Испании. Наверняка же включится ощущение дежавю — ага, со всеми сопутствующими ассоциациями. Ну и вот нахрена нам это нужно, спрашивается?

Так-то, если в порядке разговора в пользу бедных посентиментальничать чуток, то и жалко Карфагенщину. Хоть и сволочной характер у этих карфагенских гегемонов, как мы помним по собственной жизни среди них, но пострадает-то от дикарей не столько эта городская чернь, которая за стенами укрыта, сколько жители мелких городков и селений, которым некогда митинговать и склочничать, потому как работать надо. Там ведь даже и не финики чистопородные в основном живут, а ливофиникийцы так называемые, то бишь финикийско-берберские метисы вперемешку с просто офиникиевшими берберами, но в меру офиникиевшими, без этого фанатичного сдвига по фазе. И ведь на них-то как раз в особенности будут отрываться дорвавшиеся до возможности пограбить и покуролесить «правильные» берберы нумидийского разлива — типа, богато живёте, шибко умными себя считаете, а нас, значит, не уважаете?! Дикари — они ж обидчивые до усрачки. Масинисса, конечно, едва ли эти безобразия одобрит, но я ведь упоминал уже об аналогии Нумидии с Крымским ханством, мурзы которого не шибко и не во всём слушались своего хана? Так же примерно и тут будет. Царь может даже и прямо бесчинства запретить, да только разве ж за всеми ухарями многочисленного родоплеменного ополчения уследишь? А даже если за кем-то и уследит, так далеко ж ещё не факт, что примерно накажет. Социум-то родовой, и тронь одного, пускай даже и за дело, так один хрен весь его род за него вступится — не может не вступиться, потому как свой он для них, а прав он или не прав — вопрос для них уже второй и куда менее важный, чем первый. Так что куролесить эти лихие нумидийские разбойники будут, скорее всего, от всей души и не шибко оглядываясь на царский запрет — война всё спишет. Беженцев в Карфаген понабежит, конечно, множество, и «коренные» карфагеняне, естественно, рады им не будут — у самих и с работой проблемы, и с жильём, а тут ещё и эти припёрлись и не хотят понимать, что Карфаген — не резиновый. В общем, им там — не позавидуешь. Особенно смазливым девкам и молодым бабам, которых будут домогаться и за кусок хлеба, и за койко-место, и в самую прямую проституцию их будут втягивать, а уж как храм Астарты примется эксплуатировать благочестие этих набожных сельских прихожанок, нам и объяснять не нужно — сами там жили, как-никак, и всю эту богоугодную финикийскую млятскую кухню наблюдали собственными глазами…

— Надо бы наших вербовщиков туда заслать, когда начнётся, — озвучиваю мыслю Фабрицию, и тот кивает, даже не спрашивая, куда это — «туда», потому как самоочевидно.

— А Масинисса не завоюет Мавританию? — забеспокоился наш венценосец.

— Ему будет не до неё, — ответил ему босс.

— Это я понимаю. Я имею в виду — после того.

— Ну, к нам-то он не сунется — мы же не Карфаген, и нам договор с Римом вести войны не запрещает.

— Я и это понимаю, — хмыкнул царь, — Я имею в виду светлое будущее.

Мы переглянулись и рассмеялись — ну кто о чём, млять, а вшивый — о бане. Вот втемяшилась-то идея-фикс о заморских завоеваниях! Лузитания наша ещё далеко не вся, веттоны бесхозные, восточная граница наших территориальных притязаний не до конца ещё с Римом утрясена и с римской Дальней Испанией не размежевана, так что и немалая часть оретан с карпетанами у нас на очереди, а ему заморскую Мавританию подавай! И не то, чтобы мы так уж против, мы тоже в этом государстве живём и тоже в управлении им участвуем, и идея колоний именно этого государства нам тоже понятна и не чужда, так что поделить когда-нибудь в будущем Мавританию между Тарквиниями и Миликонидами — идея здравая, но всему же своё время! Что ж все воинственные-то такие стали? Весеннее обострение, что ли? У себя дома не всё ещё по уму налажено, и раз уж балует нас судьба спокойными мирными годами, так радоваться им надо и пользоваться халявой, пока её не отобрали, дабы не было потом обидно за упущенные возможности. Мы чего вот на этот довольно пустяковый лузитанский набег так тщательно свои меры прорабатываем? Чтобы он нас по возможности вообще никак не затронул, даже косвенно. Отразят его римляне со своими союзниками-вассалами сами, без нас — прекрасно. Перебздят дикари нападать на Бетику и вообще вернутся восвояси — ещё лучше. Дураки пускай воюют друг с другом без необходимости и как-нибудь без нас, а у нас поважнее дела найдутся. Пополнение землёй наделить, севооборот пошире распространить, на будущий год найти, где зерном на новый неурожай запастись, ну и ещё кое-какие планы есть, которым война дюже не полезна…

5. Атолл Рокас

— Эх, бога-душу-мать! Промазал! — схохмил я, разглядывая в трубу низенький берег атолла Рокас и буруны на окружающих его отдельных рифах.

— Что это?! Куда вы нас завезли?! — почти тут же заголосила с перепугу одна из баб-колонисток, ей завторили остальные, а вслед за ними заволновались и мужики — ну не смахивала представшая перед их глазами земля на тот гораздо более крупный, высокий, а главное — зелёный остров, который им обещали при вербовке в лагере в качестве цели их путешествия.

Да и кто бы тут на их месте не заволновался при виде этой узкой полоски почти безжизненного кораллового песка, лишь местами поросшего пожухлой травой и редкими невзрачными кустиками? И не требовалось быть гением, чтобы сообразить, что такие же точно настроения и на двух других кораблях. Реальную ситуёвину следовало разъяснить паникующим незамедлительно, и я дал отмашку нашему навигатору дать сигнал коллегам, чтобы те приблизились, а слугу послал в каюту за матюгальником. А что мне, голосовые связки тут надрывать, что ли? Посланный на мачту матрос просигналил флажками приказ подойти, там спустили на воду вёсла — по три на борт — и приблизились к нам, после чего встали на якорь так, чтобы слышно всем было хорошо, но не было опасности столкнуться бортами. И судя по гвалту на тех палубах, я угадал настрой их пассажиров.

— Всем внимание! — жестяной рупор неплохо усиливал звук, так что орать мне не требовалось, — То, что вы видите — вовсе не тот остров, на который мы вас вербовали и везём. Никто никого из вас высаживать на нём не собирается, поэтому успокойтесь и не баламутьте друг друга — все ваши страхи напрасны. Просто на дальнем пути нас немного отклонило ветром и течениями к западу от курса и вынесло вот на эту кучу песка, которой вы сейчас испугались. Мы знаем о ней и знаем, что это за место, и уже то, что мы с вами сейчас видим его — на самом деле хороший признак.

— И что же в этом хорошего? — спросил один из переселенцев на нашей палубе, — Плыли в одно место, а попали в совсем другое.

— Ну, во-первых, хорошо уже то, что мы с вами увидели его издали днём, а не наткнулись на него ночью. Глубины здесь небольшие, и было бы неприятно сесть на мель. А во-вторых — это место уже недалеко от нужного нам, и это значит, что уже скоро ваши ноги ступят на ту землю, на которой вам предстоит жить, и я гарантирую вам, что уж по сравнению с этой она вам точно понравится, — послышались смешки оценивших юмор.

— А почему мы не попали сразу туда?

— Это обычное дело при долгом плавании в открытом море. Берегов не видно, и ориентироваться приходится по солнцу и звёздам, а навигационные инструменты не так совершенны, как хотелось бы нам с вами. Вам, пересёкшим с нами Море Мрака, теперь не нужно объяснять, насколько оно велико — вы уже убедились в этом сами. Почти никогда не бывает так, чтобы корабль вышел именно в то место, куда его вёл навигатор, и всегда приходится, разобравшись, куда попали, исправлять невольную ошибку.

— А НАШ остров точно близко отсюда?

— Из-за непопутных ветров придётся лавировать, так что за день туда не успеть, но не добраться до него за пару-тройку дней — это нам с вами должно крупно не повезти.

Галдёж, конечно, не прекратился, но тон его стал спокойнее — паника улеглась. Я ответил ещё на пару десятков вопросов, касающихся расстояния и направления как до нужного нам острова Фернанду-ди-Норонья, так и до ближайшего побережья материка, которого мы легко достигли бы, продолжая идти по ветру почти строго на юг, каковы они хотя бы в общих чертах, ну и от этом весьма малопривлекательном на вид атолле, конечно — можно ли на нём вообще жить. Понять людей тоже можно — месяц ведь наблюдали за бортом один только безбрежный океан, а тут — хоть и невзрачная, но всё-же твёрдая суша. По уму — делать нам на ней было абсолютно нечего, и лучше всего было бы сменить прямо сейчас прямые паруса на малые латины, сняться с якорей, да и галсировать себе на восток с небольшим уклонением к северу, дабы поскорее достичь нормальной земли, а не этой убогой пародии на неё. Но народ, уяснив наконец расклад, попросился размять ноги хотя бы уж на песке, дабы хоть немного отдохнуть от месяца непрерывной морской качки и тесноты на судах. Ну и вот как тут было отказать многочисленным просьбам трудящихся? Подошли к атоллу, насколько навигаторы посчитали безопасным, затем спустили на воду лодки для промера глубин и двинулись уже за ними, но уже в сотне примерно метров от берега, помня о разнице между приливом и отливом, решили зря не рисковать и встали на якоря. Первым делом половину матросов на лодках высадили, затем — и переселенцев за пару рейсов. Высадились вместе с ними и мы.

— Атолл, значит? — хмыкнул Володя, — Если это — атолл, то я — испанский лётчик.

— Ну, тогда не говори потом, будто это я заставил тебя осваивать дельтаплан, — прикололся Серёга, — Ты сам себя к нему приговорил.

— А что так?

— А то, что это в натуре атолл — единственный, кстати, в Южной Атлантике. Чем он тебе не атолл? Рифы видишь? Лагуну видишь? Коралловый песок под ногами видешь?

— Мало ли, чего я вижу? Я этот песок не только вижу, я ещё и топчусь по нему, а хрен ли толку? Пальмы где? На приличном атолле должны расти кокосовые пальмы! Кто их скоммуниздил? И хрен ли это за атолл такой без пальм?

— А вот такой атолл — без пальм, — подтвердил геолог, — В наше время, я где-то читал, несколько каких-то пальм на нём таки есть, но и их, скорее всего, посадили только когда маяк строили, а сейчас — откуда им здесь взяться? Кокосовая пальма — на востоке, Тихий океан и Индийский, даже за Мадагаскар пока ещё не поручусь, а на атлантических берегах её точно нигде ни хрена нет.

— А в Панаме те чашки из кокосовой скорлупы, которые мы у индюков сменяли?

— Так сменяли же не у местных, а у торгашей, что откуда-то из Гватемалы или там Гондураса возвращались, и хрен их знает, у кого они их сменяли сами. Может, близко, в самой Панаме, а может, и где-нибудь на юге Мексики или где там у них крайняя точка их маршрута. Это же спрашивать надо было, а как тут спросишь, когда и ты их собачьего языка не знаешь, и они по-человечески не говорят? И в любом случае — или эта скорлупа, или уже готовые изделия — с тихоокеанского побережья, и я даже не уверен на все сто, что и там уже пальмы местные растут, а не полинезийцы изделия из орехов привозят. Лучше бы, конечно, чтоб росли…

— Ага, раньше и ближе достанем, — согласился спецназер, — А то хрен ли это за атолл такой — без кокосовых пальм? Вот помню, книжку я как-то раз читал в детстве про нашего пацана, который был юнгой на корабле у капитана-фрица — в войну, кстати, дело было — так корабль булькнулся со всей командой, только они двое и спаслись, ну и попали оба на необитаемый атолл. Там — рассобачились вдрызг. У фрица была пистоль, у пацана — нож-выкидуха.

— Так, это и я тоже, кажется, читал, — припомнил я, — Он там ещё острогу себе из медного гвоздя сделал, а потом и зажигательную линзу из бутылочного донышка? Оно?

— Ага, именно!

— Судя по вашему описанию это «Поединок на атолле» Жемайтиса, — определил Серёга, — Пацан там в конце рванул с друзьями пиратский корабль магнитной миной.

— Было там такое, — подтвердил я, — Читал-то я в детстве до хрена всякого, но на авторов и названия у меня память хреновая.

— И у меня такая же хрень, — признался Володя, — Если интересная вещь, то автор похрен, название тоже похрен, главное — суть. Так там суть в чём? Как раз в пальмах. Без них они там и от жажды загнулись бы, и верёвку пацан не сплёл бы, и костра не разжёг бы — у него там кокосовое волокно на это дело пошло. Так это он на нормальный атолл попал, с пальмами, а вот прикиньте, какая была бы жопа, если бы он вот на такой попал, как этот!

— Мыылять! — заценил я предложенные им условия задачи, — Всё остальное для чистоты этого, как его — экскремента — парню даём?

— Ага, нам разве жалко для хорошего человека? Хрен с ним, пусть у него и тот шпангоут шлюпочный с теми гвоздями будет, и те стекляшки с донышком на линзу, и та хорошая палка на древко остроги. Даже — так и быть, пусть знает мою доброту — и фрица того тоже топим к гребениматери, чтоб под ногами у него не путался, один хрен помощи от него никакой, а только пакости. Но без пальм с орехами — один хрен полная жопа!

— Ну, не совсем, — уточнил Серёга, — Сейчас дождливый сезон, так что смерть от жажды пацану не грозит. Что-нибудь вроде ила со дна лагуны соберёт, с песком вместо глины замешает — вот вам и ёмкость для сбора дождевой воды. Потом такую же ёмкость, но уже большую — для запаса воды на сухой сезон. Если догадается сделать в виде канавы с небольшим уклоном и с навесом из камней, так там ещё и конденсат будет собираться — мало, но на питьё ему хватит.

— Так дело ж разве в одном только питье? — возразил я, — Ладно, пусть он даже и верёвку из травы сплетёт, и она каким-то чудом окажется нормальной, но топливо-то! На слегка подсоленной сырой рыбе, да даже и на вяленой — долго ли протянешь? Там у парня было кокосовое волокно и скорлупа, а тут — ну, для разжигания огня сухая трава годится, но сухие ветки от кустов он спалит быстро, потом сами кусты на дрова сведёт, и дальше чего он будет жечь? Вот ведь в чём главная-то жопа…

Сухих веток на костерок мы всё-же на островке собрали и тот костерок развели — специально для детворы переселенцев. Резвиться-то особо этой мелюзге ни родители не позволяли, ни матросы, потому как и на коралловом острове возможностей нагребнуться и сломать себе ту или иную конечность тоже хватает, да и в лагуне утопнуть исхитриться можно, так что бдели и бздели за ними в оба. А малышня ж разве привычна ходить строем по указанной ей ровной площадке? Вот, чтоб не скучали, да и к компании своей получше привыкали, их и заняли костром. Общий огонь — он ведь инстинктивно сближает. Потом их родоки, когда это дело просекли, так ещё веток собрали для дальнейшего поддержания огня. Кое-кто уже и живые кусты рубить на дрова намылился, когда кончился валежник, и их пришлось одёрнуть, дабы не сходили с ума. Это сейчас им вот этот клочок коралловой суши на хрен не нужен, а вот в будущем — ещё не раз пригодится, и не опустынивать его надо, а наоборот — озеленять по возможности. Народец глаза выпучил, когда мы сажали в разных местах косточки кубинского «морского винограда», которые специально для этого прихватили с судна, и пришлось успокаивать их — запас взят достаточный, так что хватит и на их остров, а немножко пусть растёт и размножается и здесь. Кокосы, конечно, были бы куда уместнее, потому как прав Володя — хрен ли это за атолл такой без них? Но пока у нас их нет, так хотя бы уж это. Чем богаты, как говорится.

Как мы и надеялись, народец поразмял ноги, да и заскучал — даже обходить всю эту пародию на нормальный атолл никому не захотелось. Ну, из взрослых, естественно, а мелюзгу с шилом в задницах урезонили родители. Ночёвку же на этом клочке устраивать не пришло в голову и детворе, так что предложение зря время не терять, а грузиться на корабли и плыть наконец на НАСТОЯЩИЙ остров протестов не вызвало. Ну, не прямо сходу, конечно — и паруса нужно было на реях сменить, чем и занялись вернувшиеся на суда матросы, и тем мореманам, что оставались на них, тоже позволить размять ноги на песке — элементарной справедливости тоже ведь никто не отменял. Но поразмялись и они — люди взрослые, повидавшие немало и не сильно интересующиеся пустым коралловым рифом только оттого, что попали именно на него впервые в жизни. Был бы полноценный атолл с пальмами — было бы другое дело, но тогда и всеобщей ночёвки на нём наверняка захотели бы все, а такой — походил по песку, осмотрелся, а на что, собственно, смотреть? Вернувшись на борт, последние экскурсанты даже успели принять участие в подъёме реев уже с малыми латинами, после чего мы снялись с якорей и двинулись наконец к реальной цели нашего путешествия — нормальному вулканическому острову Фернанду-ди-Норонья.

При этом я вовсе не хочу сказать, что вот этот недоатолл Рокас так уж прямо и абсолютно бесполезен. Просто не до него пока-что при нашем тутошнем малолюдье. Со временем же, когда и колония на Фернанду-ди-Норонье разрастётся, и сообщение с ней и через неё станет пооживлённее, встанет на повестку дня вопрос и об использовании этого Рокаса. Во-первых, маяк на нём напрашивается, как и в нашем реале, поскольку место это опасно для судов своими мелководьями. Просто на мель сесть — ещё не самый хреновый вариант, тут и на риф напороться можно, если крупно не повезёт. Так что это хорошо, что в таком месте есть хоть какой-то возвышающийся над уровнем моря островишко, годный для постройки на нём маяка. Но маяк — это ж не просто башня, которую выстроил и забыл. Его, чтобы он светил, обслуживать надо — хотя бы уж жечь банальный костёр на верху той башни, грубо говоря. А поскольку и самих тех кочегаров тоже кто-то обслуживать должен — и кормить, и поить, и топливом для того костра обеспечивать, и у всей этой обслуги ещё и семьи предполагаются, то постоянное поселение минимум человек на двадцать вынь, да положь, а к нему — и все обеспечивающие его работу и жизнедеятельность ресурсы. Вот и как тут без его предварительного озеленения обойтись, превращающего пародию на атолл в нормальный полноценный атолл?

А во-вторых, чем ценен остров атоллового типа в сравнении с другими типами островов? Правильно, спокойной мелководной лагуной. Это и богатый рыбный промысел — условно рыбный, а по факту — практически всех даров моря. Это и обширная гавань, где малые промысловые судёнышки могут укрыться от штормовых волн, так что часть лагуны так и напрашивается под маленький порт местного значения, для которого и волноломов даже строить не нужно, потому как вся кольцевая рифовая структура атолла — уже и так готовый халявный природный волнолом. Словом — перефразируя старика Вольтера — если бы в природе не существовало атоллов, то их следовало бы изобрести и выстроить на всех подходящих тропических мелководьях. А учитывая, что в Атлантике атоллов мало, а уж к югу от экватора этот Рокас — вообще единственный, так тут и промыслы напрашиваются уникальные и высокорентабельные, способные и сами по себе всю колонию окупить. Та же жемчужница, та же пурпурница, тот же виссоновый моллюск, например.

Виссон — это ткань такая супертонкая и супердорогая, если кто не в курсах — называют ещё «морским шёлком», потому как нить её с шёлковой схожа, но добывается с морских моллюсков — забыл, как этот вид дразнится, но он в Средиземном море самый крупный. Самого моллюска едят, если жемчужина в раковине найдётся — повезло, а нити до шести сантиметров длиной как раз на означенный виссон идут, но нитей тех на одной раковине с гулькин хрен, так что на хороший кусок ткани надо тысячу тех моллюсков под Котовского оболванить. От этого, по всей видимости, и цена на тот виссон заоблачная, а если по уму разобраться, то технология-то — та же самая почти, что и у «косского» шёлка, который я давненько уже произвожу. И ту нить надо прясть из-за её малой длины, и эту, и настолько ли тот хвалёный виссон лучше «косского» шёлка, насколько дороже его, это не ко мне вопрос, потому как нет у меня того виссона для сравнения. Слыхать — слыхал, а вот увидеть и пощупать так ни разу и не довелось. Говорят, большой платок из него можно и так скомкать, что в скорлупу крупного грецкого ореха поместится, но мало ли, чего зеваки болтают? Так что правда это или сильно преувеличено — у них спрошайте и сугубо под их ответственность за базар. А для меня этот виссон — просто элитный сорт шёлка из редкого и не особо типичного для шёлка сырья, и если находятся дураки, готовые платить за него бешеные деньжищи, то отчего бы и не рассмотреть вопрос об его производстве?

Тут ведь как раз в сырье собака и порылась. «Косский» шёлк — из расчёсанных коконов дубового коконопряда прядётся, которого я заменяю постепенно на Азорах более «шелконосным» и более удобным в присмотре и уходе дубовым походным шелкопрядом. Я ведь рассказывал уже, как мои работнички на Карфагенщине специально для этого его маловолосатую породу выводили? Но исходное-то сырьё, то бишь корм для обоих видов этой волосатой гусеницы — дубовые листья, в случае моих плантаций — вечнозелёного средиземноморского кустарникового дуба. На Азорах он уже акклиматизирован и хорошо прижился, что и позволило мне перенести производство туда. На Горгадах — пробуем, но без уверенности — всё-таки тропический климат не для дубов. А уж субэкваториальный — тем более. Шелковица — та приживётся, судя по знаменитому своим шёлком Тайланду, но её листьями китайский тутовый шелкопряд кормится, а не наш дубовый, да и шелковица для него тамошняя белая желательна, а не наша чёрная, если качество ткани важно, так что пока мы до Юго-Восточной Азии не добрались и ништяки тамошние у тех азиатов не скоммуниздили — не актуально для наших колоний в тропической Америке традиционное шелководство. Тот виссоновый моллюск, который из Средиземного моря, тоже не факт ещё, что в тропических водах приживётся, но наверняка ведь есть местные родственные виды, да и естественного отбора никто не отменял. Может, и не с тараканьей скоростью он размножается, но вряд ли сильно медленнее, так что шансы акклиматизировать его — тоже далеко не нулевые. Ну а не выйдет, так родственные виды поищем — Серёга говорит, что таковых немало, и тропические среди них есть наверняка.

В принципе-то те моллюски на любом подходящем мелководье могут обитать, так что не обязательно для этого иметь лагуну атолла. Можно их вполне и вдоль берегов самой Фернанды-ди-Нороньи расселить, и приживутся они там ничуть не хуже. Но тут ведь в площадях вопрос. У вулканического острова шельфа нет как такового — терраса только узкая, выдолбленная за века и тысячелетия волнами прибоя, вот и весь его шельф, а от него сразу довольно крутой склон к океанскому дну спускается. А если мне склероз не изменяет, то живёт тот моллюск обычно на глубинах от пяти до пятидесяти метров. А больше, чем с двадцати метров ныряльщику не выплыть, потому как нету у нас для него ни акваланга, ни водолазного костюма, и получается, что с меньших глубин моллюска всего выберут, а на больших он будет спокойненько себе обитать, пока не привыкнет на них и кучковаться — ага, подальше от жадных охотников за виссоном. И у атолла, если только внешний периметр его рассматривать, то такая же точно хрень получается, потому как и он тоже на вулканической подводной горе размещается, но у него-то ведь ещё и внутренний периметр почти такой же протяжённости, да и вся лагуна внутри его тоже обычно неглубока. У Рокаса, например — шесть метров, и куда те моллюски денутся с подводной лодки? Я ведь не такой тупой сбор предполагаю, как это в Средиземноморье издревле повелось, а поумнее — не вытаскивать ту раковину на берег, а стричь нити, да и обратно взад её возвертать, чтоб новыми обрастала. Ну и селекцию попутно вести, дабы вывести породу пошелконоснее и впредь разводить её, вылавливая и поедая негодную. А для такой работы как раз и желательно иметь удобную плантацию большой площади и малой глубины. Например, лагуну атолла, которая даже у Рокаса несколько квадратных километров составляет — как говорится, почувствуйте разницу.

Но всё это, конечно, только на светлое будущее — настолько светлое, что даже и обозримым-то его назвать язык не поворачивается. Ведь тридцать семей переселенцев мы только и везём сейчас на Фернандо-ди-Норонью — деревню построить, поля расчистить и засеять, лодки рыбацкие соорудить с какой-никакой гаванью для них. Начать обживаться, одним словом, в ожидании следующей экспедиции с припасами и свежим пополнением, после чего только и помышлять уже о чём-то большем. Кого, на чём и с чем они на Рокас выделят, если бы даже и захотели? Им на себя и свои семьи каждая пара рук нужна, а там, как мы с ребятами уже прикинули — ага, в порядке мозговой разминки — даже и одному-то человеку на подножных ресурсах не прожить. Не выросли там ещё те ресурсы, а основные — даже не привезены и не посажены расти. Так что нескоро ещё всё это, очень нескоро.

Начнём-то мы свои эксперименты с жемчужными и виссоновыми моллюсками, конечно, гораздо раньше. Мелководий и на Кубе хватает, а скорее всего, и виды местные, вполне для наших целей подходящие, имеются, и наверняка наши местные гойкомитичи их прекрасно знают. С атоллами, правда, как я уже сказал, Атлантика подкачала. Не то, чтоб не было совсем, есть немножко, но в основном не там, где хотелось бы. Несколько в группе Малых Антил, несколько вытянулись цепочкой вдоль побережья Никарагуа, но все они вблизи от населённых чингачгуками земель и если там нет постоянного населения, то уж периодически-то посещаются наверняка, и в любом случае ближайшим чингачгукам они известны. То же самое можно сказать и о Багамской банке, а точнее — группе банок, на которых и архипелаг одноимённый расположен. Ко временам Колумба он будет давно уж заселён островными араваками, родственными кубинским таино. Ну, точнее — был в известном нам реале, а в той реальности, что досталась нам, наши потомки ещё посмотрят на их поведение, когда будут рассматривать вопрос, пущать их туда или нет. Но то будет уже их дело, а нас нынешнее время волнует. На исследования нынешних Багам ни у нас, ни у Акобала, ни у его предшественников лишнего времени не было, да и приказа тоже не было, так что живут ли там сейчас свои гойкомитичи, родственные нынешним кубинским сибонеям, точно никто не в курсах, но опять же, близость островов к Кубе предполагает и их известность её населению. А возможно, что и не только ему, потому как и Флорида там тоже недалече. Так что место на предмет продвинутого морского хозяйства там без балды перспективное, но только после колонизации самих Багам. А кем их колонизовывать, если и в Тарквинею-то даже разросшаяся флотилия Акобала способна доставлять пополнение, раз в пять меньшее, чем нам хотелось бы? Выше головы разве прыгнешь? Так что надолго нам ещё придётся кубинским мелководьем довольствоваться. Млять, пока мы галсируем к той Фернанду-ди-Норонье из-за того, что напрямую к ней промазали, Акобал наверняка уже цепь Малых Антил миновал и Карибское море пересекает — хитрое ли дело-то при попутных ветрах и по давно изученному маршруту?

— Прости, досточтимый, за то, что отвлекаю тебя от твоих мыслей, — обратилась ко мне одна из переселенок, когда я курил у фальшборта после ужина, — Но если мой муж правильно расслышал твои слова там, возле того пустого островка, то до большой земли оттуда даже ближе, чем до того острова, на который вы нас везёте. Это правда?

— Да, твой муж понял меня правильно — это так, — подтвердил я ей, — Даже просто по расстоянию, без учёта ветров, берег большой земли почти вдвое ближе, а туда ведь ещё и ветер попутный, и если бы мы продолжили путь туда, не меняя парусов — скорее всего, уже завтра увидели бы берег. Ну, не с утра, конечно, но ближе к вечеру уже могли бы.

— Но тогда зачем нам тот маленький остров, когда вблизи есть большая земля? Разве она не богаче острова?

— Намного богаче. Но она — не пустая. Там живут дикари, которые считают эту землю своей и уж точно не будут рады пришедшим на неё чужакам. И хотя они не знают металлов, они многочисленны, и каждый взрослый мужчина у них — охотник и воин. Им не составит большого труда собрать несколько сотен бойцов, а вас всего-то три десятка семей, а значит — три десятка способных носить оружие мужчин. И что они сделают, если на каждого из них будет приходиться по десятку врагов?

— Но раз они не знают металлов — разве посмеют они напасть на вооружённых?

— Их оружие из твёрдого дерева, кости или камня, но и оно способно убивать. У них большие луки, а их стрелы бывают отравлены сильным ядом. Такой стреле не нужно даже проникать глубоко в тело — достаточно царапины. И войны для них — дело обычное, поскольку охотничьих угодий никогда не бывает слишком много, а соседние земли тоже имеют хозяев. А на войне убивают, так что и смерть им привычна и не страшит их.

— Но ради чего, досточтимый?

— Ради ваших сокровищ. Я не шучу — это по нашим понятиям вы бедны, а по их меркам вы все сказочно богаты. Любой железный или бронзовый гвоздь для них целое сокровище, а у ваших мужей — железное оружие, которое для них — высшая ценность. Вы одеты в ткани, которых нет ни у кого из них. Даже грошовые стеклянные бусы, которые ты носишь на шее, вождь их племени, равный нашим вождям больших сёл, не побрезгует напялить на себя. А ещё у вас есть живность, которую можно убить и съесть — так же, как и вас самих, кстати говоря.

— Так это правда, значит, что они там все людоеды? — баба выпала в осадок.

— За всех я не поручусь — та земля очень велика, и племена на ней живут разные. Есть и те, которые людоеды. Я не был на том берегу, о котором мы сейчас говорим, и не знаю, какое там живёт племя. Но даже если оно и не ест человеческого мяса — причин для нападения на вас и без того остаётся достаточно.

— А на острове этих дикарей нет?

— Остров необитаем, и вы станете первыми людьми, которые поселятся на нём. И прибавляться к вам будут только те, кого привезут к вам из Испании — такие же, как и вы сами, и вместе с ними вы сделаете остров кусочком Испании — ну, немножко особым, поскольку здесь другой климат, но всё-таки Испании, а не той большой земли, населённой дикарями-людоедами. Когда-нибудь ваши дети или внуки, возможно, захотят поселиться и там, но их будет уже много, и они будут достаточно сильны, чтобы заставить дикарей считаться с собой. Но это будет позже, когда вас станет много, а пока — не время.

— А сейчас, пока нас мало, и наши мужья не в силах справиться с дикарями, они не приплывут на остров?

— На чём? У них нет кораблей, подобных нашим, и они не умеют их строить. Их лодки выдалбливаются из цельного древесного ствола. На их земле есть деревья повыше и потолще привычных нам, но лодка из такого дерева получается слишком узкой — морские волны захлестнут её, а то и перевернут. Парусов дикари не знают, а их вёсла — короткие и без уключин. Далеко ли уплывёшь на такой утлой лодке по морским волнам?

— Ну а вдруг? Если они таковы, как ты говоришь…

— Они достаточно храбры, чтобы попытаться, если будут ЗНАТЬ о вас самих и о вашем острове. Но откуда они узнают, если вы сами не попадётесь им на глаза? Остров слишком далёк от большой земли для их лодок, чтобы найти его случайно. Если бы они знали о том пустынном островке, на котором мы с вами побывали — мы увидели бы следы их костров, объедков и отбросов. Пустынен только сам островок, но в лагуне много рыбы и морских черепах, и таким уловом они бы не побрезговали, если бы знали место. Но мы не нашли там ни единого следа их хотя бы временного присутствия, а ведь островок к ним гораздо ближе, чем тот, на котором поселитесь вы. Не суйтесь на большую землю сами, пока вас слишком мало, и вам не нужно будет бояться дикарей с неё…

Что там за племена обитают сейчас на том ближайшем к Фернанду-ди-Норонье и к атоллу Рокас бразильском выступе, мы пока можем разве только гадать на кофейной гуще. Португальцы, которые в нашем реале основали там свою первую колонию, застали на всём тамошнем побережье племена тупи — земледельческие, но промышлявшие кроме того и охотой, и рыбалкой, и набегами на соседей, после которых не брезговали и слопать убитого, а то и пленного супостата. Каннибализм у них был, правда, скорее ритуальным, чем бытовым, но не думаю, чтобы эта разница была принципиальной для его жертв. Да и застали это уже в период открытия Бразилии Кабралом, то бишь во времена путешествий Колумба, а что там было за века до того, не говоря уже о тысячелетиях — хрен их знает.

Вот взять хотя бы Амазонию — если нетронутую современной цивилизацией её часть рассматривать, так непроходимая сельва, большинство чингачгуков которой живёт охотой и собирательством и лишь в гораздо меньшей степени — примитивным подсечным земледелием. Так это даже с современными стальными топорами и мачете, полученными от цивилизованного мира, а каково было без них, с одними только кургузыми каменными топориками? Так и считалась долгое время амазонская сельва эдаким первобытным краем охотников-собирателей, пока в ней при её освоении не начали вдруг обнаруживать следы куда более развитой земледельческой культуры — не полукочевой подсечной, а постоянно живущей на искусственных насыпях и основанной на удобрении полей илом при разливах реки — эдакий амазонский аналог древнего Гребипта. Судя по отчётам спустившейся вниз по течению Амазонки через всю её долину экспедиции Орельяны, она ещё застала в тех местах какие-то её остатки, а расцвет её пришёлся на значительно более ранние времена. И разве скажешь, глядя на сохранившиеся массивы современной амазонской сельвы, об этих совсем других временах и совсем других занятиях прежнего населения Амазонии? А прошло-то с тех пор сколько? Каких-то пятьсот лет! Что мы там обнаружим, когда у нас дойдут руки туда добраться и углубиться, пока-что известно — кроме богов, конечно, и боюсь, что не турдетанских, а сугубо тамошних — одним только тамошним же туземцам. Может, есть там уже эта культура и уже в в стадии расцвета, может, ещё того расцвета не достигла и выглядит как примитивная пародия на свой будущий расцвет, а может, и нет её ещё там вовсе, потому как не пришли туда ещё её носители из тех мест, где она впервые зародилась. Едва ли там знают кукурузу, которую на Малых Антилах, например, в реале не застали и европейцы, а вот маниоку должны бы уже по идее знать. Вполне возможно, что и арахис, и ананасы близких к современным сортов. Хотя гораздо больший упор там делается, наверное, на культивирование плодовых деревьев с вырубкой бесполезных — климат, по крайней мере, больше благоприятствует такому типу хозяйства. Но всё это — так, в порядке предположений, а истину выяснит только исследовательская экспедиция.

Аналогично получается и с этим бразильским выступом. С одной стороны, эти обнаруженные там португальцами тупи — выходцы из Амазонии, где часть их племён так и осталась, и не факт ещё, что до выступа уже добрались хотя бы их первопроходцы — без малого две тысячи лет всё-таки, не хрен собачий. А с другой стороны — к появлению тех португальцев тупи обитали уже и гораздо южнее выступа, занимая почти всё бразильское побережье, а родственные им гуарани — и ещё южнее, захватывая и Уругвай. Ну и до их прихода эти земли бесхозными не были, и вряд ли их хозяева были рады понабежавшим, так что если исходить из расстояний и примерно одинаковой скорости продвижения вдоль побережья — могут уже и быть эти тупи на том бразильском выступе. Во многом ли они сейчас похожи на тех, которых в реале застали португальцы — вопрос уже другой.

Как я уже упоминал, помнится, исключительно из-за не в меру завистливых к чужому добру и воинственных бразильских гойкомитичей мы отказались от проверенного реалом в качестве бразильской портовой базы Ресифи в пользу удалённой от материка и его красножопых обитателей островной Фернанды-ди-Нороньи — как эдакий безопасный в силу необитаемости, а значит — и гораздо более дешёвый благодаря немалой экономии на фортификации и гарнизоне суррогат того Ресифи. То, что остров ещё и удобнее его для поворота на северо-запад к устью Амазонки, а от него — к Малым Антилам и Кубе — это уже наш обоснуй для Тарквиниев, как сиюминутно эту бразильскую базу использовать, не дожидаясь нескорого ещё рывка оттуда к Южной Африке и щедрой ресурсоотдачи от тех новых торговых маршрутов, что пролягут через неё. Нас же в основном как раз вот эта дальняя перспектива интересует — дальняя и в смысле расстояния, потому как ведёт она к южноазиатским ништякам, без прицела на которые мы бы этой лежащей далеко в стороне от главного трансатлантического маршрута бразильской базой и не заморачивались. Не с нашими смехотворными силёнками на весь мир рот разевать, нам и Америки-то за глаза хватит, и даже её всей не нужно — одной только Вест-Индии хватит нашим потомкам на пять поколений, не меньше, но вот подходящие для её климата и для климата остальных тарквиниевских колоний сельскохозяйственные ништяки со всего остального мира нам в ней точно не помешают. Но одним большим прыжком до Южной Азии не допрыгнуть, тут серия прыжков поменьше нужна, а значит — цепочка промежуточных баз. Скоммуниздим себе всё, что нужно для полного счастья на островах Атлантики — можно будет и оставить затем те базы, в которых необходимость отпадёт — это уже нашим потомкам по текущей обстановке виднее будет, и как они сами решат, так тому и быть…

— А зачем, досточтимый, нужно было сажать маленькие косточки на островке, с которого мы уплыли? — это уже только что подошедший муж той бабы спросил, — Воды на нём всё равно нет. Разве они не засохнут, когда кончатся дожди?

— Эти — не засохнут. Это морской виноград с того большого острова, на котором у нас наша главная колония по эту сторону Моря Мрака. Он не боится солёной морской воды и может расти прямо на берегу моря. Вырастут кусты, и на них будут грозди ягод, похожих на виноградные, только с одной большой косточкой внутри — сладкие и вкусные. Можно будет так есть, можно варенье варить, а можно давить сок и на вино сбраживать. Такие же мы посадим и на вашем острове, так что хватит и вам, а те — пусть растут на том. Приплывёт туда кто-нибудь из вас порыбачить, а заодно и ягодами полакомится.

— Там вода будет важнее сладких ягод, — заметил мужик, — Если тут, как вы нам объясняли, полгода проходит почти без дождей, то где тогда брать воду?

— На вашем острове вода есть, и больших проблем у вас с ней не будет даже в сухой сезон. Но на всякий случай мы оставим вам и опреснители морской воды — в трюме среди груза есть несколько штук специально для вас. Вас научат пользоваться ими, а на будущий год привезут ещё. Если не хотите ждать — поможете вашему гончару поскорее найти хорошую глину. Устроены они несложно, и он сделает вам их столько, сколько вам нужно. Пара-тройка рыбаков на большой лодке не останется посреди моря без питьевой воды, если у них будет с собой на лодке хотя бы один такой опреснитель, — я имел в виду те керамические, производство которых налаживал ещё для засушливых Горгад.

— И такие же можно будет отвезти на тот пустынный островок, чтобы ими мог пользоваться любой, кто попадёт туда? — сообразил переселенец, — Ну, чтобы не возить их с собой каждый раз.

— Это уже вы сами решите, как вам будет удобнее. Первое время, конечно, будет нелегко и вам, но вы в гораздо лучшем положении, чем были наши первые поселенцы на НАШИХ Островах — таких же примерно, как ваш, но не с таким тёплым климатом. Еда у вас будет не так привычна, зато будете собирать два урожая в год. С мясом только будут проблемы, пока у вас не размножится скот, но у вас будет достаточно рыбацких снастей для лова рыбы и наконечников стрел для охоты на морских птиц. У тех наших колонистов этого не было — вам рассказывали, как они изощрялись, чтобы оснаститься для промысла?

— Я слыхал, досточтимый, про крюк на акулу с цепочкой из бронзовых гвоздей, — кивнул мужик, — Но зачем нужно было ловить акул? Разве тунец или макрель не вкуснее?

— Акульей кожей хорошо полируется твёрдое дерево, а акульи зубы — это почти готовые наконечники для стрел, которые не так жалко потерять, как из металла. Людям не хватало мяса, а для охоты на морских птиц нужны стрелы, которых не жаль, вот среди них и нашлись умные головы, которые придумали решение проблемы. Вам это делать уже не придётся — у вас будут готовые и лучшего качества. За это — благодарите их, придумавших и сделавших нужное им из того, что было под рукой.

— Не очень-то вкусно мясо чаек, хотя за неимением лучшего будешь рад и ему. А что ты говорил про морских черепах?

— В сезон размножения эти черепахи сплываются отовсюду к пологим песчаным берегам, чтобы отложить в песок яйца. Пляжи есть и на вашем острове, но на нём их не так уж много, и пляжи того пустынного островка лишними для вас тоже не будут. А ещё ты наверняка видел в лагуне неглубокие плоские камни, которые обнажаются в отлив, и рыба между ними оказывается в ловушке. На неё там не нужно ни сетей, ни приманки на крючок — просто переступай по камням и бей острогой любую, какая тебе приглянётся.

— Гм… Я как раз, когда увидел эти камни в лагуне, то тоже подумал об удобстве рыбалки, — ухмыльнулся переселенец, — Если бы там были вода и топливо, ну и чем крышу хижины от солнца или непогоды настелить, так нашлись бы желающие поселиться и там. А так, конечно, кому она нужна, эта куча песка и камней? Вот разве что только черепахи в сезон и удобная рыбалка на выбор хоть каждый день — это да. Вот только соль…

— Вас научат правильно выпаривать её из морской воды, чтобы она не горчила и не портила вкуса пищи. Проходили мы уже и это на НАШИХ Островах…

Тут как раз и Володя с Серёгой на палубу с сигариллами выходят и уже по пути к ней тоже подробности островного быта обсуждают — в основном, правда, в плане охоты. В смысле, нормальной сухопутной — на сбёгших из клеток, одичавших и размножившихся кур и свинтусов. Их ещё с гулькин хрен, и беречь надо на расплод, и новых ещё подвозить с каждым рейсом, так что ещё очень нескоро их станет столько, чтоб сбежало достаточно для размножения на воле. В общем, на дальнюю перспективу ребята размышляют.

— Слышь, Макс! Вот мы тут чего думаем — на Азорах канюки завелись, хоть и середина, считай, океана, — начал делиться своими соображениями спецназер, — А тут у нас и материк, считай, под боком, и хрен ли тут лететь-то материковым орлам и грифам? Это пока тут живности особо нет, им тут и делать нехрен, а как размножатся у тутошних куры с хавроньями, так ведь эта пернатая сволочь наверняка тут же повадится и кур таскать, и мелких поросюков. Помнишь же сам, какие навесы для кур на Азорах от канюков ставить приходится? Ну и одичают в конце концов те куры со свиньями — охотиться можно будет.

— Ну и пущай охотятся. Кто ж запрещает-то?

— Так а чем им охотиться-то? У пращи прицельность хреновая, не балеарцы же ни разу, да и в зарослях ей особо не размахнёшься.

— Луки пущай себе делают. Среди них трое лузитан — и делать нормальные луки их научат, и стрелять из них. Пацанва вон наверняка первой научится.

— Ну, стрелой-то тоже — попробуй-ка ещё влёт пернатого сбей. Не все ж такие робин гуды, млять, невгребенные. Так может — того, ружжа им дадим?

— А пулей, значит, влёт попасть легко? — я прихренел с такой логики.

— Дык, не пулей же, а дробом, — пояснил Володя.

— Это из «девятки»-то? — я с трудом сдержал смех, — Или ты про крепостные?

— Да не, такую дуру хрен вскинешь, да ещё и взад улетишь на ракетной тяге. Ну и это ж не сей секунд. Я про гладкоствол говорю — вот как винтарь «девятка», только под двенадцатый калибр или какой там тебе близкий к нему производить удобнее будет.

— Гладкостволка Холла — Фалиса, значит? — я на автопилоте задвинул временно в сторону вопрос о целесообразности предложенного мероприятия и сконцентрировался на технико-технологических аспектах, — Ну, технических препятствий для производства не вижу — даже проще немного, чем винтарь. А расходники?

— Так кремнёвка же — значит, капсюли на хрен не нужны.

— Остров вулканический — где сменные кремни возьмут? — напомнил Серёга.

— Ну, запас надо. И гойкомитича из наших им с Кубы привезти, чтобы научил их править искрошившиеся кремни.

— А он возьмёт, да и скопытится от какого-нибудь пустякового чиха, — хмыкнул я, — Но ладно — допустим, успел научить, да и не так много надо тех кремней. А порох?

— Угля они тут и сами нажгут, — прикинул Серёга, — Кратеров вулканических на острове я, правда, не припоминаю, так что сера под вопросом, но в принципе не так много её надо, чтоб не привезти им в запас. Больше всего селитры нужно, но аммиачная есть.

— Это где? — я сделал охотничью стойку.

— Не тут, конечно — на вулканических островах селитра только у Жюля Верна в товарных количествах водится. Её, конечно, добывать и везти надо, но есть где добыть как раз по дороге. Я тут нарыл в своих загашниках незадолго до поездки — Северная Африка вообще богата на аммиачную селитру.

— Ну, Гребипет — это вообще-то немножечко не по дороге, — заметил спецназер.

— Он нам и не нужен. Даже Карфагенщина не нужна — хотя это уже и ни разу не Карфагенщина, а уже десять лет, как Нумидия.

— Эмпорий, что ли?

— Ну, возле самого уголка залива месторождение не хуже гребипетского. Но нам и оно не нужно. Нам же не наполеоновские войны вести, а так, пострелять по мелочи. По дороге в Мавритании есть — небольшое, правда, и на некотором удалении от побережья…

— Светиться там без нужды не резон, — напомнил я.

— Да не очень-то и хотелось. Есть ещё большее и ближе к берегу между Керной и Сенегалом — считай, прямо напротив Горгад. Черномазых можно на добычу подрядить за стекляшки и колокольчики с ярким тряпьём. Работнички они, конечно, ещё те, но за год наковыряют достаточно, не сильно напрягаясь. От них горгадцы наши к себе заберут, а у них уже и загружаться будем. В общем, для наших масштабов проблема решаемая.

— Ну, на пыжи найдут что приспособить. Свинец?

— Свинец, конечно, тоже надо везти.

— И они же ещё и не понимают ни хрена элементарных вещей. Вот додумается кто-нибудь камешками мелкими вместо картечи ружжо заряжать, рационализатор хренов, да ещё и других надоумит, и как тут на этих рационализаторов, млять, стволов напастись?

— Ага, англичане ружья кирпичом не чистят, — невесело согласился Володя, — Тут учить надо, учить и ещё раз учить дурней…

— Так вот я и думаю, господа, а нахрена козе баян? Пущай лучше в Робин Гуда играть учатся, — резюмировал я, — Тем более, что и соблазн у некоторых очень нехороший возникнуть может, а главное — очень несвоевременный. Вот возьмёт кто-нибудь тут, да и родит гениальную мыслю, что нехрен тут самим горбатиться, когда можно сплавать на материк, шугануть гойкомитичей громом и молнией, ну и набрать рабов — ага, на ударную рабовладельческую стройку века.

— И с промежуточным концлагерем на том беспальмовом недоатолле? — развил идею спецназер, — И к местам отлова поближе для накопления индюков с индюшками на полную загрузку рабовоза, и хрен куда они сбегут оттуда.

— Ага, типа того. И хрен бы даже с ними, с этими гениями-рационализаторами, метящими в рабовладельческую элиту. Мне ли с моими латифундиями и мануфактурами попрекать их этим? Ну так одно дело, если у них это прокатит без сучка, без задоринки. А что, если раз прокатило, два прокатило, а на третий — осечка?

— Ну так а что случиться-то может? Ну, облажаются разок — с кем не бывает?

— Так это ж ещё смотря как облажаются. Если, скажем, намеченные к отлову и погрузке трудовые ресурсы просто разбежались по кустам — ну, не катастрофа, бывает в жизни всякое. Если в перестрелке кто-то отравленную стрелу словит, но в целом «наши победили» — ну, на войне как на войне, там вообще-то иногда и убивают, но уже похуже — дикари убедятся, что даже обладатели грома и молний так же смертны, как и они сами. А вот если вдруг ещё и железяки подведут — тут уж туши свет, сливай воду.

— А с чего бы железякам подвести? — не понял Серёга, — Конкистадоры в реале с фитильными аркебузами мизерным отрядом целые общины красножопых раком ставили.

— Так то ж конкистадоры — и сами профи, и опыт использования тех аркебуз — уже полувековой был. А наши колонисты, если ружжа им дать, будут, скорее, аналогом того чуда в перьях, которому дали то ружжо, один раз рассказали и один раз показали, как им пользоваться, и инструктаж то чудо в перьях поняло с пятого на десятое, а что-то и сам инструктор не разжевал, потому как судил по себе и посчитал самоочевидным. И прикинь вот картину маслом — у одного просто осечка не в самый подходящий момент, у другого вообще кремень вывалился оттого, что короткий был после нескольких правок и держался в курке исключительно на честном рабовладельческом слове. А у третьего и вовсе ствол раздуло, а то и разорвало — камешки заклинило, которые у него вместо свинцовой картечи.

— Жесть! — заценил спецназер, когда отсмеялся.

— Отряду в этом случае, конечно, звиздец, — согласился геолог, — Но колония его переживёт. Ей-то что?

— Так до поры ж, до времени. Главное-то ведь что? Дикари убедятся на деле, что и самих белых сахибов бить можно, и громы ихние с молниями — ни разу не божественное чудо, а такая же в принципе техническая приблуда, как и их лук, хоть и попродвинутее.

— Так у конкистадоров, что ли, обломов в реале не случалось?

— За конкистадорами стоял генерал-губернатор с крепостью, пушками, сильным гарнизоном, ополчением благородных донов-асьендейрос и нехилыми толпами туземных вспомогательных войск. Метрополия с королём — где-то там, за Большой Солёной водой, а генерал-губернатор — рядышком, в паре-тройке дней пути. И бздеди-то нагибаемые тем десятком аркебузиров красножопые реально-то больше его, чем вот этих десятерых лихих ухарей. А кто будет стоять за нашей колонией на краю света?

— Так её ж ещё найти надо и добраться до неё.

— Дело времени. Прикидываем хрен к носу. Отряд ловцов лажается и гибнет в стычке. Допустим, их там была дюжина. Ещё трое, оставленные охранять баркас, ворон не считают, ситуёвину просекают правильно и с якоря снимаются своевременно. Возможно, даже пару-тройку убегающих от дикарей подельников спасти и подобрать успевают. Все вместе работают чётко и слаженно, так что уходят и от погони на каноэ — парочка их на морской волне перевернётся, и искупавшиеся чингачгуки сообразят, что погорячились.

— Ну так на этом неприятному приключению и конец.

— Да нет, в том-то и дело, что только начало. Баркас возвращается на атолл, а там уже наловленных несколько десятков. Рабовоз за ними ещё не прибыл, потому как ещё пара таких рейдов нужна для его полной загрузки, и этот был предпоследним. Охрана — человек пять от силы, потому как больше и не надо. Бежать-то ведь пленникам некуда и не на чем — ага, было. А теперь и баркас есть, и вертухаев резко поубавилось, и сами они в осадок выпавшие от такого облома. Ночью — всеобщий бунт, добрая треть красножопых гибнет, но терять им нечего, и за ценой они не постоят, в общем — урря, победа! Грузятся на баркас, направление и время пути все помнят, а кое-кто припомнит и как супостаты с парусами управлялись, когда на атолл их везли. Ну и вёсла тоже есть, а гребле их учить не нужно. Короче, шансы добраться до материка у них вполне реальные. И направление к острову с колонией от атолла тоже могут знать, если хоть кто-то из них не поместился на последний рейс рабовоза, но видел его отплытие. А по размерам судна и числу людей на нём нетрудно понять, что плыть-то туда тоже не слишком далеко.

— Так а толку-то от этого знания, если плыть один хрен не на чем? На баркас-то тот трофейный много ли десанта погрузишь? А свои долблёнки у них — ага, только моря на них и бороздить. Сам же говоришь, переворачиваться будут — только в путь.

— Это если не додумаются сдвоить их наподобие того малайско-полинезийского катамарана. Малайцы же додумались. Для античного Средиземноморья катамаран не так, чтобы обычен, но когда требуется по делу — соединяют два корабля в пару, не дожидаясь, пока какой-то гений изобретёт. Гойкомитичам просто не требовалось до сих пор, но если потребуется — додумаются и они, как додумались малайцы с полинезийцами. Сдвоят свои лодки, доплывут, высадятся — и снимай сапоги, власть переменилась.

— Так это же, Макс, если так рассуждать, то вообще нельзя у южноамериканских берегов показываться, — хмыкнул Володя, — А как нам тогда на Кубу отсюда плыть? Нам же бризы прибрежные нужны, а по твоей логике получается, что как увидят красножопые наши корабли и обзавидуются нашим ништякам, так и прямо тут же сдвоят свои каноэ в катамараны и поплывут в набег куда-то туда, откуда приплыли мы? Разница-то в чём?

— Разница — в знании. Мы же не к самому этому бразильскому углу поплывём под прямым углом прямо из открытого моря, а на запад, наискосок, так что и увидят нас уже в каботажном режиме. Ну, плывут какие-то чужаки вдоль берега, так скорее всего, вдоль него же всё время и плыли, а раз выглядят непривычно, и никто никогда о таких не рассказывал — значит, очень далеко живут, хрен до них доберёшься. Если и найдётся такой вождь-волюнтарист, что захочет сплавать туда, не знаю куда, чтобы добыть то, не знаю что, так надо ж ещё племя убедить. А если и убедит — ну так и пущай себе вдоль берега на юго-восток плывут хоть до самого угла, и если раньше не загребутся — милости просим дальше на юг вдоль того же берега. Если настолько упёртыми окажутся — хоть до самого Магелланова пролива, гы-гы! Нам разве жалко?

— То есть тут важен именно характер плаваний и их частота?

— Естественно! Это же ключевой фактор. Если идиоты с ружьями повадятся в двух шагах от колонии систематически куролесить и гойкомитичей злить, когда колония ещё слаба и большого набега ни пресечь, ни отразить ещё не в состоянии, то это, знаешь ли, до добра не доведёт. Поэтому и не хочется мне раньше времени ружья им давать. Без них трезвее свои силы будут оценивать, а по ним и хотелки свои соразмерять. С луками-то они тыщу раз ещё подумают, стоит ли им при таком раскладе викингов из себя корчить. Пусть вон лучше рыбу и черепах на атолле промышляют, если своего острова им мало.

6. Бразил

— Так сколько, говоришь, высота вон того бугорка? — я ткнул пальцем в сторону пика, одиноко господствовавшего над окружающей местностью.

— Моро-ду-Пико? В наше время он будет около трёхсот двадцати, — припомнил Серёга, — На фотки, вроде, похож, так что большие обвалы маловероятны — скорее всего, и сейчас столько же.

— Триста двадцать? — переспросил Володя, — Точно? Не, ну каменюка, конечно, внушительная, но что-то не выглядит она настолько.

— Так не от подножия же, а над уровнем моря, — пояснил геолог, — И мы с вами и сами сейчас существенно выше того уровня, и до подножия скалы есть ещё подъёмы.

— Ага, эдакое неровное плато, — согласился я, — Триста двадцать, значит?

— У нас альпинистской снаряги нет, — подгребнул меня спецназер.

— Высоцкий я тебе, что ли? На хрен, на хрен, мне и в трубу его неплохо видно! А сколько у нас, кстати, та Эйфелева железяка? Ну, в смысле, будет у лягушатников.

— Со шпилем — триста двадцать пять, и это от подножия, но антенна вешалась, конечно, не на шпиль, а пониже, так что по ней — метров триста, — Серёга таки просёк мою мыслю на предмет радиосвязи с метрополией и другими колониями — в светлом будущем, конечно, потому как в этот раз — катастрофически не до того.

— То бишь, по высоте у нас с теми лягушатниками где-то то на то и выходит?

— Если вешать антенну со стороны моря, то да — там скала обрывается круто к самому берегу, так что как раз все эти триста метров с копейками там наберутся.

— Ага, лучшего места для радиостанции дальней связи один хрен не найти. А что от деревни далековато, так и дело ведь не каждодневное, и сама станция появится не сей секунд, да и ретранслятор на ней можно будет потом замутить — ну, когда дойдут руки уже до ума всё это хозяйство довести. Млять, нескоро ещё дойдут! — я сплюнул от досады.

— Точно! А пока — только пейзажем любоваться, — поддержал меня спецназер, — В общем, никакого поселения там пока — бережём место под будущую радиостанцию.

Пик в самом деле примечательный — виден даже со стороны бухты, выбранной нами под гавань будущего порта, то бишь с противоположной стороны острова. Ну, не с самого пляжа, конечно, оттуда обрывом всё закрыто, а вот с возвышенности, где строится деревня, он уже виден отчётливо. Соответственно, с задуманной нами радиостанцией на нём, когда она будет готова, легко свяжется и маломощная в самой деревне, а когда будет и ретранслятор — будет у неё и дальняя связь.

В принципе-то есть гавань и на той стороне острова и поблизости от того пика, даже глубже нашей, и я вовсе не исключаю, что когда-нибудь, когда подрастут тоннаж и осадка наших судов, придётся из-за этого основной порт размещать там. А пока-что наши суда — просто большие баркасы по современным меркам, и осадка у них соответствующая, так что им в качестве портовой подходит бухта и помельче. Наша оптимальна по целому ряду факторов. Остров ведь не так уж и мал, да и местность — не плоская равнина, чтобы шастать по нему туда-сюда на своих двоих по любому каждодневному делу. А значит, нам нужно, чтобы вся основная деятельность колонистов, в том числе портовая, происходила недалеко от места их проживания, то бишь порт должен быть рядом с деревней, и где для неё оптимальное место, там и бухты ближайшие надо сравнивать и оценивать на предмет обустройства будущего порта.

Для деревни же какие факторы ключевые? Во-первых, местность желательна относительно ровная как для самого поселения, так и для его полей с огородами, потому как террасы городить вроде гималайских или андских при наличии выбора нормальный человек не станет. Делать ему, что ли, больше нехрен? Во-вторых, сама та земля должна быть поплодороднее и для обработки поудобнее — особенно с учётом того, что тягловая сила в дефиците. Много ли накорчуешь и напашешь на шести ишаках? В-третьих — вода, потому как без воды и не туды, и не сюды. Пресная, естественно. Это сейчас дождливый сезон, и ручьи текут повсюду, а весь остров покрыт радующей глаз буйной зеленью, но он закончится, и следующие полгода будет сухой сезон, в который о большей части всех этих ручьёв будут напоминать лишь их пересохшие русла, а окрестный пейзаж станет гораздо унылее. На той же современной рекламно-туристической карте острова, которой вместе с фотками пейзажей и достопримечательностей хвастался перед Серёгой в прежней жизни его офисный босс, было показано лишь одно единственное небольшое озеро и лишь один единственный впадающий в него приличный ручей. На деле всё оказалось не так хреново — и само озеро метров около ста в поперечнике, хоть и заросло водорослями до состояния почти болота, и ручей этот весьма нехилый, а помимо него ещё и несколько поменьше, и ещё парочка маленьких озерец на острове нашлась, наполняемых своими собственными ручьями, но кто знает, как будет обстоять дело в сухой сезон? С одной стороны, наличие леса позволяет рассчитывать, что гораздо лучше, чем на пустынных Горгадах, не говоря уже о недавно виденном нами Рокасе. Но с другой ведь и принципа «надейся на лучшее, но готовься к худшему» тоже никто не отменял. Учитывая, что курортный сезон — сухой, рекламная карта наверняка рисовалась с него, и если нарисовано на ней только одно озеро и один ручей, так только их и считаем постоянными, то бишь сохраняющимися и в сухой сезон тоже, а значит — только из них и исходим. Где есть вода в течение всего года, а не только сезона дождей, там и место деревне с её полями и огородами, а если с водой вдруг окажется получше, чем мы рассчитываем — колонисты будут радоваться, а не горевать.

Из бухт же, ближайших к тому озеру — только две и есть, к югу и к востоку от него. К обеим спускаться надо с возвышенности, но зато в обеих и песчаные пляжи есть, где и купаться хорошо, и черепахи водятся. К южной спуск более пологий, и пляж у неё подлиннее, но защищена она от штормовых волн гораздо хуже восточной, так что тут и башку ломать было не над чем — будущий порт намечаем в восточной бухте, а в южной пущай купаются, да черепах промышляют.

После стоянки на Горгадах перед броском через океан здесь колонистов радуют и зелень, и песок пляжей нормального и привычного им по Испании желтоватого цвета. На Горгадах-то они в шоке были от тамошнего чёрного, как и Софониба давеча на Азорах. Нас же с Володей тутошний светлый песок удивил — ожидали ведь, что на вулканический остров попадём с чёрным базальтовым песком. Серёга, хоть и видел этот песок на фотках босса, значения этому тогда не придал, но когда мы вопрос озвучили, то и сам озадачился. В конце концов он, поразмышляв, пришёл к выводу, что раз явный вулканический конус и кратер на острове не наблюдаются, то и вулканическим он считается условно, поскольку есть всё-таки на нём и лавовые породы, а реально тут был, скорее, тектонический подъём подводной горной цепи, а не извержение, так что накопленные ранее осадочные породы так и остались сверху, а не скрылись под лавовыми. Ну, он у нас геолог, и ему-то уж всяко виднее, а для нас хорошо уже то, что извержение внезапное острову не грозит, потому как нечему на нём извергаться. Ну и людям заодно привычный песок на пляжах приятнее.

Чтобы народ сам себе сдуру не создал экологических проблем, мы зачитали ему целую лекцию на экологическую тему, состоящую аж из трёх частей. Первая из них была о местах обитания и размножения промысловой живности и зависимости её численности от означенных мест — ага, на примере наиболее актуальных для колонии морских черепах. Вторая была посвящена влиянию леса на сохранение влаги в почве и на водосбор ручьёв и рек, то бишь на их полноводность и на связанный с ней уровень грунтовых вод. В смысле, если не хочешь остаться без воды в сухой сезон — не своди лесов в зоне водосбора текучей воды и лучше вообще не трогай их ни вокруг ключей, ни на окружающих их склонах. Да, древесина нужна и на дома, и на хозяйственные постройки, и на лодки, и на топливо, и на многое другое, но есть места, где добывать её — это самим себе наступать на яйца. Третья часть касалась почвосбережения — как в плане нежелательности сплошных вырубок в тех местах, где древесина всё-же заготавливается, дабы в дождливый сезон почвенный слой не размывался и не уносился потоками в море, так и в плане поддержания её плодородия через севооборот и внесение удобрений — тех же водорослей и ила из озера, той же золы от очагов и печей гончара и кузнеца и тех же пережжённых костей — рыбьих, птичьих и черепашьих. В своё время ещё для Горгад Наташка написала нам методичку по ведению сельского хозяйства в тропиках, взяв за образец для творческого подражания ещё и самим его автором не дописанный, но имевшийся у Юльки на нормальном человеческом языке трактат Катона Того Самого «О земледелии», но с поправками на тропический климат как из собственных шпаргалок, так и из присланного моим тестем не сохранившегося в нашем реале для современных историков и известного лишь по римским цитатам карфагенского трактата знаменитого Магона Агронома. Хоть и не столь всё это важно, пока народу мало, и земли хватает на всех с большим избытком, но лучше приучить людей к порядку сразу, дабы следующие партии колонистов принимали устоявшийся ОБЩЕПРИНЯТЫЙ уклад.

Тем более, что и времени-то особо нет — и нам поскорее тут всё спланировать и наладить, да и на Кубу поспешать, и им тут за месяц все первоочередные планы в жизнь воплотить, потому как через месяц заканчивается дождливый сезон и начинается сухой. Первым делом — построиться хоть как-то, дабы от непогоды укрытие иметь. Вторым — под поля и огороды участки разметить и начать их расчистку. Третьим — мелиорацию эдакую небольшую произвести, соорудив на ручьях запруды с калитками простейших шлюзов и вырыв оросительные арыки с колодцами. Четвёртым — распланировать уже расчищенные участки по посевным культурам с учётом предстоящего севооборота. Пятым — наладить прибрежную рыбалку и промысел черепах в бухтах хотя бы с примитивных плотов — нет времени строить нормальные лодки. Шестым — отсеяться и посадить плодовые культуры, затем — технические, включая хлопок, абиссинский банан и африканский бамбук. Если к концу дождливого сезона всё это успеют — будет хорошо. Улучшить жилища, выстроить причалы и верфь в бухте, а на ней — уже нормальную промысловую флотилию, не поздно будет и в сухой сезон. Тогда же и сооружённую наспех мелиорацию до ума уже доведут. Большего им, собственно, имеющимися силами в первый год и не успеть.

Пока, конечно, первоочередные задачи только в самых начальных стадиях. Ну, предварительно-то деревня отстроилась, хоть и весьма убого даже по сравнению с теми же лузитанскими деревнями у нас. Я имею в виду, конечно, не те, что уже обустроены по турдетанскому образцу, а те, что были там до операции «Ублюдок», и те, что остались ещё не охваченными турдетанским кудьтурным влиянием — сохранились ещё и такие в северной части нашей лузитанской Турдетанщины. Но и они ведь не сразу строились, а тут — что можно было успеть за четыре дня? Вот что можно было, то и успели. Подход у людей тут в основном двоякий — кто-то кровлю сразу нормальную сооружает из дощечек вместо отсутствующей пока-что керамической черепицы, а стенами довольствуется пока плетёными из прутьев на каркасе из подпирающих крышу столбов, а кто-то — наоборот, с капитального каменного цоколя начал и довёл его где-то по колено высотой, а выше — те же столбы и сразу крыша, крытая ветками и сухой травой вместо привычной по Испании соломы. С виду, если того каменного цоколя не разглядел, то шалаш шалашом. Если на материке у гойкомитичей их хижины даже посолиднее окажутся, то я этому нисколько не удивлюсь. На серьёзную работу и время нужно серьёзное, а где ж его выкроить, то время? От дождя ведь защищает же и так? Ну и достаточно пока, потому как полгода ещё сухого сезона впереди, за который всё можно будет спокойно и вдумчиво достроить подобротнее, а сейчас и посрочнее дела есть. Орошение не подготовлено, морской промысел даже не начат, поля с огородами не вскопаны, гончарная мастерская всё ещё без печи, а кузница — без горна. А ещё ведь и сажать, и сеять, и куча ещё всяких дел по мелочи…

Остров мы ещё в Оссонобе решили Бразилом обозвать. Фернанду-ди-Норонья — это даже для нас длинно, а хроноаборигенам и вовсе натощак не выговорить, ну так и чего ж мы будем сами мучиться и людей мучить? Тем более, что после «открытия» Бразилии и её ведь надо будет обозвать, так в честь острова как раз и обзовём. В реале эпоху Великих Географических открытий оно так и делалось, разве только острова были не настоящими, а легендарными и намалёванными средневековыми картографами по наслышке от балды. Антильский архипелаг, например, в честь несуществующей мифической Антилии назван, а Бразилия, которую первооткрыватели тоже за большой остров приняли — в честь такого же легендарного Бразила. Ну а мы ведь разве против традиций исторического реала, если нам это не трудно? Мы даже добросовестнее будем, потому как у нас наш Бразил — хоть и маленький, но зато вполне реальный, а не высосанный из пальца. А Бразилия — это страна такая возле Бразила, по сравнению с пересечённым океаном — рукой подать.

Деревню же эту, которой со временем предстоит разрастись в какой-никакой, а всё-таки городишко, решили обозвать Каурой. По многочисленным просьбам трудящихся, абсолютное большинство которых в количестве аж семнадцати семей оказалось из Кауры — той, что в Бетике, неподалёку от миликоновского Дахау. Собственно, это тоже в рамках реальных исторических традиций. Есть Бирмингем аглицкий, и есть американский — не Новый, а просто Бирмингем. Есть в Штатах и несколько городков Москва, и даже парочка Санкт-Петербургов. И не только в Штатах так повелось, но и у латиносов испаноязычных тоже. Колумбийские Медкельина и Картахена в честь испанских обозваны, мексиканская Гвадалахара тоже город-тёзку в метрополии имела, и это же только то, что сходу в памяти всплывает, а сколько ещё подобных примеров мы не знали, да ещё и забыли? Так что всё нормально, и если хочется бывшим каурчанам снова жить в Кауре, так они имеют на это полное и неоспоримое право. Могут даже и горожанами на этом основании себя считать, потому как в Испании любую большую деревню хотя бы уж частоколом с парой башенок обнеси — уже городом считаться будет, а та испанская Каура эту трансформацию пройти успела — там как раз заканчивали башенки по бокам главных ворот возводить, когда наш вербовщик к ним заявился.

Главным хлебным злаком на Бразиле будет, естественно, кукуруза. Я ведь уже упоминал, что влажных тропиков пшеница и ячмень не любят? Ещё эдемские финики на этом обломились, а мы, зная об их опыте, в Тарквинее даже и не пытались, а сразу ставку сделали на мексиканскую кукурузу. Рис ещё подошёл бы на хорошо орошаемых полях, но где ж его взять, тот рис? С ним — такая же хрень, как и со всеми прочими южноазиатскими ништяками восточнее Тапробаны, то бишь Цейлона — агентура тестя там уже бессильна, и пока мы сами в обход Африки в те места не сплаваем — только и можем, что облизываться на всплывающие в памяти красивые и аппетитные картинки. В нашем реале конкистадоры на Эспаньоле и Кубе давились горчащими лепёшками из аравакской маниоки, от которой многие из них болели, а кукурузу кубинские араваки ели только в печёном виде, обгрызая прямо с початков и даже не догадываясь вылущить зерно, смолоть и испечь лепёшки. Вот когда уже Кортес в Мексике с тамошними кукурузными тортильями ознакомился, тогда только и решилась у вест-индских испанцев проблема с местным хлебным злаком.

Нам — благодаря послезнанию и уже имеющейся кукурузе — в качестве хлебной культуры клубневые не нужны, так что без непривычной средиземноморским желудкам горькой и ядовитой при неправильном приготовлении маниоки мы прекрасно обойдёмся. По прямому же клубневому назначению есть батат, у которого урожайность не хуже. Ещё через год нехватку хлеба здесь частично компенсируют печёные плоды кубинской папайи, семена которой мы привезли с Горгад, где её удалось акклиматизировать на Сант-Антане в наиболее влажных местах. По идее, тут она должна прижиться ещё лучше. Проблемнее всего с масличной пальмой, любящей регулярные осадки, так что и здесь хитрожопить с ней приходится, подыскивая водопады или сооружая их кое-где искусственно в верховьях главного ручья и его притоков. Но это культура не столько пищевая, сколько техническая, нужная больше на светлое будущее, а для пропитания колонистов важнее, конечно, чисто пищевые батат с папайей, хотя основным «вторым хлебом» на Бразиле станут всё-же не они, а бананы. Не очень-то легко было доставить через океан ростки-отводки обоих его пищевых сортов — фруктового и овощного, но дело того стоило. Хорошо известный нам фруктовый банан и свежий хорош, и сушёный, причём сушёный можно и в муку молоть, выпекая подобие хлеба. А овощной в варёном, жареном или печёном виде — чем не гарнир вместо отсутствующего у нас картофана? Он и на вкус его напоминает, так что пока через красножопых правильный настоящий не раздобудем — будем довольствоваться вот этим неправильным из овощных бананов.

Жаль, конечно, что оба его пищевых сорта абсолютно без семян, которые было бы в сотню раз легче перевозить. То ли дело абиссинский банан, костлявый настолько, что есть его — занятие для мазохиста? Зато и размножается семенами, которые можно отвезти без малейших проблем куда угодно, а нужен он нам в качестве технической текстильной культуры, волокна которой по качеству практически не уступают знаменитой малайской абаке. Ну, такая костлявость, как у него, пищевым сортам, конечно, противопоказана, но пара-тройка семян на плод была бы вполне приемлема, а распространение его облегчила бы нам многократно. Увы, как и пригодные в пищу культурные ананасы, пищевые бананы — виды гибридные и бессеменные, размножающиеся только вегетативно, вот и приходится с этими пищевыми бананами и ананасами мучиться, осторожно перевозя и поливая всю дорогу их посаженные в горшки боковые побеги-отводки. А куда от этого деваться?

Как отводок отделяется от основного растения и сажается в горшок, народу на Горгадах показывали — специально для этого водили их всех сперва на банановую, потом на ананасную плантацию, где у них на глазах как раз и готовились все эти привезённые сюда саженцы. Так что как вымахают, да заплодоносят — колонисты знают уже, что надо с ними делать после сбора урожая. Пока же мы вот эти первые саженцы высаживали сами — в полном соответствии с наташкиными инструкциями и с горгадским опытом — и каждый чих народу объясняя, потому как повторение — мать учения. И генерал-гауляйтер колонии не просто стоял, а вместе с нами их сажал — давно и не нами замечено, что чем важнее и авторитетнее для обучаемых те, кто их учит, тем лучше усваивается учебный материал. С давно уж состоявшимися взрослыми людьми, привыкшими к тому, что учат только малых детей, этот приём — далеко не лишний. Заодно и уход надлежащий маленьким плантациям теперь обеспечен — разве ж позволит генерал-гауляйтер загубить то, в создании чего САМ участвовал? Пока-что плантации, конечно, общественные, но когда разведут побольше, то хватит уже и для частных посадок — лиха беда начало, как говорится.

Сажаются, конечно, и нормальные плодовые деревья с кустарниками. Сапота чёрная, она же — шоколадная хурма, сам шоколад, то бишь какава, гуайява, и яблоня эта колумбийская с её чешуйчатыми яблоками, вылетело из башки, как она дразнится. Само собой, посадили и кубинский «морской виноград» — как возле деревни, так и на морском берегу. Наибольшие опасения внушали семена кофе — с одной стороны эфиопский предок знаменитой «арабики», раздобытый тестем, к сухим сезонам привычен, но с другой — он любит предгорья, а где на Бразиле найти такие высоты? Посадили поэтому и поблизости от Кауры, и на холмах — будем надеяться, что хоть где-то, да приживётся. Сажаем везде, где приглянётся место, и персиковую пальму — как ради плодов, так и ради древесины, из которой материковые гойкомитичи делают свои луки. А то ведь хрен их знает, какие тут местные деревья и на что они годятся. На местах вырубок, сведённых ради строительной древесины, но не предназначенных под посадки, сажаем и семена африканского тика из Керны, одного из самых быстрорастущих среди хороших тропических пород и в принципе пригодного для замены настоящему тику — индийскому. Сажаем, конечно, и африканский бамбук, который должен дать хороший выхлоп уже и в этом году. Ну и поторапливаем, естественно, народец и с высадкой на огородах паслёновых — помидоров и мексиканского перца, а отдельно, но на таких же площадях — и мексиканской фасоли. Во-первых, и сами по себе хороши, а во-вторых — нужны для севооборота.

С мясом, конечно, пока не размножится скот, будут проблемы. Ведь сколько мы привезли того скота? Шесть ишаков, два десятка овец, полтора десятка свинтусов, да кур где-то с полсотни — с гулькин хрен, короче. О том, чтобы на мясо забивать, не может быть и речи — исключительно на расплод. На следующий год людей привезут поменьше, семей двадцать, дабы новички были в ощутимом меньшинстве и охотнее учились у старожилов, и это позволит привезти вместе с ними больше живности, но тоже мизер. А посему, вся надежда колонистов — на промысел, причём, исключительно морской. Оба местных вида чисто сухопутных пернатых относятся к воробьиным, и размеры у них соответствующие, так что об их промысловом значении говорить не приходится. Кого реально до хрена, так это всевозможных чаек, включая и крупных. Хоть и сильно на любителя они, но выбора нет — будут, конечно, охотиться и на них, как охотились и наши азорские поселенцы в те первые трудные годы.

Гораздо соблазнительнее их в гастрономическом плане, естественно, морские черепахи. Они на острове встречаются двух видов — самая обычная зелёная и оливковая. Зелёная крупнее и многочисленнее, но плавает в основном поодиночке, так что ловить её надо специальным большим сачком. Острогой-то ведь её гарпунить бесполезно при её-то панцире. Ну, со временем, когда обживутся, то самые заядлые черепахоловы, надо думать, обзаведутся и рыбами-прилипалами, которых давно используют в этих целях кубинские чингачгуки, потому как способ эффективный — ну, в зависимости от размеров добычи. С небольшими он прокатывает неизменно, потому как усилие до тридцати кило прилипала держит. На крупную, конечно, пара-тройка их желательна, что усложняет задачу, ну так это и добыча не для одиночного рыбака на маленькой лодчонке, а для группы на посудине побольше, на которой и несколько прилипал в садке вполне уместны. Короче, как-нибудь разберутся. Оливковая — помельче зелёной и не так многочисленна, как та, зато на отдыхе после кормёжки любит кучковаться группой, да ещё и плотненько, потому как для неё это способ борьбы с переохлаждением в воде. И вот в такой момент, если правильно и чётко сработать, можно всю их группу в обыкновенную рыбацкую сеть поймать. Понятно, что нечасто такое будет удаваться, но ведь и народец-то со временем приноровится. Пожалуй, надо бы поговорить с людьми, чтоб знали меру и завязывали с подобным браконьерским ловом при заметном сокращении численности черепах. Ну и яйца чтоб не слишком жадно собирали, а оставляли достаточно, а как вылупятся мелкие, да поползут к воде, так чтоб не ленились чаек от них отгонять с крупными крабами и прочими любителями халявы. Ведь потери черепашьего молодняка на пути от родного гнезда до кромки прибоя — чуть ли не наибольшие, и если уж ты промышляешь их, так заботься и об их сбережении.

Основным же источником животных белков будет, конечно, рыба. Хвала богам, при античных способах рыбной ловли серьёзный урон её запасам не грозит, а тунец тот же самый, например, по пищевой ценности близок к тому же мясу. Он, конечно, мигрирует, и его то густо, то пусто, но немало ценной промысловой рыбы и помимо него. Есть макрель, родственная нашей хорошо известной скумбрии и во многом на неё похожая, и водится она в тёплых морях практически повсюду, и даже если вдруг и не сезон для неё сбиваться в большие косяки, удобные для ловли сетью, то уж поодиночке её полно — хоть острогой бей, хоть уди, и если скумбрия ловится даже на голую блесну, то и макрель в этом плане едва ли далеко от неё ушла.

Там, само собой, будет не одна только рыба. Будут, естественно, и осьминоги, и крабы, и омары с лангустами, и съедобные моллюски — мидии, по крайней мере, нашлись. Чего не обнаружили, так это устриц, и Серёга считает, что в следующий раз и с Горгад их обязательно завезти следует, и кубинскую, которую, как с Кубы собираться будем, так и надо бы тоже прихватить для последующей доставки сюда. Она, правда, в Вест-Индии мангры предпочитает, за что и прозвана мангровой, а на Бразиле их не наблюдается, но предпочитает — это когда они есть, а если нет, то и обойдётся без них, как все нормальные устрицы обходятся. Кто ж её спрашивать-то будет? Так что и с устрицами в ближайшие годы вопрос решится, а мидиевые садки можно хоть сейчас устраивать. Ну, не прямо сей секунд, конечно, сейчас посрочнее дела есть, которые за остаток дождливого сезона надо успеть, а вот в сухой, когда не будет уже такой суеты, как раз и наступит для этого самое время. Нашлись и жемчужницы, но того ли вида, который самый ценный жемчуг даёт — тут и Серёга не копенгаген, но уже и на том спасибо, что опознал — я-то ведь в них не то, что не копенгаген, а даже и не стокгольм, гы-гы! Как дойдут руки — будем пробовать, а если тутошние неправильными окажутся, так правильных тогда привезём — ну, панамских вон хотя бы, которые в числе самых правильных считаются, если мне склероз не изменяет. Опознал геолог и местную пинну — из этих «волосатых», что тому средиземноморскому виссоновому моллюску родственны. Тутошний, правда, не впечатлил — и размер не тот, и «волосня» коротковата, но во-первых, мы ж не знаем, до какого размера он окончательно вымахивает и какую «волосню» при этом отращивает, а во-вторых, тут как и с жемчугом, эксперимент — наше всё. Попробуем, проверим, сравним результаты и выберем уже по ним лучший вариант. Тем более, что все эти задумки — на светлое будущее, а пока не до жиру, пока основное жизнеобеспечение колонии наладить надо.

Жизнеобеспечение — это далеко не одна только жратва. Не зря ведь сказано, что не хлебом единым жив человек. Без жратвы, случалось, и по месяцу люди жили, а вот без питья едва ли протянешь дольше нескольких дней. Но питьё питью рознь. Как я не раз уже упоминал, на югах вода обычно хреновенькая, так что слабоалкогольные напитки там — не баловство, а необходимость. Но вот с виноградом во влажных тропиках — настоящая беда. Нормальный, то бишь средиземноморский, приживаться и нормально плодоносить в них наотрез отказывается, мы даже дикий лесной на Кубу завозили, но капризничает даже он, а местные дикие виды, хоть их и хватает, либо несъедобны, либо сок у них не особо-то сладкий — есть-то их можно, но для виноделия не годятся. Когда-нибудь в будущем может и удастся провести их селекцию на более сладкий сок, и пробовать это дело, естественно, надо, но то, что введение этих американских видов в культуру началось в реале только в наши современные времена, невольно настораживает в плане результативности. Серёга говорит, что и в нашем реале у испанских колонистов с акклиматизацией винограда на Вест-Индских островах дело не заладилось, что и привело к широкомасштабному выгону рома из тростниковой патоки. Но нам-то ведь не спаивать людей надо, особенно детвору, а надо просто, чтоб не дристал народ от хреновой воды, так что вино нам нужно, а не ром. Чисто на удачу — ну а вдруг прокатит — посадили испанский лесной виноград и тут, но на успех, конечно, не рассчитываем, так что вся надежда в основном на «морской виноград». Образцы местного дикого винограда, которого и на Бразиле хватает, мы собрали, конечно, и в Оссонобу постараемся отвезти — мы-то сами в них абсолютно не копенгаген, но мало ли, вдруг Наташка какой перспективный для селекции среди них опознает, на который в реале просто внимания никто веками не обращал. Пока же они разве только на подвой культурных сортов годятся, что в реале и пробовали, но кто из наших поселенцев этим заморачиваться станет? Не магоны они ни разу и даже не катоны, так что им бы попроще чего, без этих хитрых извратов. Ну, арбузы ещё, конечно, тоже посадили, как-никак они второй источник сладкой патоки в античном Средиземноморье после того же винограда, но получится ли из арбузного сока более-менее вменяемое вино, мы можем только гадать. В Средиземноморье, во всяком случае, арбузы известны, но виноград в винодельческой отрасли хозяйства они как-то даже слегка не потеснили…

Самое смешное, и куда больше для переселенцев, чем для нас, что вот торопим мы их к сухому сезону готовиться, а на дворе — дождливый. Наверное, хрен убедили бы, если бы не достаточно свежие воспоминания об унылых засушливых Горгадах, стоянка на которых пришлась как раз на тамошний сухой сезон, и старожилы показали им множество сухих вади шириной по нескольку метров, по дну которых не текло теперь даже совсем тоненьких струек воды. Впечатлён народ этим зрелищем был капитально, и лишь за счёт этого никто не скандалит, а только смеются, когда мокнут под дождём, стоя по лодыжку, а местами и по колено в ручье, при выполнении работ, направленных на водосбережение. Особенно бабы озорничают — промокнут так, что всё их верхнее богатство проступает, ну и рисуются, как бы не замечая этого, а то и вовсе окатить друг дружку норовят, чтоб уж до нитки промочить. Купаться ведь в такую погоду в море никому и в башку не придёт, так они нашли способ подразнить мужиков и типа одетыми по всем правилам приличия. А на пляже мы просто хренеем от впадающих в бухту будущего порта трёх ручьёв, бурных и заметно размывающих песок, а главное — Серёга не мог припомнить, чтобы на карте босса они были обозначены хотя бы намёком. Вообще если прикинуть их общий сток в океан, абсолютно бесполезный, так впору за башку хвататься от такого транжирства.

А учитывая сезонность этой халявы, обидно делается вдвойне. Это колонисты наши малограмотные, глядя на эти ручьи, видят в них только стекающую в океан воду, а мы — ещё энергетические мощи. Будь эти потоки постоянными, то на каждый из них так и напрашивалась бы мини-ГЭС, особенно на их бурных крутых участках, где они на пляж с возвышенности стекают. Кое-где и не по одной даже разместилось бы, а по две каскадами, и как прикинешь, сколько таких ручьёв по всему острову — млять, это же электрификация всего Бразила! Ага, в теории, потому как кому она на хрен нужна, такая электрификация, которая по полгода не работает? Из-за этого, когда дойдут наконец руки, придётся другие мощи на электрификацию задействовать — те же, что и для Горгад планируем. Это ручьи на островах с сезонным увлажнением тоже в основном сезонные, а океанский прибой — постоянный, и не использовать его было бы глупо. Но на прибойных волнах либо система сложнее получается, либо сооружать надо эдакие накопители воды от захлестывающих на высоту океанских волн, а уж на стоке из них обычного типа мини-ГЭС ставить. Тут нам мозговать ещё над этим и мозговать, и всё из-за чего? Из-за этой грёбаной сезонности. А поселенцам что? Им поблизости от деревни и полей с огородами и садами воду на сухой сезон из ближайших ручьёв сберечь, а по всему остальному острову — «текёт, ну и пусть текёт, и никаких проблем». Не слыхали они ни о каком таком электричестве и прекрасно до сих пор без него обходились, и все наши мысленные потуги в этом направлении для них — бесконечно далеки от простых и понятных им насущных жизненных проблем. Мало ли, как там живут и чем заморачиваются чужаки в ихних чужих параллельных мирах? Ну, каждому своё, как говорится, но млять, скорее бы уж наш молодняк доучивался, да к делу подключался! Катастрофически не хватает рук с образованными мозгами!

В принципе-то и хрен бы с ним, с этим прогрессорством конкретно на Бразиле. Нужен-то он ведь нам для чего? Порт с ремонтной верфью, где корабли могут по мелочи починиться, да жратвой и свежей водой пополниться, таверна с борделем, где мореманы с них могут оторваться перед следующим долгим переходом через океан, да крестьяне, чтоб жратвой и себя, и обслугу порта, и мореманов обеспечить. Собственно, античного уровня развития для этого достаточно, а ни о каком большем эти вчерашние выходцы из Бетики и не слыхали, и не помышляют, и если из этой программы-минимум исходить, так и хватит им за глаза. Но хочется-то ведь не программы-минимум, а потолковее. Связь та же самая, например, для которой мы тот пик под опору антенны присматриваем, нужна? А как эту связь без той электрификации наладишь? Пока наш колонизаторский зуд касался только Азор, нас устраивала для экстренной связи Оссонобы с Нетонисом и голубиная почта. Я ведь упоминал уже о выведении 'дальнобойной' породы почтовых голубей специально для связи с Азорами? Сутки, допустим, туда, столько же обратно — это же десятикратный выигрыш во времени получается по сравнению с почтовым судном, которому десять дней в один конец только плыть. Хватило бы голубиной почты и для связи с Горгадами, но до кубинской Тарквинеи нашим голубям даже с Азор не добить, а ещё дальнобойнее породу выводить — ну, вывели в конце концов в реале породу, способную всю Атлантику между Штатами и Европой пересечь, но на это века ушли, за которые и нормальная телефонная и радиосвязь подоспела, так что это рекордное достижение селекционеров-голубятников так и осталось чисто спортивным. У нас же дальняя радиосвязь веков не потребует, так что и смысла в межконтинентальной голубиной почте нет ни малейшего. Но радиостанция — это же не только аппаратура, это же ещё и как минимум один грамотный человек, способный и сам на ней работать, и подчинённый персонал этой работе обучить. И где ж взять этого грамотного человека, если не из выпуска нашего молодняка? А это значит, что получает выпускник распределение на точку и тащит там службу не один год — ага, вместе с семьёй там проживая, которая у него тоже ну никак не с кем попало заведена. Так одно дело, если точка в Нетонисе или даже в Тарквинее, там они уж всяко не одни посреди деревенщины окажутся, так что свой приличный микросоциум у них там будет, а если вот сюда, на этот Бразил распределят? А кого-то ведь точно придётся распределять, и что ему тут тогда с семьёй, выть на луну с тоски? Уже хотя бы из-за этого надо нам и здесь прогрессорскую инфраструктуру заводить, чтоб не одна семья сюда распределялась, а хотя бы несколько, дабы поддерживать свой приличный микросоциум, а не дичать в этой глуши…

Глушь — оттого, что на отшибе, потому как на данный момент Бразил — крайний южный форпост нашей с Тарквиниями колониальной экспансии. А так-то ведь места тут шикарные, и когда Серёга говорит, что Фернанду-ди-Норонья — один из самых элитных бразильских курортов, нам с Володей не нужно теперь разжёвывать, почему. Мы и сами не слепые и прекрасно видим всё собственными глазами. Уж по сравнению с Горгадами — тропический рай! Ну, почти. Идеальную картину портит разве что отсутствие кокосовых пальм и фруктовых деревьев, но это как раз со временем поправимо. Хуже то, что водные ресурсы острова нестабильны — сейчас густо, а следующие полгода хоть и не пусто, но и ни разу не изобилие, скажем так. Вот если решить ещё и этот вопрос, что хоть и нелегко, но всё-таки возможно, то станет Бразил практически не хуже Кубы, а кое в чём будет даже и лучше её — нет этих болот, без которых и сам климат здоровее, и комары с москитами не докучают. Хоть и не завезена ещё в Новый Свет настоящая малярия, но и в этой жёлтой лихорадке, которая заменяет её в Америке, тоже приятного мало. Тоже болотная и тоже, кстати, от комаров, так что в плане отсутствия тех болот с теми комарами Бразил здорово выигрывает у материка и Больших Антил. С полезными ископаемыми — да, подкачал, как и все вулканические острова, но с климатом островитянам определённо повезло.

Вполне возможно, что в разгар сухого сезона всё вот это теперешнее зелёное великолепие сильно поблекнет, и Серёга вероятность подобной перспективы оценивает как высокую, но сам факт наличия на острове леса и вообще многолетней растительности нормального типа, а не вроде мексиканских кактусов, что означает? Что сезонные засухи здесь не столь уж катастрофичны. В принципе-то это, как нам со спецназером объяснил наш геолог, бразильский так называемый атлантический лес, зона которого тянется как раз от угла напротив нашего острова и далее вдоль побережья до самого юга страны. Ну, видовой состав на острове, конечно, беднее, потому как кто мог на него семена лесной растительности занести? Только вот эти два вида лесных пичуг воробьиного типа и не слишком далеко ушедших от того воробья по размерам и грузоподъёмности. Поэтому и нет злесь растительности с крупными семенами, а есть только с такими, которые могли перенести те пичуги между своими перьями или в желудках. На материке атлантические леса по видовому богатству мало уступают знаменитой амазонской сельве, по влажности климата разница тоже не слишком велика, поскольку пассаты-то ведь дуют с Атлантики и несут влагу, которую и выливают в виде дождей на склонах Бразильского нагорья. Беда в том, что на «нашем» углу южноамериканский материк наиболее широк, отчего воздух в его внутренних районах суше, и материковый муссон, проходя над безлесной саванной, не успевает увлажниться. От этого и на самом материке в интересующем нас его углу полоса атлантических лесов узенькая, всего десятки километров, и сам лес суше, и остров наш по причине малой удалённости от материка тоже находится в зоне действия всё ещё сухого материкового муссона. К счастью, его действие хоть и не компенсируется полностью, но всё-же несколько смягчается ежедневным морским бризом. Зона же бразильского угла и острова напротив его — пограничная между субэкваториальной и тропической, что тоже не способствует его климатической стабильности. Вот этими факторами в целом, собственно, и определяется сезонность климата Фернанды-ди-Нороньи, к которой нашим колонистам придётся приспосабливаться.

Естественно, надо ещё и подбирать таких, которые в состоянии приспособиться к палящему тропическому солнцу, которое в сухой сезон не закрыто никакими облаками. Тех же лузитан с веттонами взять, из которых добрая половина наших рабов — разные они. Есть смуглые и чернявые, вылитые средиземноморцы, но немало среди них и кельтского типа — бледных блондинистых, которые и обгорают под солнцем моментально, и загар к ним пристаёт хреновенько, и желудки у них к качеству воды гораздо требовательнее, чем у смуглых южан. В нашем реале викинги Сицилию удержать не могли, хоть и захватили её с налёта успешно и в чистом поле всем оппонентам наглядно продемонстрировали всю глубину их неправоты. Но то, чего не осилили сами сицилийцы, через считанные дни за них сделали сицилийские солнце и вода — обгоревших и обдриставшихся беспомощных сынов Одина резали как баранов те, кто шугливо бегал от них при их высадке. Будь у них тогда время для адаптации, как было оно у новичков в варяжской дружине византийских императоров, они бы приноровились, как и старослужащие, но кто ж им дал на Сицилии то время? Так то было Средиземноморье, которое северянам ещё подходит, если время на адаптацию есть. У нас Азоры в той же климатической зоне, вода не стоячая, а из бурных горных источников, а блондинистые лузитаны с веттонами — свои, испанские, к климату Средиземноморья привыкавшие не одно поколение, так что на Азорах у них проблем не возникает, а вот настоящие тропики — тут уже возможны и трудности. Поэтому бледных и блондинистых мы ни на Горгады стараемся не направлять, ни на Кубу, а сюда и вовсе не рабов привезли, а сразу турдетанские семьи из Бетики — типичных смуглых и чернявых иберов-средиземноморцев. В условиях наплыва людей из голодающей Бетики это проще оказалось, чем рабов перетасовывать, подбирая южный типаж, которому проще вынести климат тропиков. Вода, конечно, остаётся проблемой, если горных источников не хватит, из-за чего мы и привезли для них опреснители — лучше уж морскую воду опреснять, чем дристать от медленно текущей, стоячей или грунтовой колодезной, пока вина своего нет, потому как горячие травяные отвары, да под тропическим солнцем — это на любителя.

Если же все эти условия соответствия климату и прочим природным условиям соблюсти — и по генотипам людей, и по здоровому питью, а в будущем и по культурному развитию этой колонии и её связи с остальными центрами нашей океанской цивилизации, то Бразил будет в состоянии занять в ней вполне достойное место, а уж для близлежащих земель на материке, когда дойдут руки и до их колонизации — и вовсе основного местного культурного центра и шикарного курорта, на который будут рваться в отпуск с материка. Всё ведь, хоть и нелегко и не сей секунд, но решаемо. Это сейчас — для первого раза — мы привезли сюда ништяки с той же Кубы «из Москвы в Киев через Владивосток», то бишь сперва они попали на Азоры, оттуда на Горгады — что-то напрямую, а что-то и транзитом через Испанию, и лишь с Горгад — уже сюда. Но вот отправимся мы скоро отсюда на Кубу и при этом разведаем путь, пригодный для её прямого сообщения с Бразилом, потому как он будет практически каботажным вдоль бразильского побережья и Антил, а под косыми латинами не один ли хрен, в какую сторону мореманам лавировать, используя дневные и ночные бризы? И те же кокосы, допустим, когда мы до них доберёмся, в первую очередь Куба, скорее всего, заполучит, но только теперь уже Бразилу не придётся ждать, пока на Горгадах дадут урожай выращенные из доставленных через Азоры орехов пальмы — на нём свои уже урожай дадут, потому как выращены будут не позднее горгадских — орехи напрямую с Кубы придут. И я даже не уверен, что и металлические изделия из Испании сюда все будут идти — не исключаю, что с Кубы окажется проще и ближе, а с метрополии через Горгады будет идти транзитом азорский хайтек, производимый только там. Много чего здесь со временем можно будет сделать по уму, и тогда глухая дыра превратится в шикарнейшее место, службой или отдыхом в котором будут хвастаться перед бывшими одноклассниками и однокурсниками. Ведь остров-то — того стоит.

Конечно, по-настоящему оживлённым местечком он станет ещё очень нескоро. Это уже после следующего броска наметится — когда образуется колония на юге Африки, плавания в которую пойдут транзитом через Бразил, а обратно из неё — уже вдоль берегов самой Африки по тамошним ветрам и течениям с основанием по пути торговых факторий и доходами от африканских ништяков. Финики из Керны редко плавают южнее Сенегала, так что формально наше проникновение в Гвинейский залив даже не будет вторжением в их монопольную торговую зону и не даст им повода для обоснованных претензий к нам — прошляпили, не застолбили своевременно, так сами теперь и виноваты. Источник доходов — постоянный, так что и плавания по южноатлантическому маршруту наметятся вполне регулярные, в чём не могу ручаться за броски из Южной Африки в Индийский океан — очень уж далеко и надолго каждый такой бросок получается, да и не рассматриваем мы регулярную торговлю с Южной Азией среди целей обозримой перспективы, а замышляем просто раздобыть в единичных экспедициях посевной материал для выращивания всех тамошних ништяков у себя под боком, то бишь в Америке. Тем более, что и единичные экспедиции туда — дело нескорое. Пока ещё южноафриканская колония в полноценную базу развернётся — уж всяко не ранее тутошней Кауры, пока следующая база где-нибудь на Маврикии хоть как-то обустроится, пока с цейлонскими дравидами, бенгальскими индусами и малайцами контакты установятся и устаканятся — много ещё воды утечёт, как говорится. Так что в развитии Кауры не на тот южноазиатский маршрут рассчитываем, а прежде всего на кубинский, затем — на южноафриканский. Так-то оно реалистичнее.

Там, примерно в центре Гвинейского залива, тоже острова есть. Названий их, хоть Серёга и просвещал нас, я не запомнил ни одного окромя Фернандо-По, потому как нескоро еещё станет актуально, а это название мне с детства ещё запомнилось из какой-то детской книжки. В качестве оптимального для базы наш геолог, правда, не его называл, а какой-то другой, их там несколько, но вот чего не запомнил, того не запомнил. Да и хрен с ним, с названием, главное ведь — суть. А суть там в том, что удалены острова от материка примерно так же, как и Бразил от южноамериканского, так что черномазые на них весьма маловероятны — на всех, по крайней мере. Климат же влажнее здешнего — сухой сезон там существует лишь как условное понятие, когда дождей меньше, так что практически все ручьи там — постоянные. А рельеф на островах — гористый, и в верховьях течение всех тамошних ручьёв и речушек — весьма бурное и порожистое, что решает не одну, а сразу две проблемы — и снабжения колонии чистой питьевой водой, и её электрификации за счёт нормальных и простых речных мини-ГЭС. Экваториальный пояс! Млять, да будь такой же остров в экваториальном поясе напротив устья Амазонки и на таком же удалении от него, чтоб никаких чингачгуков на нём не было — неужто мы бы его не колонизовали? Да мы бы первым делом тогда им занялись, а этой Фернанду-ди-Нороньей — уже во вторую очередь и с него. Но — увы, не побаловала нас природа такой халявой, так что радуемся тому, что есть, и за неимением гербовой пишем на простой. Населения на тех африканских островах по словам Серёги на наш двадцать первый век — сотни тысяч, и учитывая их в основном сельскохозяйственную специализацию, условно можно считать, что они там хотя бы уж самих себя прокормить в состоянии. Ну, если свои плантации экспортных коммерческих культур на собственные нужды перепрофилируют, то тогда точно прокормятся. Вот что значит тропический климат со стабильным увлажнением! У нас в метрополии — во много раз более обширной — столько народу пока ещё нет. Точной цифири последней переписи населения не помню, но двухсот тысяч оно у нас на Турдетанщине ещё не превысило, а тут — жалкие клочки посреди океана. Это, конечно, было без учёта последнего наплыва из голодной Бетики, но порядок-то цифири при этом не меняется.

На современной Фернанду-ди-Норонье, Серёга говорил, постоянного населения не было и трёх тысяч, хотя две с половиной были точно. Конечно, это обусловлено ещё и тем, что две трети острова — национальный парк, но округляем до трёх тысяч и утраиваем, раз они на одной трети только живут и хозяйствуют — девять тысяч получается, и не факт ещё, что и те три тысячи кормят себя сами, а не зависят от материкового подвоза. Вот она, сезонность увлажнения! Нам, впрочем, и такого-то населения здесь не нужно. Полутора тысяч Бразилу хватит за глаза, а достаточно для обслуживания транзитных экспедиций и одной тысячи, то бишь семей двести крестьян с рыбаками и докерами, десяток семей на прочих портовых сервисах, не считая бордельных шлюх, которым семейная жизнь в силу их профессии противопоказана да пара-тройка десятков семей служащих. Куда ж больше? Это в нашем реале наводнённая размножившимися сверх меры черномазыми Бразилия стала эдаким заокеанским филиалом Африки, как и Вест-Индия по той же самой причине, но тут-то у нас совсеи другой реал выстраивается, а принцип «меньше народу — больше кислороду» нам разжёвывать не нужно. Мы и по прежней жизни его прекрасно знаем, а здесь — наблюдаем означенный кислород собственными глазами и понимаем, что и нашим потомкам приятнее будет наблюдать его, а не толпы вытоптавших всё человекообразных.

У нас рядом с Кубой буквально через пролив — Гаити, напротив — Ямайка, а за Гаити — Пуэрто-Рико, и одних только этих Больших Антил хватит надолго, на очереди за ними — остальная Антилия, то бишь Малые Антилы — и с Бразила Вест-Индия излишек населения примет, и из метрополии добавки ещё попросит, а как встанет на повестку дня вопрос об экспансии на материк, так это уже не десятки людей нужны будут, и не мирные крестьянские семьи высадятся там первыми, а вояки, вооружённые до зубов и стоящие в бою трёх ополченцев-крестьян каждый, и понадобятся их сразу сотни, дабы чингачгуки сходу просекли, что ребята, давайте лучше жить дружно. Дикари — они ведь только силу всерьёз воспринимают. Несколько мест для такой экспансии напрашиваются — ольмекские земли в Мексике, то бишь современные Веракрус и Табаско, Панама в районе будущего канала, где мы уже побывали в прошлый раз, устье Амазонки, ну и вот этот бразильский выступ неподалёку. С какого из них начинать, то уже ближе к делу виднее будет, и даже если последний, то один хрен разве накопишь нужное для этого войско на Бразиле? От силы половину, присланную из метрополии, а вторая с Антилии прибыть должна будет, и её Бразил в лучшем случае лишь на несколько дней только принять сможет — передохнуть воякам, да поразвлечься перед десантной операцией, в которой долго потом будет не до расслабона — с гойкомитичами под боком, пока крепкий форт не выстроишь и не засядешь в нём, разве расслабишься? Если бы не вот этот остров, удаленный от материка и дикарей, долго бы мы ещё собирались с силами для обзаведения хоть какой-то южноамериканской базой в этом весьма интересующем нас районе…

7. Пресное море

Обычно пресными морями называют большие озёра — такие, где стоя на берегу, противоположного берега не видишь, а видишь на горизонте только водную гладь, как и на настоящем море. Такими пресными морями являются, например, Ладожское озеро и африканское озеро Виктория, в меньшей степени — североамериканские Великие озёра. На них и шторма бывают вполне сравнимые с морскими, так что и затонуть в них судну так же реально, как и посреди открытого моря. Это ли не конфуз для просоленного морскими волнами моремана — утопнуть в какой-то ПРЕСНОВОДНОЙ луже?

Нам такой конфуз не грозит по двум причинам. Во-первых, мы вообще тонуть не собираемся — ни в пресном море, ни в солёном, так что глазами тут не хлопаем и при любом подозрении на приближение шторма сразу же готовимся экстренно спускать реи с парусами. А во-вторых, мы не в озере, даже не в море, а в самом как есть натуральном океане, то бишь Атлантическом, вполне себе солёном в основной своей части, а пресном только в одном конкретном месте — вот здесь, вблизи впадения в него Амазонки. Все наши мореманы прикалывались, когда попробовали вслед за нами забортную воду и убедились в её полной пригодности для питья. Ну, строго говоря, она не совсем уж пресная, лёгкий солоноватый привкус в ней таки ощущается, но пить — уже можно. Естественно, сдобрив примерно на четверть вином — не столько даже для вкуса, сколько для обеззараживания, потому как низовья этой величайшей из тропических рек — ни разу не её бурные горные истоки, в которых зараза просто не успевает завестись. Мысля обозвать эти уже почти что пресноводные окрестности амазонского эстуария Пресным морем была у нас загодя, но озвучить её перед людьми мы так и не успели — идея прозвучала от самих мореманов по их собственной инициативе, так что нам только и осталось, что пойти навстречу чаяниям трудящихся масс. В результате же к нескольким внутренним пресным морям прибавилось одно внешнее, от океана никакой сушей не отделённое. Ну, мы ж разве против?

Серёга говорит, что его протяжённость — ну, если считать до самых границ, где уже заметно влияние амазонского стока на солёность воды — свыше трёхсот километров, а вода пригодна для питья примерно до двухсот километров от устья. Шутка ли — процентов пятнадцать от всего суммарного мирового речного стока! Куда там до неё тому хвалёному африканскому Нилу, который хоть и длиннее, но по стоку даже не в первой десятке!

Амазонка — опять же, по словам нашего геолога — даже по современным меркам судоходна до самых предгорий Анд, то бишь уже на территории современного Перу, а уж для наших судов — больших баркасов по сути дела — тем более препятствием окажутся не глубина и не ширина, а только сильно возросшая скорость течения, с которым будет уже не совладать. В низовьях же ширина её главного русла в сезон разлива до восьмидесяти километров, а в самый сухой не бывает меньше десяти. Это до впадения в неё последнего крупного притока, а ниже его и до дельты — все пятнадцать, и противоположного берега уже не видать, так что и она на этом участке вполне тянет на пресное море. Ну а остров Маражо — крупнейший в её дельте — является крупнейшим речным островом и во всём мире и по площади способен потягаться с иными европейскими государствами наподобие Нидерландов или там Швейцарии. Ну, точнее, станет таковым к двадцать первому веку, сейчас-то там, конечно, столько ещё не намыто, но и уже намыто, надо думать, один хрен немало. Может быть, даже и поболе половины уже от нашей лузитанской Турдетанщины.

— Так как, ты говоришь, эта вторая река дразнится? — переспрашиваю Серёгу.

— Пара. У них с Амазонкой общая дельта, и вот этот Маражо — как раз их общее творение. Северная часть Амазонкой намыта, а южная — вот этой Парой. И когда говорят, что ширина Амазонки в самом её устье составляет двести километров, так это не совсем точно — это наибольшая ширина их уже общего эстуария с Парой восточнее Маражо.

Обсуждаем мы этот наносный речной остров не просто так, а по поводу. Повод — в том, что нарисовался он — хрен сотрёшь. Производить разведку устья Амазонки мы в этот раз не собирались — как уже говорил, колонизация его дело очень нескорое, потому как не с нашими нынешними смехотворными силёнками на неё замахиваться, а разведка — это ж не просто закоординатиться в зоне прямой видимости с палубы на какой-нибудь характерный ориентир, тут детально надо побережье исследовать, да глубины промерять в прилив и в отлив, а до того ли нам сейчас? Большое оно, это устье Амазонки, и на много дней тут работы, а у нас нет сейчас этих лишних дней. Планы наши поэтому были гораздо скромнее — дойти до пресной воды, закоординатиться и идти примерно по её границе в нужном нам северо-западном направлении, пару-тройку раз повторив закоординачивание, дабы будущие исследователи и просто торгаши между Кубой и Бразилом знали, где тут на всякий пожарный водой пополниться можно, чингачгукам тутошним без необходимости на глаза не показываясь. Но я ведь сказал уже, что серьёзные шторма и на внутренних-то больших озёрах случаются? А тут не озеро, тут открытая Атлантика, которой положено штормить, когда она не в духе, так что какие к ней претензии? Спасибо хоть, не учинила нам настоящего урагана, а так, лёгким — ну, для неё, конечно — штормом нас на вшивость проверила. Проверку наши мореманы выдержали, как и наши корабли, но вот отнесло нас при этом чуток дальше к западу, чем входило в наши первоначальные планы. Не помню, кто из великих стратегов изрёк, что первой жертвой любой военной кампании становятся планы командования по её проведению, но мужик это был определённо неглупый и жизнь знающий. Мы тут, правда, ни с кем пока-что не воюем, а только со стихией боремся, но и с этим делом сплошь и рядом такая же хрень выходит. В данном случае, впрочем, шторм косвенную роль сыграл — мы бы и не подумали к берегу направляться, если бы не герой один красножопый, выловленный нами прямо посреди этого Пресного моря вне прямой видимости ближайшей земли…

Как шторм утих, мы закоординатились и разобрались, куда нас занесло. Ну и плывём мы, значится, на север, дабы на прежний параллельный бразильскому берегу курс примерно выйти, никого не трогаем и никаким первооткрывательским зудом не страдаем. Так бы и проплыли мимо, если бы глазастый наблюдатель с мачты человека за бортом не увидал. Сворачиваем, подплываем — ага, так и есть, сидит чудо потрёпанное — без перьев, но вполне красножопое — верхом на перевёрнутой кверху днищем долблёнке, явно не в силах обратно её перевернуть и воду вычерпать, а отливом его несёт совсем не туда, куда бы ему хотелось, так что повезло незадачливому чингачгуку-мореману, что нам по пути попался. Тот, хоть и не маячили ещё вокруг него плавники не очень-то любящих пресную воду акул, свою незавидную ситуёвину осознать успел уже в цвете и в лицах, так что наше появление в бразильских территориальных водах без соответствующей санкции местного красножопого правительства данного конкретного гойкомитича скорее обрадовало, чем огорчило. Мы приближаемся, а он — всё ещё на своей долблёнке верхом — ладонями грести пытается, разворачивая свой транспорт нам навстречу, да только хреновенько у него это дело выходит — весла-то нормального нет, явно посеял, когда его перевернуло, а ладонями не особо-то потягаешься с океанской волной. В конце концов он и сам въехал, что ну его на хрен, этот сизифов труд, бросил долблёнку и ломанулся к нам вплавь. Протянули ему верёвку, втащили на палубу, а он же ни на одном из нормальных человеческих языков ни бельмеса не понимает, и его тарабарщину никто из наших тоже понять не в состоянии. Ну, есть у нас вообще-то в качестве переводчика уступленный нам Акобалом матрос, метис с Кубы, хорошо владеющий языком кубинских сибонеев и на уровне «моя твоя понимай» — дикарей Малых Антил, но с этим и он объясниться словесно так и не смог, и пришлось нам с ним объясняться знаками. Первым делом, конечно — ага, по инерции мышления — воды ему попить предложили, так он смеялся вместе с нашими мореманами — вода-то ведь за бортом практически пресная. Ну, зато хоть смехом разрядили обстановку и наладили первоначальный контакт.

Кое-как знаками выяснили у этого чуда без перьев, что оно с берега материка, что строго к западу от нас живёт — ну, или жило до сих пор — эта тонкость зависела от его дальнейшей судьбы, которая была всецело в наших руках и которой мы на тот момент ещё не решили. Красножопый, как мы поняли, был с напарником, которого перевернувшей их утлую посудину волной смыло за борт, и с тех пор этот выловленный нами везунчик его не видел. Самого его той волной тоже смыло, но не столь фатально — доплыть до своего опрокинутого плавсредства и взобраться на его днище ему таки удалось. По своей ли воле эти двое бедолаг вышли в море под самый шторм или волей долбодятла-вождя, мы по его знакам не въехали, да и хрен его знает, понял ли он ещё правильно наш вопрос, знаками же и выраженный, но вроде бы, на вынужденное отплытие в порядке бегства или изгнания жестовая исповедь горе-мореплавателя не указывала и на поиск политического убежища как-то не смахивала.

Заинтересовали же нас эти обстоятельства их выхода в море как раз на предмет решения его дальнейшей судьбы. Решения, собственно, тут напрашивалось два. Либо мы его, говоря современным языком, интернируем и везём с собой на Кубу, либо доставляем на родной берег и вручаем там в целости и сохранности соплеменникам. Этот вариант мы и выбрали и теперь разглядываем в трубы берег острова Маражо.

Свои резоны имелись у обоих вариантов. Увезя гойкомитича в Тарквинею, где он научился бы говорить по-турдетански, мы обеспечили бы колонию переводчиком для будущих контактов с его соплеменниками, но переводчиком сомнительной лояльности, если он будет увезён против своего желания. Доставив же его к своим, мы теряли время и рисковали ввести дикарей в нехороший соблазн, чреватый кровавой стычкой, но в случае установления контакта спасённый и возвращённый им соплеменник здорово повышал нам шансы наладить с ними сразу же нормальные отношения. Что же до переводчиков, так с этим же сумели как-то знаками объясниться? Ну и с остальными так же для первого-то раза, а на светлое будущее проблема решаемая. На Доминике ведь девок для Тарквинеи на стекляшки меняли? Ну так и тут сменяем пару-тройку, да посмазливее, а замуж отдадим тем, кто переводчиком стать согласен и язык свежеприобретённой супружницы освоить для этого обязуется, и тогда, если повезёт, так сразу двух или трёх переводчиков колония заимеет. Если нет — ну, должно очень уж сильно не повезти, чтобы прямо все до единой оказались дохлячками и окочурились, так и не успев своих мужиков языку научить, и где гарантия, что этот — не из таких дохляков? Так что вероятность получить в выбранном нами варианте хотя бы одного переводчика, да ещё и своего, лояльного — выше во столько раз, сколько смазливых девок у тутошних дикарей сменяем.

Расстояние пока-что великовато и для трубы, и что там на берегу творится, с уверенностью не скажешь, но спасённый показывает правее, мы сворачиваем туда, а там виднеется песчаный пляж, на котором, вроде, что-то вытянутое просматривается и что-то совсем уж мелкое мельтешит. Подплываем ближе — правильно, несколько долблёнок типа той выловленной нами, что мы тащим на буксире, а мельтешат — люди. Метров на двести подходим к берегу, спускаем паруса, выдвигаем вёсла и начинаем мерять глубину — как-то не хочется сесть сдуру на мель. Чудо наше без перьев своих уже тем временем опознало, кричит им чего-то, подпрыгивает, руками размахивает, те в ответ чего-то кричат, тоже руками машут, один куда-то вглубь суши побежал — явно в селение своих созывать, а этот уже колеблется, не сигануть ли за борт и пуститься к берегу вплавь. Мы подали ему знак, чтоб успокоился — один хрен не просто ж так к берегу плывём, а будем высаживаться, так что, сами высадимся, а его на палубе забудем, что ли? Ясный хрен, сойдёт вместе с нами как белый человек. На всякий пожарный, естественно, мы облачаемся в поданные слугами бронзовые кольчуги и шлемы, набрасываем перевязи мечей, пристёгиваем к поясам цетры и кобуры револьверов. Это его успокаивает — если бы не собирались высаживаться, так не выряжались бы в парадные на его взгляд цацки. Из-за постоянных промеров глубины мы движемся медленно, на берег уже куча народу высыпала, наш спасённый нас нетерпеливо поторапливает. Показываю ему сложенные лодочкой ладони, затем горизонталь и пальцем за борт указываю — типа, поверхность воды, потом снова одну ладонь лодочкой, а другой рукой осадку ему типа замеряю и пальцем в палубу тычу, после чего показываю рукой чуть выше своего роста и опять пальцем в палубу. Тот задумывается и кивает — типа, не дурак, дошло, затем показывает мне ещё немного правее и описывает рукой дугу — типа, вот так тогда надо. Осторожно движемся указанным фарватером, и меряющий глубину матрос докладывает, что не соврал дикарь — там в самом деле глубже. На сотне примерно метров останавливаемся и встаём на якорь — если и добьёт с берега длинный лук, то уже неприцельно, а вот ближе — опаснее. Два других наших корабля заякориваются рядом, а мы спускаем на воду лодку и перецепляем теперь уже к ней буксируемую долблёнку. С других кораблей тоже спускают лодки — причаливать они не будут, а просто подстрахуют нас вблизи. Винтовки тутошним чингачгукам, конечно, неизвестны, но и несколько луков вполне наглядно демонстрируют нежелательность опрометчивых решений…

На полпути лодок к берегу от стоящей там толпы отделились и убежали бабы с детьми и подростками, метрах в двадцати — больше половины мужиков, оставив встречать нас десятка полтора, не больше. У самой отмели остановились две подстраховывавшие нас лодки, наша пристала к берегу. Высаживаемся, киваю спасённому на встречающих — типа, иди к своим, киваю им — принимайте своего. Наши подтаскивают и отвязывают от лодки туземную долблёнку и указывают на неё красножопым — забирайте, нам чужого не надо. Двое из тех по знаку старшего принимают утлое судёнышко и вытаскивают на песок подальше от волн прибоя. Спасённый лопочет со встречающими что-то на их непонятной тарабарщине, они оборачиваются вместе с ним к тропе, по которой уже ретировались их соплеменники и жестами приглашают нас. Хрен к носу на предмет риска мы прикинули ещё на палубе. Вероятность нападения, строго говоря, ненулевая, и заявись мы сами по себе — пожалуй, и процентов в пятьдесят можно было бы её оценивать. С одной стороны, видок наш гойкомитичам непривычен, да и чуют дикари, что неспроста это, когда ты их не очень-то и бздишь, но с другой — по нам хорошо видно, что с нас очень даже есть чем поживиться, и это для голопузых дикарей весьма соблазнительно, а повод, чтоб правыми себя при этом чувствовать — да хотя бы сам факт появления чужаков на их земле без их приглашения. Чем не повод? Так что тут ситуёвина неустойчивого равновесия, которое любой пустяк в ту или иную сторону опрокинуть может. И в этой ситуёвине спасённый — наш важнейший козырь, как раз повода-то их и лишающий. Спасли ведь? К ним живым и невредимым доставили? Плавсредство их утлое — и то в целости и сохранности вернули. И как им теперь — ага, вот прямо сразу после этого — враждебно с нами обойтись? Западло! Чувства справедливости ведь и дикари не лишены, и высадка наша на их земле уже самим возвратом им соплеменника замотивирована и оправдана, и даже не пригласить нас к себе в селение, чтоб угостить, они теперь не могут, потому как западло, а пригласив — теряют повод даже для притянутых за уши претензий к нашему появлению. Нет, ну если целью задаться, то можно повод и спровоцировать, но это ж сперва задаться такой целью надо их вождю, да обмозговать, да прецеденты хоть какие-то в обычаях припомнить и к нашему случаю за уши их притянуть, да с людьми авторитетными сговориться, да от шамана ещё обоснуй идиологический получить, а ему ж ещё хотя бы для вида покамлать надо, чтобы волю богов или духов «разузнать», а потом же ещё и до масс текущую «политику партии» довести и разъяснить — это время нужно, сутки, а то и двое, а кто же им их даст? Уж всяко не мы — таких дураков среди нас нет. Так что переглядываемся, обмениваемся кивками и следуем за ними по тропе. Тропа за кустами идёт в гору с плоской вершиной, на которой и располагается селение красножопых, и плоскость практически идеальна, что наводит нас на подозрения об искусственной насыпи. Присутствует и фортификация в виде частокола — не замкнутого, но проходы прикрыты выдвинутыми вперёд укреплениями с бойницами для лучников. Стоят за ними и сами лучники, но немного и воинственного вида не имеют, явно просто на всякий пожарный или вообще для показухи, что типа бдят, хоть и не бздят.

Да и чего им бздеть-то, если они уже и сквозь бойницы увидели, что луков при нас нет, потому как все наши лучники остались на берегу и в лодках? Догадываются, само собой, по нашему уверенному виду, что не всё так просто, но это же ещё знать надо, на что способны наши винтовки и револьверы, а откуда им знать? Никто ещё пока ни здесь, ни поблизости не шмалял из огнестрела и не шарахал гранатами, кроме нас ведь и некому, а мы на всём южноамериканском материке только один раз и пошумели немного. Я ведь рассказывал, как нас в проливе из озера Маракайбо тамошние гойкомитичи на вшивость проверяли? Так где то Маракайбо и где устье Амазонки? Да и сам-то случай тот с нашими «громом и молниями» пока-что единичный, а я ведь упоминал о тамошних постоянных грозах — настоящих с настоящими громом и молниями? Куда там до них нашей стрельбе!

В целом селение смахивает на селения тупи, как нам их описывал Серёга — по кругу почти сразу за частоколом здоровенные шалаши-бараки на много семей сразу, а в центре — большая площадка для всяких собраний, ритуальных плясок и тому подобных общественных мероприятий. Это, конечно, не значит ещё, что именно вот эти конкретные красножопые — непременно предки тех тупи. Быт — он ведь во многом от образа жизни зависит, и вовсе не факт, что предки тупи свои жилища и планировку своих посёлков сами с нуля изобрели, а не у предшественников практически один в один собезьянничали, но нам не один ли хрен? Для нас они просто дикари, с которыми нам, раз уж выпал для этого удобный случай, предстоит установить первоначальный контакт, который пригодится в будущем если и не нам самим, то нашим колонистам с Кубы и Бразила, и устанавливать его нам придётся без переводчиков, которых у нас ещё нет, но которыми не мешало бы на то светлое будущее обзавестись. Во-первых, промежуточный пункт между этими обеими нашими колониями, во-вторых, высока вероятность того, что на и бразильском выступе напротив Бразила население родственно тутошнему и понимает его язык или хотя бы есть среди него понимающие, а в-третьих, как уже сказал, по Амазонке можно подняться почти через весь материк хоть до самых предгорий Анд, что автоматически включает её устье в число перспективных пунктов колонизации. Ну, скажем, когда возможности подрастут до соответствия желаниям…

— Так, а вот это мне уже не очень нравится, — заметил Володя, — Взгляните-ка вон на те колышки, — на кольях, скреплённых в решётчатую конструкцию привязанными к ним поперечными жердями, торчали украшенные пучками перьев человеческие черепа, — Все остальные части, как я понимаю, сожраны? Вот угораздило, млять, попасть к людоедам!

— За реальными историческими тупи такое водилось, — припомнил Серёга, — Но у них каннибализм был чисто ритуальным, да и тут этих черепов на повседневное бытовое людоедство как-то не набирается — более-менее свежий видок только у одного.

— Ну спасибо, ты меня утешил! — хмыкнул спецназер не без сарказма.

— Да ладно тебе! — урезонил я его, — За НАШИМИ, что ли, гойкомитичами этого не водится? — я имел в виду наших кубинских сибонеев, — Даже и похлеще, помнится…

— Так ведь не факт ещё, что и эти не такие же, — возразил Володя.

— Всё может быть, — задумчиво проговорил геолог, косясь на черепа.

Хвала богам, он не в первый раз уже в Америку с нами плывёт, а второй, а то некрасиво сейчас вышло бы, если бы он блеванул, как и тогда. Я об этом не рассказывал? Да там и не о чем, собственно — ничего примечательного и не было. Когда обследовали окрестности ещё только строящейся Тарквинеи, то зашли вместе с сопровождавшими нас нашими сибонеями в их деревушку, а они там как раз шпиена из враждебного им племени поймали и порешили, ну и — правильно, не пропадать же зря хорошему мясу. О том, как в окрестностях финикийского Эдема в наш первый вояж — ещё без Серёги — мы с тамошними союзниками угодили в небольшую заварушку, когда охотились, я ведь точно упоминал? Ну, как там они нам тогда предложили откушать вместе с ними мяса убитых вражин, так и в той деревушке. Тоже чисто из вежливости, потому как знали уже, что прибывшие из-за Большой Солёной Воды белые человеческого мяса не едят, но не предложить-то ведь они не могли, а разделка-то ведь с поджаркой на костре прямо на глазах производилась, и не в той обстановке сразу после боя, как тогда у нас, а в тихой и мирной, так что впечатления для него оказались покрепче — он и нормальную-то жратву есть тогда с нами не смог. За спиной бойцы тоже по-турдетански увиденное меж собой обсуждают и возмущаются, так что пришлось им даже замечание сделать, чтобы очень уж явно не галдели и пальцами не тыкали — мы не у себя на Турдетанщине, здесь другой народ, и у него другие обычаи, и не нам их судить, покуда они нас не затрагивают.

— А вот это у них, кажись, как раз и есть та самая маниока, — Серёга кивнул нам в сторону сидящих под навесом баб, которые растирали в труху на шероховатых досках высушенные белые ломти здоровенных клубней, — И это значит, что скорее всего мы таки не ошиблись, и кукурузы они ещё не знают.

— С чего ты взял? — полюбопытствовал спецназер, — Может, мы её у них просто ещё не увидели, только и всего.

— Маниока. Бабы же её растирают в муку не просто так — работа не такая уж и лёгкая, и что им, делать больше нехрен? Значит, не из чего больше лепёшки печь, кроме как вот из этой горькой маниоки.

— А не может у них быть так, как в реале у кубинских араваков на тот момент, как их застал Колумб? — поинтересовался я, — Кукурузу знали и выращивали, но не знали, что тоже высушить и смолоть в муку можно, и лепёшки будут вкуснее, чем из маниоки.

— Не думаю. Араваки ту кукурузу могли только у майя случайно затрофеить, а научиться у них молоть её и лепёшки печь было некому — сам же понимаешь, чего те майя с чужаками делали.

— Ага, у них боги голодные, кормить надо, а тут — чужаки попались бесхозные, — подхватил мысль Володя, — Смотрели же «Апокалипсис»? За пленниками хрен знает куда пёрлись, чтоб богам их скормить, так что если кто не свой попался — марш на жертвенник сразу и без разговоров.

— То-то и оно. Кто из тех кубинских араваков имел возможность увидеть, как та кукуруза мелется и как из неё тортильи пекутся, тот уже домой на Кубу не возвращался и рассказать своим не мог. А тут — Амазония, хоть они и жрут друг друга иногда, но не всё же время, а массовые человеческие жертвоприношения у дикарей не в ходу, так что у них и шансов перенять друг у друга полезные навыки гораздо больше. И раз мы кукурузу тут у них не наблюдаем, а наблюдаем только вот этот бурный и продолжительный мазохизм с маниокой, значит — не добралась ещё до них, скорее всего, та кукуруза.

Собственно, для нас это хороший признак — ну, если уж по большому счёту про это рассуждать. По мелочи и вот прямо сей секунд это, конечно, неудобство, потому как именно этой маниокой нас и будут сейчас угощать, а она горчит и сильно на любителя. Но это мы как-нибудь уж переживём. Главное — когда у нас появятся силёнки колонию здесь устроить, так как раз кукурузой наши колонисты тутошних дикарей и снабдят, а уж вкус кукурузных лепёшек в сравнении с маниоковыми те и сами заценят и выводы сделают для себя соответствующие. Типа, хоть и есть от белых некоторые неудобства — тесновато тут с ними, например, стало, по сравнению со старыми добрыми временами, ну так и ништяков зато с ними сколько появилось, которых ни у кого больше не достать! Тем более, что мы их к этим правильным мыслям уже и сегодня приучать начнём…

Чем мне нравятся кубинские сибонеи и им подобные охотники-собиратели, так это простотой своих обычаев. Редко какая деревушка у них сотню человек насчитывает, да и то, исключительно на побережье, где к обычной лесной охоте добавляется и морской промысел, без которого столько народу в одном месте банально не прокормить. Чаще же людей в них гораздо меньше — от трёх до шести десятков, часть которых на месте почти всегда по тем или иным причинам отсутствует, да и присутствующие тоже хоть чем-то, а заняты, так что пышные китайские церемонии устраивать у них и некому, и не перед кем. Совсем иное дело в многочисленных земледельческих общинах таких же красножопых дикарей. Неолит есть неолит — один хрен каменный век, и в плане повседневного быта не так уж и далеко они ушли от охотников-собирателей. Но млять, до чего же они обожают собираться всем скопом на митинги, пляски или шествия! Поважнее дел нет, что ли?

Эти — как раз наглядная иллюстрация к указанному правилу. Буквально только что все были заняты тем или иным делом, а если кто и хрены валял, так ведь по обычаю же, иначе кто б ему позволил? Нет, ну поглядывали те же лучники у укреплений и те же бабы из-под навесов, выглядывали на вопли наших провожатых из входных проёмов всех жилых шалашей, но не толпясь и чаще всего не отрываясь от своих занятий. Но стоило только в одном из входов показаться их главному чуду в перьях — млять, что тут началось! Заняты, не заняты — все бросили всё. Он, значится, только из шалаша выходит, и тут же несколько дюжих мужиков, на которых вполне пахать можно, принимаются шаманскими погремушками трясти. Он всего несколько шагов наружу, а бабы бросают свои занятия, хватают пальмовые листья и сигают подметать перед ним площадку — ага, склонившись в гордой позе рака и глотая поднятую собственным усердием пыль. Мужики же, как только появилось место позади вождя, так гуськом за ним и тоже пригнувшись — ага, глотая ту же самую поднятую бабами пыль. Причём, её столько, что достаётся и главнюку ихнему, и какой ему кайф от именно такого способа оказания ему почестей — его самого спрошайте, если язык ихний знаете. Кстати, помимо перьев одёжки никакой ни на них, ни на нём, даже набедренные повязки отсутствуют как явление, отчего на наш неискушённый в их обычаях взгляд шествие выглядит, мягко говоря, весьма двусмысленно.

Хвала богам, их дипломатический этикет всё-же предусматривал и некоторую дистанцию, на которой главное чудо в перьях и остановилось, так что нужда в подметании его пути отпала, и нам той пыли досталось гораздо меньше, чем мы начали уже опасаться. Дальнейшее было предсказуемо. Главнюк выкрикнул какое-то одно слово, явно не нам, а своим, те подхватили и заскандировали — ага, его же. Видимо, в как раз этом «единстве» и заключался основной смысл озвучки. Потом, дождавшись, пока сей верноподданнический галдёж трудящихся красножопых масс стихнет, он толкнул пламенную судя по интонации речь уже нам, о содержательном смысле которой мы, естественно, могли догадываться лишь в самом грубом приближении. Впрочем, какая разница? Дипломатический протокол — он же и в Африке дипломатический протокол. Я не остался в долгу и тоже толкнул ему в ответ речугу таким же напыщенно-торжественным тоном — о мире во всём мире, о судьбе мировой цивилизации, о бремени белого человека и о принципиальном непересечении параллельных прямых в бесконечности пространственно-временного континиума нашей Вселенной. Эту часть я озвучивал, само собой, на русском. Затем, уже на турдетанском, но всё тем же тоном, я уведомил его, что в своём перьевом прикиде он здорово смахивает на попугая ару, из чего вывел попугаистый же уровень и его мозгов, а следовательно, и мозгов тех, кто выдвинул его такого в вожди и продолжает терпеть над собой эдакое чудо не только в перьях, но и с птичьими мозгами. Я ещё планировал рассказать ему о благах передовой античной культуры, включающих птичий и свинский грипп, триппер, оспу с корью и свинкой, загон в резервации и хронический алкоголизм подобных ему и всем его соплеменникам красножопых чуд в перьях, но по сопению за спиной едва сдерживавших смех наших понял, что пора закругляться. Поэтому я торжественно ткнул пальцем в того, спасённого нами, и объявил, что нам чужого не надо, у нас и своих таких девать некуда, после чего перешёл к основной протокольной процедуре. По моему знаку мне подали свёрток, из которого я извлёк и протянул главнюку маленькое бронзовое зеркальце. Его тут же подхватили бабы, а вслед за ними кинулись и мужики, мигом образовав кучу-малу.

Нет, ну схватили-то ништяк, ясный хрен, для почтительной передачи вождю, и пусть будет стыдно всякому, кто подумал иное, гы-гы! Но как же при этом не поглядеть и не пощупать блестящую диковинку! Поэтому путешествие зеркальца из моих рук в руки вождя пролегло не через одну пару посреднических рук, а через добрый десяток, а кое-кто и на зуб попробовал. Впрочем, какая-то из баб, кажется, даже успела сообразить, для чего сия блестяшка предназначена, что заметил и главнюк, но заметить-то мало, надо же ещё и понять. А вот с этим оказалось труднее, судя по тому, как он с умным и всё понимающим видом пялился в тыльную сторону зеркальца. Впрочем, с точно таким же видом он слушал и мою ответную речь, даже кивая в такт — типичный профессиональный начальник всюду одинаков. Так или иначе, блеск предмета он заценил, его редкость в их стране — тем более, и для начала этого вполне достаточно, а назавтра он разберётся в его предназначении или через месяц — то уже его личное дело. Он же не учит меня правильному глотанию пыли, поднятой перед ним его соплеменницами, верно?

Заключительным номером дипломатического протокола стало вручение ему — ага, опять через тех же посредников — трёх ниток стеклянных бус, которые он в конечном итоге все три на себя и напялил — видимо, оттого, что они были разного цвета, и каждое из ожерелий оказывалось таким образом уникальным. А разве ж можно выпустить из своих загребущих начальственных рук уникальную вещь? На этом мы с халявой и закруглились, потому как нехрен их баловать. Презентация презентацией, но она ж не самоцель, а типа рекламной акции для будущего бизнеса, и не к халяве их надо приучать, а к бартеру типа «дашь на дашь». Главнюк их, кажется, тоже въехал, что презентация окончена, поскольку снова разродился торжественной речугой на своей дикарской тарабарщине и сделал нам приглашающий жест, а толпе — вернуться к прерванным занятиям.

— Они нас не вот этим ли, часом, угощать собрались? — спецназер подозрительно кивнул в сторону баб, скучковавшихся вокруг большого горшка и занятых откусыванием кусочков от ломтей вываренной маниоки, их тщательным разжёвыванием и сплёвыванием этой жвачки в горшок.

— Именно, — подтвердил его опасения геолог, — Слабоалкогольный напиток такой у них, сбраживание идёт за счёт ферментов слюны. Те, кто пробовал, говорят, что он не так уж и плох, если отвлечься и не думать о способе его приготовления…

— Короче, не сметь думать о белом медведе, — хмыкнул я.

— Взгляните на это дело с другой стороны, — предложил Серёга, — Сбраживание они производят, как видите, в нормальном глиняном горшке, и сам этот горшок у них, как видите, не единственный. А раз у них есть нормальная керамическая посуда, то и жратву они в ней варят нормальным способом на огне, и нам не придётся дожидаться, пока они вскипятят воду раскалёнными камешками. Всё-таки керамика — это великое дело. Кстати, Юля говорила про эту земледельческую культуру на Маражо — у них тут кроме горшков будет ещё и скульптурная посуда делаться — ну, в более поздние времена, если судить по датировке находок. Надо бы глянуть, и если такая уже есть, так сменять уж пару-тройку образцов хотя бы, иначе она меня не так, как эти, а прямо живьём сожрёт.

— Ну, если она у них не священная какая-нибудь, то вполне можно и сменять, — прикинул я, — Мелочёвки для обмена мы прихватили с запасом.

— Человечиной-то они нас, надеюсь, не вздумают кормить? — озвучил таки наше общее беспокойство Володя, — Я, конечно, всё понимаю и все местные обычаи уважаю, но не до такой же, млять, степени!

— Гарантировать стопроцентно, сам понимаешь, нельзя ничего, — ответил геолог, — Но в данном случае маловероятно. Судя по тем черепам, совсем свежего нет, а поедают они убитого сразу всем селением, так что на одно только такое пиршество его и хватает. Пленников на привязи мы с вами не наблюдаем, а своих они не едят, так что и специально для пирушки с нами им забить на мясо, вроде бы, некого.

— Ты уверен? — спросил я, поскольку тоже размышлял на предмет, как бы нам в случае чего отмазаться от угощения человечиной, не обидев при этом хозяев, — Забить, тут же разделать и тут же поджарить — дело разве долгое? Да даже пускай и сварить — сам же говоришь про эти ихние горшки, в которых это быстро.

— Ну, я ж сказал, что без гарантии, но исторические тупи своих не ели. Я как-то смотрел старый бразильский фильм про них — без русского перевода, правда, но общий смысл с пятого на десятое был понятен и так. Там было про пленного француза, которого они в конце концов убили и сожрали. Дело это чисто внутреннее для селения, и никакие соседи и прочие чужаки на него не приглашались. Тут у них всё немного попримитивнее, чем было у тех тупи в том фильме, но во многом похоже, а этот каннибальский обычай был завязан на религию, так что не должен был очень уж ощутимо измениться. Поэтому — очень маловероятно. Скорее всего, самое неприятное, чем нас реально могут угостить — это какие-нибудь личинки, но священной едой они ни у кого не считаются, так что мы и отказом от них никого не обидим. Ну и вот это пиво ихнее из этой маниоковой жвачки, но тут уж придётся хотя бы пригубить из вежливости…

Ни человечиной, ни даже личинками насекомых нас, хвала богам, потчевать не стали. Кукурузы, впрочем, у них тоже, как мы и ожидали, не оказалось ни в каком виде. Маниоковые лепёшки, конечно, горчили, слегка горчил и и маниоковый напиток, хотя в большей степени его вкус был кисловат и в принципе приемлем. Алкоголя в нём — ну, на вкус побольше, чем в кефире или квасе, но поменьше, чем в вине или пиве — много надо выпить, чтобы капитально развезло, а это в наши планы, естественно, не входило. Ну, ещё и несколько брезгливо было помногу его в себя вливать, поскольку видели ведь уже, как он делается. Предложенное нам мясо было светлым и на вкус напоминало курятину, явно при жизни летало или ползало, а уточнять мы не стали — не человечина и не насекомые, и на том спасибо. Была, естественно, и рыба — довольно таки костлявая, как это и водится обычно за речной и озёрной, так что есть её приходилось осторожно, то и дело извлекая мелкие косточки, но учитывая речные устья, впадающие в Пресное море — где ж им тут нормальной-то морской рыбы наловить? Чем богаты, как говорится. А вот каша, которой нас потчевали в качестве гарнира — удивила. В полумраке туземного шалаша не особо-то и разглядишь, из чего она, но на вкус — вот мля буду, в натуре, век свободы не видать — рис больше всего напомнила! Серёга — и тот в осадок вывалился, потому как рису где расти и возделываться в эти времена положено? Правильно, в Юго-Восточной Азии, то бишь от Китая и южнее, так где тот Китай и где южноамериканская Амазония? Нет, ну есть ещё и североамериканский дикий рис, индейский так называемый, который чингачгуки прямо с челноков своих берестяных в реале собирали, но во-первых, то ж в Северной Америке, а мы — в Южной, а во-вторых, то ж не настоящий рис, а просто похожий на него отдалённо родственный ему злак, да и похожий-то далеко не во всём. Зерно у него, например, очень длинное и тёмное, от коричневого до вообще чёрного — ну, если об очищенном от шелухи говорить, конечно, то бишь о крупе. Наш геолог его в прежней жизни пробовал, в продаже он имелся, просто дорогой, так с его слов у того чёрного риса и вкус своеобразный, вроде орехового, с нормальным обычным рисом хрен спутаешь, а тут — вполне рисовый вкус. В общем, удивили гойкомитичи, без балды.

Порадовал нас и фруктовый десерт, состоявший из ананасов покрупнее и слаще тех маракайбских, что мы раздобыли в прошлый раз, и ещё из чёрных ягод величиной с виноградные, но с одной косточкой, не гроздями, а россыпью и по вкусу напоминавших, скорее, ежевику. Серега — без полной уверенности, поскольку не был в этом деле знатоком — предположил, что это могут быть ягоды пальмы асаи. Спецназер же прикололся с этих чуд в перьях, имеющих из чего сбродить нормальное ягодное вино, но почему-то вместо него давящихся этой горько-кислой маниоковой жвачкой своих баб. И вот нахрена? Ради своей особой племенной самобытности, что ли? Или сами переселились сюда не так давно и не успели ещё нащупать опытным путём всех достоинств местных ништяков? Так или иначе, нам следовало взять на заметку ещё один полезный фрукт…

Подкрепившись и выкурив с вождём большую трубку, мы вышли наружу под дневной свет — ага, делать бизнес. Нам было что предложить красножопым. И у главнюка, и у всей их толпы глаза разбежались уже на самом первом этапе, когда мы выложили на обозрение яркие матерчатые ленточки и несколько ниток стекляшек — поменьше тех, что подарили в самом начале, но такого же типа. Судя по горящим глазам дикарей, продать нам если и не всю родину, то какой-нибудь небольшой её кусочек уже и теперь согласно было большинство. А ведь это было ещё далеко не основное! Выложив следом большой рыболовный крючок, я показал им в сторону Пресного моря, изобразил рукой плывущую рыбу и как она хватает крючок — вся толпа зашушукалась, въехав, какую полезную вещь у них появился шанс заполучить. И когда мы вывалили затем ещё добрый десяток таких же крючков — это, судя по ажиотажу, тянуло на уже приличный кус ихней родины, а мы уже доставали ножи — несколько больших обычных и несколько малых складных. Подбираем деревянный прутик из-под ног, строгаем его сперва нормальным ножом, затем складной раскрываем и уже им делаем то же самое — толпа в осадке, и будь у них тут на продажу не сильно нужный им остров Манхеттен — думаю, сторговались бы и за него без проблем. Но нам пока не нужен Манхеттен, нам пока нужно коё-что другое. Момент назревал острый и рискованный. Судя по отчётам участников экспедиции Магеллана, баб и девок тутошние чингачгуки на европейские ништяки сменять должны бы, но мало ли, как их нравы могли измениться за полтора с лишним тысячелетия? С другой стороны — вся толпа замерла в ожидании, что именно мы запросим взамен наших сокровищ.

Нравы, как оказалось, если и изменились, то не сильно. Показанная им жестами идея обмена ихних баб на наши железяки была воспринята вполне конструктивно. Вождь рявкнул чего-то, и явно замужние бабы со старухами отступили подальше. Ещё окрик — и вперёд выступили молодые и бесхозные, а по третьему окрику пацанва понеслась ко всем шалашам, из которых тоже выбежали бесхозные бабы, девки и даже мелкие шмакодявки. Первым делом мы отбраковали очевидных вдов с детьми — главнюк поморщился, потому как наверняка их и хотел сбагрить первыми, дабы избавить общину от заботы о них, но кивнул, снова гаркнул что-то, и все бэушные с довесками покинули импровизированный подиум. Затем забраковали явных малолеток, после чего выстроили оставшихся в шеренгу и приступили к собственно «конкурсу красоты». Я ведь упоминал уже, что подавляющее большинство южноамериканских гойкомитичек ни нашим современным, ни античным средиземноморским понятиям о красоте не соответствует? Но нам ведь и не требовалось большинство, а требовалось всего-то штуки три длинноногих, густоволосых, с талией и с симпатичными мордашками. Конечно, в качестве носительниц языка для обучения наших будущих переводчиков сгодилась бы и любая из отвергнутых нами, но тут ведь и с умом надо — кто потом в Тарквинее страхолюдину или бэушную с довеском замуж возьмёт?

В общем, отобрали из всех их трёх, наиболее нашему и турдетанскому вкусу соответствующих. Подходящих в принципе пять набиралось, и двух отбраковывали по совсем уж пустяковым признакам — во-первых, нам три нужно было, во-вторых, не стоит слишком уж красножопых на невест обувать и этим раздражать, а в-третьих — надо же и наглядный образец в селении оставить, чтоб понимали на их примере, какой типаж девок наших на будущее интересует. Для верности ещё и жестами чингачгукам показали как на отобранных, так и на этих оставленных, на что следует внимание обращать — длина ног относительно роста, волосы, талия, ну и мордашки. На Доминике-то проще со всем этим было объясняться при наличии хоть какого-то перевода, но будем надеяться, что въехали и эти. За каждую из трёх отобранных выделяем из дразнящей кучки блестящих ништяков по складному ножику, по три рыболовных крючка, по три ниточки цветных стеклянных бус и по пять ярких матерчатых ленточек. Судя по восторгу красножопых, девок можно было и дешевле сторговать, но тут, опять же, с умом надо. Чтобы в будущем они могли предложить нашим торгашам таких же отборных девок, они сами должны их откуда-то взять, и если свои такие уже кончились, то только у соседей сменять. А для этого надо и переплатить им сколько-то, чтобы у них были и возможность, и стимул этими нашими ништяками у тех соседей немножко и спекульнуть.

Довольны, впрочем, не все. Вождь явно никак не может решить, кого из отцов купленных нами девок обуть на ножик, приобретя тем самым врага, потому как самая ж ценная часть выкупа. По крючку они ему и сами отдать не откажутся, мы ж по три дали, так что у них по два останется, а вот ножики — только по одному. Мы переглядываемся и обмениваемся понимающими кивками. Нам, конечно, ничуть не разорительно было бы и четвёртый ножик специально для главнюка добавить, но это педагогически неправильно — нехрен их баловать и к халяве приучать. Пусть привыкают честно зарабатывать, гы-гы! Тем более, что наметилась и ещё одна проблемка…

Парень один выступил с выражением своего явного неудовольствия — молодой, но судя по всему уже посвящённый в воины и охотники и имевший право высказаться и быть выслушанным — пацану-то неполноправному наверняка ведь тупо заткнули бы рот и подзатыльниками выперли бы взашей, если не пинками. Этого же всё-таки выслушали, и когда вождь прикрикнуть на него попытался, тот хоть и перебздел малость, но не умолк, а продолжил качать права. Не владея языком, мы не могли разобрать их перебранки, но суть вычислялась легко — наверняка у парня были виды на одну из отобранных нами красоток, и вполне возможно, что она была ему даже и обещана. Ну а как иначе-то его пререкания с главнюком, перед которым тут аж путь его подметать и сопровождать его в гордой позе рака принято, прикажете истолковывать? Видимо, и сам он правоту какую-то по обычаям племени за собой ощущает, и общественность местная её за ним признаёт, и вождь тоже. Не угрожают ему карами, судя по интонациям, да и бранят не сильно, а вроде как даже и увещевают, что ли? Указывают ему на выложенные нами за девок ништяки, указывают на кучу не отобранных нами девок — не иначе, как любую из них отдать ему обещают вместо увезённой нами, ну и взывают, как водится, к его племенному патриотизму. Типа, не ставь личных интересов выше общественных. Демагогия, конечно, потому как ну его в звизду, такое общество, которое из алчности готово пожертвовать законными интересами своего полноправного члена, но ход сильный, эдакий удар ниже пояса. Коллективизм-то ведь у этих общинников, млять, в подкорке прописан, надо думать, и настаивая на своём, парень рискует навлечь на себя немилость уже не одного только главнюка, но и всего их гнилого коллектива. И ведь хрен бы с ними, с этими чисто внутренними дрязгами дикарей, нас не гребущими по определению, но вот не нравится мне что-то эта ситуёвина! Оглядываюсь на наших, а те тоже на меня глядят, и даже спрашивать не нужно, чтобы понять настрой.

— Слышь, Макс, а может пусть покажет, которая из них евонная зазноба, да и заменим её какой-нибудь из тех двух? — предложил Серёга, — А то хоть они и дикари, но один хрен неправильно это как-то выходит.

— Несправедливо, — согласился Володя, — На святое же покушаются, уроды!

— Не очень хорошо как-то получается, досточтимый, — доносится и из-за спины по-турдетански голосом одного из сопровождавших нас мореманов, и судя по полушёпоту остальных, они того же мнения, — Те-то две, досточтимый, тоже недурны, — ага, и этот туда же, и в принципе-то ведь резонно.

— Ну, во-первых, мнение второй стороны не мешало бы выяснить, — отвечаю для всех наших чохом по-турдетански.

Оглядываемся на трёх отобранных девок, и даже спрашивать парня не нужно, которая из них — как раз одна глядит в его сторону и чуть ли не в слезах, а две другие ей чего-то шепчут, и она, хоть и все три хороши, самая симпатичная из троицы, что резко обостряет важность фактора «во-вторых». Поэтому на всякий пожарный всё-же подзываю парня жестом и тыкаю пальцем по очереди в каждую, предлагая уточнить. Ага, так и есть — именно её и указывает. Млять, губа у него уж точно не дура, и этим он таки создаёт нам небольшую проблему, но и осуждать его за хороший вкус было бы несправедливо…

— А что «во-вторых»? — спросил спецназер.

— А во-вторых, не в наших интересах баловать дикарей, — объясняю ему и всем по-турдетански, — Они нам УЖЕ продали эту, и она — лучшая, а если мы вдруг согласимся заменить её на худшую, так они в другой раз вообще дурнушек предлагать начнут.

— Так жалко же молодёжь — вдруг это любовь у них? — не унимается геолог, — Ну, неправильно всё-таки вот так — ведь можем же помочь им.

— Ага, можем, только немного иначе, — тыкаю пальцем парня в грудь и указываю ему на место рядом с девками — типа, четвёртым с ними будешь?

Он хлопает глазами, да и ни до кого сперва моё предложение не доходит, пока я не начал выкладывать отдельной кучкой выкуп уже за него — один большой нож, один малый складной, шесть рыболовных крючков, шесть ниток бус и десять ленточек. Вождь, сперва нахмуренный, довольно закивал, а сам парень вдруг развернулся и задал стрекача. Наши глаза вытаращили, я тоже прихренел слегка от такого финта ушами, но чингачгуки спокойны, и я жму плечами — типа, ещё не вечер. Тем более, что мы ещё и не закончили бизнеса — нам нужно было ещё закупиться свежей жратвой. Несколько связок рыбы и пару небольших кайманчиков мы сторговали за одну нитку бус, за пару ленточек мы получили пять корзин ананасов, после чего принялись торговаться по поводу риса и ягод. Рис при дневном свете оказался похожим на обыкновенный азиатский, только мельче и темнее, а ягоды — ну, что-то среднее на вид между мелким виноградом и чёрной смородиной.

Зато и того, и другого нам предлагалось, что называется, от пуза. Риса четыре мешка сторговали и ягод шесть больших корзин, отдав за всё ещё одну нитку бус и шесть ленточек. Тут нарисовался, вызвав наш смех, смывшийся парень, который, как оказалось, сбегал за пожитками, и теперь предстал перед нами во всём своём пернатом облачении, с луком, стрелами, палицей и плетёной из прутьев дорожной котомкой. Типа, теперь готов хоть к чёрту на рога. Я указал ему место рядом с девками, которое он и занял, а мы начали выторговывать образцы тутошней керамики. Горшков с лепным орнаментом нам охотно продали десяток за столько же ленточек и две нитки бус. Труднее оказалось сторговать два горшка в скульптурном стиле, которых нам поначалу продавать не хотели, хоть мы и удвоили предложенную сперва цену — то ли в самом деле ритуальные они у них какие-то, то ли трудоёмкость их изготовления для них велика. Хотя и обычный-то горшок лепить пишется с мягким знаком, если врукопашную, то бишь без гончарного круга. Но не зря же умными людьми сказано, что то, чего нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги. Ну, по их меркам, по сравнению с нашими весьма относительным. Два стальных рыболовных крючка привели их в состояние глубоких раздумий, а маленький бронзовый колокольчик сломил их упрямство окончательно. Подозреваю, что они на полном серьёзе приняли его за магический инструмент сродни их шаманским бубнам и погремушкам. Ну, нам-то без разницы, главное — заполучили желаемое и спасли Серёгу от вполне реального съедения заживо дома. Точнее — от выедания мозга. Нам ли Юльку не знать?

Главное чудо в перьях зыркало по сторонам, чего бы нам ещё такое впарить за наши ништяки, но больше нам, собственно, ничего здесь нужно не было. Поэтому решили сделать перерывчик — ему помозговать, может ещё чего интересного у себя найдёт, а нам ноги размять, да осмотреться. Припомнился и энтузиазм завербованного нами парня, и как раз кстати, потому как захотелось разузнать, где и на чём у них растут понравившиеся нам рис и ягоды. Володя вспомнил наташкины пояснения, что рис — практически самая трудоёмкая в возделывании из зерновых культур, а эти гойкомитичи как-то не похожи на готовых вгрёбывать как папа Карло китайцев. Словом, у нас возникло подозрение, что он у них такой же халявный, то бишь дикорастущий, как и тот чёрный североамериканский. А нашим колонистам на Кубе такая халява разве повредит? Как раз лагуна Гуантанамо, на берегу которой Тарквинея и основана, плавно в пресноводные болота переходит, где так и напрашивается обзавестись собственными зарослями дикого риса. Ну и ягоды эти тоже захотелось в естественной среде обитания увидеть, дабы знать поточнее, где их косточки сажать. Млять, язык жестов, не общепринятый между тутошними племенами, а вот такой, импровизируемый сходу — это что-то с чем-то! Хотя не уверен, что в данном случае нам сильно помогло бы и знание общепринятого — вряд ли он заточен под то, что «все знают и так». С большим трудом, но кое-как мы всё-же растолковали завербованному парню, что именно нас интересует, но на этом все наши трудности, собственно, и закончились. Как только он въехал, он показал нам всё.

Рис, как мы и подозревали, рос прямо в протоке, да такими зарослями, что хоть серпом его жни — густота их оказалась едва ли меньшей, чем на искусственных заливных полях нормального китайского культурного риса, как мы их себе представляли. Жатку, конечно, тут хрен применишь, тут только с лодки урожай собирать, как эти красножопые и делают, ну так зато ж халява. В простейшем варианте — вообще тупо собирай урожай, да не особо старайся весь собрать, дабы недобранного как раз на самосев и хватило. Правда, если сортность какая-то интересует, то собирать урожай надо тщательно весь, самосева означенного не допуская, а сортируя собранное зерно — лучшее на семена, остальное на жратву, ну и отобранные семена сеять. Пожалуй, мы в Тарквинее так и сделаем — зерно переберём и посеем в болотах то, что покрупнее, и похрен, если такого окажется немного, а из оставшегося после отбора семян обычного плов сварим — ага, с агути или с игуаной или с кайманом каким-нибудь зазевавшимся. Сразу таким манером и селекцию начнём.

Ягоды же, как и думалось Серёге, оказались с пальмы. Растут они на ней не гроздями, а по одной, но до хрена в ряд на одной общей веточке, и таких веточек на одной общей ветке — густое скопление. Правда, чтобы добраться до него, надо влезть на пальму. Можно в принципе и прямо на ней ягоды собирать, но чингачгуки этим не парятся, а тупо подрубают прямо всю ветку каменным топориком, доламывают и сбрасывают на землю, а там уж бабы ягоды с тонких веточек собирают в корзины. С хорошей большой ветки как раз корзина, кстати, и вполне может набраться, а таких веток на пальме не одна, хоть и не все в одинаковой степени созревания. Асаи это или не асаи, только Наташка нам скажет, когда мы образцы ей привезём, а нам не шашечки, нам ехать. Пальмы же растут, конечно, на берегах проток, но не сильно от них удаляясь и явно предпочитая пойму. Насколько они требовательны к дождям, хрен их знает, тут-то климат экваториальный, и амазонские леса не зря называют дождевыми, но надо пробовать. Если акклиматизируется на Кубе с её сезонным климатом — хорошо, если нет — поищем поближе к ней. Вроде бы, настоящая асаи и в Венесуэле растёт, в пойме Ориноко уж точно, потому как именно там араваки и будут своё бухло из её ягод делать, а там климат посезоннее амазонского, и если на Кубе не приживётся эта — может прижиться та. В любом случае надо пробовать…

После возвращения с «экскурсии» мы уже чисто из вежливости ознакомились с предложенным нам дополнительным ассортиментом. Он был весьма убог и абсолютно нас не интересовал, но красножопым настолько хотелось впарить нам хоть что-то, а точнее — выторговать у нас побольше ножиков и крючков, что мы пошли им навстречу, выдвинув другое предложение — образцы их оружия. Луки со стрелами, палицы, копья и их боевые вёсла, которыми они и на долбдёнках своих гребут, и в стычках их применяют в качестве эдакого двуручного меча или бердыша. Это, конечно, вывалило их в осадок, и нам стоило немалого труда растолковать им, что нам нужно только несколько комплектов, продажа которых едва ли заметно ослабит селение. Подобная сделка всё-же выглядела в их глазах беспрецедентно, и главнюк колебался, но нам было чем его додавить. Ещё одно бронзовое зеркальце и ещё пара колокольчиков — вот, собственно, и вся цена вопроса.

Закончив торговлю, мы начали свёртываться. Главнюк прозрачно намекал, что неплохо бы задержаться у них дней эдак на несколько, но в наши планы это не входило, и мы включили непонятливых. Во-первых, как я уже говорил, не стоило давать им время для входа в соблазн, обоснования для масс, сговора между ними и планирования операции «Раскуркуливание чужаков», а во-вторых, как тоже уже говорил — мы и так сделали крюк, которого не планировали исходно. Сделали не зря, даже одни только тутошние сладкие и не горчащие ананасы уже его оправдывают, а всё, что сверху — дополнительный бонус, но чем больше времени мы теряем по дороге в Тарквинею, тем меньше его у нас остаётся для наших кубинских дел, которые всё-таки поприоритетнее. Поэтомы мы не мешкали, а все свои приобретения тутошние погрузили на лодки, погрузились сами, да и отплыли на свои суда, на палубе которых ощущали себя если и не ловчее, то уж всяко увереннее. Впрочем, не стоило затягивать якорную стоянку и на них…

Земля уже скрылась за горизонтом, когда наши мореманы вдруг спохватились, что воды на борту мало, и надо бы пополнить. Навигатор развёл руками, и мы вместе с ним рассмеялись, давая отмашку на заполнение всех пустых амфор забортной водой. По делу воды у нас было достаточно, но разве в этом суть? Самой главной из всех здешних достопримечательностей является само Пресное море, но кто же в Тарквинее поверит в это невиданное чудо, если не предъявить неопровержимых вещественных доказательств?

8. Тринидад без Тобаго

В нашем современном мире нефть не зря называли кровью экономики. Выжить без неё кое-как и, пожалуй, не всем, ещё можно, а вот жить всем и полноценно — никак не получается. Если без воды совсем уж и не туды, и не сюды, то без нефти можно и туды, и сюды, но недалеко. Не поедет машина без бензина или солярки, а паровозную топку углём или дровами кочегарить много ли желающих? Полноценная жизнь в нашем современном понимании — это прежде всего удобства, а удобнее жидкого топлива никто ещё пока-что ничего не придумал. А в качестве сырья для его получения никто ещё не нашёл лучшего природного ресурса, чем нефть. Вот кончится она в таких местах и на таких глубинах, где её энергетически рентабельно добывать на топливо, и вместе с ней кончится счастливая жизнь нашей современной цивилизации. В смысле, жить-то будем, вот только не все, и даже будем жить лучше, вот только тем более не все. Бензиновый движок будет работать и на спирту, а дизель — и на растительном масле. Доводилось мне читать упоминания и об экспериментах с сельскохозяйственными культурами, генной инженерией доведёнными до способности вырабатывать аналогичные нефтяным углеводороды, которые можно уже переработать на привычные бензин и солярку. Но это ведь что значит? Что теперь топливо будет не на халяву из-под земли качаться, а честно выращиваться, занимая часть посевных площадей. То бишь, чтобы цивилизация в целом продолжала ездить и обеспечивать себя энергией, кому-то придётся меньше жрать. Чёрной Африке, например, размножившейся до полной неспособности себя прокормить и давненько уже подсевшей на европейскую и американскую жратву. Пока в цилиндрах движков сгорает дешёвая нефть, Западу как-то хватает ещё жратвы и на себя, и на Африку, но когда горючее придётся выращивать, то станет уже не до благотворительности. Сильно ли это отразится на питании самого Запада или не очень, вопрос дискуссиооный, а вот Африке точно придётся класть зубы на полку, пока не приведёт число едоков в соответствие со своей кормовой базой, и это — в лучшем для неё случае. Вот к такой в общих чертах ситуёвине медленно, но неуклонно двигался наш современный мир в последние годы нашего пребывания в нём…

Античный мир до такой степени ещё не перенаселён, и мы, например, можем позволить себе выращивание масличных культур на топливо для движков, что в наших условиях проще, чем бурить скважины, строить качалки и гонять через моря с океанами нефтеналивные танкеры. Но нефть — это не только горючее. Это и химическое сырьё, и битум, и высококачественные смазочные масла, не всегда легкозаменимые растительными или животными жирами. То бишь, хоть и в на порядки меньшем количестве, чем нашему прежнему миру, но нужна всё-же нефть и нам. Хвала богам, для этого нужного нам весьма умеренного количества нам не нужно бурить глубоких скважин — есть выходы нефти и на поверхность, где достаточно расковырять колодец, чтобы черпать её вёдрами. Есть такое небольшой местечко в Мавритании, закрывающее наши испанские потребности в битуме. Но основные наши нефтяные потребности — к западу от Атлантики, и хвала богам, есть и здесь поверхностные выходы нефти. По словам Серёги пара-тройка небольших, то бишь «не имеющих промышленного значения» есть и на самой Кубе, но не в нашей, а где-то в средней её части, где её надо ещё искать, а найдя — налаживать её доставку в Тарквинею. Есть гораздо более существенные выходы на Ямайке и на Пуэрто-Рико, и уж ямайское-то, можно сказать, напрашивается, но и там надо ещё искать с помощью тамошних туземцев и договариваться с ними о добыче и доставке к морскому берегу. Хвала богам, там такие же сибонеи, как и на Кубе, так что объясниться с ними нам труда не составит и уж всяко найдётся, чем их заинтересовать и замотивировать. Но для начала надо объяснить им, что нам, собственно, от них нужно, а для этого — предоставить им образец.

Вот за образцом-то мы, и вообще за небольшой партией сырья на первое время, и заявились туда, где оно уж точно есть и находится в точно известном Серёге месте. Ну, учитывая отсутствие современных ориентиров, то с точностью плюс-минус лапоть, но за этот лапоть мы его бить не будем. Тем более, что место большое и видок оно имеет очень характерный, так что хрен с чем его спутаешь.

Я говорю. если кто не въехал, о природном асфальтовом озере Пич-Лейк, что на Тринидаде. Тринидад — это Троица, которая святая, название весьма распространённое, и сколько было в реале испанских и португальских колоний, столько же, наверное, имеется в них и своих Тринидадов. Не знаю точно, но не удивлюсь, если окажется, что и островов с таким названием на карте мира найдётся несколько. Но нас интересует только один из них — тот, который «и Тобаго», хотя соседний с ним Тобаго нам как раз на хрен не нужен, а нужен только сам Тринидад. Тринидад без Тобаго, короче. И нужен, собственно, как раз из-за вот этого асфальтового озера, в нашем современном мире — крупнейшего. Асфальт же, если природный рассматривать — это битум, перемешанный с грунтом, песчаным или глинистым, а битум — это смола, оставшаяся после испарения всех лёгких фракций нефти в месте её выхода на поверхность. И если расковырять в этом засранном грунтом битуме колодец, то можно и до нормальной нефти под тем битумом добраться, которую, как уже сказал, и черпать вёдрами по мере надобности.

— Ну так и куда ты завёл нас, Сусанин-герой? — поинтересовался Володя.

— Идите вы на хрен, ясновельможные, я сам здесь впервой, — отшутился геолог.

На самом деле ведёт нас, конечно, не он, а тутошние чингачгуки, которые здесь, конечно, не впервой. И судя по их осмолённым битумом каноэ, которые мы уже видели на берегу, озеро они знают хорошо, а имя Иван, как и фамилия Сусанин, в их племени как-то не в ходу. Да и причин нет. Я ведь упоминал уже об уступленном нам Акобалом матросе, кое-как и с дикарями Доминики объясняться способном? На Тринидаде, как и следовало ожидать, родственное племя обитает, которое на этом языке тоже 'моя твоя понимай'. Ну и связи между Малыми Антилами, конечно, поддерживаются, и новости разносятся, так что наслышаны и здесь о больших крылатых лодках Акабали-касика и о тех диковинках, что выменивает у него счастливчик Раисули-касик. Наслышаны они тут оказались и кое о каких подробностях. Мы в осадок выпали, когда тутошнее главное чудо в перьях, тыкая пальцем в наши бронзовые кольчуги, поинтересовалось — через нашего переводчика, само собой, кто из нас Мак-Сим-касик, если таковой среди нас есть. Это меня так на Доминике окрестили в наш последний заход туда, если кто запамятовал. Млять, знаменитость я уже, оказывается, у малоантильских дикарей! Мы даже и сообразили как-то не сходу, в чём тут дело, зато и посмеялись, когда въехали в связь догадки обо мне с кольчугами. Собственно, в логике красножопым не откажешь. В тот-то раз на Доминике в бронзовой кольчуге был один только я, вот и запомнилась она тамошним гойкомитичам в качестве конкретно моей 'особой приметы', и похоже, что вот как раз в таком виде слухи обо мне до Тринидада и дошли, а тут вдруг непонятки какие-то — вместо того, чтобы как честный и порядочный человек в одном экземпляре прибыть, я тут прямо в нескольких экземплярах неожиданно клонировался, гы-гы! Нет, ну если бы меня, скажем, в паланкине несли и ещё опахалами обмахивали, когда все остальные на своих двоих, непоняток бы не вышло, но мы же не дикари догосударственной эпохи, а люди вполне государственно-эксплуататорской, так что у нас по делу эксплуатировать принято, а не величие своё на каждом шагу для особо тупых и непонятливых выпячивать. В общем, пришлось разъяснять тутошнему главному чуду в перьях, что запрашиваемый им Мак-Сим-касик среди нас имеется, в единственном экземпляре, и этот единственный экземпляр — я, но и те из моих спутников, кто в таких же кольчугах — тоже большие и уважаемые люди нашего племени, если и не великие вожди, то и не сильно ниже их, даже сам вот с их достоинством считаюсь и великого из себя на их фоне не корчу. Касик здешний обрадовался и тут же поторговать с нами захотел — судя по единственной и неполной ниточке стеклянных бус на его шее, да ещё по отдельным бусинам на обычных ожерельях его свиты, наши товары с Доминики проникают сюда в мизерном количестве и по весьма спекулятивным ценам. Впрочем, вряд ли справедливо винить в бессовестной спекуляции одного только Раисули, потому как не напрямую же он с Тринидадом торгует, а сколько есть островов между Доминикой и Тринидадом, столько же наверняка и перекупщиков, и кто ж из них откажется от собственного гешефта? Раза в три, думаю, дороже запросим, чем на Доминике, и один хрен они в выигрыше будут…

Но с этой сулящей весьма нехилую выгоду торговлей мы решили повременить до конца своего пребывания на Тринидаде — по тем же соображениям, что и там, в устье Амазонки. Нехрен вводить дикарей в соблазн нашими сокровищами, он стычкой чреват, а она — летальными исходами, которые дальнейшие контакты уж точно не облегчат. Так что позже с ними поторгуем, перед отплытием, а пока поважнее у нас дела на этом острове — ага, прямо как и в нашем современном мире, вот эта самая тринидадская нефть в виде вот этого самого асфальтового озера, которое мы и хотим повидать.

Очередной поворот тропы наконец огибает последние заросли, и мы выходим к месторождению. Ну, что о нём можно сказать? Битум — он и в Африке битум. Растопить его, допустим, да залить им ровную площадку, дать застыть и пылью покрыться, так тогда примерно такой вид она и будет иметь. Только тут площадка уж больно велика, и битум не сверху на неё вылит, а снизу сам из земли вылез. Ну, лужи воды ещё не высохли на нём после недавнего дождя. Где уже сухо, там он асфальтово-серый, где ещё мокро, там почти чёрный. К югу от экватора дождливый сезон заканчивается, но мы-то ведь снова к северу от него, и здесь он — наоборот, только начинается, так что ценить надо время, выпавшее, между дождями…

Это — ещё одна причина, по которой мы решили отложить на потом торговлю с местными гойкомитичами. Разве что подарки вождю, ясный хрен, вручили сразу же, это ж дипломатия, без которой никуда, и это лучше в ясную солнечную погоду делать — ага, для полноты произведённого впечатления. А поторговать можно уже и в дождь под навесом, что мы и объяснили вождю через толмача. Его люди практически голышом ходят, так что им дождь вообще по барабану, а нам — не во всём, дело же близится к полудню — дождя ещё нет, но тучи уже нарисовались и видок имеют внушительный. В общем, базарный день мы ему предложили перенести на послеобеденное время, а пока попросили дать нам проводников к их главной достопримечательности. Нам же не просто её поглядеть, нам и заценить её надо на далёкое светлое будущее, а для этого образцы ценного ресурса взять — и битума, и самой нефти. Но если битум можно прямо из-под ног топорами нарубить, то до нефти ещё доковыряться сквозь него надо, а как тут до неё доковыряться под дождём? И колодец водой заливать будет, и сама нефть водой будет загрязнена, а нам разве такая нужна? Нам бы почище, да покачественнее.

Битум на поверхности, хоть и доведён примесями здешнего окрестного грунта до состояния асфальта, под тропическим солнцем размягчён, и наши подошвы оставляют на нём заметные вмятины даже у самого берега. Судя по многочисленным следам и босых ног, мы далеко не первые, кто убеждается в этом. Но как к этому относятся красножопые, это их дело, а нас такие расклады, естественно, не устраивают. Возвращаемся к берегу и нарубаем в зарослях жердей и веток для настила под ноги, а у чингачгуков глаза лезут на лоб при виде того, как легко рубится дерево нашими стальными топорами. Замечаем это дело, переглядываемся и мелкие ветки обрубаем с жердей уже большими ножами вроде тех, что на обмен дикарям планируем толкнуть — ага, заодно и рекламная акция.

Нарубив жердей и веток достаточно, несём их к замеченному ранее месту, где и следы от ног поглубже, а значит, сам битум помягче, и характерные пузурчатые круги на периодическое выделение паров лёгких нефтяных фракций указывают. Короче, на выход в озёрную котловину сочащегося из глубины земли свежего нефтяного ручейка.

На самой поверхности битум легко рубится топорами, и будь нам нужен только он, спокойно и нарубили бы его прямо с поверхности, сколько нужно. Но нам не нужно с поверхности, нам нужен колодец, чтобы добраться до нормальной нефти. В яме топорами махать уже неудобно, и приходится работать рудничными кайлами, но дело продвигается — и битум из ямы поступает уже мягкий как пластилин, и кумар из неё доносится весьма характерный. Нюхать его, конечно, удовольствие ещё то, так что людей в яме приходится всё время менять, чтобы не надышались этой дрянью, но сам факт не может не радовать, потому как пахнет-то ведь чем? Правильно, лёгкими нефтяными фракциями, до которых, стало быть, уже близко. Судя по просьбе подать побольше веток, дело в колодце идёт к завершающей фазе — углубдять его весь уже невозможно по причине вязкости дна, из-за чего и нужны ветки под ноги, и теперь там долбят в его середине узенькую лунку — только чтобы черпать из неё можно было жидкость, когда потечёт. Ещё раз меняем там людей, и вскоре просят подавать ведро — потекла. Спускаем ведро на верёвке, там его наполняют, вытаскиваем наверх, переливаем нефть в амфору, спускаем снова. После второго ведра снова меняем людей, потому как и кумар нефтяной теперь оттуда прёт густой, и подолгу в нём торчать дружески не рекомендуется. Заполняем нефтью пять амфор, запечатываем — хватит, у нас один хрен не танкер нефтеналивной, да и не сидит античная экономика, в отличие от современной, на нефтяной игле. Я это не к тому говорю, что античный мир — круто, а современный — отстой, не зря ведь народная мудрость гласит, что пусть работает трактор, он железный, а к тому, что сидеть на нефти хорошо, если ты сидишь на ней в буквальном смысле, то бишь плещется она у тебя практически под ногами и не собирается кончаться в обозримом будущем, а вот если у тебя её нет, и ты зависишь от её поставок извне, а она и там, сволочь, кончиться норовит, так тогда лучше уж ну её на хрен, такую зависимость. И поскольку у нас она под ногами не плещется, нашей цивилизации садиться на нефтяную иглу противопоказано. Только в таких масштабах, в которых мы будем в состоянии сами себя обеспечить — на пластмассы там, допустим, на масла какие-нибудь, ничем другим не заменяющиеся, а на топливо — на хрен, на хрен, на растительных маслах лучше поездим. Не в холодильнике, чай, живём, чтоб урожайности нам и на жратву, и на топливо не хватило, да и не китайцы мы ни разу, чтоб размножаться до стоянии друг у друга на головах. Прогресс прогрессом, но с ума-то при этом зачем сходить?

— Нефть здесь, конечно, густая, — заценил Серёга добычу, — Частично это из-за испарения лёгких фракций и растворения битума, через который она сочится в колодец, и если пробурить поглубже нормальную скважину, она будет пожиже. Но лёгкой и самой ценной марки Brent мы не получили бы и из скважины. Тринидадский выход — это часть оринокского нефтяного бассейна Венесуэлы, а венесуэльская нефть относится к тяжёлым.

— Типа нашей Urals? — уточнил Володя.

— Ну, не совсем, есть отличия, но в целом — да, примерно этого класса. Меньше парафина, но серы тоже много, и собственно нефтяные фракции преобладают тяжёлые. На масла, на солярку с мазутом пойдёт неплохо, на битум — сами видете, — геолог обвёл рукой озеро, — А вот бензина из неё много не выгонишь, так что до бакинской или чеченской ей — как раком до Луны.

— Которые, вроде, можно и хоть прямо из скважины в бак заливать? — спросил я, — Ну, не в иномарку, конечно…

— Это сильно преувеличено, — ответил спецназер, — Ну, примерно как если в бак иномарки какой-нибудь буржуинской вроде «мерса» или «кадиллака» залить наш самый обычный бензин к «жигулям». В «жигули» — в принципе можно, завестись — заведёшься, даже поедешь, но далеко вряд ли уедешь. Заправляться следует всё-таки бензином, а не детской неожиданностью. Движок будет на неё ругаться, и если ты сразу не поумнеешь, так убьёшь его на хрен — млять, вот притащили к нам в автосервис как-то раз на буксире одного такого, руки бы ему оторвать за такие эксперименты! Прикинь, в «форд» заливал даже не «девяносто второй», а вообще «восьмидесятый», экономист хренов! Вот раз в пятнадцать больше его экономии этому дятлу обошлись переборка и чистка движка с заменой убитых деталей! И ведь знаешь, что самое смешное? Что на всех заправках дурня предупреждали, что так и будет! Ну и кто ему доктор? Хочешь на топливе сэкономить — езди на старых совдеповских «жигулях»!

— Мы и до них-то ещё хрен доживём, — хмыкнул я, — Да и нахрена они сдались, если ближайшая АЗС — вот тут, на Тринидаде?

— Ну, не ближайшая, — возразил Серёга, — Если бурить всерьёз, так найдём и на Кубе, хоть и не у самой Тарквинеи, если поверхностный выход нужен вроде этого — тогда за Кубу с полной уверенностью не поручусь, но уж на Ямайке и на Пуэрто-Рико, хоть и не такого размера, конечно, найдутся наверняка. Куски битума разведчикам раздать, чтобы красножопым их показывали, и тогда найдут без проблем.

— А кубинская и ямайская — какого качества?

— Тоже тяжёлые и с серой, как и венесуэльская, но на халяву — сам понимаешь.

— Ага, бери, что дают, и не капризничай, — поддержал Володя.

— И радуйся, что нескоро ещё кончится, — согласился я.

— А кстати, она точно кончается? — заинтересовался спецназер, — А то тут одни пугают, что кончается, а другие — что она всё время новая образуется, и кому верить, хрен их знает. Вот ты, Серёга, чего скажешь?

— Ну, с точки зрения классической теории, по которой меня и учили, нефть таки кончается, — ответил геолог, — Ну, не так, чтобы совсем, но как энергоноситель. Где-нибудь за полярным кругом, да с больших глубин, да ещё и с маломощных пластов на её добычу будет тратиться энергии больше, чем она даст при сжигании, и кому она тогда будет такая нужна? На химическое сырьё для чего-то сверхценного её может и будут ещё добывать, а на топливо — уж точно нет. В этом смысле — да, кончается. Ну, кончалась ТАМ, у нас…

— Так а я, вроде, слыхал, что она из старых пустых уже скважин снова попёрла? Это правда или звиздёж?

— Строго говоря, есть такие факты — в Татарии и в Чечне, например…

— Ага, я как раз про них и слыхал. Так чего, образуется таки новая нефть?

— Ну, этого классическая теория и не отрицает. Образовывалась, образуется и будет образовываться. Вопрос только в том, какими темпами, и сравнимы ли эти темпы с темпами выкачивания. И хотя есть в принципе и другая теория, которая позволяет нефти образовываться быстро и в товарных количествах, но реальная практика ограничивается только вот такими редкими единичными случаями, которые как-то не обнадёживает, так что Паршева и Пономаренко с их страшилками я бы сдавать в макулатуру не спешил.

— А чего это за теория-то такая?

— Так называемая металл-гидридная теория Ларина, по которой основная масса ископаемого топлива образуется абиогенным путём — не из биологической органики, а из углерода и водорода земных недр.

— А это как?

— Ну, по Ларину земное ядро состоит не из железа, а из плотно сжатых гидридов лёгких металлов вроде алюминия и магния с кремнием, то есть их химических соединений с водородом. Он, соответственно, всё время из гидридов высвобождается и улетучивается из ядра в мантию и дальше к земной коре. От этого как раз основную часть вулканических газов составляет водяной пар, а вторая их важная составляющая — углекислый газ, оксид углерода. Углерода, как и кислорода, в земной коре до хрена. А водород — тот, который не окислился до воды ранее — восстанавливает его из углекислого газа, и если где-то на пути к поверхности находятся пустоты — в них образуются месторождения каменного угля, а если водорода гораздо больше, чем нужно на тот уголь, то и углеводородов — жидких и газообразных, то есть нефти и газа. И скорость их образования зависит от интенсивности выделения из земных недр водорода. С точки зрения классической геологии — страшная ересь, но многие факты эта ересь объясняет лучше, чем общепринятая классика.

— Так а чего в ней такого уж еретического-то?

— Да хотя бы и то, что по ней наш шарик расширяется. Суть там в том, что при образовании гидридов атомы металлов теряют электроны внешней оболочки и становятся меньше в объёме, так что гидрид сильно сжимается — от этого как раз плотность гидридов лёгких металлов становится близкой к плотности железа. Ну а при разложении гидрида, что по внешней поверхности ядра и происходит, металл снова захватывает свои внешние электроны и разбухает. В результате масса Земли не увеличивается — ну, если пренебречь мизерной прибавкой от метеоритов и космической пыли — но её объём растёт…

— Так, что-то такое я где-то читал, — припомнилось мне, — Только, вроде бы, это был не Ларин, и вообще не геолог, а дилетант такой прошаренный, как бишь его…

— Никонов? — предположил Серёга, — «Верхом на бомбе»?

— Точно! Он самый!

— Ну, он как раз ларинскую теорию и популяризировал. И как она тебе?

— С первого раза, если честно, показалось бредом сивой кобылы. Но кое-что по мелочи зацепило, и со второго раза, когда уже читал повнимательнее и повдумчивее — ну, что-то в этом, конечно, есть, хоть и остаётся ещё немало вопросов.

— Сырая ещё, конечно, во многом, так что для неё это нормально. Ты думаешь, ортодоксальная теория тектоники плит прямо сразу стала стройной и логичной? Тоже ведь долго воспринималась тогдашними ортодоксами в штыки…

— Так чего там всё-таки с нефтью-то? — вернул нас Володя с небес на грешную землю, то бишь от высоких теоретических материй к глобальным вопросам геополитики, — Кончится или будет восстанавливаться?

— Восстанавливаться будет, и местами, возможно, даже вполне достаточно для местных же нужд, но в целом по шарику не теми темпами, которыми выкачивается, а уж в тысячи раз медленнее, как по классике, или только в десять раз, как по Ларину — это, само собой, влияет на сроки её практического исчерпания, но не так кардинально, как нам бы с вами хотелось, — разжевал ему геолог.

— Радуйся, короче говоря, что своим попаданием в эту замшелую Античность мы выиграли для наших потомков фору в две с лишним тыщи лет, — добавил я, — Если в среднем по двадцать пять лет на поколение класть, так это восемьдесят поколений теперь без нефти, считай, не останутся.

— Ну, тогда я рад за них, — хмыкнул спецназер.

Пока мы обсуждали самую животрепещущую проблему нефтяной цивилизации, наши люди уже уложили нарубленный битум в мешки и погрузили их на носилки, а все пять амфор с нефтью нанизали рукоятками на жердь. Больше здесь делать было нечего, и мы двинулись в обратный путь к гавани. И главную добычу на корабли погрузить, и обед — война войной, но обед по распорядку, как говорится. Ну и с гойкомитичами тутошними ещё хотя бы ради элементарной вежливости поторговать немного не мешало бы. Ведь как установится морское сообщение между Тарквинеей и Бразилом — быть Тринидаду одним из промежуточных пунктов-стоянок, так что и отношения с местными надо налаживать с самого начала соответствующие.

Наши на морском берегу успели уже к нашему возвращению разбить бивак, и на кострах как раз готовился сытный обед. Погрузили доставленные нефтепродукты на лодки, отправили на суда, наградили проводников яркими ленточками и велели передать вождю, что после обеда заявимся поторговать. Выкурили по сигарилле, а тут как раз и обед подоспел. Я уже упоминал, что мясо ламантина напоминает по вкусу свинину? Весит же этот морской свинтус несколько сот кило, да ещё и держится на мелководье, так что обнаружить его, если искать целенаправленно, до смешного легко, а добыть — ну, смотря чем. Для красножопых с их копьями и утлыми лодчонками матёрый ламантин, способный дать отпор и акуле, добыча не из лёгких. Это в обычном спокойном состоянии он ленив и медлителен, но если его раздраконить, то бывает и проворен. Недолго, правда, потому как быстро устаёт — сколько тех калорий в поедаемых им водорослях? Но ведь и долблёный из бревна челнок опрокинуть — дело вообще секундное. Поэтому с лодок чингачгуки обычно охотятся на молодняк, а на взрослого — если на совсем уж мелководную отмель заплывут или вообще в прибрежную лагуну. В море, если глубже человеческого роста — в настолько редких случаях, что у здешних ламантинов даже и страха перед плавсредствами людей не выработалось, и подплыть к ним можно практически вплотную. Но у нас-то ведь расклады совсем другие. Наши суда опрокинуть не всякому киту под силу, так что нам загарпунить этого большого морского свинтуса труда не составило. Риска — тем более. Во-первых, не кит ни разу, а во-вторых, для нас это не спорт, а промысел, так что большим трезубцем его загарпунили, к поверхности воды подтянули, да и расстреляли сходу, чтоб зря не мучился. Для винтовки его туша, конечно, велика, но зачем же из винтовки, когда есть крепостное ружьё на вертлюге — той же системы Холла — Фалиса, но калибра двадцать миллиметров? Заодно и дикарям, которые, ясный хрен, за нами наблюдали, «гром и молнию» в действии продемонстрировали, дабы учитывали, когда завидючие глаза на наши ништяки загорятся. С готовящимся на кострах мясом тоже удачно вышло — проводники его увидели и своему вождю, конечно, доложат и этим напомнят об обстоятельствах его добычи. А уж размеры и вес ламантина с человеческими сравнить и выводы на этом основании о нашей огневой мощи сделать — это он, надо думать, и сам сумеет. Не совсем же он дурак, раз уж в вожди выбился и удержался, верно? В общем, своевременно нам этот ламантин подвернулся.

В принципе Тринидад — продолжение южноамериканского материка. Он ведь на континентальном шельфе расположен, то бишь в пределах материковой плиты, и когда в оледенения уровень океана понижался — обнажалась значительная часть шельфа, и тогда Тринидад становился частью материка. И это значит, что практически вся живность, что водится на ближайшем материковом берегу, водится и на острове. Задайся мы целью, мы здесь наверняка встретили бы и аллигаторов, и пекари, а возможно, даже и тапиров, хоть и немного. Ну, муравьеды всякие с броненосцами и ленивцами — это само собой. Ленивцы, естественно, древесные, а не наземные — боюсь, что известный нам кубинский последний из них, кто ещё не истреблён. Ну, бытовали ещё байки о единичных встречах с милодоном в амазонской сельве, но ни одна так и не подтвердилась. Милодон, если кто не в курсах — это тоже гигантский наземный ленивец, родственный мегатерию, но гораздо мельче его, с быка примерно величиной. Чисто теоретически уцелеть мог, но достоверные находки для исторических времён отсутствуют даже на материке, так что на Тринидаде мы его даже искать не будем. Скорее всего, найдутся капибары, а уж агути сами боги найтись велели. Куба в разы дальше от Юкатана, чем Тринидад от берегов Венесуэлы, а на ней их полно. Так что есть на острове дичь, и без свежего мяса мы бы один хрен не остались. Но тут ещё ведь и вопрос дипломатии — сухопутная дичь принадлежит хозяевам означенной суши, и посягательство на неё без просу отношений не улучшит, особенно на небольшом острове с его ограниченной популяцией живности, а морская, да ещё и трудная в добыче — это уже немножко другое дело.

Ламантин нам попался не самый крупный, но вполне взрослый — чуток меньше трёх метров в длину. Поэтому все наелись свежатины досыта, и ещё осталось на такой же хороший обед. Ели в два приёма, сменяя тех, кто оставался на всякий пожарный на борту судов, затем перекурили, да и направились в селение к хозяевам торговать. Располагалось оно недалеко, у места впадения в море крупного ручья, поскольку и морской промысел играл в жизни тутошних красножопых ничуть не меньшую роль, чем охота. Земледелием они тут не занимались, но оно и не удивительно — племя явно родственно тому, которое населяет Доминику и тоже земледелием на ней не заморачивается, а Тринидад ведь и сам побольше, и материк совсем рядом, так что по сравнению с вулканическими островками здесь для охотников-собирателей и подавно раздолье. Ну, пока они ещё не размножились сверх всякой разумной меры и не выжрали ресурсов острова. В общем, не обнаружили мы возле селения ни кукурузных полей, ни маниоковых, а как только сделала ведущая к нему тропа последнюю петлю, так и открылось оно нам сразу. В смысле, частокола вокруг него, наподобие того, что деревню в устье Амазонки окружал, не оказалось. То ли воюют они с соседями меньше, то ли другие у них тут приёмы и методы обороны. Впрочем — да, иначе ведь и быть не может. Это из лука через узкие бойницы частокола стрелять вполне себе удобно, а каково через них рукой дротики метать? Как и на Доминике, ни длинных луков, ни даже коротких мы у местных дикарей не заметили, так что всё логично. Ходят, правда, только по тропе, так что спешить с приписыванием им тут особого миролюбия я бы тоже не стал — не исключены ни замаскированные ямы-ловушки с кольями, ни «чеснок» в виде отравленных колючек, наступать на которые дружески не рекомендуется. В реале такая мера защиты применялась в этой части материка и у араваков, и у карибов, и кто знает, когда и кем она изобретена впервые? Мы-то, конечно, не с босыми ногами, но проверять чингачгуков на вшивость таким методом без крайней необходимости что-то не хочется.

Но заставлять нас никто и не собирался. Не знаю, как в обычных ситуёвинах, но при наличии чужаков под боком гойкомитичи бздят и бдят. За нами, конечно, наблюдали всё это время, и едва только за последним поворотом тропы показалось селение, как нас встретили и проводили прямиком на их центральную площадь, вытоптанную до голого грунта. Видимо, и тут в чести ритуальные шествия и танцульки. К счастью, как я уже и упоминал, у охотников-собирателей с иерархией проще — выход главного чуда в перьях не сопровождался ни поднятием перед ним пыли вениками, ни многочисленной свитой в гордой позе рака. Свита-то была, конечно, но небольшая и шествовала нормально. Ну, об ограде, а точнее, об её отсутствии я уже сказал. Жилые дома — тоже шалаши по сути дела, как и в низовьях Амазонки, тоже большие, на много семей, но поменьше тех, амазонских. Они и устроены несколько иначе — не овальные, а прямоугольные в плане, и стены не переходят плавно в крышу, края которой нависают над ними, а главное — всё строение приподнято над землёй на невысоких, но всё-же сваях. Видимо, и здесь в разгар сезона дождей бывают наводнения, а высокую насыпь возводить, чтобы на ней уже и строиться, тутошние красножопые поленились. Да и не столько их здесь обитает, чтобы на ударные первобытно-общинные стройки драгоценные человеко-часы тратить. Ну и жизнь у них тут не такая, чтобы горбатиться — работают, но только пока им хватает трудового энтузиазма.

И здесь на площади собрались все, кто был на месте, но шествия не устроили, погремушками не грохотали, и без торжественных речей как-то обошлось. Если социум малочислен, устроен просто и не слишком иерархичен, то и мозги людям компостируются в нём в гораздо меньшей степени — нет такой ставки на зомбированных болванчиков, как у многочисленных, но питающихся однообразнее и затюканных земледельцев. Выкурили с их главнюком ритуальную трубку, и на этом с китайскими церемониями закруглились.

Товары нам были предложены те же в основном, что и на Доминике, и вождь был неприятно удивлён, когда оказалось, что живые попугаи, которых Акобал всякий раз приобретал там, нас здесь не интересуют. Наш переводчик, владеющий их языком далеко не блестяще, умаялся объяснять ему разницу между большим жёлто-зелёным эндемиком Доминики с Мартиникой и самым обычным материковым арой. Впрочем, хмурился вождь недолго, поскольку в остальном разногласий у нас с ним не возникло. По жратве, стоило ему только въехать, что питаемся мы не только попугаями и не столько попугаями, тут же выяснилось, что у него для нас много чего найдётся. Если настоящим скотоводством, как и земледелием, его люди не заморачиваются, это ведь ещё вовсе не значит, что у них нет домашней живности. Да, в неволе они её не разводят, а ловят и приручают дикую, но уж её-то у них хватает. Как мы и ожидали, не заржавело и за материковыми видами. Тапира у них в самом деле не оказалось ни одного, но пекари нам пригнали штук шесть, а капибар — десятка полтора. Мы переглянулись, обменялись понимающими кивками, и я заказал для них клетки. Это пекари нам на Кубе не нужны, потому как нормальные свинтусы уже туда завезены, которые размножатся, и часть их рано или поздно сбежит и одичает, а вот капибары там очень даже пригодятся, так что резать и есть эти полтора десятка капибар мы не будем, а постараемся доставить их в Тарквинею живыми. Агути — другое дело, их на Кубе и своих достаточно, и три десятка местных пойдут, конечно, на мясо. Неживого, но хорошо прокопченного для лучшей сохранности, нам тоже предложили немало, в том числе и крокодилятины. Скорее всего, молодой острорылый крокодил, обычный для всех берегов Карибского моря, включая и кубинские…

Как и на Доминике, товары длительного пользования включали в себя акулью кожу и черепаховые панцири. В принципе это и на Кубе не дефицит, но отчего же не взять по дешёвке, сберегая тем самым кубинские ресурсы? Но в отличие от Доминики, здесь нам предложили и крокодилью кожу — опять же, кубинских крокодилов побережём, и даже шкуры ягуаров — немного, только три штуки, но у нас ведь ягуаров вообще днём с огнём не сыскать — не водятся они на Больших Антилах. А что особенно нас порадовало, так это жемчуг. Такой же точно, как и на Доминике, не хуже, но и не лучше, зато здесь нам его предложили раза в четыре больше. Ну, оно и понятно — у вулканических островов их прибрежная отмель совсем узенькая, и сколько там на такой полоске может водиться той жемчужницы? А Тринидад — шельфовый остров с обширной отмелью и во много раз большей площадью доступных для ныряльщика глубин. Наверное, и в десять раз больше собрали бы, если бы ожидали нашего прибытия и собирали целенаправленно. Но тут ведь главный-то фокус в чём? Это в античном Средиземноморье и вообще в развитых странах Старого Свете хороший жемчуг ценится на уровне драгоценных камешков-самоцветов, потому как единичные элитные жемчужины как раз в качестве самоцветов и применяются в ювелирке, а массовка сверлится на ожерелья, но это ведь античным Средиземноморью и Востоку есть чем их сверлить, а чем прикажете сверлить их здесь не знающим металлов красножопым? Костяным или бамбуковым сверлом с песочком в качестве абразива? Ну и какого размера должна тогда быть жемчужина, чтобы после такого сверления от неё ещё осталось чего на нить нанизать? Поэтому и не ценят чингачгуки жемчуг так, как ценится он в античном мире. Ну, мы разве против? Дешевле возьмём — нам же больше навара.

Когда дело дошло наконец до выменивания местных девок, мы едва со смеху не попадали при виде предлагаемого нам эксклюзива. Млять, испорченный телефон в чистом виде! Пройдя минимум через несколько передаточных звеньев, слух о том, что эти белые люди с больших крылатых лодок предпочитают не обычных баб, а особенных, наверняка перевирался при каждом пересказе, и теперь нам пытались впарить всяких, какие ну хоть чем-нибудь отличались от среднестатистических для этих мест. И костлявых худышек, и толстух, и рябых, и кривоногих — кунсткамера набралась ещё та. Короче, из почти трёх десятков «необычных» интересующего нас типа оказалось только две. Правда, въехав на их примере, какие нам нужны, их главнюк быстренько послал людей за подходящими, и таковых привели ещё с десяток. Ну, по их мнению таковых, а по нашему таковыми из них оказались только три. Выяснилось это, когда мы потребовали смыть с них раскраску, и их выкупали в расположенной рядом с селением заводи. В общем, пять только и отобрали таких, которых имело смысл везти в Тарквинею для выдачи в жёны нашим колонистам, дабы те, кому они достанутся, не считали себя ущемлёнными по сравнению с теми, кто получил привезённых Акобалом из-за океана уроженок Старого Света, тоже отборных и уж всяко не дурнушек. Нет, ну со всего-то Тринидада, если бы это входило в наши планы, наверняка набрался бы не один десяток, но во-первых, нас поджимало время, а во-вторых, нехрен и их вождю тутошнему это время для связи с соседями предоставлять, потому как хрен его знает, о чём он тогда с ними договариваться намылится. Это Раисули-касик на Доминике уже привык к регулярной торговле и оценил все её преимущества в сравнении с переменчивым военно-разбойничьим счастьем, а его здешнему коллеге всё это ещё только предстоит в будущем, так что опрометчиво было бы прямо вот сейчас вводить его сходу в весьма нехороший соблазн…

Поэтому на предложение главного чуда в перьях задержаться хотя бы на денёк ещё и дождаться доставки товаров от его ближайших соседей мы не ведёмся, а начинаем свёртываться. Скорее всего, он и не думает о нападении и грабеже, для которых не столь силён, а хочет просто спекульнуть, но где дополнительные товары, там и дополнительные бойцы, а в политике, как говорится, важны не намерения, а возможности. А посему и не будем мы давать ему не входящих в наши планы возможностей. Иллюзорных, конечно, учитывая наш огнестрел и прочее оружие, но он-то ведь на своей шкуре всей их мощи ещё не отведал и вполне может её недооценивать, а уж его видевшие ещё меньше соседи — тем более. А нам, хоть и отобьёмся в случае чего наверняка, даже победоносный конфликт на хрен не нужен. Как уже сказал, регулярный маршрут между Кубой и Бразилом через эти места в перспективе намечается, и нехрен тут нежелательные прецеденты создавать. Раз уж Карибское море побурнее и поопаснее Средиземного, и ушлые эдемские финики так и не добрались сюда и не обозлили дикарей, нашкодив с ловлей рабов, то и хвала богам. Так что умеряем жадность, пополняем запасы пресной воды, собираем выторгованный товар и свои манатки, грузимся и отчаливаем.

По сравнению с материком Тринидад, конечно, невелик, но среди Малых Антил он самый большой. Расположенный севернее и чуть к востоку Тобаго по сравнению с ним — мизер даже по общей площади, а если учесть его гористость, то полезной площади, как и на всех остальных Малых Антилах — вообще кот наплакал. Да и нахрена он нам сдался, тот Тобаго, когда нас интересовал исключительно Тринидад, да и тот далеко не весь? Идя от Пресного моря в устье Амазонки вдоль южноамериканского материка, мы вышли к его южному побережью — самому длинному, километров восемьдесят по словам Серёги. Ну и поскольку нужен нам был Тринидад без Тобаго, мы не стали сворачивать к нему на север, а пошли на запад вдоль южного побережья, обогнули далеко выступающий в море мыс и продолжили путь вдоль берега на северо-восток до того места, где он поворачивал строго на восток, образуя залив. В тот залив мы не пошли, поскольку именно возле поворота как раз и было нужное нам место — асфальтовое озеро Пич-Лейк. Ведь собственно-то говоря, только этот выход нефти на поверхность земли нам здесь и интересен. Когда-нибудь у нас дойдут руки, будем надеяться, заняться им всерьёз, обустроив для начала полноценный колодец — с деревянным помостом вокруг, чтобы у людей не вязли ноги в разогретом от жары и мягком битуме, крытый сверху, чтобы не испарялись без толку эти драгоценные лёгкие фракции тяжёлой оринокской нефти, а главное — с хорошим навесом, дабы колодец не заливался водой от дождей. Но это всё на светлое будущее, до которого ещё далеко. А пока удовольствуемся и этой предварительной разведкой.

Отплыв, мы берём курс строго на север, что должно привести нас примерно к проливу между северной гористой частью острова и такой же горной цепью материка. Ну, точнее, не к основному проливу, который будет чуток западнее, а к проливчикам между самим Тринидадом и несколькими маленькими островками возле него. К тому времени по нашим прикидкам солнце будет близиться к закату, и там мы посмотрим по обстановке — либо на какой-нибудь из этих островков для ночёвки высадимся, либо на якорной стоянке заночуем. Берег по правому борту едва виднеется у самого горизонта, пропадая совсем, когда мы берём галс мористее — пассат дует вбок, и нам приходится лавировать. Пару раз спугнули рыбацкие каноэ с красножопыми, принявшими наш очередной галс в их сторону за попытку сблизиться. Умора, млять! Если бы мы хотели догнать их, то догнали бы даже на одних вёслах! У них ведь даже и не настоящие вёсла, а короткие ручные гребки, а у нас — длинные, двухместные, в уключинах, позволяющих использовать принцип рычага, уж всяко не им чета. Впрочем, едва ли наше появление — такой уж сюрприз для местных. Нас, конечно, засекли ещё при движении вдоль южного побережья, и покуда мы огибали мыс на юго-западе, сообщения о нас наверняка разнеслись по всему острову как дымовыми сигналами, так и дробью сигнальных барабанов. Знают уже, скорее всего, и о том, что мы по дороге не хулиганим, а ведём себя прилично, так что опасаются нашего приближения, по всей видимости, на общих основаниях.

Наверняка ведь и тут они друг на друга набеги устраивают — не на ближайших соседей, конечно, с которыми дружить по возможности предпочтительнее, а на тех, что подальше и немедленной ответки прямо сей же секунд не учинят. Море тут в основном мелкое, расстояния небольшие, для каноэ доступные, если не штормит, а племена вокруг родственные, и слухами земля полнится, в том числе обо всех как ближних, так и дальних окрестностях, так что хулиганам — раздолье. А письменность у гойкомитичей тутошних отсутствует как явление, без неё же все эти дымовые и барабанные сигналы — хреновая замена телеграфу с его азбукой Морзе. Короткие и простые сообщения таким манером передавать можно, но это ведь когда прокатывает? Когда подробности никому не нужны, поскольку всем и так известны и сами собой разумеются. То бишь когда речь идёт о чём-то хорошо знакомом и привычном, а не о чём-то из ряда вон выходящем. Мы же как раз по второму варианту у местных проходим, и хрен нас знает, чего у нас на уме. Ну какой нормальный здравосмыслящий чингачгук поверит, будто мы НА САМОМ ДЕЛЕ только вот за этой вонючей чёрной смолой, которая ни на что окромя обмазки каноэ больше и не годна, как раз и сделали эдакий нехилый крюк вокруг Тринидада?

— А кроме того, что остров довольно большой, он ещё, как вы и сами видите, в основном равнинный, — просвещал нас Серёга, — Правда, он весь зарос сельвой, а лесные почвы относительно бедны органикой, так что у испанцев на Тринидаде с плантационным хозяйством дело не заладилось. Урожаи какао получались — так себе, с Гаити и Кубой не сравнить. Но нынешнее население острова, как вы должны были заметить, земледелием не занимается, а живёт охотой и собирательством, так что для него как раз вот эта сельва и есть основная кормовая база. Равнинные леса дают гораздо больше съедобной биомассы, чем горные, а тут и площадь под ними немалая, и материк совсем рядом, так что и дичи всевозможной гораздо больше, чем где бы то ни было на Малых Антилах.

— Ты намекаешь на то, что красножопых тут реально до хрена? — въехал Володя.

— Ну, не столько, конечно, как в земледельческих племенах, они тут, конечно, вне конкуренции, но для охотничье-собирательских население большое. Плотность — даже повыше, чем в глубине материка, поскольку дичь в лесах и полезная растительность те же самые, что и там, а к сухопутному промыслу добавляется и морской. Если на маленькой и гористой Доминике, скажем, обитает только одно племя, и на всех остальных островах то же самое, то на Тринидаде их наверняка несколько. И рождаемость у здешних, хоть и не дотягивает до земледельческой, но повыше обычной.

— Ага, детворы у них тут заметно больше, чем в деревушках у наших сибонеев, хоть селение, вроде, и не крупнее кубинских, — прикинул я, — Ты считаешь, что это за счёт лучшей обеспеченности лесной дичью?

— Тут, конечно, играет роль и многовековые традиции конкретных племён, но и они же возникали не с бухты-барахты, а подстраивались под реальные условия жизни. Так что в конечном итоге — да, за счёт более богатой кормовой базы.

— Куба тоже не так уж и бедна, — заметил спецназер.

— Я говорю от общем поголовье промысловой живности на единицу площади, — пояснил геолог, — Кубинский наземный ленивец — зверь, конечно, внушительный, но его на Кубе немного, и охота на него — давно уже не повседневная рутина, а целое событие.

— Это — да, — согласился я, — Размножается и растёт он медленно.

— Гигантская хутия размножается быстрее ленивца, но на неё и охотятся гораздо активнее, и это не даёт ей восстановить численность, так что и она тоже зверь редкий.

— А ограничить охоту никак нельзя? — поинтересовался Володя.

— Надо бы, но не так-то это легко, — ответил я ему, — Кроме её мяса наши сибонеи ценят и её зубы — топорики и тёсла из них выкрашиваются не так быстро, как кремнёвые. Сперва надо и жратвой, и инструментом людей обеспечить, и тогда только ставить перед ними вопрос об ограничении охоты, пока не размножится. А иначе — сам же понимаешь, что насрут на все запреты и будут браконьерить.

— На матёрого ламантина они тоже могут поохотиться только если застигнут его врасплох на мелководье, как и эти, — продолжил Серёга, — По той же самой причине. И кто остаётся из мегафауны? Разве только крокодилы, из которых тоже реально доступен для охоты только мелкий молодняк. А он давно пуганый, как и тюлени-монахи, так что особо не разгуляешься. И от материка Куба далеко, так что ни пекари, ни капибарры на ней не водятся — не добраться им до неё в способном размножиться количестве. И остаются одни только агути, мелкие обычные хутии, игуаны и попугаи. А много ли их набьёшь без лука?

— Логично, — согласился спецназер, — А по кормёжке и демография. А пока их к земледелию приучишь — это ж поколение должно пройти, если не пара-тройка.

— Ну, хорошим оружием и инструментом мы наших дикарей обеспечим раньше, — заметил я, — Это расширит их промысловый список.

— Но на их демографии это скажется не так скоро, — возразил геолог, — Где-то та же самая пара поколений и выйдет. Но будут ли этого ждать вот эти здешние?

— Млять, хороший вопрос! — я мигом прикинул хрен к носу, и результат мне не слишком понравился, — Кажется, уже осваивают и Пуэрто-Рико?

— Так ведь Гаити же ещё в качестве буфера, — напомнил Володя, — На него у них ещё не одно поколение уйдёт. Тарквинея за это время разовьётся и усилится так, что хрен они форсируют пролив. А кто осмелится — пойдёт, млять, на корм акулам.

— Да не хотелось бы их и на Гаити пущать, откровенно говоря, — пояснил я, — Он нам и самим понадобится, а пусти туда этих — выбивать потом на хрен придётся.

Серёга ведь не просто так о демографическом факторе заговорил. Ещё неделю назад мы видели в трубы похожие хижины и похожие каноэ и на берегу материка. Этих тутошних гойкомитичей в натуре до хрена, а на вулканических Малых Антилах и жратвы меньше, и дельного камня — видели мы на Доминике и орудия из раковин моллюсков, а хрен ли это за топор из раковины? Жизнь по сравнению с привычной получается — не сахар, но размножаются-то ведь они один хрен быстрее наших сибонеев — традиции-с. А на материке давно уж и без них тесно, так что окромя Больших Антил им свою экспансию направить больше некуда. Ну и вот нахрена они НАМ там нужны, спрашивается? Сибонеи тамошние ничем их не хуже, а нашим колонистам — и привычнее, и ближе, и роднее.

А каноэ в тутошнем селении мы видели немало. В основном небольшие, годные для рыбалки или для переезда одной семьи, но попались нам среди них на глаза и парочка здоровенных, гребцов на двадцать как минимум. Не удивлюсь, если на весь Тринидад их таких и три десятка наберётся, а ведь ещё же и материк, да и на Доминике мы такие тоже замечали, помнится, и на прочих островках, надо думать, тоже найдутся. А это транспорт по местным меркам уже серьёзный, предназначенный для набегов и экспансии…

В принципе-то — применительно к защите собственно Кубы — Володя прав уже и сейчас. Даже устаревшие «гаулодраккары», которые наша Тарквинея начала уже строить и сама, вполне способны перехватить и попереворачивать в проливе несколько десятков таких больших каноэ, перестреляв и перетопив заодно на хрен и их красножопый десант. Но это в проливе между Кубой и Гаити, а нам и на Гаити, как я уже объяснил ему, пущать эту шантрапу не с руки. Живут там сейчас сибонеи, родственные нашим кубинским, вот и пусть живут дальше — с ними мы через наших легко поладим и общий язык найдём, когда руки и до колонизации Гаити дойдут. По хорошему бы напротив Кубы тамошняя колония напрашивается как естественное продолжение основной тарквинейской, но боюсь, как бы не пришлось параллельно и с опережением в темпах развития ставить базу на восточной оконечности Гаити, то бишь напротив Пуэрто-Рико, и не просто город с крепостью, а ещё и порт с верфью и местной военной эскадрой, эдакий местный гаитянский клон нынешней Тарквинеи, дабы поскорее и понадёжнее запереть пролив для любителей экстенсивного пути развития вроде тутошних. Млять, на какие только мысли не наведёт этот Тринидад без Тобаго!

9. Премия Дарвина

— Урроды, млят, ущщербные! — проскрипел из клетки попугай, — Ррасстррелят перед стрроем и поссыпат хлорркой!

— Ооо, йа, йа! — прикололся Володя, — Ихь бин больной? Расстреляйт!

— Ррасстрелят! — подтвердил попугай, — Все гррёбаные дохляки! Всем прремию Даррвина на хррен!

— Всем на хрен не получится, — заметил Серёга, — У баб он отсутствует вообще, а у мелкой пацанвы мелковат, — мы рассмеялись.

— С занессением в гррудную клетку! — поправился пернатый, учтя замечание.

— Вот это уже реалистичнее, — заценил я предложенную птицем анатомическую альтернативу, — Но хоть ты и прав в общем и целом, помолчи всё-таки, петух крашеный, — я набросил на клетку плащ, и мы снова рассмеялись.

Смех, конечно, хреновый, но такие уж мы циники и приколисты по жизни, что во всём находим хоть какой-то юмор. А что нам, плакать прикажете или на Луну выть? В день прибытия побушевали, узнав о неприятностях, да и хватит. Попугаю вон и одного того дня хватило, чтобы в радикальные революционеры перековаться. Расстреливать мы на самом деле никого, конечно, не собираемся — смысл тратить боеприпасы на тех, кого и так уже отсортировал в тупиковую ветвь эволюции этот вирус или бацилла? Но млять, как же загребали эти ущербные уроды склеивать ласты от любого чиха! Это я о гойкомитичах тутошних, если кто не въехал.

Так было, собственно, и в известном нам историческом реале. Европейцы ведь не просто так повадились в свои американские колонии черномазых из Африки завозить, а очень даже по поводу. Ну, сперва-то Колумб, пожалев задроченных на золотых приисках Эспаньолы красножопых, предложил Фердинанду и Изабелле завоз африканских негров туда организовать. В Европе-то к тому моменту все, кто хотел обзавестись экзотическим черномазым слугой, уже таковыми обзавелись, и из престижного предмета роскоши новые чёрные рабы перешли в разряд недорогого ширпотреба, да ещё и востребованного не так, чтобы особо — Европа сама чесала репу, куда бы ей собственных лишних людей сплавить. А бизнес-то ведь у работорговцев уже налажен, и на другие товары им переключиться не так-то просто, потому как свято место пусто не бывает, и там тоже всё давно схвачено и поделено. Так что идея Колумба пришлась весьма кстати, а за океаном она была принята с неподдельным восторгом, поскольку колонисты Больших Антил успели уже совершить весьма неприятное для них открытие — что чингачгуки, оказывается, дохнут не только от непосильного труда, но и от самых пустяковых, казалось бы, болячек. То бишь ты их даже если и голодом не моришь, и до полусмерти не порешь, и на работах до потери пульса не ухайдакиваешь, так эти неблагодарные скоты один хрен применят к вопросу творческий подход и найдут, от чего им скопытиться, подло оставив благородного дона без рабочей силы. А ведь это была ещё даже не оспа, которую завезли где-то через пару десятилетий! Такими же дохляками оказались и красножопые с других островов и даже с материка, как это выяснилось после поставок на Кубу мексиканских пленников Кортесом, и на их фоне у негров, пускай даже и не лучших работников, оказалось нагляднейшее преимущество — они хотя бы уж не болели и не дохли так, как эти красножопые, которые чего только ни отчебучат, лишь бы только не работать…

Секретом для нас это, конечно, не было. И сами знали, и от эдемских фиников, за века изучивших вопрос досконально. И внимательно следили, конечно, за здоровьем всех отправляющийся за океан людей, иногда буквально за день до отплытия производя экстренную замену некстати приболевшего моремана или семьи переселенцев. За всем, естественно, хрен уследишь, и уберечь кубинскую колонию от завоза наших испанских болячек никто всерьёз не рассчитывал, но старались всё-же по возможности оттянуть эту неприятность хотя бы на поколение, дабы и колонистов наших в Тарквинее накопилось и размножилось достаточно, и окрестные гойкомитичи втянулись в новый образ жизни с гораздо лучшей кормовой базой и хоть немного поднарастили свою рождаемость. Была надежда и на многовековую адаптацию кубинских сибонеев к болячкам фиников. Хоть и возле противоположных концов неширокого, но длинного острова Эдем и Тарквинея, за века должны были, по идее, вымереть наиболее предрасположенные во всех племенах как Кубы, так и соседнего Гаити, освободив место под солнцем для размножения имеющих хоть какой-то иммунитет. И скорее всего, судя по рассказам эдемцев о былых эпидемиях, этот процесс имел место быть, но — увы, оказался недостаточным. Млять, ну почему так несвоевременно! Грёбаные дохляки! Ну нельзя же быть, млять, НАСТОЛЬКО больными! Ведь если вымирание тех островных араваков в известном нам колониальном реале ещё можно как-то, притянув за уши, списать на зверства колонизаторов при завоевании ими островов, эксплуатации населения и подавлении его восстаний, то вот этих-то сейчас кто истребляет или эксплуатирует на износ?

И в реале, конечно, не одна какая-то конкретная эпидемия основную массу тех американских чингачгуков выкосила, а хренова туча самых разных болячек, ни одна из которых не дала бы такого эффекта сама по себе. Даже вот пресловутую оспу если взять, хворь уж всяко не пустяковую, то и её действие сильно преувеличено. Самый разгар её эпидемии в Мексике пришёлся на год второго похода Кортеса на Теночтитлан, осады и взятия города, и косила она красножопых нещадно, но и не спрашивая, за кого они, то бишь союзникам и туземным войскам Кортеса доставалось от неё уж всяко не меньше, чем ацтекам и их сторонникам. Будь действие оспы на гойкомитичей поголовным — поход на Теночтитлан банально не смог бы состояться, потому как все тяжести перетаскивались туземными носильщиками, а лошади были в таком дефиците, что все использовались под седлом в кавалерии. Но поход состоялся, а установление испанцами блокады ацтекской столицы, сама её блокада и захват города сопровождались нехилыми боевыми действиями с массовым участием в них и индейцев-союзников. Как бы, например, без них удалось бы поддерживать блокаду здоровенного города менее, чем тысяче испанских солдат? Те бои неплохо описаны их участником Берналем Диасом дель Кастильо, и эпидемия оспы у него тоже не единожды упомянута, но вот чего у него нет, так это упоминаний о хоть каком-то заметном влиянии означенной эпидемии на ход военных действий. Оспа оспой, а война ведётся практически в штатном режиме. Да и есть ведь статистика, по которой даже самые страшные эпидемии редко когда выкашивают больше одной трети населения, так что нет оснований списывать на ту оспу больше. Вряд ли и она унесла больше трети, а остальных уже другие болячки подобрали типа кори с ветрянкой и им подобными. И уж испанцев-то, нуждавшихся в пеонах для своих асьенд, винить в умышленном заражении красножопых просто смешно. Я ведь упоминал уже о занёсшем оспу в Мексику негре, слуге одного из офицеров Кортеса, который даже и сам не подозревал, что болен?

Что за хрень завезлась в Тарквинею с флотилией Акобала, мы можем только гадать, потому как и сами не медики ни разу. Предположительно — что-то грипперное, эдакий типичный простудифилис с кашлем и насморком. Ну, у некоторых из испанских колонистов, кто вообще хоть как-то на эту хворь прореагировал. Кашляли и сопливили и практически все случившиеся в городе эдемские финики, ну так оно и понятно — во всех их есть и туземная примесь. Но чингачгуки — млять, это что-то с чем-то!

Как я уже сказал, повышенной болезнености мы от них ожидали, но не в таком же виде! Мы ожидали тех же симптомов, что и у наших испанцев, только выраженных сильнее и массовее, скажем так. Если, допустим, наш испанский колонист слегка кашляет, то здешний гойкомитич — не слегка, а складываясь пополам, если наш человек сопливит в обычном режиме и сморкается периодически, но редко когда более двух недель, то дикарь сморкается всё время, дабы не захлебнуться соплями, и затянуться это может надолго. В общем, как-то вот так мы это дело себе представляли и примерно в этом духе инструкции по возможным эпидемиям нашему тарквинейскому генерал-гауляйтеру писали. Да только вот суровый жизненный реал посложнее наших представлений о нём оказался. Кашляли красножопые исправно, хоть ухи затыкай, сопливили ещё исправнее, но вот что этим они не ограничатся — млять, у порядочных людей предупреждать о таком принято заранее! А они ещё и блевать повадились — хвала богам, не все, даже не большинство, но достаточно многие, а у некоторых ещё и сыпь нарисовалась — не оспенная, а примерно как от коревой краснухи, которой я как-то раз переболел в мелком сопливом детстве. Мы, конечно, не медики и ни хрена в этом не копенгагены, но и знахари наших испанцев тоже пребывают в полном недоумении — не должен бы так себя вести обыкновенный простудифилис. То ли тут ещё какая-то хрень на него наложилась, от которой и у наших испанцев, и у эдемских фиников абсолютный иммунитет, то ли это тоже симптомы именно этой болячки, но для генетики уроженцев Старого Света слабо выраженные и практически незаметные — тут нам, боюсь, и Наташка ничего внятного не скажет, когда мы в Оссонобу вернёмся.

Что до смертности от неё — ещё не наступила та осень, по которой умные люди считают цыплят, но понятно уже, что каждого третьего этой хвори не выкосить. Если уже померших считать, да тех, кто при смерти или на верном пути к ней, то децимация нашим соседям гарантирована, то бишь каждого десятого потеряют точно, но пик заболеваемости уже позади, так что каждый пятый — это максимум по самым пессимистическим расчётам. Хотя и в этом, конечно, радостного мало. Самое ведь обидное что? Поскольку Тарквинее буквально считанные годы, и метисы пока-что только среди совсем мелкой детворы — ну, если эдемских «тоже типа финикиянок» не считать, которые все в той или иной степени метиски, взрослое население города состоит из чисто белых и чисто гойкомитичей — уже более-менее втянутых в наш образ жизни, турдетанский не только понимающих, но и уже говорящих хоть и на ломаном в основном, но в целом понятном турдетанском, а главное — охотно принимающих обычаи наших колонистов. Наши люди уже, короче говоря, только красножопой расы. А болячке похрен, чьи они, она только на расу и реагирует, точнее — на связанную с ней генетику, то бишь на иммунитет, и если он вдруг подкачал — премию Дарвина выписывает, не спрашивая ни культурного ценза, ни гражданства.

И дикарей из окрестных лесов, и полудикарей из пригорода, и уже более-менее окультуренных до приемлемого уровня горожан, которые для нас в десять раз ценнее как образец для подражания их всё ещё дикарской родне. На них тут рассчитываешь, строишь долгосрочные планы, а они, наплевав на все эти наши расчёты, самым подлым образом не только болеть, но и дохнуть повадились наравне с теми лесными дикарями и в такой же примерно пропорции. Ну уроды же, млять, ущербные!

— Урроды, млят, ущщербные! — поддержал высунувший башку из-под плаща на клетке попугай, когда услыхал уже знакомую фразу.

— Ещё какие! — согласился Серёга, — Через них же, скорее всего, позаражалась и их лесная родня, а от неё уже и остальные. Но ты всё-таки помолчи, петух крашеный, — он поправил мой плащ, создавая птицу умиротворяющую его темноту.

— Тоже, млять, фактор основополагающий, — заметил Володя.

— Ага, свято место пусто не бывает, — проворчал я.

В этом-то как раз и порылась собака, если говорить о текущем политическом моменте. Говоря о малоценности для нас дикарей в сравнении с их уже втянутыми в наш городской образ жизни сородичами, я имел в виду ситуёвину в долгосрочном плане — на Кубе их полно, и не те, так эти. Но на ближайшее будущее для нас разница между ними есть. Ближайшее племя, взятое нами под «крышу» от шалостей ловящих рабов морских хулиганов из Эдема и воинственных соседей, на территории которого и основана наша колония — это не просто люди, с которыми у нас договор о военно-политическом союзе. С того момента, как небольшая их часть поселилась в городе и влилась в число колонистов, окрестное племя — ещё и соплеменники наших сограждан, а многие — и их кровная родня, которая по старинному родовому обычаю с одной стороны имеет право претендовать на их помощь, но с другой — обязана и сама помочь им, и это укрепляет союз нашего города с племенем. Исчезни вдруг это племя и приди на его место другое, враждебное ему — с ним такие же отношения колонии пришлось бы устанавливать с нуля, и наличие среди наших сограждан соплеменников их недавнего врага этому уж точно не способствовало бы. Так что с учётом тонкостей — дикари дикарям тоже рознь, и нам предпочтительны не любые из них, а вполне конкретные, с которыми мир-дружба-жвачка давно уже на мази. Отношения же между соседними племенами кубмнских сибонеев непростые и неоднозначные. Ссор без нужды не ищут, торгуют, по спорным вопросам стараются договориться мирно, но и ухо с соседями держат востро и наблюдают за ними. И если какой-то из них вдруг резко ослаб — охртничьи угодья лишними не бывают, и соблазн приумножить их, потеснив, а то и вообще помножив на ноль ослабевшего соседа, достаточно велик, и повод найти — не проблема ни разу, поскольку все границы размежованы по результатам прежних войн, и всегда можно припомнить прежние претензии…

— Но главнюк этих Детей Игуаны-то каков! — спецназер вспомнил вчерашние переговоры у генерал-гауляйтера, — Наших уже в расход, млять, списал!

— Это точно! «Дети Игуана знать добыча люди Большой Солёный Вода. Дети Игуана добыча люди Большой Солёный Вода охотиться нет», — геолог глумливым тоном передразнил ломаный перевод на турдетанский речи вождя восточных соседей «нашего» племени, — Хитрожопая сволочь!

— Ага, хитрожопее нас себя возомнил! — хмыкнул я, — Как ещё только заявиться рискнул в такой момент, когда премия Дарвина выписывается направо и налево.

— Куёт железо, не отходя от кассы. «Дети Игуана злой дух бояться нет»! — на сей раз незадачливого красножопого дипломата передразнил Володя, — Вот подцепят тут у нас заразу и уже своё племя заразят, грёбаные уроды! Я б расстреливал таких на месте!

— Ррасстррелят перед стрроем и поссыпат хлорркой! — вынес вердикт попугай, снова высунув башку, — Урроды, млят, ущщербные!

— Помолчи, петух крашеный, — спецназер поправил плащ, — В общем, жадность таки фраера погубит, и поделом дураку.

Восточные соседи наших чингачгуков в самом деле пытались ковать железо, не отходя от кассы. Причём, насчёт железа — это я не просто ради красного словца сказанул, а с намёком. Не только охотничьи угодья их в окрестностях Тарквинеи интересуют, но и тарквинейское железо. Я ведь упоминал уже как-то, кажется, что сибонеи Больших Антил по характеру своих каменных орудий живут всё ещё в верхнем палеолите? В смысле, не мягкий камень обкалывают, обтачивают и шлифуют, а откалывают длинные ножевидные пластины от призматических нуклеусов, обколотых перед этим из крупных кремнёвых желваков. Эта технология и в Мексике не забыта, во всех остальных отношениях вполне себе неолитической, но там полно обсидиана, так что странно было бы иначе. Вовсе не от хорошей жизни наши первобытные предки забрасывали производство бритвенно острых кремнёвых лезвий сперва в пользу микролитов, которые нкжно было ещё подбирать по размеру в комплекты и вклеивать в оправу, а затем уже от них переходя и к шлифованным из мягкого камня красивым, но тупым изделиям неолита. Хрен бы они на это пошли, если бы не истощились месторождения хороших кремнёвых желваков, и кубинские сибонеи сейчас как раз близки к этому кремнёвому кризису. На микролиты кремня ещё полно, на наши кремни для высекания огня и на ударно-кремнёвые замки к огнестрелу — хватает, даже на топорики небольшие и тёсла пока ещё не дефицит, но на нуклеусы для длинных ножевидных пластин надо уже искать днём с огнём. А у нас тут железо производится, да не кричное сыродутное, а полноценная тигельная сталь. Я ведь рассказывал, как мы тут металлургию и металлообработку на местном сырье налаживали? А чего мы будем этот металл из Испании через всю Атлантику переть, когда его и на Кубе ничуть не худшего хоть жопой жри? Везём только для обмена по дороге, да то, чего в Тарквинее пока ещё не производится. Проката и волочения проволоки здесь, например, ещё нет, оборудование на это дело Акобал только в этот раз и привёз, так что рыболовные крючья, например, сюда пока ещё с моей оссонобской мануфактуры идут, а кузнечный ширпотреб типа всяких там ножей с топорами — уже не один год, как местного производства, и часть его продукции перепадает уже и нашим тутошним гойкомитичам — ага, на зависть всем их соседям.

Настоящего стального оружия — я имею в виду такое, как наконечники копий и мечи — не достаётся пока и им, да и не столь прост и однозначен вопрос, надо ли давать его дмкарям вообще, потому как именно в обладании им и заключается главное отличие нашего колониста, какого бы происхождения он ни был, от местного дикаря. С дикарей же наших пока вполне хватает и бакаутового оружия, которое они теперь уже в состоянии делать себе и сами. В смысле, быстро и относительно легко, что и обеспечивает стальной инструмент, а не корячась с каменным, как множество поколений их предков. Так-то в принципе — ага, подглядев бакаутовый меч или наконечник копья у наших чингачгуков — их вполне могут собезьянничать и их соседи, что они и делают, но в каком количестве и в какие сроки? Судя по главнюку этих Детей Игуаны и его свите, из которой помимо него самого только у двоих бакаутовые мечи имеются, не блестяще у них с перевооружением дело обстоит, в то время как «наше» племя перевооружено уже полностью. Вот что значат ни разу не военные, а простые рабочие стальные топоры, тёсла, долота и ножи! Хотя как сказать — за нашими красножопыми и для смертоубийства их применить не заржавеет. Не знаю, как насчёт классического изобретательства, но в плане применения новинок в самых разнообразных целях, нередко далёких от их прямого назначения — изобретательнее этих чуд в перьях ещё поискать надо! Стамеска, применяемая с деревянным воротом в качестве сверла по дереву, наблюдалась нами в трёх разных деревнях, причём во всех трёх случаях местный рационализатор додумался до такого её применения сам — млять, прямо как мы с Володей в самые первые дни нашего попадания, когда топориком и мультитулом наши первые арбалеты в лесу мастерили. Так у меня с детства привычка — дед по матери часто не имел и половины того инструмента, что требовался под задачу в идеале, а сделать дело надо, вот он и делал тем, что есть, применяя и по прямому назначению, и в качестве того, чего нет, и мне, глядя на него, нетрудно было такой подход у него перенять вместе с кучей готовых типовых решений. А этих-то кто учил ЖЕЛЕЗЯКАМИ пользоваться?

Но стальной инструмент — это не только изобилие бакаутового оружия, боевого и охотничьего. Это и больше долблёных из твёрдого махагони рыбацких лодок, а значит, гораздо результативнее морской промысел. Это и бабам готовка пищи удобнее, хоть и не даст им никто в руки стального ножа, как не давали раньше длинных кремнёвых. Я ведь рассказывал уже о завезённом в Тарквинею в прошлый раз колючем панамском бамбуке? Ну, который не совсем бамбук, если Наташку послушать, но по делу — бамбук бамбуком. Растёт он от посадки до настоящего размера где-то с месяц, так что вымахал он наверняка уже тогда, когда мы только в Оссонобу с того прошлого вояжа вернулись, а годы нужны ему на то, чтобы древесина наибольшую твёрдость и прочность приобрела — пара-тройка уж всяко нужны, и именно этим сроком, а не скоростью роста, определяется для того или иного вида бамбука его потребительская «скороспелость». Ну, если он не на плетёные из молодых побегов поделки выращивается и не на топливо, конечно, а на вещи посерьёзнее. Сейчас он как раз уже «поспел», а бамбуковая щепка из расколотого вдоль коленца такой режущий край имеет, что мясо и овощи с фруктами им можно резать как ножом. Недолго, естественно, ну так их и наколоть из одного коленца можно с десяток, а из всего ствола — добрую сотню. На южноамериканском материке бамбуковые щепки как раз в качестве кухонных ножей и наконечников для стрел применяются, а теперь вот и наши сибонеи освоили бамбук как в этих, так и в других качествах. Ну и бананы тоже наконец-то такие урожаи начали давать, что достаются уже и нашим красножопым — не так, чтобы от пуза их жрать, а полакомиться время от времени. На вкус — гораздо слаще тех, что тесть хотел выращивать на Карфагенщине, да и гораздо крупнее — вот что значит подходящий климат и подходящие почвы. В общем, жить им стало и удобнее, и сытнее, и богаче, а значит, и веселее, так что стоит ли удивляться зависти их соседей, которые «тоже так хотят»? Ну, хотеть не вредно, пущай себе хотят и дальше, а мы поглядим на их поведение.

Наши-то не только отличать домашнюю живность от дикой приучены и видят, как она выращивается, но и по растительности помаленьку просвещаются. Ну, что из не повреждённых зубами и выплюнутых на землю фруктовых косточек может, если повезёт, и деревце плодовое прорасти, они знали и без нас. Начинают потихоньку перенимать и кукурузу, хоть и ограничиваются пока небольшими посевами, но и то ведь, если вдумчиво разобраться, прогресс для охотников-собирателей немалый. Мы от души поржали, когда генерал-гауляйтер рассказал нам о попытках красножопых сажать полученные от наших колонистов в качестве угощения бананы — нашлись у них конспирологи, не поверившие, что плоды банана не прорастают, а решившие, будто это испанцы их обманывают, дабы монополию свою на это лакомство сохранить, гы-гы! Но уже показывали их молодёжи и приготовление рассады из боковых отводков, и самих их в помощь привлекали — ага, за вознаграждение сладкими плодами, типа без них рук не хватает, а реально — чтоб научить. Пока-что вся рассада на расширение плантации идёт, но на будущий год ожидается, что хватит уже и на выделение нашим гойкомитичам — тем, кто лучшее усвоение этого урока на деле продемонстрирует. Всё-таки бананы в тропиках — серьёзный пищевой ресурс, а их освоение нашими дикарями — серьёзный шаг к их окультуриванию. Млять, если бы они ещё только не мёрли как мухи от любого чиха!

Ведь медицина-то у нас — как бы это поприличнее выразиться? Ну, лучше такая, чем совсем никакой, скажем так. Античная, короче говоря. Вывих там, допустим, вправят, перелом в лубки замотают, рану перевяжут, хирургию какую-нибудь не особо сложную — наподобие зашивания глубокой раны или вскрытия нарыва — это сделают. Даже вином при этом продезинфицируют и рану, и инструмент, если не совсем уж дилетант и не запойный алкаш за это дело взялся. В этом плане, кстати, мы уже и на опережение греко-римского уровня медицины замахнулись, потому как самогоном дезинфицируем, а не слабеньким вином. До медицинского спирта нашего современного мира ему, конечно, далеко, даже за соответствие ГОСТу на технический не поручусь, и пить такое я бы уж точно не стал, но для наружного применения — почему бы и нет? Раньше мы его гнали для гранулирования пороха, теперь вот и для дезинфекции, а от сивухи его очищать и от примеси метилового — вино у нормальных людей для питья существует, а если какой синюшный пропойца ещё и на ЭТО вдруг соблазнится, траванётся этим пойлом и сдохнет, то и хрен с ним, с уродом. Чего её жалеть, эту алкашню? В остальном же медицина у нас — народная в своей основе, то бишь знахарско-шаманская, а учитывая местные условия и местный контингент, то и больше шаманская, чем знахарская. Кому же лучше-то знать кубинскую лекарственную растительность, как не кубинскому же красножопому шаману? Надстройка над народной медициной, как и положено античному миру — храмовая. Эндовеллик у испанских иберов аналогичен греческому Асклепию, так что и поликлиника с больницей у нас заведены при его храме. Здесь и диагноз знахаря уточнят, и банки поставят, и операцию сделают более сложную, и уход болящему поквалифицированнее обеспечат, не говоря уже о влиянии на выздоровление и авторитета солидного божества, добавляющегося к авторитету шамана, тоже допущенного к сотрудничеству со жрецами. В конце концов, эффекта плацебо тоже никто не отменял, и пусть он лучше суммируется, чем взаимопогашается…

Собственно, против эпидемий у нас других средств и нет, если элементарной санитарии не считать. Но как прикажете внедрять её в косных традиционных социумах, обходившихся без неё веками и от добра добра не ищущих? Непростое это дело и очень нескорое, и немало ещё народу окочурится от элементарного бескультурья по сути дела, пока наконец не привыкнет к правилам современной гигиены. Так что устойчивы люди Старого Света к его болячкам не благодаря медицине, а благодаря наследственности. И у них были дохляки, но они передохли в прежних эпидемиях, освободив место под солнцем для размножения тех аномальных мутантов, у которых оказался врождённый иммунитет. Этот же путь, хотим мы того или нет, предстоит теперь пройти и гойкомитичам. Нам один хрен этого не предотвратить, и всё, что мы в этом плане можем — это только оттягивать приход очередной эпидемии, дабы выжившие после предыдущей успевали размножиться перед следующей, а не вымерли на девяносто процентов, как оно вышло в известном нам историческом реале. Эту-то нам на несколько лет оттянуть удалось, так что в принципе задача выполнимая, а опыт — нарабатывается. Ограждать же красножопых от привозной заразы вообще, будь это даже и возможно — нерационально в дальней перспективе. Рано или поздно придёт сюда и оспа, и не та её лёгкая форма, которая косила чингачгуков в реале, а настоящая чёрная, которая и европейцев не щадила, пока от неё прививать не начали. А чем прививать от неё прикажете окромя коровьей оспы, от которой у дикарей тутошних тоже иммунитета нет, и прививка для них сама чревата эпидемией? Так не лучше ли дать совсем уж безимунным дохлякам вымереть, дабы их дефектные гены не портили породу будущих поколений? Вот чем хорош этот античный мир, так это тем, что не всякое человекообразное в нём за человека считается, и премия Дарвина ущербному уроду в нём — норма, а не преступление против человечества. А не в меру болезненный — тоже ущербный, и нехрен нам тут размножать дохляков-белобилетчиков.

Кто-нибудь скажет, что среди таких могут оказаться и великие таланты, что могли бы принести немалую пользу, но у нас при нашем подходе тупо сдохнут? Могут, конечно, и даже скорее всего. Но во-первых, не все талантливые больны, а во-вторых, не все больные талантливы. Среднестатистическая посредственность преобладает в обеих категориях, да и дурачья с бездарью в них тоже в обеих в разы больше, чем тех талантов, вред же от одного упрямого дебила способен перевесить пользу и от десятка толковых, а если они ещё и больные, то нагрузка на социум может стать вообще неподъёмной. Вот у римлян сейчас как? Болен для службы — значит, болен и для гражданской карьеры, для которой надо сперва отслужить определённое число военных кампаний. И пока у них этот принцип соблюдается, Рим силён и могуч, и при этом вовсе не скажешь по нему, чтобы совсем уж был талантами обделён. Тупорылая бездарь до средиземноморской гегемонии хрен доросла бы, а так и осталась бы занюханным полисом наподобие Спарты. А вот как отойдут от этого принципа в Позднюю Республику, так и пойдёт у них раздрай, и никакие болезненные балаболы вроде Цицерона от него не спасут, а спасут грубые, но здоровые солдафоны — под руководством умников, конечно, но не таких, как означенный Цицерон, а поздоровее и посолдафонистее его. Эдакие пережитки Ранней и Средней Республики. Вот и нам такие же нужны, а без этих больных цицеронов, как и без больной бестолочи, мы уж всяко как-нибудь обойдёмся. Премию Дарвина им, чтоб породу здоровым не портили.

Разумеется, никто не собирается ни расстреливать болящих, ни в газенвагены их загонять, если кто чего подобное подумал. Хоть и можно это ещё в античном мире, в отличие от чрезмерно гуманного современного, и в средневековом будет ещё можно, а с какими-нибудь черномазыми дикарями, так и по самый девятнадцатый век включительно, но зачем лишний раз марать руки в крови «тоже типа людей», когда эту работу прекрасно выполнят и бактерии с вирусами? Ни «мальчиков кровавых в глазах» никому мерещиться не будет, ни напряжённости излишней в социуме не возникнет, потому как мы-то тут при чём? Это всё они, злые духи болезни. А мы — наоборот, пытаемся лечить, и кого-то даже удачно, и о тех, кто ещё не вычухался, но и ещё жив, тоже ведь заботимся без дураков — и покой им обеспечен, и бананов вон столько лопают, сколько здоровым не достаётся. Ну и какие к нам претензии? На всё воля богов и судьбы, и кому судьба пересилить болезнь и выздороветь, тот выздоровеет, а кому не судьба — кто ж ему виноват в том, что он родился совсем без иммунитета? Надо было быть осмотрительнее в выборе родителей. Заботы о больных недостаточно? А чьей именно заботы? И шаманы туземные в храм Эндовеллика допущены беспрепятственно, и помощь им оказывается любая, какую попросят, и все меры наших знахарей и жрецов с ними согласовываются. Да и выживаемость у тех, кто в госпиталь при храме попал — хоть и не в разы, но всё-же заметно выше, чем у оставшихся болеть в своих деревнях, где и лечение — сугубо самобытное, как было при отцах и дедах.

Смертность среди красножопых, как я уже сказал, не зашкаливает. После обеда, как обычно в эти дни, заходим в госпиталь проверить, как там идут дела. Пока слушали жрецов и знахарей, мимо нас пронесли трёх склеивших ласты, что для нескольких сотен больных далеко не худший показатель. Выслушали и трёх шаманов, старший из которых просил увеличить выдачу бананов и вина. Задав ему несколько уточняющих вопросов, мы выяснили, что винные порции туземное духовенство просит и для себя — типа, работа с духами утомляет, а больных много, и работать надо много, а вино белых людей хорошо восстанавливает силы. Переглянулись мы, обсудили меж собой по-русски, да и объявили, что бананы — не вопрос, их хватает, добавить вина для больных — тоже без проблем, а вот для самих туземных целителей — только вечером к ужину, дабы восстановление их сил не сопровождалось затуманиванием их столь нужного для работы с духами ясного рассудка. Я ведь упоминал уже, что чингачгуки на алкоголь слабоваты? В реале они спивались с такой скоростью, что у европейцев глаза на лоб лезли, и не зря американская народная мудрость гласит, что нельзя давать индейцам огненную воду. И хотя вино послабже тех виски и бренди, хрен их знает, какая у них допустимая доза, а рисковать нам не с руки. Оно конечно, и бодрость, и дезинфекция дополнительная, что в эпидемию для них совсем не лишне, но мало ли, чего они по пьяни нахреновертят, если в обед на грудь примут? А перед сном — проспятся за ночь и утром уже бед не натворят…

Но смертность — это одно, а заболеваемость — совсем другое. И если смертность относительно невелика, то болеет больше половины племени. Не исключено, что и три четверти переболеют. Из этих трёх шаманов один, кстати, тоже переболел, заразившись в первой волне, и хвала богам, что вычухался, потому как факт его выздоровления — самый наглядный довод против версии о специально привезённых белыми злых духах, которые истребляют сибонеев, чтобы белые завладели их землёй. Не то, чтобы она была так уж распространена и популярна среди красножопых, но опасения такие были. Хреново то, что вождь племени слёг, и не похоже, чтобы он пошёл на поправку, один из его братьев вообще при смерти, трое старейшин уже окочурились, и надо вдобавок определяться, кого из их элитной молодёжи в новые вожди баллотировать и поддерживать. Не ко времени, млять, всё это! Хотя, с другой стороны, раз уж этого было не избежать, так лучше сейчас, пока мы тут, и генерал-гауляйтеру не нужно ломать над этой проблемой башку одному. Тут ведь, как я уже сказал, политика замешана, и как раз заболеваемость текущая «наших» дикарей политические проблемы и вызывает. Ведь если половина племени на ногах не стоит, то это что значит? Правильно, что это племя вдруг в одночасье стало вдвое слабее. Чего их считать, этих болящих, если они не могут ни охотиться, ни воевать?

Я ведь уже упоминал, и не раз, что наша Тарквинея размещена на территории, где в нашем реале располагалась американская военно-морская база Гуантанамо. Только та база внешнюю южную часть одноимённой лагуны занимала, зато с обеих сторон, и её основная часть размещалась западнее лагуны. Мы же свою колонию на восточном берегу разместили, облюбовав имевшийся там скалистый холм под крепость-акрополь, а заодно и под антенну будущей радиостанции дальней связи. Ещё одним немаловажным для выбора места соображением стала близость предгорий, а значит, и бурных речных потоков, для нас полезных и как источники чистой питьевой воды для акведука, и как движущая сила водяных колёс промышленного оборудования и мини-ГЭС. Для тех, кто совсем не в ладах с географией — восток Кубы, южное побережье, большая лагуна где-то посередине между Сантьяго-де Куба и восточным краем острова — это и есть лагуна Гуантанамо, а на ейном восточном берегу — наша Тарквинея. Помимо холма под акрополь, части берега под порт и пространства между ними под сам город, местное племя выделило нам под хозяйство солидный кусок территории к востоку от лагуны с учётом и её внутренней северной части и полосу вдоль её северного берега. Весь полис находится внутри территории племени, которая охватывает почти всю большую долину кроме её узкой западной части, занятой западными соседями. Граница с северными соседями проходит по горной цепи, так что реальный контакт с ними возможен только на тропах, ведущих через перевалы. Такова же и большая часть границы с восточными соседями, вот этими самыми Детьми Игуаны, за исключением морского побережья на юге, где она проходит через прибрежную полосу. На соседской стороне эта полоса узкая, потому как горы параллельно берегу идут, а долины очень небольшие, и широкая долина Гуантанамо выглядит на их фоне соблазнительно. Ну, строго говоря, основной территориальный спор у них не с «нашим» племенем, а с его северными соседями, для них — северо-западными, с которыми они делят пополам уже на северном побережье острова долину побольше, но и она не идёт ни в какое сравнение с долиной Гуантанамо. И тут вдруг хозяев этой шикарной долины поражают злые духи, и половина народу у них уже окочурилась или при смерти — ну, если в «стандартные» три раза истину преувеличить, да краски в описании страданий болящих во столько же раз сгустить, как это за подобными слухами и водится, то оно как раз примерно так по этим слухам выглядеть и будет. Ну и у кого бы тут при таком радостном известии не взыграло ретивое? Деды на ту долину только облизывались, отцы только облизывались, а вот им наконец-то выпал реальный шанс! Ну куда этим слабакам столько хорошей земли? Разве это справедливо? Наверное, уже бы и вторглись, не дожидаясь, пока это сделают соседи с запада, аналогичные мечты которых вычислить нетрудно, а в таком ведь деле кто первым посмел, того и тапки, да только вот наша Тарквинея нарисовалась — хрен сотрёшь, и как она реагировать будет на передел земли — хрен её знает. Вот и заявился тот главнюк Детей Игуаны клинья к нам подбить — типа, нехрен вам дружить с такими слабаками, как эти, с нами вот лучше дружите, а мы вам гарантируем, что ваши интересы не пострадают.

Стоим, курим, обсуждаем эти расклады, и тут младший жрец к нам подходит и передаёт нам, что вождь поговорить с нами хочет. Вот этот болящий, которому едва ли суждено вычухаться, но к нам у него какое-то дело имеется. Ну, отказывать в таком деле никак не можно, это было бы совсем уж не комильфо, так что хоть и ворчим себе под нос, но следуем за жрецом. Для вождя, конечно, отдельное помещение отведено — не в общей же галерее его держать, хоть и не король и вообще не монарх, но всё-таки формальный сюзерен как-никак, если средневековой феодальной логике следовать. Ну, это фигурально выражаясь, конечно, потому как хоть мы и на их земле, но вообще-то это мы «крышуем» их, а не они нас — суть ведь договора в том, что мы с нашим флотом берём его племя под нашу защиту от всевозможных морских хулиганов. Вождь дышит с трудом, и видно по нему, что недолго ему уже мучиться осталось. Пара наших жрецов возле него хлопочет, трое его родственников, рядом шаман что-то в трубку набивает, на табак явно не похожее, просит у нашего жреца уголёк из жаровни, раскуривает трубку, стараясь не затягиваться, нам знак подаёт, чтобы держались чуть поодаль и не нанюхались. Вождь что-то бормочет, к нему наклоняется родственник помоложе, слушает, затем оборачивается к нам и просит принести нарисованную землю. Мы переглядываемся и не сразу въезжаем, что это он так назвал карту. Посылаю одного из бодигардов к генерал-гауляйтеру, а шаман мундштук трубки к губам болящего подносит. Наш жрец, глядя на это дело, головой качает — знает, похоже, чего это за хрень, а я вот не знаю и знать не хочу, потому как тоже догадываюсь, что наркота какая-то, эдакий сильный стимулятор, но с такими побочными эффектами, что без крайней нужды ну его на хрен. Вождь тоже колеблется несколько секунд, но затем кивает, принимает мундштук в рот и затягивается. Резких изменений, вроде, и не видно, но оно ж и с известными нам видами наркоты, говорят, не сразу сей секунд цепляет — на всё нужно время…

К тому моменту, как принесли карту, вождь успел сделать несколько глубоких затяжек и, кажется, таки взбодрился. По крайней мере, вынул болящий мундштук изо рта уже собственной рукой, да шаману кивнул — типа, забери трубку, достаточно уже. Шаман забрал, разогнал дым рукой, отошёл, затем по его знаку помощник разогнал дым получше опахалом из пальмовых листьев, и только после этого он кивнул нам и указал место рядом с вождём — типа, можно подходить. Подходим, присаживаемся на принесённые младшим храмовым жрецом табуреты, на такой же присаживается и молодой родственник вождя, а карту разворачиваем и кладём вождю на колени. Болящему хватает сил водить по карте пальцем и указывать пункты на ней, но говорит он слабо и малоразборчиво — не только мы, знающие на языке сибонеев лишь отдельные слова и наиболее обиходные фразы, но и переводчик разбирает не всё, то и дело переспрашивая у молодого. Тот поясняет, даже на карте и сам показывает, хоть и видит её впервые — но молодец, разобрался в ней сходу.

— Дети Игуана хотеть взять наш земля. Мы наш земля Дети Игуана отдавать нет. Пусть люди Большой Солёный Вода взять весь наш земля до граница с Дети Игуана себе и Дети Игуана на остальной наш земля пускать нет, — молодой хмурится, поясняя нашему переводчику предложение своего старщего родственника, от которого он не в восторге, но поясняет и показывает на карте пункты, о которых говорит вождь.

Что ж, в смекалке болящему хрен откажешь. Судя по указанным нам на карте узловым пунктам, плодородной низменности нам предлагается ещё примерно столько же, сколько мы уже имеем, что достаточно щедро, но в нагрузку к ней — предгорья даже чуть большей площади, составляющие всю границу «нашего» племени с раскатавшими губу на его земли Детьми Игуаны. Приняв предложение умирающего вождя, мы вдвое расширяем территорию нашей сельскохозяйственной хоры, но при этом полностью берём на себя все проблемы с территориальными притязаниями жадного восточного соседа. Рискуя войной с Детьми Игуаны, кстати, учитывая их настырность. Не хотелось бы, откровенно говоря, другие у нас планы на способ колонизации Кубы и вообще Антилии, но в перспективе нам и эти предгорья нужны, потому как и место под горные плантации ништяков, не любящих жаркую низину, и бурные горные потоки, дающие халявную энергию. А вождь, хоть и не знает об этих наших соображениях и имеет в виду в качестве пряника для нас наиболее ценную по его мнению плодородную низину, намекает вполне прозрачно, что его племя в бедственном положении и удержать этих земель не в состоянии, так что выбор очевиден — или их берём мы, или восточный сосед, и определяться с этим надо сейчас…

— Если они заберут — без войны потом хрен уступят, — предрёк Володя, — Зубами и когтями вцепятся намертво и будут считать своей исконной землёй.

— И даже обоснуют, — хмыкнул Серёга, — Найдут в своём племени хотя бы пару потомков выходцев отсюда и объявят на этом основании свои права.

— В общем, если сейчас возьмём, то война то ли будет, то ли нет, и агрессорами будут они, если не перебздят, а вот если мы прогребём этот шанс, то потом война будет наверняка, и агрессорами в ней будут считаться наши, а они будут настраивать против наших всех соседей — типа, сегодня эти тарквинейцы нашу исконную землю отнимают, а завтра, если вы нам не поможете их унять, и на вашу тоже позарятся, — резюмировал я, — И боязно, и людей на освоение пока-что толком нет, но один хрен надо брать, пока законные хозяева дают добром. Короче, подловило это чудо в перьях нас грамотно, гы-гы! — гляжу на болящего вождя, а тот, хоть и слаб, и хреново ему, но глядит испытующе, а по моему виду просекает, что я уже расклад проанализировал, заценил и во все его тонкости въехал.

Кивком подтверждаю старику его правоту, но указываю в сторону резиденции генерал-гауляйтера — типа, он тут всё-таки главный вождь, и решаться вопрос будет с ним. Вождь тоже слегка кивает и едва заметно улыбается — понимает ведь, что и мы тоже сюда не погулять приплыли и влияние имеем, и если он нас убедил, то дело, можно сказать, на мази. Понимает он, конечно, и то, в какое положение нас ставит, и понимает, что мы это тоже понимаем — в общем, я знаю, что ты знаешь, что я знаю. А вообще — молодец мужик, без дураков. Одной ногой ведь в могиле уже стоит и не понимать этого не может, тут уже о вечном думать впору, то бишь о загробной жизни в Лесах Вечной Охоты, где ты молод и бодр, дичь имеет совесть и сама подставляется под твой дротик, но при этом даже и не думает кончаться, как в этом несовершенном мире в случае её перепромысла, а москиты тоже имеют совесть и не жалят, а дела земные — да гребись они все конём, ты свою лямку оттянул честно, и упрекнуть тебе себя не в чем, а как преемники после тебя справятся — то уже их проблемы, а не твои. И если они хреново будут справляться, так тебя же и помянут соплеменники добрым словом — типа, под твоим мудрым руководством такого безобразия не было. Ведь другой кто — так и рассуждал бы, а этот и на краю могилы об интересах племени заботится — о тех, кто в этом мире остаётся жить и уже не под его, а под чьим-то чужим руководством. У них ведь тут не наследственная власть ни хрена, а выборная, и кто поавторитетнее в нужный момент окажется, того и выберут новым вождём. У потомков прежних авторитетных вождей, само собой, шансов на избрание больше, но шансы — это ж ещё не гарантия, потому как есть из кого выбирать, и нет у помирающего уверенности, что для СВОИХ потомков старается, а не для чьих-то чужих. Однако ж — старается даже на смертном одре…

И явно не зря старается — мы как раз докуривали сигариллы, когда посыльный из резиденции пригласил к генерал-гауляйтеру на совещание. Повестка дня самоочевидна — всё те же территориальные притязания восточных соседей. По идее, должен бы на нём присутствовать и вождь «наших» красножопых, но болящий настолько плох, что даже на носилках не транспортабелен. Он и сам, конечно, всё это понимает, и казалось бы, рядом с ним старший из родственников по всем родовым канонам самый очевидный заместитель, но неожиданно для нас выбор старика падает на молодого. Тот, кажется, даже не слишком этим доволен, о чём-то спорит, вождь и вся его свита что-то ему за это выговаривают, тот старший даже на слегка повышенных тонах. Наконец молодой встаёт и следует за нами. На нас зыркает исподлобья, но в остальном предельно вежлив. И генерал-гауляйтера его появление в качестве представителя вождя тоже не радует, и причина вскоре выясняется.

— Это племянник старика по матери, — пояснил нам глава колонии, — По линии отца не знатен, но очень хороший охотник и успел уже отличиться на войне с западными соседями. Молодёжь, скорее всего, поддержит его почти вся, да и старшие далеко не все будут против него — боюсь, у нас могут наметиться трудности с новым вождём.

— Он из тех, кто думает, что это наши наслали на них болезнь? — предположил я.

— Хвала богам, нет. Возможно, думал так раньше, но недавно переболел сам и убедился, что большинство выздоравливает, да и помощь нашу тоже учитывает. Глупцов, что вешают все беды на нас, он одёргивает. Хотя бы уж неглуп и справедлив…

— Это, вместе с авторитетом среди соплеменников, главное для вождя, — заметил я, — С неглупым и справедливым человеком — отчего же не сработаться?

— Если бы всё было так просто! Он считает, что его дядя и старейшины дали нам слишком много земли, на которую мы повадились привозить всё больше и больше наших людей. Их уже скоро станет больше, чем в его племени, и тогда — его единомышленники боятся, что мы захотим тогда завладеть всей их землёй. А тут ещё и эта болезнь, которая уменьшила их силы, и от этого их опасения только возрастают. В общем, не друг он нам…

— Ясно. Вдобавок, только что старик предложил нам ещё земли вдоль границы с этими вымогателями — теперь понятно его недовольство. Для них ведь это их охотничьи угодья, даже предгорья, не говоря уже о ровной низменности, а тут наших понаехало, что твоей саранчи, и с каждым годом их становится всё больше и больше. И я бы на его месте забеспокоился, да и ты сам наверняка тоже…

Мы говорим с ним, конечно, по-турдетански. Племянник вождя смыслит на нём не больше, чем мы на сибонейском, а говорим мы быстро, так что только отдельные слова и разбирает, глядит вопросительно на переводчика, а тот — аналогичным манером — на нас. Замечаем это дело, переглядываемся, ухмыляемся и обмениваемся кивками.

— Переводи, — говорю толмачу, — Всё, как мы говорили, так полностью ему всё и переводи. В таких вопросах у нас нет тайн от наших друзей и союзников.

— Вы всё сказать, как есть дело. Я что-то добавить — совсем нет, — развёл руками гойкомитич, выслушав перевод.

Затем я расстелил перед генерал-гауляйтером карту и показал на ней границы той новой территории, которую болящий вождь «жаловал» Тарквинее в качестве «феода», то бишь на правах федерата. Тот аж присвистнул, заценив площадь «феода» в сравнении с уже принадлежащей колонии. Потом, правда, Серёга разъяснил ему, что большая часть — предгорья, не очень-то удобные для полноценного античного сельского хозяйства. Все посмеялись, когда Володя схохмил, что там мы землю под латифундии для себя любимых уж точно не попросим. Ну и племянник вождя меня в плане границ немного поправил — там, где я прямую линию от крайнего запада колонии к крайней северной точке нашего «феода» пальцем на карте провёл, он показал угловую выемку — сперва слегка на север, затем почти на восток, лишь слегка уклоняясь к северу, и только оттуда снова строго на север. При этом — молодец, назвал спорные пункты, напоминая те, о которых говорил его дядя, так что всё честно, и претензий к нему — никаких. Правда, в результате его поправки оказалось, что нам отходит почти на четверть меньше плодородной низины, чем мы уже было подумали, но во-первых, кто ж смотрит в зубы дарёному коню? А во-вторых — ну где мы вот прямо сей секунд людей возьмём и на эти-то земли? Вот, допустим даже, нам там землю под латифундии генерал-гауляйтер сходу выделит, а где мы рабов на них возьмём? Это ж десятки нужны каждому, а кто мне тут пару-тройку даже красножопых рабов оптом продаст? А мне ведь ещё и не красножопых желательно, которые так и норовят от любого чиха свалиться, а то и вовсе скопытиться, мне бы привозных средиземноморских, не столь до премии Дарвина охочих. А без сведущих в предстоящих работах и не болящих людей — на хрен она мне нужна, та латифундия? Что я, нищий идальго, который без той завалящей асьенды с несколькими пеонами ноги с голодухи протянет? В общем, один хрен нам всё это не к спеху, и получается, что на вырост территорию берём…

Тем временем и противная сторона подошла, из-за которой мы тут, собственно, и собрались — ага, тот самый главнюк восточных соседей с парой человек из своей свиты. Судя по уверенному виду, он в курсе текущей бедственной ситуёвины у болящих соседей и всерьёз рассчитывает продавить наконец свою весьма немудрёную по своей сути идею «делиться надо». В каком размере — вопрос уже другой, это в ходе торга установится, а тут сейчас сам факт важнее, потому как создаёт прецедент. В традиционном социуме ведь какая аргументация звучит, когда какое-то новшество принимать не хочется? Правильно, что «никогда такого не было — ни при отцах, ни при дедах, ни при прадедах». А если уже было хотя бы разок, то и крыть особо нечем. Собственно, отжатие части угодий у резко ослабевшего соседа, как я уже говорил, дело для этих охотничье-собирательских племён вполне обычное, и прецедентов даже не столь уж давних наверняка найдётся немало, но тут и осложняющий фактор имеется в виде нашей колонии. Чужеродный анклав внутри земель соседа, имеющий свои собственные интересы и достаточно сильный, чтобы не позволить никому их игнорировать — такого тоже у сибонеев никогда ещё не было.

— На Дети Ара напасть злой дух! Дети Ара мало, Дети Ара сила нет! Дети Ара зачем столько земля? Дети Ара сами охотиться нет и другим давать нет! Это справедливо нет! Дети Игуана много, земля мало, им нужно ещё земля. Люди Большой Солёный Вода тоже много, а земля совсем мало — это тоже справедливо нет! — главнюк обращается к нам и к генерал-гауляйтеру напрямую, как бы не замечая присутствия представителя Детей Ары, то бишь «наших» чингачгуков, с которыми он считаться явно не намерен. Кто же в этом мире считается со слабым оппонентом, права которого не подкреплены силой?

— Нам предлагается раздел Ржечи Посполитой? — прикололся я по-русски, — Мля буду, хорошая попытка! — мы рассмеялись, а следом ухмыльнулся и глава колонии — суть ведь настолько очевидна, что и перевода на турдетанский не требуется.

Посмеиваясь, пододвигаем этому разбойнику карту. Он, конечно, тоже видит её впервые, но — тоже молодец, въехал сходу. Видит схему местности, видит границы между владениями племён, видит и границы нашей колонии внутри земель Детей Ары, затем до него доходит, что не просто так его в карту носом тычут. Ну а поскольку каждый судит и понимает в меру своей собственной испорченности, то он и понял соответственно — типа, общими туманными фразами ты от нас хрен отделаешься, ищи дураков, а с нами это хрен прокатит, так что давай-ка, прекращай валять ваньку и показывай нам конкретно, что мы от сделки с тобой иметь будем. Шепчутся они со спутниками, тычут пальцами, что-то там друг другу доказывают, Детей Большой Совы пару раз упомянули — это племя к западу от «наших» Детей Ары, которое тоже, надо думать, обделить себя хрен даст, так что раздел земель болящих, похоже, планируется полный — куда там, млять, первому и даже второму разделам Ржечи Посполитой, тут люди серьёзные собрались и не мелочные, и тут у них сразу третий намечается! Показывает нам наконец своё предложение — с северо-востока нашей колонии наискосок до ширины, чуть большей, чем нам к северу от лагуны в «феод» предлагалось, затем на запад и оттуда на юг к берегу моря, передавая нам таким манером всю лагуну и все земли вокруг неё. Ну а им, соответственно, земли до нашей восточной границы и к северу от нашей новой на запад до тех же примерно пределов. Там он уже не столь определённо показал — типа, не мы с ними одни такие хитрожопые, и кто успел, тот и съел. И обоснуй к этому прилагается соответствующий:

— Люди Большой Солёный Вода плавать по вода. Вода близко — люди Большой Солёный Вода хорошо. Рядом с вода — хороший земля, там много попугай ара. Мясо ара — вкусный. Дети Ара сами есть нет и другой давать нет — это хорошо нет, — типа, пошутил.

Сидящий рядом со мной племянник вождя Детей Ары зубами скрипит от таких шуток, и я подталкиваю его локтем — не нервничай, типа, мы тоже шутить умеем.

— Мясо игуаны ничем не хуже, а сама она побольше и помясистее ары, — говорю главнюку, даю переводчику перевести, а карту пододвигаю к генерал-гауляйтеру и кладу сверху свинцовый карандаш. Тот ухмыляется и передвигает обратно мне — типа, рисуй уж сам. Ну, раз так — нарисуем. Первым делом я обвёл пожирнее нынешние границы нашей колонии, а затем линией потоньше, но тоже хорошо заметной — границы предложенного нам вождём Детей Ары «феода» вдоль морского побережья и всей границы с владениями Детей Игуаны, то бишь те, по которым у нас с племянником вождя и с самого начала не было никаких разногласий. Показываю ему, показываю пальцем не обведённую сторону, по которой он меня поправлял, протягиваю ему карандаш — дорисовывай, типа, сам, как считаешь правильным и справедливым, и как ты дорисуешь сейчас, так тому и быть. Тот, осознав оказанное ему доверие, а заодно и уважение к его племени, выпал в осадок, но затем опомнился, взял карандаш и старательно, стремясь не ошибиться ни на волосок, дорисовал контур наших новых границ. В паре мест, кажется, где из-за неточности нашей карты могли возникнуть разночтения, даже немного лишнего нам добавил, и не похоже было, чтобы он при этом морщился. Дорисовывает, проверяет, подправляет чуток в одном месте, показывает мне правку, называет пункт из перечисленных его дядей…

Резкие хлопки ружейных выстрелов с улицы неожиданны для всех настолько, что вздрагиваем даже мы. Серёга замер, я за револьвером тянусь, а володин уже у него в руке. Гойкомитичи же и вовсе в осадок повыпадали — и наши, и не наши. Уже достав из плечевой кобыры пушку, я наконец соображаю, что к чему, и старательно делаю вид, что достал исключительно в демонстрационных целях.

— Я приказал провести тренировочные стрельбы, — пояснил генерал-гауляйтер с ухмылкой, и мы с такими же ухмылками показали ему оттопыренные большие пальцы. При другом раскладе я бы высказался ему по поводу бесцельной траты пороха, пока ещё всецело привозного, но сейчас — молодец, вовремя сообразил и к месту.

Машинально начиная двигать карту к главнюку Детей Игуаны, спохватываюсь в последний момент и протягиваю её главе колонии. Пускай мы и представители высшей инстанции, но сегодня мы тут есть, а завтра нас тут нет, а он тут главный весь год, и всю политику вести — ему. Он берёт карту, понимающе кивает и протягивает оппоненту. У того и так-то морда лица уже вытянулась, а тут ещё и это. А генерал-гауляйтер добивает его окончательно, разжёвывая как малому ребёнку:

— Вот эту землю наши друзья передают нам во владение, и теперь она — наша.

— Дети Ара поразить злой дух! Дети Ара мало! Дети Ара свой земля удержать нет! — дикарь явно не в состоянии вот так вот взять и смириться с обломом, — Дети Игуана дать люди Большой Солёный вода ещё больше земля! — он, похоже, так и не понял причин нашего отказа от его весьма дельного при других обстоятельствах предложения.

— Дети Ары в самом деле поражены злыми духами. Но те духи, которые сидят в наших громовых трубах — ещё злее. И с ними придётся иметь дело всякому, кто вздумает воспользоваться ВРЕМЕННЫМИ трудностями наших друзей. Мы не хотим войны, но мы к ней — готовы.

О нашем огнестреле если ещё и не вся Куба наслышана, то уж точно добрая её половина, так что слова генерал-гауляйтера Тарквинеи даже после их корявого перевода на сибонейский звучат внушительно. Вот интересно, много ли на восточном краю острова желающих получить премию Дарвина?

10. Если завтра война

— Ну, ты и выбрала время! — прикололся я, — До вас разве не доходили слухи?

— Об этой болезни? Ты путаешь меня с нашими простолюдинками, Максим! — улыбнулась Аришат, — Это в них больше дикарской крови, чем нашей финикийской, и для них это может быть опасно, а я…

— То-то ты слегка покашливаешь.

— Не преувеличивай — это совсем чуть-чуть и вообще началось ещё в пути. Дети тем более — я же знала, от кого их рожать, — ага, типа польстила.

— То-то Маттанстарт пошмыгивает носом.

— Как всегда, перекупался в море. В Эдеме тоже то и дело — гнать надо из воды, иначе плещется в ней до посинения. Тёплая вода, холодная — ему всё равно, весь в тебя. С мальчишками из гавани его если отпустишь, так и крабов с ними ловит, и за раковинами ныряет — хоть весь день плескаться готов. Далиле скажешь, так окунётся и вылазит, хоть и тоже любительница ещё та…

— Ты решила дать ей простое имя?

— С отцом из-за этого поругалась. Он хотел, чтобы я назвала её Бодстартой, как приличествует будущей жрице. Я, конечно, глубоко чту богиню, которой служу, но не до такой степени, чтобы посвящать ей и дочь. Хватит с Астарты и одной меня. Тебе же не нужно напоминать о наших обычаях? Не хочу, чтобы и ей пришлось…

— Может, как подрастёт, в Тарквинее ей жениха подыскать?

— Думала уже и об этом. Отец не позволит, чтобы его внучка вышла замуж не по обычаям Эдема, но жениха ей пошлёт Астарта, с которой я уж как-нибудь договорюсь.

— Кто бы сомневался! — хмыкнул я, — Кому же ещё и договариваться с богиней, как не её верховной жрице!

— Ну так гордись тем, с КЕМ спишь! Ты не забыл ещё, надеюсь, что в некоторых обрядах я олицетворяю саму Астарту?

— Я, конечно, польщён столь великой честью, но мне больше нравится, когда ты олицетворяешь саму себя, гы-гы!

— Ты уверен? А вот возьму сейчас и призову Астарту! — попытка была хорошей, и будь у нас больше времени, имела бы все шансы на успех, но…

— Ррасслабились тут, лежжебоки?! А врраг тем врременем не дрремлет! — влетел со двора и тут же усовестил нас попугай.

Я посмеялся, перевёл для Аришат на финикийский, она тоже прикололась, но по делу птиц был абсолютно прав, так что мы с ней ограничились сокращённой утренней программой и освежились в бассейне. Да и то, раза три строгий пернатый надзиратель нас поторапливал — как тут расслабишься? Дела в самом деле не могли ждать…

— Всё-таки это было рискованно, — сказал я ей, коглда мы одевались, — Что я, не вырвался бы в Эдем на несколько дней?

— Максим, тебя не бывает по нескольку лет! Тебе не кажется, что эти несколько дней — маловато?

— Ещё как! Но дела, Аришат, дела…

— Вот именно! А если война? С тебя ведь станется принять в ней участие!

— По-твоему, я могу уклониться? Не знаю, как у вас, а у нас, посылая людей на возможную смерть, не принято отсиживаться самим за их спинами! Если завтра война — мы все на неё пойдём и все будем воевать наравне с горожанами. Но ты не беспокойся, я в герои не рвусь и лишних приключений не ищу.

— Я не о том. Подготовка похода, сам поход, военные действия — это ведь может затянуться надолго. И если затянется — отплытие ты ведь тоже отложить не сможешь…

— Тоже верно, но тут уж — как судьба сложится. А когда это до вас успели дойти слухи о назревающей войне?

— Не успели, но Акобал рассказал нам о начавшейся эпидемии. У нас ведь тоже в своё время такое случалось не раз, и отец сразу же понял, к чему это может привести. Вы всё ведёте к тому, чтобы здешние дикари влились в ваш народ, и сделали для этого уже немало. Нетрудно понять, что менять это племя на другое и начинать всё с начала вы не захотите, а это значит, что поддержите его и военной силой, если понадобится. Отец не совсем понимает, зачем вам это, когда вы уже можете взять своё и силой, но как-то раз он сказал, что если бы наши предки действовали так же, сейчас Эдем, возможно, владел бы уже всем этим островом, и похоже, что именно это вы и замышляете…

— Ну, до этого ещё не одно поколение, если будет на то воля богов и судьбы. Но — да, замышляем, твой отец догадлив. И ради этого — сама понимаешь, многое приходится делать не так, как кажется правильным на первый взгляд, а иногда и не так, как хотелось бы нам самим. Ты думаешь, нам хочется этой войны? Дайте боги, чтобы восточные соседи образумились! Мы их сделаем, если придётся, но что у нас тут, других дел мало? Я хотел прокат и волочение проволоки из здешнего металла наладить, наконец-то оборудование привезли, но на мануфактуре остались одни только рабы, а все вольнонаёмные призваны в ополчение и тренируются. Я понимаю, надо, но планы-то ведь были совсем другие.

— Я хотела детей на лошади покатать, да и самой тоже хотелось, и лошадей ведь уже много, а мне вчера сказали, что они все заняты.

— Ну, полсотни — это разве много? Да, они все заняты — тренируется кавалерия. Дикари побаиваются лошадей, и это тоже надо использовать. Ну и наших дикарей тоже ими обкатать, чтобы не так боялись. Им же с нашей кавалерией взаимодействовать, если что. Чем тебя ишаки не устраивают? Далила вон — шмакодявка ещё совсем, ну и куда её на лошадь сажать? На ишака — и то следить надо, чтоб не шлёпнулась.

— Для Далилы — да, а значит, и для меня тоже, куда же я от неё отойду, но для Маттанстарта осёл уже маловат, — заметила финикиянка.

— Тоже верно. Может, тогда на муле? Нет, я всё понимаю, но мобилизация же! Все к войне готовятся, и я сам — один из тех, кто на уши всех поставил, а тут — представь себе эту картину — подхожу я к начальнику нашей кавалерии и прошу его освободить мне лошадь, а то вот сын что-то давненько на лошади не катался. Причём, мне он не откажет, но вот как ты мне предлагаешь в глаза ему при этом смотреть? И как нам с ним обоим смотреть в глаза солдатам? У нас так не делается.

Завтракали, естественно, с детьми, которых подняли слуги. Далила — совсем ещё мелкая шмакодявка, родившаяся после моего прошлого появления на Кубе, так что в этот раз впервые в жизни только меня и увидела, и хотя мать объяснила ей, кто я такой, она ещё, конечно, не свыклась. Лепет мелких карапузов разбирать — привычка нужна, а она же кроме финикийского никаким больше и не владеет, в котором у меня практика не столь уж частая, а она лепечет быстро — в общем, то Аришат мне переводит ейный лепет на нормальный взрослый финикийский, то Маттанстарт сразу на турдетанский, которым он, как выяснилось, владеет достаточно бегло. Ну, с заметным финикийским акцентом, само собой, но правильно и разборчиво. Они тут и без меня, как мне рассказывал Акобал, в Тарквинее периодически бывают, и Аришат тоже по-турдетански в принципе говорит, но не так уверенно, как пацан, у которого уже и тутошняя компания имеется.

Влетевший в гостиную попугай в выражениях не очень-то стеснялся, и перевод с русского на финикийский я, само собой, фильтровал. Но тут пернатый стервец с той же степенью откровенности выразился и по-турдетански, отчего Маттанстарт захихикал, а его мать погрозила ему пальцем для порядка, но когда птиц выдал ещё один перл не самой изысканной турдетанской словесности, расхохоталась и сама. А детям больше всего с рук его кормить понравилось, и мне показалось даже, что пацан был в меньшем восторге в прошлый раз, когда я ему подростка крупного жёлто-зелёного ары с Доминики подарил, какого ни у кого больше в Эдеме ихнем нет, а тут — обыкновенный кубинский, которых и на западе острова полно. Но Аришат, заметив моё недоумение, пояснила, что у них там они все блеклые и невзрачные, а этот — сразу видно, что тоже кубинский, но он яркий и выглядит куда представительнее привычных для Эдема. Я припомнил — а ведь и в самом деле, какие-то они там у них не такие, как у нас. Ну, раз так — подарю им, конечно, и этого пернатого сквернослова, и будем надеяться, что на финикийской словесности они научат его выражаться поприличнее. Надежда ведь умирает последней, верно?

Помозговав над тем, с чего бы быть такой разнице, мы пришли к выводу, что всё дело, скорее всего, в охоте на них. Для тутошнего плеиени местный ара — тотемный и священный, и его яркая контрастная расцветка ему только на пользу, а вот там, где на него охотятся, ему выгоднее быть поневзрачнее — и заметен меньше, и выглядит для охотника не столь соблазнительной добычей. А учитывая поголовье эдемских фиников, наличие у них каких-никаких, а всё-таки луков, да малочисленность домашней птицы, и всё это не одно столетие — удивляться тут особо и нечему…

Я ведь рассказывал уже, что из себя представляет этот финикийский Эдем? Ну, не скажешь, что просто большая деревня, потому как все основные признаки города таки имеются — и городские стены с башнями и воротами, и храмы, и особняки местной знати, и не менее солидные общественные здания, и портовая гавань с верфью, и ремесленные мастерские. Более того, не просто город, а центр нехилой колонии, имеющей серьёзные торговые связи и сидящей на транзите ценнейших ништяков, падения спроса на которые в ближайшие века уж точно не ожидается. Через океан и Тарквиниев есть связь со Старым Светом, на собственных судёнышках шастают по Карибскому морю и по Мексиканскому заливу — не повсюду, правда, а где поближе и попроще рабов наловить, ну и к ольмекам в обход Юкатана — с ними основная торговля. Юкатанские майя — они ведь в будущем, да ещё и в достаточно отдалённом, лет пятьсот ещё до расцвета их цивилизации, а пока она в стадии зарождения и ютится значительно южнее — в Гватемале и Гондурасе, а на Юкатане пока-что даже деревень земледельческих эдемские финики не обнаружили. Расстояние — что до ольмеков, что до тех ранних гватемальских майя — примерно одинаковое, но смысл в плаваниях — далеко не одинаков. Ольмеки, даже нынешние, давно находящиеся в упадке и порядком обнищавшие со времён своего расцвета, один хрен гораздо развитее и богаче тех ранних майя, а ведь торговля эдемских фиников с ними завязывалась во времена их расцвета, когда разница была ещё большей. А учитывая, что кока не самими ольмеками выращивается, а доставляется к ним аж с южноамериканских Анд, чтобы пройти через ольмеков, эдемцев и Тарквиниев к покупающим её у них гребипетским жрецам, так если весь этот маршрут в прямую вытянуть, да на глобус его наложить — млять, впечатляющие связи получаются. И хотя материковая часть его в основном в руках чавинских торгашей, а океанская и средиземноморская — Тарквиниев, и отрезок, контролируемый эдемцами, не столь уж и велик, но — ключевой. Даже теперь, когда наша Тарквинея нависла и над ним, это мало что меняет, потому как мы пришли не бортануть их, а подстраховаться на всякий пожарный — в столь прибыльном бизнесе всевозможные форсмажоры недопустимы. Хоть и заводим собственные плантации, но продолжаем покупать и их транзитный товар, и он так и остаётся в трансатлантическом грузообороте основным. Так что — при таком размахе торговых дел — не деревня этот финикийский Эдем, далеко не деревня.

И тем не менее, там всё на соплях. Точнее — на необожжённой глине. Как был он глинобитным исходно, так таковым и остаётся по сей день. Не то, чтобы камень совсем уж в строительстве не применялся — из него очаги, из него полы нижнего этажа серьёзных зданий, из него иногда и цоколь, но вся эта каменная кладка там, где она даже и есть — на простом глинистом растворе, размокающем и оплывающем при обильных дождях, так что далеко от чисто глинобитной она не ушла и заметных преимуществ перед ней не имеет. А посему и не заморачивается с ней подавляющее большинство эдемских фиников, а лепит себе глинобитные мазанки, кто попроще и победнее, или строится из саманных кирпичей на деревянном каркасе, кто достаточно богат и уважаем в эдемском социуме. Разве только штукатурят свои постройки и те, и другие, дабы в дождливый сезон глина не размокала и не оплывала. Правда, вода один хрен путь себе найдёт, и иногда это приводит к нехилым неприятностям — я ведь упоминал о разрушениях в Эдеме в ураган, сопровождавшийся грандиозным даже для тропиков ливнем? Расчищают завалы, восстанавливают постройки, как высохнут, штукатурят по новой и не парятся до следующего размыва и обрушения в следующий сильный ливень. Вот так и живут с самого основания города.

В принципе-то глинобитное строительство — базовое и уже в силу этого норма для Ближнего Востока, выходцами с которого финики и являются. И деревни у них там всегда были глинобитными, и их ранние города с их особняками знати, дворцами царей и храмами богов, штукатурившимися больше для красоты, потому как климат там обычно засушливый и на осадки скупой. Не бывает там практически таких ливней, чтобы прямо размывали глинобитное здание, так что для тех мест это нормально и естественно. Через этот глинобитный этап прошли все финикийские города, включая и Тир с Сидоном, не говоря уже об архаичных Библе с Угаритом, и куда лучше их известные мне Карфаген с Гадесом. Но обычно, пройдя этот начальный этап, город развивается и благоустраивается, одеваясь в камень — сперва в виде наружной парадной облицовки всё ещё глинобитных зданий, а затем уж и в виде цельнокаменных, постепенно вытесняющих глинобитные. И чем благополучнее город, тем быстрее он развивается и «окаменевает». Положение Эдема с его господством в своей округе и торговой гегемонией в окрестных морях бедственым уж всяко не назовёшь, но то ли разленились они тут от своей лёгкой жизни, то ли из-за отсутствия сопоставимых соперников понтоваться было не перед кем, а в результате так их город и застрял на глинобитном этапе развития. Если верить их преданиям, по которым история Эдема начинается даже не с фиников-гадесцев, а вообще чуть ли не с минойских критян, на что у них и основания, вроде, есть, так тогда получается, что нашей Тарквинее меньше лет, чем их Эдему — столетий, но выглядит она уже сейчас не в пример солиднее. Вот что значит не расслабляться, а строиться сразу в камне — ну, не считая самого начала с палатками армейского типа и шалашами-времянками. И не в известняке суть, которого здесь в самом деле в пределах досягаемости гораздо больше. Блоки из него у нас тут, как и в азорском Нетонисе, тонкие, только на парадную облицовку идут, а так — из подножного камня строимся на известковом растворе. И если хватает эдемским финикам извести на штукатурку с её ежегодными подновлениями то тут, то там, то хватило бы и на раствор, если бы задались целью довести свой город до ума. Но им не надо, им и так хорошо…

Тарквинее, конечно, тоже далеко ещё до мраморного греко-римского гламура, который и в самом греко-римском мире встретишь ещё далеко не везде. Можно было бы, конечно, и на опережение сыграть, уж здесь-то завидючих римских глаз нет и в помине, и ничто не мешает переплюнуть этих спесивых греков. Когда-нибудь, скорее всего, мы так и сделаем, раз уж повадились маскировать своё архитектурное прогрессорство внешне под псевдоантичный ампир, но всему своё время. Во-первых, не до того — есть куча дел поважнее и понасущнее. Во-вторых, с мрамором напряжёнка — он-то, конечно, есть, но не прямо под ногами, а добывать где-то и везти сюда — смотри пункт первый, как говорится. А в-третьих — стиль. Хоть мы и в направлении той же греческой классики его развивать планируем и учитываем это исходно, отталкиваемся-то мы при этом не от греческой, а от испано-иберийской основы, потому как другого народа у нас для поклонников античной классики нет, а есть только этот, так что не будет у нас той греческой классики в чистом виде, а будет «по мотивам» греческой, но на испано-иберийский лад. Должно же всё-таки у испанской Турдетанщины и у заморских колоний Тарквиниев сохраняться этническое и культурное единство, верно? Один ведь мир строим, хоть и разбросанный по шарику.

Собственно, в Эдеме и так уже забеспокоились. Не случайно ведь Фамей, отец Аришат, упёрся рогом, не позволяя увезти внука в Испанию. Я ведь рассказывал, как по этому поводу бушевал в свой прошлый приезд? Парень ведь растёт смышлёный, его бы в нашу школу, а в закосневшем Эдеме он вырастет финик фиником. Но Фамею зто и нужно, ему нужен продолжатель суффетского рода, весь из себя стоящий на страже освящённых веками традиционных эдемских ценностей — народный вождь, короче. Ну, это я утрирую, естественно. Всё-таки в Тарквинею — не с концами, конечно, а на короткую побывку — он его отпускает. Понимает же, что жизнь один хрен меняется, и прошлого уже не вернуть, и надо, стало быть, возглавить то, чего нельзя предотвратить, а для этого наследник должен быть в курсе событий и тенденций, потому как Фамей хочет сохранить эдемский социум, в котором его потомки будут иметь наследственные права на уважение и власть. А легко ли это сделать? Вчера, когда Аришат сходила на причал в тарквинейской гавани, с ней в её свите сошли и три молоденьких «тоже типа финикиянки» не из последних в Эдеме семей, прямо сходу начавших «других смотреть и себя показывать», а просились с ней, как она рассказала, штук пятнадцать, но тут уж отец её встал на дыбы — понятны же цели 'экскурсии', за которой с высокой вероятностью последует эмиграция «замуж за бугор». Тем более, что и холостые тарквинейцы уже не первый год находят вдруг важные дела в Эдеме в аккурат к празднику Астарты, после которого смазливых невест в городе как-то убавляется — некоторых прямо в тот же заезд и увозят. Мы со смеху тут едва не попадали, когда финикиянка рассказала о затеянной в Эдеме кампанейщине по срочной облицовке всех общественных зданий камнем. Млять, нагляднейшая иллюстрация типичной реакции типичного начальства, спящего в одном ботинке до прихода полной жопы, а потом резко с квадратными глазами и через пень-колоду хватающегося за то, что нужно было спокойно и вдумчиво начинать делать лет пять назад. Впрочем, справедливо ли было бы винить в этом Фамея? Во-первых, не было прецедентов, а значит, и готовых решений, так что ему приходится импровизировать на ходу. А во-вторых — разве он один в Совете Пятнадцати? Основняк он в нём, конечно, но решения принимает Совет коллегиально, а попробуй-ка быстро убедить всех, когда у каждого своё особое и сверхценное мнение — в основном типа «в старые добрые времена такого не было». Ну и, в-третьих — ну, облицуют здания снаружи, а дальше-то что? Полумеры тут хрен помогут, а затевать настоящее каменное строительство, как следовало бы по уму — а кто это в Эдеме умеет? Разучились ведь ещё в далёком прошлом от полного отсутствия практики. А ведь факт наличия или отсутствия каменной архитектуры — это ведь даже и не первопричина всех городских бед, а просто наглядный индикатор ситуёвины «как же тут всё запущено».

Второй наглядный индикатор для любого приморского портового города — это его корабли. Мореманы Эдема помнят ещё старого акобаловского «Коня Мелькарта», эту архаичную гаулу, но приличного по меркам Средиземноморья размера, а по тутошним — громадную, да ещё и выстроенную добротно, по-гадесски — не на деревянных шпонках, а на бронзовых гвоздях и заклёпках. Здесь таких давным давно уже не строили и строить разучились — и не нужны особо по местным надобностям, и бронзы столько взять негде, и строить труднее. Это малое судёнышко можно построить с точностью «строго на глаз», и оно такой подход стерпит, а на большое судно уже серьёзные расчёты требуются. И вот даже та старая гаула выглядела в их глазах вершиной кораблестроительного хайтека, но хотя бы уж единственной в своём роде, но тут вдруг сперва усовершенствованные гаулы появляются — с передней наклонной мачтой и дополнительным малым парусом, а главное — сразу две штуки. Это я про то наше первое плавание с Акобалом напоминаю, если кто запамятовал. Только переварили, только привыкли — так целая флотилия в очередной раз нагрянула, включая — помимо двух примелькавшихся уже новинок и ещё двух таких же — три «гаулодраккара», вроде бы и тоже простых одномачтовых, как тот давешний «Конь Мелькарта», но острыми «спортивно-гоночными» обводами отличающихся от него как «Феррари» от «жигулей», а главное — сразу шесть невиданных и непредставимых в Эдеме больших двухмачтовых корбит. Это я про наш второй вояж на Кубу говорю, и это был для тутошних фиников неслыханный культурошок. Так мало того, три «гаулодраккара» с их кургузыми гаулами в совместную экспедицию сплавали, наглядно продемонстрировав финикам, что отныне и впредь не они теперь правят бал даже в «своём» Карибском море. Это я про наше с ними плавание в Маракайбо, Колумбию и Панаму говорю. И наконец — ага, в довершение их шока — все три «крейсера» остались во вновь основанной Тарквинее, составив основной костяк её собственной эскадры и одновременно образец для постройки новых таких же. Строятся здесь уже и небольшие одномачтовые корбиты, хоть их пока и меньше, чем клонов эдемских малых гаул, но тенденция к переходу на них наметилась уже явная. В общем, по кораблестроительной части мы продемонстрировали Эдему такой взлёт и темп прогресса, что куда там до него каменной архитектуре! И ведь это они ещё даже не подозревают о главном сюрпризе…

Три доставленных Акобалом осенью из Нетониса, а весной им же привезённых уже сюда больших полудизеля со всей остальной комплектацией привода, были тихонько выгружены и безо всякой помпы перевезены на склад — куда больше внимания привлекли быки в везущих их упряжках. Не то, чтобы их в Тарквинее совсем уж не было, несколько пар было доставлено в прошлом году, но на сей раз Акобал привёз целое стадо. Я ведь объяснял уже разницу между тягловой силой парной воловьей упряжки и ишака? Вот это — заметно сразу, а грузы — мало ли чего непонятного до поры привозится и выгружается?

Впрочем, бурное развитие нашей Тарквинеи видно по множеству признаков и помельче, и на фоне застывшего в неизменности Эдема — контраст выходит разительный и вызывающий у тамошних фиников болезненный комплекс неполноценности. То-то они наконец зашевелились, стремясь хоть внешне замаскировать свою отсталость! Аришат говорит, что центр города изменился заметно в лучшую сторону, и мне следовало бы это увидеть собственными глазами. Ну, может она и права, но что у меня, поважнее дел нет? К ней и к детям вырваться — это святое, и на это я бы несколько дней выкроил, но раз они и сами в Тарквинею с Акобалом зарулили, а с торговыми делами наш главный мореман там и сам прекрасно справился, то и что я тогда в том Эдеме забыл?

За завтраком дети с особенной охотой мёд тарквинейский уплетали — ага, от завезённых из Испании пчёл. Пчёлы-то в Новом Свете и свои есть, но они неправильные. Правильная пчела имеет жало, которым жалит, если находит для этого вескую причину, потому как жало у неё зазубренное наподобие гарпуна, и выдернуть его из ужаленного она не может, а при такой попытке выдирает его из себя, что для неё самой смертельно. Одноразовый она боец, короче говоря. У американских туземных пчёл жала нет, и жалить они не могут, но вот кусаться челюстями подобно муравьям — и могут, и любят, а челюсти у них вполне под стать их пчелиным размерам, так что угодить к ним под раздачу едва ли лучше, чем к нашим. А вдобавок, и мёд у них — тоже неправильный. Жидкий он, так что ложкой его не очень-то и поешь, да ещё и кисловатый на вкус. Наш, который правильный — гораздо слаще. Завоз этих правильных пчёл на Кубу обернулся целой эпопеей. Это на Азоры десять дней плавания, и ты на месте, а сюда — четырежды по десять. Тут с обычной живностью на корабле за такой срок умаешься, а это же тупорылые насекомые! Вот чем их кормить прикажете в пути через океан окромя того же мёда, а главное — как кормить и поить, чтобы они при этом ещё и не разлетелись из улья? В общем, задачка была ещё та, и для её облегчения их сперва на Горгады забросили, на зеленый Сант-Антан. Сделали это уже на следующий год после основания тамошней колонии, а на следующий начали уже попытки и по их переброске в Тарквинею. Первая окончилась неудачей — из-за хреново продуманного механизма подачи им мёда и воды пчёлы из всех трёх перевозимых тогда ульев разлетелись, создав мореманам нехилые проблемы, а потом, когда в страхе перед их повторным разлётом мореманы начали задавать им корм и питьё в запас, то ошиблись, не учтя испарения воды, отчего все оставшиеся пчёлы передохли от жажды. Из-за этого нам пришлось разрабатывать специальный транспортировочный улей, в который вода и мёд заливались в поилку и кормушку через тоненькие трубочки, а число перевозимых рабочих пчёл сокращали до пары-тройки десятков — лишь бы только их хватало на обслуживание матки с личинками и куколками. Кроме того, к каждому транспортировочному улью был приставлен обслуживающий его раб, которого в случае успешной доставки в Тарквинею «его» пчелиной семьи ожидало немедленное освобождение. Эти меры на следующий год оказались действенными — из десятка «кадрированных» пчелиных семей живьём довезли семь. Четыре, правда, подло смылись, не пожелав остаться в ульях, предназначенных для них на пасеке, уменьшив число ульев на ней до трёх, но такой вариант нас на худой конец тоже устраивал. Во-первых, на безрыбье и то хлеб, а во-вторых, на Кубе появились дикие правильные пчёлы, ловить которых будет в дальнейшем в сотни раз проще, чем везти всё новых и новых через океан. Так оно и вышло — в прошлом году уже несколько диких роёв поймали и поселили в ульях, так что за будущее тарквинейское пчеловодство можно уже не беспокоиться. А для детворы правильный мёд от правильных пчёл — ещё один весьма немаловажный для неё аргумент в пользу Тарквинеи при её сравнении с Эдемом…

После завтрака я первым делом сводил их на мануфактуру, где успели ещё до мобилизации смонтировать привезённое Акобалом прокатное оборудование, даже пробы проката провели, но не успели, конечно, отладить технологию. Не имея мобилизованных в ополчение вольнонаёмных с оставшимися малоквалифицированными рабами нечего было об этом и думать. В смысле, сталь-то в индукциооной печи плавили, вытянутые слитки из неё отливали, на круглые болванки типа коротких толстых ломов их перековывали, но в запас для тех работяг, что должны в конце концов дембельнуться. Поэтому процесс я мог показать только на гораздо более пластичной бронзе, с которой могли справиться и рабы. Её и прокатали — тоже с промежуточными отжигами, конечно — в проволоку миллиметров пять диаметром. На меньшие — это уже поквалифицированнее работники нужны, так что приходится ждать их дембеля, но проточки на прокатных валках под прокат этих меньших диаметров и волочильные доски с фильерами на ещё меньшие я Маттанстарту показал.

В прошлый раз он видел ремонт кольчуг, и для чего нужна относительно тонкая бронзовая проволока, ему разжёвывать не нужно. Почему именно бронзовая, а не стальная — тем более. Я ведь рассказывал, как в совместной экспедиции с финиками договаривался с их главным о продаже нам вымененной у колумбийских гойкомитичей платины, и тот просил за неё не медь, которая у них и своя есть, а олово или хотя бы готовую бронзу? Да, здесь — влажные тропики, и военное снаряжение лучше иметь в тропическом исполнении, то бишь в бронзовом. Хром-то с никелем на нержавейку Серёга рано или поздно найдёт, но настоящая нержавейка, влажной жары не боящаяся, в античных условиях ещё дороже той бронзы выходит, а условная, то бишь легированная поскупее и ржавеющая, но не так легко и быстро — не на всё во влажных тропиках пригодна. Меч, секира, наконечник копья или кинжал — это можно. И следить за их состоянием проще, и применить по назначению можно, не удаляя с них смазки. А вот как прикажете бойцам разгуливать на солнцепёке в промасленной тунике под обильно смазанной от ржавчины кольчугой? Ясно же, что таких мазохистов не окажется, а значит, смазывать кольчуги будут скупо, а следить за ними не так-то легко, чистить — тем более, так что будут они ржаветь, а для тонкой проволоки это гораздо опаснее, чем для достаточно массивного изделия, стоит же кольчуга — немало.

Показал я пацану и толстую стальную проволоку, что успели таки прокатать на пробу мои вольнонаёмные работяги. И снова её назначение ему объяснять не нужно — и в Эдеме рыбацкие крючья и трезубцы из проволоки куют, да только ведь сперва и саму ту проволоку из железной крицы отковать надо, и какого труда это стоит, он видел не раз и сам. А теперь вот увидел, как это делается у нас, пускай даже и на примере бронзы. А что до качества нашей стали, так о нём и его матери рассказывать не нужно. Хоть и баба, мало в технические тонкости вникающая, но знает, как ценятся в Эдеме все железные изделия нашей тарквинейской выделки.

— У нас так можно сделать? — тихонько спросила она пацана по-финикийски.

— Нет, мама, вот эту штуку наши точно не сделают, — с тяжким вздохом ответил ей Маттанстарт, указывая на один из пары прокатных валков, — Я даже сам не пойму, КАК её сделали так ровно — никакому кузнецу так не выковать, даже самому лучшему.

— Не напрягай этим отца, Аришат — только зря его расстроишь, — подтвердил я, — Заготовка, конечно, ковалась, но не вручную, а на большом механическом молоте. Даже если ваши кузнецы такую и откуют, её форма и точность будет, как и у любой поковки. И наша была такой же, но её обточили и отшлифовали на станках, которых у вас нет, и даже сделать их у вас некому. Но допустим, случится невероятное чудо, и ваши искуснейшие мастера сумеют опилить поковку с нужной для этого точностью вручную напильниками и оселками. Я даже представить себе боюсь, сколько времени и труда у них на это уйдёт. Но этих деталей, как видишь, две, и работают они только в паре. И значит, вашим мастерам понадобится второе точно такое же чудо. А тебе ли — как жрице — не знать, как редко боги являют простым смертным два абсолютно одинаковых чуда подряд? Но возможно, у тебя и твоих коллег-жрецов хватит святости, чтобы вымолить у богов и два одинаковых чуда. И сколько вам прослужат эти две детали, изготовленные из вашего скверного кричного железа? Не получится ли так, что за всё то время, которое уйдёт на их изготовление, ваши кузнецы наковали бы молотками гораздо больше проволоки, чем смогут прокатать на двух мягких и недолговечных валах до их полного износа?

— Ну, ты в этом понимаешь больше меня, и тебе виднее, — ответила финикиянка, — Но разве то, что сделали одни люди, не смогут повторить за ними и другие?

— Так смотря что, Аришат, — хмыкнул я, — И смотря какие люди. Я вовсе не хочу сказать, что ваши мастера — глупы и бестолковы. В ваших условиях и с теми знаниями и навыками, которые они унаследовали от предков — вряд ли кто-то другой справился бы с их работой лучше их самих. Но вот как ты думаешь, в чём самый главный секрет НАШЕЙ стали? В этом? — я указал на медный змеевик индуктора вокруг огнеупорного тигля.

— А разве нет? — раскалённый и пышущий жаром тигель демонстрировал «чудо» весьма наглядно, а странная спираль вокруг него казалась очевидным его источником.

— А ты как думаешь, Маттанстарт?

— Ну, не знаю, папа, — пацан таки заподозрил, что не всё тут так просто.

— То стекло, которое я подарил тебе в прошлый раз и которым ты выжигаешь узоры на деревяшках — оно разве само создаёт это тепло, которое обугливает дерево?

— Да нет, папа, без солнца оно не работает. Без солнца оно холодное, и никакого тепла в нём нет.

— Значит, оно использует солнечное тепло?

— Ну да, получается так.

— Правильно, тепло идёт от солнца, а это выпуклое стекло только собирает его в одну маленькую точку. Эта спираль работает по другому принципу, но тоже примерно так же. Она только собирает рассеянное тепло в центре тигля, чтобы его хватило для плавки металла в нём, но вовсе не она создаёт ту силу, которая идёт на его нагрев.

— Вот это, наверное? — трубопроводы, по которым вода подавалась в верхний виток индуктора через желобок от колёсного черпального насоса и выливалась в другой желобок из его нижнего витка, выглядели гораздо внушительнее тонкой электропроводки.

— Нет, это просто вода для охлаждения змеевика. Он ведь медный, и если его не охлаждать, то может расплавиться быстрее железа. Он для того и сделан не сплошным, а трубчатым, чтобы через него можно было прокачивать воду. А та сила, которая идёт на выработку тепла, берётся вон оттуда, — я указал ему на работающий от водяного колеса мощный генератор переменного тока, — Вот в этой штуке кроется главный секрет, но он состоит из такого множества тонкостей, что я их все по памяти даже и не перечислю — это надо в толстую книгу лезть, да ещё и не в одну, чтобы в памяти всё это освежить…

— И что, прямо так совсем ничего у нас и не получится? — недоверчиво спросила Аришат, — Ты же не знаешь ВСЕХ наших мастеров.

— Хорошо, если хочешь — напиши и отправь отцу с первой же гаулой, идущей в Эдем, письмо с просьбой как можно скорее прислать в Тарквинею самого сведущего из ваших кузнецов. Если война не начнётся в ближайшие дни, и ваш мастер успеет застать меня в городе, я готов рассказать и показать ему всё, что его заинтересует. Если меня в Тарквинее уже не окажется — я могу приказать моему управляющему показать ему всё и рассказать, как знает и понимает сам. С остальными вопросами — ну, придётся дождаться меня из похода. Но если война и затянется, то уж сюда-то ведь я всё равно вернусь перед отплытием обратно.

— И ты на самом деле готов рассказать ВСЁ без утайки?

— Абсолютно. Мне послать за письменными принадлежностями?

— Не надо, пожалуй, — отказалась она, поразмыслив, — Раз ты так уверен, что это бесполезно… Неужели у нас всё настолько плохо?

— Не только у вас. Того, что делаем только мы, не сделают ни в Карфагене, ни в Афинах, ни даже в Александрии. Могут сделать что-то похожее, как я уже объяснил тебе на примере прокатных валов, но работать оно либо не будет совсем, либо хоть и будет, но настолько скверно, что не оправдает затрат и усилий. Ну так и зачем вам даже пробовать и только зря расстраиваться? Хотя, вы и так не стали бы — я-то знаю, что ваш мастер сказал бы твоему отцу, вернувшись из поездки в Тарквинею…

После экскурсии на мануфактуру я сводил их покататься — Аришат с Далилой на ишаках, а мы с Маттанстартом на мулах. Специально и сам составил пацану компанию, чтобы тот не смущался «непрестижной» заменой транспортного средства, а заодно между делом рассказал ему, как сам именно на муле и начинал учиться верховой езде — в самом начале нашего пребывания в этом мире, когда ещё тащил службу рядовым арбалетчиком на тарквиниевском медном руднике. Ведь чем плох мул для начинающего наездника? Та же самая лошадь по сути дела, только посмирнее и длинноухая как ишак, гы-гы! Потом на плац с ними прогулялись, где пара отрядов ополчения тренировалась, сам с деревянным мечом поразмялся — сперва на плетёной из прутьев мишени, а затем и с людьми. Оттуда на стрельбише зарулили — из лука постреляли, из арбалета. Это в Старом Свете я арбалеты средневекового типа стараюсь шифровать и без нужды не засвечивать, дабы римляне не заценили его простоту в сравнении с греческим гастрафетом и не скопировали, а здесь, на Кубе — производятся, хоть и малой пока-что серией, ещё с нашего прошлого приезда, и под сотню их уже в войсках Тарквинеи на вооружении. Постреляли потом и из пружинной катапульты макетами гранат, после чего я объяснил Маттанстарту, зачем из метательного снаряда выдёргивается кольцо, и почему нужно пригнуться после выстрела. Но конечно, наибольшее впечатление произвёл огнестрел — ещё с лучно-арбалетного рубежа то и дело на отдалённые звуки выстрелов все оборачивались, а когда мы уже и с артиллерийского уходили, так пацан аж напрягся в ожидании, куда я их после этого поведу. Но повёл я их, естественно, как раз туда, а на огневом рубеже я подал знак слуге, и тот достал из чехла мою винтовку. Не винчестер, само собой, а старую кремнёвую Холла — Фалиса, как и у солдат. Во-первых, здесь долго ещё не будет своего производства унитарных патронов, без которых винчестер бесполезен, во-вторых, как на Турдетанщине у нас повелось, что командный состав вооружается тем же, чем и солдаты, так и в колониях мы стремимся придерживаться этого же принципа, а в-третьих, это же не дульнозарядный карамультук, а казнозарядка, и скорострельность у неё при равных прочих выше в разы. Мы с Володей даже подумываем на предмет того, что как окончит наш молодняк школу и поступит для продолжения образования в ВУЗ, а точнее — эдакий закрытый для посторонних и дающий уже ничем не замаскированное современное образование полувоенный кадетский корпус, так на первом курсе чтоб вот эту кремнёвку казнозарядную и изучали, и занимались с ней, и службу с ней тащили. Для лучшего практического усвоения азов огнестрела, скажем так.

Пока я объяснял Маттанстарту теорию — адаптировано к его чисто античному мировоззрению, конечно — подошли и Володя с Серёгой, тоже со своими винтарями. Пару раз выстрелили стоя. Заряжаюсь для третьего залпа, поясняя пацану смысл всех действий и преимущества бумажного «дульного» патрона с заранее отмеренным зарядом, учу, как целиться, показываю, куда целиться, напоминаю о нехилой для него отдаче — и винтарь ему протягиваю. Он, конечно, едва зацепил краешек мишени, но ведь и стрелял впервые в жизни. Аришат, когда я дал шмальнуть и ей, вообще промазхнулась — то ли дёрнула спуск резко, то ли вообще не поняла, куда целиться. Впрочем, это почти не убавило ей восторга от собственноручно сотворённых «грома и молнии». Мелкая Далила, конечно, куксилась в моменты выстрелов, но при виде восторга матери и брата, реветь передумала. Дали пару залпов с колена. Ну, теперь уж и Маттанстарт попал, когда я дал шмальнуть ему, хоть не в самый центр, а заметно выше и правее, ну так для второго раза в жизни это нормально. На сей раз и его мать расщепила мишень у левого края, но поморщилась и пожаловалась на отдачу — видимо, забыла прижать приклад к плечу посильнее. Постреляли потом и лёжа. Заряжаться в этом положении было не так удобно, но главное — всё-таки можно, а пацану я объяснил смысл — и замаскироваться легче, и попасть в тебя труднее, когда тебя всё-же обнаружат и в свою очередь подвергнут обстрелу. Отстрелялись, встали, отряхиваемся, и тут только обратили внимание, как ошалело глядят на нас наши союзные чингачгуки. У красножопых ведь как? Бабам и несовершеннолетним к боевому оружию взрослых вояк даже прикасаться запрещено, строжайшее табу, и в случае его нарушения оружие считают испорченным и к употреблению непригодным. А тут — баба и пацан мечут из колдовского оружия громы и молнии наравне с мужиками, и как так и надо.

Среди наших чуд в перьях — и племянник вождя, теперь уже покойного. Старик отмучился позавчера, и новый вождь ещё не избран, но племянник — реальный кандидат с высокими шансами на избрание. Правда, это ещё не гарантия, и наша поддержка может в принципе повлиять весьма существенно. Переглядываемся между собой, обмениваемся кивками и маним его на огневой рубеж. Заряжаемся, Володя с Серёгой стреляют, а я ему показываю, как и куда целиться, вместо выстрела только обозначаю нажатие пальцем на спуск, чтоб ему понятно было, да и протягиваю ему винтовку. Он в отпаде, а я деловито подправляю ему стойку, хват винтаря и прижатие приклада к плечу, предупреждаю, что он нехило в плечо ударит, ну и даю ему отмашку. Он героически крепится, но закрывает таки глаза в последний момент и едва не роняет винтовку при выстреле — я подхватил её для подстраховки. Пуля, конечно, ушла в молоко, взбив фонтанчик пыли на насыпи за мишенями — я ведь зарядил ему для пущего эффекта не простую, а фугасную, с зарядом пистонного состава, который и шарахнул при смятии пули от удара в препятствие. Но разве в этом суть? Вероятный, но не гарантированный ещё кандидат в вожди только что МЕТНУЛ МОЛНИЮ — впервые в истории племени и ЕДИНСТВЕННЫЙ из всех своих соплеменников, моментально став таким манером несоизмеримо круче любого из них! А я, приняв у него обратно винтарь и убедившись, что его свита достаточно впечатлена увиденным, подзываю переводчика и спрашиваю:

— Если завтра война, сколько ваших воинов ТЫ дашь нам в помощь?

— Вот так, — он показал две растопыренных пятерни, — Вот столько, — он сжал в кулак и опустил одну руку, оставив одну пятерню, затем просёк наконец и скрытый смысл моего вопроса и замялся:

— Это мало, я понимать. Дети Ара — много больной, а там — Дети Большой Сова, — племянник вождя указал пальцем в сторону запада, — Я сказать — я сделать, я сделать нет — я сказать нет. Я — пойти, весь мой друзья — пойти, весь их друзья — пойти. Я сказать — я сделать. Больше воин — я постараться, но обещать нет.

— Ты хорошо сказал, — одобрил я его подход, — Слово ВОЖДЯ племени должно быть твёрдым. И не переживай — пять десятков, которые ты приведёшь, нам достаточно.

— Папа, а зачем они вам? — заинтересовался Маттанстарт, — У вас же здесь и так в десять раз больше воинов, и это я, наверное, ещё и видел не всех.

— Разведчики, следопыты и проводники, — пояснил я пацану, — Они все родились и выросли в этой местности и знают на ней каждый камень и каждый куст. С той стороны будут — такие же. Мы и тысячу человек поведём в поход, если мобилизуем всех, но наши люди могут пройти в десятке шагов от их засады и не заметить её, а эти — заметят издали и предупредят наших. А уж расстрелять её с безопасного расстояния у нас найдётся кому, — и киваю переводчику, чтобы перевёл для наших гойкомитичей и это.

— Так папа, собаки же есть!

— Молодец, соображаешь! Конечно, мы задействуем и их. Но во-первых, не все годятся, а хороших ищеек у нас мало. А во-вторых, они своим лаем извещают не только наших о противнике, но и противника о приближении наших и о том, что он обнаружен, и это не всегда входит в наши планы. Если противника нужно найти, выследить и обложить скрытно, никто не справится с этим лучше, чем наши туземные лрузья…

Я хотел ещё сводить Аришат с детьми в порт. Возвращение из Эдема флотилии Акобала, на которой они и прибыли сюда, затмило собой все прочие мероприятия, сделав их малозаметными, но теперь, когда суматоха улеглась, было на что обратить внимание. Как раз сегодня в порт должны были вернуться три «гаулодраккара», патрулировавших побережье, на смену которым вчера отплыла другая тройка. Патрулирование велось не в одних только наших территориальных водах, а с захватом и побережья наших восточных соседей вплоть до пролива, отделяющего Кубу от Гаити. В смысле, наши мореманы там не хулиганили, десантов не высаживали, лодок не топили и не арестовывали, даже для досмотра не тормозили, а просто нагоняли, шли какое-то время рядом, а затем уходили в отрыв. В общем, демонстрировали своё присутствие и возможности — типа, у нас с вами мир, и мы его, как видите, соблюдаем, но если завтра война — не обессудьте. И скорость судов, и их размеры, и численность экипажей, и блестящий металл их оружия — наглядно демонстрировали, чего ожидать от тарквинейской эскадры, если их вожди не договорятся с нашими по-хорошему. Да что «гаулодраккары», корабли всё-таки военные! Тут и гаулы промысловые, почти скопированные с эдемских, даже на одних только вёслах запросто оказывались проворнее туземных долблёнок — вот что значит полноценное весло Старого Света с уключиной! А ведь тарквинейцы не только копировали, они и совершенствовали. Не первый уже год в порт прибывают новые двухмачтовики Акобала, на которых сюда приплыли и многие из самых первых колонистов, и уже немало двухмачтовых рыбацких судёнышек промышляет в здешних водах, а ведь и они тоже подлежат мобилизации, если завтра война, и морское ополчение тренируется в гавани точно так же, как и сухопутное на полигоне. И обстрел отрабатывают, и таран, и абордаж, и десантирование, так что было бы там на что пацану посмотреть…

Но жизнь есть жизнь, и ей нередко бывает насрать на наши планы. Только мы к порту направились, как нагнал меня посыльный от генерал-гауляйтера Тарквинеи и вызов его срочный передал. Пришлось отправить Аришат с детьми в сопровождении бодигардов обратно на пригородную виллу. Посыльный, покуда мы с Володей и Серёгой приводили себя в надлежащий вид, объяснил, что снова прибыл на переговоры вождь Детей Игуаны, и посетовал на отсутствие вождя у наших чингачгуков. Мы переглянулись, кивнули друг другу понимающе, и я махнул рукой нашему кандидату:

— Идём с нами, ВОЖДЬ! Кто-то должен быть и от вас, и если не ты, то кто же?

С нашей стороны у генерал-гауляйтера состав переговорщиков собрался в том же составе, что и в прошлый раз, а вот с противной — ну, в основном. Главнюк был тот же, но какой-то осунувшийся и периодически шмыгающий носом. Из тех двоих, что носили скопированные с наших бакаутовые мечи, в этот раз присутствовал только один, а вместо второго был другой, без меча. Обновилась, кажется, на пару-тройку человек и остальная его свита, в переговорах не участующая, но сопровождавшая его в Тарквинею в качестве охраны и почётного эскорта. И причины этим заменам оказались вескими.

— Дети Игуана прийти злой дух. Какой Дети Ара, такой и Дети Игуана. Много больной, много мёртвый. Дети Игуана и Люди Большой Солёный Вода война нет. Дети Игуана и Дети Ара война нет. Злой дух гром и молния нужно нет. Маленький дротик лети далеко — нужно нет. Дети Игуана — друзья Люди Большой Солёный Вода и Дети Ара. Весь старейшина Дети Игуана хотеть так и весь Дети Игуана хотеть так. Чужой земля Дети Игуана нужно нет, ссора и война нужно нет.

— Дети Игуана хотеть земля Дети Ара давно нет, — поддел его кандидат в вожди наших красножопых.

— Злой дух помутить разум Дети Игуана, — сокрушённо развёл руками главнюк восточных соседей, — Дети Игуана охотиться свой земля, Дети Ара охотиться свой земля, Люди Большой Солёный Вода охотиться свой земля и ловить рыба свой вода. Ссора и война нужно нет.

Чингачгуки, значится, вещают друг другу и нам прописные истины, переводчик переводит их для нас с сибонейского на ломаный турдетанский, мы с генерал-гауляйтером внимаем с умным, а главное — с серьёзным видом.

— Дети Игуана есть важный дело и без война, — убеждал нас главнюк не столь уж давних оппонентов, — Дети Ара тоже есть много важный дело и без война. Люди Большой Солёный Вода есть очень много важный дело и без война. Ссора и война нужно нет.

Вот тут дикарь прав на все сто. Млять, сколько ж людей оторваны от серьёзной и нужной работы на эту обезьянью игру мышцой и на это дурацкое бряцанье оружием! Ну, бряцанье-то не совсем дурацкое, конечно, тренировка нужна, хочешь мира — готовься к войне, и сегодняшний день — наглядная тому иллюстрация, но всему же, млять, должен быть какой-то разумный предел! Столько дел встало из-за этого «если завтра война»! Мы обсуждаем ситуёвину, намечаем на завтрашний день глубокую разведку силами наших красножопых, и если те подтвердят, что мир-дружба-жвачка без обмана, то тренировки ополчения сокращаем до обычных штатных, мобилизованных ополченцев демобилизуем и флотилию «гаулодраккаров» с демонстрационного патрулирования территориальных вод соседей отзываем. Мы, значит, говорим об этом сперва меж собой по-русски, затем с генерал-гауляйтером по-турдетански, переводчик по его знаку переводит для наших и не наших гойкомитичей всё это на сибонейский, и тут вдруг главное соседское чудо в перьях нас огорошило. Вот казалось бы, чем нас тут ещё можно удивить? А вот он — сумел.

— Дети Игуана и Люди Большой Солёный Вода теперь соседи. Хороший сосед свой сосед помогай. Кто-то напади Люди Большой Солёный Вода — Дети Игуана позови, и Дети Игуана помогай. Кто-то напади Дети Игуана — Люди Большой Солёный Вода тоже помогай. Хороший сосед — надо дружба.

— Трубку мира с нами ещё не выкурил, а уже оборонительный военный союз нам предлагает? — прикололся Серёга.

— Его тоже можно понять, — заметил спецназер, — Раз началась эпидемия и у них — он знает уже на примере наших, как это их ослабит. А с ними на западе наши северные соседи граничат…

— А какие гениальные мысли их на сей счёт озарят — он по себе знает, — закончил я самоочевидный вывод, после чего обернулся к генерал-гауляйтеру, чтобы ему всё это на турдетанский перевести, но тут он и сам, посмеиваясь, весь этот расклад проанализировал.

— Дети Агути и Дети Игуана делить хороший долина, — безоговорочно признал вождь, выслушав перевод на сибонейский, — Дети Игуана злой дух прийти, сила нет. Дети Ара с Люди Большой Солёный Вода дружи — теперь не бойся никто. Дети Игуана с Люди Большой Солёный Вода дружи — как Дети Ара, тоже не бойся никто, — но огорошил он нас не этим, а продолжением и дальнейшим развитием темы в масштабе:

— Люди Большой Солёный Вода плавать вода и ловить рыба. Вода Дети Игуана большой, рыба много. Дети Игуана столько рыба поймать и съесть нет. Люди Большой Солёный Вода тоже весь рыба поймать и съесть нет. Лодка Люди Большой Солёный Вода плавать вода Дети Игуана — хорошо.

— Он нам предлагает невозбранный морской проиысел в их территориальных водах, — въехал наш генерал-гауляйтер, — И что они хотят за это от нас?

— Восход земля Дети Игуана — Малый Солёный Вода, за ним земля Дети Хутия, — пояснил главнюк соседей, — Малый Солёный Вода — много большой и вкусный рыба — надо ОЧЕНЬ большой лодка. Надо вода, надо еда — Дети Игуана помогать.

— Что за большая рыба? — озадачился геолог, — Он что, китов бить собрался?

— Флот! — сообразил я, — Он хочет, чтобы наши «гаулодраккары» патрулировали пролив между Кубой и Гаити. Готов даже базу подскока нашей эскадре предоставить. Они бздят набегов и вторжения восточных соседей с Гаити.

— Очень большой лодка и много маленький дротик лети далеко Малый Солёный Вода — очень хорошо, — подтвердил соседский вождь мою догадку, — Дети Игуана злой дух прийти, сила нет. Дети Хутия лодка приплыви и посмотри — земля Дети Игуана отобрать захоти. Большой лодка друзья Дети Игуана — Дети Хутия смотри, думай, и война нет.

Были потом и ритуалы — и выкуривания по кругу трубки мира, и закапывания томагавков. Ну, точнее, не томагавков, а дротиков, и не закапывания, а сжигания на огне — типа, мы с ними заключаем не временное перемирие, а вечный мир, и дротики больше не понадобятся. Главнюк соседей ушёл, довольный успехом своей миссии, да и мы как-то не опечалены. Шутка ли — мы и не помышляли в ближайшие годы о контроле над проливом, а красножопые нам его тут сами предлагают, да ещё и с полной своей поддержкой. А вот наш кандидат в вожди — сидит насупленный и молчит.

— Ты считаешь, что раз войны так и не случилось, твой дядя напрасно отдал нам так много земли? — предположил я, — Болезнь идёт на убыль, и много людей уже не умрёт. Сейчас вам есть где разместить тех, кто живёт и охотится на отданной нам земле, и дичи хватит на всех, но у живых родятся новые дети, и когда они вырастут — им станет тесно.

— Ты опять всё сказать точно, как есть дело. Я что-то добавить — совсем нет…

— Ты думаешь и об отдалённых нуждах твоего племени, и это хорошо — вождь должен быть дальновидным. Те ваши люди, которые охотятся сейчас на земле, отданной нам твоим дядей — пусть подумают и решат, как они хотят жить дальше. Те, кто захочет жить так, как живут наши люди — пусть остаются и живут среди них. Если кто-то на той земле, что осталась у вас, тоже захочет жить, как живут у нас — пусть тоже придут к нам вместо тех, кто уйдёт к вам жить так, как жили их предки. На земле, которая нужна для прокорма только одной из ваших семей, наших прокормится вот столько, — я показал ему две растопыренных пятерни, — И ещё останется достаточно леса, для охоты — не всё время, конечно, как было раньше, но иногда, чтобы не разучиться выслеживать и добывать дичь.

— Так жить — земля хватить, — не мог не признать племянник покойного вождя.

— Да, и ещё вот что. Те меч и кинжал, которые мы подарили твоему дяде — хоть мы и дарили их ему как вождю, но дарили ЕМУ, а не племени. Будет справедливо, если их получит его старший сын, занявший место отца в его семье. А новому вождю племени — вашему племени нужен хороший вождь, заботливый и дальновидный, и мы надеемся и ожидаем, что им станешь ты — мы подарим другие, ничем не хуже тех. Разве два стальных меча в племени не лучше, чем один? — и снова у него не нашлось возражений.

А Тарквинея разве обеднеет от подаренного нашим гойкомитичам ещё одного меча? Во-первых, надо приучать их социум к понятию священной и неприкосновенной частной собственности, без которого немыслима нормальная современная цивилизация. А во-вторых, в дружественных и благодарных Тарквинее руках этот второй меч уж всяко не окажется лишним, если завтра война…

11. Мемуары Ганнибала

— А разве не лучше там были бы настоящие квинкеремы или хотя бы триремы? — спросил Циклоп, когда я объяснил ему отличия нашего вест-индского «гаулодраккара» от архаичной гаулы, — Разве разгонишься на одном ярусе вёсел так, как на трёх?

— Так не получится же всех на трёх, почтеннейший, — объясняю ему очевидное, — Даже на двух верхних на ТОЙ волне опасно — там у нас не эта ваша Внутренняя лужа.

— Но ты ведь, кажется, говорил, что и тамошнее море тоже отделено от Моря Мрака, как и наше Внутреннее.

— Отделено, но не совсем так. Там же не сплошной материк, а цепь небольших островов, между которыми — такие же проливы, как и тот, который соединяет Внутреннее Море с Морем Мрака, но этих проливов — множество. Поэтому и волны там почти такие же, как и здесь. Нижний ярус, наглухо задраенный от волн, бесполезен, а часто и средний тоже, и тогда оба они — вёсла и их гребцы — становятся только перетяжеляющим судно лишним грузом. А оно и так перетяжеленно — из-за волн его приходится строить совсем не так, как сторят на Внутреннем море, а так, как в Гадесе и Тингисе — на частых и крепких шпангоутах, гвоздях и заклёпках. Ну и зачем нам там ещё и эта лишняя тяжесть, которую в большинстве случаев не удастся сделать полезной?

— Ну, если эти гребцы — не прикованные к вёслам рабы, а лёгкая пехота, то разве они лишние? Дополнительная абордажная команда или десаент для высадки на берег.

— Как и на одноярусном судне тех же размеров, почтеннейший. Только свежие и отдохнувшие, а не утомлённые долгой греблей. Разве плохо перед боем посадить на вёсла свежую смену гребцов? Мы строим у себя в Тарквинее то, что гораздо лучше подходит для тамошних вод, чем суда Внутреннего моря.

— Да, ты уже как-то раз объяснял, — припомнил Одноглазый.

Объяснял я ему, правда, в немного другом контексте — на предмет возможности переброски гребных военных кораблей типа классических античных трирем и квинкерем через Атлантику. Если построить их в расчёте на океанскую волну, то бишь по гадесской технологии, то чисто теоретически это возможно — убрав вёсла, задраив вёсельные порты и пересадив большую часть их экипажей на множество транспортников, которые должны будут сопровождать перебрасываемую эскадру. Надо ли кому-то объяснять, в какие это обошлось бы затраты? И ради чего? Чтобы уже на месте убедиться, что эти обернувшиеся золотыми военные корабли античного Средиземноморья для Вест-Индии, мягко говоря, не очень подходят, а выражаясь откровеннее, никому там и на хрен не нужны?

Примерно аналогичным образом обстояло дело с колонизацией Вест-Индии с Мезоамерикой и в нашем историческом реале. Ещё не было ни линейных кораблей, ни фрегатов, не было даже галеонов, из которых они к концу семнадцатого века и развились. Галеоны понадобились испанцам ближе к середине шестнадцатого века, когда стало уже невмоготу терпеть хулиганские выходки сначала французских, а затем и добавившихся к ним английских флибустьеров. Вот тогда — да, понадобились не просто транспортники, а хорошо вооружённые военные транспортники, способные противостоять этим морским хулиганам. А пока испанского морского господства в Вест-Индии никто не оспаривал, их вполне устраивали и обычные для тех времён транспортники — старые добрые каравеллы с каракками. А чисто военными кораблями в те времена считались парусно-гребные галеры и схожие с ними галеасы. И если проводить аналогию с Античностью, то те каравеллы и каракки — это аналог малых и больших транспортных корбит, а галеры с галеасами — тех военных квинкерем. И не перебрасывали испанцы свои галеры и галеасы в Новый Свет, надо думать, по тем же причинам, по которым и мы даже не паримся на предмет трирем и квинкерем. И накладно сверх всякой разумной меры, и не нужны они там, если вдуматься.

И каравеллы с каракками имели в комплекте немного вёсел, дабы можно было маневрировать в узостях или хоть как-то двигаться хоть и в редкий, но всё-же возможный полный штиль. По этим же соображениям и мы оставили на наших новых двухмачтовых корбитах по три больших двухместных весла на борт, а острые обводы корпуса позволяют даже на этих трёх парах вёсел двигаться с приличной скоростью. Пузатые транспортники времён Конкисты такой ходкостью на вёслах, конечно, не обладали, и в принципе в штиль долблёные каноэ красножопых догнать их могли. Ну, догнали, допустим, а дальше-то что? Как абордажить эту высокобортную пловучую крепость с низких утлых долблёнок?

Поэтому в море — с учётом и размеров настоящего морского транспортника, и высоты его бортов, и численности хорошо вооружённого экипажа — гребные военные суда типа галер конкистадорам не требовались, отчего их никто не строил и в самой Америке. Мелкие спокойные воды озёр и больших рек — другое дело, и вот на них испанцы охотно строили бригантины. Использовали их и Кортес на озере Тескоко при штурме ацтекского Теночтитлана, и экспедиция Орельяны на Амазонке при сплаве вниз по её течению. Вот только если у какого-нибудь любителя классических парусников при слове «бригантина» возникает ассоциация с двух-, а то и трёхмачтовиком комбинорованного вооружения, то применительно к эпохе Конкисты он может засунуть свою ассоциацию себе — ну, пущай уж сам решает, куда именно, гы-гы! Не было ещё таких классических бригантин, и даже гафельных шхун, из которых они и эволюционировали, тоже ещё не было, а носили тогда это название совсем другие суда — так называемые полугалеры, уменьшенная в сравнении с настоящей галерой модификация. Предназначалась она не для морских баталий, а для разведки и передачи срочных донесений, но особенно её полюбили средиземноморские пираты, на романских языках нередко называемые бригандами. То бишь, для смыслящего в кораблях моремана это судно — полугалера, а для мало разбирающегося в них дилетанта это пиратское судно или судно бригандов — бригантина. Только это, собственно, и роднит ту архаичную галероподобную бригантину с бригантиной классической, тоже любимой и высоко ценимой пиратами более поздних времён. Вот такие примерно полугалеры, а если точнее, их грубое подобие, нередко даже не с косыми латинскими, а с простыми прямыми парусами, и строили конкистадоры для плаваний по рекам и озёрам Нового Света. Против узеньких и легко переворачивающихся речных каноэ тамошних красножопых — хватало.

Строить их в самой метрополии и гнать в Новый Свет через всю Атлантику не было, конечно, ни малейшего смысла, а если бы он даже и был, то и в этом случае — как доставить их, допустим, из Веракруса на озеро Тескоко или с побережья Перу — ага, через андские перевалы — к верховьям Амазонки? Поэтому никто этим, конечно, даже не думал заморачиваться, а доставляли только железные части и снасти прямо на место, где на воду те бригантины спускать предполагалось, а уж там и оборудовали верфь, и заготавливали древесину. Где требовались они, короче, там их и строили.

— А вот эти ваши шумные и дымящие машины — они разве полноценная замена хорошо тренированной и слаженной команде гребцов? — он имел в виду полудизельные баркасы, которых в Нетонисе было уже штук пять.

— Смотря какие, смотря сколько и смотря на каком расстоянии, почтеннейший, — ответил я, — Эти небольшие суда с одной малой машиной на коротком рывке, конечно, не угонятся за хорошей гребной баркой с хорошими гребцами. Но сколько времени гребцы выдержат высокий темп гребли? Машина же будет работать, пока не кончится залитое в неё масло, которое можно и подливать в неё ещё по мере его расхода. На пути к любому из соседних островов, если ветер неблагоприятен для движения под парусом, наше судно с машиной успеет и нагнать барку с её уставшими гребцами, и оставить её далеко позади.

— Но ведь масло — привозное?

— Да, пока — привозное, и оно будет оставаться таковым, пока не заплодоносят уже здешние оливковые плантации. Но такая машина будет работать на любом жидком жире вплоть до вытопленного из морской рыбы, если уж совсем прижмёт, а машин ещё не столько, чтобы на них не хватило привозного масла, — на горючее для наших полудизелей шло оливковое масло не пищевого, а технического сорта, то бишь используемого только для масляных ламп, да для смазки железяк и трущихся частей деревянных механизмов. Ну, в античном Средиземноморье, во всяком случае, где оливковое масло — не дефицит, и никто не употребляет в пищу его худшие сорта. У хорошего хозяина такими и рабов не кормят, и уж на что Катон Тот Самый экономист-оптимизатор, даже изношенные туники рабов изымать у них советует на пошив лоскутных одеял, но пускать им на корм масло технических сортов, хоть в принципе-то оно вполне съедобно, не приходит в башку даже ему — только на ГСМ. И Ганнибалу Тому Самому этого тоже разжёвывать не нужно — что он, не средиземноморец?

Это мы, уроженцы куда более сурового климата, в котором олива не только не плодоносит, но и вообще не растёт, поначалу в осадок от такого подхода выпадали. Я об этом не рассказывал? Ну, значит, было о чём поважнее рассказать, чем эти пустяки. Но — было дело. Для нас ведь оливковое масло всё импортным было, а значит, и своего рода элитным, да и кто же ЖРАТВУ на технические цели пускает? Хоть и не голодали, но и не принято это как-то в социуме, когда есть специальные нефтяные и минеральные ГСМ. В античном социуме жратвой тоже не разбрасываются, вот только понятия о жратве в нём немного другие. Овёс, например, который у германцев вполне нормальная человеческая жратва — ага, овсянка, сэр — в Средиземноморье даже на фураж никто не выращивает, а считают его дикой травой. Ну и к оливковому маслу античный подход двоякий — хоть и не машинная цивилизация, и много ГСМ не нужно, совсем без них тоже не обойтись, а нефть не в ходу, так что то же самое оливковое масло идёт и на стол, и на технические цели — в зависимости от сорта. Сперва дико было это наблюдать, мы ведь и отличить-то пищевой его сорт от технического без подсказки хроноаборигенов не могли, но потом разобрались и пообвыклись. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а с волками жить — и сам шерстью обрастёшь. Всё-таки полтора десятка лет, как и сами уже средиземноморцы. Так же будет и на Азорах, которые в той же самой климатической зоне. Ворвань — это, как я и объяснил Циклопу, подстраховка на всякий пожарный, а основной ГСМ — второсортное оливковое масло. Что мы тут, беднее или скупее Катона Того Самого?

— А большие машины вы используете в Испании? — предположил Одноглазый, — Там ведь у вас нет недостатка в масле?

— Мы б с удовольствием, если бы не глазастый Большой Друг под самым боком, — хмыкнул я, — Это и есть самое обидное в нашей жизни — уметь строить машины и многое другое, но не пользоваться всем этим там, где мы живём большую часть года. Или прятать — как какие-то ночные воры — своё же собственное законное имущество…

— Но ведь Акобал прошлой осенью забрал и вывез отсюда три больших машины по пути в Испанию. Разве не к вам в Оссонобу?

— Нет, он выгрузил их в Лакобриге, где они и были хорошенько припрятаны до весны. А весной он снова погрузил их и перевёз через Море Мрака в Тарквинею, где им и место по нашим планам. Там уже заготавливается и сушится лес для постройки корабля.

— Первого из трёх?

— Нет, все три машины будут стоять на одном корабле. Если мы не ошиблись в наших расчётах, а корабел не ошибётся в своих, то на одной машине он будет ходить как вот эти малые судёнышки. На двух — ну, если и отстанет от хорошей гребной барки, то не далеко и не надолго. На всех трёх — уйдёт от квинкеремы, а трирему продержит за кормой достаточно, чтобы расстрелять её из больших громовых труб.

— Если она ещё раньше не начерпает воды вёсельными портами нижнего яруса?

— Ну, я исхожу из наихудшего варианта с полным штилем — редко, но бывает.

— И зачем вам ТАКОЙ корабль там, за Морем Мрака?

— Там он не нужен. Там его построят, спустят на воду и испытают на ходу под парусами и машинами. Если он окажется достаточно хорош — перегонят сюда, в Нетонис.

— Здешние машины для тарквинейского судна, которое строится для Нетониса?

— Верно, почтеннейший.

— Но какой же в этом смысл? Разве здешний кедр чем-то хуже африканского? Вы везёте через Море Мрака машины, везёте гребной механизм, везёте бронзовые листы для обшивки днища от морского червя-древоточца, везёте гвозди и заклёпки, даже паруса и канаты! Всемогущий Баал! Если судно нужно вам здесь, разве не проще тогда здесь же его и выстроить?

— Дерево, почтеннейший. Да, здешний кедр неплох, но сколько его здесь растёт? Это сейчас мы строим ПОКА только один корабль, но к весне будут давно уж готовы ещё три машины, а потом ещё и ещё. Здешние леса не так уж и велики, и что от них останется после постройки хотя бы десятка задуманных нами кораблей? А там — большие леса вот этого дерева, — я указал на подаренную ему резную трость из кубинского махагони, — Всё остальное — да, ПОКА возим отсюда и из Испании и будем возить, пока не наладим все эти производства в самой Тарквинее. Гвозди с заклёпками, например, там уже делаются свои, и их Акобал на будущий год везти туда уже не будет. Хотя, конечно, там всё равно нужно испанское олово для выплавки бронзы…

В историческом реале именно из этого кубинского махагони на верфях Гаваны строились знаменитые испанские галеоны для Золотой и Серебряной флотилий. Один из них, не помню названия, успев немало послужить испанской короне, достался в качестве трофея англичанам, и уже в их Грандфлите надолго пережил всех своих «ровесников» по году постановки в строй, оказавшись самым долговечным из всех тогдашних английских кораблей. Испанцы из говна не строили и королевских драгметаллов на говне не возили!

— Всемогущий Баал! Да неужто кораблю из ТАКОГО дерева страшна какая-то трирема?! — Ганнибал вперил взгляд в плотное красное дерево трости так, будто бы видел его впервые, — Вы же её сами переломите пополам, если догоните и ударите ей в борт!

— Ты преувеличиваешь, почтеннейший. Чтобы переломить её пополам, нашему кораблю не хватит ни веса, ни скорости. Даже чтобы продырявить ей борт, нужно иметь на носу такой же бронзовый ростр, как у неё, которого наши корабли не имеют. Разве что расшатать его, чтобы открылась течь — это, пожалуй, нашему кораблю будет под силу…

— После чего трирема потеряет ход, и тогда уже ей от вас не уйти, и пускай не с первого удара, но со второго или третьего вы её всё равно потопите, — кивнул пуниец, — Я, собственно, это и имел в виду, но хотел выразить покороче.

— Ну, можно и так, если перед этим пьяная и неумелая матросня ухитрится безо всякой пользы израсходовать весь боезапас двух кормовых орудий, двух точно таких же носовых и десятка малых бортовых катапульт, — я и сам расхохотался, представив себе эту картину маслом в цвете и в лицах.

— Тогда зачем вам ТАКАЯ прочность, если Море Мрака успешно пересекают и корабли из кедра?

— Пересекают, но океанский шторм — испытание тяжёлое, и корабль из красного дерева будет надёжнее и долговечнее кедрового. О нехватке хорошего кедра на Островах я тебе уже сказал, в Антилии же красного дерева во много раз больше. А в наших планах не одно только Море Мрака. Мой досточтимый тесть уже немало лет пытается дотянуться до востока Индии и стран восточнее её, где есть немало полезного для нас, но до сих пор так и не добился успеха.

— Да, я знаю — Арунтий писал мне в Сирию, прося помочь его агентам. Но что я мог? Я просил Антиоха, но восточнее Тапробаны бессилен и он, на поиск торговых связей через купцов Тира требовалось время, а где его было взять? Ведь началась та злополучная война, и стало, сам понимаешь, не до того, а потом мне самому пришлось бежать, и я уже ничем помочь не мог. Через Египет у Арунтия тоже ничего не вышло?

— Кое-что вышло, но гораздо меньше, чем хотелось бы. Иначе разве беспокоил бы он этим тебя? Но не всё можно провезти через таможню Птолемеев, да и набатейцы, как и тапробанцы, боятся за свою монополию и помогать не хотят. Надо плыть самим, но разве Птолемеи пропустят через свой канал в Эритрейское море? Поэтому придётся плыть в обход Египта, вокруг всей Африки…

— Но ведь она велика, и путь вокруг неё страшно далёк!

— Далёк и опасен, почтеннейший, и поэтому корабли для него нужны совсем не такие, как были у Неарха.

— Ты разве веришь в эту глупую сказку о том, будто после смерти Александра Неарх якобы уплыл куда-то со всем флотом и пропал с ним без всякого следа?

— Так говорят многие.

— Невежды повторяют чужие выдумки! — презрительно хмыкнул Циклоп, — Ты же знаешь, для чего Александр поручал Неарху исследование берегов Аравии? После его смерти делёж его наследства оказался для диадохов интересенее похода на Запад, так что миссия Неарха потеряла смысл. Да и кто бы отдал ему флот, нужный всем для влияния на дела в Греции? Ты же знаешь, как все они рвались участвовать и заправлять там всем, чем только можно, вместо того, чтобы уделить больше внимания, сил и средств обустройству как следует своих собственных царств. Флот тоже поделили, как и земли, а Неарх получил при раздеде Ликию и Памфилию, которыми и правил до самой смерти.

— Так, а вот с этого момента — попрошу подробнее! — раздался голос незаметно подошедшей Юльки, — Куда девался огромный флот Неарха из гаваней Вавилона, и откуда известно, что Неарх правил Ликией и Памфилией до самой своей смерти?

— Флот, как я уже сказал Максиму, был поделён между диадохами.

— Две тысячи кораблей, если верить Птолемею Лагиду, да ещё и размещённых аж на Евфрате, откуда их можно было вывести только в Персидский залив? — усомнилась наша историчка, — Ладно Селевк, ладно даже Птолемей, но зачем все они ТАМ Антипатру, Лисимаху и Антигону Одноглазому?

— Не все. Две тысячи — это вместе с транспортными, а боевых было сотни три, не больше. Разумеется, они нужны были им всем, как и Птолемею, на Внутреннем море, — пояснил Ганнибал, — Неарх действительно отплыл с большей частью флота в Персидское море, но сделал он это не самовольно, а по решению совета диадохов. Он успешно провёл флот вдоль берегов Аравии в Эритрейское море, а по нему через египетский канал — уже в рукав Нила и по нему во Внутреннее море, как ему и было предписано.

— Значит, план Александра всё-таки был исполнен?

— Да, в том, что касалось плавания вокруг Аравии — Неарх переправил флот во Внутреннее море, как этого хотели и диадохи. Но поход на Запад их уже не интересовал, и флот они разделили между собой. Какую-то часть его получил, конечно, и сам Неарх, но небольшую, как невелики были и его Ликия с Памфилией.

— Куда Александр назначил его сатрапом ещё ДО похода на Восток, — уточнила Юлька, — Но в походе Неарх сопровождал царя с приведёнными им подкреплениями и был назначен командовать флотом при возвращении из Индии. Приведя тот флот в Вавилон и строя новый, он так и оставался там до самой смерти царя, — и тут же она зыркает на меня предупреждпюще, дабы я не проговорился о конспирологических версиях судьбы якобы пропавшего флота Неарха, среди которых версия нашего великого гуманиста Ефремова, промахнувшего его на пути вокруг Аравии мимо Сомали, загнавшего вдоль африканского берега за Мыс Доброй Надежды и наконец утопившего на хрен у Берега Скелетов — ещё одна из самых умеренных и безобидных, гы-гы!

— Да, но затем он получил при разделе свою бывшую сатрапию уже в качестве царства, которым и управлял, опираясь на военный союз с Антигоном Одноглазым. Всех подробностей последних лет жизни Неарха я, конечно. не знаю, но его гробницу в Патаре мне показывали, когда я привёл туда подготовленный в Финикии флот Антиоха. Говорили о его мудром правлении более десятка лет и о спокойной смерти.

— Боюсь, почтеннейший, мне придётся попросить тебя дополнить книгу твоих воспоминаниям и всем тем, что ты узнал на Востоке об Александре и диадохах, — наша историчка как раз переводила дописанные Одноглазым мемуары с греческого на русский.

— Юля, поимей совесть! — наехал я на неё, — Старший поток молодняка уже в выпускной класс перешёл, на следующий год в кадетский корпус поступят, и нам нужен сейчас учебник по органицации и тактике эллинистических армий. А про Филиппыча и диадохов, включая Неарха, тебя и какой-нибудь грека из тех мест просветит. Нам же ещё переводить этот его учебник…

— Я уже начал его писать, — успокоил меня пуниец, — Твёрдо ничего не обещаю, но надеюсь к весне закончить, и у вас останется лето на перевод. А Неарх — я слыхал, что он написал и перипл о плавании вокруг Аравии, и свою книгу воспоминаний о былом. В александрийской библиотеке есть наверняка, а теперь, наверное, и в пергамской.

— У нас нет даже его перипла о возвращении из Индии, — пожаловалась Юлька.

— Он есть и в библиотеке Карфагена, — заверил её Ганнибал.

Лето, значит, на перевод оставляет, да и то, в лучшем случае. Млять, а печатать когда? Придётся, значит, запараллеливать перевод с печатью — гравюры иллюстраций и прочей графики заказывать сразу, а переведённый текст сдавать в набор по главам, а если понадобится, то и постранично.

Нас, попаданцев с современным образованием, на весь античный мир всего-то шестеро, а планов — громадье, и все они требуют образованных кадров. Вшестером нам их не вытянуть физически, и из-за катастрофического кадрового затыка, который начнёт хоть как-то рассасываться только с завершением образования нашего молодняка, приходится эту программу образования сокращать. Позже наверстаем с ними эти пробелы, либо на курсах повышения квалификации, либо факультативно, а пока — семь классов школы и два курса кадетского корпуса. Было бы проще, конечно, в самой Оссонобе его развёртывать, дабы в первой половине дня, пока мы школоте уроки преподаём, юнкеров тарквиниевские центурионы на плацу и тренировочных площадках со стрельбищами гоняли, а во второй — учебные занятия по современным предметам, которые вели бы уже мы. Но конспирация же, млять! Как скрыть от посторонних глаз и ушей эти занятия, а главное — тренировки с огнестрелом, уже не в пару-тройку, а в десятки стволов? Я и наши-то стрельбы только в Лакобриге устраиваю и стараюсь не частить с ними, а тут — такое! На хрен, на хрен! Так что кадетский корпус — только здесь, на Азорах. Но как тогда прикажете быть со школой в Оссонобе? Лично я — ага, даже при всех моих занятиях биоэнергетикой — раздваиваться так и не научился. Долго чесали репу, как нам тут схитрожопить, покуда не пришли к пониманию, что без припахивания к преподаванию части выпуска не обойтись. У нас две юлькиных шмакодявки-рабыни и две наташкиных как раз в выпускном классе. Понятно, что при выпуске все четыре получат свободу, а значит, девкам замуж через пару-тройку лет выходить, а для нашей пацанвы они по возрасту староваты, и стало быть, женихи им нужны будут из числа приближенных к нашему анклаву хроноаборигенов, а хорошо ли это, когда разница в образовательном уровне слишком уж велика, причём выше — у жены? Каково мужику ощущать себя дураком на фоне собственной супружницы, и каково ей жить с означенным дураком? Тут и после школы-то разница будет весьма нехилой и их семейную жизнь им уж всяко не облегчит, но хоть как-то ещё можно будет потом и их мужей до того школьного уровня подтянуть, сокращая разрыв до терпимого, а вот после ВУЗа — вообще туши свет, сливай воду, как говорится. Так что и для наших планов, и для их же собственного семейного счастья нехрен им делать в кадетском корпусе, а резоннее всего податься в школьные училки для следующих потоков. Это — по тем современным предметам, которые у нас в школьную учебную программу включены, а по античным мы часть выпуска школы гетер припашем. Я ведь упоминал уже, что не все они работать по специальности собираются, а образование по античным меркам получают солидное, да и по современным кое-какой ликбез проходят на совместных уроках с нашей школотой. Вот таким манером и выкрутимся при прохождении самого узкого места на ближайшие годы.

Потом-то уже полегче станет — пойдут выпуски уже и из кадетского корпуса, и кто в Оссонобу служить попадёт, тоже к преподавательству в школе припашем. Я имею в виду девок, конечно. Распределяться они будут с мужьями или женихами, и понятно же, что полноценной служебной нагрузки ожидать от них глупо, да и вовсе не в этом смысл их обучения в бабьих учебных центуриях того же самого кадетского корпуса, а не в чисто гражданском, допустим, специально для них заведённом пансионе благородныйх девиц. Он — в том, чтобы хоть и в меньшей степени, но тоже узнали, что такое служба, да не по наслышке, а на собственном опыте, дабы понимали, каково их мужикам эту лямку тянуть, да не по их сниженному бабьему нормативу, а по полновесному мужскому. Ну и, конечно, чтоб сами не были избалованы и не считали трагедией неизбежные трудности реальной жизни. Так-то, конечно, семейный быт в основном на них ляжет, а затем и дети пойдут — какая уж тут служба? Но к преподавательству — почему бы их и не припахать?

Для начала хотя бы нас самих подразгрузят — и то уже будет немалая помощь. То, что мы успеваем наладить за короткие визиты на Азорах, не говоря уже о Кубе — это же курам на смех. За двумя-то зайцами гоняться — занятие малоперспективное, а мы тут не за двумя гоняемся, а за тремя, а то и за всеми четырьмя. Ну и как тут наладить что-то по уму, когда раздёргиваешься на несколько направлений? И не раздёргиваться-то на них — тоже нельзя, потому как нужно-то ведь всё. Вот наладили мы с Володей в Нетонисе штамповку гильз и снаряжение патронов, но ведь кустарное же — в час по чайной ложке. Чтобы оно стало более-менее массовым — это и оснастки с оборудованием нужно побольше, и сами они должны быть посовершеннее. И знаем даже, как это сделать, но — катастрофически некогда! Производим полудизели, но ведь в принципе-то могли бы уже и нормальными дизелями заниматься — ага, если бы было когда. Я-то в них мало понимаю, но спецназер — бывший автослесарь, то бишь какой-никакой, а специалист, и если его в той конструкции дизеля напрягает только точность плунжерных пар, то говно вопрос — мне ли не знать, что такое притирка по месту? Нам же не миллионами штук в год те дизели производить, даже не тысячами, а десятками от силы, а это уже другая задача, имеющая и вполне посильные для нас решения — ага, в теории, то бишь если «вдруг откуда ни возьмись» найдётся кому подменить нас в разруливании других, но тоже важных и неотложных задач…

А в идеале надо, чтобы на всех важных направлениях имелись занятые только ими хорошо образованные кадры — ну, хотя бы уж по одному для начала. У нас ведь даже радиосвязи между Оссонобой и Нетонисом нет, не говоря уже о Тарквинее с Горгадами, хотя технически-то ещё и в прошлом году осилили бы — ага, в теории. Ну, соорудим мы радиостанцию, а кого на неё сажать? Радиста-исполнителя-то наблатыкать можно — типа, вот тебе инструкция, и шаг влево, шаг вправо от неё считаются попыткой вредительства и саботажа — ага со всеми вытекающими. Но ведь не серьёзно же это! Работа непростая, а техника — несовершенная, и все возможные в жизни ситуёвины хрен предусмотришь, и надо, чтобы на всякий пожарный где-то недалеко от того наблатыканного исполнителя околачивался и сам наблатыкавший его специалист, понимающий в этом деле на пару порядков больше этой выдрессированной античной орясины. Я ведь рассказывал уже, как Волний, мой старший спиногрыз, услыхав наши разговоры про электронно-дырочный переход, сделал логичнейший для античного мировоззрения вывод, что раз эти неведомые электроны как-то ухитряются двигаться в сплошном металле проводника, то после них в нём, ясный хрен, должны оставаться дырки? Мы-то тогда, конечно, от души поржали, но смех смехом, а кадры — кадрами, и далеко ли рядовые античные исполнители уйдут от несмышлёного пацана? Ведь так же примерно и будут понимать процесс, потому как не заменишь никакими инструкциями полноценного образования. Нужно, короче, чтобы приборы ночного видения работали всё-же на лампах и полупроводниках, а не на танках и бронетранспортёрах. И хвала богам, младшие школьные классы уже помногочисленнее старших, а значит, дождёмся мы со временем и хорошего притока толковых ВУЗовских выпускников, умеющих не только выбивать пыль из плаца, да махать мечом и витисом. Давно и не нами сказано, что кадры решают всё.

— Ты, почтеннейший, очень мало написал о кварталах инсул на склонах Бирсы, которые строились по твоему приказу, — наша историчка как раз закончила выпытывать у Циклопа неизвестные ей подробности о диадохах Филиппыча и вернулась к обсуждению его собственных мемуаров.

— Так ли уж это важно? Мне ведь так и не удалось воплотить в жизнь всех моих замыслов по обустройству Карфагена. Вот порядок в финансах — это да. Ты же наверняка должна была быть наслышана, как разворовывались портовые таможенные сборы?

— Но порядок в финансах ты навёл один раз, и уже через пару-тройку лет все об этом, считай, забыли, а кварталы стоят и прозваны в народе «ганнибаловыми». И разве не с них начался твой опыт градостроительства, который пригодился тебе затем в Вифинии?

— Ну, если с этой точки зрения, то пожалуй, так оно и было. Но мои заслуги в этом невелики. Проблема наплыва в Город беженцев с разорённых нумидийцами земель была очевидна для всех, так что противодействия в этом вопросе я в Совете Ста Четырёх почти не встретил — все споры касались только распределения строительных подрядов. А по сути вопроса все понимали, что выход — только в инсулах. Сама идея инсул новой для нас не была — их начали строить ещё до Первой войны по примеру Тира, а после неё ими застроили почти весь Старый город. Но что это были за инсулы!

— Не так уж они и плохи, — заметила Юлька, — Мы в них жили, и ничего. Кухня, водопровод, канализация, на первом этаже даже ванны — ну, у некоторых, — пальцем она в меня не тычет, но кивает в мою сторону эдак намекающее, — Вполне приличное жильё.

— Нет, вы жили в тех кварталах, что вдоль стены Мегары, а это был приличный и довольно дорогой район — уж точно не для малоимущих, — возразил Одноглазый, — Вы явно не бедствовали, если могли позволить себе нижние этажи в инсулах этих кварталов.

— Ну, может быть, — не стала спорить Юлька, — Хотя положенных по Аристотелю трёх рабов не было поначалу ни у кого из нас — даже у этого хапуги было только двое, — и снова ехидный кивок в мою сторону.

— Какие двое? — я наморщил лоб, — Укруф только и был. Нирула я освободил ещё в Кордубе, а остальными я обзавёлся позже.

— А Софониба? Или, раз наложница, то она вместо жены, и это не в счёт?

— Ну, в общем-то да, — хмыкнул я, — Собственно, на тот момент так оно и было.

— Это уже не столь важно, — примирительно заметил Ганнибал, — Главное — у вас всё-же были слуги, и это не мешало вам размещаться в квартирах ваших инсул. Думаете, весь Карфаген жил так же, как и вы?

— Кое-кто жил и получше нас! — съязвила историчка, — И намного получше!

— Мегара — не в счёт. Я говорю о Старом городе. Те инсулы, которыми он уже был застроен, были без изменений скопированы с Тира. Ну, самые старые — у них не было даже канализации, только выгребные ямы. Не было и водопровода, и даже жители нижних этажей ходили за водой к ближайшему колодцу.

— Значит, не было и ванн? — поразилась Юлька, — Ужас! А с виду так красиво…

— В Карфагене ведь нет недостатка в известняке — не то, что у вас здесь. Но эта красота не означала особых удобств. Позже — да, построили канализацию с водопроводом, и новые инсулы уже имели во внутреннем дворике отхожее место и купальню.

— Одну на весь дом с доброй сотней жильцов?! Очереди, толчея, вечные склоки! И как мыться на виду у всего дома?!

— Ну, там всё-таки были занавески. И ведь не забывай, что в совсем уж старых домах не было и этого. Ну и есть же в конце концов и общественные бани, в том числе и бесплатные для бедноты.

— Брррр! Представляю эти тесные клоповники с застоявшейся водой из цистерн!

— Ты думаешь, купальни в домах были лучше? Зато проживание в них было по кошельку и малоимущим. Но конечно, приятного в такой жизни мало, и когда Карфагену понадобились новые инсулы для заполонивших город беженцев, я хотел, чтобы они были такими же, как и знакомые вам по приличным кварталам возле Мегары. Ну, понятно, что не во всём — удешевить жильё Баннон предложил за счёт уменьшения его размеров и за счёт экономии на внешней отделке. Да, как у вас в Оссонобе, а особенно здесь, в Нетонисе — знаешь, и отрадно, и обидно видеть, как эта идея Баннона осуществилась у вас во всей её полноте. Нам бы тогда и там ваши здешние возможности!

— А что вам с ним мешало в Карфагене, почтеннейший?

— Да буквально всё! Взять хотя бы тот же самый водопровод — чтобы обеспечить новые кварталы водой в изобилии, нужно было строить большой и высокий акведук, и где нам было его возводить, когда весь город и так давно плотно застроен? Мы хотели, чтобы купальни были во всех квартирах не только первого, но и второго этажа — склоны Бирсы позволяли разместить в них цистерны для создания нужного для этого напора воды, если бы мы нашли способ наполнить их.

— Поэтому ты и выбрал для этих кварталов склоны Бирсы? — спросил я.

— Ну, больше их строить было и негде. И даже для этого пришлось выселять за городскую черту мастерские горшечников, отчего сильно пострадало их ремесло. Думали их на строительстве занять, но большинство из них предпочло бедствовать на привычной работе. Но деваться нам было некуда. Ведь даже если самые старые тирийского ещё типа кварталы перестраивать, так это же разбирать надо те дома, а куда девать их жильцов? В любом случае требовались новые инсулы там, где их можно было построить, а это только склоны Бирсы. Но не так-то просто строить на них, и как раз при решении этой проблемы Баннона осенило, что заодно решается и проблема водопровода.

— Но этого ведь так и не сделали?

— Я же сказал уже о трудностях с акведуком. Видели бы вы, как весь Совет Ста Четырёх, включая даже моих сторонников в нём, встал на дыбы, когда я только заикнулся о сносе некоторых построек для сооружения нового большого акведука! Пришлось нам с Банноном отложить этот замысел на будущее, которого у меня не оказалось. А без этого акведука терялся и смысл во всех этих купальнях — имеющегося водоснабжения хватало только на одну в элитной угловой квартире первого этажа — ну, не считая общей для всего дома, которую нам удалось увеличить до пяти ванн.

— Как и в кварталах вдоль мегарской стены, где мы жили, — заметила Юлька, — И такие же узенькие балкончики, выходящие только на внутренний дворик?

— В большинстве кварталов Старого города не было и этого — их начали строить в инсулах лишь незадолго до этой злополучной Большой войны. В Карфагене ведь и вовсе не было такой традиции — есть улицы и есть же в конце концов плоские крыши домов, на которые тоже можно выйти прогуляться. Таких же балконов на внешних уличных стенах, как у вас, нет даже у греков.

— Но ведь удобно же?

— Я и не говорю, что плохо. Мне тоже нравится, и я вижу, как нравится и вашим людям, но чтобы оценить их по достоинству — надо, чтобы они УЖЕ были, а откуда им было взяться у нас в Карфагене? В этом смысле вам легче — всегда легче строить новый город на пустом месте, чем старый с его многовековыми традициями перестраивать. И я понимаю Баннона, решившего перебраться к вам, хоть мне и обидно за Карфаген.

— То есть, вы с ним замышляли, если не считать балконов, почти то же, что и у нас? — резюмировал я.

— Да, почти, — подтвердил Ганнибал, — Разве только до этих ваших башен, куда вы закачиваете воду для напора, Баннон не додумался. Теперь, когда вы мне объяснили принцип, и я его понял, то даже обидно — ведь Баннон, получается, был в двух шагах от этой идеи! Цистерны в толще Бирсы — чем это отличается от ваших башен, если отвлечься от внешней формы? Если бы можно было использовать всю её высоту — её хватило бы для подачи воды на самые верхние этажи свмых высоких инсул. Но об этом не могло быть и речи — на вершине холма размещаются самые главные из наших священных храмов, а под ними — их подземелья. Потеснить их — немыслимо, этого не понял бы никто в городе. Так что мы и не помышляли об этом, а хотели дать напор только на два нихних этажа новых инсул на склонах Бирсы…

— Которые за счёт этого выше всех прочих инсул Карфагена, — ухмыльнулся я, — И если бы вам это удалось, то для большинства из них напора хватило бы на все этажи.

— Да, по расчётам Баннона — где-то на три четверти всех городских инсул, если увеличить цистерны и решить всё-же вопрос с большим акведуком, чтобы воды хватало на весь город. Мы, собственно, так и планировали — всё равно ведь не получалось всех беженцев поселить в одних только этих новых кварталах. Часть, и немалая, неизбежно попадала во временные лагеря за городской чертой, а какая именно — это ведь решал бы я. План был заселить «понабежавшими» для видимости самый первый квартал, а остальных попридержать. Моя агентура тем временем разнесла бы по всему городу слухи о том, как хорошо и удобно живётся в этих новых домах этим «понабежавшим»…

— В то время, как коренные горожане поколениями ютятся в старых домах без этих новых удобств! — я расхохотался, показывая оттопыренный большой палец, — Толпа недовольных граждан бушует на рыночной площади, твои наёмные крикуны нагнетают страсти, а демагоги ловко натравливают возмущённую общественность на благоволящий «понабежавшим» в ущерб коренным горожанам Совет Ста Четырёх!

— Именно! — расхохотался и Циклоп, — И тогда я как суффет города — уже не по своей воле, а под давлением готовой взбунтоваться толпы сограждан — прошу Совет Ста Четырёх рассмотреть план перестройки старых кварталов, и толстосумы, которым самим предложить нечего, принимают его уже без возражений. По нему второй новый квартал на склонах Бирсы заселяется жильцами из старого квартала, который теперь уже можно разобрать, чтобы построить на его месте новый, уже со всеми возможными удобствами. И так — квартал за кварталом…

— После чего встаёт ребром вопрос об улучшении снабжения города водой, и ты продавливаешь через Совет свой акведук и увеличение цистерн точно таким же манером, — я уже не ржу, поскольку въехал сразу и уже отсмеялся, но есть кому хохотать и без меня — наконец-то дошло и до Юльки.

— Ну, вот видишь, почтеннейший, а ты ещё сомневался, важно ли это! — сказала она, когда отсмеялась, — Именно из таких эпизодов и состоит настоящая живая история, которую мы безвозвратно теряем, когда уходят из жизни участники событий. Ты, конечно, прославлен достаточно, чтобы оставить о себе вечную память, но хорошо ли то, что весь мир знает Ганнибала-полководца, половина мира — Ганнибала-политика, но лишь один Карфаген, не считая маленькой и захолустной Вифинии — Ганнибала-градостроителя? И ещё вот о чём я хотела бы тебя попросить. В своих воспоминаниях о войне ты пишешь не только о ближайших сподвижниках, но упоминаешь и многих простых солдат, которых знал. Это придаёт твоей книге живости и полноты описания. Но ведь и в мирной жизни у тебя тоже было множество помощников, без которых ты не сделал бы и половины того, что успел за свой суффетский год. Почему бы тебе не написать поподробнее и о них?

— Юля! Нам от него нужен учебник! — напомнил я ей, — Про градостроительство тебя и Баннон ещё подробнее в Оссонобе просветит.

— Да ладно тебе, Макс! Я теперь и сама за него «рыбу» напишу, а он её только подправит, где я перевру, своими словами отредактирует и подробностей добавит. День, самое большее — два, и у нас будут отредактированные и дополненные малоизвестными подробностями мемуары Ганнибала Того Самого! Это ты с ним с живым пообщался и всё от него самого услыхал, дети — будем надеяться, что тоже успеют, а вот внуки и правнуки смогут уже только прочитать.

— Хорошо, убедила. Но постарайся всё-же, чтобы эти два дня не растянулись на две недели, а уместились хотя бы уж в одну, а то знаю я тебя, — в конце концов, со своей профессиональной колокольни историчка абсолютно права, отдадим ей должное.

— Вы хотите, чтобы и Баннон тоже написал вам книгу воспоминаний? — спросил Циклоп, — Боюсь, нелестного он будет порой мнения обо мне…

— За то, что ты не отстоял и не продавил через Совет полный и самый лучшмй вариант его проекта новых инсул, а продавил только вот этот обрезок от него, который и был воплощён в жизнь, скорее позоря его как разработчика, чем прославляя? — хмыкнул я.

— Да, в основном за это. Представляешь, какими уродцами эти новые кварталы выглядят на фоне задуманных и разработанных им?

— Обычно, почтеннейший, по целому ряду причин именно так в реальной жизни и происходит, и ваши новые кварталы — просто ещё один наглядный этому пример. Вы с ним хотели сделать хорошую вещь, а удалось — только её жалкое подобие, и поскольку это произошло не по его вине — естественно, он считает, что это ты не выполнил надлежащим образом своей работы «толкача». Ведь всем нам кажется лёгкой и простой чужая работа, которой мы не делаем сами и не понимаем всех её тонкостей. Ты и сам ведь наверняка не очень-то доволен тем, что он не предложил тебе проекта инсулы эдак на добрый десяток этажей со всеми удобствами мегарских особняков и по цене в сотню шекелей за этаж?

— Ну, ты уж скажешь! — Одноглазый рассмеялся, — Конечно, мне хотелось бы от него проекта получше и подешевле, но ведь я же знал, что лучшего архитектора, чем он, в Карфагене просто нет.

— Вот именно. И он сам это тоже знал, а вас, политиканов с властью, связями и толстыми кошельками, больше сотни, и вы всей сотней не в состоянии понять и оценить по достоинству его проект, решающий проблемы как с жильём, так и с безработицей всей карфагенской бедноты. А главным среди них на тот момент был ты — как суффет города, поскольку твой коллега-напарник был заведомо твоим человеком, не имевшим с тобой разногласий — кого же Баннону ещё и винить в этой кастрации его прекрасного замысла?

— Когда разные люди смотрят на одни и те же события с разных сторон, то и их мнения о них, конечно, различны, — добавила Юлька, — И вряд ли хоть одно из них будет абсолютно беспристрастным. А труд историка в том и состоит, чтобы сравнить эти разные и нередко противоречивые мнения и вычислить истину, которая часто оказывается где-то посередине. И чем больше у него этих разных источников, тем меньше он при вычислении истины сделает ошибок, чересчур доверившись какому-то одному из них.

— Ну, тоже верно, — согласился Ганнибал, покачав головой.

Он успел ещё просветить нас о некоторых тонкостях тогдашней карфагенской политической кухни, которые нам тогда, хоть и не совсем уж простым, но всё-же наёмным солдатам, знать не полагалось, когда вернулась с рыбалки пацанва. Ну, точнее, вернулись ганнибалёныш со слугой-сверстником, а мой Волний с Кайсаром и Мато просто составили им компанию по дороге на нашу виллу.

— Гамилькар! Я думала, ты учишь таблицу умножения, как и обещал, а ты весь день пропадаешь на море? — тут же наехала на него Юлька.

— Мы не весь день, тётя Юля, мы с перерывом на обед, — вступился за него мой наследник, — После обеда только рыбачили, а до обеда купались и загорали, и при этом по таблице его натаскивали.

— Точно? А ну-ка, Гамилькар, семью семь?

— Сорок семь!

— Всё с тобой ясно, двоечник! Ну, похвастайтесь хотя бы уловом! Ну-ка, что там у вас? И это — всё, что вы добыли за полдня? — две небольших макрели и акулёныш едва ли намного крупнее их впечатления не производили, — С такими трезубцами, как у вас, впору китов гарпунить, а вы ими акулий молодняк уничтожаете!

— Так ведь все же, не одни только мы! — ответил Кайсар, и это было абсолютной правдой — спортивный промысел мелких и юрких акул успел уже войти в моду у азорской молодёжи, так что наша школота на каникулах просто навёрстывала «отставание» от неё.

— О вас я и не говорю — вы хотя бы уж свою учебную программу шестого класса выучили и сдали. Могди бы, правда, и получше, если бы не лоботрясничали, но раз сдали — с вас взятки гладки, и летние каникулы — это святое. Но Гамилькар получил свои баллы с большой натяжкой, и его ожидает пересдача, а до начала нового учебного года осталось не так уж и много.

— Я выучу, почтенная, — пообещал пацан, — Вечером позанимаюсь, а днём мне с ребятами интересно было.

— С ребятами или с их подзорной трубой? Судя по вашему улову, не трезубцы, а труба была главным орудием вашего промысла. Вы и сейчас ещё там пропадали бы, если бы не начало уже темнеть? Опять по очереди пялились на пляже в трубу на купающихся и загорвющих девушек?

— Я даже догадываюсь, на какую именно, — ухмыльнулся Циклоп, — Светленькая такая лузитаночка с вьющимися волосами из недавно приехавших?

— Ага, Фавста из последнего выпуска «гречанок» Аглеи, — подтвердил я, — Аунья тоже там с ней была?

— Не с ней, папа, — ответил Волний, — Она же акул не ловит, а только купается и загорает вместе со всеми.

— В Оссонобе на них пялились и в Нетонисе продолжают! — проворчала Юлька, — И Аглея тоже хороша! Нашла кого в Нетонис распределить!

— Юля, с другими результат был бы тот же, — прикололся я, — Они у неё все такие — штучного отбора, есть на что попялиться.

— И ты, зная об этом, даёшь своему трубу?

— Вообще-то я ему её подарил, и он вправе пользоваться ей, как ему вздумается. А за хороший вкус — могу только похвалить, — и мы с Одноглазым рассмеялись.

С ганнибалёныша у неё особый спрос оттого, что тот занимается по ускоренной специальной программе — несколько ужатой, чтобы за год два класса проходил. Парень же ровесник моего Волния, и хотя нагнать сверстников ему уже не светит, сократить разрыв ещё можно — когда они седьмой класс окончат, он — четвёртый. Но чудес, конечно, в этом мире не бывает, и учебная нагрузка — практически предельная для пацана. Естественно, не всё у него идёт хорошо, и что-то приходится подгонять и на каникулах.

На Азоры же, не дожидаясь нашего возвращения в Оссонобу, выезд всех наших семей Велтур организовал, так что как раз в Нетонисе мы с ними и встретились. Мои без Азор летние каникулы уже и не мыслили, так что это и не обсуждалось, ганнибалёныша тоже без побывки у родоков хрен оставишь, нашей историчке мемуары самого Ганнибала вынь, да положь, и ждать их присылки в Оссонобу с оказией никак не можно. Ну и девок своих она, конечно, тоже не прихватить на Азоры не могла, потому как идеи-фикс выдать свою Ирку замуж за моего наследника не забросила, а тут как раз Турия траевская к отцу на лето отправлена, и Юлька честно пытается ковать железо, не отходя от кассы. Наташке тоже несколько не всё равно, за кого ейная Ленка замуж пристроится, так что тоже выезд в Нетонис обсуждению не подлежал. Васькин с Фабрицием — и те свои семьи на Азоры послали, хоть и не смогли в это лето вырваться сами. Ну и Аглея, опять же, двух своих выпускниц сюда распределила, в Нетонис — ага, для подъёма культурного уровня пока ещё захолустной, но весьма перспективной колонии. О нас же и говорить нечего — с Кубы путь домой только один, и Нетониса на нём ну никак не миновать. В общем, массовый у нас наплыв на этот сезон пришёлся…

12. Обыкновенный фашизм и кровавая гэбня

— Ты считаешь, что в этом году можно ещё обойтись без карантина? — Наташка мне на Васькина уже нажаловалась, и я теперь разбирался, что там за хрень на самом деле.

— Не вижу смысла, — подтвердил наш главный мент и госбезопасник, — В Остии массовой заболеваемости не замечено, в Карфагене и Утике тоже, в испанских портах на южном побережье — тем более. Ты же сам понимаешь, что любые мероприятия, подобные карантину — это постановка всех на уши с гарантированным массовым недовольством. Я не стану делать этого без веской причины, очевидной для всех. Эпидемия в южных портах нашего соседа или хотя бы в Ближней Испании, в том же Новом Карфагене — это было бы уже другое дело, но её нет даже в Остии, а навигация заканчивается — зачем же мы будем сходить с ума? Весной, с началом новой навигации — да, опасность станет реальной, ну так тогда уже и объявим карантин. За зиму наши глашатаи успеют оповестить и все наши порты, и вообще весь народ об эпидемии в Италии и об её усилении, а мы проведём пару учебных карантинных тревог, когда они принесут всем наименьшие неудобства — и мои службы получат тренировку, и народ о предстоящем весеннем карантине предупредим и к нему подготовим, чтобы к весне все всё понимали правильно. А пока об эпидемии даже слухи ещё не дошли, и даже мы сами знаем о ней только по сообщениям разведки — рано.

— То есть, мы крикнем «Пожар!», когда его нет и в помине, всполошим всех, и этим только дискредитируем наши превентивные меры, — кивнул я, — А что с эпидемией на данный момент?

— Остия, а значит, и Средняя Италия, как я уже сказал, ещё не затронуты. Самый разгар в Греции, оттуда перекинулась на юг Италии, и моя агентура доносит о массовых вспышках в Таренте, Мессине и Сиракузах. Есть случаи заболеваний в Кампании, но пока подтверждений их массовости и сходства симптомов ко мне не поступило.

— Похоже на брюшной тиф? — это была наша основная версия.

— Да, симптомы явно его. И смертность — я, конечно, понимаю, что в донесениях реальные бедствия сильно преувеличены, но даже и с поправками на это смертей много — думаю, что уж децимация югу Италии гарантирована. Антисанитария и недоедание из-за вот уже второго подряд неурожая положения, сам понимаешь, не улучшают. Есть случаи массовых психозов с поисками прогневивших богов злоумышленников и самосудом над заподозренными в святотатствах.

— Вакханутые, небось, тоже активизировались?

— Да, как мы и ожидали. Банды беглых рабов-пастухов, а теперь вдобавок к ним ещё и эти — у римских властей хватает хлопот…

— Да мне хрен с ними, с римлянами, — хмыкнул я, — Главное — до нас эта болячка раньше весны не докатится. Так Наташка-то из-за чего визг подняла? Из-за этих известий с юга Италии?

— Ну да, я же держу её в курсе всех новостей по её части, чтобы и наши меры не запаздывали, но вот эта её повышенная мнительность…

— Знаю. Но другой биологички и врачихи у меня для тебя нет, так что терпи эту. Думаешь, мне с ней легко?

— Знаю, — и мы с ним рассмеялись.

Я ведь рассказывал уже об эпидемии какой-то хрени в Тарквинее, простудного типа, завезённой на Кубу явно отсюда и для наших испанских колонистов безвредной и даже незаметной, но для гойкомитичей оказавшейся внезапно весьма нешуточной хворью с чуть ли не поголовной заболеваемостью и достаточно массовой смертностью? Больницу при храме Эндовеллика тоже упоминал? Пока были заняты мобилизационными мерами на случай войны с восточными соседями, было не до того, но когда ситуёвина разрулилась мирно, главный жрец, знавший о некоторых моих особых способностях, попросил меня в эксперименте поучаствовать. Я, конечно, сперва отбрыкивался, потому как не целитель ни разу, но когда жрец объяснил мне суть своего замысла, то она показалась мне достаточно резонной, чтобы попробовать. Будет ли от этой затеи толк, хрен её знает, но хуже-то ведь точно не будет, верно?

Технически от меня требовалось принять участие в совместных медитациях со жрецами храма и с отобранными для массовки испанскими колонистами Тарквинеи из тех, кого болячка не затронула вообще никак, и смысл был в насыщении эгрегора храма программами здоровых и неуязвимых для этой конкретной заразы биополей. Понятно, что у разных людей они разные, но при совместной медитации раскачивается прежде всего общая составляющая, в которую входит и устойчивость к этой болячке, которую эгрегор и будет потом транслировать прибегшим к его помощи болящим. Паранормал же — в моём лице в данном случае — потребовался ради большей эффективности допрограммирования эгрегора. Фокус тут в том, что эгрегор — он усредняет. Отставших от среднего уровня он стремится подтянуть до него, а превзошедших его — сдерживает, не давая уйти в большой отрыв от «обчества». И если ты штурмуешь где-то там, на переднем крае, то не преодолев его сопротивления, особых способностей не наработаешь и выдающимся паранормалом не заделаешься. А преодолеть его тупо силой даже хорошо тренированный человек может лишь на короткое время — силы-то ведь у индивидуальной человеческой энергетики и у коллективной энергоструктуры несопоставимы. Поэтому для устойчивого эффекта надо наращивать свою силу не абы где, не на основных, а на тех тончайших уровнях, которые и для самого эгрегора предельны — там он и сам слаб, и только там его и можно превзойти, и именно там и осуществляется его наиболее эффективное программирование. Собственно, к этому и сводится устойчивый выход из-под его влияния — выйдя на этот наивысший для эгрегора уровень и нащупав его структуры, закладываешь в него программу, что ты ему отныне не подвластен, ну и отключаешь все прежние подключки к нему, заменяя новыми с куда большей степенью свободы. За один раз этого не сделать, но дорогу, как говорится, осилит идущий. А по мере осиливания нарабатывается и соответствующий опыт влияния на эгрегор, во многом аналогичный влиянию на него лидеров образующего его социума. В религиозном случае таким лидером является верховный жрец культа, который остался в Оссонобе, и до которого в захолустной Тарквинее далековато, и местный главный жрец, не имея собственного доступа в эти сферы, но хорошо зная общие законы биоэнергетики, решил задействовать меня в качестве эдакого своего рода биоэнергетического хакера. Ну, почему бы и не помочь, в благих-то целях?

Был тут, конечно, и осложняющий дело фактор. Я, само собой, глубоко уважаю традиции принявшего нас народа, включая и его религию, строго соблюдаю связанные с ней обычаи, но к числу искренне и истово верующих меня уж точно не отнесёшь. Ну и что я тогда буду транслировать эгрегору, «хакнув» его высший уровень? Я объяснил жрецу и эту проблему, когда отбрыкивался, но помозговав над этим, тот рассудил, что основная-то ведь масса участников верующая, и их вера моё неверие должна пересилить, а если я ещё и отрешусь от своего настроя и буду транслировать эгрегору не свой, а их общий — будет и вовсе хорошо. Строго говоря, так я раньше никогда не делал и гарантировать успеха не мог, но отдельные элементы этого приёма при собственном освобождении от эгрегорных влияний всё-же применял — есть там тонкости похожего плана, связанные с обособлением побеждённой части эгрегора в как бы отдельный и его натравливанием на непобеждённую часть, то бишь трансляции ей «капитулянтского» настроя побеждённой части. Сложно, наворочено, даже для меня с моим опытом на самом пределе ощущалки, но на короткое время — прокатывало. Так что — по аналогии — попробовать было в принципе можно, на чём мы со жрецом и пришли к общему знаменателю. Обсудили, обмозговали, ещё раз всё хорошенько обсудили, сгладили нестыковки — воплощение в жизнь стало делом техники.

О результатах эксперимента мне судить трудно. Только три задуманных нами храмовых медитации мы и успели провести, после чего я погрузился в хлопоты по сборам в обратное плавание. Жрец увидел какой-то ощутимый успех, но прав он тут или выдаёт желаемое за действительное — я не копенгаген. Смертность в храмовой больнице, как я уже упоминал, в самом деле ниже, но так было и до того, и я это связываю с санитарными мерами, с лучшим уходом за болящими, ну и с эффектом плацебо, которого тоже никто не отменял. Повлиял ли как-то наш эксперимент, судить на мой взгляд было рано, поскольку времени после него и до нашего отплытия прошло с гулькин хрен. Тем не менее, вместе с нами Атлантику пересёк и восторженный отчёт тарквинейского жреца верховному, а тот заинтересовался, и мы с ним несколько раз беседовали на эту тему.

При чём тут Наташка? Да собственно, только при попавшей ей не по делу под хвост вожже. Когда мы о тарквинейской эпидемии ей рассказали, то она высказалась, что лучше надо было за переселенцами следить. А я ведь рассказывал, как меня там дохляки эти красножопые раздражали? Ну, я и сказал в ответ то, что думал на сей счёт. А что я, не правду сказал? Как там у Высоцкого? Правильно, если хилый — сразу в гроб. Ну а откуда мне было знать, что у ней за день до того ейная Ленка засопливила? Психанула Наташка, короче, и я у неё сходу фашистом заделался. А тут ещё и эти встречи с верховным жрецом Эндовеллика и предварительная договорённость об аналогичных храмовых медитациях, когда уже италийская эпидемия брюшняка до Бетики докатится. Ну и шила же в мешке не утаишь, и дошёл до неё слух, что мы там вместо того, чтобы в преддверии предстоящей эпидемии брюшняка всех знахарок с их народной медициной мобилизовывать, мистикой какой-то дурацкой занимаемся, и по этому поводу наша биологичка снова психанула. Нет, потом-то она угомонилась, да и Володя её урезонил, но тогда я у неё, всё ещё оставаясь фашистом, заделался до кучи и религиозным мракобесом. Как одно с другим сочетается, это её спрошайте, потому как сие выше моего понимания, гы-гы!

Тем более, что одно другому и не мешает. Верховный что, просто так на свою должность жреческой коллегией избран? Собрать знахарей со знахарками со всей округи и сориентировать их на подготовку к эпидемии он и без наших указивок догадался, едва получив от нас информацию о надвигающейся болячке и о её симптомах, так что бздит и бдит наша народная медицина, и как только — так сразу. Задачу они уяснили, своё дело уж всяко получше нашего знают, и едва ли подготовятся лучше, если их всё время ставить на уши и строить в две шеренги по росту на подоконниках. Раз время есть, то спокойствие, только спокойствие.

— Так ты думаешь, это ты у неё главным фашистом побывал? — ухмыльнулся Хренио, — Чёрта с два! Главные фашисты — это мы с Сапронием и её Володя, а я — ещё и этот, как его? Кровавая… гм… гэба, что ли?

— Гэбня! — я расхохотался, — Кровавая гэбня?

— Точно, она самая! — подтвердил мент.

— И опять из-за этих понабежавших?

— Да, в основном из-за них, но не только. Среди наших людей тоже не так уж и мало подлецов выявилось, когда ко мне поступили жалобы на злоупотребления, и я для их проверки направил тайную агентуру. Вербовщики на местах сплошь и рядом вымогают взятки и пристают с домогательствами к женщинам за выдачу зелёного жетона. Отзываю, арестовываю, кое-кто уже повис высоко и коротко, кто-то всё ещё под следствием. Я-то, конечно, ожидал подобного, но не в таких же масштабах!

— Второй неурожайный год подряд, деваться множеству людей некуда, и всякая сволочь спешит воспользоваться их бедственным положением…

— Вот именно! Наплыв в несколько раз превышает прошлогодний, назад дороги нет, там голодная смерть, и в отчаянии многие согласны на всё. Тут и для порядочного-то человека соблазн немалый, а где же их напастись, столько порядочных? Видел бы ты эти поддельные жетоны прошлогоднего образца, обладателей которых толпами сгоняют в фильтрационные лагеря! Да собственно, вот тебе одна из этих подделок и вот настоящий — сравни и найди, как говорится, десять отличий, — он выложил на стол и пододвинул ко мне два жетона, один из которых на фоне второго выглядел кустарно, но гораздо добротнее тех, что подделывались ближе к концу прошлого года, — Две мастерских мы накрыли на нашей территории и целых пять обнаружили в Бетике у самих вербовщиков. Мало им уже торговли настоящими, они уже и до откровенного мошенничества докатились! За такое — только вешать, не взирая ни на что! Ну, основную массу, конечно — сам ведь понимаешь, что осудить всевозможных сынков-зятьков-племянничков больших и уважаемых людей не так-то легко. Штук пять таких пришлось из-за этого вместо суда просто пристрелить при попытке к бегству из-под стражи, и наверняка они — не последние. И ты думаешь, у Сапрония лучше? Стража фильтрационных лагерей вымогает и домогается не меньше за провод желающих без правильного жетона в обход контрольно-пропускного пункта, и военно-полевые суды завалены работой. У меня полтора десятка тайных агентов спалены при разоблачении и взятии с поличным этой мрази, и их теперь надо переводить на Азоры — во избежание мести им со стороны родни и покровителей осуждённых и повешенных. Ну, до весны задействую их у других границ, где их ещё никто не знает, а по весне буду просить места в лимите переселенцев.

— Сколько попросишь — даже не парься этим. Так Наташка-то из-за чего на вас окрысилась? По идее, радоваться бы должна тому, что сволочь не остаётся безнаказанной.

— Так ведь у этой казнённой сволочи семьи, которые мы высылаем в Бетику как неблагонадёжные. Там и нормальным-то не будут рады из-за голода, а у этих же тут ещё и репутация семей коррупционеров, наживавшихся на их бедах — сам же понимаешь, ничего хорошего их там уж точно не ждёт…

— Зато хороший пример для ещё не пойманной сволочи. Они же заботой о своих семьях себя оправдывают — вот и пусть полюбуются, какую судьбу они им готовят.

— Да я ей так и объяснял, как и Володя, но ты же представляешь эту демагогию гуманистов про слезинку ребёнка и про зло, множащее зло? Сколько слёз пролито из-за них — это уже не в счёт, это УЖЕ свершилось, и с этим уже ничего не поделать, а вот этих новых можно ещё не допустить, и значит, нельзя их допускать.

— Ладно, с тобой и Сапронием всё ясно, он — фашист и солдафон, ты — фашист и кровавая гэбня, а Володя-то ейный тут каким боком?

— А он — наш пособник в этих кровавых делах. В Бетике-то ведь я свою агентуру официальной силой поддержать не могу, и там их силовую поддержку осуществляют его разведгруппы. Ну, немножко и наши тамошние друзья помогают, но этого мало, а палить их нельзя, и девчонок без защиты на всякий случай тоже не оставишь — приходится и его бойцов невидимого фронта задействовать…

Я ведь рассказывал уже о прошлогоднем перелаивании с Миликоном по поводу пресечения иммиграции к нам нежелательных элементов? Говорили мы с ним тогда, если кто запамятовал, и насчёт молодых смазливых баб из таких семеек нон грата, для которых есть и альтернатива депортации взад, если бордельными шлюхами работать согласны. Ну, если ни на что лучшее не сгодятся, как Васкес тогда сразу же оговорил. Учитывая же, по какой он у нас части, нужно ли разжёвывать, что он имел в виду? Правильно, именно это и имел в виду — службу в весьма специфической агентуре, готовой и подсадными утками послужить, а при необходимости, если уж никак от этого не отвертеться, и подол задрать, и ноги раздвинуть — ага, исключительно в интересах службы. Как говаривал Джеймс Бонд, чего только не сделаешь ради Англии! Вот и для ловли той сволочи, безобразничающей с иммигрантами, Хренио их задействовал, потому как смазливая баба не совсем уж нищего вида, но и не слишком тяжёлого поведения — идеальная приманка и для вымогательств, и для домогательств. Провокация, конечно, не самый респектабельный из способов взятия коррупционера за жопу, но как его ещё поймаешь с поличным? А ловить надо быстро, и судить показательно, и вешать публично, поскольку проблема — серьёзная.

Говоря о прошлогоднем наплыве и о текущем, мы разделяем их чисто условно, а реально он как начался в прошлом году, так и не прекращался даже зимой. Правда, зима на юге Испании по нашим-то русским меркам и не зима, а осень, плавно перетекающая в весну, снег только в горах и задерживается, не стаивая сразу же, так что пути из Бетики к нам вполне проходимы круглый год. По зимней слякоти народу шло, конечно, поменьше, чем в прошлогодний пик наплыва, но уже по весне поток набрал прежнюю мощь, обещая к лету переплюнуть и её. Соответствующих этому эксцессов хватало и тогда, а теперь они должны были значительно участиться, отчего наш испанский мент и не мог вырваться с нами ни на ту сторону Атлантики, ни даже на Азоры — сложившаяся обстановка требовала его постоянного присутствия. Так оно, собственно, и вышло. Как мы и ожидали, это лето тоже выдалось дождливым — какой уж тут урожай традиционных культур? Меньше на сей раз повезло и с закупкой африканского зерна — италийские хлеботорговцы хоть и не имели нашего послезнания, но умели сравнивать текущий год с прошлым и складывать два плюс два. В этом году соперничество наших закупщиков с италийскими шло на равных, даже с уступками им, поскольку портить отношения с Римом, срывая его снабжение хлебом, не стоило. Естественно, это не могло не сказаться на объёме наших закупок, не достигшем и половины прошлогоднего. Хотя сказалось-то на нём не только это, но и меньшие поставки зерна Карфагеном. Масинисса — он ведь тоже наших ожиданий не обманул и на Великие равнины в долине Баграды вторгся исправно, а ведь они за последние годы успели уже стать главной житницей Карфагена. Будь год урожайным для Италии — римские крестьяне неплохо поправили бы свой достаток на резко подорожавшем из-за сокращения подвоза из Карфагена хлебе, но и им с собственным урожаем не повезло — нечего продать, самим бы только прокормиться. Хвала богам, в наших амбарах ещё осталась кое-какая часть от прошлогодних закупок, и это смягчало ситуёвину для нас, хотя и не избавляло от проблем полностью. В Бетике же творился полный звиздец. При таком же точно неурожае, как и у нас, там никто не озаботился закупкой зерна на стороне, а ведь поставок зерна римлянам никто не отменял и в неурожайный год. Более того, его принудительные закупки в том же размере по твёрдой цене римляне теперь производили без поблажек в полном объёме — каков бы ни был урожай, зерновое пайковое довольствие Пятого Дальнеиспанского и его вспомогательных войск, не говоря уже о римской администрации провинции, оставалось неизменным. Как перебьётся туземное население — никого не волновало. А дорога к нам давно проторена, и хотя многих мы в прошлом году завернули обратно, но многих ведь и приняли, и никто ещё из них не вернулся обратно, жалуясь на ещё худший голод. Стоит ли удивляться осаждающим вербовщиков и заполнившим до отказа наши приграничные фильтрационные лагеря полуголодным и готовым на всё от отчаяния толпам? Странно было бы при подобных обстоятельствах иное…

На коррупции в среде нашей иммиграционной службы Васькин акцентируется оттого, что эта проблема — новая. Не в том смысле, что в прошлом году её не было совсем, идеала в жизни не бывает, но то были единичные случаи, топорно проворачиваемые и ещё топорнее конспирируемые, и пресекались они в основном сходу самим непосредственным начальством нарушителей. Ещё не сориентировались, не просекли фишку и не вошли во вкус. Теперь — почуяли власть, которая мало кого не испортит, сговорились, обнаглели от прежних довольно мягких наказаний и начали откровенно беспредельничать, а такое разве можно спускать? Конечно, Хренио прав, на все подобные должности порядочных людей хрен напасёшься, а значит, и полностью это безобразие хрен искоренишь, но хорошенько проредить эту сволочь, зашугать и заставить знать меру — можно и нужно. Иначе, если не бить сразу же и очень больно по загребущим рукам, то глядя на них и завидуя их умению брать от жизни всё, скурвятся и те, кто пока ещё тащит службу честно. Начинать чистку от обезьян нижних слоёв социума так скоро мы исходно не планировали, тут от чистки верхов шекспировские страсти ещё не до конца улеглись, и уж меньше всего нам нужны гражданские беспорядки, но раз уж удобный случай представился, и повод для расправ — железобетонный, то и нехрен его упускать. В традиционном же социуме особенно важен фактор прецедента, и если нужного прецедента нет, то создавать его с нуля желательно с большой оглядкой. И именно сейчас, когда суровость наказаний оправдана и объяснима чрезвычайной обстановкой и массового возмущения не вызовет, самое время означенный прецедент создать. Ещё не пришло время для широкомасштабной чистки всего социума от ярко выраженных макак, не готов он пока к подобным пертурбациям и не поймёт их, но рано или поздно это время наступит, и тогда создаваемый сейчас прецедент сыграет свою роль, значительно облегчив нелёгкую и непростую задачу.

Но основные-то жертвы, конечно, не среди наших коррумпированных обезьян, хоть и не миндальничают с ними теперь, а как и в прошлом году, среди пришлых. Кто-то психанёт, спалившись с поддельным или с прошлогодним жетоном, да так, что схлопочет копьё или меч в брюшину. Кто-то словит стрелу или дротик в бок при попытке перелезть через стену лимеса, кто-то — меж лопаток, успешно миновав лимес, но не уйдя от конной погони. Кто-то, миновав и этот этап, но не имея возможности легализоваться, спалится на воровстве или попрошайничестве, а поскольку он нелегал, и попадаться ему нельзя — тоже даст повод применить оружие. Кто-то, успешно скоммуниздив или отобрав правильный жетон, спалится на опознании, которое стало обязательным после прошлогодних попыток, а за это у нас тоже петля полагается, как и за хулиганство в фильтрационном лагере — ну не любят приматы, когда их гонят взашей, и некоторые из завёрнутых взад психуют, хоть и предупреждают при входе всех, что здесь им — не тут. Впрочем, учитывая неурожай и голод в Бетике, не психанувшим и избежавшим петли или железа тоже не позавидуешь — ну кому они там нужны? Для многих из завёрнутых отказ в приёме — тоже смерть, только отсроченная и не от наших рук. Но ведь всем же и объясняли ещё вербовщики на старом месте, каких примут с удовольствием, а каким просьба не беспокоиться — как говорится, ты-то куда лезешь? Если мы не готовы ещё вычистить всех своих обезьян — это не значит, что мы рады таким же пришлым. И если это не до всех доходит, то кто им доктор?

— Мне даже в Карфаген пришлось нового вербовщика посылать, — сокрушённо посетовал Хренио, — Прежний абсолютно утратил берега — не продержался и сезона!

— И тоже по части баб?

— Естественно! Ты же представляешь, что там сейчас происходит?

Я представлял. Некоторые моменты — даже в цвете и в лицах. Я ведь упоминал уже о наших планах по вербовке в Карфагене преимущественно молодых девок из числа понабежавших в город провинциалок? Там и без них-то, как я вам, наверное, все ухи уже прожужжал, с работой и жильём дело обстоит весьма не ахти, потому как народу в город отовсюду понабежало много, а Карфаген хоть и большой, но тоже ни разу не резиновый. А тут ещё и Масинисса об очередных территориальных претензиях к Карфагену «вдруг вспомнил». Я ведь рассказывал о его прежнем захвате карфагенского Эмпория? Римский сенат был настроен потакать дикарю, и с этим даже возглавлявший сенатскую комиссию Сципион Тот Самый ни хрена поделать не мог — через инструкции сената не переступишь. Но что мог, он тогда сделал — признав официально «законность» нумидийского захвата, частным порядком и с глазу на глаз он на правах патрона взял с Масиниссы слово, что пока он жив, тот воздержится от новых территориальных претензий к Карфагену и новых захватов его земель. Этот разбойник на тот момент был рад без памяти уже и тому, что его авантюра с Эмпорием прокатила, и о большем даже не помышлял, так что и слово своему римскому патрону дал охотно. Потом-то, конечно, войдя во вкус и нагуляв новый аппетит, наверняка не раз о том данном слове пожалел, но — дело чести, как говорится. Дикари — они такие. Могут пообещать и то, что от них не зависит, и в таких случаях их слову верить нельзя, но такие моменты надо понимать и самому не быть дураком. В том же, что в его полной власти и всецело зависит только от него самого, слову дикаря верить можно — на этом у них пунктик. Поэтому пока Сципион был жив, Масинисса своё слово держал, и на это никак не влияло ослабление позиций патрона в Риме и его последующее добровольное изгнание. Мелкие частные набеги формально подвластных царю, но реально не очень-то его слушающихся вождей — другое дело. Запретить им их пограничное хулиганство, а тем более карать их за нарушения запрета он не мог — не было у него по обычаю такой власти над ними. Но мелкий разбойничий набег — это ведь не война и даже, говоря современным языком, не пограничный военный конфликт, и отражать такие чисто бандитские наскоки Карфаген имел полное право, не нарушая этим условий мирного договора с Римом. Я ведь рассказывал, как мы сами участвовали в отражении одного из таких набегов? Главное — на своей территории разбойников на ноль помножить, потому как границу с Нумидией при их преследовании пересекать уже нельзя. Но прошлогодняя смерть Сципиона освободила Масиниссу от данного ему слова, а вторжение самого царя — это уже война, запрещённая Карфагену строго-настрого. Охреневшие от безнаказанности дикари вытворяют всё, что им только вздумается, запретить им этого Масинисса, опять-таки, не может. Особенно же нумидийцы охочи до молодых смазливых финикиянок — и просто нравятся, и престижно по их обычаям. И тем из них, кого такой вариант не устраивает, а он мало кого устраивает, приходится брать ноги в руки и бежать во весь дух в безопасное место, то бишь в столицу, защищённую крепкими стенами. Убежать от конных нелегко, но некоторым удаётся, и со всех Великих равнин таких набралось немало. Но спастись — спаслись, а дальше как быть?

Бесхозная баба, зарабатывающая себе на жизнь сама, для Античности — скорее исключение, чем правило, так что и в лучшие-то для Карфагена времена найти для бабы нормальную работу было задачей не тривиальной, а теперь и времена не из лучших. А они же из захолустья, где нравы не в пример строже столичных, и звиздой торговать — это уж совсем до крайней степени отчаяния докатиться надо. У кого в Карфагене родня, в приюте родственнице не откажут, и пускай в тесноте и впроголодь, но пропасть не дадут. Но не о них речь, а о тех, кто никому в Карфагене не сестра, не кузина, не племянница и даже не свояченица — им-то как в чужом городе жить? Продаст такая свои недорогие украшения вообще за бесценок, потому как много их таких, и предложение превышает съёжившийся из-за безработицы спрос, и надолго ли ей хватит этих жалких грошей? А жить и дальше на что-то надо, и окромя звизды больше ведь им предложить нечего, да ещё и конкуренция нехилая, потому как безработица зашкаливает, и денежный клиент в большом дефиците. Собственно, на этом мы и строили свои расчёты, планируя вербовку карфагенских невест для наших колонистов. При других обстоятельствах поди ещё уломай городскую девку из крутого мегаполиса на «замуж за бугор» в какой-нибудь глухой мухосранск, но теперь эти вот понабежавшие и сами из достаточно глухих дыр, и мегаполис означенный их ни разу не привлекательным лицом, а весьма неприглядной задницей встретил, едва ли лучшей, чем та родная дыра, да и просто-напросто — куда им вообще деваться?

— Это же ливофиникиянки, многие вообще без финикийских предков, а только культурно ассимилированные и воспитанные по-финикийски, — добавил конкретики наш испанский мент, — В Карфагене у таких даже намёка на гражданские права нет, и их можно вообще похитить и в рабство продать, чем подлецы и промышляют. Заманивают дурочек предложением нетрудной и не слишком низкооплачиваемой «честной» работы, а те и уши развесят на радостях, что услыхали боги их мольбу. Ну и попадают в результате вместо несуществующей «честной» работы кто-то на корабль иноземного работорговца, кто-то в караван к тем же нумидийцам, от которых, казалось бы, спаслись, а кто-то и в дешёвый портовый бордель для матросни. Наш ухарь поначалу только «честную» вербовку через смотрины нагишом с последующей «проверкой» приглянувшихся в постели практиковал, но потом разобрался в ситуации и сообразил или кто-то подсказал, что можно же заодно и подзаработать на продаже в рабство бесправных и беззащитных ливиек…

— А ты откуда об этом узнал? — поинтересовался я.

— Дешёвые бордели ударили по доходам храма Астарты, верховная жрица тут же «озаботилась судьбой несчастных» и пожаловались на эти безобразия сразу в Совет Ста Четырёх, где о них и услыхал твой тесть, а мне уже передали с голубиной почтой его безопасники. Хулиган-то ведь — в нашей юрисдикции. Ну, я согласовал с коллегами той же почтой план операции и послал в Карфаген нового вербовщика, а за компанию с ним — судейскую «тройку», а они тем временем подыскали и наняли «подсадную утку». Тут вся сложность-то была в чём? За этих проданных в бордели «ничейных» ливиек, за которых и вступиться-то законно некому, нашему ухарю реально только штраф грозил, а для тяжкой статьи требовалась настоящая финикиянка с родственниками в городе, но в окрестностях порта никому не известная и внешне похожая на чистопородную ливийку. Сам-то посуди, легко ли найти среди относительно благополучных горожан недавно приезжую красотку, согласную не просто прикинуться на какое-то время, а реально поработать проституткой, да ещё и через похищение с продажей в рабство и «пробами»? Вот, пока мои люди были в пути, карфагенские коллеги как раз такую и подыскивали…

— А они-то где такую найти исхитрились? — он меня неподдельно заинтриговал.

— Мне об этом не докладывали — сам теряюсь в догадках и думаю, что история слишком длинная для голубиной почты. Вернутся наши, привезут её — сама расскажет.

— Ты решил сюда её забрать?

— Приходится. Там такое дело раскрутилось, что пострадали и работорговцы, и владельцы борделей, в том числе и с немалыми связями, так что в Карфагене оставаться ей теперь никак нельзя.

— Верно, и карфагенский Совет Ста Четырёх — не римский сенат, и она сама — не Фецения Гиспала, — это я припомнил то давешнее маразматическое постановление сената о защите и «восстановлении репутации» прожжённой шлюхи, донёсшей о Вакханалиях.

— Ничего, раз там сработала хорошо, то и у нас я ей полезное применение найду — как раз сменит одну из спалившихся в Бетике, — пояснил Васкес, когда мы отсмеялись.

— Так погоди, она же по-турдетански наверняка ни бельмеса. Ни за турдетанку не сойдёт, ни за бастетанку, ни за бастулонку. Кто же в Бетике турдетанским не владеет?

— А мы и не будем её ни за турдетанку, ни вообще за испанку выдавать. Так и будет африканской финикиянкой, только не из Карфагена, а из малоизвестной дыры, но какой-нибудь дальней родственницей переселяющейся к нам бастулонской семьи.

— Но ведь бастулоны же обычно морем к нам перебираются, а не сушей?

— Да, морем. Есть жалобы и на нашего вербовщика в Малаке.

— Млять! Куда ни плюнь, всюду сволочь!

— В том-то и дело.

— А с тем-то нашим карфагенским уродом что?

— Уличили, судила наша «тройка», приговорили к лишению нашего гражданства и выдаче карфагенским властям для суда и кары по их законам. На косом кресте они его распяли, камнями побили или львам скормили — я не интересовался. Я сперва хотел к нам его вывезти и у нас судить, но в Карфагене такой скандал по этому делу был, что сам твой тесть через Фабриция — ну, он на нас не давил, но очень просил о выдаче преступника. Ты бы видел, сколько там всего всплыло! Работорговцы — не наш, правда, а те, карфагенские — обнаглели настолько, что для продажи за море или нумидийцам начали похищать уже и коренных горожанок. Среди проданных нумидийцам обнаружились очень даже непростые девицы — например, внучатая племянница верховной жрицы Танит. Было ещё несколько, я не запомнил, откровенно говоря, степеней их родства с членами Совета Трёхсот, но тоже что-то вроде этого. Хоть и седьмая вода на киселе, но всё-таки — сам понимаешь…

— Нехило! — я аж присвистнул, — Танит, говоришь? — мало того, что в Карфагене она почитается побольше самой Астарты, так вдобавок, она ещё и богиней-девственницей у фиников числится, а ейные жрицы в этом смысле — своего рода финикийским аналогом римских весталок, так что цинизм расшалившихся работорговцев невольно внушал.

— Именно — я поэтому только и запомнил. Представляешь, какой скандал? Наш безобразник там и десятой доли всего этого не наворотил, но тоже попал в стремнину, а страсти кипят шекспировские — это же Карфаген! Наш суверенитет они уважают и силой нашего сукиного сына не отбивают, но выдачи на суд и расправу требуют настоятельно. Ну и твой тесть частным порядком уже как бы от себя. Мы с Фабрицием тут подумали и поняли, что официальный отказ нашего правительства его тоже устроил бы, главное — он попытался и уже этим очки себе в Совете заработал. Но пока мы размышляли, я раскопал, что у подсудимого здесь есть влиятельные родственники, так что под виселицу его у нас подвести с высылкой семьи в Бетику было бы нелегко. Я доложил об этом Фабрицию, подумали мы с ним, да и решили в выдаче карфагенянам не отказывать. А раз дело уже международный и внешнеполитический характер приняло, то и за семейку покровители вступиться уже не рискнули — у них самих теперь таким родством репутация замарана. Вот, на днях высылать будем — опять буду этой… как её?

— Кровавой гэбнёй, — машинально подсказал я, — Ничего, зато доходчивее будет для прочих ущербных уродов, раз по-хорошему не понимают. Так что крепись и держись — работа у тебя такая.

— В том-то и дело. Так это ещё, заметь, нам мозги выносятся только временами, а каково им? — испанец имел в виду Володю, которому Наташка проедала плешь и дома, ну и Серёгу, потому как и Юлька тоже периодически включала недовольную «античным зверством» современную гуманистку, — Знал бы ты только, как я рад тому, что сам женат на уроженке этого мира и этих времён!

— Так ведь прекрасно знаю. Сам рад тому же самому и по той же самой причине, — и мы с ним рассмеялись.

Дома — нагляднейшая иллюстрация нашей с ним правоты. Велии, конечно, пока она свои уроки в школе вела, Юлька с Наташкой все ухи на переменах прожужжали, дабы на меня в «правильную» сторону повлияла, но хроноаборигенка есть хроноаборигенка. И даже не в патриархальном воспитании тут дело, а больше в общем менталитете эпохи. Что спешка хороша только при ловле блох, моей супружнице объяснять не нужно, и довода о достоверном обнаружении означенных блох пока-что только на юге Италии по вопросу о бездействии Васькина в карантинных мероприятиях оказалось вполне достаточно. В ладах она у меня и с географией и прикинуть, где тот юг Италии, а где мы, вполне в состоянии. Мнительности же повышенной, для некоторых баб характерной, у неё в роду не водилось, так что и ей самой подобной дурью страдать было просто не в кого. Ну а по депортациям семей безобразников обратно в Бетику у неё и раньше вопросов не возникало, потому как резоны для античного менталитета самоочевидны, и никакой нынешний голод в Бетике их не отменяет. Поэтому и теперь вопрос у неё возник только один — каким боком суровость принимаемых мер связана с сапёрным делом. Это — по самому обсуждаемому делу, а до кучи — почему Юлька с Наташкой ей на него внятно не ответили, а развизжались на тему античной жестокости и почему-то всеобщей чуть ли не поголовной занятости сапёрными фашинами, гы-гы! Я поржал от души, представив себе всю эту картину маслом в цвете и в лицах. Фашио, фасция, фашина — технически одно и то же, но ассоциации они вызывают разные. И хотя дуче в нашем историческом реале, говоря об итальянском национальном единстве развесившим ухи макаронникам, имел в виду скорее уж фашину, чем римскую ликторскую фасцию из розог, в которую на войне или в чрезвычайной ситуёвине ещё и секира вставлялась для рубки провинившихся голов, для самой своей партии, от которой требовалась знаменитая римская дисциплина, он ставил в образец именно фасцию, сделав её партийной эмблемой. А уж с учётом того, что хоть и обошлись его чернорубашечники без этнических чисток и концлагерей, ни с политическими противниками, ни с уголовной шантрапой они не миндальничали, ассоциация жёстких расправ с той античной римской фасцией для Италии вполне логична, оправдана и правомерна. Но то для Италии, а мы-то тут каким боком? Мы на другом полуострове вообще-то обитаем и не романизированы ни разу, и римских магистратов, которым ликторы положены, среди нас как-то не завелось, так что абсолютно не в ходу у нас по этой причине и ликторские фасции, а в ходу только фашины у нашей лёгкой пехоты, когда она на сапёрных работах задействована.

Отсмеявшись, я объяснил супружнице, «при чём тут сапёры», а когда уже и она нахохоталась вволю, мы с ней прикинули, что ведь и дети в школе наверняка хоть краям уха, но услыхали, а нет, так услышат уже в ближайшие дни от услыхавших, и непонятки среди молодняка нам как-то тоже никчему. Поэтому я велел позвать и их и ввёл их в курс — не об итальянских фашистах, конечно, а исключительно в пределах их текущей «формы допуска», то бишь об ассоциации жёсткого обращения с провинившимися не с фашиной, а с римской фасцией как с символом карательной функции носящих её римских ликторов. В этом смысле ликтор сродни палачу, и именно так я и объяснил это детворе — что фашист, то бишь ликтор, носящий и применяющий по прямому назначению фасцию — принятый у гуманистов иносказательный ярлык для любого, кто по их мнению слишком жесток. Пока для нашей нынешней школоты этого достаточно, а те, кто дорастёт до «формы допуска» повыше, поступив после школы в кадетский корпус, в котором будут изучать и «историю ещё не предрешённого будущего», на лекциях по ней узнают больше…

Если кто-то полагает, что вечер в кругу семьи для простого античного олигарха — отдых от праведных и неправедных дневных трудов, то прав он будет лишь отчасти. Ну, от рутинных-то домашних хлопот я свободен, слуги на то имеются, но млять, в прежние времена, будучи простым турдетанским солдатом-наёмником, а затем простым гадесским и карфагенским гангстером, я был вечерами — ну, в те вечера, когда не моя очередь была тащить службу — куда свободнее, чем теперь, когда «вышел в люди». Слово «клиентела» никому ни о чём не напоминает? Она не только у римлян, она и у греков, и у фиников, и у нас, и хотя называется иначе, суть абсолютно та же самая. У всех «больших и уважаемых» она заводится, потому как без неё в античном мире никак. До бога высоко, до царя далеко, как говорится, и маленькому простому человечку от не жалующего его царского псаря нужна защита поближе, желательно — в шаговой досягаемости. Да и если в хозяйстве беда какая, и деньги нужны позарез, то не к ростовщику же идти, который закабалит по самое «не бвлуйся», потому как живёт он и кормится именно с этого, верно? Ну а большому и уважаемому человеку, у которого и проблемы иногда возникают не маленькие, не будет лишней опора в окружающем социуме — и тоже не где-то вдали, а желательно бы прямо под боком, чтоб только свистнуть, и она тут как тут. И социальный механизм образования нашей турдетанской клиентелы — тот же самый, что и у римлян. Крестьяне-соседи, хоть и организованы они в общины со своими старостами во главе, и вождь у них свой тоже есть, но в жизни ведь всякое бывает, и там, где не всегда помогут ни староста, ни вождь, ну или могли бы, но не хотят, и управа нужна как раз на них, может иногда помочь влиятельный и вхожий в высокие инстанции сосед-латифундист.

Например, мой старый знакомый Курий — мужик толковый и в своей деревне авторитетный, но уж очень по характеру прямой и из-за этого не ладивший с тогдашним старостой общины, парочку раз обращался ко мне за поддержкой в конфликте на правах сослуживца по военным кампаниям — тоже, кстати, действенный механизм. А к кому ещё обратиться в случае чего бывшему солдату, как не к бывшему начальству по службе, и чем это отличается от чисто соседской клиентелы? Ну, теперь-то он уже и центурион, и новый староста общины, и об этом я, кажется, уже упоминал, а вот как он в те старосты выбился, я не рассказывал? Ну, значит, не пришлось к слову. Прежний-то староста — ну, совсем уж гнидой он, конечно, не был, раз уж люди его выбрали, и в целом был на своём месте, но где-то в чём-то, особенно с неугодными ему, говнюк был ещё тот. Обломавшись на Курии, он переключился на других, в числе которых оказался и один из друзей Курия — то на общественные работы не в очередь распределит, то налог в неслужебный год не по справедливости разверстает, то в законной помощи откажет, а того куриевского другана ещё и на службу повадился отряжать не через два года на третий, как у нас уже успело в стране устаканиться, а через год, и управы на самодура не находилось, потому как старый вождь его поддерживал. Я того бедолагу и не знал-то толком, разве только мельком его и видел, а по делу пересечься как-то ни разу и не довелось, но когда Курий попросил меня принять мужика и выслушать, то как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Пришли оба, я их принял, выслушал, обезьяной куриевский друг не выглядел, да и по делу не просил большего, чем положено по справедливости. Ну, за нормального человека отчего же и не вступиться, когда возможность есть? Но порядок есть порядок, и хорошо ли при живом и трезвом вожде прыгать через его голову? Поэтому я сказал им, чтоб они требовали суда у вождя, а как тот назначит день для разбора дела, так известили меня. Ну и подъезжаем мы с Васькиным в назначенный день к назначенному времени, дабы на суде поприсутствовать — ага, мы типа просто так в качестве простых зрителей, никаких чинов, мы тут просто посидим и послушаем, что умные и справедливые люди скажут, так что не обращайте на нас внимания и чините правосудие как исстари заведено. Чинов-то никаких, да только кто ж не знает, откуда мы взялись, и что мы за птицы? Да и помимо нас народу в общественный дом собраний набилось немало, от всех окрестных общин представители были, и вид у старого вождя при выносе справедливого приговора был довольно кислым. Ему ли не понимать, что мы же ещё и проверим, как вынесенный приговор исполняется, а пожаловаться нам — и уже не «без чинов» — на ненадлежащее исполнение найдётся кому?

Впрочем, своего любимчика старосту вождь тогда отмазал от уже неминуемых, казалось бы, перевыборов достаточно ловко и умело. Там, правда, сказалось и то, что и у самой общины не было ещё единого мнения, кого выбрать вместо него. Но тут в прошлом году старый вождь помер, а с новым вождём скандальчик небольшой вышел. Я о нём тоже не рассказывал? Так и не о чем было особо-то. Но про случай со смещением Априлиса и скандалом по этому поводу в Большом Совете я ведь точно рассказывал? Дело давнее, ну так оно того стоило, а это — пустяки по сравнению с ним. При выборах нового прокатили, короче говоря, представители общин традиционного наследника, а предложили общинам выбрать совсем другого — тоже сын старого, что самое-то интересное, да только вот не от законной жены, а от наложницы. Формально тоже типа «блистательный», но уже второго сорта, обычно не котирующегося, но тут общины кандидата рассмотрели и решили, что не беда это, раз третий сорт — не брак, то второй и подавно, а парень хороший и им нравится, ну и выбрали хорошего парня новым вождём. Но это уже в конечном итоге так вышло, а сперва ещё интереснее кино наметилось — я аж в осадок выпал, когда те представители ко мне зарулили и меня попросили в их новые вожди баллотироваться.

Отказался я не оттого, что в «блистательные» меня это не выводило, потому как для этого надо быть потомком древних тартесских царей по прямой отцовской линии. Да и хрен ли мне та «блистательность» хвалёная? Чего я не имею и без неё? «Блистательных» и без меня как грязи, если и второй сорт считать вместе с третьим, который тоже не брак. Тут честь стать вождём нескольких близлежащих к столице общин гораздо серьёзнее, и не могу сказать, если начистоту, что отказывался совсем уж без сожаления. Но когда же мне теми общинами рулить? Член правительства, главный буржуин-промышленник, включая и хайтек, не главный, но один из главных сельскохозяйственных латифундистов, препод в школе, вояка на войне и путешественник-колонизатор в мирные для метрополии годы — ну и куда мне тут ещё и этот груз? Вездесущий я, что ли? Так что прикинул я хрен к носу, да и отбрыкался от этой чести, посоветовав ходокам выбрать кого-нибудь «подостойнее», то бишь из родни «блистательного» покойничка. Вот тогда-то, перебирая варианты, о том хорошем парне и вспомнили. Молод? Неопытен? В «блистательном» кругу недостаточно известен и авторитетен? Ничего страшного, всё это — дело наживное, а в первые трудные годы — и поможем, и поддержим, говно вопрос.

Обиженный, ясный хрен, так этого дела не оставил, но что тут могли поделать в Большом Совете его сторонники и родичи со стороны мамаши после хорошо известного и немало нашумевшего прецедента с самим Априлисом? А тут и прокаченный, хоть и тоже «блистательный», но не с такой крутой родословной, и выбранный общинами вместо него тоже не совсем уж простолюдин, а по отцовской линии — очень даже свой и вполне себе «в отца место», и в этом смысле даже традиция не нарушена. Ну и чем было крыть родне обиженного, когда и мы с нашими сторонниками выбор общин поддержали? А нас кто на поддержку настропалил? Ну, остальных-то наших я, а меня — правильно, Курий попросил. После столь крутых заслуг перед своей общиной его авторитет в ней взмыл до небес, и вопрос, кому быть новым старостой вместо настозвиздевшего старого, отпал сам собой. А у меня в результате и эта община с тех пор в клиентах практически вся, и немало людей в соседних с ней, и вождь ихний новый, потому как надо ж было помогать парню начинать рулить. Ну и вольноотпущенники, которым со своими вопросами кроме бывшего хозяина и обратиться-то больше не к кому. И вопросов у всей этой оравы, покуда я по Атлантике шлялся, накопилось немало.

Не знаю уж, какой там стиль общения патрона с клиентами считается у римлян каноническим, потому как мой собственный римский патрон не фанат формалистики, а у нас тут ещё и не Рим, а Турдетанщина, так что и стиль у меня — свой собственный. У меня, когда я клиентов принимаю, и дети при этом присутствуют — кто уже в состоянии понять, что к чему. Ну, если клиент не просит о строгой конфиденциальности, конечно. Излагает мне клиент свою проблему, а я тут же поясняю детям непонятные для них моменты, они вопросы задают, и я им на них отвечаю. Задаю клиенту уточняющие вопросы по делу и его ответы тоже поясняю мелюзге. Решаю наконец его вопрос, и все реальные варианты решений им разжёвываю с пояснениями, почему другие нереальны или неприемлемы. А разбирая реальные, поясняю им и соображения по каждому из них, да и клиенту, если есть возможность, стараюсь предложить на выбор по вкусу пару-тройку равноценных для него решений. Дети вырастут и начнут собственной клиентелой обрастать, и надо, чтоб знали, понимали и умели с ней работать. Ну и клиенты должны видеть, что смена растёт вполне компетентная и квалифицированная. Млять! Римскому патрону письмо ещё настрочить надо, а то скоро месяц, как из-за океана вернулся, а всё никак не удосужусь — нехорошо это. Ну и вот как тут расслабишься?

А на следующий день — млять, как в воду мы с Хренио глядели! Провёл в школе урок у седьмого класса, базовую ДЭИРовскую подготовку уже освоившего и грызущего теперь основы моих собственных наработок. Самые азы, конечно, потому как опасно это дело форсировать. Ну, в смысле, у кого хорошие врождённые задатки, тем нормально, а у кого среднестатистические, для тех спички детям не игрушка. Главная-то засада в том, что для правильного понимания разработанной мной ещё в ходе собственных занятий техники безопасности современные знания нужны, которые в полноценном виде будут даваться им только в кадетском корпусе, а пока они у них слишком отрывочны и не сведены в единую стройную систему. Не все же такие природные уникумы, что и без этого справятся, а для остальных задача — научиться, а не героически надорваться в стремлении лихо догнать и перегнать имеющих генетическую фору самородков. Короткой пятиминутной перемены только на быстрый перекур и хватает, так что она обошлась без баталий. На втором уроке я вёл старшие ДЭИРовские ступени у шестиклашек — тут проще, поскольку методики и учебники разработаны до меня. А вот на перемене после него, уже двадцатиминутной, Юлька с Наташкой, как я и ожидал, пошли в психическую атаку.

— Макс, ты с Васькиным вчера говорил? — застрельщицей, конечно, Наташка.

— Говорил, разобрался и полностью с ним согласен. Куда нам спешить-то, если эпидемия пока только на юге Италии и раньше весны до Испании не доберётся? На уши людей без веской причины зачем ставить, когда за зиму всё можно подготовить спокойно и без квадратных глаз? Вы, бабы, срочную не служили и на плацу по семь раз на дню из-за любой ерунды не строились, а мы служили и строились — знаем, каково это.

— Ну а как насчёт тех несчастных семей, которые он в Бетику высылает? — ага, в бой вступают главные силы, то бишь Юлька.

— А что семьи? Во-первых, не ОН высылает, а МЫ высылаем — это вовсе не его личное, а коллегиальное решение правительства, одобренное и Большим Советом. И моё, кстати, тоже. А во-вторых, мы не первый год семьи преступников и бузотёров в Бетику высылаем, даже не второй — что ж ты тогда молчала, гуманнейшая ты наша?

— Ну Макс, ну тогда же там не было голода!

— А теперь есть. И что от этого меняется? Персоны нон грата от этого перестают быть таковыми? Не мы устроили этот голод, и у нас тоже точно такие же неурожаи, как и там, и наш народ тоже не жирует, а голода у нас нет только потому, что мы предвидели эти неурожаи и подготовились к ним заблаговременно — я не вижу веских причин менять политику, цели которой по-прежнему актуальны.

— Макс, ну ведь дети же!

— Ага, в том числе и дети. Как и в тех семьях, которые мы высылали и раньше. Так это ты видишь только надводную часть айсберга. А ты знаешь хотя бы, сколько семей мы высылаем обратно из наших фильтрационных «концлагерей»? Так во многих из них, представь себе, тоже есть дети.

— Да знаю я об этом, Макс! Но всех же не прокормить всё равно, и те — не наши.

— А эти — наши, но такие, что лучше бы их не было. А вот те — что, не дети? — я указал ей на резвящуюся во дворе школоту, — Так они — ещё более наши. И мои среди них есть, и твои, и всего нашего ближнего окружения. И обезьянышам среди них — не место.

— Ну Макс, ну я же не об этом! Сюда они и не попадают. Что я, сама паршивцев при наборе в первый класс и из младших классов не отсеиваю?

— А я — об этом. Сама же грозишься в самые ближайшие годы выпустить кадры уже и для первых турдетанских школ. Их — кто от таких же приматёнышей оградит? Или раз не наши там дети, так и хрен с ними, пусть в обезьянники превращаются?

— Ну так и там, конечно, тоже надо отсеивать.

— Куда? На улицу? Чтобы уродцы, отделываясь легко, и сами убеждались в том, что их поведение — выигрышное, и нормальных убеждали своим примером, что быть вот такими, как они — это круто и правильно?

— А что с этим можно поделать?

— То, что мы УЖЕ делаем и будем делать впредь.

— Но ведь это же фашизм какой-то получается!

— Ну, раз получается, то ведь не «и вообще», а из конкретных действий. Какие из них не направлены на наши цели и не ведут к ним? Если в результате у нас получается фашизм, так значит, судьба у него такая — быть фашизмом. Ага, обыкновенным — гораздо обыкновеннее того, про который тот старый фильм-агитка. Только тот на самом деле был экстримом, а обыкновенный — получается у нас. Какого будущего мы хотим для наших потомков, ты знаешь — сама в обсуждениях участвовала, и принципиальных возражений у тебя не было. Но вот реальный путь к нему — к сожалению вот такой, через обыкновенный фашизм и кровавую гэбню. Если ты продумала до тонкостей и готова предложить более гуманный, но гарантирующий те же результаты и в те же сроки — и в нашем варианте не маленькие, кстати — показывай, куды слухать, и я хоть сейчас с удовольствием развешу ухи и буду весь внимание…

13. Африканские страсти

— Энушат! Что ты ещё выдумала?! — Мириам впала в ступор, когда шмакодявка, слопав символические три жёлудя и глядя на полные миски пацанвы, протянула и свою за хорошей добавкой.

— Ну мама, ну вкусно же! А почему им можно, а мне нет? — качнула девка права.

— Слушай свою маму, Энушат! — наставительно изрёк ей мой наследник, — Тогда нам больше достанется, — и пацанва рассмеялась.

— Видишь, мама, они всё съедят! — сама-то с трудом сдерживает смешок.

— Всемогущий Баал! — финикиянка, сжевавшая свои три жёлудя с героическим видом жертвы варварского обычая, окончательно выпала в осадок, когда глядя на сестру и принимая за чистую монету шутки детворы, ручонку к желудям обеспокоенно протянул и сидящий у неё на коленях совсем мелкий Малх, — Ладно бы эти испанцы, они здесь все их едят, но вы-то у меня в кого такие? — едва заметно улыбается, наши хмыкают, залп в мою сторону глазами массовый и дружный, я тоже ухмыляюсь и набираю полную ложку каши из желудей каменного дуба, щедро сдобренной соусом из порошка шампиньонов — когда ж это мне правда в глаза колола?

Я ведь рассказывал уже о нашем ежегодном осеннем празднике желудей, когда их едят в стране все без исключения? Вот как раз на подобный случай неурожая зерновых он и внедрялся. Хлеба-то много не нужно, если хватает другой жратвы, так что неурожай пшеницы сам по себе не столь уж и критичен, но из чего прикажете варить кашу, если не уродился и ячмень? Вот тут нас и выручают жёлуди, особенно каменного дуба, которого в наших лесах, хвала богам, достаточно — жёлуди обычных идут в основном на корм скоту.

Мы-то, люди уж всяко не бедные, могли бы в принципе и обойтись без желудей в рационе. Но раз уж у нас обыкновенный фашизм, то он ведь что означает? Сплочённость и солидарность всего народа перед общими проблемами, и мы как тутошняя элита — тоже часть тутошнего народа, и если он вынужден есть жёлуди, то и мы тоже их едим. Не так много и не так часто, пускай даже и раз в неделю, но и это уже достаточно регулярно. Тут ведь принципиально важен сам факт. Продегустировать желудёвую кашу один раз в год на соответствующем официозном мероприятии или даже откушать в разовом, опять-таки, порядке «жёлуди по-легионерски» в близлежащем лагере Первого Турдетанского — это же заведомая агитационная показуха, и все это прекрасно понимают, а вот когда наши слуги готовят аналогичное блюдо и себе, и нам, и поедаем мы его не публично напоказ толпе, а за заборами и стенами наших особняков, да ещё и регулярно — это совсем другое дело. То, что не в падлу богатым баловням судьбы — тем более не в падлу и трудящимся массам. В Бетике ведь отчего голодают? Что там, желудей меньше, чем у нас? Ничуть не меньше, и перебились бы ими, как перебивались и предки в старину, если бы не было в падлу. А в падлу отчего? Оттого, что ни римляне желудей не едят, ни подражающая им собственная элита, глядя на которую и простонародье предпочитает в массе пускай даже и голодать, но «держать марку» приобщённых к передовой античной цивилизации, которая желудями даже рабов не кормит. Забавно наблюдать, как те же самые люди хоть и морщатся, но уже едят желудёвую кашу в фильтрационном «концлагере», где её раз в день ест и стража, а раз в неделю ради показухи и лагерное начальство. Глядя на них — уже как-то не в падлу. Ну, большинству — есть выкобенивающиеся, но недолго, потому как таких первыми же и гонят взашей. Правильно говорят, что разруха — она прежде всего в головах.

С грибами же ситуёвина в чём-то проще, но в чём-то и сложнее. Проще в том плане, что предубеждения против грибов в народе нет — как греки с римлянами собирают и едят их вполне охотно, так и испанские иберы от них в этом отношении не отстают. Не так, как современные испанцы, допустим, те — народ романский, у которого его страсть к грибным блюдам больше от поздней римской имперской кухни унаследована, у иберов их поменьше, и не так они изысканы, и фанатизма такого нет, но собирают и едят их веками. Сложность же в том, в чём и у всех — грибами лакомятся, но как серьёзную жратву никто их не воспринимает. Едят-то ведь их в традиционном виде, то бишь в цельном, в котором они малопитательны, так что правильное в общем-то в народе о них мнение. Ну откуда ж трудящимся массам знать о питательности грибного порошка, если никто из них никогда его не делал? Как знают и умеют, так и готовят, как приготовили, так и съедят, как съели, так и усвоили, а как усвоили — так и оценили пользу. Вкусно, приятно, но если есть одни только грибы, то через некоторое время — что ел их, что не ел.

Фокус тут в составляющем клеточную оболочку грибов фунгине, который, как Наташка объясняет, сродни хитину насекомых и прочих им подобных многоножек. Наш желудочный сок переварить его не в состоянии, отчего и усвоение грибных полезностей получается процентов на десять, не больше. Смысл размалывания высушенных грибов в порошок в том, что при этом разрушается фунгинная оболочка грибных клеток, и если их размол достаточно мелкий, то и до девяноста процентов усваивается, как и из мяса. И с мясом тут сравнение грибов не случайное, а вполне по делу, потому как именно мясные белки, то бишь животные по своему составу, мы из грибов и получаем. Вкус разве только не мясной, поскольку в самом мясе он солями калия обеспечивается, но это поправимо — поташа добавить, из обыкновенной золы добываемого, и будет правильный вкус. Труднее всего к сушке и размолу грибов народ приучить. Хоть и нет на это прямых запретов ни в религии, ни в светских обычаях, но традиция есть традиция — ни отцы так не делали, ни деды, и вообще, кто и где так делает? Вот, мы теперь делаем, и способ внедрения в массы — тот же, которым и картофан в России внедрялся. Точнее — внедрился в конечном итоге, потому как поначалу-то он внедрялся петровским указом в приказном порядке с угрозами кар за неисполнение, отчего и исполнялся тот указ чисто для галочки — вот, велено нам было посадить — посадили, растёт, а зачем — то не нам, то государю ведомо, а наше дело подневольное. Никому же никто толком ни хрена не объяснял, и когда народ это ещё и есть заставили, многие ядовитыми ягодами травились, отчего вспыхивали бунты. А вот когда отчаялись преемники Петра принудительно народ к картофану приучить, да и хрен на это дело забили, вот тогда и пошло это дело в массы — где помещик знал, как это едят, там и крестьяне его узнавали от его дворовых слуг, а от них — их соседи, а от тех — дальше знание шло. Поэтому и не сходим мы с ума с правительственными постановлениями, а то ведь, чего доброго, идиоты на местах ещё и мухоморы молоть и жрать людей заставят, а с личного примера сразу и начали — высадили у себя в латифундиях шампиньоны, которым губительное для зерновых дождливое лето — что доктор прописал, ну и сушим их, мелем в порошок, готовим подливу к каше и прочим блюдам, сами их едим и соседей угощаем. И в соседних с нами крестьянских общинах многие уже нашему примеру следуют, а кто не хочет — вольному воля, пусть давятся желудёвой кашей без подливы. У нас ведь свобода, верно? Хочешь — живи, не хочешь — не живи, силой никто не заставляет.

Выращиванием грибов, правда, мало кто пока всерьёз занялся, потому как и в лесу их дождливым летом полно, но это придёт со временем, главное — привыкают сушить и молоть. Дело тут не только в привычке собирать в лесу на халяву, а ещё и в том, что на вкус шампиньон ничем не примечателен, и многие другие грибы заметно вкуснее его. Вот их в основном и собирают целенаправленно, а шампиньоны, как и прочие малоценные — только до кучи. Для нас же собака порылась в аминокислотном составе грибных белков. Самый полный их набор, не худший, чем в мясе, в белых грибах и в шампиньонах. Белый и у турдетан ценится, но вот нормальному окультуриванию он не поддаётся, а много ли его соберёшь в лесу? Шампиньон же растёт на грядках с немыслимой для леса густотой.

На соседей она производит впечатление, но нас самих не радует, потому как это только для дикорастущих лесных грибов она немыслимая, а для шампиньонных теплиц нашего современного мира — млять, разорились бы они на хрен при такой урожайности на единицу площади, как у нас. Во-первых, диких шампиньонов в Испании несколько видов, и Наташка не уверена, что мы ввели в культуру именно тот, который был окультурен и в нашем реале. Она говорит, там есть свои тонкости, по которым и у спецов по грибам нет единого мнения. Во-вторых, мы разработали и применяем упрощённую технологию, и не оттого, что не можем осилить навороченную, а оттого, что разрабатывали её специально для крестьян — то, что они наверняка смогут, когда дозреют до осознания исторической необходимости, без особого труда перенять у нас и воспроизвести у себя. А в-третьих, и это главное, наибольшую урожайность культурный шампиньон даёт на конском навозе. На коровьем и свинском, не говоря уже о птичьем помёте, она у него уже ощутимо ниже, а мы его выращиваем вообще на грунте. Я ведь упоминал уже, как мы давеча с Наташкой этот момент обсуждали? Да, урожайность аховая, но выращивать жратву прямо на говне, жрать её такую самим и предлагать другим — нас просто не поймут-с. Да и что нам за теми рекордами-то гнаться? Мы же не в осаждённой крепости, где народу набито как сельдей в бочке, а каждый квадратный метр площади на счету. Есть земля, неплохо удобряемая и нормальным перегноем из листьев и травы, есть долгий период тепла субтропического средиземноморского климата и есть эти нескончаемые дожди, которых никто не просил, и которые губительны для зерновых, но для грибов они просто идеальны — какие проблемы?

— Вы прямо как к осаде готовитесь! — у Мириам, на североафриканской родине которой таких дождей не бывает, а те, что есть, урожаю только на пользу, даже в башке не укладывается, что где-то может быть иначе, и мотивацию нашим мероприятиям она видит только одну — сугубо милитаристскую, — Это Карфагену запрещено воевать, и если дикари подступят к самим его стенам, осада и голод будут неизбежны. Но вам-то чего бояться с вашим войском?

— Мириам, да разве же в дикарях дело? — попытался урезонить её Фабриций, у которого мы и собрались, — Здесь другая страна и другой климат. Ты видишь эти дожди?

— Ну так осень же — дожди и должны уже быть.

— И всё лето были такие же.

— Ты преувеличиваешь, Фабриций. Не бывает таких дождей летом, — убедить её было нереально, — Отец говорил, вы не увеличиваете ваше войско, чтобы соседство с вами не пугало римлян, но я же видела, как вы его обучаете, — привёзший её с детьми Арунтий кроме показа Оссонобы устроил ей и экскурсию в лагерь Первого Турдетанского, дабы у неё не возникало вопросов, чем это мы тут таким заняты, что даже и на короткое время в Карфаген вырваться не можем.

Это тесть меня таким манером выгородил, если кто не въехал. Она ведь Малха родила весной прошлого года, на лето которого у нас как раз пришлась командировка в Вифинию. Можно было в принципе и по пути туда заглянуть навестить, и на обратном пути, но как раз это-то Арунтий и запретил строго-настрого. В силу политически весьма рискованной специфики нашей миссии никто и ни под каким соусом не должен был даже косвенно связать этот наш вифинский вояж с Карфагеном, так что палиться в нём было категорически противопоказано. Я ведь рассказывал уже, чем мы там занимались и КОГО оттуда втихаря вывезли? Так что рисковать спалиться было никак не можно, и особенно в Карфагене. Тем более это касалось дружественной Риму Утики, так что Мириам как жена большого и важного в Утике человека быть в числе посвящённых в это дело не могла по определению. Ребёнка ей слева заделать — это одно, а вводить в курс сверхсекретнейшей операции, никак её не касающейся — совсем другое. Знала она только, что посланы мы её отцом куда-то на Восток по какому-то страшно важному и страшно тайному делу, которое ни Карфагена, ни Утики не касается, так что и незачем никому в них о нём знать. Причём, Арунтий так сформулировал скормленную ей версию, что о тайной операции по доставке в Средиземноморье какого-то жутко ценного персидского, а то и вовсе индийского товара она уже догадывалась сама и гадала только, на Родосе мы с отцовскими контрабандистами это дело проворачиваем или в самом Египте. В общем, сумел тесть напустить тумана, а в качестве компенсации за недопущение нашей тогдашней встречи прихватил её с собой в Оссонобу теперь. Официально — для сопровождения Энушат, которую предстояло отдать в нашу школу с тем, чтобы после неё здесь же и замуж её выдать в перспективе. Мириам — не без отцовской помощи, конечно — убедила наконец мужа, что новое государство этих испанцев хоть и варварское, конечно, но вовсе не эфемер наподобие баркидского, а очень даже всерьёз и надолго, так что связи с ним для Утики лишними не будут. Шмакодявка, естественно, о столь высоких материях не думает, но наш визит двухлетней давности она помнит хорошо и рада возобновлению знакомства с моими пацанами, с которыми было так интересно общаться в тот раз…

— После Утики, а особенно после Гадеса я боялась увидеть большую варварскую деревню, — смеётся её мать, — Но у вас тут очень даже прилично. Не Карфаген, конечно, но для Испании — не ожидала.

— Ну, Нового Карфагена мы ещё не переплюнули, — посетовал Фабриций, — Но ты бы видела, что здесь было раньше! Старая финикийская Оссоноба была здесь центром цивилизации, а далеко ли она ушла от того, что ты боялась здесь увидеть?

— Не слишком. Такой же тесный, шумный и пыльный гадюшник, как и все эти мелкие городки. Вы правильно сделали, когда решили строить свой город на голом месте. Не Карфаген, конечно, но ведь и он не сразу стал таким, как сейчас Какие ваши годы? Эх, Карфаген, Карфаген…

— Тяжело там сейчас?

— Ну, ты же помнишь и сам. Утика — захолустная дыра по сравнению с ним, и я поначалу тосковала в ней, но насколько же в ней меньше шума и дрязг! После неё Старый Город приводит в ужас своей неустроенностью, а ведь мы же и жили не в нём, а в тихой, просторной и благополучной Мегаре. Все эти старые кварталы, особенно Котон — там же находиться подолгу невозможно!

— Шумные толпы черни?

— Не то слово! Всемогущий Баал! И наша-то коренная карфагенская чернь была не подарок судьбы, но она хотя бы работала, а не толпилась на площадях и перекрёстках улиц так, что даже пешком не пройти. А уж эти беженцы с Великих Равнин — как будто бы мало было городу таких же из Эмпория!

— И работы нет, и народу прибавилось, — кивнул я, — И демагоги, конечно, всё так же баламутят толпу?

— Ещё как! Тем более, что кое в чём они правы — ведь в самом деле никогда ещё не творилось таких безобразий, как сейчас. Сама видела — да что я, я только мельком всё это видела и краем уха слыхала, а вы вот послушайте-ка, что вам Анния расскажет! — и Мириам указала на прибывшую с ней из Карфагена спутницу, с которой уже беседовал Васькин, явно выпытывая какие-то неизвестные ему подробности.

— Та самая «как бы ничейная ливийка»? — спросил я его.

— Именно, — подтвердил мент, — Тебе тоже было интересно, где такую откопали — вот послушай, она как раз рассказывает, «как докатилась до такой жизни»…

— Ну, вот я и говорю, наши кто разве с порядочной девушкой или женщиной так поступят? Ну, разве только с ливийкой, да и то, если она из наших, то только по согласию. А я — вы не смотрите, что я на ливийку похожа, мало ли кто на кого похож, а я по линии отца самая настоящая ханаанка, между прочим. Тирийцем был его предок настоящим, с самой Дидоной из Тира прибыл. Любого из наших с Малого Лептиса, если только не из порта, спросите — все знают. Портовые — те могут и не все знать, там много и пришлого сброда, но коренные наши знают все. Были, конечно, и ливийские предки в роду, я разве спорю? А у кого их не было? Покажите мне из наших хоть одного такого — даже не ищите, уж я-то знаю, и наши все тоже знают. Но наши ливийские предки, между прочим — это вам не дикие гетулы, которые только коров с козами и умели пасти. Наши и гончарное дело знали, и ячмень возделывали, и рыбу ловили, и железо у них своё было — это вам не какие-то гетульские дикари. Любого из наших спросите, все знают. А я ещё и ханаанка настоящая, говорю же, предок отца — из самого Тира…

— Ну, не так уж ты и похожа на ливийку, — заверил её Хренио, прерывая поток «доказательств» финикийского происхождения этой «тоже типа финикиянки», что было её явной идеей-фикс, — Кончики ресниц у тебя вполне ханаанские, нижние краешки мочек ушей тоже, — мы с немалым трудом удерживали серьёзное выражение на мордах лиц, пока он ей перечислял в том же духе все признаки, по которым от финикиянки и негритянку-то хрен отличишь.

— Предок твоего, наверное, ещё раньше из Тира прибыл? — спрашиваю Мириам вполголоса, едва заметно ухмыляясь.

— Да, род мужа из первых поселенцев Утики, а она основана раньше Карфагена, — перехватывает мой взгляд на детей, сама на них глядит, тут до неё доходит, и от смешка она удерживается не без труда, — Не знаю, можно ли верить тому, что почти на триста лет, но со старожилами Утики эту цифру оспаривать не рекомендуется, — сдержать улыбку она не сумела, но её обоснуй замаскировала грамотно — ну, для тех, кто не в курсе…

— Ну, вот я и говорю, мы вам тут не дикари какие-то, — продолжала «тоже типа финикиянка», — Хвала Баалу и Танит, я ещё малолеткой была, когда на Эмпорий нагрянули эти дикие гетулы Масиниссы. Поэтому огулять они меня не огуляли, как многих наших, кто постарше, но раздевали, пялились, лапали и даже в кости меня разыгрывали, кому я достанусь, когда подрасту. Представляете, какие мерзавцы?! Особенно молодые сопляки — огуливалка ещё не выросла, а всё туда же! Гетулка я им дикая, что ли, или их овца? Да простит меня Хаммон, конечно, за то, что я так об овцах, но ведь это же правда — любого из наших спросите, все знают. Сперва, когда поняли, что наши войска не защитят, почти все хотели уходить, но глашатаи Масиниссы объявили, что сам царь берёт ханаанцев под свою защиту и бесчинств не позволит, многие поверили. А как же иначе, если вдуматься? Друг с дружкой дикари могут вытворять всё, что им вздумается, а нас-то за что? Только дикари — потому и дикари, что порядка у них нет. Убивать в самом деле стали меньше, но грабить и охальничать продолжали, как и прежде, а к гетулам ещё и местные ливийцы присоединились, особенно взбунтовавшиеся рабы — эти лютовали хуже всех. Ну, их-то нумидийцы иногда всё-таки наказывали, но на них самих никакой управы было не найти. Когда старшая сестра попалась им на глаза, и её огуляли по очереди сразу пятеро, и это сошло им с рук, наша семья, как и многие, бросила всё нажитое и ушла в Гадрумет. Но кому мы там были нужны? Родни-то у нас не было ни там, ни в других городах. У дяди родня жены в Карфагене жила, так он с семьёй туда и подался, а отец кое-как перебивался случайными заработками. Надеялись вернуться домой, когда дикари уйдут, но проклятые римляне так и оставили Эмпорий Масиниссе…

— Многим вашим тогда пришлось зарабатывать на жизнь телом? — направил её Васкес ближе к основной тематике опроса.

— Были такие, а куда деваться? Даже сестре вот пришлось — хоть и повезло ей, и от тех дикарей она не залетела, но слух-то ведь всё равно разнёсся, да ещё и преувеличили болтуны бессовестные, будто тех дикарей аж пятнадцать было. Болтают ведь не подумав, а попробовали бы сами пятнадцать охальников выдержать, посмотрела бы я на них после этого! Какие пятнадцать, когда только пять? Любого из наших спросите, все знают. Но ей же замуж надо было, а никто не брал, и как ещё на хорошее приданое заработаешь, когда работы и мужчинам не хватает? Хоть и заброшен этот старинный обычай, но ведь был же он у наших предков. Если так было угодно богам тогда, почему не угодно теперь?

— И ты тоже, когда подросла, и время пришло?

— Ну, вот ещё! Мне-то это зачем было? Думаете, если сестре пришлось, так и я, значит, такая же? У меня жених и так был, между прочим, и невинность я с его помощью Астарте пожертвовала — любого из наших спросите, все знают. Но видели бы вы, каковы эти гадруметцы! Ведь свои же, не дикари ливийские, что в любой праздник Астарты к её храму стекаются в надежде телом ханаанки попользоваться — должны же понимать, что если девушка пришла в храм, это не значит ещё, что она готова служить Астарте с первым же попавшимся! Говорю же, наши разве так поступят? Ну, если только с блудницей какой известной, у которой всё равно чести нет, или там с чужачкой какой ничейной, которую никто в городе не знает. А эти гадруметцы — ни стыда, ни совести! Мало того, что сразу же подкатываются и шекель свой суют, даже не спросив, не ждёшь ли ты кого, так иногда ещё и не по одному! Представляете? Ко мне двое подкатились! И кто! Шелупонь какая-то желторотая! Говорю им, что жених есть, и жду его, так не слушают же, жребий тянут, кто первый, а по обычаю ведь как? Если поймала монету подолом, то отказать уже нельзя, а ведь не встанешь же и не уйдёшь. Представляете, каково мне было уворачиваться, сидя на месте, чтобы мимо подола промахнулись? А они же подбирают и снова пытаются — хвала Астарте, жених вовремя подоспел и пинками этих сопляков разогнал. А то чего захотели! Блудница я им, что ли? Так они, представляете, тут же к соседней девчонке прицепились, да ещё и третий к ним добавился. А она тоже не из таких и тоже жениха ждала, но то ли растерялась, то ли ловкости не хватило увернуться и не поймать монету, но одну словила у нас на глазах, так что первый из них её точно огулял. За других я не поручусь, мы-то с женихом ушли Астарте служить, и чем там кончилось, мы не видели. Ну ни стыда у этих гадруметцев, ни совести!

— Ужас! — прокомментировала Мириам по-гречески, — Да, там такое не редкость — дикое отсталое захолустье! Ведь чего проще — сразу жертвуешь храму приготовленный заранее шекель из кошелька и не идёшь даже на эту аллею ловить подолом монеты всякой швали, а идёшь сразу домой. Сами же страдают от этого замшелого обычая, сами от него уклоняются, как только могут, но отменить даже в голову не приходит! Как же, священная старина, предки так не делали, да что же люди-то скажут! А скверную болезнь из-за этого дурацкого благочестия подцепить или залететь от кого попало — лучше, что ли?

— Африка! Как есть Африка! — констатировал я на том же языке.

— Пять лет назад это было, а перед этим столько же в Гадрумете уже прожили и успели уже убедиться, что нечего в нём ловить, — продолжалась тем временем исповедь по-финикийски, — Так ладно бы только сама жизнь, притерпелись уже как-то за пять-то лет, но эти гадруметцы! Вышла замуж, пора бы уж и отстать, так куда там! Стоило мужу отлучиться куда по делам, так подкатываются со своими грязными домогательствами один за другим, и всё больше шелупонь всякая непутёвая. Наши так разве поступали? С чужачками если только, а со своими — никогда. Любого из наших спросите — все знают. Год мы прожили в этом кошмаре, и тут как раз всемогущие боги услыхали наконец нашу мольбу — богатенькие на Великих равнинах земель себе по дешёвке нахапали, да не всех подряд, а лучшие угодья на выбор, и между ними остались бесхозными такие участки, что хорошей земли на них — ни два, ни полтора. Они же на продажу в основном свой урожай выращивают, и им большие поля нужны, а не такие клочки, где механизму с упряжкой на пару волов не развернуться. За деньги такую землю никто из толстосумов брать не хотел, и она не возделанной оставалась, ну и предложили её тогда потерявшим всё горемыкам вроде нас. Не совсем даром, конечно, кто ж даром-то даст, а давали в аренду, но дёшево и с правом выкупа в рассрочку. А нам как раз в Гадрумете житья уже никакого не стало, ну муж и соблазнился, и много нас таких было. Земля нам досталась возле Сикки, в полудне пути на запад, к притоку Баграды. Хорошая земля, плодородная, даже не так уж и мало, мы с мужем худшего боялись, но ведь на ней не было вообще ничего! А у нас только и было скота, что один осёл, а на осле разве вспашешь поле? Мотыгами сперва всю землю обрабатывали, с соседями друг другу помогая, а иначе разве справились бы? Ну и жильё, конечно — в родном Малом Лептисе я и войти-то в такое постыдилась бы, лишь немногим лучше лачуги согнанного с этой земли и проданного в рабство за долги ливийца…

— Почему-то мне сильно кажется, что как раз вот эти согнанные со своей земли ливийцы и аукнулись им всем теперь, — говорю Мириам по-гречески, — Нумидийцы-то что, дикари пограбить нагрянули, да порезвиться, а вот местным ливийцам наверняка было что припомнить новым хозяевам и за что счёты с ними свести.

— Может быть, — кивнула та, — У мужа половина всех новых рабов за эти годы — как раз ливийцы с Великих равнин. Дешевле всех на рынке продавались…

— И так все четыре года? — переспросил наш мент эту «тоже типа финикиянку».

— Ну, вот ещё! Что мы, дикари какие-то, которые и работать сами не хотят, если кнутом их не сечь, и руки у них растут из задницы? Мы — настоящие ханаанцы, работать умеем, работы не боимся, и руки у нас из правильного места выросли. И земля нам, хвала Баалу, досталась плодородная. С первого урожая, конечно, разве поднимешься? Только с долгами расплатились — ну, перезанять у других, конечно, для этого пришлось, но уже меньше гораздо. Мужу ведь почему охотно в долг давали? Потому что он всегда отдавал сполна и в срок — не просил отсрочки и не плакался, что отдать нечем, а изворачивался и перезанимал, чтобы отдать всё и вовремя, как договаривались. Со старыми долгами муж расплатился, бремя новых уменьшил почти наполовину, да ещё и купили хороший плуг и вола. Вторго купили соседи, так что мы с ними объединялись и пахали сразу на двух оба наших надела по очереди нашим плугом, потом боронили их соседской бороной, а когда засеяли поля, занялись и расчисткой неудобий — аренду платим, чего земле простаивать?

— Для первого года неплохо, — одобрил Хренио.

— А то! Покажи мне хоть одного, кто достиг бы на нашем месте в первый же год большего! Любого из наших спроси — все знают. На второй год долгов у нас уже немного осталось. Опять с перезаймом, конечно, ну так зато мужу снова охотно дали те, у кого он занимал и в самом начале — чего ж не дать, если отдаёт честь по чести? Прикупили овец и домашней утвари, а вскладчину с соседями — и семью рабов-ливийцев. И на полях наших с неудобьями ещё одна пара рук, и по домашнему хозяйству помощь — я-то ведь брюхатая уже ходила. В позапрошлом году разродилась, муж с долгами рассчитался окончательно, купил корову и начал строить новый дом — ну, не совсем такой, как в Малом Лептисе, но уже приличнее и просторнее нашего сарая. В прошлом достроили его с помощью соседа и раба, вселились, прикупили ещё утвари. Начали помогать строить новый дом уже соседу. В этом году рассчитывали уже закончить, вселить в него семью соседа и докупить с ними жатку, ещё немного скота и ещё одну семью рабов, на следующий планировали начинать уже выкупать землю в полную собственность, думали и о втором ребёнке…

— И тут нагрянули нумидийцы?

— Не то слово! Да испепелит всемогущий Баал проклятых дикарей! Всё детство мне испохабили, а теперь и всю дальнейшую жизнь! Чтоб у них весь скот передох, чтоб у них земля стала бесплодной, чтоб их жёны только уродов им рожали! Всемогущая Танит, да как же земля выродков-то таких носит?! Прости, почтеннейший, уж очень наболело на душе. Только обустроились, только зажили в достатке — ну должна же быть на свете хоть какая-то справедливость. А, чего уж там! — она горестно махнула рукой, — Мы уже знали по опыту, что от вояк защиты не дождёмся, а дикари будут вытворять всё, что им только вздумается. Предупредили и всех соседей, но толстосумы из Карфагена нам не поверили. Ну, то их дело и их судьба, а наша совесть чиста. Весь громоздкий скарб мы бросили, хоть и жаль его было до слёз, взяли только самое ценное и скотину, еду и пожитки на телегу с волами и на осла, сами пешком — ребёнка мы с мужем по очереди на руках несли. Хвала богам, эти разбойники первым делом на богатые усадьбы набросились, брезгуя пока-что такими, как мы. Мне жаль их обитателей, но они сами виноваты — последовали бы нашему совету, так хоть сами остались бы целы. Мы-то с соседями, хоть и натерпелись страху по дороге, успели благополучно добраться до Сикки. Кто же мог знать, что всё наше везение тоже окажется напрасным?

— А что случилось?

— Да ничего хорошего, почтеннейший. К городу подступили нумидийцы, и мы оказались в осаде. Это были не царские войска, а обычные дикари-гетулы, и мы надеялись на то, что это просто большой набег, от которого можно отсидеться за стенами до подхода войск из Карфагена. Но потом от последних беглецов разнёсся слух, что видели и самого Масиниссу с настоящим войском и даже со слонами, и мы поняли, что дела наши плохи, и вся надежда только на богов. Наверное, никогда раньше мы не молились им так, как в те дни! Но помощи не было, дикари и не думали уходить, а боги не спешили испепелить их огнём. Запасы пищи кончались, разбойники наглели и готовили лестницы для приступа, но была ещё надежда на подход самого Масиниссы, которому можно было бы хотя бы уж сдаться на приемлемых условиях — чтобы дал охрану от дикарей для безопасного ухода из Сикки к Карфагену. Но разнёсся слух, что царь и его войско обошли нас и продвинулись к Заме, так что унять гетулов было некому. Правильно муж говорил — была бы лодка, он бы и скот бросил, и не пробирались бы мы в Сикку, а сплавились бы по притоку в Баграду и по ней уже хоть до самой Утики. Но кто же знал заранее, что лодка может понадобиться и вдали от моря? Вся Сикка была в отчаянии, и жрецы Баала объявили, что бог разгневан, и нужен мельх — кровавая жертва. Для этой жертвы зарезали последний скот, но Баал так и не смилостивился, а дикари пошли на приступ, который наши отбили с большим трудом. И тогда жрецы объявили, что гнев Баала слишком силён, и для спасения от дикарей нужен настоящий мельх — такой, как тот, что приносился в седую старину. Весь город стенал и рыдал, неся к храму маленьких детей, среди которых был и наш несчастный первенец…

— Африка! Как есть Африка! — проговорил я по-гречески.

— Карфаген — тоже Африка, — заметила Мириам.

— В том-то и дело. Понабегут туда вот такие не в меру правильные провинциалы и научат городских, как надо правильно родину и богов любить. А ты говоришь, Астарте они по старинке служат, задрав подол, и это для тебя ужас. Тут вот ещё что до сих пор не искоренено! Это тогда что по-твоему?

— Давно уже такого не было. Ну, бывали редкие единичные случаи — находились фанатичные глупцы. Но чтобы вот так, массово…

— Ага, как положено по священной традиции предков. Радуйся, что живёшь не в Карфагене, а в небогатой и скучной, а главное — маленькой Утике, у которой нет большой хоры вот с такими провинциалами и их африканскими страстями.

— Да я, собственно, уже не горюю как-то по этому поводу. Теперь — тем более…

— Боги так и не смилостивились к Сикке, — продолжала провинциалка, сидящая перед нами, — Мы ещё не успели оправиться от горя, как пришёл неожиданный конец. Мы ждали нового штурма дикарями стен и готовились отражать его, но никто и представить себе не мог, что найдутся предатели. В ночь на червёртый день после жертвоприношения детей рабы-ливийцы напали на привратную стражу и открыли ворота разбойникам. Наши с соседкой мужья были в ту ночь в страже и оба погибли, как нам рассказали потом, в бою на улицах. А тогда, ночью, мы с ней просто услыхали шум и поняли, что гетулы в городе. Мы побоялись бежать сразу, и оставалась ещё надежда, что наши мужья живы и найдут нас, и поэтому мы спрятались на крыше дома в надежде отсидеться на ней до следующей ночи и улизнуть в темноте, когда суматоха уляжется, и дикари будут не так бдительны. Но вместо мужей нас нашёл наш раб-ливиец, и он был не один. Сначала они нас связали, чтоб мы не могли убежать. После этого они нас раздели и принялись лапать — я думала, умру от ужаса и омерзения, но оказалась живучей, а ужас только начинался. Первой они огуляли соседку — втроём, по очереди, у меня на глазах, а рабыня, жена нашего ливийца, держала меня связанную, смеялась и приговаривала, что это — за неё и за её сестру. После этого, отдохнув и подкрепив силы едой и вином, эти негодяи занялись мной — даже не знаю, как я это вынесла. А эта гнусная стерва опять смеялась и говорила, что и это — тоже за неё и за её сестру. Но какая же всё-таки дрянь! Муж огуливал её, когда я была в тягости и не могла дать ему положенное, ну так и что ж ему было терпеть, когда рабыня есть? Ну, сосед ещё желание с ней утолял, когда у его жены месячные были, потом и мой тоже начал, когда они бывали у меня. А что тут такого? На то она и рабыня, в конце-то концов! Залетела от кого-то из них — так гордиться и радоваться должна тому, что не от дикаря немытого, а от настоящего ханаанца залетела! А даже если это ей было и не в радость, так ведь мужья же наши её огуливали, а не мы — нас-то огуливать за что, спрашивается? Несправедливая и неблагодарная скотина, вполне под стать своему мерзавцу-муженьку и ему подобным диким и неблагодарным скотам! Ненавижу этих гнусных ливийцев!

— А что там была за её сестра? — поинтересовался Васькин.

— Да какая разница! Такая же рабыня-ливийка, только не наша, а ближайшего к нам латифундиста. Хороший человек, очень помог нам в первый год, а эта дикарка взяла, да и сбежала от него прямо с поля. Так бы и ушла, если бы не попалась нашим. Ну, они её поймали и к хозяину отвели. Перед этим огуляли, конечно — смазливая была. А откуда им было знать, что она сестра нашей ливийки? Где на ней это было написано? Мало ли, чего соврёт беглая рабыня? А даже если и правда, так всё равно поделом ей — не надо было от хозяина сбегать. Это до чего же мир докатится, если все рабы от хозяев убегать начнут?

— Ясно. Ну а с вами что дальше было?

— Утром эти негодяи отдали нас дикарям, обменяв на бурдюк вина и трёх овец. Гетулов было пятеро, двое из них огуляли меня, трое — соседку. А она была в тягости, и у неё случился выкидыш. Её куда-то уволокли, и больше я её не видела, а меня отвели во двор, где уже находились десятка два подобных мне пленниц. С некоторыми мне удалось поговорить — от них-то я и услыхала о гибели всего отряда стражи, в котором в ту ночь были и наши и с соседкой мужья. Нас стерегли сопляки, которым их главный велел рук не распускать, но не очень-то они его слушались, когда он не видел. Перелапали они нас всех, а трёх и огуляли у нас на глазах, разложив прямо на мостовой. Добирались уже и до меня, и вопрос был только в том, четвёртой я у них окажусь или пятой — одновременно они положили глаз на одну свеженькую из двух только что приведённых. Но тут вышел из дома их главный и тоже глаз положил на нас обеих. Свеженькую сразу забрал в дом, где они со старшими пировали, а меня велел одному сопляку сводить к водопроводу, чтобы помылась. Я, конечно, первым делом хорошенько подмылась — не хватало мне ещё только залететь от каких-то грязных рабов и вшивых дикарей. Пока я подмывалась — появился и план. Купалась уже не торопясь и раздевшись полностью — тот сопляк, конечно, пожирал меня глазами и мысленно уже огуливал прямо у фонтанчика. Моё нежелание вылазить из бассейна его, конечно, не остановило, но мне именно это и требовалось — на дне бассейна подходящих камней хватало. Хвала Астарте, проклятый щенок не успел излиться в меня, когда представился и подходящий момент без лишних глаз. Хотела ещё и прирезать его для надёжности его же ножом, да побоялась, что кто-то выйдет и увидит. Взяла себе его нож, пояс и плащ, самого паршивца уложила в позе мертвецки пьяного, прихватила свою тунику, нижнюю юбку и сандалии и юркнула в узкую улочку между дворами. Там только оделась, обулась, стала думать, как выбраться из города. Ночи-то ведь дожидаться нельзя, этого сопляка в любой момент хватиться могут, и уходить, значит, надо среди бела дня. Переулками пробралась к городской стене — хотела через неё же и перелазить, но по пути мне как назло так и не попалось хорошей верёвки, а как спустишься со стены без неё?

— И как ты выкрутилась?

— Это оказалось легче, чем я боялась. Закуталась в плащ, чтобы хотя бы издали за щуплого сопляка-гетула сойти, да и пошла вдоль стены в сторону ворот. Надеялась по дороге всё-же найти хорошую бельевую верёвку, но так и не нашла. Зато ворота вообще у этих дикарей не охранялись. Войско называется! Ну, сидели возле них трое, но заняты они были больше вином и двумя женщинами, которым повезло меньше, чем мне, так что им было не до службы. Окликали только хорошо знакомых, шутили с ними, а больше ни на кого и внимания не обращали — обе створки распахнуты настежь, и все, кому нужно, идут через них свободно. Многие ещё пьянее той горе-стражи, а человек пять из выходящих из города, подозреваю, были такими же гетулами, как и я. Набралась храбрости, завернулась в плащ поплотнее и поковыляла заплетающейся походкой через проём ворот, будто пьяна в хлам, но пытаюсь это скрыть. Не знаю, надо мной посмеялись или над кем ещё, но даже не окликнули. Хотя страху, конечно, натерпелась…

— Ловко! — одобрил Хренио, — И оттуда ты подалась уже в Карфаген?

— Не сразу, почтеннейший. Сперва просто куда подальше от Сикки, а мне нужно ведь было ещё и мимо гетульских шатров и палаток проскользнуть. Там чуть не попалась — окликнули, и мне пришлось мычать что-то нечленораздельное, будто голова с похмелья раскалывается. Хвала богам, оставили в покое — наверное, приняли за кого-то знакомого, но поняли, что обознались. Хотела лошадь украсть, но поняла, что тогда точно погонятся, а с моими навыками езды только на осле разве ускачешь от нумидийцев? Стянула только на дорожку небольшой бурдючок молока и кулёк сыра, добрела до тропы, которая вела на север, а с неё уже юркнула в кусты. Зарослями в основном и пробиралась, и не зря — три гетульских разъезда за один только день встретились, и шла бы по тропе — попалась бы им сразу. К вечеру я добрела до Баграды и решала заночевать в зарослях у ручья. Выкупалась в реке, постиралась — за ночь одежда должна была высохнуть. Хорошо хоть, сыр можно было есть и всухомятку — хоть и нашлись в кошеле на поясе гетульского сопляка кремень с огнивом, разводить костёр было страшно. Жаль — комары, конечно, донимали. Утром я пошла вниз по течению реки. Все деревни и усадьбы были, конечно, разорены. Люди, кто не ушёл, собирали остатки озимого урожая, но когда я нашла в том же кошеле несколько монет и попросила продать мне хлеба, на меня посмотрели так, что я предпочла убежать.

— Слишком много отобрали или потравили конями нумидийцы?

— Скорее всего. Ближе к полудню нагнала группу беженцев и прибилась к ней. Некоторые шли с навьюченными ослами, один — даже с мулом. Зерна на бесхозных полях хватало, и набрали достаточно, но посуда и огонь! Хлеба, конечно, никто не пёк, но хоть каши наелась вволю! Половину этой группы составляли наши — ну, не совсем наши, не из Малого Лептиса, но хотя бы уж из Эмпория. Я-то хотела сперва пробираться в Гадрумет к родителям, но они отсоветовали — он ведь теперь у самой границы, и уж туда нумидийцы тоже нагрянули почти наверняка. Сами они шли к Тутте, что на пути к Карфагену, а куда дальше — ещё и сами не решили. Туда с ними и пошли. На вечернем привале за ужином у двоих парней бурдючок вина нашёлся, предложили мне выпить с ними, да только что я, не знаю, для чего такие посиделки затеваются? Объяснила им, что не из таких — отстали. А после ужина спускаемся к реке с мальчишкой из той семьи, что кашей накормила, помыть посуду, наклоняюсь воды в котелок набрать, а он вдруг как ухватит меня за задницу! Я аж опешила, вырвалась, а он — хвать меня за титьки! Я ему котелком по лбу, так вцепился в меня, подножкой подсёк, завалил и под подол, паршивец, лезет! Я ему в глаз, сбросила с себя, вскакиваю, выхватываю нож и говорю, что огуливалку ему по самые ядра отрежу, если не отстанет. А то тоже мне, огуливальщик выискался! Или если я под ливийцами, да под гетулами побывала, так и любому теперь дам? Спала после этого, конечно, вполглаза. Утром, наверное, не миновала бы скандала, да судьба иначе распорядилась. Десятка два гетулов прямо на нас выехали. Я сразу поняла, что от конных не убежать, ну и кинулась к реке — плавать же умею. Сиганула в воду и поплыла, в чём была. Жаль было оставленного плаща, но не возвращаться же за ним к дикарям в лапы. Им, хвала богам, тоже было не до меня, так что уплыла. До самого полудня я так и плыла вниз по течению реки, а на берег только отдохнуть выбиралась, когда уставала.

— Ты, выходит, хорошо плаваешь?

— Малый Лептис и Гадрумет — города приморские, так что всё детство на море прошло. Но конечно, умаялась так, что сил не было даже одежду выкрутить — отжала от воды, как могла и развесила на коряге сушиться так. Отдохнула, но ведь голодная же с самого утра. Одежда вся ещё мокрая — огляделась, никого не увидела, да так и покралась к ближайшей усадьбе, в чём мать родила. Зерно на поле — твёрдое, и лущить его тяжело, и жевать трудно, много из-за этого не съешь. Яблоки в саду — маленькие, зелёные и кислые, не сезон ещё, так что тоже много не съешь. Больше обманула голод, чем наелась, но хоть что-то. Возвращаюсь обратно к берегу, а там три нумидийца конных, прямо возле моей одежды меня и подкарауливают. Я же голая, да и куда от конных убежишь? Хотела от них в воду сигануть, но они же как раз между мной и берегом — перехватили и поймали, куда тут денешься? Огуляли меня, конечно, по очереди. Потом костёр развели и обед на нём сготовили, накормили и меня. Выговор у них не гетульский, другое племя, массесилии наверное. Спросили, откуда иду и куда, а мне уже всё равно было, смирилась с судьбой, ну и ответила им, что спрашивали. Думала, уведут, но они, когда моя одежда высохла, показали мне, где Тутта находится, посоветовали не по дороге к ней идти, а кустиками, да и отпустили. Перед этим, правда, огуляли меня ещё разок на дорожку, но чего же тут ещё было ждать от дикарей? Подмылась, оделась и последовала, конечно, их совету, чтобы не раздвигать ноги для каждого встречного нумидийского разъезда. Ненавижу нумидийцев! До Тутты поэтому добралась благополучно, хоть и пришлось пару раз прятаться. А возле неё дикарей уже не было, так что дальше до самого Карфагена весь путь прошла уже без приключений. Но Карфаген меня просто поразил. Даже не стенами и не этими огромными домами. Обшарпанные они, кстати, по большей части — ни в Сикке, ни в Гадрумете, ни в Малом Лептисе хороший хозяин до такой степени свой дом не запустит. Но больше всего многолюдье поразило — никогда в жизни нигде столько народу в одном месте не видела.

— На рыночной площади?

— Ну да, вот только, что на головах там друг у друга не стоят, и спокойно между ними не пройдёшь, а приходится проталкиваться. Я бы туда и не пошла, но ведь мне же дядю найти нужно было — куда же мне ещё было идти в чужом городе? Так они же ещё и никто никого не знает. Представляете? Одного спросишь, где можно найти Гискона, сына Махарбала из Малого Лептиса — не знает, другого спросишь — не знает, третьего — тоже не знает. Разве ж так можно? Любого из наших спросите — все друг друга знают. Наверное, я так и пропала бы, если бы не попался человек, знавший одного из бывших гадруметцев, а тот знал одного из бывших наших, который в конце концов и подсказал мне, где же живёт мой дядя. Оказалось — почти на другом конце города, а он же огромный! Протолкалась я через эту ужасную площадь, прошла по улице несколько кварталов, а она вывела снова на небольшую площадь, а с неё — три улицы, и я плохо запомнила, какая из них правильная. Чтобы не заблудиться, спросила встречного мальчишку, тот вызвался показать дорогу. Но повёл такими переулками, что я в них запуталась и заподозрила неладное. Остановилась и спрашиваю его, куда это он меня ведёт, он толком ни «бэ», ни «мэ», ни «кукарЕку», и тут мне вдруг сзади мешок на голову набрасывают, хватают за руки, лапают за титьки — явно не один, а двое, если не трое — и тащат куда-то в подворотню. Затащили, завалили прямо на мостовую и всё туда же — подол мне задирают, мерзавцы. Ноги сдвинутыми держать бесполезно, они всё равно сильнее — знаю, учёная уже, и понятно, что сейчас огуляют всей шайкой. Ну так я и держать ноги ни сдвинутыми, ни переплетёнными не стала, а начала лягаться. Ничего не вижу, мешок же на голове, но терять-то мне нечего — лягаюсь наугад. Одного хорошо лягнула — судя по воплю, в правильное место. Второго — не так удачно, он ногу перехватил, но рука-то одна у меня освободилась — ткнула наугад и вцепилась ему ногтями в рожу. Этот тоже заорал и отпустил — вторая рука освободилась. Третий меж ног протискивается. Сдёрнула с головы мешок, одной рукой за волосья этого негодяя рванула, другой по глазам ему, он с меня свалился, вырываюсь, вскакиваю, одёргиваю подол, тому лежачему добавляю по роже ногой, нащупываю на поясе рукоятку ножа, выхватываю его — все троё от меня врассыпную. И гадёныш этот малолетний, что в ловушку меня завёл, и два других — тоже сопляки, немногим его старше. Познакомили со столицей, называется!

— Бедняцкие кварталы Старого города, — понимающе хмыкнул наш испанский мент, — Там всегда пошаливали, а приезжих особенно не любят. Тем более — теперь, когда их в город стеклось отовсюду много, а работы и для старожилов не хватает…

— Да, когда я до дяди наконец добралась, так кузина, когда отношения у нас с ней подоверительнее наладились, рассказывала мне, что и ей самой как-то раз повезло поменьше моего — пятеро оказалось мерзавцев, и двое из них постарше, так что отбиться она не смогла — все впятером её и огуляли, конечно. И многие порядочные женщины от подобных мерзавцев пострадали, а найти их потом невозможно — сама-то с мешком на голове была и опознать не может, а местные, если кто и видел, то на своих разве донесут? Добрая половина даже и не жалуется никому — справедливости всё равно не добиться, а позора от огласки только прибавится. К трём знакомым, что пожаловались, начала потом приставать с домогательствами шелупонь из своего же квартала. Одну даже подкараулили поздно вечером одну в общественной купальне и прямо в ней же и огуляли. Слыханное ли дело у нас? Да разве ж кто-то из наших с порядочной женщиной так бы обошёлся? Только если с чужачкой какой-нибудь ничейной. Страшно и на улицу было одной выходить, но хуже всего — да, с работой. Приличной — просто не найти. Ну, если только разовая какая и за жалкие гроши попадётся, а постоянной и с хорошим заработком в городе, оказалось, для порядочной женщины нет вообще. Даже стирка, стряпня и уборка никому не нужны — у бедных нет на это денег, и они обслуживают себя сами, а у богатых на это есть рабыни.

— А ремесло какое-нибудь вроде рукоделия, в котором женщины ловки?

— Да какое там рукоделие! Я бы согласилась и прясть, и ткать, но и в этом всё то же самое — у мелких хозяев нет денег на помощников, а у крупных работают рабы. А если кто-то такую работу вдруг и предложит, так придёшь же наниматься не одна, а много нас таких, выберут помоложе и покрасивее, и когда уже благодаришь богов за такую удачу, то сразу же выясняется, что вовсе не рукоделие от нас нанимателю на самом деле нужно, а всё те же задранный подол и раздвинутые ноги. Некоторые соглашаются, конечно, но я-то ведь не из таких — из наших любого спросите, все знают. В конце концов, уже отчаявшись, начала принимать и полуприличные предложения — ну, где надо уже раздеваться, но без рук, а главное — без блуда. У греков их скульпторы любят голых женщин ваять, и у всяких богатеев их статуи в моде, так что платят натурщице неплохо, но тут ведь смотря на кого нарвёшься. Старики, если ещё ваяют, то уже знамениты, и к ним с улицы не попасть, а молодой долго не продержится — сперва рукам волю давать начнёт, а затем и домогаться, и если откажешь — конец и работе, и заработку. Им это, говорят, для вдохновения нужно, чтобы Муза какая-то их посетила. Не знаю, кто она такая, эта Муза, но я-то тут при чём? Если она из тех греческих «подруг», которые всем дают, так пусть они её и огуливают для своего вдохновения. В Мегару ещё сынки тамошних толстосумов повадились кроме этих греческих «подруг» ещё и танцовщиц на свои пиры приглашать, а кто же из ханаанок не умеет танцевать? Каждый год на всех храмовых праздниках танцуем! Почему бы на пиру не потанцевать, если заплатят хорошо? Но только там ведь как? Не понравишься им, так и заплатят мало, и не пригласят в другой раз, а понравишься — это же богатые избалованные и уже пьяные юнцы, у которых одно на уме! Я, конечно, давно уже не девушка, а вдова, и нового жениха у меня нет, так что понравившемуся мне на празднике Астарты могла бы и навстречу пойти, но праздник Астарты уже прошёл, а до нового ещё далеко…

— Часто приставали?

— Да каждый раз, и не к одной только мне. Одного пришлось даже чашей по лбу треснуть, чтобы отстал. Думала, больше никогда меня не пригласят, и на этом кончились мои танцевальные заработки, но оказалось, что обиделся только этот приставучий, а всех остальных мой отпор ему только позабавил. Хотя я знаю двух, которых на такой пирушке напоили до состояния согласия на всё, и ещё одну, которую огуляли силой. А у них там у всех отцы не из простых, все в Совете Трёхсот заседают, многие — в Совете Ста Четырёх. Разве найдёшь на их отпрысков в Карфагене управу? Думать же надо, когда перед такими танцуешь, и если одарила Астарта красивым телом, так не надо ещё и танцевать слишком уж завлекающее. Скромнее надо быть, пускай даже и заплатят из-за этого меньше.

— А как ты при такой работе с портовыми работорговцами столкнулась?

— Да это не я, это знакомые. Та, которую огуляли на пирушке силой, ходить на них зареклась, а жить же как-то и на что-то надо. А тут как раз в районе порта и на рынке вербовать начали вышивальщиц по косской ткани. Говорила я ей, что обман это какой-то — ну что хорошего может быть возле Котона? И какое там может быть вышивание по этой драгоценной косской ткани, когда и по простой-то никому вышивальщицы не нужны? Но она всё равно пошла, и больше её никто не видел. Потом ваши испанцы начали вербовать невест для вывоза к вам, и соседская девчонка, совсем ещё юная, пошла вербоваться, а её там раздеться заставили, лапали, потом сказали, что надо на ложе её проверить, какая из неё жена выйдет — тут только до дурёхи и дошло, что дело нечисто. Так через два дня она пошла с двумя подружками на рынок за покупками, да и пропали все три без следа, а ещё через неделю её отцу удалось узнать, что похожих на них видели поднимающимися по сходням вместе с несколькими десятками других на корабль хорошо известного в Котоне римского работорговца. И что её отец мог поделать, когда корабль уже ушёл? Потом моя кузина сказала, что в Карфагене всё равно ловить нечего, и не убудет от неё, если разок и раздвинет ноги на пробах. Я ведь говорила, что её шайка шпаны в переулке огуляла? Так хоть она и не жаловалась, слух всё равно прошёл, и к ней уже соседская шпана приставать с домогательствами начала. В общем, пошла она, а вернувшись, сказала, что её берут, но она ещё окончательно не решила и будет думать. Да только на третий день она пропала, а дядя потом выяснил в порту, что никакого корабля в Испанию не отплывало, а отплыли два греческих работорговца, и ушёл караван в Цирту к нумидийцам, так что концов теперь не сыскать. Ну вот и как земля носит таких негодяев? А пока он всё это выяснял, мне тоже на очередной пирушке в Мегаре не повезло. Прихожу, а там снова тот, которого я чашей по лбу огрела. Я хотела уйти, но он поклялся, что больше он домогаться меня не будет, и чашу предложил выпить в знак примирения. Я не хотела, но это было бы невежливо, да и сильно ли развезёт с одной-то маленькой чаши? Не знаю, что было подмешано в вино, но как выпила и начала танцевать, голова закружилась. Очнулась на полу, а на мне — и во мне уже, конечно — пыхтит и пускает слюну именитый молокосос, да не тот, с которым пила, а другой, так что и не знаю даже, который он уже был по счёту. Я завизжала, ногтями ему в рожу вцепилась, сбросила с себя, истерику закатила, поопрокидывала мерзавцам столы и побила посуду. О том, чтобы ходить в Мегару снова, даже думать после этого не хотелось, а паршивцы ещё и похвастались, и слух уже на второй день до нашего квартала дошёл, в меня пальцами тычут, шепчутся, а та шпана, которая к кузине приставала, уже и на меня облизывается. Я люто ненавижу всех этих скотов, собственными руками ядра бы им всем поотрывала, да ещё и кузина пропавшая так и не сыскалась, дядя рычит и грозится убить всех испанцев, какие только найдутся в Карфагене, и вот тут как раз люди почтеннейшего Арунтия вышли на нас и предложили нам помочь им покарать этих испанских негодяев. То дело, которого они хотели от меня, было стыдным, но что мне уже было терять? Да и намного ли оно было стыднее того, через что уже прошла? И задаток дали хороший — не стоит столько даже очень хорошая рабыня, если оптом, и в Испанию после этого вывезти обещали. А нам страшно хотелось отомстить за кузину, и мы, подумав, согласились. Хотя вообще-то я и вовсе не из таких — вот хоть кого угодно из наших спросите, все знают…

14. Живая история

— Лучше бы ты, Юля, помогла Наташке перевести на нормальный человеческий язык Магона Агронома, — проворчал я, когда она похвасталась окончанием первого тома записей со слов вывезенной из Карфагена провокаторши о повседневной жизни в «старые добрые времена» и о злоключениях последних лет карфагенской сельской глубинки.

— Ну Макс, ну ты рассуждаешь прямо в натуре как буржуй-плантатор, которого кроме прибыльного хозяйства и доходов с него ничего больше не интересует!

— Почему как? Я и есть буржуй, в том числе и плантатор, и ничто буржуйское и плантаторское мне не чуждо. И если мой тесть сумел преодолеть всякие бюрократические препоны и организовать сверхсекретный перевод Магона на греческий, не говоря уже о провозе к нам с риском спалиться и поиметь нехилые даже для него проблемы, так для того ли, чтобы он у нас валялся без пользы?

— Макс, ну куда он денется, твой Магон? Справится Наташа — не в этом году, так в следующем, а тут Васькин уже по весне Аннию за океан спровадит, и мне нужно успеть. Это же живая история от очевидцев и участников, а не переписанная у предшественников и перевравшая их запись не заставшего самих событий хрониста.

— Хренио, ты куда эту Мату Хари заныкать собрался? — спрашиваю мента.

— Да варианта, собственно, только два — Нетонис и Тарквинея, — хмыкнул тот.

— На хрен Тарквинею, в Нетонис её сплавь — летом историчнейшая наша свою «живую историю» там допишет, если тут не успеет. А ты, Юля, помоги всё-таки Наташке, а то в греческом она послабже тебя, а у нас ведь окромя Катона по средиземноморской агрономии пока ни хрена, считай, больше и нет.

— Ну, не скажи, — усмехнулась Юлька, — Это у них нет, а у нас есть ещё Варрон, Колумелла и Плиний Старший. Просто у тебя типография учебниками для ВУЗа пока-что загружена, и я тебя сельскохозяйственным сборником не напрягаю. И куда ты, кстати, с агрономией так торопишься? Ты видишь, чего за окном творится? — мы все рассмеялись, поскольку снегопад как раз усилился, — И что тебе на эту тему Гней Марций Не Ты пишет?

— Пишет, что понял, почему фрицы не взяли Москву.

— Прямо так и написал?

— Ну, не совсем так, но близко по смыслу, — я протянул руку, и Велия, улыбаясь, подала мне папирусный свиток, — Ты хотела «живой истории»? Вот, развесь ухи и слухай сюды: «… судя по тому, как не особенно-то впечатлили тебя, испанец, известия о нашей прошлогодней весенней буре, опрокинувшей статуи на Капитолии и в Большом Цирке и сорвавшей кровлю со многих наших храмов, ты не боишься божественных знамений и не очень-то им доверяешь. Поэтому не стану утомлять тебя перечислением нынешних, не столь значительных. Скажу лишь, что не всегда знамения предвещают скорые события, а иногда относятся и к более отдалённым. Может быть, ты и прав по поводу морового поветрия в Апулии — если это только их боги карают за возобновившиеся Вакханалии, то почему же тогда грозные знамения случились в Риме? И хотя к зиме мор утих, не один ты считаешь, что по весне он может возобновиться с новой силой и распространиться по всей стране. Эта опасность обсуждалась в сенате, и было постановлено ближе к весне провести молебствие в храме Эскулапа. а Луцию Дуронию, вновь избранному претору, которому по жребию досталась Апулия, поручено продолжить и закончить следствие, не завершённое его предшественником Луцием Пупием, дабы пресечь наконец злодеяния нечестивцев и не дать им расползтись по стране и навлечь на неё кару богов. Пожалуй, и я ближе к весне пожертвую Эскулапу барана — так будет надёжнее, а то твой совет мыть руки всем домом и кипятить воду мне не совсем понятен — какое до этого дело твоему испанскому богу, и как это связано с его милостью…»

— Макс, что ты ему наплёл? — подозрительно поинтересовалась историчка.

— Написал ему, что принёс за него и за его домочадцев жертву Эндовеллику, но бог-то — наш, испанский, а все не наши, в том числе и римляне, для него на одно лицо, и как ему разобраться, за кого из них его просят? Вот, кто не ленится мыть руки и кипятить воду, тот и есть достойный его помощи, — наши рассмеялись, — Ну а как ещё прикажете ту гигиену ему обосновывать, если эти цивилизаторы, млять, от эпидемий молебствиями и репрессиями против сектантов спасаются?

— Избирательный у тебя какой-то гуманизм, — фыркнула Юлька, — А остальные, значит, пусть все вымрут, кому судьба?

— Ну так а ты что предлагаешь, экстренную религиозную реформу с оккупацией нашими войсками и казнями всех несогласных в Риме провести? — хмыкнул я, — Даже если бы нам это и было под силу, так во-первых, не факт, что жертв было бы меньше. Боюсь, как бы не гораздо больше. Религия — это тебе, знаешь ли, не генеральная линия партии и правительства. Во-вторых, мне хрен с ними, с римлянами — все не вымрут, а кому судьба, тому в натуре судьба, и не в наших интересах менять историю раньше срока. А в-третьих, Гней Марций Не Я, то бишь Септим — мой римский патрон, а заодно ещё и целый сенатор. Много ли у Хренио сенаторов среди его римской агентуры?

— Вечный заднескамеечник, мнение которого никого там не интересует.

— А и не надо, чтобы интересовало. Главное — присутствует на заседаниях и не спит на них, потому как сидение неудобное, а чтобы не скучать, даже слушает и вникает, чего там авторитетные основняки — цензорины и консуляры — по тому или иному вопросу талдычат. Хотя бы для того, чтобы не пропустить чьей-нибудь меткой шутки, над которой позубоскалить от души — и то развлечение. А в результате я имею от него информацию из первых рук, а не многократно перевранную сарафанным радио. Ну вот от кого бы мы ещё узнали, например, что из-за нехватки войск против лигуров и кельтиберов в сенате уже и без нашего посольства поднимали вопрос о передаче нам той западной части оретанских земель, которую мы давно уже у них выцыганиваем? А теперь — прикинь, у них Сардиния и Корсика восстали из-за увеличенного хлебного налога, и их тоже надо подавлять, и на это тоже нужны дополнительные войска…

— А тут эта эпидемия, и из-за неё у них дополнительные трудности с воинским набором, — закончила она за меня, въехав, — Надо слать по весне посольство в Рим, и есть хорошие шансы получить наконец желаемое.

— Это уже решено, — подтвердил я, — Фабриций готовит «рыбу» постановления, с Миликоном согласуем кандидатуры послов, он подпишет чистовик указа, и дело на мази.

— Ну, это всё хорошо, нужно и важно, но при чём тут тогда не взявшие Москву фрицы? — вернула Юлька меня к теме.

— При зиме, конечно. Дальше про неё будет — развесь снова ухи и слухай сюды: «… но наверное, я и твоему совету всё-же последую, поскольку дрова всё равно так или иначе приходится жечь — зима выдалась очень холодной. Не знаю ещё, как её переживут наши виноградники и оливы, но жертвы среди людей уже есть. Более десятка замёрзших на улицах ночью и двое утонули в замёрзшем Тибре, провалившись под треснувший лёд. В горах многие виллы отрезаны засыпавшим перевалы снегом, и на заседаниях сената из-за этого отсутствует четверть. Но в горах хотя бы просто мороз, а на равнине, особенно в низинах — то подморозит, то оттепель, и это хуже всего. Хоть и не так холодно, но ведь сыро и промозгло. У меня половина рабов в доме простужены, сам едва не заболел, да и в сенате многие кашляют и шмыгают носом. Никогда ещё на моей памяти не было таких холодов. В оттепели же подтаивает снег на крышах, и на их краях нарастают сосульки, и если у нас, владельцев собственных домусов, их своевременно сбивают наши рабы, то у инсул, до которых никому нет дела, вырастают целые ледяные колонны. Одна такая на днях рухнула, повредив кровлю и стену инсулы напротив, и лишь по счастью она никого не убила на улице. Да что инсулы! Сосульки и на храмах, и на статуях, и сбивать их не хватает государственных и храмовых рабов. Когда такое было? Но страшнее всего эти обледеневшие мостовые на улицах и на Форуме, которыми мы всегда так гордились. То и дело кто-нибудь поскальзывается и падает, и хорошо ещё, если ничего себе не ломают. Но немало и таких, кому не повезло. Я сам дважды чуть было не упал, всем приходится семенить, не отрывая подошв от мостовой и глядя под ноги — представь себе только, как это унизительно! Но хуже всего тем, от кого честь требует передвигаться по улице в лектике. Позавчера сам Квинт Петелий Спурин, наш городской претор, получил ушибы при падении — он спешил в сенат, улица шла в горку, и тут какой-то пьяный пролетарий неловко поскальзывается и падает прямо под ноги расчищающему дорогу для преторских носилок ликтору, тот падает под ноги передней паре носильщиков, и они, конечно, тоже поскальзываются и падают…»

Первым заржал Володя, мигом представивший себе эту ситуёвину в цвете и в лицах, за ним — Серёга, следом Васькин. Мы с Велией ограничились короткими смешками только потому, что уже читали и уже отсмеялись раньше. Спецназер показал на пальцах уклон улицы, движение по ней вверх и падение зазевавшего прохожего под ноги прочим, я не поленился встать и показать, как приходится ходить в гололёд, дабы не нагребнуться — ага, косолапя крошечными шажками и соответствующим черепашьим темпом. Когда я растолковал, какой из-за этого образуется затор и столпотворение на узенькой улочке — захихикали, въехав наконец, и бабы, и дети за соседним столиком, и слуги. Там наверняка ведь и прохожие рядом с лектикой ВИП-персоны тоже в этой куче нагребнулись, просто мой патрон не упомянул о них по причине их малозначимости в сравнении с претором…

— «… немало было смеха в сенате, когда Луций Валерий Флакк, наш принцепс, предложил просить всех плебейских трибунов ходить в такую погоду по улице лишь со всех сторон окружёнными своими друзьями, клиентами или рабами, дабы не случилось так, что виновником их падения и ушибов или унижения стал бы случайно враждебный или хотя бы просто посторонний для них человек, коего пострадавший трибун мог бы заподозрить в злонамеренном умысле против его неприкосновенной особы…»

Тут обхохоталась Юлька, после чего объяснила остальным суть — вот уже два с половиной столетия, как в понятие неприкосновенности священной особы плебейского трибуна входит и его право на насилие и даже самосуд в отношении всякого, кто окажет ему противодействие или сопротивление, вплоть до приказа сбросить противящегося со знаменитой Тарпейской скалы, который исполняется свитой трибуна немедленно и безо всякого суда.

— Так оно и есть, и дальше будет как раз об этом, — подтвердил я, — «… а старики припомнили случай времён их прадедов, когда суровые зимы, подобные нынешней, были не столь редки. Не стану утомлять тебя именами тогдашних консулов, самого трибуна и его невольного обидчика, которые тебе едва ли интересны, суть же там была в том, что в такую же зиму на такой же обледеневшей мостовой шедший впереди плебейского трибуна человек поскользнулся и упал трибуну под ноги, отчего тот тоже упал и не только разбил себе в кровь лоб и нос, но и угодил лицом то ли в бычью лепёшку, то ли в ослиную кучу, а виновник случившегося оказался вдобавок то ли другом, то ли клиентом одного из его политических противников и недоброжелателей.» — тут Юлька сложилась от хохота пополам, но на сей раз и вся остальная наша компания от неё не отстала, так что и мне пришлось прерваться и подождать, пока они отсмеются, — «…Разъярённый как болью, так и унижением трибун усмотрел в этом умысел врага и приказал сопровождавшим его сбросить виновника с Тарпейской скалы. Спасло же бедолагу лишь то, что и сама скала обледенела не меньше, чем та злосчастная мостовая, и пытавшиеся подвести казнимого к краю скалы поскользнулись и едва не рухнули в пропасть сами. В этом было усмотрено божественное вмешательство, и трибун отменил свой приказ о бессудной казни, заменив его судебным иском, а суд оправдал обвиняемого за недоказанностью злого умысла. Обо всём этом в сенате говорилось, конечно, больше в шутку, чем всерьёз, но трибуны, когда посмеялись вместе с нами, пообещали от самоуправства, если вдруг случится подобное, воздержаться и решать дело обычным судом.»

— Чего только ни придумают эти законники, млять, лишь бы не посыпать улицы песком, — заметил Володя, — Религия, что ли, не позволяет?

— Ну, и религия тоже, — хмыкнул я, — Патрон же пишет, что и на обколачивание сосулек с храмов и статуй не хватает рабских рук — кому там ещё и улицы песком сыпать?

— Чего?! Это в Риме-то, и вдруг рабов не хватает? — опешил спецназер.

— Государственных и храмовых, — уточнила историчка, — Частных, конечно, во много раз больше, но они — частная собственность, на которую государство не посягает, если не объявлено чрезвычайное положение. Городские магистраты и жрецы задействуют в служебных целях и своих частных рабов и могут привлечь своих клиентов — думаю, что они это уже сделали, и проблема с храмами и статуями, как и с общественными зданиями, наверняка уже решена. Гней Марций Не Макс пишет, что частные домусы приводятся в порядок домашними рабами их владельцев, но у владельцев инсул рабов не так много, и рук не хватает, а субботники свободных граждан как-то не в обычае. Может, они и были когда-то давно, даже почти наверняка, когда климат был холоднее, и подобное творилось почти каждую зиму, но за время тёплого климата они забылись за ненадобностью. Улицы же вообще ничьи, и за них отвечают только курульные и плебейские эдилы, у которых на все улицы рабочей силы не хватит. Как-то, наверное, решат они эту проблему, если такие зимы участятся, но пока-что аномальная зима застала их врасплох.

— А в Риме разве холоднее, чем у нас? — озадаченно спросила траевская Турия, недавно вернувшаяся из Кордубы с зимних каникул.

— Там холодные горы ближе, — подсказал ей мой наследник.

— Побережье Средней Италии находится в одной климатической зоне с нами, но — да, сказывается влияние близких Апеннин, а особенно — хоть и не настолько близких, но гораздо более холодных Альп, — подтвердил Серёга, — Кроме того, Внутреннее море хоть и смягчает климат, но не так хорошо, как многократно большее Море Мрака. Если в тёплые периоды разница невелика и незаметна, то в холодные она становится гораздо ощутимее. Хвала Нетону, оберегающему наш юго-запад Испании от чрезмерно суровых зим.

— Хвала Нетону! — хором повторила детвора.

— Кстати, Макс, я правильно поняла, что твой патрон ЗНАЕТ имена консулов и участников тех событий, а главное — их подробности? — спохватилась Юлька, когда дети, наевшись, отпросились во двор поиграть в снежки, пока снег не стаял — Просто он считает, что тебе это не интересно, и не напрягает тебя ими?

— Ну, из контекста, вроде, получается так. Хотя, подозреваю, что он и сам тоже прикололся по поводу сути, которой со мной и поделился, а запоминать несущественные мелочи — не думаю, чтобы он задавался такой целью.

— Но уточнить ведь ему там есть у кого? Есть же, наверное, прямые потомки тех людей, для которых это их семейные предания?

— Наверняка, просто ему это никчему. А тебе зачем?

— Ну Макс, ну это же живая история! Я, между прочим, ни об этом случае, ни о похожих, даже упоминаний ни у кого из античных авторов не встречала, и из историков никто ни на что подобное не ссылается — источников ведь сохранившихся кот наплакал, и тут вдруг такое свидетельство! Пока живы те, кто ещё помнит — надо же записывать и не мешкая! Я понимаю, что тебе неловко напрягать патрона «такими пустяками», но может, как-нибудь при случае? И это, кстати, как и все такие подробности, очень наглядно тем же детям показывает характер и особенности римского общества. Это о Греции я могу наших «коринфянок» порасспрашивать, уж они со своим коринфским образованием много чего знают, а кого я спрошу о Риме? Так что зря ты, Велия, смеёшься…

— Не зря, — вступился я за супружницу, сам едва сдерживаясь от смеха, — Всё с тобой ясно — готовь свои вопросы.

— Ты придумал подходящий повод?

— Нет, но я обойдусь и без повода. Я же только на бумаге римлянин, а на деле — грубый и бестактный испанский варвар, так что мне простительно, гы-гы!

— Это как?

— Тебе повезло. Слухай сюды: «… я не в тех годах и не в том положении, чтобы помышлять о собственном cursus honorum, но подрастает сын, для которого я хотел бы лучшего будущего. Его шансы были бы получше, будь наша семья известнее. Я думаю, что если бы мне удалось избраться на будущий год плебейским трибуном, это помогло бы. Но ведь это немалые хлопоты и немалые расходы, а дела мои далеко не блестящи, и я даже не знаю, стоит ли мне в это ввязываться…»

— Да, тут и на предвыборную кампанию потратиться придётся, и уже при самом отправлении должности тех же помощников оплачивать, и всё из своего кармана…

— Вот именно. В общем, если я хоть что-то понимаю в колбасных обрезках, это он делает мне тонкий аглицкий намёк на то, что хотя ему страшно неловко просить меня о субсидии открытым текстом, было бы очень неплохо, если бы я сам догадался прочитать об этом между строк. Для него тысчонка денариев — серьёзная сумма, а меня она не только не разорит, но и не напряжёт. И без твоей «живой истории» его сведения хотя бы по тому же оретанскому вопросу стоят куда большего. Ты мне лучше вот что скажи — каков риск в случае, если Септим изберётся трибуном, а значит, не изберётся кто-то, кому «положено»?

— Гм… Хороший вопрос! Умеешь ты, Макс, озадачить. Ну, выборы плебейских трибунов проходят в Риме в декабре, но он у них, как и весь их календарь, сдвинут вперёд и реально приходится на наши август — сентябрь. Времени, кстати, остаётся не так уж и много, и твоему патрону в самом деле пора планировать предвыборную кампанию. А так — надо, конечно, уточнить, но на память ни в этом году, ни в следующем трибуны ничего примечательного не сделают, и даже сами имена ни одного из них — из двух десятков — по сохранившимся источникам, кажется, неизвестны. Но это, повторюсь, надо ещё уточнить — проверю по Ливию и Полибию.

— Хорошо, уточняй, и если всё нормально, то и полторы тысячи денариев меня тоже особо не напрягут, а его я этим ещё круче обяжу, если в натуре изберётся. Готовь до кучи и свои вопросы, короче…

Плебейских трибунов в Риме каждый год избирается аж десять штук, так что это не столь трудно, как консулом или даже претором — и мест больше, не два и не шесть, а целых десять, и конкуренция меньше, поскольку патриции в пролёте. В общем, шансы у моего патрона избраться, если я ему это дело своевременно и достаточно профинансирую, вполне реальные. Самым крутым он в этой десятке, конечно же, не будет, потому как не брезгуют этой ступенькой в карьере и плебейские нобили, будущие преторы и консулы. Тот же Тиберий Семпроний Гракх — не Тот Самый, а отец Того Самого — претором только на будущий год изберётся, дабы завершить наконец Первую Кельтиберскую войну своим знаменитым Гракховым миром. Но в год судилища над Луцием Сципионом Азиатским он был плебейским трибуном, и хотя гракховщины никакой в тот год не отчебучил, но своё трибунское вето на арест Луция наложил, чем немало прославился. Чаще же плебейские трибуны зарабатывают популярность в массах избирателей не такими громкими делами, а рутинным отстаиванием интересов всего плебса в целом и отдельных плебеев в частности — вчера вон тому помог, сегодня вот этому, вроде бы всё и по мелочи, но за год-то таких мелочей скапливается немало, и к концу года, глядишь, и весь город уже тебя знает, и у большинства ты на хорошем счету — если самому на свой cursus honorum и не хватит, так сыну потом отцовская популярность у сограждан-избирателей уж всяко зачтётся. Но для этого надо избраться трибуном сейчас, той будущей популярности ещё не имея, а значит, надо раскрутиться в предвыборной кампании. Тут и ритор хороший нужен, дабы подучил толкать предвыборные речи, тут и помощники нужны, дабы пиарить тебя там, где ты сам не поспеешь, и неплохо бы, чтобы и их тот ритор тоже наблатыкал, но забесплатно, чисто за престиж и авторитет, в Риме только выборные должностные лица работают, которые люди не бедные, а ритор и помощники со своей работы кормятся, и им надо башлять.

А учитывая, для чего Септим всё это дело затевает — шансы сына на будущую гражданскую карьеру увеличить — параллельно и знакомства с нужными людьми заводить нужно. С добровольным изгнанием и смертью Сципиона Африканского и с исключением Катоном из всадников Сципиона Азиатского звезда семейства его патронов закатилась, а Сципион Назика — уже другая ветвь семейства, у которой свои клиенты на первом месте — ну, не настолько, чтобы совсем уж в поддержке отказать, но помогать будут с прохладцой. Так что не обойтись теперь моему патрону и без собственных союзников, а это общаться с людьми надо, а значит — встречаться, а встречи — это застолья, в последние годы всё более подражающие пирам толстосумов — тоже надо трясти далеко не бездонной мошной.

Я ведь упоминал уже о триумфе бывшего консула Гнея Манлия Вульсона, того самого, который окончательный мир с Антиохом заключал, ну и порядок заодно в Малой Азии наводил? Мародёр был ещё тот, и вояки его, конечно, были своему командованию под стать. А по доходам и расходы, и на богатом Востоке его войско привыкло ни в чём себе не отказывать, так что и привычки приобрело соответствующие. А приобретя и имея на них награбленные на Востоке финансы, не пожелало расставаться с ними и в Риме, а глядя на них, захотелось красивой жизни и римскому нобилитету. Не просто так, а очень даже по поводу Катон в своё цензорство так яростно на тягу своих сограждан к роскоши ополчился. Мужик ведь при всём своём долбогребизме во многих отношениях неглупый, и уж последствия подсаживания римской элиты на роскошь он прекрасно представляет. Но последствия последствиями, а живёшь здесь и сейчас, и красиво жить не запретишь.

А элите изо всех своих финансовых силёнок подражает средний класс, прежде всего римское всадничество — плох тот всадник, который не мечтает стать сенатором. И если в крутых сенаторских семействах мода на роскошные пиры уже завелась с шикарной утварью пиршественных триклиниев и невиданными экзотическими блюдами, по меркам будущего ещё весьма скромные, но воображение непривычных к этому современников уже поражающие, то и тянущихся вслед за ними честолюбивых всадников, жаждущих иметь «всё как у людей», тоже положение обязывает. Нам это на руку, поскольку в числе тех экзотических блюд уже теперь начинают приживаться и наши заморские деликатесы, гарантируя клану Тарквиниев ещё один весьма доходный бизнес. А вот тому римскому среднему классу, что подражает элите, это серьёзный удар по мошне — честь в обыденном понимании чем дальше, тем обходится дороже. Мало быть просто знакомым уважаемых людей, надо быть вхожим в их круг и считаться в нём своим, а это же и соответствующий образ жизни предписывает, весьма недешёвый. И куда ж деваться от этих расходов тому, кто нуждается в этих знакомствах и этих связях? Имидж требует жертв.

А ведь это ещё только пиры, это римский социум ещё на гладиаторов всерьёз не подсел. В смысле, не подсел как на зрелища в чистом виде, даваемые плебсу кандидатами, зарабатывающими себе предвыборную популярность. Юлька вон говорит, что только при Марии где-то гладиаторские бои в качестве развлекательных представлений пропишутся, то бишь лет через семьдесят, не при нашей уже жизни. А пока-что они даются только на похоронных и поминальных играх в честь почитаемого покойника. Как я уже упоминал в своё время, рекордсменами по размаху были в год Канн три сына дважды консула Марка Эмилия Лепида, давшие в честь отца бои двадцати двух пар гладиаторов в течение трёх дней. И только в начале позапрошлого года их рекорд перестал быть абсолютным, когда умер Публий Лициний Красс, великий понтифик. Предок ли он Красса Того Самого или только родственник предка, даже наша историчка не в курсах, да и не столь это для нас важно, а важно то, что похороны великого понтифика, то бишь главного римского жреца, почтили боем аж ста двадцати гладиаторов. Мероприятие, правда, было произведено по постановлению сената, то бишь было государственным, отчего и такой размах — как-то не каждый день в Риме мрут великие понтифики. Понятно, что и родня его вложилась в это дело в частном порядке, но частного рекорда Лепидов так и не побила — мой патрон писал мне тогда о восемнадцати парах, выставленных ими за свой счёт, а остальные сорок две из шестидесяти, получается, были казённые. Но и тут тенденция налицо — занял Красс эту должность как раз спустя несколько лет после того лепидовского рекорда, когда умер его предшественник, и тоже, надо думать, были на его похоронах бои за казённый счёт, но в тот раз рекорд Лепидов даже в абсолютном исчислении побит не был. Хоть и далеко ещё гладиаторским боям до развлекательных мероприятий, растёт у римлян аппетит и на них…

Юлька как раз с того самого письма Гнея Марция Септима и интересуется всем, что он мне пишет — ага, живая история в подробностях. Ведь он и тогда много чего такого написал, чего нет и в помине в ейных источниках. Про сто двадцать гладиаторов — это и у Тита Ливия есть, про раздачу народу мяса перед теми боями тоже упомянуто, но разве ж написала хоть одна античная сволочь об очередях и давке римских городских гегеионов за этим халявным мясом? А о доходивших до мордобоя дрязгах из-за лучших кусков? Тит Ливий, хоть и официозник в общем и целом, обычно и негатива о римлянах не скрывает, в этом плане он молодец, но тут — случай особый, тут — самого великого понтифика хоронят, дело святое, как говорится, и вдруг такая срамотища! Там ведь одними только фингалами дело не ограничилось — и глаз один был выбитый, и пара челюстей сломанных, и зубов там было выбито поболе десятка. А опосля той раздачи мяса и тех трёхдневных игр с теми боями — ну, про халявный пир для всех желающих прямо на Форуме у Ливия сказано, про внезапный дождь с грозой во время этого пира тоже сказано, как и про страхи по поводу усмотренного в той грозе дурного предзнаменования. Но разве ж хоть кто-то написал о той безобразной панике с членовредительством, в которой троих затоптали насмерть, а в районе двух десятков получили увечья разной степени тяжести? А перед той паникой — ну, о попытке укрыться от дождя и продолжить пирушку в импровизированных палатках он упомянул, а вот о драках за последние тенты, когда стало ясно, что на всех их не хватит — тоже официозная история как-то стыдливо умалчивает. Учитывая религиозную окраску мероприятия, даже объективный обычно Ливий предпочёл скромно умолчать о некоторых подробностях — ну, если о них ещё раньше не умолчали его предшественники, из трудов которых черпал информацию он сам. Ну и вот откуда, спрашивается, нам-то всю правду узнавать, когда они там все такие скромные и дипломатичные? Нет, ну слухами-то земля, конечно, полнится, но нам ли не знать цену стихийным слухам с нестандартным и никому не известным точно козффициентом преувеличения? Вот, только из писем своего патрона и узнаю поточнее, что за хрень там на самом деле творится…

О Гнее Манлии Вульсоне я ранее вспомнил, кстати говоря, не только в связи с той тягой к восточной роскоши, которую его войско привнесло в Рим. Катон, хоть и был тогда плотно занят организацией травли братьев Сципионов, точил зубы на многих, и на него тоже, и тот, не будь дурак, дабы не угодить под раздачу, затягивал с возвращением и сложением с себя защищающего от любых нападок империума. У него-то это прокатило, потому как главной целью Катона были всё-же Сципионы, противоборство с которыми приняло тогда затяжной характер, а на его защиту выступили все Манлии — старинный патрицианский род, пускай и не столь именитый, как Юлии или Корнели, но тоже далеко не безвестный. Но Катон есть Катон, и злопамятности ему не занимать. Выйдя в люди, то бишь в цензоры, он отыгрался на другом Манлии Вульсоне — Публии. Я ведь упоминал об его исключении из сената официально за то, что он обнимал жену в присутствии взрослой дочери? Так тут ведь ещё один нюанс имеется — это ведь был тот самый Публий Манлий, который в год испанского консульства Катона был претором Ближней Испании, то бишь его же правой рукой. Сто девяносто пятый год был тогда на дворе, а цензорство Катона — сто восемьдесят четвёртый, одиннадцать лет спустя. Везунчики через год после претуры в консулы избираются, как и сам Катон, кстати, но у Публия Манлия Вульсона с этим делом как-то не срослось, и в консулы он собирался баллотироваться — зато, правда, с хорошими шансами избраться — только на сто восемьдесят третий год, двенадцатый после претуры. И так-то десять лет его, получается, динамили, только приготовился наконец взять своё, и тут Катон подсуропил — ага, удружил бывшему сослуживцу и ближайшему помощнику, срезал прямо на взлёте. Какое уж тут в звизду консульство, когда цензор тебя вообще из сената выпер! Спасибо хоть, из всадников не вытурил, как злосчастного Луция Сципиона Азиатского. Ну а Манлий — молодец мужик — не раскис, а выждал год после того облома, а на следующий, как раз на прошлый, избрался вторично претором, и снова ему досталась по жребию Испания, только на сей раз Дальняя, то бишь наша. И то, что после подлянки с консульством он на Катона крепко обижен, нам только на руку.

Как я уже упоминал в своё время, Катон в своё консульство замирял испанские провинции просто и незамысловато — заставляя города срывать свои фортификационные укрепления и разоружаться. Обе эти меры в Испании были эффективны лишь на короткое время, а оскорбительны для испанцев весьма надолго. Катону для показательного успеха и положенного за него триумфа по возвращении в Рим сиюминутных плюсов от подобных мер вполне хватило, а долгосрочные минусы были уже не его проблемой, а его сменщика. Первая Кельтиберская война по официальной юлькиной историографии начнётся только в этом году, как раз летом, но по факту мира до неё как не было, так и нет, так что реально говорить только о масштабах перманентной войны, начавшейся до Катона, при нём слегка утихшей, потому как с двухлегионной консульской армией не очень-то забалуешь, но с её уходом разгоревшейся снова пуще прежнего и с тех пор не утихавшей. Ну, или если уж не оспаривать официальной историографии и Первой Кельтиберской раньше положенного ей времени не начинать, то под каким нумером нынешнюю считать будем? Под нулевым, что ли? А ту, которую Катон утихомирил — под минус первым? Но минус первая — хрен с ней, сейчас римлянам от нулевой икается, как раз тем давешним катоновским долбогребизмом вызванной. А Публий Манлий Вульсон, будучи тогда правой рукой Катона, как раз ту его политику в жизнь и воплощал. Теперь же, будучи его недругом и зная уже задним числом о последствиях такой политики, в Дальней Испании он с ума не сходит, и отношения у нас с ним установились вполне конструктивные. Правда, в прошлом году у него и времени на отсебятину особо не было — только и успел, что привести в порядок полуразложившуюся из-за смерти Публия Семпрония Лонга армию, да разместить её на зимних квартирах. А в управлении провинцией — как шли дела самотёком по накатанной колее, так и идут по ней же под его централизованным руководством. Давно уже не у дел Сципионы, но лучше их никому ещё в Испании управляться не удавалось, и менять их систему — только портить…

Живая история, до которой столь охоча Юлька, творится и там, в Бетике. А чем Испания хуже Рима? Масштабами разве только? Ну так по масштабам и события. Ранней осенью, когда мы по возвращении из Нетониса разгребли накопившуюся за время нашего отсутствия текучку, а дети пошли в школу, Клеопатра Не Та, ездившая по каким-то своим делам в Кордубу и как раз вернувшаяся оттуда, рассказала нам в числе прочих новостей и о тамошней новой светской львице — гетере Гликере Дельфийской. Во-первых, событие уже то, что гетера — настоящая, без дураков, выпускница той самой коринфской Школы. Это мы тут у себя настоящими «коринфянками» избалованы, да ещё и не какими попало, а штучно отобранными, потому как сами и целенаправленно в своё время этим озаботились, а для Кордубы и вообще для Бетики прибытие на ПМЖ настоящей коринфской гетеры — это впервые в истории. До сих пор были только или сугубо местного разлива, или хоть и с Греции, но самозванки. Это для местных проверить их затруднительно, а для настоящей «коринфянки» — элементарно. Ну-ка, расскажи, милая, о самом Коринфе, о Скале, о храме Афродиты Пандемос, о Школе, о распорядке в ней. А теперь — назови-ка имена наставниц твоего потока, и которая из них какие занятия вела. Я ведь рассказывал, как сам проверял в Вифинии наше последнее приобретение — Мелею Кидонскую? Так я галопом по европам её проверял, и то, подавляющее большинство самозванок спалил бы, а уж «коринфянка» по таким тонкостям проверит, что спалит и о многом наслышанную уроженку Коринфа. Гликера означенная проверку на вшивость в исполнении Клеопатры Не Той выдержала, и это — уже показатель. Во-вторых, она в натуре Дельфийская, то бишь из тех самых Дельф, в которых тот самый греческий оракул. Понятно, что не пифия ни разу, пифии и в самих Дельфах наперечёт, но в глазах любого добропорядочного и благочестивого греки быть родом из Дельф — почти то же самое, что и в глазах правоверных мусульман родиться в Мекке. Хоть и нет в этом ни малейшей твоей заслуги, и не превышал весь твой «хадж» даже пары городских кварталов, и такими «тоже типа хаджи» вся Мекка заселена, но то Мекка, а вдали от неё можешь хоть простыню на башку чалмой навернуть — за настоящего хаджи безо всяких кавычек вполне себе на безрыбье сойдёшь. Вот и у греков с Дельфами и прочими греческими святыми местами примерно так же дело обстоит.

Сама же по себе означенная Гликера Дельфийская по описанию Клеопатры Не Той — гречанка как гречанка. Шатенистая, бледная, носатая, верхние выпуклости так себе, талия едва намечена, ноги слегка коротковаты, а волосы жидковаты, отчего она и любит носить пышные парики — если бы не её расфуфыренность, не апломб, да не коринфский лоск, а главное — раскрученный бренд Школы, так и смотреть было бы особо не на что. Ну и обезьяна, говорит, первостатейная — как при мужиках, так всё о философии, да о поэзии с драматургией, а как с бабами одними остаётся, так исключительно о поклонниках, да о тряпках с побрякушками. Ну, бабы есть бабы, друг дружку они уж точно не перехвалят, и я эту характеристику от нашей «коринфянки» спокойно в «стандартные» три раза поделил бы, будь она сама среднестатистической кошёлкой. Зная её, поделил было раза в полтора, да только зимой Трай, приехавший забрать свою шмакодявку на зимние каникулы домой, подтвердил всё практически один в один. И ещё кое-чего порассазал, изрядно дополнив сведения от кордубской агентуры Васькина.

За прошедшие после триумфа Гнея Манлия пять лет навеянная им тяга римлян к роскоши и жизни «как у греков» проникла, конечно, и в испанские провинции. Ну, она и до того проникала, но тихой сапой, как говорится — я ведь упоминал уже о нашем участии в пресечении деятельности вакханутых у нас и помощи римлянам Бетики в аналогичном наведении порядка у них? Но то была самодеятельность понаехавших в Бетику римских и италийских рудничных бизнесменов и их управляющих, да и пресекались-то, собственно, не столько их пирушки с оргиями, сколько завязанный на безобразия бизнес запрещённой в Риме секты. Секту задавили, замешанных в её деятельности замели, а не замешанные, хоть и натерпелись страху во время шухера, потом разобрались, что к чему, и пирушки свои с оргиями возобновили. А теперь та греческая классика и официально пришла — ну, каков уровень принёсших её вояк и чинуш, такая и классика, и в этом смысле прибытие в Бетику настоящей рафинированной коринфской гетеры — фактор, скорее, позитивный. Вот только законов экономики никто не отменял, и каков спрос, таково ведь и предложение. Как сказал по другому, но аналогичному поводу один известный друг физкультурников, «другого народа у меня для вас нэт», так что симпосионы ейные не так уж и далеко ушли от тех пирушек с оргиями той рудничной «тоже типа элиты». Нет, она, конечно, старается держать марку передовой греческой культуры и сама на своих симпосионах подчёркнуто употребляет только разбавленное вино, да только мало кто следует её примеру, а как пили неразбавленное, так и пьют, и ужравшиеся в хлам — не редкость. Трай застал даже момент в резиденции наместника, когда она позировала художнику, малевавшему с неё Венеру, а по слухам её ещё и в мраморе ваять намыливались, и в бронзе отливать. Ну, если она там в натуре такова, как Клеопатра Не Та и Трай описывают, то наш Фарзой ваять её такую уж точно не намылился бы, у нас и получше моделей хватает, а греческий канон как-то не в чести, но для Бетики и он — прогресс. Порядочную бабу хрен разденешь для позирования, а с рабыни или вульгарной шлюхи богиню ваять невместно, так что настоящая гетера аж из самого Коринфа — реальный выход из затруднительного положения. Впрочем, и без тех вульгарных шлюх не обошлось, потому как нешуточный спрос на «это самое» потребовал и открытия борделя — ага, наконец-то настоящего греческого, кто бы сомневался…

Недавно, привезя Турию обратно с каникул на учёбу, Трай и последние новости с культурного фронта Кордубы привёз. Я ведь рассказывал про Априлиса, обезьянистого «блистательного», которого в Бетику со всем его семейством выслали? А там же полным ходом идёт романизация местной знати через подражание как римскому наместнику, так и его свите — высокопоставленным римлянам, короче. Прибыла та Гликера по весне, даже флотилию Публия Манлия с его подкреплениями обогнав, так что попала в «бесхозную» ещё провинцию — прежний наместник почил в бозе, новый ещё не прибыл, и в провинции двоевластие квестора и легата, от любых спорных по компетенции вопросов во избежание никому не нужного конфликта предпочитающих самоустраняться, и в результате по ним вообще анархия. Я ведь упоминал уже об аналогичной ситуёвине после гибели под Гастой пять лет назад Гая Атиния? Вот и теперь была такая же хрень типа «кот из дома, мыши в пляс», и каждый, кто мог себе позволить, норовил устроиться покомфортнее и ни в чём себе любимому не отказывать. Наложницами в числе прочего обросли, любовницами из числа шлюх почище, да посмазливее, но все же культурные, все же цивилизаторы, все же грекам подражают, включая и центурионов с опционами, эту вчерашнюю деревенщину — ага, и эти тоже как умеют и понимают, так и подражают. И тут вот в эту малину заносит вдруг настоящую рафинированную коринфскую гетеру! Траю даже не понадобилось нам расписывать, какая очередь из крутых цивилизаторов к ней выстроилась — сами прекрасно представили себе эту картину маслом в цвете и в лицах. Но — увы, как говорится, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Следом за этой великосветской служительницей Афродиты принесла нелёгкая и нового претора — нынешнего Публия Манлия Вульсона. Пока он сильно запущенные в связи со смертью предшественника дела принимал и в них разбирался, пока проквестор сдавал дела квестору, бывший легат — легату нового претора, а прежние военные трибуны — вновь прибывшей смене, сменился в процессе передачи дел и состав очереди к «коринфянке». Это солдаты с центурионами далеко не все смену себе дождались и на законный дембель подались, а командование — разве ж оно своё упустит? А новые — тоже ведь цивилизаторы, тоже ведь понты дороже денег, так что действующие лица только и сменились, а спектакль — всё тот же продолжается. Претору-то что? Лишь бы на службу хрен не забивали, а культурный досуг — это только похвально. Зря, что ли, родственник в Рим греческую культуру прямо-таки в товарных количествах приволок? И в провинции её теперь внедрять самое время.

При чём тут Априлис? Да всё при том же, при своей извечной обезьяньей тяге ко всему крутому и престижному. А ему — прямо в гордую «блистательную» душу, можно сказать, насрали. Очередь-то ведь к той «несравненной» Гликере Дельфийской — строго по субординации, легат с квестором как-то меж собой разобрались, за ними старщие военные трибуны, после них младшие, следом за ними контуберналы преторские приармянились из золотой римской молодёжи, а там и центурионы подтягиваются, кто поапломбистее, да побогаче, и все сплошь натуральные римские граждане — ну и ты-то куда лезешь, варвар? Он, конечно, не из тех, кто отступает после первой же неудачи. В парадную дверь пускать не хотят — чёрный ход есть, туда не пустят — можно и через окно. Слугу, короче, послал к избалованной римским вниманием «коринфянке» об особой встрече договариваться. Да только та ведь справки обо всех заблаговременно навела, дабы знать точно, кто есть кто, и нахрена ей при её-то изобилии важных и нужных поклонников сдался варвар, которого сами римляне ни во что не ставят? Ну, чтоб осмеять и отказать прямо и наотрез — такого у рафинированных коринфских гетер не заведено, и если какого неугодного поклонника надо отшить — такому и цена такая объявляется, чтобы заведомо для него неподъёмной оказалась. Так «несравненная» и сделала, оценив ночь своей любви в талант серебра — ага, к восторгу образованной римской молодёжи, тоже слыхавшей эти старинные легенды о знаменитой Таис Афинской, к которой, если ты ей не угоден, то меньше, чем с талантом серебра даже в очередь не становись. В общем, и ненужного ей варвара отшила, который даже задавшись такой целью, не собрал бы, наверное, и трети, и впечатление на нужных ей римлян произвела, уподобив себя прославленной полтора столетия назад афинянке.

Короче, облом Априлису вышел нехилый, да ещё и разительно намекающий на карму — ага, повторяемостью событий. Я разве не рассказывал, как он ещё у нас, до своего изгнания, подкатывался к Клеопатре Не Той? Ну, значит, было мне тогда о чём рассказать и поважнее этого. Собственно, кроме неё и не к кому было больше подкатываться, потому как Аглея с Хитией уже остепенились и только преподавали, Мелею мы ещё не привезли, так что из «коринфянок» одна только Клеопатра практикующей гетерой и оставалась. Ну, выпускницы их школы — не в счёт, потому как не «коринфянки» и вообще не гречанки ни разу — не престижно для столь крутого «блистательного», каковым он себя числил. Наша милетянка к славе знаменитых гетер прошлого была гораздо равнодушнее этой Гликеры, поэтому свою ночь с ним оценила не в пример скромнее — всего лишь в четверть таланта, то бишь в «какие-то» полторы тыщи денариев. В то время дела у Априлиса обстояли куда лучше нынешних, и наскрести столько он при необходимости сумел бы, но разве ж в этом дело? Буквально за три дня до того «коринфянка» почтила своим присутствием и весьма активным участием симпосион, устроенный нашим военным министром Сапронием для нескольких героев последней веттонской кампании, взяв за это тридцать денариев вместо предложенной полусотни, а в конце мероприятия удалилась с понравившимся ей бойцом из каких-то простолюдинов, не взяв с того вообще ни гроша! Не уважает, значит, падла?! На самом-то деле там, конечно, не рядовой солдат был, для таких Сапроний пир попроще организовал, а это мероприятие было для командного состава пообразованнее, но далеко ли даже и центурион ушёл по меркам Априлиса от рядового легионера-крестьянина? А ведь это был именно простой пехотный центурион, даже не префект когорты…

Так то у нас происходило, так что свой тогдашний облом «блистательный» мог хотя бы уж на наше дурное влияние списать — типа, и сами мы какие-то неправильные, и порядки в стране настропалили Тарквиниев установить какие-то неправильные, и гетер из Коринфа на свой неправильный вкус выбрали и привезли, то бишь тоже неправильных, а от таких разве можно правильного поведения ожидать? Ну и хрен с ней, с ненормальной, не очень-то и хотелось! Вот в Бетике, хоть и обидно за изгнание, но там зато хотя бы уж правильные порядки, а значит, и люди правильные. И верно, благородных людей в Бетике уважают, а не равняют со всякой сиволапой деревенщиной. И римляне, хоть и чужаки, а тоже правильные и понятные — благородные требуют к себе уважения и с деревенщиной не братаются. И вот, прибывает наконец-то и в Кордубу настоящая коринфская гетера, и теперь наконец-то и в Бетике всё как у людей, и видно по гетере, что правильная она, не эти понаехавшие в Оссонобу ненормальные, которые с отличившимся везучим мужланом могут переспать, а благородным человеком побрезговать, а эта — правильная, эта только с уважаемыми людьми спит, а случайно отличившимися простолюдинами только вертит и динамит их, как и полагается по жизни. И значит, надо только подождать, пока она всех римлян благородных примет, поскольку хозяев страны, конечно же, надо уважать, а там и до благородных испанцев, конечно же, очередь дойдёт — как же можно не уважать прямых потомков древних тартесских царей? И он — ну разве ж он не со всей душой? И тут вдруг эта стерва, эта проклятая лощёная шлюха, перепробовав по кругу всех заинтересовавших её римлян, с некоторых даже и сотни денариев не взяв, с него вдруг посмела потребовать целый талант, которого у него заведомо нет и быть не может! Наживи его ещё на нищей швали! И эта, значит, не уважает, падла?! Да что ж это творится-то такое на белом свете?!

Так это всё Трай нам тогда, в прошлый раз ещё рассказывал, и мы все хохотали, держась за животы. А как тут не поржать, когда и Априлиса знаем, и римлян, и порядки в Бетике, и типичных «правильных» гетер тоже знаем — хоть и не все, ну так зато и не одну, так что представить себе эту картину маслом в цвете и в лицах нам труда не составляет? Ну а в этот раз — я ведь сказал уже про открытый дельфийкой в Кордубе элитный бордель — типа «всё как в Греции»? Ох и ржали же мы всей компанией, когда он рассказал нам, что там приключилось!

Для всего Пятого Дальнеиспанского ноги раздвигать «несравненная», конечно, не подряжалась. Настоящие гетеры вообще норовят массовицами-затейницами работать, да бандершами, собственной же звиздой не в розницу торговать, а оптом, то бишь сдавать в долгосрочную аренду. Содержанкой, короче, к богатенькому буратине пристроиться и доить дурачка, пока не поиздержится. Ну, претору-то, конечно, не дать было нельзя, ну так ведь Публий Манлий Вульсон и не в тех уже годах, чтоб жеребца из себя корчить. Так, отметиться для престижа, и довольно со старика. Легат его тоже ему под стать, да и три старших военных трибуна — старшие ведь не только по должности. Вот квестор, как и трое младших военных трибунов — эти помоложе, да порезвее, один вообще блатной молокосос одних лет с мальчишками-контуберналами, которые тоже, надо думать, были достаточно осмотрительны в выборе своих родителей, чтобы носить правильные фамилии. Вот из них и состоит основной костяк очереди за рафинированными «коринфскими» телесами, да и то, добрую половину она бессовестно динамит — не ленясь, впрочем, сталкивать их меж собой лбами. Вот для тех, кто доступом к «несравненному» телу обделён, но душа тянется к передовой греческой культуре, как раз и предназначен её настоящий греческий бордель.

Тружениц звизды в нём достаточно, чтобы обслужить жаждущих, не спрашивая ни гражданства, ни чина, ни национальности, лишь бы только звонкой монеты в кошельке хватило, поскольку заведение — уж всяко не из дешёвых. Вот и Априлис, убедившись, что его картинная обида никого не впечатлила, а на обиженных и в Кордубе воду возят, тоже решил подойти к вопросу рационально. В конце концов, так ли уж велика разница между дипломированной звиздой гетеры и не дипломированной, но тоже прекрасно обученной звиздой элитной греческой порны? Главное ведь — греческая, и именно в этом — основная часть престижа приобщения к передовой цивилизации. На сей раз, впрочем, дабы впросак на мелочи какой-нибудь неучтённой не попасть, «блистательный» решил подстраховаться и первым послал на «разведку боем» старшего сына — того самого обалдуя, художествам которого он и обязан своим изгнанием из царства Миликона. Ну, заведение «коринфянки» не зря элитным считалось — сервис там, конечно, по высшему разряду, а не как в дешёвых римских лупанариях. Сам управляющий хозяйки показал именитому посетителю борделя всех не занятых на тот момент работой девиц, и обалдуй, как и следовало ожидать, запал на необычную для Бетики ярко-рыжую диву. Что там произошло, когда они уединились, версии разнятся, но сходятся все на том, что раздевшись, рыжая дива оказалась крашеной, да ещё и с небритыми ногами, а особенно злые языки уверяют, что когда априлисовский отпрыск возмутился столь наглым обманом и закатил скандал, то был послан обманщицей к воронам не на греческом, а на чистейшем турдетанском языке без малейшего греческого акцента, отчего вообще потерял дар речи. Кругом обман! Не уважают, падлы! И куда же это вообще мир катится, в самом-то деле, гы-гы!

Не обошлось для нас и без дополнительного прикола. Трай ведь так же, как и в прошлый раз, прежде чем подобного сорта новости рассказывать, попросил сперва детей на прогулку спровадить, дабы не слыхали не положенного им по возрасту. И вот, значит, мы их спровадили, он нам рассказывает, мы ржём, потом дети возвращаются с прогулки и тоже то и дело заговорщически переглядываются и хихикают, да на Турию поглядывают, а та так и лучится от гордости — явно сумела завладеть вниманием компании. Поглядел кордубец на свою шмакодявку, покачал головой и посетовал, что вся Кордуба только и судачила в те дни, что об этом — как уж тут от мелюзги скроешь?

Тоже ведь, кстати говоря, та самая «живая история». Понятно, что не только это и не столько это, но и это тоже. Вот в кои-то веки целиком и полностью с историчнейшей нашей соглашусь, что потомки должны знать всё. Во-первых, нехрен делать из нас святых или непогрешимых — все живые люди со всеми присущими им недостатками. Во-вторых, чтоб не считали, что это у них жизнь бьёт ключом, а прошлое было какой-то застывшей статикой. А в-третьих, чтобы знали контекст тех обстоятельств, в которых мы принимаем сейчас то или иное решение и понимали те резоны и логику, которой мы руководствуемся, и сами не возведёнными в догму прецедентами из давно ушедшего прошлого в текущей жизни руководствовались, а их логикой и нормальным житейским здравым смыслом…

15. Выпуск

— Неровно идут! — поморщилась Наташка при виде марширующей по площади сводной когорты Первого Турдетанского, — Парад называется!

— Нормальный парад, — пожал плечами Володя, — Чем он тебе не нравится-то?

— Ну некрасиво же! Вот эти твои разведчики хотя бы — охотно верю, что они все отличные парни. Но почему эти отличные парни не промаршировали нормальным строем и слитной поступью, а пробежали трусцой врассыпную в этих своих землистых сетчатых накидках с ветками — ни парадного внешнего вида, ни строя никакого, ни шага не слышно.

— Только благодаря безукоризненной строевой подготовке разведгруппа сможет строем и с песней скрытно проникнуть в расположение противника, — схохмил спецназер афоризмом от Шлахтера под наш хохот, — Наташ, это же разведчики. Их и не должно быть слышно, и именно это они и показали, как сумели на этой мостовой. В идеале их и видно быть не должно, но этого на параде не покажешь никак.

— Ну а лучники? Точто так же пробежались трусцой, без равнения и не в ногу, да ещё и стрельбой своей всех напугали.

— Да ладно тебе — напугали. Все же видели, что деревянные щиты подвешены, и целились в них — залп с остановки, залп с колена, залп на ходу — что тут страшного-то?

— Так дети же смотрят!

— Ну и что? Покажи мне хоть одного пацана, обгадившегося со страху. А бойцы — показали именно то, для чего они вообще-то и нужны, и чему их научили. Их дело и их служба — это быстро передвигаться по местности и метко стрелять, а не снашивать раньше времени подошвы сапог, выбивая ими пыль из плаца.

— А конница?

— А что конница? Кони нормальные, не ослы и не мулы, и всадники сидят ловко и экипированы хорошо — что тебе не так с нашей конницей? Лошадей, что ли, специально для тебя надо было всех в один цвет покрасить? — даже мелкая детвора рассмеялась.

— Ну Володя, ну проскакали же как бандиты какие-то, да как выхватят эти свои мечи — напугали же!

— Кого напугали?

— Ну дети же смотрят, и девочки в том числе.

— Среди них я тоже ни одной обгадившейся с перепугу не наблюдаю. Вонизм — он не от них, а от конского навоза, но и лошади тоже как-то не со страху насрали, а просто привычка у них такая — где им приспичит, там и насрут, — мы снова заржали.

— Ну ладно, допустим. А вот эти, которые строем шли — ну что это за строй? Ну ты вспомни те наши московские парады по ящику — все одинаковые, начищенные, штыки блестят, носок тянут одновременно, топот слитный. А эти? Ты же сам и рассказывал, как важно для них в бою держать строй…

— Правильно, важно — вопрос жизни и смерти. Так ведь строй — это не задранные ноги и не отмашка, а вот эта стена щитов. Ты увидела в ней хоть один разрыв? Кто-нибудь замешкался при выстраивании «черепахи»? Кто-нибудь промедлил с восстановлением той стены после выхватывания мечей и демонстрации удара? Вот это и есть строй, а вовсе не вытянутый носок и не слитный топот. Шагание в ногу, между прочим, нужно только для того, чтобы они в плотном строю не мешали друг другу, только и всего. А те московские парады — ты хотя бы представляешь, как пацанов неделями на плацу дрочили ради этого единственного прохождения по площади? Лучше бы их так стрелять и окапываться учили, как учили этой дурацкой и в бою на хрен никому не нужной шагистике!

— Ну Володя, ну ведь это же парад!

— Ага, он самый. По исходной идее, пока её не извратили паркетные шаркуны — демонстрация военной мощи. Вот её наши бойцы и демонстрируют, а не надраенные как у кота яйца бляхи или выглаженные шнурки. Ты глянь вон на Сапрония и Миликона — оба довольны, и плевать им на те шнурки с бляхами. А всё отчего? Оттого, что оба настоящие вояки — полевые, а не паркетные, и у них армия для настоящей войны предназначена, а не для детских игр в солдатики. И какая армия — такой у неё и парад.

— Хайль Миликон! — рявкает в жестяной матюгальник префект сводной когорты, и вся шестёрка центурионов вскидывает руки — их витисы уже переложены в другую — в соответствующем приветствии. Вся когорта по их свистку салютует взмахом копьями, а царь и Фабриций приветствуют бойцов ответной отмашкой, и легионеры — не слишком ровными шеренгами и не особо слитно и энергично топоча, зато держа идеально ровную стену щитов — покидают площадь.

Следом за тяжёлой пехотой грохочют по мостовой железными ободьями колёс «тачанки», то бишь колесницы с пулевыми полиболами — показушные стрельбы из них в городской черте, конечно, противопоказаны, для этого загородный полигон есть, а здесь просто демонстрируется наличие. Отстрелялись за себя и за них проскакавшие следом за ними конные лучники, а за ними неторопливо, но внушительно прогрохотала артиллерия — влекомые парами волов тяжёлые повозки с баллистами. Тоже без стрельбы, естественно, потому как ядерное оружие — ага, каждое ядро минимум с половину человеческой башки величиной. Лет восемь они уже у нас вообще-то имеются как вид войск, но на параде в честь очередной годовщины операции «Ублюдок» дефилируют впервые, потому как в тех, подаренных нам римлянами, а нами только починенных, нашей заслуги был сущий мизер, и гордиться было особо нечем, а вот эти экземпляры — уже нашего производства, вообще с нуля. К десятилетнему юбилею они не подоспели, но теперь, на двенадцатую годовщину, у оссонобцев есть наконец-то все основания ощутить себя гражданами какой-никакой, а всё-таки уже ядерной державы, гы-гы! Следом за тяжёлой осадной артиллерией проехала лёгкая полевая — запряжённые парами мулов повозки с малыми онаграми. Тактическое ядерное оружие с ядрами величиной с кулак. То, что при необходимости они и гранаты типа лимонок могут метать — известно лишь немногим с высшей формой допуска…

Из того, что стрелять они могут и прямо с телег, являясь таким манером своего рода самоходками, секрета никто не делает — очевидно ведь для всякого, кто только взгляд на них бросит. Но конечно, обходятся без стрельбы и они, потому как и таким ядром бед в городе натворить недолго. Поэтому и за себя, и за самоходчиков отдуваются лучники на тяжёлых повозках-крепостях вагенбургов, тоже влекомых волами. И поскольку тягловая сила нашей военной техники — живая, которая ни пёрднуть, ни насрать случая не упустит, завершают парадное шествие войск — ага, под смех зрителей — «сапёры», то бишь рабы с мётлами и совками, обезвреживающие оставленное живностью «минное поле». Морщатся и счастья своего не понимают, которое заключается в том, что мы пока ещё «танками» не спешим обзавестись, то бишь боевыми слонами — вот уж кто если насрёт, так насрёт. Но мы римлян нервировать не стремимся, так что это ещё нескоро. Хотя и без слонопотамов как-то хватает говённого кумара, так что ещё больший смех зрителей вызывают рабыни с кадильницами, в которых дымят ветки можжевельника — типа, перебить этот вонизм мы не в силах, конечно, но честно пытаемся сделать с этим хоть что-то.

Млять, толпе горожан развлекательное зрелище, а нам хрен дадут расслабиться! Васькину один из его агентов что-то докладывает, и едва только тот успевает решить его вопрос, как его сменяет следующий. Но то его ментовские и гэбэшные дела, с которыми он в большинстве случаев справляется и без нашей помощи, а вот небольшое шевеление возле Фабриция мне почему-то не нравится. Млять, так и знал! Ко мне ходока отсылает! А к кому же ещё-то отослать помощника распорядителя дорожно-строительных работ?

— Прости, досточтимый, но это опять я, и у меня всё тот же вопрос — нельзя ли как-нибудь ускорить поставки нового шанцевого инструмента?

— Только что Фабрицию на меня нажаловался, и хватает наглости прямо тут же и у меня же помощи просить? — схохмил я, — А в следующий раз уже царю жаловаться на нас с Фабрицием побежишь?

— А на царя потом — снова вам с Фабрицием! — шутливо подтвердил строитель, — Работа у меня такая, досточтимый. Люди-то в чём виноваты? Камень рубить приходится, инструмент тупится и снашивается…

Даже при всём отсеве неподходящих наплыв переселенцев из Бетики из-за двух неурожаев такой, что впору за башку хвататься — вот куда их такую прорву девать? Нет, с прокормом-то их худо-бедно справляемся, но занять-то их чем? Земли, уже готовой под распределение новым общинам, не так уж и много, а в колонии спроваживать — навигации надо ждать. Вот и решили ещё по осени задействовать лишнюю рабочую силу с пользой на перспективу, озадачив её строительством дорог по римскому образцу. А ведь римская дорога — это целое дело! Тут и трассу надо наметить, максимально её спрямив и выровняв, а это значит, и возвышения местами срыть, и в низинах насыпи возвести, а сама дорога — это же не просто камней наложить. Если бы! Тут и котлован нужен на всю её ширину и с дренажными канавами по бокам, тут и песчаная подложка на дно его нужна для того же дренажа, тут и каменюк нехилых с крупным щебнем поверх песка нужно немало, да ещё и не просто навалить и разровнять — утрамбовать их ещё надо поплотнее. А поверх них ещё и гравий, и тоже хорошенько утрамбованный. Тут и бордюрные плиты, конечно, по бокам ставятся. Мостовая — это в самую последнюю очередь, да и не столь она нужна, римляне и сами гравием пока обходятся. Но и на котлован в каменистой земле — нужен инструмент…

— К вам были направлены ещё пять передвижных армейских кузниц, — отвечаю строителю, — Они к вам что, всё ещё не прибыли?

— Прибыли и работают, досточтимый — премного благодарны.

— Ещё десяток прибудет на днях из Лакобриги — с ними вам должно хватить.

— Железа бы ещё, досточтимый — того, твоего. Наше обычное слишком быстро снашивается — после пятого ремонта кузнецу и оттягивать уже нечего…

— Знаю. С кузницами прибудет и запас кованых полос на новые лезвия, а пока — ничем больше помочь не могу. Нечем будет работать — намечайте пока места и готовьте площадки для будущих лагерей вдоль трассы. Много ли инструмента перебросишь на вьючных мулах? Ведь просил же первым делом к Лакобриге дорогу проложить, а ещё лучше — от неё и начинать!

— Я не виноват, досточтимый — не я это решение принимал.

— Знаю. Ворчу просто от той же безнадёги, что и у тебя. Ты на меня Фабрицию жалуешься, а мне вот на Большой Совет — тебе нажаловаться захотелось. Имею право?

Резоны ему разжёвывать не нужно — сам понимает их сходу. Начали бы трассу от Лакобриги, да не один только котлован, а от начала и до конца, то бишь до гравийного покрытия, пускай даже и на какой-то час пешего пути длиной для начала — уже не этими жалкими вьюками на мулах, а здоровенными возами по готовой дороге доставлялось бы к её строящемуся участку всё необходимое, включая и тот инструмент — ага, прямо с моей лакобрижской мануфактуры. Жратвы на всех работающих там не напастись? Так и какие проблемы? Не надо оттуда её последнюю выскребать, а надо со всех прибрежных складов во всех гаванях на корабли её погрузить, да и морем в гавань Лакобриги, а оттуда уже на возах по готовой части дороги прямо к строителям. Ведь элементарно же, если вдуматься? Млять, если бы не эти обезьяньи понты! Оссоноба — это же столица, это же лицо страны, госудпрственный престиж, мать его за ногу! Фабрицию разжевал, в какой геморрой этот показушный государственный престиж обойдётся, и убедил, хвала богам. Миликона уже вместе убеждали — ну, не сходу и не враз, конечно, хреновым бы он был царём, если бы о том престиже не пёкся, но разжевали и ему на пальцах, что цыплят по осени считают, а дорожную сеть — по готовности, а готовность — она по всей стране, а не на полдня пути от столицы во все стороны. Не без труда, но убедили и монарха. Думали, на Большом Совете вожди всех общин из глубинки только одобрить должны бы, что не со столицы начинаем, а с одного из регионов. Ага, хрен там! А почему с Лакобриги, почему не с Конисторгиса, например? Чем это Конисторгис хуже Лакобриги? Ну, каждый кулик, ясный хрен, своё болото хвалить принялся. Объясняешь им, что ничем Лакобрига их не лучше, и уважаем мы их города ничуть не меньше, но в Лакобриге-то у меня УЖЕ производство металла и изделий из него налажено, а они в ответ — у нас, типа, тоже кузнецы есть, и у них руки тоже не из жопы выросли. Ну и опять та же самая сказка про белого бычка — типа, а чем это наши кузнецы хуже лакобрижских? Объясняешь им про тигельную сталь на лезвия тех кайл и киркомотыг, которая по их технологии по цене серебра выходит, а по моей — в разы дешевле их хотя бы уж за счёт объёма, так призадумались, я уж обрадовался было успеху, после перерыва, думал, дожму их уже окончательно, да только хрен я угадал — они на том перерыве пошушукались меж собой, а как возобновили заседание, так едва не половина вождей предложила мне землю выделить — чтобы я, значит, на ней ещё одну мануфактуру открыл для производства той тигельной стали и того инструмента из неё, ну а раз будет местный инструмент, то и дорогу чтоб, значит, от них начинать — млять, ещё и чуть было не пересобачились меж собой, договорившись до того, что по справедливости надо типа вообще жребий кинуть, на чьей территории будет и эта моя новая мануфактура, и начало первой в стране дороги. Вплоть до того, что если где подходящего водного потока для водяных колёс нет, так и это не беда — они мне хоть ишаков, хоть мулов, хоть волов дать готовы с погонщиками и кормом, дабы вместо воды те колёса крутить. Вот хоть стой, хоть падай! В конце концов, чтобы никому обидно не было, вспомнили они о государственном престиже и сошлись исключительно по принципу «ни тебе, ни мне» на столице…

Тем временем, окурив площадь можжевеловым дымом уже по третьему кругу и перешутившись со зрителями, рабыни с кадильницами начали впадать в замешательство. По намеченному плану за ними должно было следовать шествие нашей школоты, которая почему-то задерживалась. Хвала богам, Аглея сообразила, что случай — как раз тот. Ейные гетеры, выпуск которых предстоял в начале лета, тоже должны были принять участие в шествии во главе с Клеопатрой Не Той и тоже готовились к нему в своей школе, но под рукой у массилийки была мелкота из предвыпускного потока, которая должна была под самый занавес выступить. Увы, планы планами, а жизнь жизнью, и шоу маст гоу он. У нас тут не двадцать первый век, и заминку никакой рекламной паузой не замаскируешь. Тут, как и у любых публичных зрелищ, главный закон один и тот же — перед глазами зрителей ежеминутно должно что-то происходить. И вот, значит, «гречанки» по знаку наставницы просачиваются к оцеплению городской стражи и накапливаются, рабыням даётся добро покинуть площадь, а стража по знаку Хренио выпускает «гречанок». Шмакодявки они ещё, конечно, но ранние, как говорится, и отплясывают чего-то греческое зажигательно — их ведь тому и учат, чтобы умели зрителя завести и завлечь. Судя по довольному гвалту, зрители не отказались бы и от повтора 'на бис', но девчатам предстоит ещё их основной номер. Выиграли время, дав сориентироваться и сымпровизировать — и на том спасибо. Вслед за ними выступил подтянутый вообще-то для усиления на всякий пожарный, но тоже готовый и развлечь зевак резерв блюстителей порядка. Хоть и показушная, но лихая схватка турдетанской стражи с лузитанской — пускай с обеих сторон легковооружённых, но подвижных и ловких фехтовальщиков, тоже мало кого оставил равнодушным.

Этим можно было занять внимание зрителей ещё где-то минут на пять, а то и на все десять, но судя по отозвавшему свой резерв Васкесу, школота была уже на подходе. И точно — выходит колонна во главе с Юлькой, сразу за ней — выпускной класс и далее уже по старшинству. Строй, конечно, далеко не легионный, да и численность классов ну никак не тянет на центурии, но выброс рук и выкрик «хайль Миликон» не посрамил бы и солдат. А потом они загорланили песню по-русски, от которой мы сложились пополам со смеху:

— Утро красит нежным цветом Виминал и Квиринал.

Расползается с рассветом по малинам криминал.

Что-то капает за ворот с самых верхних этажей…

С добрым утром, Вечный город — город доблестных мужей!

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

Стихи этой пародии — правда, без припева — авторства некоей Алёны из наших эмигрантов в Америке были у нашей исторички на её аппарате, и мы поржали ещё тогда, когда она нам их зачитывала именно в виде стихов. Но придумать подходящий к ним по содержанию припев и втихаря разучить со школотой уже в виде песни — это был сильный ход! И ведь давно уже разучивали, раз не ржут сами — представляю, как они должны были покатываться в самые первые разы, особенно старшие классы!

— Нету строже наших нравов, обойди хоть целый свет,

И правей, чем наше право, в целом мире права нет!

С каждым годом адвокатов возрастает мастерство:

За умеренную плату оправдаем хоть кого!

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

Насчёт адвокатов — точно. Хоть и не дошло там ещё до форменного беспредела Поздней Республики, при которой едва выучившиеся молокососы будут набирать очки у сограждан судебными исками против любого мало-мальски известного в городе человека, но предпосылки к этому уже наметились — и сутяжничать римляне любят, и Двенадцать Таблиц давно уже в чистом виде не работают, требуя толкований разбирающихся в этой новомодной юридической казуистике профессиональных законников. А уж свято место, как это давно и прекрасно известно, пусто не бывает. Собственными глазами, когда бывал в Риме, наблюдал на Форуме этих стервятников…

— Тверже римского закона только мрамор колоннад!

На скамьях под речь Катона третий час храпит сенат.

Летним солнцем полдень знойный заискрился, заблистал…

(Почему Катон достойный? Потому что всех достал).

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

Катон — да, это и для нынешнего Рима уже злободневно. Он ещё в консульство своё на говно исходил, отстаивая устаревший за ненадобностью после окончания войны Оппиев закон против роскоши. Я ведь рассказывал уже об этом? А чего он и в Испании вскоре после этого нахреновертил? Нет, кое в чём таки молодец, надо отдать ему должное — и личным примером вояк поучить за ним не ржавело, и в триумф свой солдат наградил достойно, и при Фермопилах против Антиоха отличился — этого у него не отнять. Но ведь и склочник же первостатейный! Тем же Сципионам сколько нервов перепортил, как сам, так и через натравливаемых на них шавок! А уж в цензорство как по всем неугодным ему оттоптался! С этим ходячим стихийным бедствием повезло римлянам как утопленникам…

— Наша римская культура покультурнее других!

Оживляется Субура, если Форум поутих.

Солнце клонится к закату, развлечений ищет люд.

В помещении сената, кажется, Катона бьют…

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

Ага, культура так и прёт — особенно из означенной Субуры. Мне ли не знать? А вот центровые, пожалуй, где-то в чём-то и чересчур культурны. Вот интересно, наворотил бы тот же самый Катон хотя бы половину своих художеств, если бы не был уверен в том, что не огребёт за каждое из них в натуре по морде лица?

— Смело в ночь иди, прохожий, не блуждай во тьме, квирит:

Стала ночь на день похожей — в трех кварталах дом горит!

Пламя рвется к небосводу, жарко тлеет уголек,

В подворотне у кого-то отнимают кошелек.

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

Вот ни разу не преувеличение! И верхние этажи у римских инсул деревянные в основном, и контингент гегемонов на тех этажах обитает соответствующий…

— В мутный Тибр рассвет глядится, спит патриций, спит плебей,

Царь парфянский Крассу снится, снится Цезарю Помпей,

Чутко спит ночная стража, гаснут звезды, тает тень…

До свиданья, день вчерашний! Здравствуй, новый, светлый день!

Республика и Лациум, а правит ими мудрый Рим -

Оплот цивилизации, богами и судьбой храним!

А вот тут, конечно, просто вопиющий анахронизм. Вот как, интересно, Юлька выкручивалась, когда мелюзга ей вопросы задавала? Парфяне ещё в глубинах Азии, и от Средиземноморья их отделяет селевкидская Сирия. Разве только в порядке политического прогноза? Ну, в принципе логично — проучить Селевкидов, конечно, следовало, но совсем уж под шконку их загонять было абсолютно никчему. Красс? Ну, я ведь упоминал уже о великом понтифике покойном, и тут вполне можно было перевести стрелки с Того Самого на него. С Цезарем выкрутиться сложнее, потому как у нынешних предков Того Самого с cursus honorum дела обстоят хреновенько, хотя сам-то род Юлиев — один из знатнейших в Риме. Пожалуй, только на это тут и можно кивать. А вот что она могла наплести школоте про Помпея, если известным в реале станет только отец Того Самого? Не иначе, как сама придумала какого-нибудь малозначительного, но весьма занозистого для текущего тоже не шибко знаменитого предка Цезаря Того Самого — кажется, этот когномен в их ветви рода уже принят. Представляю, как ржать будут в кадетском корпусе, когда на закрытом для посторонних курсе «истории будущего» узнают о Тех Самых и поймут, о чём сейчас так весело и залихватски горланят…

Пока же смеёмся мы — и от самой песни, и от тех пояснений, которыми наши бодигарды, уже хорошо понимающие по-русски, сопровождают её собственный перевод на турдетанский — нескладный, конечно, зато практически дословный. Наш молодняк уже допел её и следом исполнил парочку турдетанских народных песенок, а толпа зрителей всё постигала смысл той, переведённой им, и многие тоже похохатывали, уловив наконец сарказм над оплотом передовой античной цивилизации. Те из нашей охраны, кто побывал с нами в Риме, ещё и подробностей добавили для полноты картины.

— Максим, у меня к тебе претензия! — чтобы сообщить мне об этом, Аглея даже не поленилась протолкаться через четыре ряда.

— Из-за Коринфа? Но ведь тебе же объясняли, что там моровая болезнь в самом разгаре. Куда их в этот гадюшник-то отправлять?

— Нет, это я всё поняла, и тут вопросов нет. Но Максим, чему ты детей учишь?

— Нужным знаниям, которые пригодятся им в жизни.

— Но не чересчур ли? У меня из-за этого, между прочим, в большой опасности выпуск следующего года! Как только у вас появились ускоренные курсы для учеников постарше, у нас — просто какой-то кошмар! Не знаю, чего мои девчонки на ваших уроках нахватались, но и из этого выпускного потока две уже гетерами становиться передумали и просятся перевести их на эти курсы, чтобы после этого учиться в Нетонисе с вашими. А из следующего потока туда просится уже половина — ну и кого я тогда гетерами выпускать буду? Отправим, допустим, трёх в Коринф, так я боюсь, что кроме них мне уже выпустить будет некого. А что будет ещё через год? Что, если уже три четверти к вам попросятся, да ещё и самые толковые из всех?

— Ну, три четверти — это уж едва ли. Они ведь для чего с нашими учиться хотят? Чтобы женихов себе из числа наших подцепить. А где на всю твою прорву таким женихам найтись? Будут проситься те, кто и с учётом конкуренции будет иметь высокие шансы. А заодно, кстати, и между твоими гетерами конкуренция снизится. Вряд ли ты сама хочешь, чтобы и у вас начались такие же интриги и подставы, как в Коринфе.

— Этого я, конечно, не хочу. Но и такого оттока я тоже не ожидала.

— А следовало бы. Вспомни саму себя. Если бы ты стала гетерой для того, чтобы всю жизнь менять любовников, ты бы ей и оставалась до сих пор. Но ты этого не сделала, а остепенилась, когда тебе выпала такая возможность. Значит, не за этим ты шла в гетеры, а за образованием и за жизнью посвободнее эллинской домашней затворницы. И когда ты увидела такую жизнь у нас — она тебя вполне устроила. И будь она такой же у эллинов — думаю, что не повстречал бы я в Коринфе ни тебя, ни подобных тебе. В чём я ошибаюсь?

— Ну, мне трудно представить себе подобную жизнь в полисах Эллады. Разве только в Лакедемоне — не в нынешнем, а в прежнем? Но наверное, в этом ты прав. И что ты хочешь этим сказать? Что девчонки выбирают то, что и я сама выбрала бы на их месте?

— Да, если бы у тебя была такая возможность. Ты набирала их не из кого попало, а из таких же, какой была в их годы сама. Но у тебя в их годы в Массилии не было такого выбора, и ты отправилась за наиболее приемлемой для тебя судьбой в Коринф, хоть это и не ближний свет. А у твоих воспитанниц такой выбор есть, и он — рядом, не нужно даже плыть за море. Ну так они и делают свой выбор — что в этом удивительного? Собственно, именно это и есть самый наглядный признак высочайшего качества твоей работы…

Но как цыплят считают по осени, так и гетер по началу лета, когда у «гречанок» состоится их выпуск, приуроченный к греческому празднику Афродиты. Пока же у нас на дворе ещё весна, и все они шествуют пока-что в полном составе, завершая мероприятие — выпускной поток в белом, младшие потоки — в цветном. И не просто идут, конечно — для того ли их учили? Идут, пританцовывая и распевая греческие песни, а между ними и со зрителями перешучиваясь на чистейшем турдетанском. И все — отборные, штучные, где ещё таких и в таком количесте разом увидишь? А то, что добрая половина из них ещё и не планирует работать по специальности, а планирует остепениться, и это с самого начала всем прекрасно известно, тоже подогревает неподдельный интерес к ним. Так что народ впечатлён, мужики хвосты павлиньи распускают, ну а бабы не очень-то довольны, и даже не столько от направления взглядов мужиков, сколько от понимания того, с кем теперь их самих сравнивать будут. Не всякую теперь на фоне шикарных «гречанок» за полноценную женщину посчитают, и из-за этого теперь кое-кому придётся потрудиться и поднапрячься. Тоже, кстати, фактор для культурного развития народа — немаловажный.

В целом же наша затея со своей школой гетер на Турдетанщине — не греческих, а наших, испанских — была исходно многофакторной. Будь это мероприятие само по себе, то бишь единственным — ну, подтянуло бы оно нам турдетанскую культуру до греческого уровня, да и только. Причём, в основном только элиты, скорее всего, мало чем затрагивая широкие трудящиеся массы. Но у нас-то ведь и наша школа молодняка в той же Оссонобе, в двух шагах по сути дела, и в ней наши «коринфянки» тоже свои предметы преподают, а в помощь себе и лучших воспитанниц из своей школы припахивают, а те видят и наших баб, ни разу не гетер, а вполне добропорядочных, но тоже преподавательством занятых. А главное — и менталитет у школоты такой воспитывается, что это поведение и образ жизни шалавы с соответствующей репутацией для добропорядочной семейной жизни неуместны, само же хорошее образование и интеллектуальный род занятий не только уместны, но и приветствуются. А школа — суперэлитная, и «гречанкам», само собой, соответствовать и этому уровню желательно, и отсюда совместные занятия вытекают, на которых ученицы школы гетер и видят тот самый выбор, о котором я как раз и растолковывал их главной наставнице. У греков ведь с этим делом как? Собственно, если с более поздним временем сравнивать, то даже и не кюхен, киндер, кирхен, как у фрицев, а почти как у мусульман. Порядочная замужняя гречанка должна сидеть безвылазно в своём гинекее и не рыпаться за его пределы, если у мужа гости, так это у него, а ей нехрен делать на их застолье, а если надо на рынок или в храм или там родню свою навестить, то не просто в сопровождении, а накинув покрывало, и вуаль ещё желательна, ну и чем это тогда отличается от хиджаба и паранджи мусульманского мира окромя фасона? Какие уж тут в звизду образованность и интеллектуальные занятия?

Вот и выходит в результате, что если девка незаурядного ума вдруг народилась и развивать свой ум хочет, дабы интересным чем-то заниматься, то противопоказана ей у греков добропорядочная семейная жизнь, и путь ей один — в такие же шалавы, как и тем вульгарным обезьянам, которые шалавы по жизни. Если внешностью боги не обделили, то не в простые порны, а в элитные, настоящим гетерам подражающие, а если совсем крупно повезло и удалось найти богатенького буратину, который и приём в коринфскую Школу проспонсирует, так в ней такое образование даётся и такие требования, что не всякая ещё макака их осилит, так что процент толковых среди «коринфянок» путём учёбы отбирается повышенный. И если там ещё крупнее повезёт, и не срежут перспективную аулетриду на взлёте подставой куда менее выдающиеся соперницы, то выпустится наконец такая — и смазливая, и башковитая, и везучая, то бишь элитнейший человеческий материал, если по породе оценивать — настоящей сертифицированной гетерой высшего разряда. Достаток обеспечен, популярность обеспечена, свобода по определению обеспечена, а вот «замуж за приличного человека» — это проблема практически неразрешимая. Найти-то она найдёт такого, от которого детей родить не стрёмно, да только в сожительстве, а не в законном браке, и судьба этих детей — быть метеками, а не полноценными гражданами полиса. Я не упоминал о случае с сыном Перикла от Аспазии? Ему-то афинское гражданство дали, но с большим скрипом и лишь в порядке исключения — потому как померли у Перикла все его законные сыновья, и если вместо них этого не узаконить, то древний и прославленный род заслуженного и уважаемого человека с концами пресекается. Вот только это и помогло, а был бы у Перикла хоть один живой законный сынок — хоть хилый, хоть слабоумный, хоть запойная пьянь — вот хрен бы кто сделал исключение для незаконного от Аспазии. Этот случай с ним потому и зафиксировался в истории, что единичный и уникальный, из ряда вон выходящий. А правило — оно совсем другое, и новое поколение греческой элиты не от выдающихся по своим личным качествам баб в основном рождается, а от родовитых, но в остальном вполне себе среднестатистических кошёлок. Не в этом ли тоже одна из причин странного недоразвития античной цивилизации, так и не реализовавшей в должной мере многие из своих потенциальных возможностей? И вот кто ей доктор после этого?

Ключевая же причина этого генетического эволюционного тупика, если зреть в корень — то, что греки переборщили со своими требованиями к образу порядочной бабы, загнав всех реально выдающихся в непорядочные и для законного брака по определению непригодные, а смирившихся с ограничениями или смирённых с ними принудительно — лишив возможности как развивать свои способности, так и демонстрировать их будущим женихам. Кто-то и выбрал бы с удовольствием выдающуюся невесту ради выдающегося потомства, но как тут такую выберешь, когда все они ведут себя на смотринах абсолютно одинаково — как положено по устоявшемуся обычаю? И берёт в результате грека кота в мешке, проклиная в случае неудачного потомства злую судьбу или выясняя, чем же это он так прогневил богов. И хотя в целом греческая культура для Средиземноморья передовая, кое в чём нам брать с неё пример абсолютно нехрен…

А по завершении парадного шествия мы направляемся к школе, где намечается выпуск старшего, седьмого класса — первый в недолгой пока ещё истории школы. Сперва планировалось выпускать старший поток в конце мая, вместе с окончанием своей учебной программы на год и всеми остальными классами, но ближе к весне планы изменились, и пришлось на последнюю четверть учебного года всем предыдущим классам расписание уроков перетасовывать, а выпускному и саму программу слегка ужать и уплотнить, дабы выпустить класс пораньше, приурочив ради такого случая как раз к очередной годовщине давшей начало нашему государству операции «Ублюдок».

Вся школота выстроена во дворе школы по старшинству классов. Выпускники — у входа в школу. Ну, там не только волниевский класс, там с ними ещё и класс ускоренной подготовки — сжатой и сокращённой, с качеством примерно на уровне вечерников нашего прежнего мира, но в кадетском корпусе и их подтянем — пусть и не до основного уровня, но на подхвате у наших вытянут службу и они. Пацанва вся хоть и в бутафорском, но уже в эдаком стиле милитари — шлемы с гребнями, лёгкие цетры, а мечи хоть и облегчённые и не заточены, потому как не положены несовершеннолетним боевые, но вполне стальные, не крашеные под металл деревяшки. Шмакодявки — ну, определившихся однозначно на Азоры с пацанами видно сразу, поскольку тоже стиль милитари, эдакие амазонки, и это не просто маскарад ради выпускных танцулек — прошлым летом и военная практика у всех была в лагере Первого Турдетанского, вот по её результатам эти как раз и определились. Остальные в более традиционных прикидах, но и тут не исключены сюрпризы — есть и из них такие, что ещё не определились, но подумывают…

Все дружно вскидывают руки и хором выкрикивают приветствие почтившему выпуск своим присутствием Миликону. Царь с трибуны поздравил весь выпускной поток с окончанием школы, посетовал на катастрофическую нехватку в стране образованных и просто грамотных людей, из-за чего приходится преодолевать множество проблем, затем выразил надежду на то, что они помогут в их решении, а младшие потоки возьмут пример со старших товарищей и пополнят в свой черёд их число. Заканчивая свою не по-римски короткую речь, венценосец сделал несколько шутливых замечаний тем, кто не особенно прилежно изучал преподававшуюся им историю Тартесса, отчего весь волниевский класс грохнул от хохота, а «сокращенцы» обзавидовались — ещё бы, ведь этим счастливчикам преподавал сам царь! Под гром приветствия венценосец, ещё раз поздравив выпускников, уступил ораторское место Фабрицию. Глава правительства обрисовал проблемы страны поконкретнее царя и объяснил, каким образом люди с хорошим образованием могли бы помочь в их решении — это и грамотный севооборот в земледелии, и более совершенные механизмы в строительстве, и лучшие корабли, и лучшее оружие, и грамотное управление как войсками, так и мирным хозяйством. Но и знания для всего этого нужны уже не такие, как в школе, а поглубже и пообширнее, и поэтому он ожидает от выпускников такого же прилежания и в другом учебном заведении на Островах среди Моря Мрака, где их ждёт уже полноценное обучение всем необходимым наукам…

— А это обучение каким было? — тихонько выпала в осадок Аглея, — Ни у нас, ни в Коринфе, ни в афинской Академии не учат и четверти того, чему учат здесь у вас!

— А у нас это просто школа, — торжествующе усмехнулась Юлька, — Не такая, к сожалению, как нам хотелось бы, а такая, какая у нас получилась. А Академия будет там, за Морем Мрака. И тоже пока ещё не такая, какой хочется, а такая, какую уже можем…

— И вот как раз поэтому ты и видишь то, чем была расстроена, — добавил я, кивая массилийке на стоящих среди нашего выпуска нескольких её «гречанок», перевёвшихся из её школы в наши «сокращенцы», две из которых оказались ещё и в наряде милитари, — Мы предоставили им выбор, а ты — отобрала их и подготовила достаточно хорошо, чтобы они смогли им воспользоваться. Без тебя их не было бы сейчас здесь, — я бы и ещё пилюлю ей подсластил, заслуживала без базару, но пришлось оставить это Юльке — Фабриций уже перешёл к поздравлению выпуска, и пора было уже мне сменять его…

— Вам, ребята и девчата, в самом деле есть, чем гордиться, — начал я, сменив на трибуне босса, — Не все из тех, кто поступал в эту школу семь лет назад, находятся сейчас среди вас, а особенно — из тех, кто добавился к вам позже. Отбор был жёстким, а учёба — трудной, не все попали в ваше число с самого начала, а из попавших в первый класс не все дошли до выпуска. И вы, попавшие и дошедшие, заслужили право считать себя лучшими. Но это ещё не значит, что теперь можно расслабиться и почить на лаврах. Судя по этому, кое-кому из вас следовало бы всыпать ремня и отменить его оценку по пиротехнике, пока криворукий недоучка не пересдаст её по новой, — я указал пальцем на обугленное пятно с остатками пепла посреди двора, которое не успели наскоро замести и по которому мне стало понятно, отчего задержалось школьное парадное шествие, а школота грохнула от хохота, — Ну кто же так «огненные стрелы» запускает? Учишь вас, учишь, а некоторые всё равно даже оперение ровно и прочно наклеить не умеют, — наша школота уже не первый год шутила, запуская на большой перемене в конце четверти ракету с петардой, и в идеале она должна была пролететь над всем двором, приземлившись и рванув на куче песка в углу, и мы, хоть и проводили разбор полётов, при отсутствии жертв и разрушений никого обычно за подобную выходку не наказывали, но в данном случае пацанва облажалась, и этим вызвала куда больший переполох, чем рассчитывала ради шутки.

— Это не наша была, досточтимый! — выкрикнули из заднего ряда выпускников под смех остальных, — Это мелюзги, а наших мы ещё не запускали!

— Вы ещё и не одну на этот раз приготовили? Хорошо, посмотрим, как полетят ваши, — тут вместе с выпускниками рассмеялись и остальные классы, — Сейчас, когда вы успешно прошли всю учебную программу школы, вам кажется, наверное, что вы теперь знаете всё? Это нормально — и мне тоже так казалось, когда я сам заканчивал школу, — на самом деле это был техникум, но незачем было грузить такими тонкостями античную по сути дела школоту, — Но потом, когда я поступил в заведение посерьёзнее, только там я и понял, что не знаю ещё практически ничего, — так оно и было, потому как МГТУ имени Баумана — уже ни разу не технарь, красный диплом которого помог мне разве только при поступлении, — То же самое ожидает и вас. Мы старались по возможности научить вас как можно большему и сделать вашу учёбу как можно интереснее, но не всё было в наших силах и не всё — в ваших. Учиться всерьёз, ради настоящих знаний и навыков — это всегда трудно. Некоторым знаниям вы не могли найти применения в окружающей вас жизни, и вам не было понятно, зачем мы вдалбливаем в вас ещё и это, когда вам тяжело и без того. В Нетонисе вы поймёте, для чего это делалось. Там будет ещё тяжелее. Здесь вы были ещё детьми, и спрос с вас был как с детей, а там вы будете считаться взрослыми, и спрос с вас будет строже. Здесь обычная школа, там — военное учебное заведение, где вы будете мало чем отличаться от солдат, и военная дисциплина тоже не облегчит вам жизни. Наконец, там и знания в вас будут вдалбливаться уже другие, для которых ваши нынешние были только первоначальным заделом. Будет труднее, но будет и интереснее…

Вслед за мной выступила Юлька, за ней Аглея, и на этом мы плавно закруглили торжественную часть мероприятия. Потом взлетела ракета выпускников — и уж у них-то она правильно взлетела и в правильном месте бабахнула. После её взрыва все расселись на скамьях — ага, девки-амазонки в переднем ряду, в качестве эдакой группы поддержки, ну а пацанва устроила состязания по фехтованию.

Мечи, конечно, деревянные и тупые, но их форма, длина и вес соответствуют боевым солдатским, а приёмы сражающихся — ну, тут уж школа Тарха и Лисимаха видна невооружённым глазом. Пацаны выкриками бойцов подбадривают, девки-амазонки молча коленки им демонстрируют, а бывшие «гречанки» с противоположной стороны хоть и с длинными подолами, но из-за разрезов тоже чисто символическими, и уж их-то не нужно учить, как завести пацанву — сами и опытных-то баб кое-чему научить могли бы…

— Из-за карантина сильно затруднена разгрузка кораблей из Мавритании, и вам на меня скоро жаловаться начнут, — предупредил Хренио.

— Мне ещё вчера нажаловались, — ответил я ему, — Сегодня, наверное, доберутся и до Фабриция с жалобами уже на нас обоих.

— Добрались уже утром, — хохотнул босс, — И я почему-то не уверен, что к вечеру не нажалуются уже Миликону на меня.

— Размечтался! — хмыкнул из-за его спины царь, — К вечеру уже и на меня самого Большой Совет, скорее всего, натравят, а мне вас уже сдали. Может, в самом деле лучше смягчить ограничения? Всё-таки груз первой необходимости…

— А через неделю, великий, купцы из Малаки, Нового Карфагена и Гадеса тебя же и замучают жалобами на то, что вот этим поблажки дали, а им нет — где ваша хвалёная справедливость? — объяснил ему Фабриций, — Так именно сейчас, когда навигация ещё не в разгаре, и наплыв невелик, самое время установить жёсткий порядок карантина и ни для кого не делать исключений. Разгрузим — хвала богам, времени достаточно.

Как мы и планировали загодя, зимой прошло несколько учебно-тренировочных карантинных тревог, и все были предупреждены, что по весне этот режим вступит в силу надолго, а возможно, что и на весь сезон. Эпидемия брюшного тифа, хоть и утихла к зиме, теперь должна была вспыхнуть с новой силой и охватить практически всю Италию, так что и вероятность её завоза в Бетику следовало оценивать как высокую. Я даже с Траем по такому случаю договорился, что в этом году выезд его шмакодявки на летние каникулы в Кордубу мы отменим, а вместо этого Васькин организует ему встречу с ней на одном из наших приграничных КПП, после чего вернёт обратно к нам — так уж всяко побезопаснее будет. Но сейчас речь не об этом, а об африканском грузе. Это только для европейского Средиземноморья дождливое лето чревато неурожаем, а для гораздо более засушливого севера Африки, где таких дождей не бывает в принципе, такие годы — настоящий подарок судьбы. И хотя Бохуд Мавританский начал развивать у себя земледельческое хозяйство позже Масиниссы, у него тоже не знают, куда девать урожай, а тут ещё и зимние осадки не подкачали, так что и эти озимые, собираемые в Африке в начале весны, уродились на славу, и наши хлеботорговцы, конечно же, случая не упустили. Хоть и выдержали мы уже второй неурожайный год, а по причине карантина резко сокращена и иммиграция, наплыв переселенцев из Бетики один хрен слишком велик, и всех ведь надо кормить. Что удастся в Нумидии и Карфагене закупить, того тоже не упустим, но оттуда и римляне кормятся, у которых прямо из-под носа сытный кусок выхватывать — не поймут они такого юмора, так что там мы не наглеем и большого друга не злим, а отовариваемся в Мавритании. Вряд ли от этого в восторге Масинисса, поскольку расплачиваемся мы за зерно железом и готовым оружием, и против кого вооружается Бохуд, понятно и ежу, но то проблемы Масиниссы, а не наши. Если он нам зерно по той же цене предложит, мы и ему оружия продадим, но и с римлянами тогда по поводу сокращения зерновых поставок уже он сам объясняться будет, а не мы. Мы-то тут при чём? Мы — просто жрать хотим…

Пацанва во дворе тем временем закончила махать мечами, а взрывы нескольких малых петард обозначили переход к танцевальной программе. Млять, я тут из-за всех этих разговоров об этом грёбаном карантине даже не заметил, как там мой наследник на фоне прочих отфехтовался! Кому праздник и расслабон, а кому — только держись. Но кажется, Бенат кивает одобрительно, а уж мой главный бодигард в этом деле толк понимает. Потом подробности расскажут, а пока — ага, девки соревнуются. С одного края школьного двора «амазонки» отплясывают, с другого — бывшие «гречанки» тоже выучку демонстрируют, двигаясь друг дружке навстречу, сближаются, смыкаются в один ряд, кружатся, меняются местами и движутся в танце дальше — до конца двора. Разворачиваются и таким же точно манером дефилируют через весь двор обратно. Затем пацаны к ним присоединяются для общего танца — сперва в виде хоровода, но судя по небольшим заминкам, не всем нравятся доставшиеся им места или партнёры. Ага, так и есть — сделав круг, хоровод расцепляется на отдельные пары. Кайсар, выряженный в бутафорский кожаный панцирь, имитирующий греческий «анатомический» торакс, ведёт кучерявенькую шатенку из «амазонок», и очень похоже, что не случайно она ему попалась — впрочем, увидим в Нетонисе. Волний ведёт брюнеточку из бывших «гречанок», которую я припоминаю по прежним неоднократным совместным с их классом урокам воспитанниц Аглеи, а зимой попросившуюся перевести её к нашим и переведённую к «сокращенцам». Кое-кто из них не в восторге от её выбора на сегодняшнем мероприятии, но на это плевать, а вот то, что на них не очень-то довольно позыркивает и Миликон-мелкий — уже не есть хорошо. Млять, только бы не подрались тут из-за не состоявшейся элитной прошмандовки — объясняйся потом по поводу их фингалов с Миликоном-крупным. Вообще-то они дружны, но и девка дюже эффектная, и при таких раскладах пацанве рассобачиться недолго. Ладно, там — будем посмотреть…

Ага, посмотришь тут! Серёга уж больно озабоченно ко мне пробирается, и мне не нужно быть провидцем, чтобы понять, что сейчас он меня чем-то эдаким озадачит. Так оно, естественно, и оказывается:

— Макс, Фабриций к тебе отсылает — говорит, что ни бельмеса в этом не сечёт, а ты хоть что-то соображаешь, и если я тебя убежу, то тогда он уже доверится нам с тобой двоим как экспертам. В общем, мне нужна твоя поддержка.

— Рассказывай.

— Ну, это с дорогой связано, которая строится.

— Так я же решил уже вопрос с инструментом, теперь надо просто дождаться.

— Да нет, я о другом. Помнишь, осенью угольный пласт вскрыли, и из-за этого вышла задержка? Я и тогда-то с трудом Фабриция убедил.

Я ведь упоминал уже, что наша часть Испании каменным углём небогата? Есть небольшие маломощные пласты, промышленного значения не имеющие, но как раз из-за этого они и не разведаны. Если есть выход такого пласта на поверхность, местные о нём знают, а если нет — могут веками по нему топтаться, и не подозревая об его наличии. Один такой вблизи Оссонобы известен благодаря обнажению, и уголь из него мы используем с превеликим удовольствием, но пласт невелик, и как выработается легкодоступная часть, с углём станет труднее. Поэтому каждый такой пласт для нас важен, и когда осенью такой же вскрыли при прокладке траншеи под дорогу, наш геолог настоял на полной выборке пересекающей трассу части пласта, дабы проложенная затем дорога не мешала в будущем разработке месторождения. Выбирать уголь пришлось на всю ширину и глубину пласта метров на десять в обе стороны от трассы, после чего засыпать обратно и утрамбовывать лишнюю яму, что замедлило работы по прорытию котлована на две недели. Но тут хотя бы уж был резон в виде ценного топливного ресурса, поэтому с задержкой смирились.

— А что там теперь вскрыли? Вольфрамовые руды? — вольфрам требовался мне для быстрорежущих инструментальных сталей, а в перспективе и для твёрдых сплавов, а этот стервец всё никак мне даже завалящего месторожденьица его не отыщет.

— Да найду я тебе вольфрам, найду. Но здесь, вдоль трассы, его точно нет и быть не может. Не та геологическая формация.

— Тогда что? Золото? Алмазы? Платину? Ладно, хрен с ними — я согласен даже на корунд или наждак, — абразивы тоже нужны позарез для шлифовальных кругов и им подобного инструмента.

— Да найду я тебе и корунд при случае — всё понимаю и всё помню. Но сейчас, Макс, работяги вскрыли не корунд и не наждак, а уникальную окаменелость, и я очень не хочу, чтобы она была уничтожена при стахановском продолжении работ.

— Нет, ну, если это полный скелет тираннозавра рэкса или кто там его замещал в позднемеловой Испании…

— Не тираннозавра, даже не тараскозавра и вообще не динозавра — именно здесь во времена динозавров было море. Но вот в остальном ты угадал — полный или близкий к полному скелет позднемелового мозазавра.

— Если мне не изменяет склероз, то это такая здоровенная морская ящерица типа ластоногого крокодила?

— Ну, они были ближе к варанам, но внешне — да, реконструируются как очень похожие на крокодилов с ластами. По размерам они разные бывали — вплоть до двадцати метров, если самые крупные виды рассматривать типа мозазавра Хоффмана.

— И какого там работяги раскопали?

— Да в том-то дело, что размер подкачал — метр с небольщим где-то. Или мелкий вид, или молодняк. Фабриций говорит, таких должно быть до хрена, и он не видит смысла тормозить из-за него работы.

— И в чём он неправ? Ты же сам показывал нам и пару зубов, и челюсть, и даже фрагмент костяка хвоста, и всё это найдено исключительно при прокладке этой трассы — получается, что не такие уж они на самом деле и редкие, — меньше всего меня в данный момент интересовал молодняк доисторических морских ящериц, потому как своя рубашка ближе к телу — в смысле, тут свой молодняк как бы чего не отчебучил с пылу, с жару.

Но кажись, обошлось — снова сцепились в общий хоровод, а значит, обжиманцы закончились, самый напряжённый момент позади, и поскольку никто не пьян, таких сразу же пару-тройку удалили, теперь уже едва ли схлестнутся. Ну и хвала богам. Млять, хрен расслышал, чего Серёга вещает про своих ящериц, а ведь если уж он так ими загорелся, то хрен успокоится. Сам меня не одолеет, так Юльку натравит, а та хоть и не по этой части, но тоже раскопкам не чужда, и тогда вдвоём они мне точно мозги вынесут. Я-то, конечно, это как-нибудь переживу, хрень это всё по сравнению с нашим молодняком, но всё-же…

— Так что ты там говорил про залегание? — краем уха я всё-таки уловил часть его пропущенной в целом фразы, — Точно датский ярус?

— Ну да, отчётливо выше уровня К/Т. Таких находок в мире известно всего три — мозазавр Хоффмана у нас под Саратовом и ещё два каких-то мозазавра где-то в Америке. Наш, получается, четвёртый во всём мире и единственный в Западной Европе.

— И это точно не переотложение из маастрихтского яруса?

— Ну Макс, ну сохранность же скелета практически идеальная — хоть убей, но не бывает такого при переотложении. Там такие фрагменты переоткладываются, что и я бы их хрен распознал, а уж работяги — тем более. Точно тебе говорю, кайнозойский он!

— Понял! Пошли, — я не стал уже дослушивать его рассуждения о важности этой находки для палеозоологии с палеоэкологией и о наглядности экспоната для преподавания этих архинужных и архиважных наук нашему молодняку — всё это самоочевидно и так. Не самое важное, но для общего развития и расширения кругозора, как говорится.

Фабриций, конечно, ни хрена в палеонтологические тонкости не въехал, кроме разве что самого факта уникальности этой находки, для текущих античных времён вообще первой и единственной в мире, но именно этот довод и оказался решающим. Предупредив нас, что Большому Совету мы сами будем всё это объяснять и обосновывать, и он нам не завидует, поскольку едва ли и там кто-то окажется понятливее его, босс всё-же направил гонца с приказом о приостановке работ вблизи находки вплоть до полного окончания её полноценных раскопок. В общем, спасли ящерицу, что называется — ага, подохшую эдак с шестьдесят пять миллионов лет назад…

Выпускники тем временем закончили свои танцульки, Волний с Миликонышем куда-то исчезли, но не вдвоём, а с компанией, так что явно не морды друг другу бить. Ага, так и знал — с шипением взлетела ракета, рассыпавшись в небе шикарным фейерверком под восторженный визг сверстниц и мелюзги — млять, нам бы их заботы!

16. Пустыня посреди океана

Беспрецедентный наплыв переселенцев из Бетики во многом повлиял на наши планы. Как я уже упоминал, Тарквинии начали колонизацию Мадейры, о которой лет пять назад даже и не помышляли, оставляя её на потом — людей не хватало катастрофически, и буквально из-за каждой сотни переселенческих семей клану приходилось собачиться и с Большим Советом, и с Миликоном. Теперь понабежавших даже после всей отфильтровки заведомо ненужных некуда девать — вот, даже дорожным строительством занялись, хоть и планировали его исходно уж всяко не на ближайшие годы. По своей важности для самого главного трансатлантического маршрута Мадейра и сейчас для Тарквиниев, если честно, то так, сбоку припёку, а гораздо важнее было бы ускорить развитие Азор и Кубы, и туда побольше переселенцев сплавить было бы предпочтительнее, но логистика, млять! Без ни хрена людей через океан не отправишь, им там обустраиваться, а значит, и скот нужен, и инвентарь, а путь неблизкий, и это требует немалых запасов воды, жратвы и фуража. Две флотилии уже ходят в Вест-Индию, и их трюмы не резиновые, а используются и без того по максимуму. Несколько проще с Азорами, туда и путь ближе, и с водой проблем нет, и остров Сан-Мигел достаточно велик, чтобы помимо Нетониса и ещё парочку небольших городков там основать с десятком дополнительных деревень, а неподалёку от него ещё и Санта-Мария, где известняк добывается, и там тоже напрашивается колония посолиднее имеющейся. И Горгады для транзита важны, но там климат засушливый, и их развитие обусловлено темпами мелиорации. Сант-Антан, самый увлажнённый из них, тоже ведь не резиновый, и нельзя допускать его перенаселения со сведением лесов — можно городок немного расширить, можно ещё пару-тройку деревень добавить, но не более того. А куда ещё прорву народу деть? Вот и приходится раньше намеченных сроков нацеливаться на не особо-то и нужную по большому счёту, но зато легкодоступную Мадейру, а помимо неё — исходя из той же самой логики — всё пристальнее приглядываться с нехорошим кое для кого прищуром и к Островам Блаженных, то бишь к Канарам.

Я уже не раз упоминал, что если бы не гуанчи, так мы бы и не заморачивались этими пустынными Горгадами. На Канарах и климат влажнее, что означает на порядок меньшие проблемы с водой, и растительности больше, и сами они вдвое ближе к Испании, чем Горгады, а расти на них будет прекрасно всё то же самое, что и там, да плюс ко всем этим тропическим ништякам ещё и пшеница с ячменем, эти нормальные и привычные для Средиземноморья основные хлебные злаки. При внедрении там грамотно организованного сельского хозяйства с продвинутым многопольным севооборотом Канары можно было бы превратить в первоклассную дополнительную житницу, кормящую и себя, и соседей. Если бы только не эти дикари! Живут в каменном веке примитивным укладом, многие вообще в пещерах, земледелие мотыжное, скотоводство — архаичное, развить и интенсифицировать своё хозяйство сами они не в состоянии, а других не пускают, потому как и самим своей земли при таком землепользовании мало. И когда они размножатся в очередной раз сверх меры, идут войной племя на племя точь в точь как заокеанские чингачгуки, прореживая друг друга до соответствия имеющейся кормовой базе. Вот ни себе, млять, ни людям!

Да только судя по известному нам историческому реалу, как и по опыту самих Тарквиниев тоже, воевать с гуанчами — не фунт изюма. Я ведь упоминал уже, кажется, и о попытке Мастарны, с которым пиратствовал и предок гадесских Тарквиниев, вскоре после экспедиции Ганнона Мореплавателя завоевать себе один из ближайших к африканскому берегу островов, то ли Фуэртевентуру, то ли Лансароте? И подготовлена та авантюра была через пень-колоду, и была она настолько давно, что успела стать неправдой, и с царскими амбициями его потомки давно уж расстались, но Тарквинии ничего не забывают, и сама по себе идея реванша им не так уж и чужда. До сих пор им это было как-то и не по силам, и недосуг, но вот втянулись с нашей подачи в колониальную экспансию, а аппетит — он во время еды приходит, и вспомнили они до кучи и о той старинной неудаче предка. И уже не важно, что не его это была затея, и не он в ней был главным, а важно то, что участвовал он в ней и был в числе основняков, и теперь у них, его потомков, появляется возможность сделать то, чего не осилил предок. Не сей секунд и не в ущерб бизнесу, естественно, люди взрослые и деловые, но при случае и в рамках развития и расширения бизнеса — почему бы и нет? Рамки эти мы им расширили как самой идеей обзаведения опорными базами для основного бизнеса, так и дополнительным бизнесом на тропических деликатесах, так что Канары, оказавшиеся как раз в самой гуще намеченного под те базы региона, не могли не включиться в очередь на экспансию. Не в первую и даже не во вторую, потому как война — дело серьёзное и шапкозакидательского раззвиздяйства не терпящее, и реально операция «Реванш» намечалась не ранее, чем лет через десять, а то и пятнадцать, если вообще не все двадцать — типа, мы помним, и мы это обязательно сделаем, но не сейчас, а когда дела поважнее и понасущнее разгребём. Так бы и продолжали они планировать это дело чисто теоретически, если бы не эти неурожаи и не эта прорва неприкаянного народу из Бетики.

Но, само собой разумеется, спешить сломя голову и повторять прежние ошибки никто не собирался. Во-первых, не было ни малейшего смысла ставить на уши фиников, вторгаясь на частично колонизованные ими ближайшие к материку острова. Это Мастарне нужно было хоть какое-то культурное население на месте, у нас же были наши колонисты, и в готовых колониях фиников необходимости не было. А во-вторых, у всех тропических архипелагов на востоке Атлантики есть общая характерная особенность — чем западнее остров, чем дальше он от африканского берега, тем влажнее его климат, и тем ценнее он за счёт этого в качестве сельскохозяйственных угодий. Фуэртевентура и Лансароте ближе к материку, но и засушливее остальных, а самые шикарные по климату — это Тенерифе и Пальма. Ну, есть ещё осторова Гомера и Иерро, которые поменьше и помалолюднее, так что завоевать их было бы легче. Но Гомера совсем рядом с Тенерифе, от которого не так уж далека и Гран-Канария, и между этими тремя островами у дикарей налажено морское сообщение на плотах, а Иерро хоть и удалён от них, но его почвы почти не задерживают влагу от дождей, и воды на нём не хватает даже самим туземцам.

Самым плодородным на архипелаге является остров Тенерифе, но он же — как за счёт величины, так и за счёт соседства с Гран-Канарией и Гомерой — наиболее труден для завоевания. Поэтому наиболее пристального внимания Тарквиниев в качестве первого на очереди удостоился остров Пальма. Он примерно так же удалён от Гомеры, как Иерро, но гораздо лучше его обеспечен водой, да и побольше его, хоть и поменьше Тенерифе, так что для самодостаточной в плане прокорма колонии он вполне пригоден. Правда, неплохо пригоден он и для партизанщины благодаря той же обильной «зелёнке» и пересечённому рельефу, но ведь и принцип «разделяй и властвуй» придуман давно и не нами. Торговые фактории, основанные на острове тарквиниевскими купцами одновременно с последним нашим плаванием в Америку, прояснили тамошнюю политическую обстановку, вполне типичную для Канар. Остров делят между собой четыре племени, одно из которых засело в его центральной кальдере, представляющей из себя естественную природную крепость, а три других занимают плодородные долины вдоль побережья, из-за которых и грызутся меж собой время от времени. Одно удерживает юго-запад с выходом из кальдеры, второе север, настолько пересечённый, что там и в наше время так и не построили полноценного шоссе, а третье — юго-восток, включая район современного порта Санта-Крус, который так и напрашивается под колонию. И поскольку добровольно хозяева его, конечно, хрен уступят, для его отвоевания у них явно напрашивается военный союз либо с северным племенем, либо с западным — тут надо глубже в обстановку вникать, чтобы определиться, который из этих двух вариантов предпочтительнее, а пока-что, собирая нужные для этого сведения, наши купцы исподволь подбивают клинья и к тем, и к другим.

Суть тут в последствиях сделанного выбора на перспективу. Ведь с выбранным союзником придётся поделиться захваченными угодьями и тем самым усилить его. Если мы выбираем северян, то взяв себе окрестности Санта-Круса, мы отдаём им все долины севернее, сопредельные с ними, и они становятся нашим северным соседом. После этого нам делиться с ними больше нечем, и какой им резон продолжать помогать нам в случае возобновления войны с восточным племенем, граничащим только с нами? А вот в случае последующего конфликта с северянами, их и так-то загребёшься выковыривать изо всех ихних ущелий, и усиливать их с учётом такой перспективы, пожалуй, не самый разумный ход. С другой стороны, выбрав в союзники западное племя, мы ввергаем его в изрядный соблазн решить восточный вопрос окончательно, ликвидировав восточное племя вообще — ну, не физически, конечно, а как самостоятельный социум. В этом случае нам достаётся больше, но больше достаётся и западному племени, которое становится нашим соседом с юга, да ещё и усилившимся куда серьёзнее, чем северяне в первом варианте. Тоже не есть хорошо, если вдуматься. Идеальнее на перспективу было бы сохранить самостоятельность остатка восточного племени в качестве буфера и вынужденного союзника, нуждающегося в нашей защите от западного племени, что обеспечило бы нам заодно и лояльность тех их соплеменников, что оказались бы под нашей властью. Но вот удастся ли умерить аппетит западного племени, который оно неизбежно нагуляет в процессе экспансии? Тут всё не в последнюю очередь зависит от раскладов и расстановки сил внутри этих племён, какое из них окажется управляемее по тому же самому принципу «разделяй и властвуй». Так что на ближайшее время тарквиниевским купцам-шпиенам за глаза хватит животрепещущих вопросов для досконального изучения политической обстановки на острове Пальма…

— Вряд ли я смогу тут чем-то помочь, — развёл руками генерал-гауляйтер Горгад, — У меня толкового ополчения не больше сотни, и если я их отправлю — кто здесь работать будет? А работ у нас много…

— Нет, войск от тебя не нужно, — успокоил я его, — Да и не будет туда вторжения в ближайшую пару лет — и не готовы ещё, и с этим моровым поветрием забот хватает. От тебя нужно другое — расширить банановые плантации. Ещё лучше будет, если ты сумеешь развести за ближайшие два года и те ананасы, которые тебе привезли — они получше тех, прежних. Уменьшать поставки в Рим очень не хочется, там спрос только растёт, и хорошо бы наоборот, увеличить их. Но эти вкусности, а в дальнейшем и их рассада, нужны будут и на Канарах — и плантации дополнительные для дальнейшего увеличения поставок, и для дикарей, дабы и глазами увидели, и желудком ощутили, что под нашей властью им стало и сытнее, и слаще. А люди — ты с пополнением определись, сколько ещё сможешь принять и разместить, и нормально разместить, а не лишь бы как. И что нужно для этого, чтобы в пустыню остров не обратить, тоже определись.

— Да всё почти нужно, будто сами не знаете. У нас ведь тут только тростник этот твёрдый и успел хорошо разрастись, а на всё остальное — многие годы ещё нужны, — это он имел в виду сенегальский бамбук, завезённый на Горгады ранее — ну, сойдёт пока и это за бамбук за неимением лучшего.

— Вот и составь полный перечень всего необходимого на то количество людей, которое ты сможешь принять, и прибавь к этому ещё четверть на всякий случай, чтобы уж точно обошлось без накладок. У нас такой наплыв переселенцев, что мы распихиваем их, куда только можно, и Фабрицию нужно знать, сколько ещё можно к тебе. Понятно, что ты много не примешь, но ты конкретное число в Оссонобу сообщи, чтобы Фабриций знал и не рассчитывал на большее — есть ещё куда распихать, найдём…

Собственно, если он хотя бы сотню семей сможет в этом году принять — и это уже немалая помощь. Ясно же и ежу, что Сант-Антан ни разу не резиновый, а соседний Сан-Висенти сам себя не кормит и долго ещё кормить не будет. Он, конечно, успел уже стать гораздо зеленее, чем мы видели ранее — сказались проведённые ещё в самом начале работы по задержанию и сбережению воды из обильных осадков дождливого сезона, так что и травы на острове стало гораздо больше, и заросли бамбука появились — благо, уж на топливо-то его никто не сводит, поскольку хватает за глаза и накопанного в открытом карьере угля, а на морском берегу неплохо прижилась галофитная растительность, вообще в пресной воде не нуждающаяся, но пока это и весь эффект от озеленения. Ни кустарники сенегальских мангров, ни кубинский «морской виноград» не успели ещё разрастись как следует, да и баобабы едва только наметились и ничем пока ещё не напоминают будущих гигантов. Хвала богам, воды теперь рыбакам и углекопам хватает и своей, но вся жратва кроме добываемых рыбаками морепродуктов — привозная с Сант-Антана, так что реально можно рассчитывать только на его пищевые ресурсы. Сколько народу он прокормит без ущерба для своей экологии, который для нас неприемлем, столько и может пока-что жить на Горгадах. До превращения в его уменьшенную копию Сан-Висенти — даже не годы ещё нужны, а десятилетия. Только на Сант-Антане пока-что подходящий климат и для этих банановых плантаций, урожаи с которых тоже целиком не вывезешь, поскольку бананы составляют существенную часть рациона и самих горгадцев. Выше головы не прыгнешь.

К счастью, кубинские плантации в окрестностях Тарквинеи уже дали вполне достаточно местной рассады, чтобы её уже не требовалось везти на Кубу отсюда, но ещё готовятся плантации на Мадейре, без помощи которой Сант-Антан едва ли покроет наши возрастающие потребности, а надо ведь подбросить дополнительной рассады и на Бразил, то бишь Фернанду-ди-Норонью. И туда, кстати, людей добавим — планировали исходно тридцать семей, как и в первый завоз, а везём пятьдесят. Забросили бы туда и больше, но боязно — хрен ещё знает, как там те первопоселенцы за этот год обжились. Млять, хреново без радиосвязи, а она упирается в обученные кадры, которые ни хрена пока не обучены толком — только и был ещё самый первый школьный выпуск.

А так ведь, если вдуматься, то до смешного ситуёвина доходит. Давно ли у нас главной проблемой малолюдье было? Казалось, дайте нам только людей побольше, и мы с ними разом все трудности разрулим. Теперь вот хватает людей, грузи и вези, куда нужно, да только с логистикой засада, а где с ней проще, там — со жратвой и прочими ресурсами. И не просматривается простого и быстрого решения — такого, чтобы сделать быстренько что-то одно, и все препятствия с пути долой, а просматриваются лишь крохотные шаги, не устраняющие, а только облегчающие какую-то одну из проблем, позволяя сделать за счёт этого следующий шажок, тоже не разруливающий, а только облегчающий какую-нибудь другую проблему, и так шаг за шагом облегчить их все, но ни одной из них не устранить полностью. Ненавижу, млять, такие расклады, когда упираешься рогом то в один бок, то в другой, а толку чуть, и конца-края этому нет. А оно как раз именно так и получается. И в прежней жизни такая же хрень доставала, но там была вообще безысходная жопа. Хоть и знаешь даже, куда упереться надо по уму, дабы самое узкое место расширить, да только не ты решения принимаешь, а начальству не надо по уму, ему сейсекундные дыры надо заткнуть, чтоб наверх отчитаться, и похрен ему, что в следующий раз, когда за поливом будет ещё полив, снова так же с нуля корячиться придётся, потому как не ему же с нуля корячиться, а тебе. В этой жизни, хвала богам, мы хотя бы уж сами в числе планирующих и решающих, и вышестоящему начальству, наши решения санкционирующему, нужно то же, что и нам — не сейсекундный результат, а окончательный, а значит, и не преодоление сейсекундных трудностей, а их заметное облегчение с каждым следующим разом вплоть до полного и окончательного их устранения. Сей секунд от этого не легче, во многом даже труднее, в чём-то что-то и тут героически преодолевать приходится, но хотя бы уж не на сизифов труд те героические усилия растрачивая, а на реальное решение проблем — не на день, не на неделю и не на сезон, а раз и навсегда. Ради этого — стоит поднапрячься…

— Я думала, Фавста и Аунья сильно преувеличивали, когда писали о совершенно чёрном песке на всех пляжах Нетониса, — делилась впечатлениями эффектная шатенка из «гречанок» Аглеи, — Но он и здесь точно такой же, как и по их описанию — когда я нашим девчонкам о нём напишу, тоже не поверят.

— А ты им образец этого песка пошли — полный большой горшок, — посоветовал ей со смехом генерал-гауляйтер, — Что нам тут, песка обыкновенного жалко?

— Обыкновенного? Да такого у нас вообще нигде нет, и когда девчонки нам из Нетониса кувшин чёрного песка прислали и написали что такого — целый пляж, мы все решили, что это они нас разыгрывают, а сами просто набрали чёрных камней и попросили строителей размолоть их в песок. Если я пошлю — мне тоже не поверят. Я же сама только здесь и поверила, да и то не сразу…

— Решила, что специально для тебя намололи и насыпали поверх нормального? — мы расхохотались, — Моя бывшая наложница тоже не верила, что бывает такой песок, пока не убедилась в Нетонисе, — я припомнил давешнее аналогичное изумление Софонибы.

— Ну, я сперва, как увидела, так не знала, что и думать. Вот когда я прошлась по нему, пощупала и в руках подержала, повалялась на нём, а при купании убедилась, что и в море под водой он такой же чёрный — вот тогда только и поверила окончательно. А там, в Тарквинее, он тоже чёрный?

— Нет, там он такой же светлый, как и у нас, несравненная, — заверил её Акобал.

— Значит, там тоже не поверят, если не привезти отсюда?

— Нет, там все знают. Мы всегда делаем остановку здесь перед плаванием через Море Мрака, так что все, кого мы перевезли туда, и видели здесь этот песок, и ходили по нему. Разве только местные туземцы? Но и им уже рассказывали наши колонисты, так что ты не будешь первой, кто расскажет им о нём.

— Ну а для себя хотя бы набрать?

— Там есть гораздо ближе. Антилия будет не сразу за Морем Мрака, сперва мы пересечём цепь маленьких островов, и на них тоже есть такие же чёрные скалы и такой же чёрный песок, — наш главный мореман имел в виду Малые Антилы, тоже вулканические и тоже изобилующие базальтом, — Мы всё равно будем делать там остановку, а запасы пищи за месяц пути успеем подъесть, так что места на борту у меня будет гораздо больше. Если захочешь — хоть целую ванну чёрного песка там для тебя наберём.

— И всё для Тарквинеи! — проворчал генерал-гауляйтер, успевший уже положить на «гречанку» глаз и явно желавший большего.

— Ну так развивай город м колонию, чтобы были не хуже, тогда и к тебе гетеру из очередного выпуска направят, — хмыкнул я, — А почему бы и нет? Чем, в самом-то деле, горгадцы хуже тарквинейцев?

— Разовьёшь тут! Будто сами не знаете, какой здесь климат и как с водой! А тут ещё и на самом отшибе!

— Уже не на самом, — заметил Серёга, — На самом отшибе теперь Бразил.

— А у тебя тут уже вполне оживлённое местечко, — добавил Володя, — Вот, даже целая дипломированная гетера уже проездом, — мы рассмеялись.

— Так то-то и оно, что проездом! — на фоне имеющихся в колонии бордельных шлюх «гречанка», конечно, произвела фурор — вплоть до того, что и на Сан-Висенти для рыбаков и углекопов ей однодневные «гастроли» пришлось организовать, дабы и те тоже на неё поглазели и не ощущали себя совсем уж забытыми и никому не нужными, — Тут до уровня Керны хотя бы развиться — и то задача, а ведь что такое эта занюханная Керна?

— Прямо ужас какой-то! — гетера аж плечами передёрнула, вспомнив недавнюю стоянку там, — Вроде бы и городок-то неплохой, но с этими черномазыми — и как они ещё только там живут?! — отплыв с нами из Оссонобы только с одной рабыней-служанкой, на Горгады она прибыла уже с двумя, прихватив в Керне симпатичную мулаточку из числа «тоже типа финикиянок», согласную хоть рабыней, хоть кем, лишь бы слинять оттуда, а тем временем ещё два десятка, оказавшиеся сверх нашего лимита на переселенок или не прошедшие отбора по причине обезьянистости, уже и не в «порядочные» вербовались, а откровенно просились в бордель, резонно рассудив, что уж такие-то вакансии в наших колониях найдутся наверняка, и даже не пытаясь скрывать, что бегут от черномазых — в том числе и те, которые сами не сильно-то тех черномазых светлее.

— А вот так и живут, зыркая во все стороны, куда бы податься, — хохотнул я, — Могу познакомить тебя и тут кое с кем — много чего расскажет тебе о Керне, причём, на нормальном человеческом языке, — я имел в виду Каму, ту финикияночку, которую сам же и вывез оттуда в прошлый раз, с удовольствием осевшую здесь, хоть и деревня деревней, нашедшую себе мужа и давненько уже довольно бегло говорящую по-турдетански, а не на этом кернском издевательстве над финикийским.

Я ведь рассказывал уже, что за хрень в той Керне творится? И тогда-то хреново уже было, но не настолько ещё. Та же самая Кама, не задумываясь, сделала тогда ручкой своему тамошнему жениху ради «замуж за бугор», и её примеру последовали многие из её подруг, но всё-таки не абы как и абы кем, а в качестве добропорядочных невест с целью остепениться. Не только условно белые финикиянки, но и берберки, и явные мулатки из тех, что котировались, всё-же держали марку и соглашались только на «честный» выезд, а не звиздой торговать. Дать разовую взятку означенной звиздой, раз уж больше нечем — это другое дело, на это соглашались и тогда, потому как предложение с их стороны ощутимо превышало спрос с нашей, и стремление заслужить блат при отборе было естественным. Но заведомо в шлюхи вербоваться отказывались наотрез, оставляя эту участь купленным на рынке невольницам. Теперь же — ну, когда мне показалось при беглом осмотре в этот заезд, что Керна заметно почернела, то за объективность ручаться не могу — специально я этого вопроса не изучал, а прибавившиеся на улицах негры могли быть и не «лимитой», а просто заявившимися по каким-то своим делам временно. Тем не менее, наплыв черноты бросился в глаза и несколько насторожил, а девки тутошние — млять, ну прямо как с цепи сорвались! Едва услыхав, что появились испанцы проездом на Горгады, сами сбегаются к постоялому двору, а то и вовсе в гавань к причалам, сами напрашиваются на приём, сами раздеваются, дабы показать товар лицом, а многие и взятку натурой сами предлагают — не намёком даже, а вполне откровенно. Но самое показательное — именно то, на что и наша «гречанка» внимание обратила.

Не привередничают они уже так, как в тот раз — ни цену себе набить, ни жениха получше выторговать даже не пытаются, а заранее согласны на любого нашего колониста, какой их выберет, даже на раба соглашаются, если только его шансы выслужить свободу, о возможности чего там уже наслышаны, не слишком малы. Бербер, на которого они там и не взглянули бы, у нас для них уже приемлем и желанен, а услыхав, что лимит невест на вывоз исчерпан, и теперь нужны только шлюхи для высадившихся на Горгадах проездом солдат и мореманов, далеко не всякая уже с обидой разворачивается и уходит — многие, хоть и поморщившись, выспрашивают подробности, задумываются — и тоже уходят не все, а из таки ушедших — не все уходят с концами. Штук пять на следующий день пришли согласные, а три из них — ещё и с подругами, ушедшими было сразу. А ещё через день — последний перед отплытием — как раз и понабежали уже откровенно просившиеся к нам в шлюхи сами, чем и вывалили нашу гетеру в осадок. И ладно бы страхолюдины или там бэушные с черномазыми довесками! Таких, конечно, тоже хватало, потому как надежда умирает последней, но этих и отсеяли первыми же, потому как и не таких всех взять один хрен не могли. И не такие прямо на пристани раздевались, демонстрируя стати, и вышел даже нехилый расовый скандал, когда мулатке посветлее, но с довеском, предпочли вдруг к её возмущению мулатку потемнее, но без довеска. Да и не все они были прямо такими уж чёрными — в некоторых негроидная примесь едва угадывалась, а уж симпатичны были все отобранные, потому как было из кого выбирать.

Что до женихов ихних, которым они ручкой сделали — ну, не наше это дело и не наши проблемы, но в общем и целом, не считая особо нервных и ранимых, не останутся там без семей и они. Негритоски в Керне тоже не такие уж и дуры по жизни и понимают, что у каждого финика других фиников-знакомых полно, и если кто-то сумеет куда-нибудь слинять, да там и зацепиться, то и друзей-приятелей к себе перетащит, и если черномазая семейка нигде и на хрен никому не нужна, то с мужем-фиником и детьми от него шансы свалить от этих черномазых в места поприличнее далеко не нулевые, а если и не срастётся у самих, так у детей-мулатов шансов будет уж всяко поболе, чем у чистопородных негров. Поэтому замуж за финика для местной негритянки в Керне — очень хорошим вариантом считается, и желающих на каждого достаточно, чтобы тот мог выбрать посимпатичнее, и в результате всё чернеет и чернеет финикийская Керна из поколения в поколение…

— Вы и этих в основном проездом? — поинтересовался генерал-гауляйтер.

— Часть оставим и тебе, — успокоил я его, — Примерно треть. Флотилии, что через вас ходят, увеличились, людей на берег высаживается больше, и обслужить их всех уже не так-то легко. Нам ведь не нужно, чтобы проезжая солдатня и матросня, изголодавшаяся по бабам, приставала к порядочным, верно? Поэтому треть шлюх — по справедливости вам.

— А две трети в Тарквинею?

— Нет, туда Акобал везёт из Оссонобы — ну, разве только мы поменяемся с ним некоторыми для разнообразия. А так эти две трети отправятся на Бразил.

— Не жирно ли для деревушки на отшибе?

— Туда и пополнение отправляется немногим меньшее, чем к тебе, там и климат получше, и с Тарквинеей прямые контакты установятся, и ещё кое-какие планы есть — не такое уж там со временем будет и захолустье. Движение там точно оживится, так что без борделя Кауре тоже нельзя никак.

— А у меня людей сманиваете!

— Да, пять семей, сведущих в выращивании и разведении бананов и прочих им подобных вкусностей. У тебя таких много, и есть кому пополнение обучить, а в Оссонобе — никого вообще. Откуда нам ещё обученных людей для ближнего острова взять, кроме как у тебя? — я имел в виду Мадейру, — Как только там плантации разведём — на тебя здесь нагрузка уменьшится, так что ты этим и себе тоже поможешь — в твоих же интересах.

— Так это сейчас в моих, а потом вы тот ближний остров хорошенько разовьёте, а мои острова, засушливые и на отшибе, вам уже и не будут нужны.

— Будут нужны и тогда. Нам тот ближний остров не так нужен, как твои, и если бы не нужно было срочно людей расселить — ещё лет десять, наверное, мы бы на него и не совались. Он в стороне от наших морских путей, а твои острова — как раз на них. Путь за Море Мрака — хоть на Антилию, хоть на Бразил — через тебя идёт. Но если на Антилию и через Острова Блаженных можно, как это раньше и делалось, то на Бразил — только через тебя. А за Бразилом — большое будущее…

— Ну так тогда вы, значит, Бразил и будете развивать, а мы — так, проездом?

— Так ведь и Бразил тоже — так, проездом. Он нужен как промежуточная база на путях к противолежащему материку и к югу Африки — здесь ветры встречные в основном, для обратного пути только хороши, а оттуда — как раз попутные. Вот и считай — на пути туда у тебя побывали один раз, на Бразиле тоже один, на юге Африки тоже один, а оттуда обратно снова через тебя — уже второй раз. В два раза оживлённее у тебя движение будет, чем там, когда мы этот южный маршрут освоим, так что и скорейшее развитие Бразила и всех дальнейших пунктов на этом пути — тоже в твоих интересах. Да и невелик Бразил и много не переварит, а вот у тебя тут под боком островов величиной с него и покрупнее не один и не два, а штук пять, не меньше. Пустынные они у тебя только…

— Так в том-то всё и дело!

— Ну так ты ж обводняй их, обводняй. Ты же отчего много людей принять пока не можешь? Оттого, что воды в сухой сезон на них не хватит, да и кормить их без воды тоже нечем. Будет у тебя вода, будет нормальное орошение — озеленить поможем. Прямо готовые деревца небольшие, чтобы тебе недолго было их плодоношения ждать, выкопаем в Мавритании, в Керне, да и в Сенегале и к тебе для пересадки привезём, как только будет куда. Сейчас смысла нет, только зря засохнут, а как подготовишься к их приёму и посадке — только свистни. Ты только воду запаси и машины для искусственных дождей сделай.

— Вроде той, которую вы привезли и собрали? — речь шла о собранной нами для полива влаголюбивой растительности небольшой дождевальной установке, — Так это же трубы на них нужны, и где я их столько возьму?

— Так ведь их же у тебя уже полно, — я указал ему на заросли бамбука, — Вон же растут почти готовые. Сам же говоришь, что только этого у тебя как раз и хватает. А вот как ты думаешь, для чего мы тебе длинные свёрла привезли? Высверлишь ими перемычки между коленцами, и чем это тебе тогда не труба?

Откровенно говоря, не об озеленении Горгад мы думали, когда дождевальной установкой заморочились, а о горючем для будущего полудизельного флота. В Испании, на Азорах и на Мадейре эти потребности закроет оливковое масло. Приживётся олива и на субтропическом юге Африки, но вот тропические широты — не для неё. Там пальмовому маслу реальной альтернативы не просматривается, но масличная пальма капризна — любит регулярные дожди. Из-за этого-то мы и высаживать её начали возле водопадов, влажная взвесь от которых вполне те дожди заменяет, но много ли таких мест? Хороших больших плантаций масличной пальмы так не разведёшь, а посему для климата с сухим сезоном искусственные дожди на этот сезон напрашиваются, а значит — дождевальные установки. А таковы у нас и большая часть Кубы, и Бразил, но прежде всего — вот эти самые Горгады. И хотя думали мы в первую очередь о масличной плантации на Сант-Антане, религия не запрещает и шире эту задумку применить. Есть обильные осадки в дождливый сезон, есть и высоты, где водохранилища дадут хороший напор воды и в обыкновенный водопровод, и в дождевальные установки. Ну так и кем надо быть, чтобы не воспользоваться этим?

— Да сколько вы той зелени перевезёте за один рейс раз в год? Это же всё равно десятки лет пройдут, пока всё засадим!

— Ты водосбор на высотах первым делом озелени, чтоб вода в ручьях подольше держалась, потом вдоль их русел в долинах. Тогда из водохранилищ в сухой сезон меньше расходовать будешь. Больше воды в них сохранишь — плантации расширить сможешь, а это твоя кормовая база. Больше людей сможешь кормить — больше и рук для всех ваших здешних надобностей. Как только сможешь кормить моряков и содержать флотилию — и с ней тебе поможем, а на ней ты уже и без нашей помощи сам привезёшь себе с материка столько зелени, сколько в состоянии будет прижиться на подготовленных тобой хорошо обводнённых площадях. За пару-тройку лет, если лениться не будешь, то как раз к этому этапу и подойдёшь. У тебя и этот-то остров не так хорошо обводнён, как следовало бы, а тот с углём — вообще пустыня пустыней. Как обводнишь и озеленишь его — представь себе только, как свои полезные угодья этим расширишь. А ведь у тебя и ещё острова не так уж и далеко есть, и я бы на твоём месте, как своя флотилия появится, сразу все бы озеленять потихоньку и начал. Понятно, что это курам на смех, но за те годы, пока у тебя руки до них всерьёз дойдут, там уже и своё что-то приживётся и разрастётся — всяко легче будет…

Как я уже упоминал, Горгады, то бишь Острова Зелёного Мыса — эдакие своего рода куски Сахары посреди океана. Причём, современной Сахары, а не античной. Пассат дует со сплошного материка, над которым ему негде набрать достаточно влаги, а океана между между материком и островами с гулькин хрен, и над ним он увлажниться банально не успевает. С запада, со стороны открытого океана, суточные морские бризы ещё кое-как компенсируют сезонную засуху, как и на берегу материка, тоже вовсе не пустынном. Но материк равнинный, и морской бриз увлажняет на нём достаточно широкую полосу вдоль побережья, а острова — вулканические, горные, узенькую полоску до ближайших вершин бриз только и увлажнит, а вся остальная суша островов так и остаётся весь сезон во власти сухого пассата. На беду как раз в этой зоне самая пологая и практически равнинная часть даже благополучного Сант-Антана, включая и гавань Порту-Нову, расположенную прямо напротив Сан-Висенти с его превосходнейшей гаванью Минделу и угольным карьером, и это здорово затрудняет снабжение деревни на нём. С юго-запада-то и на Сан-Висенти есть маленькие долинки с какой-никакой зеленью, но ни площади их, ни рельеф непригодны для их обживания, а вся остальная часть острова, как и самая ценная, где гавань и карьер — каменистая пустыня. Ну, в Минделу-то уже, как я и сказал, результаты окультуривания заметны — и травы больше, и сама она зеленее за счёт орошения, и кустики, намекающие на будущие заросли, но всё это пока только вблизи деревни, где успели уже мелиорацию до ума довести, несколько дальше в той или иной стадии строительства водосберегающие сооружения, но весь остальной остров как был, так и остаётся пустынным.

Вот скажи генерал-гауляйтеру — ну, если бы он был с той «формой допуска» — что в нашем современном мире население Кабо-Верде сотни тысяч народу составляет, так ведь хрен поверит. Тут и одной-то тысячи нет ещё ни хрена, потому как нечем её кормить. По идее, острова Браво и Фогу в южной группе должны быть по растительности подобны Сант-Антану, особенно Фогу, который покрупнее и пологим склоном обращён как раз к морским бризам, и там, я вполне допускаю, и Серёга в этом со мной согласен, могут быть вполне и леса — кустарниковые в основном, но для Горгад и это леса. Возможно, и ручьи какие-то в их тени не пересыхают в сухой сезон, служа источниками воды в течение всего года. Но там другая беда — с топливом. На пустынном Сан-Висенти есть уголь, который можно жечь вместо дров, и это позволяет не сводить леса расположенного напротив него Сант-Антана на топливо. Санта-Лузия ещё интерес представляет в плане доведения её до ума параллельно с Сан-Винсенти, потому как тоже рядом, и уголь на неё доставлять тоже не проблема, а на её юго-западной стороне, рыбаки говорят, тоже немало зарослей видели. Но островок уж больно невелик, тринадцать километров длиной и не более пяти шириной — пара деревень от силы, и это ни разу не в ближайшее время, а только после нормальной полноценной мелиорации — хрен разгонишься. Побольше и даже, кажется, с постоянными источниками собственной воды остров Сан-Николау, так что и растительность должен бы иметь по местным меркам неплохую, но он уже от Сан-Висенти с его углём далековат для рыбацких лодок, и это делает его столь же малоценным в оборзимом будущем, как и все остальные острова архипелага. Топливо, всё упирается в топливо! Даже не под плантации с пастбищами, а в основном тупо на дрова посводят колонисты тутошние леса в реале, где они были-то, чем подорвут экологию, и в нашем современном мире сельское хозяйство Кабо-Верде будет давать не более пятнадцати процентов всей потребляемой населением жратвы — занавес, млять, кто понимает. Нам оно надо, такое счастье, спрашивается? Вот и нехрен, стало быть, леса на дрова сводить, а значит, где для поставок угля с Сан-Висенти далеко, там бамбук будут на топливо выращивать, и на сколько колонистов его прироста будет хватать, столько их на каждом острове и будет. В общем, чисто теоретически у нас тут Кабо-Верде, а практически получается Кабо-Хренерде, и иное при наших античных технологиях попросту нереально.

Но с другой стороны, стоит ли по этому поводу переживать? В реале основную массу населения архипелага составили негры и мулаты, потомки тех африканских рабов, которых привозили с материка как для нужд местных плантаторов, так и для перепродажи в Новый Свет, так что везли их реально до хрена, накапливая до хороших оптовых партий. Потом рабство отменили, рабов освободили, гражданские права им дали, так они и рады стараться — как на материке привыкли размножаться кроличьими темпами, так и тут в том же духе продолжили. За океаном точно такие же олухи куда более благополучный в плане климата Гаити до ручки довели, выжрав его подчистую, а уж засушливым и гораздо более уязвимым к перенаселению Островам Зелёного Мыса много ли надо? И если мы никакой работорговли черномазыми не планируем, то и спрашивается, нахрена нам тут сдались те черномазые в товарных количествах? Живут они в Африке напротив, вот и пущай, значит, там и живут как могут и умеют, и если там размножатся до полного выжирания ресурсов, то и сами себе, стало быть, злобные буратины. Лишние сдохнут или выпилят друг друга, что ещё вероятнее — ага, примерно как те хуту с тутсями, да и хрен с ними, раз у них иначе не получается, то уже их дела, внутриафриканские, нас тут никаким боком не колышащие. Отдельные аномальные экземпляры, каковых на сотню хоть пара-тройка, да найдётся — это уже другое дело. Мы ж разве зоологические расисты? Мы просто обезьян бестолковых не любим, к какой бы расе те ни относились. Найдётся сколько-то подходящих для нас по своим индивидуальным качествам негров — таких примем с удовольствием, и похрен, что черномазые. Ни хлоркой отбеливать не будем, ни медным купоросом — и такими сойдут, гы-гы! А вот основная среднестатистическая масса — марш обратно, вас не приглашали.

Я ведь уже говорил о постепенно чернеющей Керне? Очень удобна она, кстати говоря, для выявления и отбора немногих подходящих для нас негроидов. В любом городе социум поатомизированнее традиционного родоплеменного, и менталитет у его жителей соответствующий — не столько традициями предков городской житель руководствуется, сколько нормальным житейским здравым смыслом. Ну, пытается во всяком случае, в меру своего понимания означенного здравого смысла, и при этом каждый из них вольно или невольно проявляет собственную индивидуальность. Правильно проявит — значит, наш человек, и такому, если и жена с детьми не подкачали, в грин-карте хрен откажем. Ну а не нашим, как говорится, просьба не беспокоиться понапрасну и дружеский — ага, на первый раз ещё дружеский — совет при отказе в грин-карте не буянить и прав не качать, потому как с нами хрен прокатит. Вы ничем не хуже отобранных нами? А это не вам решать. Вы самые правильные в силу того, что «как все»? А это для нас не показатель. И количеством своим нас пугать не надо — нас оно не впечатляет. Копья со щитами и у нас есть, да ешё и получше ваших, и мечи у нас получше ваших мачете, и шлемы с кольчугами — сделано в Испании, гарантия качества. И луки у нас получше, чем даже у местных фиников, толк в них понимающих, а кроме луков есть ещё и вот эти железные трубки на деревяшках. Не знаете, что это такое? Лучше бы вам и не знать, ребята — спокойнее спаться будет. А то Испания, знаете ли, много чем богата. Её серебряные рудники, например, дают не только серебро, но и прорву свинца, а медные — не только медь, но и серу, а за проливом, уже в Мавритании, вполне хватает аммиачной селитры, а уж золы и древесного угля мы и прямо на Горгадах при необходимости наскребём достаточно. К чему всё это? А вот как раз к этим трубкам, действие которых проверять на своей шкуре мы вам дружески — пока ещё дружески — не рекомендуем. Чревато это для неокрепшей психики, а особо невезучим или не в меру героическим — и для целостности тушки. Ага, вплоть до летального исхода.

Не далее, как в пятнадцатом веке нашего реала, когда принц-инфант Энрике, прозванный Мореплавателем, загнал наконец-то своих боязливых мореманов сперва за мыс Нун, а затем и за мыс Бохадор, и те уверовали наконец, что не только не сгорят от нестерпимого солнечного жара вблизи экватора, но даже и в кипящем море не сварятся, и началась португальская колониальная экспансия в Западную Африку, то сколько их там было-то, участников этих плаваний в Сенегал и на берега Гвинейского залива? И сколько там они могли оставить солдат в гарнизонах своих колониальных фортов? Ведь горстку же по сравнению с толпами местных черномазых! А огнестрел ручной там был и вовсе у единиц, но и эти единицы, мечущие гром и молнию, повергали в ужас те толпы, убивая, а то и просто раня одного или двух, но разгоняя десятки и сотни. А ведь что у них был за огнестрел? Аркебузы, даже не мушкеты! Самопал гладкоствольный и дульнозарядный по сути дела с фитильным рычажным серпентином, и это ещё в лучшем случае, потому как не вышли тогда ещё из употребления и примитивные ручные кулеврины, к полке которых тлеющий фитиль подносился вообще рукой. Не был ещё изобретён и бумажный дульный патрон, так что и перезарядка такого агрегата не особенно-то отличалась от перезарядки бомбард и фальконетов. И ничего, против обосравшихся от рукотворных грома и молнии черномазых этого хватало. Мы же здесь, благодаря послезнанию, проскочили этап этих гладкоствольных дульнозарядок на единичных экземплярах, а в серию у нас пошла уже хоть и кремнёвая, но казнозарядная винтовка, и сразу с означенным бумажным патроном, которая и точнее, и дальнобойнее, и во много раз скорострельнее тех фитильных аркебуз. Самый весомый аргумент в любой конфликтной ситуёвине с любым количеством точно таких же африканских негров, только ещё более замшелых античных времён…

— Они что, прямо на самом деле падают на землю? — усомнилась гетера, когда ей рассказали о парочке случаев, — Разве не просто убегают?

— Да ведь ты же сама только что видела, — напомнил ей спецназер.

— Ну, женщины обычно пугливее мужчин.

Мы как раз постреляли из наших винтовок, что и привело невольно к наглядной демонстрации этого эффекта. В принципе-то выстрелы из огнестрела на всех в античном мире впечатление производят. Привычки-то ведь к их грохоту нет ни у кого, так что все за гром с молнией принимают. И шугаются, конечно, все, но негры — в особенности. И наши испанцы, и финики, и берберы — кто вздрогнет, кто замрёт, кто и пригнётся или присядет, кто сиганёт в кусты, дабы заныкаться, но черномазые — это что-то с чем-то. Мы очередной залп по мишеням дали, а тут как раз идёт одна из кернских «тоже типа финикиянок», но негритоска негритоской — чёрная, кучерявая, на башке корзина со стиранными тряпками, и если бы не финикийская туника, так раздень её, и от обычной негритянки хрен её тогда отличишь. Мы бы дали ей пройти, но она со спины приближалась, а мы целимся уже по мишеням, и вся окружающая обстановка нам уже параллельна — есть ты, есть мишень, ну и мушка с целиком, и даже спуск, свободный ход которого ты выбираешь пальцем, уже где-то на периферии сознания, сконцентрированного на удержании прицельной линии… Шмаляем, короче, так эта дурында как шла, так и распласталась прямо на тропе, вжимаясь в землю. Даже не взвизгнула, кажется. Оглядываемся, наблюдаем эту картину маслом — «гречанка» наша аж испугалась, не отбросила ли черномазая коньки, а та глаза открывает, едва башку приподняв, видит, что мы нормально стоим, медленно и опасливо подымается сама, затем хвать свои тряпки, хвать корзину — и бегом от нас. Можно, конечно, и тунику финикийскую надеть, и язык вызубрить, и манерам научиться, но гены-то ведь никуда не делись. Умора, млять!

— У них и мужики такие, — заверил её Володя, — Лесные — и те пригибаются все, а кто-то и заляжет за корягой, а уж степные — все валятся ничком без звука, редко кто самый храбрый только на четвереньки…

— Но почему?

— Они все родом из открытой засушливой саванны, — пояснил Серёга, — А там и в сухой сезон бывают грозы — облаков нет, дождя нет, только ветер и молнии с громом. А молния — она же, где повыше, туда и бьёт. Если есть скала — ударит в скалу, есть дерево — ударит в дерево, а если поблизости нет ничего выше стоящего человека, так кто не успел упасть ничком, того она и поразит, и чаще всего насмерть. Хочешь жить — скорее падай при громовых раскатах на землю, вжимайся в неё поплотнее, ну и молись духам племени, чтобы какой-нибудь замешкавшийся раззява не оказался рядом. Вот кто научился падать, не рассуждая, те только и оставили там после себя потомков. За поколения закрепилось.

— И нескольких таких труб достаточно, чтобы остановить целый отряд дикарей? — въехала «гречанка», — Это тогда большая сила!

— А у нас здесь этих громовых труб уже два десятка! — тут же распустил перед ней павлиний хвост генерал-гауляйтер.

— Ого! — гетера явно впечатлилась, — А в Тарквинее они есть?

— Вместе с теми, которые туда доставят в этот сезон, там будет две с половиной сотни, — ответил я ей спокойненьким таким тоном, — Это лёгких ручных вот этого образца, а тяжёлых вертлюжных такого же типа будет полсотни. И десяток больших орудий.

— Ага, не считая флотских, — добавил с ухмылкой спецназер.

— Опять всё лучшее для Тарквинеи! — проворчал наместник Горгад.

— А куда тебе столько? — поинтересовался я, — На Антилии водятся крокодилы и дикари, с которыми надо держать ухо востро, и это не черномазые — хоть и пугаются тоже, но ничком не падают. А от кого здесь отстреливаться тебе? Там в море водятся ламантины вроде очень больших тюленей, которых не взять стрелой, и их там полно, а африканские в море далеко не заплывают, и у тебя здесь их нет вообще, а ближайших ты найдёшь только у самого африканского берега, когда у тебя появится флотилия. И на кого ты собираешься охотиться прямо сейчас?

— Ну, я же не прошу столько же, сколько и туда. Раз уж там они нужнее — я тоже всё понимаю, но всё-таки вы могли бы хоть немного добавить и нам.

— В том длинном ящике, который мы выгрузили в твой арсенал, ещё пять штук, — утешил я его, — У тебя их теперь больше, чем людей, умеющих обращаться с ними.

— А на Бразил вы сколько отправляете?

— На Бразил — ни одной. Там им тоже не на кого охотиться, а самих их слишком мало, чтобы соваться раньше времени на материк. Обойдутся пока. Как видишь, никто не держит Горгады на последнем месте — просто везде своя специфика…

— В том-то и дело! Вот как мне с моей спецификой за другими угнаться?

— Обводняй острова. Финиковые пальмы же мы тебе привезли? А ведь рассаду пришлось проращивать из косточек в самой Оссонобе — не продают деревьев на корню ни финикийцы, ни мавры. Да, надо ждать, пока вырастут и заплодоносят, но зато у тебя будет сразу целая плантация. Ветряк вон тебе поставили?

— Ну, светильник лучше и ярче масляного, но стоило ли только ради этого?

— Не только. У тебя почти нет водопадов, зато постоянный ветер на вершинах. От одного маленького ветряка толку, конечно, немного, но целое поле ветряков побольше заменит те водопады, и тогда ты увидишь, зачем это нужно. Дай срок, и будет у тебя тут не хуже, чем в Тарквинее — глядишь, и гетеру к тебе сюда направим, — и мы рассмеялись.

Ветряки на основе ротора Савониуса — пожалуй, единственное, что при наших возможностях подходит для будущей электрификации Горгад. Бурных горных ручьёв с водопадами и на Сант-Антане с гулькин хрен, да и маломощные они, а главное — никакой стабильности водного потока. Ну, когда-нибудь в далёком светлом будущем можно будет заморочиться и турбинами, работающими от волн прибоя, но это уж очень наворочено, и в ближайшие годы нам этого уж точно не потянуть. А ветер на Горгадах дует практически постоянно, направление только меняя — то сухой пассат с материка, то влажный муссон с океана, то атмосферный фронт прокатится с непредсказуемым направлением. А ветряку с вертикальной осью на направление ветра цинично наплевать, ему любое годится, а ротор Савониуса ещё и к скорости ветра нетребователен, он работает и при самых малых, хоть и ценой меньшего КПД по сравнению с другими. Вдобавок, простой и кондовый, наделать его в нужных количествах не проблема, в том числе и крупного типоразмера, который и электрогенератор будет вертеть не хуже водяного колеса. А разве мало на Горгадах гор и холмов, вершины которых ни на что другое по большому счёту и непригодны? Ну так под ветроэлектростанции их тогда, чтоб место зря не занимали. А то торчат тут, понимаешь, где ни попадя, мешая нормальному ведению хозяйства. На собственную металлургию тут замахиваться смысла нет, проще готовые изделия сюда привозить, но ремонтные мощи кое-какие напрашиваются, и электроосвещение напрашивается, и радиосвязь. И примерно через пару-тройку лет начнётся у нас и выпуск тех квалифицированных кадров, которые и двинут наконец прогресс в давно заждавшиеся его наши колониальные массы…

17. На отшибе

— Воды ты и в Пресном Море наберёшь более, чем достаточно, — инструктировал я главного навигатора флотилии, выгрузившей пополнение с поклажей на Бразил и теперь готовящейся к отплытию в Тарквинею, — Поэтому без крайней необходимости к берегу не приставай. Хоть мы в прошлый раз и неплохо поладили с тамошними дикарями, не стоит вводить их в соблазн — у тебя слишком мало людей. То же самое полностью касается и вот этого большого острова, в который ты упрёшься при плавании вдоль берега материка, — я указал ему на карте Тринидад, — Не причаливая к нему, бери на север вдоль его восточного берега, пока не упрёшься в гористый остров поменьше, — я указал на Тобаго, — Обогни и его с востока так, чтобы тебе были ещё хорошо видны его горные вершины, но уже не был виден берег. Когда последняя из его вершин окажется к западу от тебя, правь затем строго на север до тех пор, пока не увидишь на западе вершины вот этого острова, — я указал ему на Сент-Винсент, — Главная из них высока, да и течение снесёт тебя в её сторону, так что ты её уж точно не проворонишь. Я не знаю, насколько тебя снесёт течение. Возможно, ты и не увидишь вершину острова на востоке, которая почти вчетверо ниже, но ты мимо него не промахнёшься, если будешь держать западную вершину строго за спиной, идя строго на восток, — я указал на карте Барбадос, — Этот остров не слишком горист и не таков, как тёмные острова основной цепи — у него светлые скалы и светлый песок. Я хочу, чтобы ты обошёл его вдоль берега кругом, чтобы проверить, есть ли на нём дикари — в этом случае, если ты и не увидишь их самих, то увидишь на берегу лодки и дымки их селений. Если увидишь, то не высаживайся, а огибай остров и бери курс на запад. Если же он окажется пустым — ты добудешь на нём достаточно и воды, и свежей провизии, а люди разомнут ноги на твёрдой земле.

— Смысл ТОЛЬКО в этом, досточтимый? — поинтересовался мореман.

— Не только, конечно. Главная задача — разведать, обитаем ли этот остров. Для наших дальнейших планов мы должны знать это наверняка.

— А почтенный Акобал?

— Он выполнит эту разведку, если его вынесет на этот остров, но сворачивать к нему специально он не будет. Это ты уже выгрузился и идёшь дальше почти порожняком, а у него на борту переселенцы, живность и грузы для Тарквинеи. Поэтому я и хочу, чтобы ты подстраховал его, выйдя к острову и разведав его берега целенаправленно. Если и он тоже их разведает — тем лучше. Мы будем тогда иметь сведения из двух источников, а не из одного, и тогда у нас в них будет больше уверенности…

Ранее мы как-то считали, что раз уж Барбадос южнее заведомо уже обитаемых Гваделупы, Доминики и Мартиники, то значит, и он наверняка заселён родственными им дикарями. Так же считал и Акобал, о самом факте существовании острова в принципе-то знавший от предшественника, но имевший дела поважнее его разведки. И поскольку без него как-то обходились задолго до нас, да и нам было как-то не до него, проверить мы его на обитаемость так до сих пор и не удосужились. Наверное, и теперь даже мысли бы такой у нас не возникло, если бы не удалённость Бразила от остальных тарквиниевских колоний. В прошлый раз, когда прибыв отсюда в Тарквинею, мы говорили о желательности прямых контактов между обеими колониями, энтузиазма это у наших тарквинейцев не вызвало — слишком далеко. Вот если бы была промежуточная база, тогда — другое дело. Но где ж её взять, ту промежуточную базу, когда свято место пусто не бывает, а у нас в этом регионе недостаточно ещё силёнок, чтобы убедить подвинуться любого, занявшего нужное нам место раньше нас? Изучая карту, мы перебирали варианты подселения нашей колонии к тому или иному племени на том или ином острове, но все они выходили у нас стрёмными — сразу за один рейс много народу не закинешь, так что колония в первый год получается слабенькой, но по меркам дикарей сказочно богатой, что по их простым как три копейки понятиям до возмутительности несправедливо. И тут вдруг обратили наконец внимание на то, что Барбадос-то ведь не в основной цепочке Малых Антил, а как-то особняком от неё держится и удалён от ближайших островов гораздо больше, чем те друг от друга.

Мои-то знания о нём, как и володины, помимо карты, конечно, ограничивались в основном той самой «Одиссеей капитанской мляти» того самого Сабатини, а много ли у него выудишь? Что был портовый город Бриджтаун, было в нём какое-никакое светское общество из плантаторов и их семейств, были у них, стало быть, плантации, на которых вгрёбывали как папа Карло рабы и ссыльные преступники, и были они там в не столь уж и малом, надо думать, количестве. А это что значит? Что плантаторам было чем их кормить и поить, ни в чём при этом не утесняя и себя любимых, то бишь хватало на том острове и воды, и жратвы, наверняка на нём же и выращенной, и уж всяко немалая часть острова не жратву для населения выращивала, а товарную продукцию для метрополии, а иначе кому и нахрена были бы нужны те плантации? Словом, что жить на Барбадосе, кормясь с него же, можно вполне, и если население не слишком велико, то может жить на нём и неплохо.

К счастью, Серёга знал о нём, как и о ближайших к нему островах, поболе нас. Ближайшие — это Сент Винсент и Сент Люсия, удалены от него примерно одинаково, сто восемьдесят километров с чем-то. На Сент Винсенте наибольшая высота тысяча двести метров с небольшим, на Сент Люсии — около девятисот, на самом Барбадосе — триста с небольшим. Подсчитали мы по формуле дальности видимых горизонтов с этих высот, и получилось у нас, что даже с вершины Сент Люсии тот Барбадос вообще хрен увидишь, так что её вычёркиваем. Вот с Сент Винсентом проблемка небольшая — виден Барбадос с его главной вершины. Да только ведь малоинтересны горные вершины для охотников и собирателей, а эти ещё и морепродуктами в основном кормятся и к морскому побережью тяготеют, с которого Барбадос хрен увидишь, а вот соседние острова видны прекрасно.

В общем, получается, что есть у Барбадоса шансы оказаться необитаемым, а это ведь здорово меняет дело. Если он необитаем, то промежуточная колония на нём для нас — что доктор прописал. Для основного кубинского маршрута это хорошая стоянка по пути, где можно и передохнуть перед последним броском через Карибское море, и свежей водой трюмы пополнить, и жратвой. И с Тарквинеей торговать не так далеко, и с Бразилом, так что если напрямую им контачить неудобняк, то барбадосцы в посредники напрашиваются. А когда колония усилится достаточно, чтобы набегов дикарей не бояться, ей можно будет и торговлю с Малыми Антилами передать, дабы не напрягать этим больше ни Акобала, ни его коллегу, возглавляющего вторую трансатлантическую флотилию Тарквиниев. Потом мы Акобала поподробнее порасспрашивали, что ему от его предшественника известно о Барбадосе, и оказалось, что ни о какой торговле с его жителями, даже традиционной для фиников «немой», не рассказывал и тот, как и о высадках на него. А чего там, собственно, высаживаться, когда ни торговать там не с кем, ни тебе баб, ни тебе выпивки? В общем, по всем видам выходит, что разведать Барбадос нужно, и перед отплытием с Горгад мы договорились с нашим главным мореманом, что в этот раз он постарается взять немного южнее обычного, и если судьбе будет угодно, чтобы его вынесло на Барбадос, то так тому и быть. Но поскольку точность античной навигации в открытом море — античная, то бишь оставляет желать лучшего, а промазав мимо Барбадоса километров на восемьдесят к югу или к северу, его уже и марсовый с мачты хрен увидит, мы на Акобала будем надеяться, но не будем рассчитывать.

У него на борту груз, в том числе говорящий, мычащий, ржущий, блеющий и хрюкающий, не говоря уже о кудахтающем, который в Тарквинею доставить в целости и сохранности весьма желательно, и который так уже за месяц плавания настозвиздил, что поскорее его с рук сбагрить хочется, и недосуг ему с этим грузом рыскать вдоль цепочки островов, высматривая единственный провороненный. Если судьба, то разведает, а если не судьба, то наплюёт и из башки выбросит, и какие к нему тогда могут быть претензии? Поэтому мы и подстраховываемся. Наш попутчик до Бразила был в таком же положении, как и Акобал, но теперь он разгрузился, и его дальнейший путь в Тарквинею — по большей части каботажный, античным мореманам привычный, и технологию поиска Барбадоса я ему расписал тоже вполне каботажную. Найдёт, разведает, а уже Тарквинее встретится с Акобалом и сверит с ним разведданные, если будет что сверять. Обидно, конечно, что до их возвращения мы о результатах не узнаем, но с этим приходится мириться. Но скучать не приходится и нам, потому как у нас — своя задача…

На сей раз мы, учтя ошибку прошлого года, правили чуток восточнее, а посему и вышли на сам Бразил. Ну, точнее, промазали в пределах допуска плюс-минус семьдесят километров, с которых ещё реально увидеть верхушку Моро-ду-Пико, вот её и засёк один из наших марсовых по правому борту, заслужив за это поощрение от своего навигатора, а главное — избежав разноса, которому подверглись остальные от своих за невнимательность на вахте. В общем, Фернанду-ди-Норонью не проворонили и к вечеру уже разгружались в гавани Кауры. Там, конечно, всё невеликое население к бухте высыпало — весь год они тут сами себе были предоставлены, так что прибытие флотилии оказалось целым событием. В первый момент — даже пугающим, когда они численность прибывших заценили, потому как не рассчитывали, конечно, на такую прорву, и останься она вся насовсем, то в сухой сезон это вызвало бы нешуточнве проблемы с водой. Здесь, конечно, колонисты не сидели сложа руки и для водосбережения сделали немало, но рассчитывали-то ведь не на такое пополнение, а где-то семей на двадцать, как оно тогда и планировалось. Впрочем, когда разобрались и уяснили, что у них остаются насовсем только пятьдесят семей турдетанских и бастулонских переселенцев и десяток шлюх для портового борделя, старожилы сразу же повеселели — это было посильно, если не терять время зря, а сразу новичков обустраивать начинать, а опыт собственного обустройства уже имеется.

В принципе-то обустроились они тут неплохо. Дома уже каменные в основном, традиционного турдетанского типа, две трети достроены полностью, треть в той или иной стадии достройки. Штук пять запруд на ручьях, регулирующих сток воды и образующих небольшие водохранилища, так что с орошением у них тут явно вопрос решён успешно, и генерал-гауляйтер, прикинув потребности пополнения, сразу же наметил места для ещё трёх запруд, которые реально было успеть соорудить к сухому сезону. Но самое главное их достижение бросилось нам в глаза ещё на подходе к бухте — четыре малых рыбацких лодки, индивидуальных, и одна побольше, на несколько человек. А в гавани мы увидели ещё две вытащенных на берег малых и одну строящуюся большую. Все парусные, даже эти малые, с латиной, преимущества которой они уже успели оценить ещё в том нашем прошлогоднем плавании сюда от атолла Рокас. Одномачтовые, конечно, но куда для их размеров две мачты? В дальний вояж на таких корытцах не отправишься — стрёмно, но в виду берега порыбачить — почему бы и нет?

Не обошлось, впрочем, и без потерь. Мореманов-то ведь обученных среди этих первопоселенцев не было, и латину они осваивали с нуля, имея только подсмотренный у нашей матросни опыт. Опрокидывались поначалу практически все, а одного как-то раз и вовсе налетевший внезапно шквал перевернул вверх килем, и тот так и не выплыл. Хвала Нетону, удовольствовавшемуся лишь этой единственной человеческой жертвой. Ещё два пацана, вздумав попутешествовать, увели тайком лодку, но не умея толком обращаться с парусом, были унесены в море, где их перевернуло волной, но оба выплыли и взобрались на днище их перевёрнутого плавсредства, на котором их и нашли едва живых от жажды. Их отцы высекли обоих, конечно, так, что оба три дня потом не могли сидеть. Меньше их повезло другоиу горе-исследователю их же возраста, сухопутному, вздумавшему зачем-то покорить вершину Моро-ду-Пико. Со слов очевидцев, такой же сопливой пацанвы, этому незадачливому альпинисту и оставалось-то преодолеть буквально последние метры, когда дурень сорвался и шмякнулся прямо на камни у подножия скалы — естественно, расшибся в лепёшку. И ведь выпендрёж чистейшей воды, если вдуматься — типа, чтоб его как героя зауважали. Хорошими ж делами прославиться нельзя, а за хулиганку только высекут, как высекли тех двоих горе-мореплавателей, зато лучше нет красоты, чем поссать с высоты. Он затем туда и полез, как пацанва рассказала, чтоб территорию пометить, торжественно поссав с высочайшей на острове вершины — типа, повторить-то его подвиг другие потом может и смогут, но это будет потом, и первенство один хрен за ним, а переплюнуть его — хренушки, потому как тупо нет на острове больших высот, чем эта. Поссать не поссал, но таки прославился, млять — ага, посмертно, да ещё и как дурак, совершенно справедливо заслуживший свою премию Дарвина.

Так если бы одна только несмышлёная пацанва, у которой ветер в башке сносит крышу! Ну, самоубьётся по врождённой дури пара-тройка особо упоротых, так один ведь хрен за всеми не уследишь, и на их примере учатся уму-разуму нормальные. Но взрослые люди, предполагается, должны бы быть уже из числа тех, научившихся. Вроде бы, всех в колонисты отбирали, отсеивая явных обезьян, но видимо, не всех выявили и отсеяли. Пока трудности преодолевались, особенно в сухой сезон, все держались более-менее в рамках, но когда созрел и собрался урожай, а затем снова вернулись дожди, и потекли обильные ручьи, а поблёкший в засуху остров снова зазеленел, кое-кто, сорвавшись с цепи, утратил всякие берега. А всё отчего? Да по пьяни! Хоть и знакомы испанские иберы с виноградом и виноделием, и культуру пития имеют, в семье не без урода, как говорится.

Я ведь упоминал уже об отобранных нами в прошлый раз образцах тутошнего дикого винограда? Хреново почему-то во влажных тропиках приживается нормальный, и это вынуждает селекционеров присматриваться к диким тропическим видам на предмет их окультуривания. Вроде бы, обнаружили среди них и какие-то перспективные. Увы, все наши образцы Наташка, едва только разобравшись в них, забраковала сходу. Посаженный в прошлом году кубинский «морской виноград» за год разрастись и заплодоносить ещё не мог, а семена пальмы асаи мы привезли только сейчас, и хрен ещё их знает, как они в этом сезонном климате приживутся, а если и приживутся, так сколько ещё лет плодоношения от тех пальм ждать? Бананы с арбузами — это всё хорошо, конечно, но не самые лучшие из винодельческих продуктов, скажем так.

Нет, выход-то из тупика нам Наташка подсказала — бразильское «виноградное дерево», ягоды которого как раз вместо винограда в Бразилии и применяются. Настоящий виноград с ним даже в отдалённом родстве не состоит, но это же не преступление, верно? Главное, что ягоды могут служить вполне достойной заменой виноградным. Ну а дерево само — именно дерево, не лоза и не куст, и даже ягоды на нём растут не по-виноградному среди листьев, а прямо на стволе и на толстых ветках — ни с виноградом, ни с чем другим не спутаешь. Одна только закавыка — растёт оно в естественных условиях только на юге Бразилии, и от того, что в нашем современном мире оно прижилось и культивируется и в Венесуэле, и в Панаме, и на Кубе, нам радости мало — где тот наш современный мир, а где мы сами? Ничего так задачка — сплавать за молодыми деревцами, потому как растёт эта сволочь медленно, а при выращивании честно из семян плодоносить начинает год эдак на десятый, к югу страны, примерно в район Рио-де Жанейро? Колония ещё слишком слаба, чтобы палить её присутствие перед бразильскими красножопыми, а посему — на хрен, на хрен! Но оказалось, что и не нужно. Угостив нас очень даже неплохим вином, отчего мы выпали в осадок, старожилы показали нам довольно многочисленные деревца метров до трёх высотой, не более, но в остальном хорошо подходящие под наташкино описание. Ну, ягод-то на них никаких не было, потому как не сезон, но почти полгода назад, в январе, их было полно, и росли они именно на стволах и толстых ветках. Ягоды оказались сладкими и сочными, чем колонисты с удовольствием воспользовались, но в отличие от описанных Наташкой так и оставались при созревании зелёными и с шершавой поверхностью. Явно какой-то родственный «виноградному дереву» местный вид, пришедшийся весьма кстати.

Что нашли выход из положения сами — это они, конечно, молодцы, мы даже не ожидали. Ещё более неожиданной оказалась предусмотрительность генерал-гауляйтера, сообразившего, что этот местный ресурс нас непременно заинтересует. Ягод колонисты собрали множество, но столкнулись с тем, что долго они свежими не хранятся, начиная бродить, так что завялить их под солнцем наподобие изюма, например, в заслуживающем внимания количестве практически невозможно. Так, отдельные ягоды среди множества других и абсолютно непредсказуемо. Тем не менее, ему удалось отобрать среди них около пары сотен завялившихся удачно, а от перерабатывавшихся на вино и варенье сохранить немало косточек, а другую их часть посадить, получив саженцы, и это давало надежду доставить всхожий посевной материал на Кубу. Как я уже не раз упоминал, питьевая вода на югах ещё та, и слабый алкоголь — средство её обеззараживания, так что дело старожилы Бразила сделали большое и нужное. Другое дело, что люди — они ведь разные.

Нашелся и запойный алкаш, вообразивший, что раз уж колония на отшибе, так в ней теперь, значит, можно всё. Совсем уж отмороженным беспредельщиком он не был, не был и патологическим лентяем — такие «грин-карту» не получали исходно, а хитрецов, каким-то чудом умудрившихся обмануть вербовщиков, выявляли и отфильтровывали ещё в «концлагерях». Этот просочился сквозь все фильтры, поскольку умел всё-же держаться в приемлемых рамках, пока не дорвался до алкогольного изобилия. Умел бы пить, как и основная масса — и дальше, скорее всего, удержался бы, но супротив зелёного змия мужик оказался слаб, и по пьяни обезьяна вылезла наружу. Здоровьем-то его боги не обидели, и когда его начали стыдить, он забыковал. Трезвым-то десять раз подумал бы, что социум — вооружённый, и дурные манеры в нём чреваты боком, но в героической стадии опьянения о подобном разве думается? А поскольку в массе своей испанские иберы пить умеют и до выхода обезьяны наружу мало кто допивается, то и излишним гуманизмом к утратившей берега алкашне их социум не страдает, так что добыковался пьяный гамадрил вскоре и до фалькаты в брюхо. У нас в Оссонобе, если кто на улице по пьяни выгрёбывается, так его городская стража, если успеет, арестовывает с формулировкой «за попытку самоубийства в общественном месте», но в мизерной деревушке на отшибе — какая городская стража? В общем, свою премию Дарвина запойная пьянь заработала честно и по заслугам…

Ну, насчёт воды и её обеззараживания я уже напомнил. То, что некоторые меры в том обеззараживании не знают, как и в самолечении от всевозможных как реальных, так и надуманных хворей — это их проблемы и их выбор, потому как хоть опьяняет и выпивка, но пьёт-то ведь её сам человек. Вот ни разу ещё в жизни не видел, чтобы в кого-то бухло силой принудительно вливали — ага, двое за руки держат, а третий вливает через воронку. Обычно как-то сами и вполне добровольно, и кто не в состоянии контролировать себя сам и вовремя остановиться — нахрена он такой нужен, спрашивается? В маргиналы ему путь, и среди них его жизненное призвание. И чем скорее такой сам себя выявит, тем лучше по большому счёту. Тем более, что спирт — это и наружное обеззараживание, кстати говоря, и ценный химический реактив, и растворитель, и горючее, и никто не будет похеривать всё это только для того, чтобы какой-нибудь ущербный урод ненароком не подсел на это дело и не спился. Хрен с ним с таким, пущай спивается, если судьба его такая, быстрее мир от своей дефектной породы избавит.

Сам-то по себе спирт как горючее — хреновая замена бензину, но это где-нибудь в Кувейте или в Баку, где высококачественная лёгкая нефть марки «брент» буквально под ногами плещется, а вот где она отсутствует как явление или залегает на недоступной для античных технологий глубине — там и спирт за бензин сойдёт. Но это для особых случаев в дальней перспективе, а в основном-то мы в ней на дизели ориентируемся, а в ближней — на полудизели. И в тропиках, как я уже упоминал, при напряжёнке с нефтью пальмовое масло вне конкуренции. Одна с ним только беда — не жидкое оно ещё при температурах ниже сорока градусов. То бишь от тепла уже запущенного и работающего движка оно-то, конечно, расплавится, но запускать-то движок как? Вот тут как раз и поможет спирт. Хоть и не считается он полноценным растворителем для пальмового масла, которое полностью только скипидаром, да керосином растворяется, но кто сказал, что нам нужно полностью? Оно тоже неоднородно, и какие-то его фракции спирт не возьмёт, а какие-то — вполне, и для запуска движка этого достаточно, а дальше уж он разогреется и сам уже все фракции пальмового масла до нужной ему жидкой кондиции доведёт. Поэтому для работы дизеля на пальмовом масле как основном горючем нужен и спирт как горючее вспомогательное для запуска, а точнее — растворитель для его получения из основного. И такой вариант не использовать из-за какого-то процента предрасположенных к алкоголизму и неспособных себя сдержать? Обойдутся, млять, а нет, так премия Дарвина по ним плачет! На дворе у нас античный мир с античным же и социумом, а не с прогнившем современным, которому «люди всякие нужны», а в результате как раз «всякие» и размножаются. А у нас — нехрен. Есть потребность в дизелях на перспективу, а значит, и потребность в дизельном топливе, есть масличная пальма, урожайнее которой во влажных тропиках маслоноса не найти, и есть вот этот тутошний родственничек «виноградного дерева», который и разводить-то на Бразиле не нужно, потому как он и сам растёт на нём и обильно плодоносит на халяву. И если для рационального использования этой возможности должна поспиваться и вымереть на хрен случайно проникшая сюда алкашня, то такова её, стало быть, судьба.

Конечно, наш современный мир не просто так подсел на нефть, а о биотопливе начал всерьёз задумываться только в условиях её нехватки с перспективой исчерпания. Ну, условного — если она на такой глубине или в таких неудобьях или в столь мизерных количествах, что добыча обходится дороже альтернатив, то на топливо она нерентабельна финансово, а если в таком холодном климате, что на обогрев всей потребной на её добычу инфраструктуры затратишь больше тепла, чем получишь от её сжигания, то в этом случае она нерентабельна энергетически. То бишь как ценное химическое сырьё она ещё есть, а как жидкого топлива её уже ни хрена нет. Вот к такой ситуёвине и шёл хоть и медленно, но верно наш современный мир, уже осознавая, что рентабельная для добычи на топливо нефть кончается, ища и пробуя альтернативные энергоносители, но так и не найдя пока столь же дешёвой и удобной замены качаемой из-под земли на халяву нефти. Подорожает она, допустим, по мере исчерпания наиболее рентабельных месторождений, будет дороже биотоплива — перейдут на него, конечно, но ведь его же выращивать надо, оно посевных площадей требует, которые и без него не пустуют, а под выращивание жратвы заняты. А меньше жратвы — это меньше потребляющих её едоков, и немалая часть населения шарика в этом случае становится лишней — ага, с неизбежными разборками, кто именно лишний, а главное — с весьма непростой и очень даже скандальной в гуманном и политкорректном двадцать первом веке дилеммой, как решать проблему с этими лишними, когда визгливый вой профессиональных гуманистов вызывает даже самоочевидное решение — кто не может прокормить всё своё население, тот и решает СВОИ проблемы со СВОИМИ лишними как хочет и как умеет…

У нас в этом античном мире другая проблема — античный уровень технологий. Нефть никто ещё практически не использует, и её реально до хрена, и месторождения её Серёге в основном известны, но большинство нефтяных месторождений на глубине, и их надо бурить, а это нам пока-что не по зубам. А те поверхностные, которые тоже есть и известны — пока-что не про нашу честь. Тринидад, например, слишком удалён от Кубы и близок к материку, и если там нефтеперерабатывающий завод городить, так это там нужна полноценная сильная колония, способная и островным дикарям, и материковым преподать доходчивый урок хороших манер. А у нас и Куба-то ещё толком не освоена. Есть выходы нефти на Ямайке, которая буквально напротив Кубы, и живут там такие же сибонеи, так что ямайское месторождение напрашивается первым, но тоже не сей секунд — некому пока им заниматься. И люди-то есть, но они по ту сторону Алантики, и проблем с логистикой никто не отменял. Но допустим, решим мы лет через десять или пятнадцать эти проблемы и приберём к рукам месторождения Ямайки и Тринидада. Дальше-то что? Горючее нужно повсюду, куда направятся наши парусно-моторные флотилии, а где наши нефтеналивные танкеры? Правильно, там же, где и дизельные теплоходы, и подлодки с авианосцами, и еропланы с дирижбомбелями, то бишь — в звизде. А в амфорах на обычном грузовозе той нефти через океан разве навозишься? Эдак она не в переносном смысле, а в самом прямом чёрным золотом обернётся!

Вот и выходит, что нам для нащих судовых полудизелей, а затем и дизелей, на те растительные масла надо ориентироваться, которые и расти будут неподалёку от мест заправки. В субтропиках — без разницы, северных или южных — это олива, а в тропиках — масличная пальма. Конечно, придётся ждать, пока деревья вырастут и заплодоносят, ну так у нас и флотилия наша парусно-моторная для дальних трансокеанских плаваний тоже далеко не враз построится. Большие дела быстро не делаются, и на всё нужно время…

Но масличная пальма, как я уже упоминал, не любит засушливых сезонов. Хоть и не так на Бразиле с этим хреново, как на Горгадах, проблема всё-же имеется и здесь. Это сейчас, в сезон дождей её трудно себе даже вообразить, но по рассказам колонистов мы уже знаем, каков здесь сухой сезон. Сейчас-то что? Во второй половине дня хоть какой-то дождь будет обязательно. Может и не настоящий тропический ливень, сезон-то на исходе, и такие уже не каждый день, но уж обычный по нашим средиземноморским меркам будет наверняка. Вышло из берегов пресноводное озерцо вблизи деревни, и площадь его вдвое больше, чем к концу сухого сезона, полноводны два других меньших озерца, которые хоть и не пересохнут через полгода полностью, но будут просто большими лужами, заполнены водой уже выкопанные колонистами пруды и заполняются выкапываемые. Остров там и сям пересекают полноводные ручьи, из которых далеко не каждый перепрыгнешь или по камням перейдёшь, ног не замочив — некоторые приходится переходить вброд. И всё это обилие пресной воды, конечно же, способствует и обилию буйной тропической зелени. Но дожди кончатся, и на следующие полгода остров станет гораздо унылее. Будет, впрочем, не так хреново, как мы опасались. Сохранится не только ручей, впадающий в озерцо, но и несколько других — штук пять, самых полноводных сейчас. Но воды в них будет меньше раз в пять, а все остальные иссякнут вообще. Поблекнет, само собой, и значительная часть этой здешней зелени, которая не засохнет совсем лишь благодаря морским бризам — хвала богам, Бразил не так горист, как Горгады, и морской бриз увлажняет не только узенькую полоску берега. Иногда, говорят, и облачность какая-никакая нарисуется, а изредка даже и дождик понакрапывает — одно название, что дождь, запасов воды не пополнишь и сам под ним хрен промокнешь, но для растительности всё-же облегчение.

Тем не менее, для масличной пальмы этого тоже совершенно недостаточно, и те бамбуковые дождевальные установки, которые мы опробывали на Горгадах, аналогично им напрашиваются и сюда, а для них — водохранилища на холмах, дающие хороший напор воды за счёт перепада высот. К сожалению, здесь это единственный реальный вариант, как и на Горгадах, поскольку при отсутствии постоянного водотока не от чего работать и водяным колёсам, от которых можно было бы запустить водокачку с цепным насосом. По этой же причине не поставишь на Бразиле и мини-ГЭС. Это сейчас ручьёв хватает, и даже водопадики небольшие кое-где имеются, а где тут взять такие же гидромощности в сухой сезон? Так что и электрификация для Бразила напрашивается тоже горгадского образца — ветровая на роторах Савониуса…

Хвала богам, непосредственно для людей здесь ситуёвина с водой получше, чем на Горгадах — попить, сварить жратву, искупаться, да постираться воды хватает. Пруды и колодцы нужны для орощения полей, огородов, садов и плантаций, пока ещё небольших, поскольку и деревня невелика, но со временем и Каура разрастётся, и её земледельческое хозяйство, так что оросительную систему надо планировать исходно на вырост.

Со скотом у колонистов ситуёвина пока не ахти. Кур и свинтусов прибавилось заметно, но до их изобилия ещё далеко — даже для их темпов размножения одного года мало, а наша флотилия тоже далеко не акобаловская. Мелкой скотины привезли, конечно, но быков — всего пару, дабы в Кауре появился хотя бы один свой «трактор» для корчёвки особо крупных и тяжёлых каменюк, основной же тягловой силой колонистов пока-что так и остаются ишаки. Так же, впрочем, было в первые годы и в Нетонисе, и в Тарквинее, так что Каура тут не исключение. Молочным же скотом являются пока исключительно овцы. Не от хорошей жизни, конечно — была бы транспортная возможность, так забрасывали бы в колонии сразу же и коров. Но выше головы не прыгнешь — вместительность кораблей ограничена, а перевезти на них надо много чего, так что приходится выбирать, и десяток овец на начальном этапе, когда ещё не до жиру, уж всяко предпочтительнее пары-тройки коров. Хотя бы в силу того, что вероятность всеобщего падежа десятка голов ниже, чем пары-тройки, если слопают, допустим, чего-нибудь не то на вольном выпасе. Поэтому мы и завозим всегда первым делом ишаков в качестве тягловой силы вместо волов и овец как источник молокопродуктов вместо коров. Козы в этом качестве были бы для наших людей привычнее, но я ведь упоминал уже, что козы весьма горазды жрать листву кустарника и подлеска, препятствуя тем самым восстановлению лесов? Поэтому мы и в метрополии их разведение ограничиваем — совсем это дело запретить никак не можно, поскольку вековая традиция, поэтому только ограничиваем, но уж в колониях, где традиционный обоснуй не прокатывает по определению, ввоз и разведение коз запрещены категорически. Овцы же для леса не опасны, они траву только щиплют, а в остальном тем козам аналогичны, так что с коз на овец переключиться нашим колонистам не так уж и трудно. Доили раньше их жёны коз, теперь доят овец, варили раньше козий сыр, теперь варят овечий. А чем он хуже козьего, спрашивается? По аналогичной причине запрещён и завоз в колонии кроликов, которые в метрополии уже одомашниваются. Но там-то они и дикие водятся в изобилии, и экосистема Испании к ним за тысячелетия адаптирована, а на островах — на хрен, на хрен! Опыт Австралии известного нам реала подсказывает, что в таких случаях происходит…

Поэтому основной источник животных белков на Бразиле — это, конечно, дары моря. Рыбы всевозможной в море полно, и как показывает реальный исторический опыт, лишь современные методы лова способны подорвать численность косяков промысловой рыбы, но современных рыболовецких траулеров, тянущих многокилометровые сети, мы не строим, да и наши дети с внуками и правнуками едва ли их осилят, а античные удочки, трезубцы и сети длиной в десятки метров максимум никакого заметного влияния оказать на поголовье морской рыбы не в состоянии. Не те масштабы. Жаловались в реале римские имперские авторы и на сведение лесов, и на снижение плодородия почв, и на выбивание промысловой живности, но ни один из них не жаловался на снижение рыбацких уловов по причине иссякания рыбьих косяков. Могло не быть хлеба, могло не быть мяса, могли не уродиться овощи с фруктами, но уж морская рыба — там, где её ловили — была всегда. И какая рыба! Двухметровый тунец вполне обычен и не считается крупным, а скорее ближе к среднему, да и метровой макрелью никого не удивишь. И ходят они немалыми по числу голов косяками, так что уж несколько-то штук в сеть угодит запросто, гарпуном только или трезубцем работать не ленись, потому как всю сеть со всеми этими угодившими в неё рыбинами врукопашную без лебёдки хрен вытащишь. Пик численности местной макрели, как нам поведали старожилы, ближе к концу сухого сезона пришёлся, но полностью она не исчезает никогда. А уж селёдки той антильской, на молодняк которой та макрель чаще всего охотится, и вовсе немеряно. Эта редко когда до трети метра вымахает, и гарпуном или большим трезубцем с ней делать нечего, да и малым разве только ради спортивного интереса, а в основном — на удочку или сетью. Так что рыба — ни разу не дефицит. Мясо — другое дело. Скот, как я уже сказал, ещё не размножился, чтобы его резать, так что пока оно на Бразиле только черепашье. Не то, чтобы его было мало, черепах-то на нынешнее смехотворное население Кауры хватает за глаза, но из-за нехватки кур народ промышляет и черепашьи яйца, а теперь и народу прибавилось, так что аккуратнее надо с яичницей.

Что касается самих черепах, то ограничение на её лов здесь такое же, что и во всех наших колониях, опробованное ещё в Нетонисе. Запретили вылавливать молодняк с длиной панциря меньше полуметра. Смысл тут у нас предельно простой — одна взрослая черепаха килограммов под сотню для ловца равноценна пяти двадцатикилограммовым, так есть разница для поголовья, одну он выловит или пять? Ну, это для зелёной черепахи прикидка, которая и крупнее, и многочисленнее. Для оливковой, которая мельче зелёной, полуметровый размер уже почти взрослый, ну так её и по численности гораздо меньше — растёт она медленно. Поэтому полметра ограничение и на неё, дабы компенсировать этим её большую уязвимость к перепромыслу. В тот год, когда мы нынешним старожилам эти правила доводили и объясняли, они посмеивались, и я уверен процентов на девяносто, что хрен они на это ограничение клали в течение этого года если и не все, то большинство. Но теперь, заценив численность пополнения, исходно не ожидавшуюся, как-то посерьёзнели и призадумались, и когда мы доводили это правило до вновь прибывших — смешков уже не было. Понятно, что кто-то браконьерить один хрен будет, особенно пацанва, которой крупную черепаху вытащить тяжело чисто физически, но это уже не те масштабы. А лет за пять и скот у колонистов размножится, и куры-несушки, и это снизит их потребность в черепашьем промысле.

Нынешние полсотни семей пополнения — это, конечно, экстрим для Бразила, в два с половиной раза превышающий первоначальные планы. На следующий год столько пополнения уже, конечно, не будет — и наплыв в метрополию переселенцев из Бетики на рекордном прошлогоднем уровне едва ли удержится из-за эпидемии и карантина, и планы у нас на заселение колоний несколько иные — не нужно сюда столько народу, сколько на те же Азоры, Кубу и ещё кое-куда. Деревня есть, и дальнейшее наращивание её населения уже не столь приоритетно — важнее уровень жизни тутошний поднять, дабы не ощущали себя наши бразильцы никому в метрополии на хрен не нужными и заброшенными сюда на отшиб, дабы просто от них избавиться. Появились рабочие руки — это хорошо, есть теперь кому и мелиорацию на острове провести, и хозяйство расширить, и уже чисто бытовым благоустройством Кауры наконец заняться. А то ведь ни хрена же в ней толком нет, если вдуматься. Есть жилой дом генерал-гауляйтера, очень хороший по здешним меркам, а где официальная резиденция с кабинетом, приёмной, залом заседаний и канцелярией? Даже обычного для испанских деревень дома собраний нет, а устраивают сходы под навесом от дождя на деревянных столбах. Есть уже склад небольшой один на всё, но ведь нужно же несколько и побольше. А гостиница нормальная где? Нам-то с солдатами и мореманами и в палатках армейских перекантоваться нетрудно, ну а как прибудет распределённая сюда служить молодёжь с семьями, и где им с семьями размещаться, пока вопрос с нормальным жильём для них не решится? Есть деревянный причал в гавани, но нужен же будет скоро и нормальный каменный. Быков вон тех двух на берег сводили, так доски настила под ними скрипели и прогибались. Между скалами на выходе из бухты и волнолом напрашивается нормальный каменный, а то ведь в шторм и в бухте свистопляска будет ещё та. А верфь? Есть площадка для постройки и ремонта рыбацких лодчонок, а где нормальный сухой док для посудин посерьёзнее? На следующий год мы уже парочку баркасов им сюда перегнать думаем, потому как хрен ли это за колония без своей флотилии, но где они тут чинить их будут и обслуживать? До хрена чего здесь нужно, если по уму.

Тот же бордель хотя бы взять. Понятно, что когда экспедиция какая очередная или купчина какой из-за моря в светлом будущем, так шлюхи, конечно, будут приезжих обслуживать, для чего в первую очередь и предназначены. Но экспедиции с купцами как прибывают, так и отбывают по своим делам дальше, а бордель со шлюхами остаётся на острове, и первую очередь сменяет вторая — обслуживание самих здешних колонистов. Ну, не одной только звиздой, ясный хрен, их тут заодно и к рукоделью какому-никакому, конечно, припашут, но и звиздой тоже. Молодёжь подрастает, так неженатую пацанву от юношеского сухостоя подлечить или если у чьей-то бабы месячные, а то и вовсе брюхатая ходит, так не овцу же мужику тогда употреблять заместо неё, в самом-то деле. Мало ли, что все всегда в таких случаях делали? А теперь — не всегда, теперь — цивилизация к вам пришла, и нехрен овец в кустики таскать, когда профессионалки на то есть. Так что сие заведение полезно и самим колонистам, и надо его тоже обустраивать, а то работают пока в выделенных им палатках, которые мы при отплытии свернём и погрузим.

Как я уже упоминал, мы и в бордельные шлюхи не страхолюдин отбираем. Есть выбор, хвала богам. И среди переселенок забракованных хватает обезьян, готовых на всё, лишь бы в голодную Бетику не возвращаться, и среди «тоже типа финикиянок» Керны не все для «замуж за бугор» пригодны, но многие любой ценой слинять оттуда готовы, да и среди рабынь, заслуживших было сдуру продажу римлянам или маврам, ближе к отправке туда многие спохватываются и соглашаются на пока ещё доступную им альтернативу. Ну и если внешние данные не подкачали, так почему бы и нет? Профессия не зря древнейшей признаётся, потому как реально востребована, а качество кадров — оно в любой профессии ценится и приветствуется. Наибольший интерес у колонистов вызывают, естественно, не похожие на турдетанок и бастулонок, но по-своему симпатичные блондинистые рабыни и мулатки из Керны, и многие жалеют о том, что не все они останутся на Бразиле.

Ещё больший интерес у них вызвали бы, скорее всего, красножопые уроженки Нового Света, которых они вообще ни разу ещё не видели, и привезти-то их сюда было бы уж всяко с ближнего материка проще, чем европеек с североафриканками и негритосками через всю Атлантику сюда переть, но — пока обойдутся. Материк ведь как раз близостью своей к острову и опасен, и если прознают чингачгуки на нём о слабой, но весьма богатой по их меркам колонии, то тогда уж жди их недружественного визита наверняка. И до тех пор, пока колония не готова доходчиво растолковать дикарям всю глубину их неправоты, ей лучше всего прикинуться ветошью и у берегов материка без нужды не отсвечивать.

Но не только это заставляет с теми гойкомитичками южноамериканскими для Бразила повременить. Я рассказывал уже об эпидемии среди кубинских сибонеев от хвори какой-то простудной, наших испанцев вообще не цепляющей, а тамошних фиников с их красножопой примесью — в зависимости от величины той примеси? Наташка опосля по нашим описаниям так и не въехала, чего это за хрень такая была, но чингачгуки-то ведь от неё реально болели почти все и реально дохли достаточно многие. А разве мало у наших испанцев таких бацилл с вирусами, к которым они сами-то уже множество поколений, как имунны и даже о присутствии их у себя не подозревают, а для красножопых поопаснее их собственных весьма серьёзных для них болячек? Ну и какой смысл завозить сюда таких баб, которые могут ни хрена не оправдать возлагаемых на них ожиданий, а скопытиться неожиданно от любого самого пустякового для колонистов чиха?

Наконец, не следует сбрасывать со счёта и риск обратного эффекта. Я упоминал о том, как эдемские финики не единожды и не дважды погорели на сифилисе? Новые-то его штаммы и для самих чингачгуков хоть и не смертельны, но болезненны и характерные следы на них оставляют, что и помогает выявлять возможных носителей заразы и хотя бы таким манером от неё уберегаться. Но старые, к которым дикари за века приспособились и приобрели иммунитет, переносятся ими как насморк, а то и вовсе незаметно, для наших же колонистов они так же опасны, как и их болячки для гойкомитичей. И этот ближайший к острову бразильский выступ по части таких малозаметных по самим дикарям штаммов сифилиса гораздо опаснее Антильских островов.

Собака тут порылась в пересекающей почти весь южноамериканский материк Амазонке. По наиболее логичной версии возбудитель сифилиса произошёл от близкого к нему и родственного паразита андских лам, для них самих уже многие тысячи лет, если не миллионы, практически безвредного. Лама же андскими чингачгуками одомашнена тоже ещё хрен знает когда — в Панаме мы сами наблюдали их у чавинских торгашей в качестве вьючной скотины, наверняка давно им привычной, не первый уже век точно, а в качестве мясного скота наверняка и не первое тысячелетие. В общем, пасут их пастушки тех лам уже много веков, и занятие это, как и в Старом Свете, в основном для молодёжи не самых уважаемых в общине семейств, а значит, женским вниманием и расположением сильно обделённой. И если на Ближнем Востоке и в Средиземноморье эти обделённые нередко пользуют тех самых коз и овец, которых пасут целыми днями, то в южноамериканских Андах у их красножопых коллег в этом качестве применяются ламы. За века возбудитель мутировал, приспособившись паразитировать на человеке, и мало андским горцам тогда, надо думать, не показалось, но адаптировались к нему в конце концов и они. А торговля с соседними регионами у них тоже существует издавна, и поскольку торгаши уж всяко не бедны в сравнении с крестьянами, а первая древнейшая не только в Старом Свете такова, сифилис потихоньку распространяется вдоль торговых путей. Самые свежие его штаммы в самих Андах, не самые, но тоже достаточно новые, у ближайших соседей, а чем дальше или затруднённее дорога, тем более ранние штаммы сифилиса характерны для таких мест. Доходят ли чавинские караваны до ольмеков, мы не знаем, возможно, только Панамой и ограничиваются, а дальше уже местные торгаши эстафету перенимают, но не столь это важно, потому как эдемские финики только с прибрежными ольмеками и торгуют, сводя риск к минимуму, а до кубинских сибонеев сифилис добирается в обход Мексиканского залива через Флориду и Багамы, контакты с которыми у них лишь эпизодические, и тем дошедшим до них штаммам, скорее всего, уже не одно столетие. В Венесуэлу чавинцы со своими караванами, судя по всему, сами не проникают, а кока там своя местная, так что и путь через Колумбию, Венесуэлу и Малые Антилы тоже весьма нелёгок, и если сифилис через него и проникает, то тоже нечасто и нескоро. Но Амазонка — совсем другое дело.

Беря начало в андском высокогорье, эта величайшая из мировых рек спускается затем на равнину, по которой и протекает до самой Атлантики. Почти до верховий, уже не столь далеко до предгорий Анд, она судоходна даже для современных судов — чего уж тут говорить о туземных долблёнках? Тот район, где эти долблёнки ещё могут идти против течения — уже соседний с Андами, и горцы торгуют с ним издавна. А уж сами амазонские племена с лёгкостью контачат по реке, ширина которой позволяет миновать соседей, если с ними случился конфликт, и хотя едва ли хотя бы один красножопый речной торгаш стал предшественником Орельяны, ценные товары через нескольких посредников вполне себе могут пересечь и всю Амазонию. А нравы у амазонских племён столь же разнообразны, как и сами племена. Есть такие, где предложить желанному гостю бабу на ночь считается нормальным и само собой разумеющимся, а немало и таких, где постоянный брак вообще не в обычае, и баба в них сама своей звизде хозяйка — с кем захотела перепихнуться, с тем и повесила свой гамак рядом. Там же, где брак — дело серьёзное, один хрен почти всегда найдётся и бесхозная баба, на которую строгости или не распространяются, или на них по обычаю смотрят сквозь пальцы, так что проезжий торгаш, которому найдётся чем одарить сговорчивую бабу, имеет высокие шансы таковую найти. Поэтому и вероятность того, что вместе с андскими товарами всю Амазонию с такой же лёгкостью пересекает по реке и очередной штамм андского сифилиса, следует считать высокой. Например, тот дикий, а точнее, полудикий рис, который мы в прошлый раз в устье Амазонки приобрели, родом из её верховий, как Наташка говорит, если и не в самих андских предгорьях, то где-то от них неподалёку. Та керамика оттуда же, образцы которой мы Юльке привезли, происходит по её словам из верховий Рио-Негру, одного из основных притоков Амазонки, тоже ближе к западному краю материка. Ну, не сами эти экземпляры горшков, правда, а их культурные прототипы, скажем так. И если этот рис мог в принципе спуститься вниз по течению реки и сам, то керамические горшки сами обычно не плавают, а тонут. И раз доплыли, то не без помощи, надо думать, а значит, и для сифилиса Амазония тоже проходима. А дальше уже вдоль морского побережья путь для выходцев из Амазонии вполне естественный, а стало быть, и для торгашей — ага, с тем же сифилисом в довесок к тем же товарам. А посему и штаммы его на бразильском выступе наверняка во много раз свежее, чем на Антилах…

Но и сельское хозяйство, и порт с верфью, и таверна с борделем — это основная инфраструктура колонии, предназначенная для исполнения её основной функции — базы для промежуточной стоянки судов и отдыха их экипажей перед их следующим плаванием через океан. А помимо основных функций есть же ещё и вспомогательные. Население-то ведь местное тоже свои нужды имеет, и они тоже должны обслуживаться. Есть болячки и помимо сексуальной неудовлетворённости, так что шлюхи шлюхами, но и какой-никакой медпункт Кауре тоже нужен. Скорее всего, при храме, поскольку атеизм в античном мире как-то не в обычае, а значит, нужен и сам храм. Можно и для всех богов чохом, как это и бывает обычно в деревнях, но нормальный храм, а не просто обычное сельское святилище с алтарём и статуэтками под открытым небом — всё-таки это самый главный культурный центр во всей Южной Америке, потому как единственный, и надо, значит, держать марку. А ещё тутошний молодняк и грамоте учить желательно, так что и школа напрашивается, хотя бы уж начальная. Кадров для всего этого, конечно, ещё нет, но появятся и кадры в ближайшую пятилетку, и желательно, чтобы к их прибытию хотя бы уж здания нужные были построены. Так что хоть и сделано старожилами за этот год немало, важной работы ещё — непочатый край. Начать и кончить, как говорится.

Нужен будет, конечно, и военный городок для всех тех, кто прибудет на Бразил служить, включая и наш молодняк. Не в Кауре, конечно, а отдельный, и место ему так и напрашивается на северной стороне острова, у подножия скалы Моро-ду-Пико, где будет антенна радиостанции дальней связи. Собственно, связисты и станут первыми вояками на острове, потому как гарнизон ему не особо-то и нужен, хватит ему за глаза и ополчения, а вот без связи с метрополией и другими колониями тут именно, что жопа на отшибе.

— Вот сам посуди, — объясняю генерал-гауляйтеру, — У вас тут нехватка кайл и киркомотыг когда обнаружилась? Уже к середине сухого сезона. А мы когда узнали об этом? Только сейчас, спустя полгода с лишним, а при подготовке к этому плаванию ещё не знали и конечно, не учли. Значит, вам и в этот год их будет не хватать, пока их вам не доставит следующая экспедиция. Полтора года ожидания! Разве ж это хорошо?

— А что тут поделаешь, досточтимый? Далеко мы, на отшибе…

— Была бы связь — мы бы узнали своевременно и привезли бы вам уже сейчас.

— Да разве ж такое возможно, досточтимый?

— Нелегко, но возможно. Для этого как раз и нужен будет посёлок наших людей у самой скалы. Ну, сначала военный лагерь, а потом на его месте уже и хороший посёлок.

— Так это сколько же ждать?

— Нет, с Оссонобой можно будет связаться уже и через лагерь — сразу, как только на скале натянут длинную проволоку.

— И что, я смогу тогда прямо отсюда поговорить с самим Фабрицием? — будучи доверенным человеком нашего босса, генерал-гауляйтер был немного наслышан о наших радиотелефонах и переговорах по ним.

— Нет, для такой переговорной машины Оссоноба — это слишком далеко. По ней можно будет говорить только в пределах острова или с кораблями поблизости от него. С лагерным посёлком ты по ней поговоришь, когда тебе её поставят и наладят, но это будет не сразу — сначала туда придётся ходить самому или посылать кого-то с письмом, которое ты захочешь переслать Фабрицию. Там твоё сообщение переведут на язык звонков и уже на нём другая, уже большая машина сможет передать его в Оссонобу. Там его примут на такую же машину и переведут с языка звонков снова на нормальный человеческий, после чего свяжутся с Фабрицием по маленькой разговорной машине и передадут ему точный текст твоего донесения. Или напишут его в виде письма, которое Фабрицию доставит и вручит гонец. Если принятие решения не потребует времени, его ответ ты получишь тем же путём не позднее следующего дня.

— Что-то наподобие голубиной почты, только без голубей?

— Да, вроде этого.

— А если мне нужна будет срочная помощь?

— С этим хуже, конечно. Люди и грузы такими машинами не пересылаются, так что дождёшься ты помощи только в ближайшую навигацию. Но зато — уже самой помощи, а не только возможности запросить её с получением ещё через год. Есть разница?

Млять, эти античные хроноаборигены и представить-то себе не в состоянии, как меняется жизнь даже в самой занюханной дыре с возможностью узнавать свежие новости практически в режиме реального времени! Хрен им это растолкуешь, а если растолкуешь, то хрен поверят, пока сами не убедятся. И пожалуй, не стоит пока даже и дразнить их этой перспективой раньше времени, до которого ещё годы — ведь всё упирается в обученные и квалифицированные кадры. Да и тогда возможность пообщаться с заокеанскими друзьями будет превилегией исключительно означенных кадров, компенсирующей им недостаточно устроенный в сравнении с культурными центрами их повседневный быт, а уж колонисты будут узнавать новости от них и передавать свои сообщения тоже исключительно через них, но даже и это станет для них невообразимым сейчас прогрессом. Пока же тутошние поселенцы на отшибе во всех смыслах, и радости у них тут — соответствующие. Рыбалка, купание в тёплом море, ставшее особенно популярным, когда им объяснили, что Бразил южнее экватора находится, и когда к северу от экватора лето, то здесь вообще-то зима, а уж мода загорать под солнцем, перенятая от нас нашим окружением, а от него и немалой частью оссонобцев, уже считается «столичной», а значит — достойной подражания. Шутка ли — «коринфянки» наши уже не требуют от своих «гречанок» избегать загара, а наоборот, всячески его поощряют и сами подают личный пример? Чем не показатель?

И здесь, конечно, тоже стараются не отставать от столичной моды, чему весьма способствуют внешние стати привезённых нами пускай и не «гречанок», но и уж всяко не абы каких, а отборных шлюх, которые, как и их товарки по ремеслу в Греции, сразу же на безрыбье за всамделишных гетер сойти пытаются. И если у мулаток из Керны, не только чёрных, но и настоящих гетер в глаза не видевших, это выходит с большим скрипом, хоть и компенсируется в какой-то мере экзотической внешностью, то у испанок, успевших уже приглядеться кое к чему в Оссонобе, получается гораздо успешнее, а уж блондинистые и шатенистые лузитанки с веттонками — даром, что из рабынь — вообще у местных на пике популярности, и многим досадно, что на Бразиле таковых останется только три штуки, а их основная масса отправится дальше.

Досадуют, конечно, зря. Гадесские финики не первое столетие уже плавают и в Британию за оловом, и даже дальше — возможно, что кое-кто даже и вплоть до Прибалтики за янтарём, так что заказать им и заполучить блондинистых северянок Тарквиниям труда особого не составило бы. Но нахрена, спрашивается, на жарких югах бледные северянки, моментально обгорающие под тропическим солнцем и перманентно дрищущие от южной воды и жратвы? Кельты — и те даже к субтропическому климату не все адаптируются, а уж к тропическому и вовсе немногие, если специальных условий им не создавать, но где силы и где время на создание тех специальных условий? Да и нахрена они нужны, когда есть уроженцы субтропической зоны, способные адаптироваться как к умеренной, так и к тропической? Вот как те же лузитаны с веттонами, среди которых немало шатенистых и есть блондинистые, но с крепким средиземноморским желудком и нормально загорающие под средиземноморским солнцем. Таким не страшны и тропики, если судьба в них жить заставит, но всё-же не идеальны они даже для таких. Поэтому лишь единицы, выявленные ещё на Горгадах, предназначены из них как для Антил, так и для Бразила, а основную их массу, как и свободных семейных переселенцев того же лузитанского, веттонского, а то и кельтиберского происхождения, ждёт несколько иная судьба…

18. В кейптаунском порту

Грандиозный наплыв народа из голодающей Бетики повлиял на наши текущие планы во многом. О начале колонизации Мадейры и строительства дорог римского типа в самой метрополии я уже говорил. Отсюда же растут ноги исходно и у задачи по разведке на предмет обитаемости Барбадоса. По этим же соображениям, хоть и с более дальним прицелом, подбиваются клинья и к Канарам. Всё это отложилось бы ещё не на один год, если бы не эта прорва иммигрантов, пусть не идеальных, но и этнически своих, и по своим качествам подходящих — близких нам и желанных, но понабежавших сразу в слишком уж большом количестве, и теперь это количество надо куда-то распихать и попристраивать к нужному полезному делу. Иначе разве сподвиглись бы мы раньше, чем через пару-тройку лет, и на этот бросок к Южной Африке? Из-за этого вот, собственно, и школьный выпуск молодняка пришлось ускорить — и на Горгады, и на Бразил мореманы сплавали бы и без нас, но дальнейшее плавание от Бразила к югу Африки с основанием там новой колонии требовала нашего участия. Мы планировали этот бросок через пару-тройку лет, выпустив сперва хотя бы первый поток нашего молодняка уже из кадетского корпуса и распределив его по местам службы, дабы было кому двигать внедрение прогресса в массы, покуда мы отвлекаемся на колониальную экспансию. Если бы не этот наплыв людей из Бетики, так бы оно и было, но народ нарисовался — хрен сотрёшь, метрополия переварить его весь не в состоянии, и девать его куда-то надо. И пожалуй, оно и к лучшему, потому как годы идут, и моложе мы не становимся, а надо же ещё и бросок в Индийский океан когда-то делать, и для этого южноафриканская база нужна — уже полноценная база, а не просто деревушка с гаванью как на Бразиле, потому как судам после перехода по южной Атлантике не только стоянка понадобится, но и ремонт какой-никакой, и обслуживание, и пополнение жратвой, а острова подходящего там нет, там материк, а на нём — бушменоиды. Пока, хвала богам, только охотники-собиратели, немногочисленные и живущие в каменном веке, но дикари один хрен остаются дикарями, присутствие которых требует ещё и форта с гарнизоном, а то соблазн иначе нехороший у дикарей возникнуть может, и нехрен их в него вводить.

Это, конечно, увеличивает численность колонистов — и бойцы нужны, и шлюхи для их ублажения, и докеры, и корабельные плотники, и для прокорма всей этой оравы, да и для создания запасов будущим экспедициям, нужно гораздо больше, соответственно, и поселенцев-крестьян. Особенно с учётом того, что и смотреть им по сторонам при работе надо в оба, держа оружие под рукой, и производительность труда радовать не будет. Та же самая история повторяется, как и во всех наших колониях — много ли пней с каменюками выкорчуешь, а потом земли вспашешь на жалком десятке ишаков? А ведь на них же ещё и стройматериалы возить — хоть и можно пока-что перекантоваться в палаточном лагере, частокол вокруг него всё-таки нужен. Поэтому приходится, конечно, и киркомотыги в ход пускать куда больше, чем хотелось бы — ну что такое десяток ишаков на добрых полсотни крестьянских семей? Так, отметиться, чтобы нельзя было сказать, что тягловой силы нет совсем. Но люди ведь сюда не прямо из Испании привезены, а проездом через Горгады и Бразил, где уже повидали, какой бывает колония на второй год своего существования, а какой — несколько лет спустя. Расстояние по дням плавания успели оценить, а трудности перевозки собственными глазами наблюдали, так что и сами всё понимают.

Даже эти ишаки — это что-то с чем-то! С одной стороны, как я уже и упоминал, это практически идеальный «мини-трактор» на том начальном этапе, когда завезти через океан в дальние гребеня надо вообще всё и сразу, а ёмкость трюмов ограничена. Но ишак есть ишак, и с ним то и дело возникает ситуёвина «с другой стороны». Никто, например, не пробовал эвакуировать заупрямившегося с перепугу ишака с получившего пробоину и тонущего судна, когда времени — считанные минуты? Нам вот довелось…

Ну, тонущего — это я утрирую, конечно. Не дали ему утонуть, да и некуда было особо тонуть на такой смехотворной глубине — один хрен разгрузили бы всё мало-мальски ценное, да и само судно были бы неплохие шансы поднять и добуксировать до берега, но в каком состоянии? Одно дело, когда океанский прибой с силой, но ровно и размеренно выкатывает свои волны на пологий песчаный пляж, и совсем другое, когда они дробятся обо все эти каменюки, устраивая между ними бешеную свистопляску. Тут и за сутки так судно раздолбает, что оно уже реставрации подлежать не будет.

Вынесло нас, короче говоря, несколько севернее, чем мы рассчитывали. Мы-то на горную цепь Капского полуострова выйти хотели, относительно невысокую, метров под триста, но за ней Столовая гора и Пик Дьявола километровой высоты, так что хрен их проворонишь, а уж завидев их, повернуть параллельно берегу на север и выйти, обогнув мыс, к Столовой бухте, ставшей в известном нам реале портовой гаванью нидерландского Капстада, то бишь Кейптауна. Разве найдёшь лучшее место для южноафриканской базы? Но вынесло нас не на Капский полуостров, а севернее, на остров Роббен. А он, сволочь, низенький, всего несколько метров над уровнем моря, и издали его не разглядишь. И хрен бы с ним, будь дело среди бела дня — увидели бы пусть и не издали, но ещё с безопасного расстояния, но ночью-то ведь темно как у негра в жопе, а посему и обнаружили его наши вахтенные мореманы не на глаз, а на слух — по грохоту разбивавшихся об его прибрежные камни волн. И получилось это у них гораздо ближе, чем хотелось бы.

Хоть и не «ревущие сороковые» ещё, где штормит практически постоянно, но и не так уже до них далеко, так что море бурное, волны плещутся в борт, и много ли тут в их шуме расслышишь? Услыхали в конце концов неладное, глянули, увидели буруны, но пока тревогу подняли, пока клевавшие носом помощники кормчих просекали ситуёвину и выруливали, пока растолканные навигаторы въезжали спросонья в расклад и соображали встать на якорь, пока бросали якоря — судну, оказавшемуся к острову ближе всех, как раз нескольких секунд, наверное, и не хватило. Якорь-то и с него бросили, да выбрать канат уже не успели, впечатавшись таки бортом в торчащую из дна каменюку. Этого момента мы не застали, потому как мирно и никого не трогая почивали, то бишь дрыхли. Тут вдруг означенная полундра и сопутствующий гвалт, я глаза продираю и подкидываюсь, решая спросонья основополагающие вопросы, то бишь кто я, и где я, определяюсь с ними, пока взбираюсь по трапу на верхнюю палубу, а там — форменный кавардак, в котором хрен чего разберёшь, потому как мужики-переселенцы галдят, бабы визжат, детвора ревёт, скотина из трюмов тоже о своём существовании напоминает. Матросня в этом бедламе пытается, спасая суда, свернуть паруса, покуда с якорей не сорвало, да не опрокинуло на хрен, а все, кому не лень из штатских, так и путаются у мореманов под ногами, что результативности их работе ну никак не прибавляет. Пришлось, дабы хоть как-то сей процесс упорядочить, даже в небеса из револьвера шмальнуть. К этому моменту на пострадавшем судне как-то с грехом пополам разобрались и без нас, и его навигатор организовывал перегруппировку людей и груза к неповреждённому борту, дабы накренить судно на него и приподнять над водой пробоину, и у него уже начинало получаться.

Ну, пробоина — это громко сказано, как потом выяснилось, и в этом было наше первое везение, но уж течь была нехилая, и как раз к тому моменту, когда мы разобрались у себя, а наши навигаторы скомандовали спустить на воду манёвровые вёсла и вытравить якорные канаты, их пострадавший коллега убедился, что принятых им мер недостаточно. Требовалось радикально облегчить повреждённое судно, и мы, подойдя к нему, принялись организовывать «абордаж наоборот», то бишь подтянулись к нему абордажными кошками и соорудили из вёсел импровизированный мостик, по которому и переправили для начала к нам на палубу всех переселенцев, а затем мешки и ящики, а уже с другого нашего борта к нам «приабордажилось» третье судно, принимая часть людей и груза уже от нас к себе. Вторым нашим везением оказалось то, что течь была не сильно ниже ватерлинии, так что креном её удалось обнажить. Но побережье острова из-за торчащих камней абсолютно не годилось для высадки, а волны весьма прозрачно намекали на крайнюю нежелательность нашего здесь присутствия. Остров Роббен — он ведь и в реале за многие кораблекрушения был в ответе, и не по оговору, а очень даже по справедливости. Гиблое место…

Убрав вёсла и подтянувшись уже борт к борту, приняли к себе и большую часть амфор, расколотив всего три и уронив за борт одну, облегчили таким манером достаточно повреждённое судно, но всем действовал на нервы перепуганно голосящий из трюма скот. Вот тут-то мы и намучались с проклятыми ишаками! Пока их из трюма вытаскивали, они особо не возражали, потому как забортная вода им и самим пришлась не по вкусу, но уже на палубе каждый проявил свою индивидуальность. Всего-то их перевозилась дюжина, по четыре на каждом из трёх больших кораблей, так что эвакуировать требовалось четверых. Млять, лошади и громоздче, и пугливее, но насколько же они послушнее!

Первый же из них на наклонной от крена палубе упёрся, не желая спускаться, и его тащили вчетвером, а на наш борт затаскивали уже вшестером. Второй ишак ещё хлеще заупрямился, даже вырываться начал, а когда его принялись нахлёстывать, так взбрыкнул, лягнув одного из мореманов, а второго едва не укусив, после чего таки вырвался, поскакал по палубе, да и сиганул, дурень, за борт. А там волна его подхватила, понесла, да со всего маху об каменюку шмякнула — есть первая жертва Нетону. Третий был настроен гораздо конструктивнее — тоже поупирался немного, но без фанатизма, так что к борту мореманы его подтянули и вдвоём, да и затаскивать к нам было легче, чем первого. Мы понадеялись было, что его конструктивному примеру последует и четвёртый, но тот вдруг попёр в ещё худшую дурь, чем второй. Лягаться он начал сразу же, одного куснул и лишь чудом руку ему не порвал, а только рукав туники. Вырвавшись, правда, за борт не сиганул, но устроил галопирование по всему судну, в ходе которого сшиб с ног двоих. А времени урезонивать его не было — хоть и приподняли повреждённый борт, волны продолжали захлёстывать его прореху, и вода в трюме, хоть и медленно, но прибывала. Думать нужно было уже о спасении всего судна, остальной живности и остатков груза, нужно было организовывать вычёрпывание воды, а как тут его организуешь, когда проклятый ишак бесится на палубе? Рассвирепев, Володя выхватил револьвер и пристрелил на хрен упрямую скотину, затем тушу выбросили за борт и навели наконец порядок. Так вот и вышло, что везли мы сюда дюжину ишаков и почти довезли, но выгрузили на берег Столовой бухты только десяток. С овцами и свинтусами и половины тех проблем не возникло, что с этими двумя ишаками, хотя одну дурную хавронью тоже скормили в итоге Нетону. Да хрен с ними, с ишаками и свиньёй! Тут, когда навигатор установку парусинового пластыря на течь и вычёрпывание из трюма воды организовывал, так моремана одного не досчитались — никто и не заметил, когда и как бедолага пропал…

Дальше-то проще уже было. Взяли повреждённое судно на буксир, да так его в накренённом виде в Столовую бухту и притащили. Километров десять там оставалось с небольшим, но хотя уже рассвело, и путь был виден прекрасно, с парусами решили уже не рисковать, а дошли до берега на вёслах. Лоций-то ведь у нас нет, их только колонистам в будущем составить и нарисовать предстоит, а спасшись от крушения у этого сволочного острова Роббен, было бы вдвойне обидно потерпеть его у нужного берега — ага, в самом кейптаунском порту.

Отступление от давней финикийской ещё традиции базироваться на острове, а не на материке, которую и мы тоже, хоть и не финики, стараемся по возможности и по тем же самым соображениям соблюдать, в данном случае для нас вынужденное. Где ж остров тут подходящий найти? Тут только этот Роббен, мать его за ногу, и есть. Что берега у него для причаливания и высадки с моря неудобны, это в чём-то минус, но в чём-то и плюс. В реале небольшую гавань со стороны материка соорудили, отгородив её акваторию от моря искусственными волноломами, и нам этого религия тоже в принципе не запрещает — труд, зато вне гавани уж точно хрен кто причалит и десантируется — нам и объяснять не нужно теперь, почему. Но остров — голимый. Даже леса нет, а только трава, да кустарники. Воды на нём своей нет — в реале рыли колодцы, но грунтовую пресную воду быстро разобрали, и вместо неё солёная морская в те колодцы просочилась, и в наше время остров водой из Кейптауна снабжаться будет через проложенный по морскому дну водопровод. Ну и на кой хрен нам сдалась такая база? Маяк, конечно, на светлое будущее на Роббене нужен, а то знаем уже, чем чревато напороться на него среди ночи. Это же хвала богам, что суда наши не из сосны, а из атласского кедра выстроены, который сосне не чета, а строили их финики из Гадеса и Тингиса, которые средиземноморским коллегам не чета, а заказывали их тем финикам Тарквинии, которые всякой полунищей шелупони не чета и на бронзовых заклёпках с гвоздями экономить не приучены. Но вот напорись мы на эти каменюки возле острова со всей дури на полном ходу — боюсь, не спасло бы нас и это. На будущее нужно, конечно, закоординатившись и убедившись, что уже над континентальным шельфом, на якорь вставать с наступлением темноты, не поддаваясь соблазну прибыть в порт поскорее.

А соблазн силён, поскольку и путь — не ближний свет, а ветер попутный, и его хочется использовать по максимуму, отчего и идёшь на всех парусах. Сила же ветра, чем выше над водой, тем больше, и не просто так на классических парусниках, начиная ещё с больших каравелл с каракками и галеонов, прямые паруса городились сперва в два, затем в три, а потом и в большее число ярусов. Античные мореманы к такой системе парусов не приучены, но прототип её всё-же известен — низенький треугольный парус над основным прямым, который пока-что мало кто применяет, но в имперские времена будут применять шире, и на классических римских корбитах, включая большие имперские зерновозы, этот парус — или целиковый, или из двух, а то и четырёх отдельных — пропишется в качестве обязательной части их оснащения. Возможно, эта система и усовершенствовалась бы уже в византийские времена путём уменьшения высоты основного паруса и увеличения этого треугольного с его разрастанием в трапецию, но тут арабы принесли в Средиземноморье свой косой треугольный парус, и Византия, а за ней и прочие средиземноморцы переняли его, да так лихо, что он и называется теперь не арабским, а латинским.

Вот этот продвинутый античный уровень, на котором застыл имперский Рим, и который не успела, если вообще задавалась такой целью, развить Византия, мы как раз и внедрили у себя. Спалить его перед римлянами не страшно, потому как один же хрен они к нему и сами придут, а то, что основной парус у нас пониже общепринятой классики, а дополнительные — повыше, так это в пределах индивидуальных вариаций, и на это ещё не всякий внимание обратит. Ну, заметят в Гадесе или в Тингисе, даже и сообразят, для чего это — так выигрыш не настолько велик, чтобы фанатично перенимать и совершенствовать дальше уже самим. Вот уже дальнейшую эволюцию низенького треугольника в трапецию палить перед будущими «тоже типа римлянами» западно-финикийского разлива не стоит, но к этому мы ещё и не пришли — нам бы на треугольнике хотя бы для начала мореманов натренировать. Поначалу-то ведь и с ним-то на верхотуре работать боязно…

Повреждение наскочившего на камень судна, как я уже упоминал, на пробоину не тянуло, но пара треснувших досок обшивки в идеале требовала замены. Ну, в смысле, можно на крайняк выправить, да смолой хорошенько замазать, и если очень повезёт, то и до Горгад дотянуть можно. Но стоит ли рассчитывать на большое везение? Судьба — она ж такая стерва, что только доверься ей — подлянку устроит щедрую, от всей своей широкой души. Поэтому если есть возможность не латать, а заменить, то лучше заменить, пускай это и труднее. Пара досок — не десяток, запасные есть из такого же просушенного кедра, так что даже местной древесины не нужно. Местная древесина колонистам понадобится, потому как хоть мы и оставляем им одно из двух малых одномачтовых судов, не хватит им его на все их нужды. Пара-тройка хороших рыбацких лодок им тут тоже понадобится наверняка, и вот их уже им самим из местного сырья придётся строить.

Даже Володя помнит из школьного курса географии, что южная оконечность Африки находится в субтропическом поясе. Я помню даже несколько больше — что запад этой полосы, на котором мы и находимся, характеризуется средиземноморским климатом и вечнозелёными жестколиственными лесами средиземноморского типа. Но название это условное, означающее лишь климатическое сходство, а породы растительности здесь ни разу не средиземноморские, а свои, сугубо местные — всё-таки здесь Южное полушарие, а не Северное, так что ни сосен, ни дубов, ни можжевельника, ни оливы здесь не водится.

В смысле, нормальной оливы, то бишь дикого предка культурной европейской. На севере Африки она растёт, в горах и вблизи экватора растёт, Наташка говорила, что и на склонах Килиманджаро встречается, а вот до юга Африки так и не добралась. Но раз уж климат здесь подходящий, то будут здесь прекрасно расти и нормальная культурная олива, и каменный дуб, и пробковый, и кустарниковый — всё, что посадим из привычной нам средиземноморской растительности, вполне здесь приживётся. За оливу же во всяком случае можно ручаться, потому как хоть и нет здесь той средиземноморской, есть вместо неё своя. Олива лавролистная, она же — «железное дерево», потому как твёрже и тяжелее ейной древесины здесь больше никакой не найти. В тропиках — вполне возможно, даже наверняка, но то в тропиках, а здесь, вдали от них, и эта олива — вполне себе «железная». По наташкиным данным она даже термитов практически не боится, что в термитоопасной местности качество уж всяко не из последних. Есть здесь ещё несколько то ли видов, то ли подвидов ногоплодника или подокарпуса, называемого ещё жёлтым деревом, который с виду к хвойным хрен причислишь, потому как хвои-то как раз привычного нам вида, то бишь колючек, у него и нет, а вместо них листья как листья, но относятся эти виды таки к хвойным. Вот как раз та олива железнодревесная, да два вида подокарпусов, хвойников этих неправильных желтодревесных, и составляют самый верхний чисто древесный ярус тутошних «тоже типа средиземноморских» лесов. Метров десять в высоту, редко какое до пятнадцати вымахает, а ниже их всевозможные кустарники, да лианы.

Наташка, к сожалению, только по нашим отечественным лесам специалистка, то бишь зоны умеренного климата Северного полушария. Кое-что она знает, конечно, и по субтропикам с тропиками, но в подробностях — только то, чем интересовалась сама, а не по учёбе. По учёбе же ейный тропический и субтропический ликбез был обзором галопом по европам — для каждой зоны, например, только самые основные виды, описанные лишь схематично. Опознаешь их вживую по этому описанию — молодец, а не опознаешь — твои проблемы. Учебник-то ведь исходно не для наших студентов писался, а для черномазых патрислумумбовских, которые родную природу, как предполагалось, должны были и сами знать. Но другого-то у неё не было, а мы сами без неё и этого не знали, так что и на том, как говорится, спасибо. У нас шпаргалка из него на русском языке, а для колонистов она на турдетанский переведена, теперь вот ещё и рисунками пояснительными снабжаем то, что сумели опознать сами…

К счастью, с земледелием здесь у наших колонистов никаких проблем не будет. Климат ведь в самом деле средиземноморский. И пшеница здесь будет прекрасно расти и вызревать, и ячмень, и горох с бобами, и виноград, и плодовые. Более того, здесь уж точно нет ни римских глаз, ни римских ушей, так что нет никаких препятствий и для заморских ништяков — ни для помидоров, ни для красного стручкового перца, ни для мексиканской фасоли, ни для табака. Почти как на Азорах ситуёвина, если только кукурузу не считать, но тут уж приходится учитывать, что материк не безлюден. Хоть и не знают бушменоиды тутошние земледелия, но мало ли, куда может от них попасть заполученное через обмен или кражу зерно? Если попадёт в конце концов к черномазым в тропики, так пшеница с ячменем — хрен с ними, не для влажных они тропиков, и не размножатся на них банту, а вот кукурузу им давать нельзя. Но и без кукурузы стол наших «африканеров» испанского разлива обещает быть разнообразнее, а севооборот — продвинутее, чем в метрополии.

Об оливе уже сказал, а ведь это не только пищевая, но и техническая культура — и для светильников ейное масло нужно, и для тех же полудизелей. Правда, расти деревья будут долго, а до того — ну, надо пробовать, каковы плоды тутошней «железной» оливы. Наташка говорила, что считаются съедобными. О маслоносности их она и сама не в курсе, но это только практика покажет. Для технических же целей коноплю надо выращивать — семена на масло, а стебли на волокно. Попробуем мы, конечно, и банан тот абиссинский здесь вырастить, который у тестя на Карфагенщине в принципе рос и даже плодоносил, но в нём полной уверенности нет, а вот конопля точно не подведёт — на канаты, да на холст для парусины, ну и на масло то же самое. Вот только в пищевых целях использовать её не стоит, потому как средиземноморская конопля — не наша среднерусская, а куда ближе к той самой, индийской. Финики её курят — только в путь…

Нужны будут, конечно, и лён, и хлопок, а шерсть дадут овцы. Пчёл, конечно, в этот раз ещё не привезли, и не уверен, что удастся через год, а сгодятся ли вместо них для пасек местные — хрен их знает. Помнится, в реале как раз какой-то вид африканских пчёл скрестили в Южной Америке с местными культурными в надежде улучшить породу, но в результате получили тех самых пчёл-убийц. До фруктовых же урожаев ещё не один год, так что на первых порах вся ставка по части сладкого — ну, не считая сбора диких ягод — на арбузы, семена которых привезены. Дикий арбуз в этих местах растёт, но он горький, и ну его на хрен, когда нормальный культурный есть.

Главное, конечно, это вода, потому как без воды и не туды, и не сюды. Но тут не остров, тут материк, и не пустыня Намиб, хвала богам, так что вода есть. Пусть и не в виде большой судоходной реки типа Конго или Замбези, а в виде мелких речушек, а то и вовсе ручьёв, но зато их до хрена, так что ни водопои для скота, ни орошение — и в сухой сезон ни разу не проблема. Особенно же радует то, что многие из этих ручьёв и речушек берут начало в горах, с которых стекают бурными горными потоками, местами образуя и водопады. Я ведь упоминал уже, с какими проблемами связана намеченная в оборзимом будущем электрификация Горгад и Бразила, где ни хрена пока на ум и не приходит кроме хитрых ветряков Савониуса? А тут всех этих проблем нет и в помине, тут только водяные колёса ставить не ленись, дабы халявную силу этих водных потоков использовать — как для промышленного оборудования напрямую, так и для дающих халявное электричество мини-ГЭС. Юг Африки богат полезными ископаемыми, и что-то Серёга наверняка найдёт и в шаговой доступности от Кейптауна, так что и перерабатывающие всё это добро мощи надо планировать заранее. Уж железо-то где-нибудь поблизости всегда найдётся, и возить его сюда через Атлантику, да ещё и дважды, когда местную добычу и выделку наладить можно — не идиотизм ли? Хайтек в готовых изделиях — другое дело, но сколько там будет по массогабариту того хайтека? Ширпотреб же — ну, не сразу, конечно, но как только руки дойдут — надо свой местный производить. А заодно бурные горные потоки со склонов — это же ещё и возможность соорудить акведук и снабжать колонию чистой питьевой водой.

Ближайшая речушка — правда, уже не горная, а равнинная, так что пить воду из неё без кипячения я бы не советовал — буквально рядом. Прямо возле её устья голландцы в известном нам реале построили форт, ставший основой их Капстада. Устье речушки, на его южном берегу форт, к югу от него большой ручей, а южнее его посёлок колонистов. Выше по течению ручья и притока речушки сельскохозяйственные угодья, ну а севернее форта — наверняка пастбища для скота. Хрен всё это фортификацией прикроешь, конечно, потому как и трудозатраты непосильные, и солдат гарнизона на такой периметр не хватит, но зато вся территория, включая и гавань, наверняка прекрасно простреливалась ядрами из пушек форта. Учитывая относительную малочисленность окружающих бушменоидов и их страх перед огнестрелом европейцев — защита колонии на её начальном зародышевом этапе в общем и целом получалась вполне достаточная. Во всяком случае, именно такое у нас с Володей сложилось впечатление, когда мы ещё в Оссонобе смотрели на серёгиной флэшке старинную карту. Голландцы тогдашние своё дело знали, и нам лучше их один хрен не придумать, а посему, с них — только несколько заранее — и решили брать пример.

В нашем случае ситуёвина даже лучше. Те голландцы, имевшие все основания опасаться нападения с моря как пиратов, так и португальцев, тоже располагавших, как и они сами, пушками, были связаны из-за этого фортификационной наукой семнадцатого века. Отсюда и звёздчатая в плане линия укреплений, отсюда и их малая высота — не очень удобная для отражения приступа, зато наиболее адаптированная ко вполне возможному артобстрелу. Но у нас на дворе Античность, да ещё и самые задворки античного мира, до которых греко-римским военным флотилиям с баллистами заведомо не добраться, так что не актуально для наших колонистов ожидать артобстрела, и ничто поэтому не мешает им обзавестись нормальными античного типа укреплениями с высокими стенами и ещё более высокими башнями, с которых гораздо лучший обзор окрестностей, а при необходимости и гораздо лучшее их простреливание. Да и сам огнестрел у нас и дальнобойнее, и точнее, и скорострельнее тех голландских гладкостволок…

Со скотом у колонистов, конечно, хреново. Как и на Бразил, через который мы и прибыли сюда транзитом, много скота за раз не перевезёшь — и на Бразил-то, как я уже говорил, мы только в этом году, то бишь на второй год существования тамошней колонии сподобились доставить первую пару быков. Сюда же их будет доставлять вдвое труднее, так что здешние проблемы с крупным рогатым скотом — это надолго. Голландцам в реале по этой части проще было, поскольку к их прибытию страна давно уже была населена и обжита скотоводческими племенами готтентотов, у которых можно было разжиться как козами, так и коровами. Но Юлька, например, считает, что эти готтентоты — не коренное население юга Африки, а выходцы из Кении или откуда-то рядом с ней, где и переняли скотоводство и железную металлургию у черномазых банту. Точнее — переймут от них в будущем, когда начнётся экспансия означенных банту на восток и юг материка. Пока же предки готтентотов живут, скорее всего, всё ещё где-то там, и едва ли их тамошний образ жизни сейчас сильно отличается от такового у тутошних предков бушменов. А если даже они и осваивают уже скотоводство, то где они, а где мы? Местные скотоводы обязательно оставили бы следы своего присутствия, но вот чего не наблюдаем, того не наблюдаем, так что на туземный скот рассчитывать не приходится. Даже на мелкий, которого тоже много через океан не доставишь, и хотя овцы размножаются минимум вдвое быстрее коров, а уж свинтусы с курами ещё быстрее, ситуёвина с ними тоже будет не лучше, чем на Бразиле. А скорее всего, даже хуже, потому как там всё-же необитаемый остров, а здесь — материк, на котором есть и хищники, и дикари. С другой стороны, правда, бонусом идёт наличие на материке и промысловой дичи. В конце концов — это же Африка.

Тут фокус в том, что зона вечнозелёных лесов «средиземноморского» типа, где мы и высадились, тянется относительно узкой полосой вдоль океанского побережья, а за ними вглубь материка или горы с их высотной поясностью, или саванна — попрохладнее той классической субэкваториальной, но во всём остальном самая настоящая африканская саванна с её многочисленной живностью — всевозможными антилопами от газели до гну, зёбрами, жирафами, буйволами, слонами и носорогами — если есть из чего и чем стрелять, то без мяса не останешься. Другой вопрос, как к этому бушменоиды тутошние отнесутся, по понятиям которых наши колонисты, охотящиеся внаглую на ИХ дичь, будут выглядеть форменными браконьерами, и пока с ними не договорятся, злоупотреблять не стоит. Ну, разве только павианов, которые наверняка повадятся кормиться на полях и огородах…

Поэтому на первых порах, как и на Бразиле, в первую очередь напрашиваются дары моря. Зелёных морских черепах здесь, правда, немного — самый край их ареала, так что не очень-то на юге Африки ими полакомишься. Зато кого здесь реально до хрена, так это тюленей и пингвинов. И судя по их непуганности, бушменоиды их не промышляют — систематически, по крайней мере. Тюлень тутошний хоть и не родня тому вест-индскому тюленю, которого мы на Кубе пробовали, но мясо его вряд ли сильно отличается. Очень жирное и очень на любителя, скажем так. Хотя, если другое мясо отсутствует совсем или в большом дефиците, то будешь есть и это. Говорят, впрочем, что и оно вкусно, если его правильно приготовить, но кто ж у нас умеет правильно готовить тюленей? Хвала богам, у нас есть им альтернатива — те же пингвины хотя бы на худой конец. А тюлени — ну, шкура тюленья хороша, в воде не промокает, да и в Столовой бухте их повыбить не мешало бы, потому как люди же в ней купаться будут, а тюлень — излюбленная добыча большой белой акулы, которая и сплывается отовсюду поближе к тюленьим лежбищам. И спрашивается, она-то нам тут нахрена сдалась?

Пингвины — тоже, конечно, что-то с чем-то. Африканский пингвин мелковат по сравнению с антарктическими, но всё-таки больше полуметра ростом. Тоже, конечно, как и тюлень, и жирный, и рыбой отдаёт, поскольку тоже ей в основном и питается. Володя — со ссылкой на слова своего ротного старшины в армии, который свою срочную служил в морпеховском спецназе — говорит, что на вкус пингвинье мясо от конкретной части туши зависит. Грудка, например, домашнюю птицу якобы напоминает, а спина и задняя часть — якобы говядину. Но особенно, говорит, занятны их яйца — раза в четыре крупнее куриных, но главное не это, а то, что белок пингвиньего яйца при варке или жарке полупрозрачным становится. И вкрутую его сварить весьма затруднительно, так что лучше из него яичницу жарить, если уж сильно приспичит. Пик сезона, правда, уже прошёл, но вообще-то они тут весь год размножаются, так что немного яиц найти можно всегда. Как основной промысел — ну его на хрен, потому как и непривычно, и размножаются они медленно — года в четыре только самка зрелой становится, а в кладке больше двух яиц не бывает. Их тут, конечно, до хренища, и даже десятки лет браконьерства в нынешних античных масштабах их хрен истребят, но — тем не менее. А как вспомогательный на первое время — вполне.

Кстати говоря, этот южноафриканский пингвин — ещё и ходячая геологическая загадка. Ну, или плавучая, если успел уже в воду сигануть. Но суть-то загадки не в этом, а в том, что спрашивается, какого хрена этот приполярно-антарктический нелетающий птиц забыл в Африке? А точнее — кто ЕГО в ней забыл? И тут волей-неволей призадумаешься и над ларинской металл-гидридной теорией расширяющейся Земли. Бредятина ещё та, если по ортодоксальным меркам на обывательском уровне её оценивать, да только собака ведь, как всегда, порылась в нюансах. Это у недалёкого среднестатистического обывателя его традиционное «и вообще» может существовать само по себе и вовсе не обязано состоять из конкретных фактов, в которые ему просто лень вникать, а у тех аномальных мутантов, у которых мозги иначе устроены, «вообще» всегда состоит из конкретики и определяется конкретным содержимым, и если что-то из него в ортодоксальную схему не лезет, то для них это не факт неправильный, а схема недодуманная, как бы ни были авторитетны эти сваявшие её маститые ортодоксы. То бишь, берём ортодоксальное «и вообще», добавляем в него не вписывающийся факт, и в результате получается уже совсем другое «и вообще».

Тут, конечно, не только в африканском пингвине дело и даже не столько в нём — не вписывающихся в ортодоксию фактов достаточно и без него. Но и он тоже заставляет призадуматься. Например, над тем, что он относится к очковым пингвинам, а все прочие виды этого рода — магелланов, перуанский и галапагосский — обитают в Южной Америке. Кто-нибудь вспомнит о том, что Африка с Южной Америкой когда-то единый материк составляли, и даже название его вспомнит — Гондвана? Верно, была такая в своё время, и не одни только Африка с Южной Америкой в неё входили, но и Антарктида, и Австралия, и даже Новая Зеландия. Ну, строго говоря, там и Мадагаскар с Индостаном тоже были, но на них пингвинов не водится, поэтому о них речи нет, а вот перечисленные — как раз все с пингвинами. И все — осколки единой в прошлом Гондваны. Разве не логично, казалось бы, предположить, что как раз от той Гондваны те пингвины и остались? Верно, оно было бы логично, если бы не одно досадное обстоятельство — сроки.

Ведь что нам глаголит ортодоксальная геологическая теория тектоники плит, в свою очередь выросшая из вегенеровской теории дрейфа материков? Да ничего хорошего, если разобраться. Да, были в своё время все эти «пингвиньи» угодья в единой Гондване, но когда? Для Африки и Южной Америки это «в своё время» закончилось где-то в районе ста миллионов лет назад, когда оба материка окончательно откололись друг от друга, и произошло это вовсе не в прилегающих к их южным оконечностям «пингвиньих» местах, а в их приэкваториальной части. Южные же их оконечности начали расходиться ещё сто пятьдесят миллионов лет назад, и тогда же примерно Африка окончательно утратила связь с Антарктидой через ещё примыкавшие к той Индостан с Мадагаскаром, сохраняя её с тех пор только через Южную Америку, а свою прямую связь с Антарктидой она потеряла ещё раньше — где-то сто восемьдесят миллионов лет назад, когда и сама Гондвана ещё только отделялась от Лавразии. В юрском периоде, короче говоря. Ну и где тогда были те самые пингвины? На этот вопрос ответим грубо, зато честно — в звизде. Серёга вообще говорит, что самые древние из раскопанных достоверных пингвинов датируются не старше сорока пяти миллионов лет назад, а это уже не юра, не мел и даже не палеоцен, а где-то средний эоцен, так что с единой ещё Гондваной древнейшие пингвины, хоть и раскопаны в Южной Америке, ну никак не срастаются. И даже если считать, что эти раскопанные ещё не самые древние, а самых древних ещё не раскопали, то один хрен прапингвины единой Гондваны не вытанцовываются. Как уже сказал, Африка и Южная Америка около ста миллионов лет назад разделились окончательно. Понятно, что далеко друг от дружки они отъехали не за один миллион лет и не за десять. В смысле, далеко для пингвина. Если считать скорость их раздвижки современной, то бишь сантиметр в год, то это метр за столетие и километр за сто тысяч лет, а за миллион лет — десять километров, которые для пингвина ну просто тьфу. За десять миллионов лет, правда, уже сотня километров набегает, но и она пингвину не преграда — тот же африканский и сто двадцать километров за день проплыть способен. Засада тут в другом — десять миллионов лет спустя морская экологическая ниша предкам пингвиновых ещё не светила, потому как была уже занята.

Гесперорнисовые её занимали — ни разу пингвинам не предки, потому как они из зубатых птиц, но в остальном пингвинам подобные, окромя разве только адаптации к холодному климату, в то время ещё не особо-то и нужной, а главное — занявшие морскую «пингвинью» экологическую нишу и прекрасно приспособившиеся к ней гораздо раньше самих пингвинов. В основном они раскопаны в Северном полушарии, но есть находки и в Чили, а это уже как раз один из основных «пингвиньих» районов. Судя по всему, они и на аргентинском побережье должны были обитать, и на антарктическом, в то время ещё не полярном. Вполне возможно, что и у бразильского выступа могли обитать, где Атлантика и тогда была наиболее узкой, и в этом случае по аналогии с пингвинами могли в принципе и до Африки добираться. Дожили гесперорнисовые до самого К/Т, то бишь до того самого вымирания динозавров и всей прочей меловой мегафауны, слкчившегося шестьдесят пять миллионов лет назад. На свою беду они тоже оказались прожорливее, чем следовало, и с их вымиранием пингвинья экологическая ниша освободилась. Но хрен ли толку?

Это ведь уже не десять миллионов лет после окончательного раскола Африки и Южной Америки, а все тридцать пять, и уже не сто километров их разделяют, а все триста пятьдесят в самом узком месте. День, ночь и весь следующий день пингвину надо плыть не жрамши и не отдыхамши — силёнок-то хватит? И оно ему сильно надо, спрашивается? Тем более, что его ещё и нет на тот момент — все тогдашние нелетающие птицы вымерли вместе с динозаврами, а значит, тогдашний предок пингвинов ещё летал и был не больше курицы. Более того, близкое родство африканского пингвина с южноамериканскими как бы намекает, что сперва их общий предок настоящим пингвином заделался, нелетающим и водоплавающим, затем к холодному климату адаптировался, раз эта адаптация имеется и у африканского, хоть и на хрен ему в Африке не нужна, после чего от антарктической родни в очкового обособился, и лишь потом как-то попал в Африку, да ещё и не в самом узком месте океан для этого пересёк, поскольку жаркий климат ему противопоказан — ага, вплавь пересёк километров пятьсот, едва ли меньше. Вот такая хрень с тем африканским пингвином получается, если из ортодоксальной теории тектоники плит исходить.

Как я уже сказал, «пингвиний» фактор тут далеко не единственный и далеко не главный. Никонов, в изложении которого я читал о ларинской теории, его и не упоминает, потому как хватает и чисто геологических доводов. Взять хотя бы «корни» материковых разломов, которые уходят вглубь шарика на сотни километров, пронизывая насквозь не только кору, но и верхний слой мантии — ту самую «жидкую» астеносферу, по которой их и пускает «вплавь» ортодоксальная теория. Далеко ли уплывёт корабль, стоящий на якоре и забывший сняться с него? Между тем тот же Индостан ортодоксы заставляют проплыть через весь Индийский океан — от Антарктиды до южного края Азии. А вот по ларинской теории расширяющейся Земли он исходно пристыкован как к Антарктиде с юго-востока, так и к Азии с севера, вместе с которой и отъезжает от Антарктиды. Этому, правда, как бы противоречит его динозавровая фауна, родственная гондванской и ни разу не родственная азиатской, то бишь лавразийской. Но не будем забывать и о шельфовых морях, которые по сравнению с океанами неглубоки, но препятствием для сухопутной фауны являются ничуть не меньшим. Море же на месте будущих гор постулируют обе теории, хоть и не без разницы в тонкостях, и обосновывается это явно морскими осадками вздыбившихся горных складок. Против палеонтологии разве попрёшь? Сам факт наличия Гималаев на что указывает? Правильно, на предшествовавшее им море, а океанское оно по ортодоксам или неширокое и неглубокое шельфовое по Ларину — сухопутным динозаврам как-то без разницы. Один хрен оно — непреодолимое для них препятствие. Разумеется, это не значит, что всю нынешнюю теорию тектоники плит надо теперь огульно и безоговорочно сдавать в утиль. С ума-то сходить зачем? Есть и по ларинской теории немало вопросов, которые в ортодоксальной выглядят убедительнее, и будущее, по всей видимости, за их синтезом и каким-то своего рода взаимодополнением.

И возвращаясь от Индостана к южноафриканским пингвинам — ну вот мозолят они нам тут глаза, всё время напоминая о себе — что у нас с ними по Ларину получается? В общем и целом — всё то же самое, потому как и датировка тех же расколов материковых плит у ортодоксов обоснована хорошо, и многое другое. Вот только сам шарик по Ларину расширяется как раз за счёт океанов, а значит, в прошлом он был меньше, и все океанские расстояния — тоже меньшими. Тоже не прогулка для пингвинов, но шансов — больше…

Но тюлени с пингвинами, как я уже сказал — это так, на самом первоначальном этапе перебиться, пока с бушменоидами не законтачили и о мирном сосуществовании с ними не договорились на условиях «хватит тутошней дичи и вам, и нам». Они же тут сами физически не в состоянии по максимуму её использовать, потому как живут в каменном веке и пользуются слабыми деревянными луками. Ну, слабость стрелы они компенсируют ядом, что и намекает, кстати, на предпочтительность мирного решения территориального и охотничьего вопросов, но яд-то ведь в кровь попасть должен, а мегафауна африканская — не человек с его тоненькой кожей, так что толстокожая дичь вроде буйволов, носорогов и слонов едва ли представляет для них гастрономический интерес. Ну, слонов с носорогами очень уж много не бывает, так что и для наших колонистов не они будут основой мясного промысла, но по буйволам мы с дикарями, надо думать, к общему знаменателю придём. И для современных-то охотников он самым опасным зверем в саванне считается, потому как раненый атакует всегда, а хрен ли ему та бушменская стрела? Даже если и попортит ему шкуру, так пока яд подействует, он десять раз подымет на рога или стопчет незадачливого лучника, и если потом и свалится, так много ли от этого радости покойнику и его семье? А у наших сильные и дальнобойные роговые луки, у наших арбалеты, у наших наконец и огнестрел — есть разница?

Не столь однозначен вопрос с «пародией на буйвола», то бишь с антилопой гну. Она, конечно, и помельче, и послабже, и попугливее оригинала, но зато и многочисленнее его в разы. Многосотенные стада — обычное дело, а при миграциях они нередко сбиваются и в многотысячные. И от львов они привычны коллективно обороняться, так что не одна атаковать будет, если их раздраконить, а минимум несколько, а наповал слабой стрелой не уложишь и гну. Заворачивать же вспугнутое стадо гну к подготовленной заранее ловушке нечего и думать — стопчут на хрен всякого, кто дорогу им преградить вздумает. Ещё один весьма немаловажный фактор — то, что с ними вместе зёбры тусить любят, образуя иной раз целые смешанные стада. Во-первых, зёбры бдительнее гну и могут всполошить стадо, не подпустив на уверенный выстрел, во-вторых — не менее агрессивны, а в-третьих — оба вида являются излюбленной пищей львов, так что где гну с зёбрами скучковались, там и львиный прайд наверняка неподалёку. А львы и отобрать добычу у хищника послабже их случая не упустят, и не с бушменскими же луками растолковывать львиному прайду всю глубину его неправоты, верно? Поэтому и гну с зёбрами едва ли являются для бушменов основной дичью, хотя и их промышляют, конечно, при удобном случае. Но основной упор у них наверняка на антилоп помельче, которых и больше в саванне, и не опасны они для охотника, и ранишь их стрелой серьёзнее, так что и преследование подранка будет потом не столь утомительно, и соперники не столь страшны. Одиночный леопёрд группе людей не противник, гепард — тем более, а гиенам и падалью перебиться не привыкать.

Нашим же колонистам все эти мелкие антилопы типа газелей будут не столь уж интересны. И мяса мало, и попасть труднее, и боеприпас в случае промаха переводить на такую мелюзгу жаль вдвойне. Пущай себе те бушменоиды их и промышляют, раз уж их предки не соизволили развиться до уровня посерьёзнее, позволяющего промышлять уже и крупняк — нашим того крупняка больше достанется. Годы ведь пройдут, пока собственный скот не размножится достаточно, да и после того мало кто из наших колонистов откажется добыть халявного мяса, которого в саванне полно…

Сами же бушменоиды — ну, своеобразный они народ. В эти дни они нам ещё на глаза не показывались. Чтобы не было их в этих местах — быть такого не может, потому как свято место пусто не бывает, и наверняка они наших уже и видели, и пересчитали, и оружие наше на глазок заценили. Не думаю, чтобы они поняли, что из себя представляют наши винтовки и арбалеты, а когда и поймут, так и хрен с ними. Ну, разболтают, а кому разболтают-то? Точно таким же бушменоидным соседям. Если и докатятся через долгие годы и хренову тучу пересказов слухи до Северной Африки, так таким слоем отсебятины дикарской обросшие, что хрен кто из фиников и греков с римлянами им поверит, а если и допустит, что что-то эдакое где-то в дальних африканских гребенях имеется, то уж всяко с выходцами из Средиземноморья этих слухов не свяжет. А с какой, спрашивается, стати? Каждый образованный финик знает, что нет в мире мореманов круче его соплеменников, да и те лишь один единственный раз всю Африку обогнули — ага, лет эдак пятьсот назад, на службе у того самого фараона Нехо, а повторить это достижение даже сам Ганнон не сподобился. А каждый образованный грека тем более знает, что нет и не может быть у варваров ничего такого прогрессивного, о чём не знали бы греки, а все дикари — известные хвастуны и выдумщики, и верить их сказкам — себя не уважать. Так что пущай себе эти бушменоиды болтают о нашем необычном оружии, сколько влезет. Обычное же — луки и копья — они тоже наверняка прекрасно разглядели, и уж им-то не нужно объяснять, что это такое и для чего предназначено. Поэтому и бздят наверняка, осторожничают, пока не разобрались, что за чужаки такие, чего им здесь нужно, и чего от них можно ожидать.

Поэтому и наши сведения о тутошнем коренном населении пока-что ещё чисто теоретические, основанные больше на современных описаниях, да на сведениях бурских и аглицких колонистов тоже не столь уж большой давности. Получается по ним, что ни разу это не негроиды, а особая раса, капоидная, потому как лишь на юге Африки их европейцы в реале только и застали, но сейчас, когда к югу от экватора негры пока ещё практически не водятся, весь материк к югу от экваториальных джунглей и к востоку от них заселён ещё вот этими и им подобными бушменоидами, а их современная чернота позднейшей негроидной примесью обусловлена в ходе экспансии банту. Пока же они должны быть ещё чистопородными. По Гумилёву кожа у них не чёрная, а бурая, а Никонов и вовсе о жёлтой писал, так что истина, наверное, где-то посередине. Об их кучерявости, правда, никто ничего внятно не писал, и от негроидов она у них или собственная, хрен их знает. У Алексеева, кажется, читал о том, что волосы у них на башке как-то не сплошняком растут, а отдельными пучками, что особенно заметно при короткой стрижке — ну, на современных фотках, по крайней мере. Узкоглазые, это и по школьному учебнику географии помню, и этим в сочетании с желтоватой кожей здорово монголоидов напоминают. Говорят они — по Гумилёву, опять же — не на выдохе, а на вдохе, что даёт основания заподозрить у них другое строение носоглотки, да и генетика указывает на то, что эта раса отделилась от общих предков с остальными самой первой. На пользу ли себе — вопрос отдельный и не столь уж простой, потому как не их вина в том, что география не располагала к развитию. Но так или иначе, ни хрена они толком в реале не развились, железо и скотоводство разве что готтентоты у негров переняли, но земледелия не осилили и они. Есть ещё развалины Большого Зимбабве, правда, со спорными датировками, цивилизацию которого некоторые исследователи склонны бушменоидам приписывать, но там больше вопросов, чем ответов.

Вот что у бушменоидов реально выдающееся, так это их бушменоидные жопы. Голландцы, обожавшие в семнадцатом веке целлюлитных рубенсовских коров, от этих бушменоидных жоп балдели и охотно обзаводились туземными наложницами с такими формами, наплодив с ними хренову тучу полукровок. Если учесть, что расистами они, вообще говоря, были похлеще англичан, то это — очень даже показатель. Такие жировые отложения на седалищной части организма характерны в общем и целом для всей их расы, и многие антропологи склонны усматривать в этом адаптацию к пустыням Калахари и Намиб, где не так-то легко найти жратву, и на один сытый день может иногда запросто приходиться несколько голодных. Но тут вся закавыка в том, что в Калахари бушменов загнали негры бечуаны только в девятнадцатом веке, а до того они жили и охотились во вполне нормальной саванне, да и не самые они жопастые среди своей расы. В чемпионах по жопастости ходят готтентоты, которые вообще выходцы с севера, то бишь из близких к экватору и куда менее пустынных местностей. Правда, это не исключает адаптации ихних предков в далёком прошлом, когда глобальные климатические изменения, связанные со сменой оледенений межледниковьями и обратно, могли приводить к многократному росту южноафриканских пустынь. В этом я не копенгаген, и даже Серёга не копенгаген, так что хрен их знает, что их заставило отрастить такие сральники. Есть ещё у ихних баб такое явление, как «готтентотский передник». Это когда из звизды нутро торчит наружу и даже слегка свисает. Ну, не у одних только бушменоидок, будем уж объективны. Встречается это дело и у негритянок, и у некоторых европеоидок, которых в бушменоидной примеси уж точно не заподозришь, но у бушменоидок это распространено шире и выражено ярче. Особенно, опять же, у готтентоток, как и следует из названия, так у них это и ценилось в качестве признака красоты, и мамаши ещё мелким шмакодявкам начинали это их висячее хозяйство вытягивать, так что к своему совершеннолетию готтентотка как раз означенный передник и имела. Ну, о вкусах не спорят, как говорится. Бушмены в таком изврате, вроде бы, не замечены, да и жопами не в такой степени выделяются, но вот что характерно для всей расы, так это морщинистость кожи в зрелом возрасте. Пока юные, могут быть даже по-своему симпатичными, но как повзрослеют — старпёры старпёрами. В остальном же — дикари как дикари. Бабы с подростками собирательством занимаются, мужики — охотой. Отличные следопыты, прекрасные знатоки повадок живности, хорошие лучники. Вроде бы, даже честностью славились, так что, будем надеяться, договороспособны.

Луки современных бушменов, как я уже сказал, слабенькие по нашим меркам. Но вот так ли дело обстоит именно сейчас, в античные времена, полной уверенности нет. С одной стороны, мелкой дичи в саванне хватает, и мощный длинный лук типа аглицкого лонгбоу для охоты не очень-то и нужен, но с другой — охотничьих угодий слишком много не бывает в принципе, а вот слишком мало может оказаться запросто, и тогда у соседних племён возникают схожие мысли, что кто-то тут явно лишний, но возникают и серьёзные разногласия, кто именно лишний. И вот тут сильный дальнобойный лук в умелых руках может оказаться веским, а иногда и решающим аргументом в споре о правых и виноватых. Яд ядом, но его же ещё и добросить до противника надо, и неплохо бы сделать это чуть раньше, чем то же самое сделает он. А засаду в открытой саванне устроить нелегко, ведь обе стороны друг у дружки на виду, и значит, оружие желательно иметь подальнобойнее. До кучи невольно припоминается и знаменитый зулусский щит — здоровенный ростовой, в беспорядочной рукопашной свалке слишком громоздкий и неудобный, но почему-то был у зулусов общепринят, и не только у них, а и у всех родственных им племён. Не потому ли, что их предки были веками на переднем крае экспансии банту на юг, и противником их чаще всего бывали мечущие отравленные стрелы лучники-бушменоиды? А под ливнем стрел, на который ответить нечем, поскольку негры — лучники хреновые, а ассегай далеко не метнёшь, и остаётся только атаковать, большой щит, прикрывающий всю тушку — не помеха, а единственное спасение. И намекает означенный зулусский щит на не столь уж и слабенькие луки тогдашних бушменоидов. И хотя происходило это в саванне, а не здесь, в зоне капских субтропических лесов, но — как знать, как знать…

Если луки получше убогой грубятины современных бушменов окажутся вдруг и у тутошних лесных бушменоидов, то тогда кое-какие из наших прикидок насчёт дичи могут и ошибочными выйти. В этом случае в их охотничий интерес и крупные антилопы вроде тех же гну входят, и зёбры, и тогда по ним договориться с дикарями будет труднее. Буйволы — это вряд ли, потому как и наконечники стрел на охоте далеко не последнюю роль играют, а они у них каменные или костяные, да и сами стрелы у них не одинаковые, а каждая на свой манер летит, и с каждой своё особое прицеливание нужно, а зверь опасен без дураков. Но буйволов гораздо меньше, чем гну с зёбрами, и встречаются они не так часто. Впрочем, купили же в своё время голландцы у чингачгуков за смехотворную для них плату целый Манхеттен? Вряд ли и эти от блестяшек откажутся, а к ним можно ведь и немного топоров с ножами и наконечниками для стрел добавить — как раз чтоб хватило на покупку и Кейптауна, и постоянной охотничьей лицензии в его окрестностях. Допустим, в радиусе дня пути от него.

Об особенностях бушменоидных баб я уже сказал. Наши «африканеры», хвала богам, не голландского, а испанского разлива, да и шлюхи привезены в их вкусе, и на их фоне узкоглазые, жопастые сверх меры и морщинистые дикарки выглядеть будут, мягко говоря, непрезентабельно. Ну так оно и к лучшему — меньше будет у колонистов причин для конфликтов с дикарями, чреватых партизанщиной по-бушменски в виде летящих из-за каждого куста отравленных стрел. На хрен, на хрен! Только не сейчас и не в ближайшие годы, когда и самих наших людей здесь ещё с гулькин хрен, и нет у них ещё ни форта, ни флотилии, ни налаженного сообщения с другими колониями, ни местных союзников, ни даже знания окружающей местности. Позже, в светлом будущем, когда всё это уже будет, и колония окрепнет — там мы уже будем посмотреть, как говорится, и по обстоятельствам будет видно, дружить ли с дикарями на прежних условиях или немного с ними повоевать для корректировки условий в лучшую для наших сторону, а пока — на хрен, на хрен…

19. Капщина

— Ахтунг! Фоер! — дурашливо скомандовал Володя, когда мы распределили меж собой цели, взяли их на мушку и обменялись сообщениями о готовности к стрельбе.

Наш залп из винтовок вверг павианов в ступор — подобного их жизненный опыт просто-напросто не предусматривал. Ошарашенные грохотом ружейных выстрелов, они и не заметили сразу убыли в своих рядах, что нам и требовалось. Пять арбалетчиков вслед за нами завалили свою порцию, а столько же лучников добавили вдогонку въехавшим уже в суть и начавшим ретираду, уполовинив первоначальный состав небольшого стада. А то привыкли тут, понимаешь, хозяйничать как у себя дома.

— Здесь типьерь будет новий поръядок! — разжевал Серёга специально для особо непонятливых, собственноручно добивая мечом верещащего подранка.

— Ты никак озверинчика передегустировал? — прикололся спецназер.

— Это им за Кейптаун нашего реала, — пояснил геолог, — Чтоб даже мыслей таких, млять, в их обезьяньих бестолковках не возникало!

— За Кейптаун, говоришь? — хмыкнул я, — Ну, тоже логично. Да и просто за это их упрямство — двух дней, млять, не прошло, как мы их из лагеря шуганули, а до них всё никак не дойдёт, что здесь им теперь — вообще не тут, и на выстрел им к нам и к нашему лагерю приближаться — грубейшее нарушение техники безопасности.

— Ну так а я о чём? Вот этот, например, которого ты ссадил — если бы ты его не выбрал первым, так я бы выбрал…

— Так чего ж ты мне не сказал? Мне же без разницы абсолютно.

— Да мне, собственно, тоже без разницы по большому счёту. Но прикинь, каков наглец — расселся на суку чуть ли не в позе царька и обозревает с высоты.

— Ага, пахан паханом, пока настоящий пахан не видит — тренируется, млять, на светлое будущее заранее.

— Короче, не уважают, падлы, — резюмировал Володя, и мы рассмеялись, — Ещё не осознали до конца, млять, что винтовка рождает власть.

— Вот и надо, чтоб поскорее осознали и зарубили себе на носу.

— Они тут, кстати, какие-то другие, — заметил я, — Не те бабуины, что в Марокко.

— Да там, собственно, тоже не бабуины, строго говоря, а гвинейские павианы. Самый запад Северной Африки — это всё они. Дальше на восток вся полоса саванны аж до самого Нила — это анубисы, и вот только за ними уже к востоку и югу от экваториальных джунглей — настоящие бабуины.

— А гамадрилы разве не там?

— Эти на отшибе — Эфиопия, Сомали и юг Аравии. Граничат и с анубисами, и с бабуинами — как раз на их стыке.

— А тутошние чего за вид?

— Медвежий павиан, самый южный. У его самцов нет гривы, но вообще-то как раз он — самый крупный и самый опасный из всех.

— Разве? — усомнился Володя, — Вроде бы, не крупнее тех марокканских.

— Эти — да. Скорее всего, молодняк.

— Типа молодёжной банды низкоранговых самцов, которым настозвиздело, что их прессуют доминанты, ну и пустились в свободное плавание? — предположил я.

— Может и так. Самки были бы с мелюзгой, а эти все примерно одного размера. Так такие как раз и самые отмороженные, и их надо стрелять на хрен в первую очередь. А то догуманничались, млять, в Кейптауне на свою голову…

Я ведь упоминал уже как-то раз, чего окрестные павианы в Кейптауне творят? И в машины лезут, и в дома, а в конце концов, охренев от полной безнаказанности, начали и на прохожих на улицах нападать, особенно, на баб. Причём, ещё и царапаясь и кусаясь в случае сопротивления. И самое-то смешное, что гражданский короткоствол — настоящий, а не одни только ублюдочные резиноплюйки — в стране не запрещён, и лицензию на него получить в принципе можно, хоть и требуют обоснуя, зачем это он тебе нужен, и отказать могут запросто, особенно если тебя угораздило родиться белым, но в принципе могут и не отказать, так что получают эту бумажку и приобретают по ней пушку наверняка многие. Но хрен ли толку, если павианы в стране — охраняемый вид, а под самооборону тоже хрен прокатит, потому как напавший — не человек, да и убивать он не собирался, даже на твой кошелёк не посягал, а хотел только жратву отнять, а если ему и ещё что-то приглянулось заодно, так это — заодно, то бишь не в счёт. Ты, главное, не сопротивляйся и в глаза ему не смотри, и тогда угрозы жизни и здоровью нет — вот так прямо полиция и рекомендует тем, кто на павианов ей жалуется. Нет, какие-то меры, конечно, принимаются — команды там всякие специальные создаются с какими-то гуманными спецсредствами, а само население защищается от павианов перцовыми пшикалками, да пентбольными маркерами — курам на смех, короче говоря. А пристрелить на хрен обнаглевшего примата — и думать не моги, это браконьерство, и за него не только круто штрафануть и оружейной лицензии лишить, но и посадить могут вполне реально. Двадцать лет, как за носорога, конечно, не дадут, но ведь и пару-тройку лет сидеть за охреневшую обезьяну как-то в падлу. Вина с виноградников Капского полуострова на весь мир знамениты, да только вот разоряются фермеры, теряя до сорока процентов урожая, который не могут теперь защитить от павианов…

Собственно, с ферм-то тех сельскохозяйственных всё и началось, как я сильно подозреваю. Был такой павиан-грабитель Фред, кейптаунская знаменитость, так когда его отловили и усыпили за агрессивность, то при вскрытии хренову тучу дробин из его туши выковыряли. Видимо, первое время фермеры, уже не рискуя стрелять пулями и картечью, отстреливались от четвероруких разбойников дробью — не смертельно, но болезненно, а главное — временная потеря подстреленным боеспособности, чреватая для павиана в свою очередь снижением его ранга в стаде. Вот тогда они, наверное, и повадились уже в городе промышлять, где риск схлопотать порцию дроби на порядок меньше. Потом и фермеров прижали окончательно, да только павианы на безнаказанной халяве уже размножились и на ставшие беззащитными виноградники вернулись уже далеко не все. Но история с этим Фредом — просто нагляднейший показатель маразма. Один же хрен, когда он искусал трёх прохожих так, что тем понадобилась медицинская помощь, его отловили, и ясно же было, что отпускать его нельзя, а в клетке всю оставшуюся жизнь держать или усыпить, как это в конце концов и сделали — велика ли разница? Так не проще ли было бы пристрелить его на хрен сразу вместо геморроя с его отловом? Вся же глубина маразма даже не в этом, а в том, что всему виду южноафриканского павиана никакое вымирание не грозит, а грозит оно только очень небольшой популяции Капского полуострова, отрезанной разросшимся городом от остальной страны. Ну так и хрен бы с ней. Чем она от прочих-то по стране и по всему югу материка отличается, чтобы носиться с ней как с писаной торбой? Реально же напрягают, и перестреляй их на хрен даже целенаправленно — думаю, что мало кого из страдающих от их выходок горожан это так уж сильно огорчило бы.

Фокус тут в том, что в дикой природе жратва обычно не сконцентрирована так, чтобы до хрена на одном месте, и чтобы насытиться, павианам нередко приходится весь день рыскать по местности, а в населённом пункте или в сельскохозяйственных угодьях они при удачном набеге могут налопаться от пуза за полчаса, не особо утомившись и имея весь остаток дня в качестве досуга. Поэтому соблазн сесть людям на хвоста для павианов велик даже при вполне достаточной кормовой базе, а уж в засуху, когда людям их урожая и самим мало — тем более. Страсть к халяве естественна для любой живности, и отучить от неё по-хорошему невозможно, а можно лишь противопоставить ей столь же естественный страх перед высокой вероятностью гибели или тяжёлого увечья. И поскольку нам тут для наших колонистов проблемы современных кейптаунцев на хрен не нужны, да и Гринписа современного на нас здесь нет, надо пользоваться этим счастьем и с самого начала ставить этих червероруких халявщиков на место. Это раньше наших здесь не было, а теперь есть, и с белыми людьми пришёл новый порядок, при котором здесь им — не тут.

Я ведь упоминал уже, как к нам в Марокко прямо в лагерь тамошние павианы нагрянули? Вот и тутошние точно такими же оказались — во всех отношениях, так что нам и вразумлять их пришлось теми же методами. Но колонистам ведь здесь не только форт и посёлок строить, им ещё и поля обрабатывать, и огороды, и сады, а там уж и пастбища для скота понадобятся, и всё это должно стать свободной от павианов зоной. А для этого они сами должны чётко себе уяснить, что это теперь — территория белых людей, которые для них страшнее и опаснее и бушменов, и леопёрдов, и львов, так что и держаться им от неё следует подальше — целее будут. Кто поймёт — будет жить, а кто окажется непонятливым — за нашими премия Дарвина не заржавеет…

— Так это, говоришь, не бабуины? — переспросил спецназер, — А хрен ли тогда их эти южноафриканцы бабуинами называли? — в интернете, где мы читали про хулиганство тех кейптаунских павианов их в самом деле называли обычно бабуинами.

— Да это со времён англичан ещё пошло, — ответил Серёга, — В то время Кения была особенно знаменита своими сафари, а там — как раз бабуины, которые и оказались на слуху. И как наш малограмотный обыватель мог любой револьвер называть наганом, так и для английского, включая колонистов, любой павиан — бабуин. Тем более, что и разница не всегда заметна — в той же Южной Родезии, например, по границе их ареалов с южным медвежьим полно и смешанных стад, и природных гибридов, так что перетекание обоих видов друг в друга плавное, и где кончается один и начинается другой — чёткую границу хрен проведёшь. Но вот тут — уже только медвежий павиан.

— Ну, оно и правильно — как раз медвежью болезнь мы им тут и прививаем! — и мы рассмеялись все втроём.

— Дикари, досточтимый! — прервал наше зубоскальство боец из охранения.

— Осторожничают, но не прячутся, идут открыто, — заметил я, разглядев наконец указанных бойцом туземцев в трубу, — Не стрелять! — бойцы по привычке изготовились на всякий пожарный к бою, а у профессионалов ведь это дело поставлено на рефлекс, так что любое резкое движение чревато трупами со всеми нежелательными вытекающими…

— Их не больше десятка, в том числе две или три бабы, и одна из них, кажется, с мелким, — добавил Володя, отрываясь от своей трубы.

— Есть такое дело, — подтвердил геолог, — Похоже, что идут на контакт с нами — и показались издали, хотя кустами могли бы подкрасться гораздо ближе, и баб прихватили в качестве демонстрации мирных намерений.

— Гм… А ты уверен, что кустами не подкрадываются лучники? — хмыкнул я.

— Скорее всего, уже подкрались настолько, чтобы и этих подстраховать, и самим не спалиться, — предположил спецназер, — Я бы на их месте обязательно выдвинул бойцов вон туда и вон туда, — мы рассмеялись, когда в одном из указанных им мест шевельнулись ветви, подтверждая справедливость его догадки.

— Решили, что ты их спалил, — прокомментировал Серёга.

— Ага, как раз вот так и берут на понт.

— Так, всех павианов — на середину поляны, — распорядился я, — Этого добить и в общую кучу, а вот этого пока оставить и уложить отдельно, — два тяжёлых подранка были полезны для демонстрации мощи, раз уж за нами один хрен наблюдают…

Приближающаяся туземная делегация уже просматривалась и невооружённым глазом. Видно, что ни разу не негры — и «монголоидность» заметная, за которую их одно время на полном серьёзе считали потомками настоящих азиатских монголоидов, и кожа у них гораздо светлее. В тропиках, собственно, чёрная и не нужна, только лишний перегрев от неё, а вполне достаточно просто смуглой. Бушменоиды, эта исконно африканская раса — как раз наглядная иллюстрация этого принципа. Хоть и далеко не пигмеи, ростом всё-же заметно помельче наших, да и телосложением пощуплее. Подстрижены коротко, включая и баб, отчего хорошо заметно и кучкование волос пучками. Вот нахрена они так коротко стригутся, спрашивается? Чтобы каждая вошь на своём отдельном пучке обитала, что ли? Впрочем, это их дело и их проблемы.

— Оружие опустить, но держать наготове, — проинструктировал я наших бойцов, дабы их поведение не выглядело в глазах туземцев быкованием — раз они к нам с миром, то и мы тоже с пониманием.

Часть служивых занята демонстрацией означенного понимания на стрёме, в то время, как другая занята свежеванием и разделкой добычи, демонстрируя тем самым, что мы тут вообще-то по делу, которого не собираемся прерывать по пустякам. Ну а уж наше превосходство — ага, специально для особо тупых, кто ещё по нашему виду его не просёк — мы сейчас тоже продемонстрируем наглядно, но ненавязчиво…

Собственно, как раз для этого я и велел повременить с добиванием одного из подранков. Винтовка уже закинута за плечо на ремне, да и смешно было бы шмалять из длинноствола практически в упор, ну так револьвер на что? Как бы не замечая туземную делегацию, я подошёл к лежащему отдельно подранку, деловито достал из кобуры пушку, взвёл курок и добил его выстрелом в башку. Махнул стволом бойцу — типа, и этого в кучу, вернул револьвер в кобуру, оборачиваюсь, а наши едва сдерживаются от смеха.

— Видел бы ты, как они присели, когда ты бабахнул! — поделился Серёга.

— Молодцы хоть, не попадали! — добавил Володя.

— А что, должны были? — поинтересовался я.

— Ну, вообще-то в Калахари тоже бывают сухие грозы, — пояснил геолог, — А она хоть и не Сахара, но иногда бывает и гораздо обширнее, чем в наше время — климат же не всё время одинаковый, а меняется.

— И судя по их узким глазам, их предки — выходцы оттуда?

— Да, скорее всего. Они не монголоиды, но в схожих условиях вырабатываются схожие признаки — конвергенция называется.

— Да хрен с ними, нам главное — что перебздели, — резюмировал спецназер.

Они, конечно, тоже не дураки и если не сходу, так позже один хрен сообразят, что достреленный у них на глазах «громом и молнией» павиан, которого запросто можно было и копьём добить, дострелен специально им напоказ. Если не сами эти, так их вождь со старейшинами сообразят. Но произведённого «громом и молнией» эффекта, заодно и подтверждающего прямую связь слышанных ими ранее винтовочных выстрелов с нами, это не отменяет, а когда вождь со старейшинами будут уже тонкости разбирать, то поймут и третий смысловой слой нашей демонстрации — мы показали свои возможности, но как бы между прочим, без адресованной им прямой угрозы. Никто не шмальнул им под ноги или поверх голов, никто даже ствол куда-то в их сторону не направил — мы предупредили, что быкование с нами не прокатит, но не в оскорбительной форме.

Трудно сказать, что из всех этих дипломатических тонкостей успели сообразить вот эти конкретные «тоже типа дипломаты», но перебздели они в самом деле нехило. Меж собой лопочут, на железяки в руках наших людей кивают с заметной боязнью, но деваться им некуда — положение обязывает, как говорится. Подходят, всеми силами стараясь страха не показать, лопочут чего-то. Ну, как тут поговоришь, когда никто из них ни бельмеса не смыслит по-турдетански, а никто из наших — по-бушменски? Финики здесь если и бывали, то единственная экспедиция, посланная фараоном Нехо, и с тех пор прошли века — даже если они и останавливались здесь, чтобы засеять поля и вырастить урожай, и общались за это время с местными, говорившие с ними переводчики давно померли, не передав детям и внукам знания финикийского языка за ненадобностью. Так что и по-финикийски с ними хрен пообщаешься, а только знаками, да и то, весьма приблизительно, потому как их язык жестов — тоже сугубо местный, и никто из наших им не владеет. Об общем смысле только можно догадываться с той или иной степенью ошибочности и даже не надеясь понять все тонкости. Хотя, на данном «неофициальном» этапе это и не столь важно.

Убедившись, что их тутошнего языка жестов мы не понимаем, бушмены стали показывать проще. Указывает их старший на окрестности, на себя, на соплеменников, а потом на кучку заваленных нами павианов — указывает спокойно, не наглея, но понятно, что обозначил хозяйские права и попрекает нас — ну, мягко журит — за браконьерство.

Володя с Серёгой, как и старшой наших вояк, при виде этой картины маслом с трудом сдерживаются от смеха, поскольку знают, что сейчас будет, и я их ожидания, само собой, не обманываю. Подхожу к куче павианьих туш, которых около десятка, указываю бойцам четыре из них и подаю знак, чтоб подтащили к туземцам. Подтаскивают, я на них дикарям указываю и делаю жест ладонью от себя к ним — типа, забирайте, это от нашего стола вашему столу. Весь юмор ситуёвины в том, что мы, находясь на ИХ земле и добыв ИХ дичь, милостиво делимся ей с ними, да ещё и САМИ выбираем, что им отдать, а что себе оставить. Будь мы такими же бушменоидами, как и они сами — это выглядело бы в их глазах просто неслыханной наглостью. Но мы не бушменоиды, и у нас в руках «громы и молнии», которыми мы не грозим, но держим на виду. Я ведь упоминал уже как-то раз о схожем случае в Панаме, где мы набраконьерили пекари и поделились ими с возникшими предъявлять претензии гойкомитичами? Вот и тут с бушменами такой же точно расклад. Двусмысленность его их старшему понятна, и он хлопает своими узкими глазами, а я его окончательно вываливаю в осадок, достав из чехла небольшой ножик, подобрав с земли палочку, построгав её, а затем вернув ножик в чехол, отстегнув его от пояса и протянув ему. С одной стороны, они в каменном веке живут, на их стрелах наконечники костяные, и стальной ножик для них — невиданная ценность. Но с другой, они ведь не слепые и видят, какими железяками мы увешаны — что нам этот ножик? Короче, с нами можно иметь дело, быковать мы не стремимся и готовы договориться по-хорошему, но на шею себе сесть не позволим — вот это они должны себе уяснить, если только не ушиблены с детства башкой об пень. Будем надеяться, что не ушиблены…

Бушмены, значится, получив от нас «отступное», удаляются восвояси, а наши бойцы обсуждают стати ихних баб, сравнивая их и с нашими испанками, и с «тоже типа финикиянками» их Керны, и сравнение ну никак не в пользу тутошних. Жопы, правда, до совсем уж уродливой крайности у них не доходят, но где-то на полпути к ней, а волосы — я имею в виду на башке, а не где кто-то мог подумать — ну, нельзя сказать, что их совсем уж нет, но с такими — лучше бы они брили башку и носили парик подобно гребиптянкам.

Я ведь рассказывал в своё время про гребиптянок? Ну, это когда мы с Хренио из Карфагена в командировку на Родос мотались, а с него нас и в Гребипет интересы дела занесли. В принципе, у них-то как раз у многих с волосами всё нормально, но традиция-то ведь брить башку и носить парик наверняка не с бухты-барахты возникла, а когда я как-то раз с Юлькой гипотезой о бушменоидной примеси у древнейшего населения долины Нила поделился, как раз на этом бритье башки и ношении парика гребмпетскими бабами только и основываясь, так наша историчка припомнила до кучи и некий «гребипетский фартук», полностью аналогичный «готтентотскому переднику». Население Дельты там давно уже не бушменоидное, да и Верхнего Гребипта в основном тоже, но древняя традиция, давно потерявшая свой практический смысл, один хрен сохранилась. У негров, кстати, которые из стран поближе к югу Африки — я современных, конечно, имею в виду — тоже на башке с волосами не ахти, и эти их причёски из множества тоненьких косичек, между которыми голая кожа — не от хорошей жизни, а всё от той же бушменоидной примеси. Гены, и хрен чего с ними поделаешь. Впрочем, как я уже и говорил, оно в нашем случае и к лучшему. Не будут наши колонисты и вояки с мореманами зариться на бушменских баб — не будет и особых причин для ссор с дикарями.

На обратном пути мы сделали небольшой крюк в сторону речушки, что текла как раз в сторону нашего лагеря. Местность по дороге к ней была более открытой — ну, не саванна, а так, что-то вроде редколесья. По дороге один из наших арбалетчиков завалил мелкую лесную антилопу, которая вместе с павианами и добытой ещё с утра антилопой покрупнее должна была существенно сдобрить предстоящий обед. А у речушки мы снова заметили павианов. Те самые, которые удрали от нас, или уже другие, хрен уж их знает, но нам как-то и без разницы. Шмальнули из винтовок издали и по этим — одного, кажется, даже завалили, а один неуклюже ковылял, отстав от удирающего стада. Преследовать мы их поленились — мяса и так достаточно, пусть и хищники тутошние с падальщиками тоже угостятся. Пока скота у наших колонистов с гулькин хрен, и вдали от лагеря его никто не пасёт, они нам не мешают. Вот павианов — тех надо отваживать сразу…

Пока готовился обед, мы обсудили с генерал-гауляйтером колонии территорию будущего посёлка и пока ещё деревянный водопровод вместо полноценного акведука от ближайшего горного источника, и я пометил ему на карте места, намеченные под водяные колёса и промышленность, дабы их пока не занимали и не застраивали. Уточнили с ним и будущий агросектор с учётом удобства его огораживания и охраны от разорения и потрав со стороны тутошней живности, среди которой павианы — ещё не самое тяжкое бедствие. Для тех же слонов, например, никакая ограда из реально посильных на ближайшие годы — не препятствие, и их можно только отпугивать грохотом выстрелов, да звоном бронзовых гонгов. Тут и вышки сторожевые по периметру напрашиваются, оснащённые как гонгами, так и крепостными ружьями на вертлюгах. Не только слонов, но и тех же носорогов или буйволов чем останавливать прикажете, если нарисуются, и их вдруг куда-нибудь не туда нелёгкая понесёт? Наш винтовочно-револьверный калибр девять миллиметров — он хорош на человека и сопоставимую с ним живность, а на толстокожую мегафауну посерьёзнее огневая мощь нужна. Володя проверил охрану лагеря и поговорил с разведчиками, Серёга пообщался с кузнецом-рудознатцем, которому предстояло на безрыбье на все ближайшие годы вести и всю местную геологию. Смешно же в самом деле каждый гвоздь из Испании сюда возить, когда железа и местного полно. А заодно и помощников себе поднатаскает в качестве будущих местных кадров для будущей местной промышленности.

За обедом, смотрим, ухмыляется. Спрашиваем, в чём прикол, так заржал во весь голос, и лишь отсмеявшись, начал объяснять:

— Уссаться можно с этих баб! Помните, мы зебру вчера на подступах к Столовой горе завалили и приволокли?

— Ага, вкусная оказалась — не то, что вот эта антилопа, — одобрил её спецназер, — Только странная какая-то — белые полосы узенькие, а чёрные — широченные, особенно на жопе. Ну и мелковата — я думал, они всё-таки крупнее.

— Да нет, эта зебра как раз такой и должна быть, — возразил геолог, — Это же не та обычная бурчеллова зебра, которая обычно на фотках и в фильмах, а капская горная — она и самая мелкая из всех их, и самая чёрная. Но хрен с ней, не в этом суть. Бабы же видели вчера, что лошадь лошадью, эдакий тарпан полосатый, так сегодня они столпились возле ейной шкуры, ну и точат лясы, что вот бы их наловить, да приручить, и будут тогда свои лошади. И хоть бы одна кошёлка задумалась, чего это бушмены на зебрах не разъезжают!

— Слишком агрессивная, вроде бы? — припомнил я из читанного в своё время.

— И это тоже, хоть и не главное. Наш, можно подумать, обычный тарпан в своей массе прямо образец миролюбия и приручаемости? Тут в шугливости собака порылась. И нормальные-то лошади шугаются, чего ни попадя, но зебры — это нечто! Несколько дней в стойле конюшни её продержи, чтоб привыкла, а потом в открытый загон выпусти — так от этого открытого пространства может в панику впасть! И если попёрла в дурь, а урезонить надо экстренно, то хрен там, только пристрелить на месте и остаётся. Пробовали не раз их приручить, но получалось только с единичными экземплярами. Читал я как-то раз где-то про упряжку аж из целых четырёх штук в карете у одного аглицкого лорда, так она тогда произвела фурор как небывалое и неслыханное достижение дрессировки.

— А квагга? — спросил Володя, — Её же, вроде, буры массово приручали?

— Ну, не так уж и массово, но — да, приручали. Только приручали не по конской или ослиной специальности, а просто чтобы они паслись вместе с нормальным скотом на стрёме и подымали кипеж, когда хищника засекут. Сторож на шухере, короче.

— То есть, нормально их одомашнить — дохлый номер? — поинтересовался я.

— Нет, ну если целью задаться и не рассчитывать на быструю отдачу, а работать на дальнюю перспективу, то селекция может всё. Только если уж на то пошло, то я бы не с этой капской горной работал, не с бурчелловой и даже не с кваггой. Если именно лошадь ездовая нужна, так я бы выбрал североафриканскую зебру Греви. Трудности с ней — те же самые, что и с остальными, так зато она хоть крупнее всех — вообще самая крупная из всех диких лошадиных, даже немного крупнее среднего тарпана. Но что зебры! Уссался я даже не с них, а с буйволов, на которых эти кошёлки переключились с той зебры как раз, когда я проходил мимо. Мотыжить же землю тяжело, а тут, типа, такие бычары разгуливают на свободе и к работе не припаханы, — Серёга снова заржал, да и мы со спецназером от смеха едва не легли лежмя — млять, они бы ещё носорогов одомашнить вознамерились, гы-гы! Капский чёрный буйвол — самый крупный и самый свирепый подвид так нигде никем и не одомашненного в реале африканского буйвола, если кто не в курсах…

Пару буйволов удалось завалить в предшествовавшие дни. Одного укладывали для надёжности залпом из трёх винтовок и двух арбалетов, а второй, забрёвший почти до самого лагеря, подставился под выстрел из крепостного ружья. Поэтому наши колонисты уже успели заценить как буйволиное мясо, так и стати капского буйвола — ага, до тонны весом матёрые самцы, что твой зубр, куда там обычному домашнему быку! Что странного в соблазнительности идеи одомашнить такого бычару? Чтобы понимать всю несуразность подобной затеи — это ж надо знать, что такое африканский буйвол, а откуда ж о нём знать этим простым как три копейки испанским колхозницам?

— А чем этот африканский буйвол так уж сильно отличается от индийского? — поинтересовался Володя, — Индийский же ещё хрен знает когда одомашнен.

— Да, задолго до ариев — у дравидов Хараппы и Мохенджо-Даро он уже был, — согласился геолог, — А дикий по силе и свирепости — тоже подарочек ещё тот.

— Скорее всего, ничем принципиально, — хмыкнул я, — Оба они друг друга стоят, но дравидская цивилизация Инда и скотоводы Сахары — всё-таки две большие разницы по уровню культуры. У тех города были и сложно организованный социум, какие-никакие, а государства, способные содержать и высококвалифицированных узких специалистов по востребованным профессиям и целые НИИ при храмах, а эти — дикари дикарями. Если бы африканский буйвол водился, допустим, в Гребипте — думаю, что тамошние жрецы с ним справились бы, как справились с несколькими видами антилоп.

— Были единичные случаи выращивания совсем ручными телят африканского буйвола, если их давали на «воспитание» обычной домашней корове совсем мелкими, — добавил Серёга, — Получалось не со всеми, но в принципе это вариант, и скорее всего, тем же путём одомашнивался и индийский. Так что повторить это дело с африканским можно, просто нахрена он нужен, когда давно уже есть домашний индийский? Разве только ради его устойчивости к сонной болезни? Ну так а нам с вами сильно ли нужны те регионы, где летает и кусает кого ни попадя муха цеце?

— Млять, ну вот куда ни кинь, всюду жопа, — констатировал спецназер, — Там эта грёбаная муха, тут эти грёбаные змеи.

— Да их и там хватает, — поправил я, — Тут хотя бы уж этот мух отсутствует. Ну и черномазые тоже отсутствуют, и этим я тоже как-то абсолютно не опечален.

Ядовитые змейки на юге Африки — это особая песня. И на севере её, конечно, я бы никому не советовал расслабляться, потому как гюрза с эфой — это уже не европейская гадюка и не местная рогатая примерно той же ядовитости. Но в южной части континента вместо них прописалась шумящая гадюка — не очень длинная, но толстая, с характерным рисунком кожи и обычно предупреждающая о своём неудовольствии громким шипением. И хотя яд у неё послабже, чем у гюрзы, впрыскивает она его побольше, а за счёт длинных зубов — ещё и глубже, так что в результате оно примерно то на то и выходит. Эквивалент гюрзы, короче говоря, но при этом шумящая гадюка — самая распространённая ядовитая змея в Южной Африке, и больше всего смертей от змеиных укусов — как раз на её совести. Но ладно бы только гадюки! В конце концов, их яд — такой же гемотоксин, как и у нашей европейской, к которому все прошли многоступенчатую систему примитивных, но вполне действенных прививок по образу и подобию мексиканских. Понятно, что не панацея, но степень опасности резко уменьшает. А вот что прикажете делать с аспидами, которые в Европе не водятся, да и хрен его знает, прокатит ли этот приём с их нейротоксином? У гремучников же американских, да и вообще у ямкоголовых, такой же гемотоксин, как и у гадюк, что и гарантирует по аналогии эффективность мексиканского рецепта, а вот как поведёт себя нейротоксин аспидов? В их число входят кобры, но не одни только они — есть аспиды и без характерных для кобр «капюшонов». Как раз из таких узкоголовая мамба, столь же опасная, как и более известная чёрная. Самое же неприятное, что она древесная и ныкается в листве, маскируясь среди неё своим зелёным цветом — проморгать её из-за этого нехрен делать, а атакует она без предупреждения. А яд её, как я уже сказал — нейротоксин, к которому никто из наших не привит даже в малой степени. Но не обделён юг Африки и настоящими кобрами, то бишь «капюшонистыми». Капская кобра — эталон ядовитости среди африканских змей. К счастью, всё-же предупреждает шипением, и если замереть на месте, то уползёт. К ещё большему счастью, преобладают экземпляры с яркой жёлтой или оранжевой расцветкой, которую нетрудно заметить издали. Малозаметные на земле коричневые встречаются реже. К сожалению, как и индийские кобры, любит тень, в поисках которой может заползти и в дом. По сравнению с этой капской на гораздо менее ядовитую и гораздо более заметную зебровую кобру, обозванную так за её контрастную чёрно-белую расцветку, можно было бы и наплевать, если бы она не плевалась сама. Есть в Африке несколько видов плюющихся кобр, и эта — одна из них. И плюётся она довольно метко, норовя попасть в глаза, а это чревато слепотой, между прочим. В общем, со змеями тутошними особо не соскучишься…

До создания нормальных противозмеиных сывороток нам ещё далеко. Не в том плане, чтоб совсем уж отсутствовала информация — в принципе-то знаем, как это делается, но кому и когда этим заниматься? Кадровый затык — он ведь во всём, а в медицине — тем более, поскольку никто из нас ни разу не медик. Поэтому, как я уже упоминал, медицина у нас в основном античная народная — как общее массовое явление, по крайней мере, а как продвинутое — античная храмовая. Там, где уже есть храмы с учёными жрецами.

Здесь, конечно, этим храмовым уровнем и не пахнет, а посему мы за неимением гербовой пишем на простой, то бишь довольствуемся народным уровнем. К счастью, он и у мексиканцев, когда на него обратили внимание, был вполне народным, как наверняка и у тех гойкомитичей, у которых они сами его заимствовали. И хотя вполне возможно, что впервые «мексиканская прививка» была изобретена как раз жрецвми тольтеков, если не их предшественников, нам важен конечный результат — её последующее успешное внедрение уже в массовую народную медицину. Суть же её, если кто не в курсах, вот в чём. Ловится и убивается змея, в мексиканском случае — обычно гремучник техасский, по ядовитости сопоставимый с гюрзой и эфой. Ядовитые зубы вырываются, высушиваются и как следует вывариваются, дабы яда на них осталось с гулькин хрен. Этим зубом колют плечо пацану, тот слегка болеет, но вычухивается. Как вычухается — следующая прививка, уже не сильно вываренным зубом. Когда перенесёт и эту, новая — уже просто высушенным, следующая — свежим, а затем уже в ход идут живые змеи — сперва, конечно, только что выпустившие большую часть яда, но заканчивается полный курс полноценным свежим укусом, опосля которого прошедший этот полный курс может больше не бояться этих змей — возможно, и не на ногах укус перенесёт, а поболеет, но уж точно не окочурится.

Вот этот мексиканский метод и у нас внедрён в армии, а теперь применён и для подготовки южноафриканских колонистов — правда, пока-что лишь с обычной испанской гадюкой. Но на ней он у нас, по крайней мере, уже отработан неплохо, так что со змеями, подобными ей по яду, то бишь и с гюрзой, и с эфой, и с американскими ямкоголовыми, и с тутошней шумящей гадюкой он тоже работать будет, хоть и потребует гораздо большего числа промежуточных фаз. С аспидами вот только, у которых нейротоксин, пока стрёмно. По идее, должно сработать тоже, но это надо пробовать и пробовать весьма аккуратно, а кому и когда пробовать? Кадры, как говорится, решают всё, но не доросли и не доучились они ещё, те кадры. Поэтому пока — только самая обычная техника безопасности. Добыты образцы каждого из опасных видов, опознаны, изготовлены наглядные чучела, составлены характеристики видов, и по ним проводится инструктаж наших «африканеров»…

А после обеда к нам заявился — видимо, уже с официальным дипломатическим визитом — вождь тутошних бушменов. Ну, вождь он у них или просто самый уважаемый и рукопожатый в племени, хрен его знает, мы ж не в курсе организации социума бушменов античной эпохи, но свой ножик, отданный совсем другому дикарю не далее, как сегодня, я на поясе у этого старикана распознал сразу. Вождь или не вождь, но достаточный для них авторитет, чтобы сходу экспроприировать у соплеменника раздобытый им эксклюзивный ништяк А посему, надо думать, уполномочен говорить и решать за своё племя, что нам от него, собственно, и требуется.

Ну, говорить — это, конечно, весьма условно, потому как ситуёвина — абсолютно та же, что и с его соплеменниками на лесной поляне, то бишь моя твоя не понимай. Как и с ними, общаемся предельно простыми жестами. Проходя перед лагерем возле места, где разделывалась охотничья добыча, главнюк дикарей лишь мельком глянул на вывешенную сушиться полосатую шкуру горной зебры, а вот у голубоватой шкуры гораздо меньшей по размерам антилопы вдруг остановился и залопотал что-то недовольное, указывая то на себя, то на сопровождавших его нескольких соплеменников, то на эту несчастную шкуру, что после равнодушия к куда более мясистой зебре выглядело странно. На вкус, кстати, её мясо нам тоже как-то не шибко понравилось, в отличие от той же зебры, так что едва ли тут дело в правах собственности на дичь. Тотемное животное, что ли? Не зная их языка и не имея переводчика, мы не могли этого уточнить, а могли только взять на заметку сам факт. Шкуры павианов и вялящиеся остатки их мяса такого недовольства не вызвали — ну, разве только поморщился немного сам главнюк, да пожало плечами сопровождение. Вот возле шкуры добытой по дороге мелкой лесной антилопы они остановились и полопотали чего-то меж собой, после чего тоже изобразили неудовольствие, но до их недовольства по поводу той голубоватой оно не вытягивало и на десятую долю. Тут явно играла роль уже чисто гастрономическая сторона вопроса, потому как ейное мясо нашим понравилось.

Зато возле выделанной уже шкуры буйвола и его черепа, рога которого как раз размечал наш оружейник для вырезки роговых пластин на тугой роговой лук, все дикари впечатлились и лишь молча переглядывались между собой, да качали головами — похоже, наших зауважали. Показательный выдался момент, когда мимо них прошла вернувшаяся с северо-запада группа, разведывавшая замеченное там открытое пространство саванны. На длинной жерди бойцы несли добытую там довольно крупную и гривастую антилопу гну. Бушмены глянули и тоже покачали головами, особого недовольства не выказывая. Потом повернулись к нам, и их главнюк опять чего-то залопотал. Указывает на шкуру буйвола и показывает руками большой размер, потом обводит ими окрестности, указывает на гну и повторяет те же самые жесты, а потом показывает небольшой размер и повторяет слово, которое он, кажется, произносил возле той голубоватой шкуры невкусной антилопы — и снова недовольно указывает на себя и на соплеменников.

— Хочет, чтобы наши не охотились на эту голубоватую, — озвучил Володя то, что мы поняли уже и так, — По сравнению с ней ему похрен и буйволы, и зебры, и гну. И чего они в ней нашли? Кожа — так себе, мясо тоже на любителя. Редкая какая-то, что ли?

— Мне кажется, это как раз та самая голубая антилопа из саблерогих, которую буры полностью истребили в считанные годы, — ответил Серёга, — Здесь она до их прихода очень уж редкой не была, но больше она вообще нигде не водилась, так что когда выбили этих — больше не осталось. А у туземцев она, кажется, считалась священной, и они на неё сами не охотились. Наверное, и эти тоже её почитают.

— Да хрен с ней, не очень-то и хотелось, — хмыкнул я, — Вот этих гривастых там много? — спрашиваю по-турдетански старшего вернувшейся группы.

— Вот так, — боец показал перенятым у нас жестом, что по самое горло.

— А чего этот гну какой-то странный? — поинтересовался спецназер, — И рога ни хрена не «буйволиные», как должны быть у нормального гну, а не пойми какие, и грива с хвостом какие-то светлые, а не чёрные. Он часом не больной какой-нибудь?

— Да нет, они тут все такие, — хохотнул геолог, — Тот гну, которого ты считаешь «нормальным» — это голубой гну, но он водится севернее, а местный — вот этот, чёрный или белохвостый. Просто в наше время он повыбит, так что остался только в нескольких национальных парках ЮАР и мало кому известен, а широко известен только тот голубой, которого осталось ещё прилично. Ну, останется в наше время. А сейчас в Африке и того, и этого ещё до хрена, только того — там, а этого — здесь. Здесь «нормальный» — как раз он.

— Да похрен, какой он, — рассудил я, — Раз он не мельче того, и его тоже до хрена — с удовольствием будем лопать и его.

— Насчёт удовольствия я не уверен, — заметил Серёга, — Мои знакомые, кто ездил в Африку и пробовал тамошние экзотические блюда, мясо гну не хвалили. Говорили, что как говядина, только жёсткая.

— И что, жёстче буйволятины? — её мы уже успели заценить не по одному разу.

— Такого не говорили.

— Ну так мы ж и буйволятину трескали, и нормально пошла.

— Да ты, Макс, любое мясо схарчишь, если оно хоть немного мягче дерева! — и ржут оба, и не могу сказать, чтоб несправедливо, потому как я и в самом деле жёсткость мяса серьёзным недостатком не считаю — должно же оно чувствоваться на зубах, верно?

— Вы, можно подумать, его не харчили, — отвечаю им для порядка.

— Так на безрыбье ж чего только не схарчишь!

— Ну так тогда и нехрен звиздеть, — и мы расхохотались все втроём.

Как и сибонеи давеча на Кубе, бушмены сходу въехали, что такое карта, когда её перед ними развернули. Узнали береговую линию, узнали речушки, даже неточности на ней нам указали — понятно, что и точность старинной карты окрестностей Капстада буров на серёгиной флэшке была так себе, и сама местность за добрых полтора тысячелетия не могла оставаться совсем уж неизменной. Мы, конечно, ни хрена из их поправок толком не поняли, но не суть важны все эти мелочи — главное, что карта позволила хотя бы в общем и целом понимать друг друга. Нам требовалось получить от дикарей в законное владение территорию, намеченную под поселение и его сельскохозяйственные угодья как минимум, дабы туземные собиратели и собирательницы не повадились вдруг по простоте душевной собирать урожай с полей, огородов и садов наших колонистов, а охотники — охотиться на их домашний скот. А то знаем мы, к чему такая простота душевная приводит, на примерах Северной Америки и Австралии, а особенно — Тасмании…

В идеале нам хотелось провести границу выпуклой дугой от Столовой Бухты через весь перешеек до большой южной бухты Фолс-Бей, отчекрыжив таким манером для нашей колонии и всю территорию современного Кейптауна, и весь Капский полуостров — ага, типа на вырост. А от той границы — ещё примерно столько же территории совместной эксплуатации, скажем так. То бишь она не наша, а ихняя, как и была, но для наших на ней действует «охотничья лицензия», то бишь имеют право вести охотничий промысел и они, и наши. Ну, первым делом мы, конечно, стандартный дикарский набор им предложили — цветные ленточки, стеклянные бусы, пять бронзовых зеркалец и три колокольчика. Не то, чтоб рассчитывали этим отделаться, а так, для затравки. На этом этапе главнюк бушменов согласился признать нашу колонию в принципе, но только в границах уже занятой нами территории, то бишь лагеря, причалов, строящейся деревни и полоски угодий вокруг, не составляющей и половины нужных нам площадей под сельское хозяйство. Добавка ещё одной связки ленточек, трёх зеркалец и двух колокольчиков решила в принципе вопрос и об «охотничьей лицензии», но тоже совсем не в тех границах, которых нам хотелось бы, да ещё и с непременным условием не охотиться на голубых антилоп. Тут мы разыграли целый спектакль, изображая, насколько это условие тяжело для нас, и как напряжённо мы над ним раздумываем. Заопасавшись, что не договоримся — а что угрозой силы на нас хрен надавишь, он въехал, ещё проходя через лагерь — он даже скостил нам вторую связку лент и одно зеркальце, и похоже было, что готов скостить и что-нибудь ещё. Видно, в натуре она у них священная, эта невкусная голубая антилопа, раз он идёт на такие жертвы. Мы переглянулись, покачали головами и кивнули на генерал-гауляйтера колонии — типа, он тут самый главный, и решать — ему. Тот, сам с немалым трудом сдерживая смех, посопев и покряхтев, выторговал обратно ещё один колокольчик, да и согласился на ограничение. Выторгованное, впрочем, снова перекочевало к бушменам при определении границ зоны действия «охотничьей лицензии», которую мы хотели расширить. Добавка ещё парочки связок ленточек и связки бус дала нашим охотникам право выхода к бухте Фолс-Бей и аж до середины Капского полуострова. С тяжким вздохом мы переглянулись и выложили перед ним «настоящее» сокровище — стальные топорик, большой нож и средний.

Это сразу же сдвинуло проблему с мёртвой точки, и мы едва не расхохотались, когда старикан попросил вдруг добавки не железом, а шкурой буйвола. Хотя, учитывая их слабенькие луки — хоть и не такие голимые, как у современных бушменов Калахари, но и далеко не аглицкие лонгбоу — толстокожая мегафауна для них не добыча, а крепкая кожа буйвола — тоже редкостный ништяк. У них же и наконечники для стрел костяные, и когда на расстеленную перед главным дикарём буйволовую шкуру генерал-гауляйтер колонии торжественно, тщательно и по одному, дабы дикари прониклись, какой ценностью мы для них жертвуем, выложил десяток стальных наконечников, это окончательно додавило их главнюка, и мы получили для наших охотников всю нужную нам охотничью территорию.

Куда сложнее оказалось додавливать бушменов на предмет расширения самой колонии, в которую они не должны были больше соваться без cпроса. Отдавать нам уже уступленный для охоты Капский полуостров с концами они не желали категорически, а посему упёрлись рогом и в выход к бухте Фолс-Бей, служивший им коридором по дороге на полуостров. Правда, коридор означенный им был нужен «лишь бы был», и когда мы на это согласились, нам было уступлено три четверти ширины перешейка, а далее граница прошла на запад прямо к малой бухточке, оставив за нами и Пик Дьявола вместе со всей его горной грядой, и Столовую гору. Отодвинулась граница и на востоке, дав нам теперь достаточно земли и под земледелие, и под пастбища. Хотя обошлось это, конечно, не так уж и дёшево. Ещё семь комплектов топориков с ножами выложили этому вымогателю — он сперва хотел вообще двадцать, так что торговались отчаянно. На обмен у нас столько и не было — не разоснащать же колонистов, которым здесь оставаться, верно? Пятнадцать у нас было, но в ходе торга вошли во вкус, да и сбивать расценки на будущее не хотелось — в общем, добавив ему блестяшек с побрякушками и сотню наконечников для стрел, тоже заинтересовавших их неподдельно, сторговались на семи комплектах.

Если учесть, что железяки — производства моей лакобрижской мануфактуры, и по качеству ремесленные поделки из кричного железа с ними и рядом не валялись, что не могло не сказываться и на их коммерческой рыночной цене, да плюс двойная перевозка через Атлантику — боюсь, что в те шестьдесят гульденов, в которые голландцам обошёлся купленный у чингачгуков Манхеттен, мы не уложились. Впрочем, мы и получили поболе того Манхеттена. Хотя этот старикан-бушмен, ввёвший нас в этот расход — молодец, если разобраться непредвзято. Всё, что мог вытянуть из нас для своего племени — вытянул, а что реальной ценности уступленной нам земли не знал, так его ли в этом вина? Он же не скотовод, не земледелец и не промышленный производственник вроде меня, а всего лишь охотник-собиратель каменного века. Как знал, как понимал со своей колокольни, так всё и оценивал, и едва ли кто другой из его племени добился бы для соплеменников большего…

Но когда дикари ушли, весьма довольные полученными от нас невиданными на юге Африки ништяками — смеялись мы долго. Ведь если с тем Манхеттеном сравнивать, так надо же и тонкости учитывать. Юлька говорила, что тот Манхеттен тем голландцам сбагрили за бесценок совсем не те чингачгуки, которые им владели и имели на это право, чем потом изрядно возмущались законно владевшие им красножопые. Распространялось ли их возмущение на цену или только на сам факт мошенничества, история умалчивает. С одной стороны, тамошние алгонкины, как и ирокезы, были уже земледельцами, и ценить землю они должны были уж всяко повыше простых охотников-собирателей. С другой — и для них тоже европейские ништяки были редкостным и сверхценным эксклюзивом. Цены же на них — ну, смотря какие и как их считать. Я свои железяки по розничным посчитал, по которым их уже мелкие торгаши в лавках продают, а я-то ведь сам их как Тарквиниям и миликоновской казне, так и этим торгашам оптом отпускаю, и чем больше партия, тем больше оптовая скидка. И это я ещё высокую оптовую цену держу — во-первых, ради той самой прибыли, к которой стремлюсь, как и любой нормальный буржуин, а во-вторых, чтобы и мелких турдетанских кузнецов-кустарей демпингом не разорять. И масштабы моего производства не столь велики, чтобы не хватило сбыта и мне, и им, и их младшие сыновья — готовые высококвалифицированные кадры для крупного производства.

Или ту же экспансию нашу колониальную хотя бы взять — вот эту Капщину для примера, чтоб далеко не ходить. Я хоть и присматрмваю здесь заранее самые подходящие места под установку водяных колёс и под производственные мощи, которые сразу же под это дело и резервирую, но когда ещё колония до них реально дорастёт? В эти ближайшие годы с этим мизерным населением полноценной железоделательной мануфактуре здесь и делать нечего, и работать на ней некому. Но металл-то ведь колонистам один хрен нужен, и кому их пока-что невеликие потребности обеспечивать, как не кузнецу-кустарю? Таков же и Бразил, таков же будет и Барбадос, если необитаемым и поэтому вполне подходящим для колонизации окажется, такими же будут и многие другие наши колонии на их ранних этапах развития. И везде будет нужен для начала хотя бы один свой кузнец, а несколько позже — пара-тройка, и лишь когда они перестанут справляться с потребностями порядком выросшего населения, встанет вопрос о развёртывании мануфактур. Но это здесь уместно, на материке, где есть не только свой лес, но и своё железо, а на привозном железе мелких островных колоний только кустарям и работать, и значит, их понадобится ещё больше. А откуда они возьмутся, если я сейчас их отцов разорю и из кузнечного ремесла выдавлю?

Пока же здесь и сельское-то хозяйство лишь в самой начальной стадии. Землю под поля расчищают, да под огороды, пашут и мотыжат предварительно, плодовые сады сажают, до первых урожаев с которых ещё не один год, да и с однолетних-то культур, как засеют ими поля и огороды, когда ещё только урожай будет? Скотины пока — тем более с гулькин хрен, так что ей и пастбища-то, которые мы у бушменов выторговывали, ещё не нужны — пасётся себе рядом с лагерем, и хватает ей пока-что. Если бы не дичь, так долго ещё наши «африканеры» не увидели бы свежего мяса.

— А чего, кстати, буры-то нашли в этой голубой антилопе? — спросил Володя, — Ладно, я понимаю ещё, кваггу они промышляли — и мясо вкусное, и много его, и шкура крепкая, в хозяйстве не помешает, а от этой-то какой толк? И не жалко было боеприпасов?

— Ну, шкурка-то красивая, на коврик самое оно, — объяснил Серёга, — Мясом её они собак кормили, но это, конечно, чтобы трату боеприпасов оправдать, а так вообще-то — ради забавы. Поразвлечься охотничьим азартом…

Не следует нашим поселенцам пренебрегать, конечно, и собирательством. Я же упоминал уже о капской «железнодревесной» оливе? Плоды у неё мелкие, но оказались вполне съедобными и даже маслянистыми, так что пока нормальные оливы не выросли и не заплодоносили, и эти за оливки сойдут. А благодаря довольно тёплому климату с чисто символической зимой, сезон плодоношения растянут — есть пик, когда плодов максимум, но и вне его они тоже растут и созревают, хоть и понемногу, демонстрируя съедобность тёмно-кормчневым цветом, вплоть до чёрного. Разобрались мы здесь наконец и с двумя видами тутошнего подокарпуса или ногоплодника. Тот из них, который широколистный, даёт ягодоподобные шишки — типа «ягод» можжевельника — фиолетового цвета с сочной сладкой мякотью. Другой, который серповидный — жёлтого цвета, но тоже вполне сочные и сладкие. Листья у обоих вытянутые, только у широколистного пошире, а у серповидного поуже, но и у него листья как листья — ага, хвойные и голосеменные называется, гы-гы! А различать их желательно ради их древесины. У широколистного с фиолетовыми ягодами она твёрдая, но он и растёт медленно, а у серповидного, у которого ягоды жёлтые — как у сосны, ну так зато он и растёт даже побыстрее, чем та сосна.

Если, допустим, балки потолочных перекрытий нужны или на судовой набор ответственные части, которые долго служить будут, то лучше всего из твёрдого дерева их делать — и не сломаются, и прослужат не один десяток лет. А если на расходники какие, не говоря уже о топливе, то лучше вот этот вот заменитель сосны, который и заготавливается легче, и растёт побыстрее. Мосты же через ручьи, дверные косяки, сваи и столбы — всё, что на земле или касается земли, а предназначено для долгой службы — лучше всего из той «железной» оливы, которая вряд ли придётся по вкусу термитам. Стены же — и обычных жилых домов, и фортификационные — лучше всего сразу же начинать строить из камня. Обжиг известняка на строительный раствор, конечно, тоже потребует немало древесины на топливо, но это будет один раз, а из дерева строиться — твёрдого и термитостойкого на такое строительство хрен напасёшься, а мягкое — боюсь, как бы не каждый год пришлось его менять, если и не всё, так немалую часть. Тогда, хоть его и больше, но и его тоже хрен напасёшься. С термитами и современной-то цивилизации бороться не так-то легко, а у нас она ещё и античная в общем и целом, если некоторых отдельных прорывов не считать.

По-хорошему, тут бы много чего ещё наладить следовало бы. Например, ещё разок встретиться с бушменами, да и самим визит главнюку ихнему нанести. Не помешал бы нам кто-нибудь из их молодёжи, который бы поднаблатыкался в турдетанском языке, дабы послужить в дальнейшем переводчиком. Ведь кому-то из наших бушменский язык осваивать — это же проще убиться об стенку. Мало того, что в нём эти щёлкающие звуки, которых белому человеку физически не произнести, а без них и слово совсем другое уже получается, с другим смыслом. Серёга говорит, что у них ещё хлеще — одно и то же слово может иметь абсолютно разный смысл в зависимости от интонации и даже от громкости его произнесения. Это, он говорил, к современному бушменскому языку относится, но с чего бы языку их предков быть в этом плане другим? Пущай уж лучше бушмен говорит на ломаном турдетанском с этими своими щёлкающими звуками — как-нибудь приноровятся наши понимать. Есть и другие вопросы, которые не мешало бы порешать, да только нет у нас уже на это времени. Завтра — сборы, послезавтра — отплытие. Генерал-гауляйтерами новых колоний Тарквинии кого попало не назначают, и нет оснований сомневаться в том, что их наместник на Капщине своё дело знает…

20. В устье Конго

Как я уже упоминал, юг Африки нужен нам не сам по себе. Нет, он очень даже ценен, конечно, и с этим никто и не думает спорить. Если одну только субтропическую зону рассматривать, так она по площади с Испанией сопоставима. Заполучить на халяву вторую Испанию — поди хреново! Наташка облизывается на подходящий климат — всё, что растёт в Испании, будет прекрасно расти и в субтропической зоне Южной Африки. Как не будет хватать земли в метрополии — сколько угодно народу можно будет туда сплавить, в том числе и такого, которому тропический климат не очень-то подходит — те же лузитаны, те же веттоны, те же кельтиберы. И всей этой переселившейся на Капщину прорве народу голодать там уж всяко не придётся — хватит на ней и земледельческих угодий, и пастбищ для скота, и дичи. Серёга же в гораздо большей степени пускает слюну на прилегающую тропическую зону, особенно повосточнее, к северу от верховий реки Оранжевой. Там, он говорит, прямо кладезь полезных ископаемых — и железо, и хром с марганцем, и алмазы, и уран, и уголь. И это только самое основное, а так — его послушай, так легче перечислить, чего там нет. Нефти разве что только с газом там в натуре нет, а всего остального — полно, хоть жопой жри, как говорится. Да и низовья этой крупнейшей южноафриканской реки тоже ископаемыми ништяками как-то не обделены — к югу от них крупное месторождение медной руды, к северу — менее знаменитые, чем из Кимберли, но тоже хорошо известные алмазы Намибии. Даже в самих речных наносах хватает и алмазов, и золотых россыпей, так что есть от чего возбудиться предрасположенным к «золотой лихорадке». Я же считал и продолжаю считать, что реально на драгоценностях богатеют не старатели, а торгаши.

Вот промышленные алмазы — другое дело. Когда-нибудь у нас дойдут руки до добычи и выплавки вольфрама. Прежде всего это быстрорежущая сталь, инструмент из которой повышает производительность станочной обработки металла на порядок. Но и это не предел. Добравшись затем до кобальта, можно будет замахнуться уже и на твёрдые сплавы, которые повысят производительность металлообработки ещё в несколько раз. А чем затачивать прикажете твердосплавный инструмент? Прежде всего корундом, конечно, но после него неплохо бы и на алмазном круге режущую кромку довести. Невзрачное и не имеющее ни малейшей ювелирной ценности мелкое и грязное алмазное крошево — как раз и есть те самые промышленные алмазы. Без которых, кстати, и бриллианта ювелирного не будет — чем ещё прикажете огранивать минерал, твёрже которого в природе нет вообще ни хрена? Но это когда руки до вольфрама и кобальта дойдут, пока же алмазный абразив для нас не актуален. Не актуальны пока-что и прочие полезные ископаемые, которых за глаза хватает испанских, марокканских и кубинских, да и сельскохозяйственные угодья — ну, не такой у нас ещё избыток населения, чтобы без Южной Африки не обойтись. На далёкое светлое будущее — не откажемся, конечно, но до него ещё дожить надо. Пока же мы имеем цели понасущнее, среди которых — добраться наконец до ништяков Востока напрямую, то бишь в обход гребипетских Птолемеев, которые уселись на кратчайшем маршруте, и хрен бы с ними, если бы они только пошлины грабительские драли, но они ж ещё запрещают и не пущают. Ни себе, ни людям, короче.

Аналогичную задачу решали в нашем реале португальцы, когда путь через Суэц преградила Блистательная Порта османов, и Васька Гамский, первым достигший Индии в обход Африки, был далеко не первым, кто пытался это сделать. Но у Васьки Гамского был на дворе излёт Средневековья, а у нас — махровая Античность, и возможности далеко ещё от античных не ушли. Риска же такого, на который шли от лютой безнадёги португальцы, мы позволить себе не можем, и поэтому нам нужны на южном маршруте промежуточные базы, эдакие «аэродромы подскока». Самой ключевой из этих баз на пути к Индии как раз и должна стать южноафриканская Капщина.

Но и эта её функция промежуточной базы, ради которой мы весь сыр-бор с ней и затеяли, пока-что ещё вилами по воде писана. И сама южновфриканская колония ещё не такова, чтобы принять, обслужить и пополнить припасами серьёзную экспедицию — ей до этого ещё расти и расти, и мореманы наши ещё не настолько в подобных вояжах опытны, и корабли у нас ещё не таковы, на которых есть смысл соваться в Индийский океан. Мы же не тот Васька Гамский, чтобы после рискованного, но оптимального по ветрам броска через Южную Атлантику продираться против ветров и течений вдоль восточных берегов Африки. Мы и дальше по ветрам планируем, а это уже второй такой же бросок, который без отдыха и полноценного техобслуживания, да ещё и на модификациях по сути дела тех же античных корбит, был бы уже явным перебором. Да и времени у нас на такое плавание пока нет, а посему мы и не сходим с ума, а возвращаемся, пользуясь попутными ветрами и течениями, вдоль западного африканского берега до дому, до хаты. Как говорится, надо и меру знать. Теперь ближайшая задача — закольцевать этот южноатлантический маршрут, дабы колонии на нём оживлялись и развивались не только экспедициями Тарквиниев, но и частной инициативой относительно мелких морских торгашей. И для этого в идеале так и напрашивается ещё одна промежуточная база.

Берег Скелетов мы, естественно, забраковали сходу — на хрен, на хрен! Он ведь не зря так обозван, верно? Правда, Ефремов в «Лезвии бритвы» и там в прибрежном песке хренову тучу алмазов понамешал, но он же там и флот Неарха утопил без пощады. Я ведь об этом упоминал уже, кажется? Но если чуть севернее устья Оранжевой их подтверждает и официальная карта полезных ископаемых, то ещё севернее, вдоль побережья Намибии, проверять Ефремова как-то не хочется. Множество кораблекрушений и без неарховского флота вполне реальны — подводные камни, ночной туман и не столь уж редкие шторма не способствуют безопасной навигации. А на берегу — пустыня Намиб, абсолютно безводная. И хрен ли толку с того рыбного изобилия в море и с тех многочисленных морских котиков на берегу, когда без воды и не туды, и не сюды? К счастью, наш запас пресной воды был вполне достаточен, и мы могли позволить себе вставать на ночь на якорь, не рискуя без необходимости наскочить в темноте и тумане на риф. Естественно, подальше от берега с его немилосердным прибоем, насколько хватало длины якорных канатов. Когда дойдут у наших руки до алмазов, то хватит им и наносов Оранжевой и вблизи от неё, а перестанет хватать — проще будет добраться до Кимберли. Ну и нахрена нам сдалась эта пустыня?

Вот севернее её — уже веселее. В смысле — зеленее и водянистее. Правда, не так, чтоб очень уж — климат у самого океанского побережья хоть уже и не пустынный, но один хрен ещё засушливый из-за холодного Бенгельского течения. Из-за него же и эти ночные туманы, уже не такие густые, как у берегов Намибии, но достаточные, чтобы пережидать ночи на якоре. Серёга говорил, что в Анголе, в отличие от Намибии, они только зимой, но нам от этого было мало радости, потому как в Южном полушарии на дворе как раз зима и есть. То бишь с одной стороны означенное течение нам помогало, облегчая нам движение днём и волной, и ветром попутных румбов, но с другой — тормозило нас этими грёбаными туманами, из-за которых стрёмно двигаться ночью. Чтобы не страдать от них впредь, надо рекомендовать нашим мореманам на будущее сразу же от Кейптауна брать курс мористее, дабы не бояться близости берега с его мелями и рифами. Нам, к сожалению, приходится терпеть все эти неудобства в исследовательских целях. Мы — первые, и именно нашему главному навигатору выпало составлять перипл плавания в этих водах, который должен будет облегчить жизнь нашим последователям. Ну, строго говоря, абсолютное первенство за финиками фараона Нехо, но они то ли не оставили после себя вменяемого перипла, то ли Карфаген не смог его заполучить, то ли он настолько засекречен, что и моему тестю, не последнему в Карфагене человеку, а члену Совета Ста Четырёх как-никак, добраться до него не удалось. Это при том, что перипл Ганнона Арунтий для нас таки раздобыл, и он должен здорово облегчить нам дальнейшее плавание где-то от берегов Камеруна.

Но устье Конго — это нечто. Не Амазонка, конечно, но эдакая мелкомасштабная пародия на неё, скажем так. По длине уступает Нилу, но по глубине и полноводности его превосходит с немалым отрывом. Это была бы превосходнейшая судоходная магистраль вглубь материка, подобная Амазонке, если бы не пороги в нижнем течении, да не просто пороги типа днепровских или нильских, а есть и уступы с водопадами. Серёга говорит, что всего там около трёх десятков порогов и водопадов на общей длине в триста пятьдесят километров — млять, это же и волок нормальный хрен проложишь типа того, что был на Днепре в обход Ненасыти, а уж о бурлацком способе, которым все остальные днепровские пороги преодолевались, нехрен даже и мечтать. Даже взорвать их на хрен — не выход, и не оттого даже, что взрывчатки хрен напасёшься, а оттого, что бесполезно. Общий перепад высот на всём каскаде — более двухсот пятидесяти метров, и если одни уступы взорвёшь, так другие на их месте образуются, пара-тройка поменьше вместо одного большого, ну и ради чего тогда весь этот сыр-бор? В реале этим никто и не заморачивался, а проложили железку в обход всего этого каскада, обозванного водопадами Ливингстона. Сами же эти пороги с водопадами — млять, это сколько же гидроэнергии зря пропадает! Ну, в реале-то бельгийцы ещё проектами ГЭС заморочились, но построить две штуки удалось только во второй уже половине двадцатого века, и уж всяко не нам с нашими античными в общем и целом возможностями на такое замахиваться, да и смысла-то особого нет.

Серьёзные вложения оправдают себя только при серьёзном же и освоении всего региона, а это-то нам как раз и не с руки. Даже не в неграх дело, которые если ещё сюда и не пришли, так придут во вполне оборзимом будущем. Эта-то черномазая напасть как раз неплохо лечится цепью фортов с артиллерией и пулемётами вдоль всего южного берега с простреливанием всех переправ — севернее расселяйтесь, хрен с вами, а на южный берег вас никто не приглашал. Но что прикажете делать с этим грёбаным мухом цеце, который лётает, где ему вздумается, и кусает, кого ни попадя? Так что ну его на хрен, это освоение тутошнего региона, нам только некоторые ништяки из него нужны, которые и дикари на побережье сами доставят в обмен на стандартный колониальный набор. Так что фактория только здесь в перспективе напрашивается в любом наиболее подходящем месте от устья и примерно до полутора сотен километров выше, где и начинается тот ливингстоновский порожисто-водопадистый каскад.

Но сейчас нам даже и не до фактории — ни времени на неё у нас нет, ни людей. Нам пока эстуарий Конго хотя бы в общих чертах разведать, получив в итоге пусть далеко ещё не топографическую, но хоть более-менее сносную крупномасштабную карту. Ну и в идеале хорошо бы ещё с дикарями тутошними, кем бы они ни были, хотя бы какой-нибудь контакт установить, дабы облегчить жизнь будущим основателям фактории. Одиннадцать километров, кстати, ширина эстуария у кромки океана, но сток Конго таков, что и по этой кромке забортная вода практически пресная — хоть и не амазонское Пресное море, но тоже что-то немножко типа того. Поэтому нехрен и вверх по реке подниматься — для высадки вполне пригодны и берега эстуария.

— Ну вот какому только глупцу пришло в голову испортить такое хорошее вино такой горькой дрянью? — ворчливо поинтересовался мореман, мужик вполне надёжный и исполнительный, но острый на язык и не стесняющийся высказать своё мнение по поводу неприятных для него приказов.

— Нескольким глупцам, и я — один из них, так что все свои претензии к ним ты можешь высказать мне, — сообщил я ему, принимая и выпивая залпом чарку суррогатного «джин-тоника» из креплёного вина, разведённого крепким отваром хинной коры, — Да, ты прав — дрянь ещё та.

— Нет, ну раз ты, досточтимый, эту дрянь пьёшь, и твои друзья её тоже пьют, и наш навигатор тоже, то и я её, конечно, тоже выпью, — пожал плечами ворчун, — Раз все её пьют — чем я лучше других? Но объясни мне, досточтимый, для чего вы мучаетесь сами и мучаете всех нас этой горькой отравой?

— Это от болотной лихорадки. Здешняя — гораздо страшнее той, которая бывает у нас, и эту отраву мы с вами пьём для того, чтобы не заболеть ей. В кустах по берегам реки комарьё, в зарослях на морском берегу — москиты, и любой из них может заразить тебя или любого другого из нас проклятой лихорадкой.

— Так а разве она не от болотных испарений?

— Нет, её разносят эти кровососы.

— А этот уксус, которым мы натираемся, разве не от них?

— От них. Но всегда может найтись какой-нибудь один, которого не отпугнёт и уксус. И по закону подлости — именно он может оказаться разносчиком лихорадки, укусив перед тобой заражённую этой лихорадкой обезьяну. Так зачем же мы будем рисковать?

— Нет, ну если так, то оно понятно. Но вино-то хорошее всё-таки портить зачем? Разве нельзя вино отдельно, а эту дрянь — отдельно?

— Можно. Но без вина эта дрянь — ещё дряннее. В вине ты её хоть и с немалым отвращением, но выпьешь — за компанию со всеми и чтобы не остаться без своей винной порции. А отдельно — выпьешь один раз за компанию с нами, во второй — разве только из чувства долга, но на третий решишь, что здоровье у тебя и так железное, так что хватит с тебя и первых двух раз, с удовольствием выпьешь вино и с ещё большим удовольствием выплеснешь эту горькую дрянь за борт. Через неделю твоему примеру будет следовать уже весь экипаж, и какое-то время вам даже будет везти, как везёт порой первопроходцам и дуракам. Но вечного везения не бывает, так что лучше уж пейте эту дрянь с вином.

Свои малярийные комары и своя малярия есть, конечно, и в Средиземноморье, включая и Испанию. Но там они свои, и народ к ним за века адаптировался — редко когда попадётся совсем уж лишённый иммунитета, и ещё реже таких наберётся достаточно для эпидемии. Ну, с учётом того, что мазохисты, любящие кормить комаров, встречаются ещё реже, а в основном народ применяет от этой пакости те или иные народные репелленты. Яблочный уксус — один из них, и действует он достаточно неплохо, а учитывая всеобщую практически иммунность населения к «своей» малярии, этого обычно хватает. Но здесь-то ведь экваториальная Африка, и сами мы не местные, так что иммунитета от тутошней малярии ни у кого из наших нет и быть не может — ну, единичных случайных мутантов в расчёт не берём. Поэтому репеллент репеллентом, но и хинным отваром пренебрегать не следует. Двойная подстраховка — всяко надёжнее одинарной.

Нехватка хинной коры — тоже одна из причин, по которым мы пока не можем позволить себе спешки со здешней факторией. Я ведь рассказывал, как мы её добывали в Панаме? После той нашей разведки эдемские финики туда плавают, и кое-какие поставки от них поступают, но это мизер, которого хватает только на кратковременные небольшие экспедиции типа вот этой нашей, а постоянная фактория и расходовать тот хинный отвар будет постоянно, и как тут коры на неё напастись? Наша же кубинская плантация ещё не доросла до урожайного состояния, да и не настолько она велика, чтобы решить проблему раз и навсегда. Вот когда мы посадочным материалом с неё несколько новых плантаций засадим, да уже с них урожая коры дождёмся, тогда — другое будет дело, а до тех пор мы всё ещё на голодном хинном пайке. Поэтому откладывается до лучших времён, несмотря на заманчивые перспективы, широкомасштабная торговля с экваториальной Африкой, не говоря уже о Южной Азии, чья местная малярия пострашнее здешней африканской.

Хватает здесь, конечно, и других лихорадок, от которых не поможет хина, и все они разносятся кровососами, но главная здешняя пакость — это грёбаный мух, разносящий грёбаную сонную болезнь. Поэтому я лично проверяю у всех чистоту полотняных туник и таких же головных накидок, отбеленных медным купоросом. Приготовили их ещё вчера, но в таком деле лучше перебздеть, чем недобздеть. Этот сволочной африканский слепень не любит белого цвета, и чем светлее одёжка, тем меньше вероятность быть атакованным им. И конечно, мы не жалеем и яблочного уксуса, натираясь им как следует и пристёгивая к поясным ремням фляжки с ним же, дабы было чем обновить защиту, когда выветрится эта. Проверяю и сапоги — правда, уже не столько от этого муха, сколько от змей. Здесь — Африка, и для белого человека в ней никакая мера предосторожности лишней не будет…

— Ахтунг! Крокодилен! — предупредил Володя, указывая на выглядывающие из воды глаза и ноздри трёхметрового примерно водоплавающего ящера, — Крокодила не так, чтобы большая, но один хрен кусачая! — по крокодильим меркам он в самом деле невелик и едва ли видит в нас добычу, но тяпнуть в оборонительных целях очень даже способен.

— Стоп! — Серёга указал на свисающую над тропой ветку, среди листвы которой замаскировалась зелёная древесная змея, — Не мамба, хвала богам — видите вон те чёрные полоски? Это бумсланг. Не трогайте его, и он не нападёт. Вот если увидите чисто зелёную — её бойтесь, это будет, скорее всего, та же самая узкоголовая мамба, что и на юге…

— А этот, как его там, ейный сородич или из гадюк? — поинтересовался я.

— Бумсланг? Он вообще из ужеобразных — не все ужи безобидны, и этот — как раз довольно-таки опасен.

— Ядовитый древесный уж? — хмыкнул спецназер, — И что, сильно ядовитый?

— Сопоставим со знаменитой очковой коброй, между прочим. Но, как видишь, не агрессивен — сам уполз от нас подальше. Мамба — ныкалась бы до последнего момента, а потом напала бы сразу.

— Млять, у этих черномазых всё не как у людей! Ужи — и те ядовитые!

— Ну, наш дальневосточный тигровый уж тоже ядовитый, и в Японии известны смертельные случаи от его укусов. Но в основном — да, Африка. Есть ещё серая древесная змея, она же — винная, любит ветки и лианы. Тоже ужеобразная, хоть и не так опасна, как бумсланг. Но если тяпнет — тоже приятного мало. Поэтому зевать не рекомендую.

Идём, значится, по тропе, по сторонам посматриваем, да и о ветках над башкой тоже не забываем, раз уж их так любят всевозможные змейки типа мамб и вот этих самых неправильных африканских ужиков. Разносящая заразу мошкара по сравнению с ними — так, фоновая неприятность. Поначалу, впрочем, и она внушала опасения, как-то не спеша разлетаться веером от нашего уксусного репеллента, а иной раз и норовя атаковать как ни в чём не бывало, но затем все заметили, что атаковать-то она атакует, но в последний миг передумывает и не садится, а улетает восвояси, хоть и без видимых признаков паники. Не совсем то, чего хотелось бы, поскольку на нервы всё-же действует, но основной результат бесспорен — не кусают. На всякий пожарный мы, конечно, на обратный путь натрёмся ещё разок, дабы зря не рисковать, а пока репеллент действует — больше внимания мы уделяем змейкам, от которых репеллента не изобрели и в нашем современном мире.

— Под ноги тоже посматривайте, — напомнил Серёга, — Тут наземных не меньше, чем древесных. И учтите, я их тоже знаю не всех, так что остерегайтесь лучше любых.

— А вот эту знаешь? — первую из встреченных нами наземных, маскирующуюся среди опавших и гниющих листьев, увидел я, — По длине похожа на ядовитую, но жирная, млять, что твой удав.

— Проверять её на укус я бы не советовал, — заметил геолог, — Именно эта змейка — уж точно не удав, а габонская гадюка. Шумящая, которую мы с вами уже знаем по югу материка, тоже не стройняшка, но эта — самая жирная из всех гадюк. Она родственна той шумящей и в этих дождевых лесах обитает вместо неё.

— По ядовитости такая же? — спросил Володя.

— Да, примерно тот же уровень и степень опасности укуса. Правда, вероятность схлопотать его пониже — это ещё и самая спокойная из всех ядовитых змей. Известны и случаи, когда её ловили за хвост, а она лениво вырывалась, но даже не пыталась укусить. Но случаи укусов, в том числе и смертельных, тоже известны, так что экспериментировать с её миролюбием не рекомендую. В общем, паниковать при её виде причин нет, но пинать её ногами или наступать на неё — такого юмора она может и не понять.

— Поэтому в футбол мы ей играть не будем, — прикололся спецназер.

— Ну, откровенно говоря, не очень-то и хотелось, — констатировал я, аккуратно переступая через жирный хвост лениво уползающей с нашего пути змеи, — Не топтаться по ней! — добавил по турдетански идущим следом, — Она же по вам не топчется? Вот и вы по ней тоже не топчитесь, — судя по гоготу нашего сопровождения, возражений не было.

Если на что-то и будут когда-то нужны эти жирные африканские гадюки нашим колонистам, так разве только на прививки от гадючьего яда. Ради мяса на них охотиться — мы не из голодного края прибыли. Из змеиной кожи, правда, делают красивые пояса, и ей же нередко обтягивают плечи композитных луков — и красиво, и защита от сырости. Но это какой ширины должны быть плечи у лука, чтобы на их обтяжку понадобилась вот эта жирнющая габонская гадюка? Я такой лук точно хрен растяну, да и единичные качки тоже едва ли, а в арбалетах и их станковых аналогах будущее за стальными дугами. А посему — пущай себе живут там, где под ногами у наших не путаются.

В общем, если кто-то полагает, что самые опасные в джунглях экваториальной Африки — это хищные леопёрды с крокодилами, да взбесившиеся по причине сезонного обострения слоны — он глубоко ошибается. Даже не разъярённые гориллы и не жадные до чужого добра черномазые, включая и людоедов, в ней наибольшая опасность, а прежде всего относительно мелкая ядовитая или совсем мелкая заразная пакость. Вот её реально до хрена, и если мер предосторожности не принимать — неприятности гарантированы. Вот жёлтую лихорадку даже взять, возбудитель которой сугубо американский, в Старом Свете отсутствующий. Но то возбудитель, а вот комар-разносчик, Серёга говорил, африканский. Сейчас он местные какие-то не столь страшные лихорадки разносит, но как покусает веке эдак в шестнадцатом болящих мореманов-работорговцев, так почнёт и жёлтую лихорадку по Африке разносить, а когда его по неосторожности в Америку завезут, так он и там тоже эпидемии жёлтой лихорадки устроит в невиданных ранее масштабах…

А живность посерьёзнее — ну, имеется и она, конечно, но с саванной и близко не сравнить. И там она не на каждом шагу кишмя кишит, но травой-то саванна вся поросла, а это — корм для травоядных, которых и плодится как раз на имеющийся кормовой ресурс. А тут — лес, и хотя в целом биомассы больше, древесные стволы — хреновая замена траве как корму. Ну так и живность же лесная, соответственно, с лесным кормовым ресурсом сбалансирована. Где-нибудь птиц на дереве голос подаст, где-то обезьян мелкий с другого отзовётся, но хрен ли это за живность по сравнению с пресловутой Большой африканской пятёркой? А покрупнее их животину в лесу ещё поискать надо, и ищешь её не один только ты, так что она давно уже учёная и сама на глаза показаться не стремится, а норовит всё больше прикинуться ветошью и не отсвечивать. Местные-то найдут, конечно, потому как все повадки её знают, а пришлый вроде нас — в двух шагах от неё может пройти и хрен её заметить. Ну, я утрирую, конечно, ради пущей наглядности.

— Все тропические дождевые леса подразделяются на первичные и вторичные, — просвещал нас Серёга, — Современные джунгли нашего прежнего мира — в основном уже вторичные. Они вырастают на тех заброшенных участках, где прежде ради хозяйственной деятельности был сведён первичный лес. Например, выжгли его дикари для подсечного земледелия, через несколько лет плодородие почвы истощилось, и они выжгли под поля новый участок, а этот забросили. И тогда на заброшенном участке растут неприхотливые к почве сорняки, из которых и формируется основа будущего вторичного леса. Только за века может накопиться новая почва для восстановления леса первичного типа, но дикари обычно столько не ждут — им нужны новые участки под новые поля, так что в местностях с земледельческим населением первичные леса восстановиться не успевают.

— А этот какой? — поинтересовался Володя.

— Этот больше похож на первичный, — заценил геолог, — Чащобы в нём не особо густые, и нам не приходится прорубаться через них мечами и топорами.

— То есть черномазые сюда ещё не добрались? — этот вопрос мне представлялся поактуальнее теоретических классификаций африканских джунглей.

— Похоже, что нет. По крайней мере, предки земледельцев и скотоводов банту. За охотников-собирателей классической негроидной расы, сам понимаешь, не ручаюсь.

— Ага, вроде, и Гумилёв раньше времён Цезаря Того Самого черномазых банту сюда не приводил, — припомнил я, — Про каких-то доземледельческих, вроде, тоже у него не мелькало. Тогда тут должны сейчас быть бушменоиды или пигмеи, получается?

— Предки пигмеев, — уточнил Серёга, — А вот успели они уже измельчать или ещё нет, хрен их знает.

— Так а пигмеи разве не черномазые? — озадачился спецназер.

— Современные — с большой негроидной примесью, но исходно они — отдельная раса. Возможно даже, что и не одна — вроде бы, это два разных народа, и происхождение у них тоже разное. Кажется, и в Египет времён Нового царства их привозили, уже мелких, и в Рим имперских времён на Игры…

— Ага, читал у Манникса, — оживился я, — Ещё и скачки верхом на страусах там с ними устраивали. Тогда, получается, должны быть уже измельчавшими.

— Так я не уверен, те ли тутошние, которых туда привозили, — пояснил геолог, — Те, естественно, давно уже мелкие, но если здешние — не те, а другие, то тогда могли ещё не измельчать. Могут оказаться и примерно того же роста, как и те бушмены на юге.

— А с хрена ли этим быть другими? Такой же ландшафт, такой же образ жизни.

— Соседи другие. Судя по Сенегалу, негры уже начали осваивать дождевые леса с севера, и скорее всего, то же самое творится по всему их северному краю. А значит, они уже оттеснили тамошних предков пигмеев из редколесий в голодные неудобья.

— А тут разве не такой же лес?

— Ну, первичный лес, с одной стороны не так хорош для собирателей, поскольку в нём меньше плодовых деревьев, а от древесины ценных пород вроде эбена или красного мало толку, если у тебя каменный топор. Но с другой — первичный лес светлее и на такой густой, так что в нём и дичи больше, и охотиться удобнее. Но на севере уже негры теснят, а здесь местным ещё вольготно.

— Думаешь, из-за этого?

— Ну, я ж сказал, что не уверен. Может, и эти уже измельчали, а может, пока ещё сохраняют нормальный для своей расы рост, если жратвы хватает. Пока мы их не увидим живьём — точно знать не будем, а будем только гадать.

Деревья, судя по высоким и толстым стволам — прекрасная деловая древесина, среди которой мы заметили и пресловутые красное с эбеновым, прекрасно известные нам уже по Сенегалу, и африканский тик, куда менее знаменитый, но для целей ширпотреба куда более полезный, ну и, конечно, дикую масличную пальму, как раз экваториальный климат и предпочитающую. Было немало и других древесных пород, нам неизвестных, и нам оставалось лишь сожалеть об отсутствии времени на полноценный сбор образцов для Наташки, которая наверняка обнаружила бы среди них что-то знакомое и представляющее немалый интерес. Увы, с нормальным изучением здешних ништяков придётся обождать…

Дичь — ну, о древесной, представленной пернатыми и мартышкоподобными, я уже упомянул. От наземной же нам пока-что попадались только следы, зато самые разные — и мелких копытных, не превышающих размерами и ягнёнка, наподобие миниатюрных лесных, что встречались нам на Капщине, и покрупнее, тянущих на антилопу нормального размера, и ещё крупнее, которые нас озадачили — вроде бы, лесного подвида гну, такого, чтобы именно в глубине джунглей обитал, в природе не существует. Или мог в античные времена существовать? Но и о вымершем никаких упоминаний как-то не припомнил ни я, ни Серёга. Млять, сплошные загадки! Смутил и след, похожий на буйволовый, но мельче, а главное — одиночный, что однозначно исключало телёнка-подростка, поскольку буйвол — живность стадная, так что сами по себе могут пастись лишь взрослые самцы, изгнанные из стада матёрым вожаком. Впрочем, наш геолог вспомнил о «карликовом быке», то бишь о мелком лесном подвиде африканского буйвола. Зато след слона не отличался размером от североафриканских, намекая на аналогичную величину и тутошних лесных хоботных. В общем, есть живность в этих лесах, просто не любит она мозолить глаза кому попало.

— Кстати, господа, а на нас тут никто не вздумает поохотиться? — спросил вдруг Володя самым невинным тоном.

— Местные дикари, конечно, могут быть и людоедами, но охотники-собиратели всегда малочисленны, и мы для них — слишком трудная и опасная добыча, — ответил я ему, — Им же мяса пожрать нужно, а не заслужить звание героя племени посмертно.

— Вообще-то я имею в виду не дикарей, а нормальных четвероногих хищников.

— Леопёрд разве только. Но на группу вооружённых людей он нападать не дурак — по той же причине, что и дикари. А львы в глубине джунглей не водятся.

— А гиена здоровенная, которую у Ефремова евонный грека с негрой и этруском копьями завалили на хрен?

— Гишу из «На краю Ойкумены»? — вспомнил геолог.

— Ага, он самый. Он ещё, вроде, на каких-то древнегребипетских рисунках был нарисован — ну, опять же, у Ефремова.

— Ну, это Ефремова и спрашивать надо, что за рисунок такой, о котором никто из историков почему-то не в курсе. А так — ну, водилась в Северной Африке гигантская гиена величиной с хорошего льва, но до хомо сапиенса она хрен дожила, да и размер у ней ну никак не ефремовский. Не слоноядный, скажем так. Большой львиный прайд может в принципе напасть на слона-подростка, но то прайд, а не одиночный лев, так что и гиене львиного размера в одиночку на слоновой охоте ловить было бы нечего, а Ефремов её как раз одиночной изобразил.

— Так не её же. Сам же говоришь, что размер не тот. Там такая зверюга описана, что куда до ней льву или даже медведю гризли! Ну какой в звизду лев на троих мужиков с серьёзными копьями в лоб попрёт?

— Скорее всего, Ефремов там изобразил или гиенодона, или ещё какого-нибудь из креодонтов, — вмешался я, — Кажется, в «Детской энциклопедии» мелким ещё читал, что некоторые из них были охренительных размеров.

— Да, похоже на то, — согласился Серёга, — Всё-таки мужик был палеонтологом. И кстати, как раз его экспедиция раскопала окаменелости гиенодонов в пустыне Гоби. Из них самый крупный — забыл его видовое название — обитал и в Северной Африке и дожил почти до середины миоцена.

— Разве? Я думал, креодонты только в палеогене были.

— Нет, самые поздние из гиенодонов дожили до середины миоцена, но только в Индии. А этот североафриканский был где-то до четырёх метров в длину, а рост в холке с человека. Настоящие слоны его уже не застали, но на мастодонтов он поохотиться успел, как и на ранних носорогов. Находки фрагментарные, но во времена Ефремова креодонтов так и реконструировали, очень похожими на гиен, так что мэтр вполне мог иметь в виду и его. Ну, продлил ему разве только жизнь в качестве редкого реликтового вида в аккурат до античных времён, чтобы его героям было с кем погеройствовать.

— Выдумка Ефремова, значит, — разочарованно констатировал спецназер.

— Ты этим сильно опечален? — подгребнул я его.

— Да ну их на хрен, такие приключения! Мне и без них как-то не скучно, — и мы рассмеялись все втроём.

Но кто ищет, тот всегда найдёт, и в конце концов попалась нам наземная фауна и поприличнее змей. Не креодонт гигантский, конечно, даже не плейстоценовая львиного размера гиена, но обыкновенный для этих мест леопёрд таки обозначился. В смысле, дал понять, что он тут не просто так прогуливается, а вообще-то царь горы, то бишь вершина местечковой пищевой пирамиды. Наверное, если бы мы засуетились, дело дошло бы и до вполне традиционного выражения нам своего неудовольствия в виде громогласного рыка и демонстрации клыков, которые у леопёрда для его размеров весьма внушительные. Но наше деловитое развёртывание в цепь и щелчки взводимых курков порушили ему весь его традиционный сценарий. Звери инстинктивно ощущают настрой оппонента, а тут вполне прозрачный намёк — типа, шёл бы ты и дальше своей дорогой, покуда мы не рассердились. Для порядка он, конечно, поворчал, после чего с сознанием выполненного долга скрылся в зарослях. Ну и, поскольку именно этот большой кошак был не чёрным, а нормальным пятнистым, факт перебегания нам дороги был не в счёт, и мы продолжили путь по той же тропе. И не зря. На небольшой полянке перед зарослью бамбука мы увидели окапи. Это, если кто не в курсах, лесной сородич жирафа — небольшой, с не столь длинной шеей, не пятнистый, а однотонно коричневый, но с чёрно-белой зебровой расцветкой конечностей. Сейчас, наверное, ещё не столь редкий, как в нашем современном мире, но валить его у нас и мысли как-то не возникло. Поглядели, да и шуганули с дороги — геолог посоветовал заготовить саженцы местного бамбука, наверняка более пригодного для дождевых лесов. Зато дальше, наткнувшись на небольшого и буроватого лесного буйвола, смехотворную пародию на чёрного капского, мы с ним уже не церемонились, а уложили залпом.

Ну, мелькнула ещё в ветвях деревьев парочка мандрилов, этих лесных пародий на настоящих саванновых павианов, во многом аналогичных им по повадкам, но на них мы уже пожлобились тратить боеприпасы. На Капщине расклад был другой, поскольку там мы колонию основывали с собственным сельским хозяйством, и тамошних павианов нужно было раз и навсегда отвадить от территории наших будущих сельскохозяйственных угодий. Здесь же никакой серьёзной колонии с плантациями мы в оборзимом будущем не планируем, даже фактория постоянная ещё не на ближайшую пару-тройку лет, а посему и тутошние «тоже типа павианы» нам пока-что ничем не мешают. Ну и какой тогда смысл? Пока мы тут разведку проводим, в эстуарии наши собирались на местного африканского ламантина поохотиться, мало чем отличающегося от привычного нам уже американского. Любит пресные и слабосолёные воды, отчего и не заплывает далеко в море, а в остальном ламантин — он и в Африке ламантин. И вместе с ним нам вот этого буйвола-недомерка на всю экспедицию за глаза хватит. Ну и ещё кое-какие соображения имеются по аналогии с Капщиной — ага, дипломатического характера, потому как что-то подсказывает мне, что контакт, ради которого и затеяна наша высадка, уже не за горами…

— Макс, тебе не кажется, что за нами наблюдают? — спросил Володя.

— У тебя тоже такое ощущение или ты что-то конкретное заметил?

— Да птиц вон с тех кустов вспорхнул, ну и мартышка на дереве притихла.

Сработало, как и на Капщине. Стоило спецназеру указать пальцем на то место, которое показалось ему подозрительным, как там шевельнулись ветки, выдавая со всеми потрохами заныкавшегося туземного шпиена. Дальше, правда, пошло несколько иначе. То ли перебздел шпиен, то ли не был уполномочен на контакт выходить, но ретировался он, так на глаза и не показавшись. Наши бойцы уже и освежевать тушу недобуйвола успели, и разделку её заканчивали, когда показались наконец полномочные представители здешнего коренного населения.

Ну, что о нём можно сказать? Если всё на свете упрощать до предела, как это и любят маленькие простые человечки, дабы не напрягать чересчур свои простые как три копейки мозги, и считать черномазыми всех в Африке, кто не белый, то тогда — да, и этих тоже можно причислить к негроидам. А почему нет? Смуглые, кучерявые, широконосые. Но если у кого мозги посложнее трёх копеек устроены и нюансы учитывать в состоянии, то тогда и картина вырисовывается посложнее. Со временем потомки тутошних дикарей, безусловно, почернеют — куда ж они на хрен денутся, когда до них доберутся кормящиеся земледелием и размножающиеся как кролики настоящие черномазые? Пока же их масть — такая же, как и у бушиенов на юге континента. С ними же сближает этих и пристрастие к луку со стрелами вместо дротиков, выдающее их заточенность под охоту на мелкую дичь в основном, а не на мегафауну. Примерно тот же у них и рост — помельче наших, но и ни разу не пигмеи. То ли не успели ещё измельчать, то ли измельчавшие живут где-то дальше в глубине джунглей, а потомкам этих предстоит в будущем смешаться с пришлыми банту, дав начало нормальным неграм Конго. Как и у бушменов, у этих заметно по сравнению с неграми растут усы и бороды, хоть и не дотягивают до европейских. Зато узкоглазость и скуластость, делающие бушменов похожими на монголоидов, у этих не просматриваются, жопастость бушмено-готтентотская как-то тоже, да и волосы на башке густые и растут не пучками, а сплошным покровом. Но стригутся тоже коротко, как и бушменоиды саванны — видимо, имеют на то схожие причины. Когда заговорили — оказалось, что и язык у них схожего с бушменским типа, то бишь с этими их щёлкающими звуками, которых белому человеку не воспроизвести. Но нам-то какая от этого разница, если один хрен «моя твоя не понимай»? По всем признакам выходит, что первичная раса у них с бушменами одна, и в этом смысле они тоже бушменоиды, но не типичные, если за таковых именно бушменов с готтентотами считать, а поуниверсальнее, с менее ярко выраженными отличиями от всех остальных человеческих рас. Ну, для нас это, опять же, не столь важно.

Гораздо важнее другое. Судя по костяным или из твёрдого дерева, но уж точно не металлическим наконечникам их стрел, парочке каменных топориков и отсутствию как явления чего бы то ни было, хотя бы отдалённо напоминающего мачете, тутошние тоже продолжают жить в каменном веке. И именно поэтому примечательно копьё их старшего — с железным наконечником чрезвычайно грубой ковки, не иначе, как ковали каменным молотком на каменной же наковальне, но втульчатый и формой похожий на те, которыми вооружаются финики. Похожие мы видели в своё время и у черномазых Керны, явно тем финикам подражавших, а уж какими путями и через сколько рук попал сюда именно этот конкретный экземпляр, можно только гадать. Ясно одно — своего железа у них нет, но об его существовании в природе они знают и ценить его должны весьма высоко. Ну а раз так, нам есть чего предложить им, если у них найдётся чем заинтересовать нас…

Баловать их сходу никто, конечно, не собирался. Полезную железяку надо ещё заслужить. А пока мы им вручили ради знакомства и в знак мирных намерений красную ленточку в количестве одна штука, дабы сразу же начинали думать и в конструктивном направлении — как и чем заработать ещё. Грохот винтовочных выстрелов они, ясный хрен, слыхали, и об его источнике их шпиен им, само собой, доложил, да и буйвол этот мелкий, разделку которого наши как раз закончили, наглядно демонстрирует, что с нами не шибко хороша тривиальная идея «напасть и отобрать ништяки». Позже, когда они изучат наших получше и убедятся, что такие же люди, как и они сами, а не какие-то сверхъестественные выходцы из какого-то потустороннего мира, могут и на эту тему размечтаться, и это надо, конечно, учитывать на будущее. Пока же они банально бздят, хоть и не показывают вида. Во всяком случае, их жесты и возгласы даже на попытку претензий по поводу заваленного недобуйвола не смахивают, а скорее, на стремление выяснить вопросы поглобальнее — кто мы такие, откуда взялись, и чего нам здесь, собственно, нужно. Как они это выяснить себе представляют, когда «моя твоя не понимай», хрен их знает, хотя допускаю, что и они сами это прекрасно понимают, а попытка — чисто ритуальная, потому как положено. Кончилось же тем, что показали мы им образцы стандартного дикарского набора, и они намёк поняли — с собой-то у них, конечно, едва ли что-то интересное для нас найдётся, а вот в селении или стойбище, возможно, что-то и обнаружится. Сделали они нам приглашающий жест и пошли по тропе впереди, и никаких опасений, как бы мы сами на селение не напали — ну, хотя бы для захвата рабов, например. Похоже, что не практикуется подобного в этой части Африки, и работорговцы-финики сюда так и не добрались, раз уж и мыслей таких у них не возникает. Ну, оно и логично — какие в звизду рабы из охотников-собирателей, когда есть знакомые с земледелием, а значит, и с полевыми работами, черномазые Сенегала, и там же рядом и весь остальной набор африканских ништяков? И золото там, и слоновая кость, и дерево ценных пород, и прочая экзотика. Вот и не плавают финики дальше Сенегала — а нахрена козе баян, спрашивается? Для нас это к лучшему — проще контакт налаживать.

Селение — это, млять, что-то с чем-то. Если они и не прямые предки пигмеев, то уж точно их ближайшая родня. Вот как в научно-популярных фильмах про пигмеев эти их полукруглые шалаши из тонких веток и больших листьев показывали, так и у этих точно такие же, только побольше немного, под их более приличный рост. Каждый день на новом месте такой строить не будешь, особенно без хорошего стального мачете, но раз в неделю — уже не в напряг, а судя по сухим листьям кровли, они на этой стоянке уже и подольше обитают. Небольшая прогалина, короче говоря, на ней несколько вот эдаких халабуд по кругу, а в центре вытоптанная до грунта площадка с кострищем. У входов в шалаши сидят их обитатели — кто на пятой точке что-то мастерит, кто на корточках бездельничает или с соседом болтает. Дикари — они повсюду такие. Больше всего любят сидеть на корточках и курить бамбук. Если бы ещё ручная обезьяна бананы срывала и приносила, это был бы для них вообще рай на земле, но бананов в античной Центральной Африке ещё не завелось, а до идеи приручения живности они не допетрили, поэтому просто сидят и курят бамбук. В смысле, курить-то они его не курят, они его щепки в качестве ножей используют, но чтоб недвижимость от точки приземления оторвать — это веская причина нужна, сопоставимая с урчащим от голода желудком.

Когда они старшего своего увидели, нагруженного добытой сопровождавшим его лучником обезьяной — обрадовались неподдельно. Сильно подозреваю, что не столько ему, сколько его грузу. Судя по суете, собирались пуститься в пляс, но наше появление их насторожило. Старший урезонил паникёров, и в заросли никто не кинулся, но ихние бабы с мелкой детворой были буквально на грани. Мужики спокойнее отреагировали, но тоже, конечно, прихренели от эдакого сюрприза. Наши ухмыльнулись, когда Володя указал мне на рассевшегося высоко в ветвях дерева и уверенного в своей безопасности мандрила, а затем многозначительно похлопал по прикладу своей винтовки. Я глянул на Серёгу, тот призадумался, оглядел дикарей, ухмыльнулся от предвкушения предстоящего зрелища и кивнул, и тогда я, тоже ухмыльнувшись, дал спецназеру «добро».

У лесных обитателей свои рефлексы, отличающиеся от рефлексов обитателей открытой саванны. Наземь при грохоте выстрела никто не распластался, но все как один дружно присели и замерли, изобразив статуи, и только наш смех вывел их из ступора. Их старший опомнился первым, прикрикнул на остальных, явно стыдя за трусость — ага, как будто сам только что не перебздел вместе со всеми, гы-гы! Указываем ему на заваленного павианообразного, которому не повезло оказаться не в тот момент не в том месте, машем рукой — типа, забирайте, нам не жалко, он тут же сориентировался и послал двоих забрать добычу, а остальные таки пустились наконец в пляс. Особенно бабы и молодые девки.

— Современные пигмеи тоже таким манером пляшут после каждой удачной для них охоты, — пояснил нам геолог, — Благодарят духов леса за вкусную и питательную еду. А тут ещё и мандрил. Он хоть и не настоящий павиан, но во многом такой же, и там, где охота на него запрещена или население безоружно, он охреневает от безнаказанности, и его реально боятся — может запросто напасть и искусать, если на пути у него встанешь. А у них — разве ж это оружие?

— Стрелы запросто могут быть и отравленными, — возразил Володя.

— Яд подействует не сразу, а за пару минут разъярённый павиан на адреналине может такого наворотить, что ну его на хрен. Тем более, что эти сволочи, как и настоящие павианы, злопамятные и мстительные, и если при неудачном попадании яда не хватило, и подранок не сдох, а оклемался — пакостить он будет долго и целенаправленно. Думаю, они тут немало натерпелись от этих грёбаных мандрилов, а сегодня — справедливое возмездие сверхъестественными громом и молнией, так что их восторг меня не удивляет.

— А нахрена они вымазались чем-то таким, что чернее сенегалок? — я заценил их «макияж», отсутствовавший у не участвовавших в пляске мужиков и пацанвы.

— Скорее всего, какой-то репеллент от комарья, — предположил Серёга, — Жара, пляшут они старательно, а запах пота привлекает кровососов.

— А все остальные?

— Так и репелленты же разные бывают. Этот, возможно, слишком пахучий для дичи, и тогда он не подходит охотникам. И кстати…

— Точно! — спохватился и я, — Всем натереться! — это я добавил по-турдетански для наших бойцов, и мы все старательно натёрлись уксусом из фляжек, — И это, на девок дикарских пялиться поменьше! — тутошние гораздо симпатичнее капских бушменок, если на их вымазанность внимания не обращать, да на обритые зачем-то бошки, на которых, судя по их бабам постарше, должны расти густые мелковьющиеся волосы, обещаюшие вымахать в пышную гриву, если их не стричь коротко.

— А ведь если их хорошенько отмыть и дать волосы отрастить, так некоторые будут очень даже ничего, — спецназер проделал такую же умозрительную реконструкцию, как и я, — Даже жаль, что с мозгами у африканских дикарей проблемы.

— Ну, вообще-то с их мозгами проблемы не столько у самих дикарей, сколько у окружающих, которые сдуру допустят их в свой социум, — хохотнул геолог, — Они-то сами и с обезьяньими мозгами чувствуют себя прекрасно, если другие опекают их и подтирают за ними их сопли. Хотя, бушмены ведь тоже «здравствуй, дерево», но раскопан и один их череп с таким объёмом мозга, который сделал бы честь и европейским кроманьонцам. Так что единичные аномальные умники вполне возможны и среди таких «детей природы»…

На вкус поджаренное на костре мясо мандрила, которым дикари угостили и нас, мало чем отличалось от павианьего. Но мы ведь, собственно, не для этого его стреляли, а как для демонстрации «грома и молнии», так и для внушения туземцам понимания, что не это следует предлагать нам на обмен. Дело-то ведь шло к налаживанию торговли, а как её налаживать прикажете, когда «моя твоя не понимай»? Только вот так, намёками. Намёк их старший понял, хоть это и потребовало от него недюжинных мыслительных усилий. Или просто слухами земля полнится, и здесь хоть и краем уха, но наслышаны о торгующих по северную сторону лесов, то бишь в Сенегале, финиках из Керны и о том, чем именно они в Сенегале отовариваются? Одна леопёрдовая шкура у них нашлась — не иначе, как для их старшего парадным облачением служила. Африканские вожди любят облачаться именно в леопёрдовые шкуры — даже в саванне, где хватает и львов. Но основной естественный враг приматов, включая и наших предков, это таки леопёрд, и за миллионы лет это настолько прописалось в человеческой подкорке, что его шкура воспринимается круче львиной, хоть он и мельче. И даже гребипетские верховные жрецы рядятся при параде в леопёрдовые шкуры. Здесь же, в лесах, где львы не водятся, леопёрд и вовсе вне конкуренции. Когда-то этот зверь, шкура которого теперь была развёрнута перед нами, был великолепнейшим экземпляром своей породы, но с тех пор прошёл не один год, и на пользу эти годы шкуре, конечно же, не пошли. Затасканная, а местами и облезлая, прежнего товарного вида она уже не имела, что пришлось с тяжким вздохом признать и самому её владельцу. Шкурки мартышек нас не заинтересовали, а золота и слоновых бивней у них не было — не охотится их племя на слонов и не добывает золота. Ценное твёрдое дерево? Да растёт оно, растёт, в шаговой доступности имеется, но нам ведь не тонкие жерди интересны, а толстые брёвна, а как их заготовишь каменными топориками? Ну, хорошая попытка, да только не с нами. Добротная железяка — немалая ценность, и её — только по предоплате.

Но старик и не возглавлял бы стойбище соплеменников, если бы у него совсем уж не варил котелок. Сообразив что-то, он послал молодёжь в лес, и та через некоторое время притащила довольно крупные зелёные морщинистые плоды. Разломив оболочку одного их них, старик показал нам желтоватые орехи, в которых мы опознали знаменитые орехи кола — не совсем такие, как в Сенегале, но очень похожие, явно близкородственный им местный вид, едва ли сильно худший по сравнению с сенегальским. Старикан хотел за десяток плодов выменять хороший стальной тесак, которых мы в Керне за такое же число сенегальских отдали бы штуки три, если не все четыре. Но здесь ему не Керна, и нехрен их баловать, так что вместо тесака мы и маленького ножика ему не предложили, а только пару стальных наконечников для стрел, к которым добавили связку ярких ленточек. Судя по восторженным возгласам туземной молодёжи, её это устроило бы, но их глава мыслил куда практичнее. Указав недоумкам на большую корзину, он послал их в лес уже с ней. На сей раз ждать пришлось дольше — явно не с одного дерева собирать пришлось, но корзина зато вернулась наполненной уже знакомыми плодами до краёв, и ещё десятка полтора они принесли в руках — видимо, вывалившиеся из корзины на обратном пути. Это — уже другое дело. Изобразив дискуссию, стоит ли это запрашиваемого стариком тесака, мы «сошлись» на том, что стоит, и тесак был торжественно вручен ему. К радости местной молодёжи, мы оставили и выложенное ранее, и если оба драгоценных наконечника главнюк сразу сгрёб в горсть, пока их не заиграли, то ленточки были раздербанены сразу же. Одной их связки на всех, конечно, хрен хватило, и это могло породить нехилый социальный конфликт. Ну и что старику оставалось делать, кроме как продолжать торговлю?

Плоды местного африканского манго — как раз с того самого дерева, на котором кормился застреленный Володей мандрил — по своей товарной ценности не шли, конечно, ни в какое сравнение с орехами кола, но зато нам их и предложили, сколько захотим. Ну, в пределах вместительности всех имеющиеся в стойбище корзин, скажем так. Получалось в результате немало, и ещё пять наконечников для стрел с парой связок ленточек перешли в руки туземцев, восстановив порушенное социальное согласие в группе. Об этом фрукте и о самом дереве нам Наташка рассказывала. Не индийский, конечно, но тоже неплох.

А затем мы достали свёрток с высушенными кофейными ягодами, образцами листа и с серовато-зеленоватыми не обжаренными, а просто высушенными зёрнами кофе. Показав их главе стойбища, я указал ему на тёмно-красные спелые ягоды, отделённые от зелёных, потом на корзину, показываю ему руками с горкой — типа, вот столько их хотим. Указываю ему на наконечник стрелы и две пятерни разворачиваю — типа, десяток получит как с куста. Указываю ему на связку стеклянных бус — типа, и это дадим. У молодёжи уже глаза загорелись, бусин-то ведь на связке на всех за глаза хватит, если раздербанить, да и старикану соблазнительно, но с сокрушённым видом разводит руками — чего нет, того нет. Но мы такой удачи и не ждали — рос бы этот кустарник прямо здесь, так нашли бы и сами. Показываю ему небольшой, но хороший стальной нож, снова связку бус и наконечник, не забыв ещё разок соблазнить его двумя пятернями и пододвигаю ему свёрток с образцами — ищи, короче, и если найдёшь — будет тебе счастье.

О кофе робусте или конголезском нам тоже Наташка рассказала. Я-то думал по простоте душевной, что он весь эфиопский, но оказалось, что эфиопская — только арабика, а вот эта робуста — из Конго. Жаль, что на самом побережье нам не попалась, но раз где-то в стране есть, значит, местные могут разузнать у соседей, а те — у следующих соседей, и так пока не найдут. Слухами-то ведь земля полнится. Робуста же эта тем хороша, что и крепче арабики, и здоровее, и неприхотливее в уходе, и урожайнее, а главное — прекрасно переносит жаркий климат тропических низин. Арабика-то нагорье предпочитает, которое попрохладнее, и хотя раздобытый тестем её дикий эфиопский предок не столь капризен, как современные культурные сорта, на жаркой низменности вблизи Тарквинеи хреново приживается и он, требуя прохладных горных склонов, как и южноамериканская кока. То, что горечи в робусте больше из-за большего содержания кофеина, не проблема ни разу — намолоть для заваривания поменьше, и все дела. Что аромат не тот — тем более. Где у нас те гурманы, для которых он не тот? Я в прежней жизни вообще только растворимый пил, и вполне он меня устраивал, а весь растворимый, Наташка говорит, только из робусты и делался. Ну так и хрен ли тут тогда капризничать?

Орехи кола местные — ну, всю экспедицию эта корзина с горкой, конечно, хрен окупит, но мы ведь и не рассчитывали на её немедленную окупаемость. Прежде всего это посадочный материал для собственных плантаций, которые и будут уже давать реальный, а главное — регулярный доход. Манго — баловство, конечно, просто рацион нашим людям свежими фруктами поразнообразить, но косточки — тоже на посадочный материал пойдут. Хоть и культивируется в современном мире индийский, но поди ещё до него доберись, а этот — по дороге попался и за неимением индийского тоже вполне за манго сойдёт. Даже в большей степени, чем африканский тик за индийский, потому как тик-то на самом деле ни хрена индийскому не родственен, а обозван так просто по аналогии свойств древесины и быстроты роста в качестве дешёвой доступной замены. Манго же тутошний — реальный близкий родич индийского и если чем-то и хуже его, так опять же, нет у нас тех гурманов, для которых разница настолько принципиальна. Когда доберёмся до Индии и раздобудем «настоящий» индийский, тогда и сравнивать будем, а пока не добрались и не раздобыли, то за неимением гербовой, как говорится, пишем на простой…

21. Сан-Томе

Как я не раз уже упоминал, по возможности мы стараемся следовать примеру фиников и основывать свои колонии на необитаемых островах. Умному примеру — отчего же не последовать? Нет аборигенов — нет и проблем с ними. Не нужно крупных наземных сил для охраны и обороны колонии, не нужно и сильной флотилии для гарантированного господства в омывающих её морях. И людей, и ресурсов туда нужно ровно столько, чтобы хватало для её функционирования по прямому назначению, ради которого она и основана, и развиваешь её теми темпами, которые реально нужны, не перенапрягаясь без насущной необходимости. Что Атлантида, то бишь Азоры, что Горгады, что Бразил, что Мадейра — все они наглядно демонстрируют этот принцип. Там же, где следовать ему не получается — совсем другие масштабы колонизации и совсем другие потребные на неё ресурсы. Та же Тарквинея кубинская — это же ужас, сколько в неё всего вбухивать приходится, да ещё и не просто вбухивать, а везти через всю Атлантику. А всё отчего? Оттого, что не безлюдна Куба, а красножопыми населена. И хотя отношения у наших с ними нормальные, дикари есть дикари, и с ними надо держать ухо востро. Я ведь рассказывал уже, как мы там чуть было в войну с восточными соседями не вляпались? А вот удалось бы нам её избежать, не окажись у нас в Тарквинее весьма серьёзных по кубинским меркам сухопутных и морских сил? Что-то весьма и весьма сомневаюсь. Дикари — они такие, только силу и уважают. А это и силы означенной требует, и инфраструктуры соответствующей, дабы ещё и ту силу кормить и обслуживать, а значит — дополнительных людей и дополнительных грузов для них, отягощающих и без того непростую трансатлантическую логистику. Теперь вот ещё и Капщина добавилась, с которой весь этот полностью аналогичный кубинскому геморрой повторится даже в двойном размере, потому как для её снабжения Атлантику приходится пересекать дважды. Будь там подходящий необитаемый остров — разве заморачивались бы мы тогда колонией на материке?

В Гвинейском заливе, хвала богам, подходящий остров есть. Собственно, их в нём, если считать только настоящие острова без мелких скал, то четыре штуки, вытянутые цепочкой от вулкана Камерун на побережье материка и на юго-запад вглубь залива. Все они вулканические, практически лишённые полезных ископаемых, но зато с плодородной почвой и в зоне влажного экваториального климата. Самый большой из них — Биоко, он же — Фернандо-По, и не будь он слишком близок к материку, лучшего места для колонии незачем было бы и искать. Там и живности хватает вполне материковой, поскольку остров расположен на континентальном шельфе и в периоды оледенений наверняка соединялся с материком. Судя по периплу Ганнона Мореплавателя, именно на нём знаменитый финик ловил горилл. Чего уж тут говорить о живности помельче и о растительности? Проблема же Биоко для нас — в других приматах, ещё более человекообразных. Португальцы в реале застали на острове черномазых, и вроде бы, есть основания считать, что он был заселён где-то за тыщу лет до нашей эры, то бишь лет восемьсот назад. Ганнон, правда, о людях на острове не упоминает, но ведь он же не исследовал его весь и не разыскивал дикарей целенаправленно. Так что Биоко, скорее всего, обитаем и нам не подходит. Аннобон же, самый удалённый от материка, в то же время и самый мелкий из всех, так что реальные кандидаты — это Сан-Томе и Принсипи. Оба острова оставались необитаемыми вплоть до их открытия португальцами, но Сан-Томе крупнее и имеет двухкилометровую вершину.

А это значит, что километров за сто семьдесят марсовый с мачты эту вершину засечёт, если будет внимателен, то бишь больше, чем за градус. Другой остров, Принсипи, от Сан-Томе на сто шестьдесят километров удалён, так что с него даже с берега вершина Сан-Томе видна. К счастью, наивысшая точка самого Принсипи не столь высока, метров девятьсот с небольшим, так что ни с Биоко, ни с материка за ним её не видать, а на восток от Сан-Томе до африканского материка более трёхсот километров, да и от Принсипи до него лишь немногим ближе, то бишь для любых материковых дикарей гарантированно за пределами видимости. Этим, собственно, и объясняется безлюдность обоих островов, так и не открытых в реале ни черномазыми, ни их предшественниками. Обратной стороной медали является относительная бедность их живой природы по сравнению с материком и Биоко. Тот-то, как я уже сказал, на шельфе, и в этом смысле он — продолжение материка. Растительность вся та же самая, животные — ну, слонов разве только нет, потому как не прокормиться на его площадях устойчивой популяции элефантусов. И то, не факт, что они там отсутствовали изначально, а не истреблены черномазыми при заселении острова. А на Принсипи и Сан-Томе совсем другие расклады. Что туда занесли с материка птицы, то на них только и прижилось. Ну, у чего совсем уж лёгонькие семена, разносимые обычно и ветром, то и ветер, конечно, занёс безо всяких птиц, а вот всё, что потяжелее — только вот этим пернатым транспортом. Но фруктоядные птицы — обычно хреновенькие летуны, и вся надежда на бурю, которая занесёт незадачливого, но везучего птица на остров вместе с проглоченной им косточкой сладкого плода. За миллионы лет таких случаев наверняка накопились многие тысячи, но проблема в том, что сам птиц ну абсолютно не озабочен распространением плодовой растительности и целенаправленно косточки плодов глотать вовсе не стремится, а может проглотить её только случайно, и чем крупнее та фруктовая косточка, тем меньше для неё вероятность оказаться в птичьем желудке.

Я ведь рассказывал уже про «бразильский виноград», который на самом деле ни хрена не виноград, но по прямому назначению вполне его заменяет? Его, правда, и нет в полосе «атлантических» лесов на бразльском выступе напротив нашего Бразила, южнее он растёт, но за то, что его и никогда там не было, ручаться не могу, поскольку весь этот наш хвалёный голоцен — на самом деле просто очередное межледниковье плейстоцена между последним Вюрмским оледенением и тем, которое ещё только предстоит. За последние два миллиона лет оледенения сменялись межледниковьями минимум четырежды — смотря что за полноценное межледниковье считать и за полноценное оледенение, и если снизить планку требований к ним, так мне и цифру восемнадцать доводилось слыхать. В общем, от четырёх до восемнадцати раз сдвигались туда-сюда ландшафтные зоны, и тропики не были в стороне, потому как хоть в них и было тепло, но менялось увлажнение, и я вполне допускаю, что могли быть периоды произрастания того самого «бразильского винограда» на том самом бразильском выступе. Но если он там и был, то шансы его попасть на остров один хрен были околонулевыми — из-за единичной и довольно крупной косточки в ягоде. Поэтому и попал на Бразил не он, а тот родственный ему вид не с чёрными, а с зелёными и морщинистыми ягодами, в которых не одна, а несколько мелких косточек. На примере этих двух видов становится понятным общее правило — интересующая пернатых плодовая растительность с мелкими и лёгкими семенами попадает на острова и сама, а с крупными и тяжелыми для птиц — надо завозить.

Наглядной иллюстрацией оказался африканский бамбук, с саженцами которого мы в устье Конго заморачивались напрасно — он здесь имеется и свой. Ну, разве только его генетическое разнообразие теперь немного повысим. То же самое касается и красного дерева, летучие семена которого могло занести и ветром. Порадовало и эбеновое дерево, родственное хурме, косточки которого без птиц сюда точно хрен попали бы. За него мы уже опасались, поскольку косточки уже не так уж и малы, но тоже впервые попали сюда и без нас. Ну, пусть тоже поразнообразнее будет, а то разные у эбена виды и подвиды, и не все они высшего сорта. Что мы реально напрасно везли, так это африканский тик, который ироко, произраставший на острове весьма обильно — и явно благодаря мелким семенам.

Зато с тем африканским манго мы заморочились не зря, потому как его крупная косточка для пернатых нетранспортабельна, да и как их глотать-то её заставишь? Только если силой, а по доброй воле или случайно хрен какой птиц эдакую дуру проглотит, дабы потом высрать, не разодрав жопу. В природе манго распространяют обезьяны, но какие в звизду обезьяны на Сан-Томе? На современном-то, Серёга говорил, завезён и прижился один вид мартышек с северного побережья залива и — тут он, правда, не был так уверен — дрилы из дельты Нигера. Но без помощи людей им попасть на остров с материка, да ещё и в достаточных количествах — ни единого шанса. Слишком далеко. Юкатанские ревуны на западе Кубы не в счёт — там и хренова туча мелких островков в ледниковые периоды по пути из воды выступает, служа облегчающим расселение живности мостом, да и то, мало они ревунам помогли, потому как только на крайнем западе Кубы и найдены их кости, то бишь попали они туда в мизерном количестве и быстро выродились от инбридинга, так и не сумев заселить весь остров. А тут и этих промежуточных островков никогда не было — другая геология морского дна. Так что будут на Сан-Томе только те обезьяны, которых на него наши колонисты завезут, и не факт ещё, что это будут мартышки с дрилами. У нас в зверинце Оссонобы с марокканскими маготами экспериментируют, и если удастся из них вывести породу с приемлемым поведением, то им тогда и быть помощниками людей на тропических плантациях. А манго — он ведь не только плодами ценен. У него и древесина хороша. Не всё же из твёрдой и тяжёлой делать, верно? Для судостроения не подходит, но для наземки один из основных древесных стройматериалов. В том числе, Серёга говорил, и на Сан-Томе. В реале наверняка португальцы завезли, ну а здесь — кроме нас и некому.

Чем остров богат, так это пресной водой. И Азоры водными ресурсами тоже не обделены, но куда им в этом смысле до Сан-Томе! О Горгадах же на этом фоне и вовсе-то вспоминать не хочется. Вот что значит экваториальный климат! Весь год на острове почти ежедневные дожди, обычно во второй половине дня, но бывают и по несколько дней без перерыва. Бывают и короткие дожди, но такие, что вне укрытия вымокнешь до нитки. Что удивительного в том, что Сан-Томе изобилует речушками и просто ручьями? И Горгады испещрены руслами, полноводными в дождливый сезон, но в засушливый это сухие вади, а здесь — точно такая же сеть, только полноводная круглый год. Учитывая горный рельеф, ни о какой их судоходности говорить не приходится, но зато и вода в этих бурных горных потоках чистая, поскольку в ней не успевает завестись никакая тропическая зараза. Даже к вершинам акведуков тянуть не надо, а достаточно провести к лагерю водопровод просто от ближайшего к нему горного потока, и эту воду можно безбоязненно пить. Для тропиков это фактор немаловажный. Второй же немаловажный нюанс, вытекающий из всё того же горного характера ручьёв и речушек с их порогами и водопадами — это удобство будущей электрификации тутошней колонии. На Горгадах и на Бразиле мы ветровыми роторами Савониуса заморачиваемся, а на перспективу над прибойными электростанциями мозги сушим, а здесь — ставь себе на каждом потоке мини-ГЭС одну за другой каскадами и не парься над халявной силой, крутящей генераторы. Мы когда Сан-Томе выбирали, только как промежуточный торговый пункт с портовой ремонтной базой и плантациями всяких тропических ништяков его намечали для общего оживления маршрута, ни о чём другом и не помышляя, но млять, если разобраться вдумчиво, так здесь со временем и энергоёмкие производства напрашиваются, и не мешало бы помозговать и над сырьём для них…

Семена масличной пальмы — как сенегальской, так и из устья Конго — мы сюда, как оказалось, тоже везли напрасно. На Сан-Томе её и своей полно. Мы их, конечно, один хрен посадили — по соображениям всё того же генетического разнообразия. Официозная версия, откровенно говоря, потому как ну не комильфо же признаваться в собственном невежестве, верно? Спасибо хоть, не профессиональном, потому как ни по профессиям, ни по профильному образованию в прежней жизни никто из нас знать этого и не был обязан. Но по общей эрудиции — срамотища, конечно, поскольку если бы мы сопоставили всё, что в принципе знаем, так могли бы и вычислить. Я ведь упоминал не раз, что Серёга, будучи в прежней жизни офисным планктонщиком, да ещё и достаточно блатным, жил уж всяко получше нашего с Володей. В смысле, зарабатывал существенно поболе нашего и многое мог себе позволить без напряга. Соответственно, он и интересовался многим из того, что для нас было не актуально по причине дороговизны. В частности — попугаями. Купить-то он себе попугая в конечном итоге поленился, потому как экзотический птиц хлопотен в уходе, но подумывал и выбирал, какого бы приобрести, а для этого изучал информацию по ним. Знал он и о том, что африканский жако, он же — серый попугай, считается самым лучшим говоруном, и о том, что «королевский» жако, самый редкий и престижный из них, обитает на Принсипи, и о том, что материковые жако обожают плоды масличной пальмы. А уж то, что расстояние от Принсипи до Сан-Томе меньше, чем до Биоко, прекрасно и по карте видно, и это значит, что птиц, сумевший расселиться на Принсипи, тем более сумел бы расселиться оттуда и на Сан-Томе. Даже не сообрази наш геолог этого сам, это и я бы ему подсказал, и спецназер. То, что на современном Сан-Томе диких жако не водится — ни разу не показатель. Народу на острове в наши времена — как сельдей в бочке, и даже если попугаев не истребляли на мясо, то уж всяко вылавливали на продажу, а черномазые меры не знают, вот и ловили наверняка, пока всех таким манером не повылавливали. Дурное же дело — разве хитрое? Принсипи — тот населён не так плотно, и там успели спохватиться. В общем, вычислили бы истину заранее, если бы догадались мозговой штурм провести.

Жако же эти — ну, показал нам Серёга, чем здешний «королевский» от простого отличается. Собственно, это островной подвид обычного краснохвостого, у которого ещё и вне хвоста отдельные красноватые перья бывают посреди общего серого фона, вот и вся разница. Считается, что это красивее, а на его способностях это никак не отражается — как говорится, зачем платить больше? Но снобы чего-то в этом находят. А по мне, так хоть с пятнышками этими «королевскими», хоть без них, но один хрен невзрачные они какие-то, эти жако. То ли дело здоровенный желто-зелёный ара с Доминики, который теперь не без нашей помощи и Азоры осваивает? Хотя, возможно, я просто пристрастен. Что говорят жако чище, чем ары, у которых довольно скрипучий голос, я охотно признаю. Третий день мы тут уже, так один вчера ещё турдетанских ругательств от нашей матросни нахватался — ага, птица говорун отличается умом и сообразительностью, гы-гы! А сегодня этот стервец уже и наш смех имитирует. Тут он, впрочем, не столь искусен — те звуки, что не связаны с членораздельной речью, ары воспроизводят точнее.

Впрочем, хрен с ним, с его не самым натуральным смехом. Не за это ему от нас спасибо, а за масличную пальму. Вот уж чем удружил, тем удружил. Плантации, конечно, один хрен заведём для увеличения урожаев, но ждать их ради товарной продукции уже не придётся, потому как халявные урожаи дикорастущей есть. Флот полудизельный у нас ни хрена ещё не построен, а горючее для него уже можно запасать. А плодоносит масличная пальма по факту — как срежешь спелую гроздь, так и начинается вместо неё рост новой. Ежемесячные урожаи — нормальное явление при их регулярном сборе, так что не оставят наши колонисты местных попугаев без корма, а наоборот, увеличат им кормовую базу. И такого свинства, как черномазые, наши им тоже не устроят. Будут, конечно, ловить, но не в тех количествах. Во-первых, спрос на них в Средиземноморье не тот, во-вторых, этот бизнес финиками давно схвачен и поделён, а в-третьих, для успешного экспорта надо бы больше отличий от базового материкового вида, а это уже выведение особой породы, то бишь разведение тутошних попугаев в неволе напрашивается. Дикие же — пущай летают.

Порадовал нас на острове и местный дикий инжир. Мы-то, конечно, привезли и культурный, но с ним засада — он, сволочь, опыляется насекомыми. Наташка говорила, что осы какие-то мелкие специальные, которые сами только на инжире и могут плодиться. Ну, в нашем современном мире выведены самоопыляющиеся, а точнее — самоплодные сорта, как она их обозвала. Всех тонкостей я не понял, а из тех, что понял — не все запомнил, но суть там в том, что полноценных семян и эти сорта без опыления теми осами не дают, да и урожайность не та. А в античном мире нет ещё и этих сортов, и античные садоводы, дабы свой культурный инжир опылить, ищут дикий и его ветки в свой сад приносят, потому как без них хрен получат свой урожай. Короче, где нет дикого, там и от культурного толку не будет никакого. Эдемские финики на этом обломились, а точнее — их предки, не сумевшие доставить через Атлантику живых опылителей, и нас на Кубе и на Бразиле ждёт такой же облом, если вопроса с доставкой этих ос туда не решим. Деревья-то из посаженных семян вырастут, а кому их опылять? С Африкой-то проще, в ней и других фикусовых до хрена, хоть жопой их жри, в том числе и тому инжиру близкородственных, так что и опылители могут быть взаимозаменяемыми, да и расстояние от Сан-Томе до африканского материка не столь велико, чтобы с него тот дикий инжир с живыми опылителями не доставить. Но тут и сама природа за нас эту работу сделала, и нам остаётся только пользоваться халявой.

Но американские ништяки, конечно, только завозить и сажать с нуля. Папайя, батат, какава, ставшая в реале основой экспорта Сам-Томе, кукуруза, табак, хина, которая нужна будет позарез торговцам с материком — ну, дадут в конце концов кору плантации на Кубе, но разве навозишься её через океан? А ещё ведь и стручковый перец с фасолью, а ещё помидоры, а ещё и ваниль, раздобытая не так давно эдемскими финиками у ольмеков. Пальмы асаи на Кубе ещё не выросли, авокадо хлопотен в уходе, а ананасы — в подготовке и доставке рассады, так что пока обождут. По той же причине обождут пока и фруктовые бананы, которые тоже без семян. Позже и то, и другое доставят сюда каботажным путём с Горгад, что многократно легче, чем переть капризные саженцы через Атлантику дважды. Зато костлявый абиссинский банан, нужный для текстильного волокна, сажаем сразу.

С пастбищами для скота ситуёвина на острове — не фонтан, потому как лесная зона. Только на прогалинах трава и растёт. Паре ишаков и пяти овцам хоть обожраться, но серьёзным стадам травоядных пастись негде. Правда, пока подвезётся дополнительная живность, часть леса сведётся под плантации, и между рядами культурных насаждений вырастет, конечно, и трава. Частично это рассосёт проблему с кормами, но уже понятно, что основной упор здесь придётся делать на способных прокормиться в лесу свинтусов и кур. Этих уже завезли, хоть и мизер, а в светлой перспективе к пополнению их поголовья добавятся и индюки. Это всё — уже с Горгад напрямую, потому как грузы для Сан-Томе через Бразил и Капщину переть — чистейшей воды идиотизм. Сейчас мы это сделали лишь потому, что главной целью экспедиции была Капщина, а Сан-Томе — так, заодно, чтоб два раза не плавать, раз уж на обратном пути по дороге оказался. И по такому случаю — ну не высаживать же предназначенных для острова колонистов совсем без ни хрена, верно? Так что один раз в порядке исключения можно и наплевать на рациональную логистику, раз по уму не получается, но в дальнейшем — действуем только по уму. Каботажное плавание в Гвинейский залив с Горгад — и ближе, и безопаснее, и дешевле, а значит, наши торгаши быстро это дело оценят и зачастят, оживляя и развивая эту островную колонию.

Тут собака в течениях порылась. Это к югу Африки из Гвинейского залива путь встречным Бенгельским течением и связанными с ним ветрами затруднён, которые тоже в основном вмордувинды. На суточных же бризах не очень-то налавируешься, когда из-за грёбаных туманов к берегу приближаться противопоказано. Поэтому с Капщины в залив парусным ходом идти хорошо, а вот туда из залива — весьма хреново. Но на маршруте от Сан-Томе до Горгад и обратно расклад меняется. Ближе к самому углу того Гвинейского залива холодное Бенгельское течение поворачивает на запад и прогревается, переходя в тёплое Южное пассатное, а оно, достигнув Бразилии, разветвляется на Гвианское течение и на Экваториальное противотечение, которое движется обратно, с запада на восток. Оно же у северных берегов Гвинейского залива дразнится уже Гвинейским и доходит как раз до самого его угла. Вот по нему как раз и удобен каботажный путь от Горгад до Сан-Томе. Ветры, правда, не особо хороши, но попутное течение и суточные бризы в помощь. А вот взад на Горгады, дабы не корячиться против течения подобно мореманам Ганнона, лучше мористее взять, дабы до африканского угла на Южном пассатном дойти, проскочив таким манером две трети пути и лавируя под латиной только последнюю треть. Вот так, по всей видимости, и нам на Горгады идти придётся, потому как иначе Гвинейское течение нам повтор подвига Ганнона гарантирует, и если для него, не знавшего расклада, этот героизм был вынужденным, то для нас, знающих, он обернулся бы дурацким. Мы ж разве рвёмся в герои? Нам результат нужен, а не подвиги.

Чисто теоретически, если только течения эти по карте учитывать, так невольно возникает мысля о возможности прямого сообщения между Сан-Томе и Бразилом — ведь показано же на карте, что Южное пассатное течение как раз к бразильскому выступу идёт, а обратно, типа, продолжить путь по нему на северо-запад, да и свернуть напротив устья Амазонки на то Экваториальное противотечение, в Гвинейское течение переходящее. Да только ведь противотечение не зря так обозвано, а за то, что направлено против основных ветров. Ну и хрен ли тогда от того противотечения толку, когда эти ветры — натуральные вмордувинды, а помогающие горю вблизи материков суточные бризы в открытом океане отсутствуют как явление? А вот закольцевать сам южноатлантический маршрут Капщина — Сан-Томе — Бразил — Капщина технически вполне возможно, если это окажется выгодно экономически. Тут по грузам надо смотреть, найдётся ли на бразильском выступе что-то нужное для Капщины и транспортабельное через южную Атлантику. В ближайшие годы — вряд ли, но в перспективе — тот же каучук, например…

С выбором места под поселение мы решили не оригинальничать. Одноимённый с островом город Сан-Томе, хоть и одно название, что город, по современным-то меркам, стал в реале не только столицей островного государства, но и его главным портом, через который и осуществлялась львиная доля всего его внешнего грузооборота. Выбирали его в качестве гавани ещё открывшие остров португальцы, по этой части уж всяко не профаны, и с пятнадцатого века по начало двадцать первого так никто их выбора и не оспорил, так что сомневаться в его рациональности как-то не приходилось. Если они лучшей гавани на острове не нашли, чем эта, вряд ли таковую найдём и мы. Да и не так уж много пригодных бухт на Сан-Томе — есть, конечно, и пляжи, но по большей части берега острова скалистые и обрывистые — хрен причалишь к таким. Правда, и нет худа без добра — сразу видно, что в строительном камне у колонистов недостатка не будет.

Сами по себе скалистые обрывы — ещё и естественные природные укрепления. Я ведь рассказывал уже о Доминике с её такими же в основном берегами? Для своих это халявная крепость, которую нетрудно оборонять даже небольшими заслонами на крутых горных тропах, а для чужаков, которые вздумали бы десантироваться на остров — крепкий орешек, который хрен возьмёшь без больших потерь. Ну, при условии хотя бы сравнимого оружия, конечно. Мы-то с дальнобойными роговыми луками, арбалетами и винтовками, не говоря уже о крепостных ружьях, нынешнюю даже не аравакскую ещё Доминику взяли бы, если бы целью такой задались, потому как у тамошних дикарей и луков-то нет, одни только дротики, но карибы в реале, имея луки, отбились и от испанцев, и от французов, и от флибустьеров с их мушкетами, а раздобыв и мушкеты, вынудили считаться с собой и англичан, на доброе столетие оставив за собой весь остров, а в дальнейшем — его самую плодородную часть в качестве резервации. Вот что значат удобные для обороны рубежи! А у нас на Сан-Томе ситуёвина и вовсе обратная — остров этот исходно ничейный, так что теперь он наш, и оспорить захват некому, а если когда-нибудь в будущем, польстившись на достаток наших колонистов, черномазые и сподвигнутся на обзаведение какой-никакой лодочной флотилией, которую каким-то чудом почему-то не перехватит и не перетопит на хрен наша, то что поделает черномазый десант с дротиками и слабенькими деревянными луками с дальнобойной стрелковкой наших колонистов? Это даже и не перестрелка будет, а банальный расстрел. И это даже если укреплений никаких на тропах не ставить, а только стрелковыми постами их занять. А если ещё и блокгаузами их защитить с крепостными ружьями, а то и с лёгкой артиллерией? Только лишь в малочисленные гавани с их низким берегом тогда и сунешься, ну так там и форты напрашиваются посерьёзнее, вооружённые соответственно, да и флотилия колонистов разве будет бездействовать? Понятно, что не сразу всё это на Сан-Томе появится, далеко не сразу, но пока ведь и не от кого — долго ещё на материке напротив ничего опасного для острова у черномазых не будет и в помине…

Журчащие с обрывов в море водопадики приводят меня в вожделение не только как латифундиста, но и как производственника. Больше всего их на восточном побережье южнее основной гавани и до малой гавани Санта-Круз, указывая на множество быстрых и бурных потоков, а гористый рельеф намекает на то, что и дальше вглубь острова заросли тоже скрывают немало удобных мест для водяных колёс, включая и верхнебойные, всяко поэффективнее простых нижнебойных. Конечно, там нужна нормальная рекогносцировка на местности, но уже и предварительно понятно, где напрашивается промышленная зона колонии. Гавань Санта-Круз — дополнительный бонус, который значительно облегчит ввоз на мануфактуры сырья и вывоз их готовой продукции. Есть отчего пустить слюну!

Но не меньшее слюноотделение вызывают и горные вершины. Пик Као-Гранде в южной части острова — не только не самая высокая из его вершин, но даже и не в первой их десятке. Тем не менее, его относительная высота от подножия с чуть ли не отвесными склонами — более двухсот метров почти отвесной скалы при её абсолютной высоте около трёхсот — делают его одним из самых удобных на всём острове мест для подвески большой антенны дальней радиосвязи. Высшая-то точка — Пико-де-Сан-Томе — как я уже упоминал, вообще два километра, но там гораздо более пологие склоны. Туда, скорее, напрашивается ретрансляционная станция в ещё более отдалённом светлом будущем, когда у нас дойдут наконец руки и до такой роскоши. А для начала — хотя бы морзяночная дальняя связь.

В общем, на полном культурном отшибе колония не будет, занять колонистов найдётся чем, и где им селиться — тоже найдётся. Размеры острова, Серёга говорит, где-то примерно сорок на тридцать километров, а население в нашем современном мире почти полторы сотни тысяч рыл. Это, конечно, не показатель, потому как Африка есть Африка, и значительная часть жратвы импортируется, но факт тот, что как-то эта прорва народу на острове размещается, не топчась друг у друга на головах и даже как-то не передравшись меж собой из-за тесноты. Так что в наших условиях, думаю, несколько тысяч человек, а в перспективе и до пары-тройки десятков тысяч, уж всяко сумеют жить на нём просторно и в достатке. Небольшой, но и далеко не самый мелкий, если по греческим меркам судить, античный полис. Куда ж больше-то, если вдуматься? Что же до теоретической опасности морского набега черномазых с материка — ну, читал я как-то раз где-то про отправку через Атлантику целой флотилии черномазых. Кажется, султана Мали. Серёга припомнил, что это было начало четырнадцатого века нашей эры. Культура тогдашней малийской элиты — уже мусульманская, арабы в ней — культурный гегемон и образец для подражания, так что скорее всего та единственная попытка исследовать Атлантику была навеяна рассказами об арабских мореплавателях. Причём, не факт, что реальных — боюсь, как бы не сказками о том самом Синдбаде. Во всяком случае, вплоть до расцвета эпохи берберских корсаров, то бишь до шестнадцатого века, на Атлантике правоверные мореманы так ничем себя и не прославили, просрав даже наследие романизированных фиников, а вся торговля Магриба с Мали осуществлялась караванами через Сахару. А посему, хоть и имели султаны Мали выход к Атлантике в районе Сенегала, не было и не могло у них быть ни арабских шебек, ни фелюк, ни дау, ни сведущих в их постройке и управлении ими людей, а были только речные долблёнки черномазых, которые как ты ни масштабируй, не станут они от этого нормальными океанскими плавсредствами. Так что и пропажа того малийского флота без вести вполне закономерна — не терпят подобные предприятия подобного дилетантизма. А сейчас в Чёрной Африке нет и этого, и каботаж из устья Нигера на видимый с материка Биоко — наибольшее морское достижение черномазых античной эпохи. Будут, конечно, видеть корабли наших колонистов и купцов, будут даже догадываться, что они откуда-то из океана, а по частоте рейсов — что даже где-то не очень далеко. А хрен ли толку? Один хрен разведка сперва нужна, а парусники ходят не по прямой, а по ветрам, так что следить за ними на тихоходном гребном челне — занятие неблагодарное, хлопотное и чреватое. И когда пара-тройка отважных шпиенов подряд пропадает в океане без вести — это как-то отбивает охоту продолжать героические попытки…

Как и во всех наших островных колониях, морской промысел наверняка станет одним из основных занятий для наших колонистов. На суше-то ведь охотиться не на кого, а море — вот оно, плещется вокруг всего острова. Рыбы всевозможной полно, включая и акул, конечно, но большой белой среди них практически нет — сказывается отсутствие в этих водах тюленей, до которых столь охочи эти кархародоны кархариасы. Чего тут не по вкусу средиземноморскому тюленю-монаху, прекрасно себя чувствующему возле Керны, как и его карибскому сородичу — это их спрашивайте, мы же на их капризы абсолютно не в обиде, потому как без большой белой здесь как-то спокойнее. Есть, конечно, тигровая, есть мако, есть синяя, есть молот, есть серая бычья, и все они тоже числятся опасными, но большая белая — на первом месте, и её отсутствие не может не радовать. Да и разве акулы основная промысловая рыба? Те же макрели, та же скумбрия, ничем не отличающаяся от средиземноморской, тот же марлин. Ну, тунец — он и в Африке тунец. Тутошние, как и возле Бразила, помельче средиземноморского, но то по тунцовым меркам, а в сравнении с прочими промысловыми видами — один хрен всем рыбам рыба. Но особенно до хренища здесь летучих рыб. Их и в остальной Атлантике немало, но в Гвинейском заливе просто кишмя кишат. Вроде бы и мелюзга, но когда эта мелюзга ловится практически сама, это делает её заметной частью улова. Когда я читал у Тура Хейердала, что и на «Кон-Тики», и на обоих «Ра» они нередко даже не рыбачили, поскольку им хватало собранных прямо с палубы летучих рыб, верилось с трудом, но на экипаж их численности — так оно и есть.

А на мясо — всё те же морские черепахи. Это на Капщине они редки, потому как край ареала, но здесь, у экватора, их снова полно. Пляжей, как я уже сказал, не так уж и много, но благодаря величине острова значительно больше, чем на Бразиле, а народу ещё долго будет меньше, чем на нём, так что и черепашьи яйца тоже должны стать неплохим подспорьем для наших поселенцев. Там, где она не повыловлена сверх меры, встречаются весьма крупные экземпляры, и Сан-Томе — наглядное тому подтверждение. Попадается на острове и кожистая черепаха со длинными передними ластами и гребнистым панцирем, которая нередко ещё крупнее, но не столь популярна, как зелёная, поскольку ейное мясо не так вкусно, а иногда им можно и травануться, если она сама налопается чего-нибудь не того перед поимкой. Серёга связывает это с тем, что она активно ловит и лопает медуз, к яду которых адаптирована. Собственно, их и молодняк зелёной черепахи охотно жрёт, но потом, по мере подрастания, переключается на растительную пищу, на которую успевает перейти полностью раньше, чем достигнет взрослых размеров. А кожистая и взрослая так и остаётся хищницей. Образ жизни у неё более активный, чем у зелёной, и из-за этого ей приходится поддерживать более высокую температуру тела, а как тут поддержишь её на одних гарнирах? Вот она и скоромничает, нисколько не заботясь о своей съедобности для других — ага, эгоистка, гы-гы! Так что если пришлось её добыть, то помногу её мяса жрать лучше не стоит, а когда есть выбор между ей и зелёной — зелёная всяко предпочтительнее. Ей самой это в нашем реале на пользу уж точно не пошло, поставив её буквально на грань истребления, ну так на то у нас и инструкции для колонистов те же, что и на Бразиле.

Понятно, что для морского промысла им нужны рыбацкие лодки. На той малой корбите, которую мы им оставляем, не очень-то порыбачишь у берегов — осадка-то ведь у неё приличная, а мели с рифами ни хрена ещё толком не разведаны, и таковая разведка им ещё только предстоит. Но как справились с постройкой своей рыбацкой флотилии люди на Бразиле, так справятся и эти. Здесь им эта задача даже легче окажется — уже наметили на бурном ручье место под водяное колесо для лесопилки. А вот на безопасном удалении от берега для ловли рыбы сетью малая корбита — как раз что доктор прописал. Для этого, собственно, мы их и пёрли через океан две вместе с тремя большими двухмачтовиками — одну для Капщины, а вторую для Сан-Томе. На перспективу, конечно, и для экстренной связи между колониями на всякий пожарный, но то на перспективу, потому как нет у них ещё знающих маршрут мореманов, с которыми не стрёмно пускаться в такой путь. А для промысла — хоть сейчас могут использовать, едва лишь безопасный фарватер из гавани в открытое море изучат. Третье предназначение — торговля с черномазыми на Биоко и на материке — пока-что для колонистов тоже не актуальна по причине их малочисленности. Всего полтора десятка семей, десяток бойцов, да пяток шлюх — больше ну никак у нас не выходило. Десяток человек на корбиту нужен как минимум, а учитывая жадность дикарей до привозных ништяков, нужна и надёжная охрана, дабы даже мыслей таких дурных в их кучерявых бестолковках не возникало. Но это, получается, все мужики тогда в торговой экспедиции участвовать должны, а одних баб с детворой на острове разве оставишь? На море всякое случается, и приключись чего с кораблём — нельзя колонии оставаться совсем без мужиков. Так что на будущее только та торговля, когда людей на острове прибавится, а пока пущай вот лучше рыбачат в прибрежных водах, заодно изучая их и осваивая хотя бы уж азы навыков мореплавания…

Плавать, конечно, так или иначе умеют все, но в весьма различной степени. Это бастулоны, всю жизнь прожившие на морском побережье, да турдетаны с самого Бетиса и его наиболее полноводных притоков, пловцы хоть куда, но есть и такие, которые исходно вообще не умели плавать, и учили их этому уже в подготовительном лагере перед самой отправкой. А многому ли научишь того, кого не научили в детстве, да ещё и наспех? Мы ещё при формировании армии с этим столкнулись, когда выяснилось, что почти половина вчерашних пейзан едва держится на воде, плавая исключительно по-собачьи, а каждого десятого и этому-то нужно учить. Но в военном лагере, если это не поход на очередную войну, а просто обучение призывного контингента, на это есть хотя бы время, а тут с этим наплывом совершенно сырого пополнения, которое нужно было срочно куда-то сбагрить, и времени того было в обрез, так что уж как научили, так научили, а дальше — пущай уже на месте доучиваются. Особенно удивили «тоже типа финикиянки» из Керны. Казалось бы, на море живут, и не на Внутренней луже, а на океанском побережье, так что должны бы по идее плавать уж всяко не хуже бастулонок. А на деле половину пришлось вообще с нуля плаванию учить, уже на Горгадах, да и другая половина своими умениями далеко не блистала. Выяснилось, что они там в море и не купаются почти — так, окунутся только в воду быстренько, ополоснутся, редко какая поплавает немного, да и скорее обратно на берег. Черномазые, как нам рассказали, вообще водоёмов боятся — то ли из-за крокодилов с акулами, то ли просто по сформировавшейся за многие поколения традиции, а белые и светлые мулатки — дабы черномазым своими статями поменьше глаза мозолить. Они же вообще дикие, и едва завидев смазливую бабу нагишом, думать способны только нижней головкой. Мало им ежегодного праздника Астарты, так что во избежание неприятностей нехрен их и в соблазн вводить.

С испанскими переселенками дело обстояло, конечно, не в пример получше. Я ведь рассказывал, как Велия в своё время «смотрины» при купании в речке для меня «как бы невзначай» организовала? У иберов — нормальное явление. Публично и явно напоказ свои телеса демонстрировать — это, конечно, гарантирована репутация развратницы со всеми вытекающими для перспектив замужества, а втихаря в укромном месте искупаться — совсем другое дело, и если девка спалится на этом случайно, а не намеренно, то даже и огласка палева особо её не позорит. Мало ли, кто кого в каком виде случайно спалит? Так что посмеются, посудачат денёк-другой, да и выбросят из башки — дело-то житейское. То, что добрую четверть подобных случайностей в кавычки надо брать, тоже ни для кого не секрет, потому как моя супружница не одна такая и далеко не первая, но если уж «случай» организован с умом, и его явная преднамеренность в глаза не бросается, то все приличия тогда, стало быть, соблюдены. В общем, и купаются испанки, и плавают, если найдётся где — процент совсем не умеющих плавать или плавающих очень хреново лишь немногим превышает таковой у мужиков.

А учить и их, и детвору, на острове есть где. Пляжей хоть и немного, но есть, да ещё и практически на все вкусы. И с чёрным базальтовым песком, и с тёмнокоричневым как на Бразиле, но есть и со светлым, посреди которого резко выделяются чёрные потёки застывшей базальтовой лавы от прежних вулканических извержений. Местами они прямо как готовые волноломы, а кое-где и смыкаются, образуя мелководные «лягушатники», в которых чтобы утонуть — это ещё очень постараться надо. Акула тоже хрен туда попадёт даже теоретически, как и мурена с барракудой, так что реально там надо опасаться разве только морских ежей, на которых нежелательно наступать, да небольших ядовитых медуз, к которым нежелательно прикасаться, но от них и очистить «лягушатник» можно, а если чего-то такое и занесёт потом снова штормовой волной, так в единичных экземплярах оно и к лучшему — послужат наглядными пособиями при изучении техники безопасности. Мы и в Оссонобе, и на Азорах и показывали детям всех этих медуз типа морской крапивы и корнерота, и даже «обжечься» слегка давали, дабы запоминали их сразу и извлекали для себя уроки на будущее. Даже Юлька, хоть и была сперва в шоке, но потом и сама пришла к выводу, что от всего мелюзгу хрен убережёшь, если та сама беречься не научится…

Ситуёвина с техникой безопасности, впрочем, облегчается ещё и тем, что из тех полутора десятков переселенческих семей пять — бастулонские. Мы их с таким расчётом и распределяли по колониям, чтобы везде составляли ощутимую долю. Ведь вся эта морская пакость, водящаяся в тёплых водах Атлантики, водится и в Средиземном море, и знакома бастулонам с детства, так что есть кому предостеречь малоопытных новичков, забывших пройденный инструктаж. В Оссонобе-то у нас предмет ОБЖ исходно в школьной учебной программе прописан, хоть и основательно подредактирован в сторону античных реалий. Специального препода по нему, правда, нет, а кто больше копенгаген по теме конкретного урока, тот его и ведёт. По ядовитым средиземноморским медузам с морскими ежами, как и по прочей опасной или просто неприятной морской мелюзге, например, нашу школоту просвещали «коринфянки» — Аглея и Хития. Массилийка предложила саму идею, а в ходе её обсуждения спартанка развила её, предложив проводить и практические занятия прямо на пляже, включая и учебные ожоги. Её саму, как она говорила, именно так шмакодявкой ещё и учили. Ну а поскольку инициатива наказуема исполнением, она сама эти занятия и вела, припахав в качестве помощниц двух учениц из ихней школы гетер. Я об этом разве не рассказывал? Ну, значит, и поважнее тогда было о чём рассказать.

Надо ли говорить, что «гречанок» себе в помощь гетера подобрала на эти уроки самых смазливых? Они у них там все штучного отбора, так вот из этих штучных — две ещё штучнее. Ну и картина маслом в пересказе Волния — три сногсшибательных сексбомбы, одетых лишь так, чтобы нельзя было обвинить их в целенаправленной провокации, ведут весь класс на пляж, да не на общую расчищенную зону отдыха горожан, а на дикий пляж за ним, где из-за каменюк массовых купаний не устроишь, зато и народу там практически нет. Живность изучаемая, конечно, заблаговременно рыбакам заказана и ими добыта, так что уже в садках школоту дожидается, дабы не тратить драгоценное учебное время на её поиски и ловлю. Показывают они, значится, тот улов классу в этих сложенных из камней стационарных садках, объясняют в общих чертах, чего это за пакость, потом по команде Хитии «гречанки» двумя палочками перекладывают какую-нибудь одну из них во взятый с собой проволочный садок, все три раздеваются — ага, как так и надо — и заходят с этим садком в воду по пояс, весь класс следует их примеру, и взгляды пацанвы, конечно, на их формах сфокусированы, а те заходят ещё глубже — так, чтобы садок с учебным пособием был буквально рядом с теми формами, обеспечивая неподдельное внимание всего класса. Шмакодявки-то ведь, хоть и не в восторге от ощущаемой инстинктивно конкуренции, на поддержание их в тонусе направленной, тем более настропалены не сплоховать. И вот в эдакой обстановке читается лекция и тут же проводится практическое занятие — первой даёт себя слегка ужалить спартанка, показывая, что ничего страшного в этом нет, если с умом, и сразу же объясняя, как это нужно делать, чтобы вышло именно «слегка», а не со всей дури. Следом за ней то же самое проделывают обе «гречанки», после которых уже и пацанве просто стыдно не пройти испытания или облажаться, а после пацанвы и девкам уже деваться некуда, потому как нельзя же им хуже «гречанок» на глазах у пацанвы себя показать, верно? Затем уже изученная живность выпускается в море, а на её место в садке водворяется следующая — естественно, с повтором всей процедуры. И так — по каждому изучаемому виду. Наглядность, доходчивость, а главное — запоминаемость уроков такие, что куда там до них изучению по каким-нибудь современным справочникам!

Через сколько пересказов Юлька тогда о первом таком уроке услыхала, я могу только догадываться, потому как на созванном ей экстренно родительском собрании речь она завела о замаскированной под учёбу возмутительной групповой оргии на пляже. По хохоту Хитии мы догадались, что слухи об оргии сильно преувеличены, а в стандартные ли три раза или на порядок — это мне уже Волний дома рассказывал, а опрошенные затем по отдельности Мато с Кайсаром полностью его рассказ подтвердили. На следующий день на правительственном совещании Миликон, тоже допросивший своего отпрыска, смеялся вместе со мной, когда мы сверили выясненные версии, а третьим хохотал Фабриций, то и дело переспрашивая нас о подробностях, так что в результате новая учебная методика от «коринфянок» получила полное правительственное одобрение, а Юлька, опросив своих шмакодявок и проинспектировав следующий урок лично, снизила накал своих претензий на порядок, да и оставшиеся рассосались за пару недель, поскольку результаты говорили сами за себя, и этого она не признать не могла. На Азорах мы потом показывали детям те виды, которых в Оссонобе изучить не удалось. Понятно, что уже без воспроизведения той обстановки и не припахивая распределённых в Нетонис гетер, которые и сами ещё только осваивались там, отчего ганнибалёныш сильно завидовал моему наследнику…

В малонаселённых захолустных дырах дипломированным «гречанкам» делать, конечно, абсолютно нехрен. Не их уровень. В Нетонис пока только три распределены, ну и в Тарквинею вот ещё одну направили, о чём я уже, кажется, упоминал. Но не во всех же видах деятельности так уж нужны коринфский лоск, изысканные танцы и доскональное знание философских учений, верно? Там, где этого уровня не требуется, где-то в чём-то и просто отборная шлюха гетеру заменить в состоянии. На Горгадах та, распределённая в Тарквинею, успела кое-чему и этих подучить, в том числе и ликбезу по ядовитой морской мелюзге. А то, что по-турдетански три из пяти пока говорят с большим трудом — не беда. Есть кому с финикийского переводить, а за год они уж всяко в турдетанском подтянутся. Для лучшей доходчивости и неподдельного интереса переселенческой молодёжи к урокам по технике безопасности важнее, как показывает опыт нашей школоты, внешние данные инструкторш, а они у всех пяти вполне на уровне. Зря, что ли, специально отбирали?

Те две, которые владеют языком — испанки. Одна турдетанка из тех наплывших с Бетики, которые не получили «грин-карту» за обезьянистость, и которых наши службы в последние годы заворачивают обратно. Ну, в основном — за исключением тех разбитных девиц, которые согласны работать звиздой и конкурентоспособны по внешности. Эта — как раз из таких. Вторая — такого же сорта оретанка из-за восточного лимеса, где такой же неурожай и такой же голодный край, а язык тоже иберийский и к турдетанскому близкий — суржик по сути дела с теми же самыми словами, только произносящимися немножко на другой лад. Разница заметна, но по смыслу проблем с пониманием не возникает. Ну а та троица, которую надо ещё наблатыкивать — «тоже типа финикиянки» из Керны с той или иной степенью черномазой примеси. Были бы не так обезьянисты по своим замашкам — не по этой части были бы завербованы, а по нормальной, то бишь «замуж за бугор», благо по внешним данным прошли бы отбор без проблем, но натура подкачала. А там, как я уже упоминал, хоть и не голодают, но с черномазым засильем такая обстановка складывается, что слинять норовят всеми правдами и неправдами. Ну, разве только в рабство ещё сами добровольно не продаются, но в шлюхи — уже вербуются, если лучших вариантов нет.

Кто-то скажет, что мы пользуемся бедственным положением кернских фиников и вытягиваем из Керны её лучший генофонд, чем обрекаем её на окончательный крах? Да, пользуемся, вытягиваем и обрекаем. Это правда, а правда мне в глаза не колет. Но только собака-то ведь порылась в нюансах. Во-первых, с бухты-барахты люди с родины в столь массовом порядке не бегут, и если побежали — значит, они потеряли веру в её будущее, не ждут на ней больше ничего хорошего и не хотят такой судьбы для себя и своих потомков. При таком настрое своего населения Керна обречена и без нас, и поколением раньше или поколением позже — какая, собственно, разница? Во-вторых, не мы создали для Керны её бедственное положение, а её собственная элита при попустительстве её недальновидных гражданских масс, не разглядевших опасность вовремя и не давших своим элитариям по рукам за такую деятельность. Социальный мир, порядок и дисциплина — оно, ясный хрен, предпочтительнее бардака, и бунт на корабле — дело хреновое, но что прикажете делать, если навигатор и кормчий свихнулись и ведут свой корабль прямо на рифы? Бунт в таком случае становится единственным спасением — пусть тоже не гарантированным, поскольку компетентность тех, кто сменит у руля облажавшихся профессионалов, тоже под большим вопросом, но какие-то шансы — лучше, чем совсем никаких. Но кернские финики просрали этот шанс, и теперь им остаётся только сигать за борт по принципу «спасайся, кто может» в надежде выплыть самостоятельно, кому повезёт. Что они, собственно, и пытаются, кто ещё в ладах со здравым смыслом и не намерен покорно дожидаться всеобщей гибели. Вот из числа таких мы и вытягиваем тех, кто нам подходит. Да, вытягмваем из Керны лучших, поскольку худшие нам на хрен не нужны. Не мы вытянем, так кто-нибудь другой вместо нас просечёт фишку и подсуетится, а для Керны результат будет тот же самый. Ну так и ради чего тогда чистоплюйствовать?

Кама, та самая финикиянка, которую я вывез оттуда на Горгады в числе первых, рассказывала, как кернская элита спасает свой город, борясь с исходом самых толковых. Исключительно агитацией и пропагандой, если в современных терминах. Взывают к их патриотизму и к чувству долга перед согражданами, а главное — перед богами, святилища которых не должны достаться дикарям. Говорят правильные слова о почернении Керны, которое усиливается и ускоряется из-за отъезда всё ещё белых фиников, да о священном долге потомков колонистов Ганнона перед предками, наследие которых погибнет, если не сплотиться всем вместе и не спасти его. Но даже самые правильные слова на деле так и остаются пустыми словами, а реальных проблем никто не решает. Наглое использование дикарями ежегодного праздника Астарты раздражает белое население Керны далеко уже не первое поколение, но где та религиозная реформа, которая положила бы конец этому безобразию? Хрен с ней, с заменой реальной службы финикиянок Астарте своей звиздой на денежное пожертвование святилищу, к которому вся эта служба в конечном итоге и сводится — такой кульбит для консервативных провинциалов, возможно, и чрезмерен. Но где тогда меры по отсечению от доступа в святилище нежелательных для финикиянок черномазых «помощников»? Неужели так трудно продумать и узаконить систему доступа исключительно по приглашению, без которого пшёл на хрен, шпынь ненадобный? Давно придумали и давно уж предлагают, да только тем, кто властен такое решение принять, оно не нужно. Напоминают только согражданам о священных традициях, нарушение которых гневит богов и навлекает на город беды. И так во всём. Призывают оставаться и заводить семьи, чтобы было больше белых сограждан, но где тогда сегрегация, отделяющая белых и нормально вписавшихся в их социум негров с мулатами от беспутной шантрапы? И где меры по пресечению родо-племенной круговой поруки этой шантрапы, покрывающей и защищающей всех своих, будь те даже очевидно неправы? И где наконец такая работа для толковых, с которой не справится вместо них нанятая за гроши бестолочь? Где заработать на безбедную жизнь и на достойное жильё в свободном от дикарей квартале? Для власти же нет никаких проблем — вы, главное, все священные традиции предков неукоснительно соблюдайте, а чтобы их было кому соблюдать и впредь — плодитесь и размножайтесь. Ага, вот в этих самых условиях. Какие проблемы?

Для нас — точно никаких. При такой отеческой заботе кернской элиты о целости и сохранности родного города от желающих слинять со столь заботливой родины отбоя не будет, и сколько нам понадобится людей оттуда, столько и наберём. Лишь бы только там хватило подходящих для нас, что под вопросом, но все подходящие, какие там найдутся — наши со всеми потрохами. И значит, при нехватке невест для колонистов — стоит только свистнуть, как на кернском причале выстроятся желающие ими стать, при нехватке шлюх для солдат и мореманов выбор будет из доброй половины только что забракованных для замужества, а при нехватке самих мореманов почти любой кернский рыбак попросится на судно, даже не спрашивая об условиях службы. Знай только, отбирай подходящих, потому как не для того мы и своих-то турдетан из Бетики берём не всех, чтобы из чужаков потом кем попало их разбавлять. Пример Керны — перед глазами, и следовать ему не хочется. Но для подходящих у нас всегда найдутся неплохие варианты, и сейчас к ним прибавляется ещё один — удалённый от обжитых мест, но зато довольно большой, зелёный, прекрасно обеспеченный водой, а главное — абсолютно свободный от дикарей остров почти в самом углу Гвинейского залива. У самого сердца Чёрной Африки, можно сказать.

Как я уже сказал, пополнять его проще с Горгад напрямую, пользуясь бризами и попутными течениями. Наши большие суда, на которых мы пересекаем Атлантику, для этого не нужны. Вполне достаточно и небольших одномачтовых корбит, модернизировать их только надо путём переоснащения с прямого паруса на латину, что уже отработано для Азор. Такое судно может позволить себе и одиночный купец-частник, и это значит, что снабжением и пополнением людьми колонии на Сан-Томе не обязательно заморачиваться самим Тарквиниям. Подрядчики на что? А обратный путь с Сан-Томе на Горгады мы как раз при возвращении с него и разведаем — тем более, что значительную часть этой работы за нас уже проделал Ганнон. И хотя это будет не совсем повтор его каботажного плавания вдоль африканского берега, а параллельный ему маршрут гораздо мористее, сама близость материка, к которому можно свернуть в любой момент, придаёт уверенности, которой нет и быть не может при пересечении открытого океана. В этом смысле предстоящий путь во многом сродни средиземноморскому, а сама колония благодаря этому — в гораздо лучшем положении, чем Бразил и Капщина.

Здесь ещё многое надо обустраивать — как говорится, начать и кончить. По уму следовало бы подзадержаться, да организовать работы, но нет у нас на это времени, так что приходится, наметив с генерал-гауляйтером острова схематичные планы, полагаться в дальнейшем на него и на его людей, которых у него в подчинении, если только мужиков взрослых считать, то аж целых двадцать пять человек. Смехотворные силы, но большего выкроить не получалось. Никогда ещё мы не основывали сразу две колонии в ходе одной экспедиции, а Капщину разве обделишь? И не потому даже, что колония на Капщине для наших планов основная, а на Сан-Томе вспомогательная, а прежде всего потому, что сюда и с Горгад дотянуться можно, а туда — только через Бразил, который и сам-то на отшибе, а Капщина, получается, на отшибе вдвойне. Дважды Атлантику пересечь надо, чтобы до неё добраться — шутка ли? Сюда же регулярный подвоз наладить не в пример легче.

22. Гаста Горгадская

— А что смешного? — не въехал генерал-гауляйтер Горгад, когда мы все втроём переглянулись и дружно расхохотались, едва лишь увидев негру, поедающую банан.

— Да мы тут как раз в пути обсуждали, что будет, если дать чёрным на материке бананы и научить их выращивать, — пояснил я ему, когда отсмеялся.

— Да уберегут нас боги от подобной глупости! — наместник Тарквиниев разгадал дальнейший ход наших мыслей без особого труда, — Дикари и без того размножаются как кролики, хоть и живут впроголодь, а если они ещё и жрать начнут от пуза…

— Ещё чего не хватало! — возмутилась негра, когда подруга посветлее перевела ей с турдетанского на финикийский, — Да эти черномазые тогда всю землю заполонят! А что я сказала смешного?

— Ты себя-то в зеркале видела? — ехидно поинтересовалась, отсмеявшись, самая светлая из «тоже типа финикиянок».

— А что мне зеркало? Я и без него знаю, что и сама черномазая! — хохотнула та, — Я лучше вы все знать — мой родня половина такой! — демонстрируя своё отличие от родни, мулатка перешла на ломаный турдетанский, — Черномазый много банан не дай — он тогда только много жри, много спи и много маленький черномазый делай. А много маленький черномазый вырастай большой — очень много голодный и очень много злой. От голодный и злой черномазый тогда проход совсем нет, — млять, с ней и Мальтуса никакого не надо, — Много финикиец — хорошо, много испанец — совсем хорошо, много черномазый — плохо. Такой, как я — тоже много не привези. Мало — хорошо, много — плохо. Много черномазый — совсем плохо. Совсем черномазый — сюда совсем не привези, черномазый нет — хорошо.

— Мы так и шутим меж собой, что с бананами они будут валяться в тени и жрать их, — подтвердил Володя, — А то и вовсе залезут на дерево, чтобы только руку протянуть, и очередной банан в ней.

— Так и будет в самом деле, — её подруга посветлее говорила по-турдетански уже правильно, хотя и медленно, — Как обезьяны. Полуголодные работать не хотят, а сытые и не будут ничего делать, пока всё вокруг себя не сожрут.

— Ну, не скажи, — заметила самая светлая из троицы, — Наевшись, они спустятся с деревьев, чтобы поплясать под свои тамтамы. А если бананов будет много, так они ещё и вино из них делать научатся. Они и так-то дикие и дурные, а если перепьются, то спьяну с ними вообще никакого сладу не будет.

— Это может быть, — прикинул Серёга, — Вино и из бананов в принципе делается.

— Много пьяный черномазый — сразу возьми гром-труба и самый наглый сразу совсем убей, — порекомендовала самая тёмная, — Как у нас в Керна, так не сделай — совсем плохо. Здесь — река совсем нет, вода очень мало, и всё равно хорошо — черномазый нет…

— Короче, где есть чёрномазые, там не должно быть бананов, а где есть бананы, там не должно быть черномазых, — резюмировал я под хохот наших.

— Ты правильно сказать, — одобрила мулатка, — Черномазый банан не накорми…

— Чтобы тебе больше досталось? — подгребнула её самая светлая.

— Я больше, вы больше, испанцы больше, — приняла шутку мулатка, — Если очень много банан — бык накорми, осёл накорми, свинья накорми — черномазый не накорми. Как в Керна не сделай. Много черномазый — совсем плохо, — представляю, как они там в Керне натерпелись, пока приходили к пониманию экологического баланса в природе.

— На самом деле, кстати, африканские негры даже фруктовые бананы сырыми не едят, — сообщил геолог, когда мы курили после обеда на веранде, — Хоть овощные они там у них, хоть фруктовые — один хрен жрут их только в жареном или печёном виде.

— А что так? — поинтересовался спецназер.

— Они говорят, что сырыми бананы только обезьяны жрут, а они — люди.

— Знают наши шутки и наукообразные теории расистов про их недалёкий уход от обезьян и комплексуют по этому поводу? — хмыкнул я.

— Ещё как! Фруктовый банан сырым вкуснее, но им не надо вкуснее, им надо от обезьян и в этом отличаться. А пинжаки эти по африканской жаре?

— Помню, попадалась фотка короля ихнего черномазого — то ли Свазиленда, то ли ещё какого из этих зулусообразных. Через плечо шкура леопёрда, в руке ассегай, но под шкурой — пинжачный костюм, да ещё и с этой шейной удавкой. И вся свита в таких же костюмах с такими же удавками.

— Типа, мы вам тут не дикари какие-то, а тоже типа рукопожатые джентльмены, — прикололся Володя, — А вокруг, небось, толпа подданных в форме одежды номер два?

— Именно, — подтвердил я, — Если бы аглицкие белые пробковые шлемы из моды не вышли, так эти рукопожатые наверняка и их нацепили бы, чтоб как джентльмены быть.

— Точно! Уссаться с них, млять!

В общем, хроноаборигенам абсолютно невдомёк, отчего нам смешно при виде жрущей банан негры. Откуда ж им знать об этом основном юмористическом стереотипе нашего современного мира, по которому негры только и делают, что сидят на пальме, да жрут бананы? Сейчас времена на дворе ещё далеко не те, и никаких нормальных бананов в Чёрной Африке нет ещё и в помине. Зря, что ли, тестя пришлось напрягать, чтобы аж из самой Индии их достал? И организовываем мы их выращивание на берегах Атлантики за доброе тысячелетие до положенного в известном нам реале срока уж всяко не для негров. Обойдутся, как обходились это доброе тысячелетие и в реале. Наши смугленькие «тоже типа финикиянки» из Керны, знающие их как облупленных, дурного ведь не посоветуют, верно? Ну так на то и есть знающие люди, чтобы к их советам прислушиваться, гы-гы!

Не зря говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Тем более, что мы и слыхали-то о дождливом сезоне на Горгадах не сто раз и не десять, а всего лишь несколько раз. Так уж получалось, что бывали мы на них до сих пор только в начале лета, в самый разгар сухого сезона, а обратный путь пролегал вдали от них. Следы-то дождей в виде сухих вади мы наблюдали, конечно, всякий раз, даже водосборные сооружения как раз по ним и планировали, но только теперь, в августе, мы наконец смогли увидеть сами, какими бывают Горгады во влажный сезон. Он ещё только начался, пик его придётся на сентябрь и октябрь, и мы его, конечно, дожидаться не можем, но и по этому началу видно, как благодатны были бы эти острова при достаточном увлажнении. Хоть и не Сан-Томе, конечно, далеко не Сан-Томе, но и далеко не та пустыня, которая наблюдается здесь в мае и июне. Контраст — разительнейший.

Во-первых, облачно если и не весь день, то хотя бы после полудня, и солнце так не жарит. Во-вторых, на деревьях и кустарниках гораздо больше зелёной листвы, и сама она ярче, не припорошена нанесённой ветром сухой пылью. Трава же — не та пожухлая и сухая, а свежая зелёная — растёт повсюду. И откуда только повылазила там, где в начале лета была лишь голая, каменистая и пыльная земля? Глядя на нынешнее буйство зелени, становится понятно, ради чего в реале колонисты с Сант-Антана не ленились возить свой скот на лодках на соседний пустынный Сан-Висенти. Это в сухой сезон он пустынный, а сейчас — очень даже ничего. Трава, во всяком случае, не хуже, чем на Сант-Антане, так что есть где в принципе попастись скоту. Только спешить с этим, конечно, не стоит — ещё не разрослись как следует кустарники, дающие тень и сберегающие драгоценную влагу для поддержания микроклимата. В-третьих же — радуют вади, пускай и не полноводные ещё, но уже с ручьями, намекающими на скорое уже водное изобилие. Пересекающие тут и там чёрный песок пляжей ручьи напоминают если и не Сан-Томе, то хотя бы Азоры.

Воду, конечно, уже запасают впрок, чтобы поменьше её стекало бесполезно в океан, а побольше накапливалось на будущий сухой сезон. Как раз по низовьям ручьёв и ищутся места, где напрашивается очередная запруда — либо для водохранилища в гроте, либо просто для того, чтобы вода искала себе другие пути для стока, больше увлажняя по дороге почву и больше накапливаясь в ней. Больше влаги — больше и способной пережить засуху растительности, а значит, больше тени от неё, уменьшающей испарение воды и тем самым облегчающей накопление в земле ещё большей влаги. Это положительная обратная связь называется, если по-научному. И если раскрутить этот процесс как следует — в конце концов, в сочетании с галофитами, включая разрастающиеся потихоньку мангры, заросли обеспечат наконец тот микроклимат и тот ландшафт, который начнёт в свою очередь сам притягивать к себе и больше осадков. Хвала богам, уголь с Сан-Висенти решает проблему с топливом, позволяя не сводить деревья и кустарник на дрова.

Наглядный пример того, что можно было бы получить при должном старании, мы имели возможность понаблюдать на Фогу и Браве в отстоящей южнее группе островов — Подветренных. Эти два — самые зелёные в группе, даже зеленее Сант-Антана, а Фогу, как я уже упоминал, имеет и наилучший для увлажнения рельеф, поскольку половина его площади обращена пологим склоном к юго-западу, защищена от сухих пассатов и открыта влажным морским ветрам. И размеры у него приличные, и почвы в долинах плодородные, и в микроклимат в его вулканической кальдере уникальный, позволяющий выращивать и виноград, вино из которого идёт в реале на экспорт и ценится. Всем был бы хорош остров Фогу, если бы не одноимённый вулкан, который любит время от времени поизвергаться. Один раз так покуролесил, что часть населения на маленькую Браву с него переселилась, которую до того не жаловала, поскольку её больше всех в этом архипелаге потряхивает. Но мало ли, где потряхивает? Не испанцев с португальцами этим пугать, и когда вулкан извергся особо сволочным образом, многие решили, что пущай уж лучше трясёт на Браве, чем засыпает пеплом и поджаривает лавой на Фогу. Тем не менее, юго-западная половина острова не только хороша для обычного для архипелага сельского хозяйства, но и почти безопасна, так что для наших колонистов в перспективе подойдёт вполне. Но это — позже, когда на Сант-Антане их станет слишком много, и им придётся расселяться. Не просто же так мы начали колонизацию Горгад с него.

Прежде всего смысл горгадской колонии для Тарквиниев в транзитной базе на основном маршруте в Вест-Индию. Учитывая возросшую активность, которую не стоило излишне афишировать, своя база на ничейных Горгадах представлялась предпочтительнее стоянки у канарских фиников. Не были, конечно, лишними и плантации для тех ништяков Старого Света, рассаду которых нужно было доставить на Кубу, но ведь и им тоже место не абы где напрашивалось, а поближе к месту погрузки, то бишь к гавани базы. А удобнее всего оказался как раз Сант-Антан, тоже достаточно влажный и зелёный, но лежащий как раз на самом маршруте. Окажись преимущества Бравы и Фогу позначительнее, выбрали бы их, поскольку крюк к ним получался относительно небольшим, но и преимущества-то их не столь велики, а решающим фактором стал уголь соседнего Сан-Висенти. Местные кустарниковые леса сводились ведь в реале главным образом на дрова, чего не хотелось в нашем случае. Вот как научатся наши колонисты на Сант-Антане обходиться минимумом дров, тогда и будет рассматриваться вопрос о поселениях на Браве и Фогу.

В результате и разведку их производить было недосуг — нам и Акобалу некогда, а колонистам некому, да и незачем. А что там есть такого, чего нет на Сант-Антане? Той же рыбы и гораздо ближе можно наловить, и никчему переться за ней в такую даль, да и стрёмно вдобавок на рыбацких-то лодках. Так что и мы об их наличии знали, и для наших колонистов никто секрета из этого не делал, но даже просто посещение этих островов так и откладывалось на потом. А куда они денутся-то? Ради чего спешить? Кто опередить-то может, если сам Ганнон их то ли не обнаружил, то ли побрезговал? Мы бы и на этот раз на них не заглянули, не окажись они один хрен по пути. Да и то, заглянули — одно название. Не высаживались и даже не причаливали, а просто поглазели в трубы с палубы — времени не было на лишнюю высадку. Заценили размеры обоих островов, заценили их рельеф и ландшафт, впечатлились зеленью, конечно. Но с другой стороны, не забывали при этом ни о времени, ни о месте — и сезон уже влажный, и сторона островов южная, океанская. Так и на Сант-Антане примерно, если его западную сторону рассматривать, а отдельные такие долинки даже на Сан-Висенти есть по его южной стороне. Здесь же отличия в количестве, а не в качестве — удачного для климата географического положения никто не отменял.

Заметили мы и дымок на Фогу — ага, характерный такой, с облаками и издали хрен спутаешь. Считать его извержением или нет — дело индивидуального вкуса. Лава не течёт, взрывов нет, вулканические бомбы не летают, пепел не сыпется, но впечатление от дымка складывается нехорошее, скажем так. Не спится вулкану, и в любой момент может встать не с той ноги. Дымит, что самое интересное, не основной конус в центре древней кальдеры, а небольшой у его подножия. Видимо, жерло основного закупорено застывшей лавой так, что магма нашла себе более лёгкий путь на поверхность. За это — хвала богам, потому как если бы не нашла, то постоянно накапливающееся в жерле основного конуса давление вулканических газов в конце концов привело бы к грандиозному взрыву, а так — оно находит себе слабые места, по которым и стравливается себе относительно спокойно — без катастрофических извержений. Курится себе конусок, иногда пошумит, булыжники пошвыряет, лавы немного выпустит, да пеплом присыпет, но в умеренных масштабах. В общем, эдакие своего рода предохранительные клапана. Вот когда их все закупорит, как и основное жерло, а землетрясения не наделают новых слабых мест — тогда жди беды. Одна такая как раз и случилась в реале ближе к концу семнадцатого века, и как раз после неё часть населения решила, что с неё хватит, и предпочла слинять на мелкую и трясущуюся, но хотя бы уж таких сюрпризов не преподносящую Браву. Самое же неприятное, что для наших потомков это ещё впереди. И то извержение было ещё далеко не самым страшным.

От самого страшного осталась та кальдера, в которой куролесят периодически нынешние конуса. Стенка её — это остатки гигантского прежнего конуса, а сама кальдера — грандиозная воронка от взрыва, разнёсшего вдребезги весь тот здоровенный конус. Вот то было всем извержениям извержение! Серёга говорит, где-то семьдесят с небольшим тысяч лет назад оно шандарахнуло, то бишь вскоре или не намного позже индонезийского Тобы. Шебутное, получается, было времечко. Судя по размерам кальдеры, вряд ли извержение уступало тому знаменитому взрыву Санторина, нанёсшему тяжелейший удар минойской цивилизации Крита и навёвшему шухер по всему Восточному Средиземноморью. Цунами, надо думать, тоже было едва ли слабже, и нам остаётся лишь радоваться тому, что всё это УЖЕ случилось, а значит, для нас и наших потомков — в далёком прошлом…

Но пока-что Фогу и Брава далеко не приоритетны в числе насущных интересов Тарквиниев. И разведка их будет производиться, скорее всего, «заодно» на обратном пути с Сан-Томе уже купцов-подрядчиков, которых Тарквинии подыщут и настропалят на это дело после того, как наш навигатор допишет и доведёт до ума перипл нашей экспедиции. Приоритеты же сейчас — совсем другие…

— Эта дюжина мавританских коров из Могадора загадила мне трюм так, что мои люди после их выгрузки три дня чистили, мыли и проветривали его, — рассказывал Дамал, купец-бастулон, подряженный на снабжение Горгад, — Хвала Нетону, плавание обошлось без шторма, иначе эти рогатые засранки ещё и разнесли бы мне всё судно!

— Ну, ты уж преувеличиваешь, Дамал, — хмыкнул генерал-гауляйтер.

— Ничуть, досточтимый! — возразил купец, — Ну, разве только самую малость. Я же рассказывал тебе о двух стойлах, которые они сломали, когда впали в панику от качки. А разве это был шторм? Так, просто сильное волнение, даже на совсем слабенький шторм Внутреннего моря не тянуло. Немного сильнее обычного для этих вод, только и всего. Из моих людей никто даже и завтрак свой не выблевал за борт. А представь себе только, что было бы при настоящем шторме! Гром и молния! Не хотел бы я угодить в него с ТАКИМ грузом! Говорю же, всё судно разнесут!

— Опять преувеличиваешь.

— Лапу якоря мне в задницу, если я преувеличиваю больше, чем в полтора раза! Да, доброе судно тингисской или гадесской постройки не разнести даже этим рогатым воплощениям хаоса. Но лоханку из Внутренней лужи, пусть даже и из доброго атласского кедра — разнесут, клянусь Нетоном!

— После того, как её расшатает штормовыми волнами Моря Мрака, доломать её окончательно и в самом деле нетрудно. Но ведь ты, Дамал, плаваешь не на лоханке из той лужи, а на крепком судне, рассчитанном на Море Мрака.

— Верно, досточтимый — я хоть и почитаю богов, но вовсе не спешу встретиться с ними. Но посуди сам, много ли мне будет радости, если запаниковавший в трюме скот сначала сломает все стойла, затем расколотит все амфоры, растопчет весь остальной груз, а под конец переломает себе ноги или перебодает друг друга? Зачем мне такое разорение?

— Именно за этот риск, Дамал, тебе и платятся такие цены. И потом, на это ты мне уже жаловался в тот раз, а сейчас ты выгружаешь овец, а не коров.

— Ты думаешь, они засрали мне трюм меньше?

— Это ты переживёшь, как пережил и выгрузку коров, а твой риск с овцами был гораздо меньшим. А заработал ты на Островах Блаженных наверняка гораздо больше.

— На этот раз преувеличиваешь ты, досточтимый. Ну на чём там заработаешь?

— На «крови дракона», конечно. Разве там не гораздо больше этих драконовых деревьев, чем здесь?

— Больше, досточтимый, намного больше. А что с того толку? У финикийцев на ближних островах всё схвачено, и чужаку в их торговлю «кровью дракона» не влезть. А на дальних островах дикари её не продают. Ни за какую цену, Нетоном клянусь! Уж не знаю, на что она нужна им в таком количестве, но им её самим мало! Они сами её охотно купят, если кто-нибудь им продаст, хоть и имеют свою.

— Неужели настолько больные? — поразился генерал-гауляйтер, — О них говорят совсем другое — что нет на свете людей крепче и здоровее их.

— И ростом они велики, и сложены крепко, и сильны соразмерно, — подтвердил купец, — По крайней мере, на том самом дальнем острове, куда я плаваю, я ручаюсь, что они именно таковы. За прочие острова, где дикари враждебны к любым чужеземцам, не поручусь, но рассказывают, что такие же и там.

— И что, действительно такие великаны?

— Можно найти не худших и среди наших людей, если их отбирать по одному из сотни. Но у них таков каждый третий, а два других годны если и не в первый, то уж точно во второй десяток той нашей сотни. Есть, конечно, и дохляки, но мало, и чего их считать?

— А правда ли, что ударом кулака они разбивают щит?

— Может быть, досточтимый — так говорят. Сам я не видел, а воевать с ними для проверки — боги ещё не лишили меня рассудка. Но глядя на их стати, по которым и сила, я склонен верить этим слухам. Конечно, не любой из них и не любой щит, но — может быть.

Как я упоминал ранее, Тарквинии начали присматриваться к Канарам гораздо пристальнее, чем раньше, и первым в очереди намечен самый дальний остров архипелага — Пальма. Он и самый зелёный благодаря наиболее влажному климату, и дальше всех от уже колонизованных финиками Фуэртевентуры и Лансароте. Это они средиземноморской Ойкумене более-менее известны, и вторжение на них всполошило бы если и не весь запад Средиземноморья, то уж всяко прилегающие страны, включая и союзных Риму фиников в Тингисе и Гадесе. А кого всполошит завоевание Тарквиниями находящейся где-то вообще на самом дальнем отшибе дикарской Пальмы, о которой и сами канарские финики знают только то, что такая существует? В этом они, впрочем, сами виноваты, а точнее — ихние предки, успевшие в своё время напакостить везде, куда только добирались. Теперь вот и не плавают туда, где барыши не светят, а светят вместо них исключительно звиздюли, и если Гран-Канария ещё маячит в поле зрения, изображая тот виноград, который зелен, а Тенерифе сразу за ней, то заныкавшаяся за ними Пальма — ну, есть там такая, но что на ней есть такого, чего нет на Гран-Канарии с Тенерифе? Если этот виноград зелен, так тот — ещё зеленее. В результате же и финики на Пальму подзабили хрен, и дикари тамошние малость подзабыли о финиках, так что теперь чужеземцам с моря хоть и не доверяют по старой памяти, но уже и не набрасываются сразу с целью отправить к праотцам. Поэтому нашим удалось продемонстрировать гуанчам Пальмы, что не всякий нарисовавшийся из моря чужак — финик. Постепенно и торговлю с ними какую-никакую наладили. Дамал — один из тех купцов-шпиенов, которые в ходе торговли с туземцами не забывают заодно и о разведке обстановки на острове…

— Так возможно, они и столь сильны только благодаря этой целебной смоле? — предположил генерал-гауляйтер.

— Всё может быть, досточтимый. Но я слыхал о другом — что дикари, будто бы, используют «кровь дракона», чтобы предохранить от гниения тела своих покойников. Не знаю, можно ли этому верить, но так говорят.

— Это правда, — вмешался Серёга, — Есть у них такой обычай, подобно египтянам. Из-за него дикарям и нужно так много драгоценной смолы, что им её не хватает самим. И всё равно на всех их покойников её не хватает, так что достойным образом сохраняются тела только самых знатных и уважаемых. А нехватка дающих нужную им смолу деревьев, как и нехватка удобной земли под посевы и пастбища, тоже становится причиной для ссор и военных столкновений между их племенами…

— Да вы, почтенные, знаете о тамошних дикарях больше меня, — заметил купец, — Какой тогда Тарквиниям прок в моих сведениях, которые я собираю по крупице?

— Наши сведения собирались в своё время точно так же, как это делаешь ты, но очень давно и разными людьми, — пояснил я ему, — Многие относились не к этому острову, а к другим, какие-то искажены из-за неточностей при пересказе, а какие-то, возможно, и были верны для своего времени, но с тех пор давно устарели. Жизнь же меняется, а с ней — и обстановка. Твои же сведения, пусть и скудны пока, зато — новее и точнее прежних.

— Не так-то легко собирать их. Вглубь острова дикари нас не пускают, и много ли мы с моими людьми можем увидеть собственными глазами? А язык у них хоть и похож немного на мавританский, но уж очень немного — два моих матроса-мавра понимают лишь немногие отдельные слова, но о смысле всей фразы уже только догадываются. И хотя есть у меня и один финикиец-полукровка с ближнего острова, владеющий и языком туземцев, язык дальнего острова даже он понимает только с пятого на десятое. Дикари, возможно, и рассказали бы сами многое из того, что я хотел бы знать, но как прикажете расспрашивать их с такими переводчиками?

— Какой вопрос задашь, такой и ответ на него получишь, — хмыкнул Володя.

— Вот именно! Долго ли ошибиться с вопросом, не зная толком языка? А ещё же и ответ на него надо понять правильно. А подучиться как следует тамошнему языку — это же немалое время нужно.

— А в фактории их оставить, чтобы учились языку всё время, разве нельзя?

— Да там фактория-то — одно название. Лавка только крытая для торговли, место под палатку, да причал для швартовки судна. Даже склада для товаров там нет — прямо из трюма выносим. Пока стоим там — есть фактория, как уплывём — считай, что и нет её. Не те у меня ещё торговые обороты, чтобы постоянную там заводить.

— Так что мешает их увеличить?

— Мешает бедность дикарей. Им почти нечего предложить нам в обмен на наши товары. Ягод земляничного дерева, инжира и ежевики полно и на материке. Зерна у них мало, и они спрашивают его сами.

— Даже ячменя? — удивился генерал-гауляйтер, — Он нам тоже нужен, а не одна только пшеница, так что с удовольствием возьмём и его — уж всяко ближе, чем от мавров.

— Да у них там и есть-то только ячмень, и его мало, а пшеницы и вовсе нет.

— А бобы? — спросил Серёга, держа в памяти гофио — кашу канарских гуанчей из зёрен пшеницы с ячменем и бобов.

— Нет у них бобов, — разочаровал бастулон, — На ближних островах есть и бобы, и пшеница, там и финики есть, а на том дальнем — только ячмень. Добавляют его немного к корневищам папоротника, когда он есть, а как кончится — только корневища эти пекут и едят. Очень бедно они там живут.

— А скот?

— Скот есть — козы с овцами. Вот овец я у них как раз и закупил, как заказывали, хоть и не понимаю смысла — в том же Могадоре у мавров они обошлись бы раза в полтора дешевле, да и крупнее они у мавров. Зачем вам эти островные?

— Они привычны к скалам и горным склонам, которых полно и здесь, — пояснил ему геолог, — Не так хорошо, как козы, но гораздо лучше равнинных овец.

— Так разве не лучше тогда были бы козы? Их у дикарей гораздо больше, и они обошлись бы дешевле овец. Я не понимаю смысла этого запрета на коз.

— Козы объедают ветки кустарника, а они отрастают гораздо медленнее травы. В здешнем засушливом климате — тем более. Если снять запрет и завезти их сюда — козы не так хлопотны в выпасе, как овцы, поэтому все начнут разводить их, а не овец, и тогда они размножатся и сожрут все Горгады, — тут Серёга, конечно, несколько сгустил краски ради пущей наглядности, но по сути-то всё правильно, — Поэтому и запрещён их ввоз сюда, как и во все наши островные колонии.

— Вот поэтому у меня и такие торговые обороты, — съязвил купец.

— Не прибедняйся, — хмыкнул генерал-гауляйтер, — Чтобы ты, да не нашёл на чём заработать свой барыш — зная тебя, никогда в подобное не поверю. Вот скажи нам, Дамал, почему у тебя не пошла торговля с ближними из Островов Блаженных?

— Так финикийцы же тамошние разве дадут развернуться?

— Другим дали, а тебе не дают?

— Да что им там дали-то! Мелочь одну!

— Вот именно! Они удовольствовались этим и торгуют себе, а ты куда полез?

— Ну, где прибыльнее было. Не всё же финикийцвм в одно горло.

— Вот поэтому они тебя и выперли взашей, что полез туда, где и без тебя тесно. Вот истинно говорю, когда Дамал родился, кто-то из финикийцев точно заплакал! — это он уже нам прокомментировал, — Поэтому не прибедняйся, Дамал. Ты не мог не разнюхать и не найти, что там есть ценного. Ну вот не верю я, чтобы ты, и совсем не раздобыл «кровь дракона». Уж за железные-то ножи и топоры…

— Да, они рвут их с руками, досточтимый. Но даже за них я выторговал её лишь небольшой мешочек, да и то, береговые посылали гонца к вождю всего племени, прося у него дозволения на эту сделку. Говорю же, им мало смолы самим. Если бы не пурпурный лишайник, так зряшный вышел бы рейс. Вот только он, да эти нужные вам горные овцы.

— Вот оно! Что я говорил? — торжествующе вопросил наместник Горгад, воздев ввысь указующий перст, — Да один только говнопурпур с лихвой окупит весь твой рейс!

Речь шла, как мы поняли, о лишайнике орсель, из которого делался фальшивый пурпур. В принципе и цвет ткани, и блеск с ним получались не хуже, чем с тёмно-красной разновидностью настоящего, да и стирку он держал почти так же хорошо, но в отличие от настоящего, этот лишайниковый пурпур выцветал под солнечными лучами, становясь от них коричневым, отчего остряки в Бетике и у нас и называли его «говнопурпуром». Был, правда, способ стабилизировать его от выцветания путём дополнительной окраски другим красителем, устойчивым к солнцу, но это сказывалось на цвете, который гораздо заметнее, чем свежий не стабилизированный, отличался от настоящего красного пурпура. Ходили слухи, что спартанцам известен секрет лучшего стабилизатора фальшивого пурпура, чем и объясняются эти знаменитые спартанские пурпурные плащи вояк этого весьма небогатого полиса. В принципе — вполне вероятно. Растёт этот лишайник и в Средиземноморье, а не только на Канарах, просто повыбран он там за долгие века промысла, потому как ценится при дефиците добротных красителей и говнопурпур. Понятно, что не в высшем свете, там только покажись в нём, так у нас за это засранцем прозовут заглазно, а у греков и римлян — зассанцем. Это оттого, что в производстве говнопурпура моча применяется, если кто не в курсах. Самое интересное, что у нас прикалываются таким манером только над теми, кто стабилизированный говнопурпур носит, близкий по цвету к настоящему, а к выцветшему коричневому, как раз и напоминающему цветом говно, дышат вполне ровно. В качестве коричневого, для чего окрашенной ткани или пряже намеренно дают выцвести на солнце, краситель весьма добротен и популярен — в среднем ценовом диапазоне, конечно, который для среднего класса. Из-за относительной дефицитности лишайника в основном, но как раз на Канарах его полно, так что нуворишем наш купчина на нём, конечно, не станет, но приподнимется, надо думать, неплохо…

— А что ты продавал там? — спрашиваю торговца.

— Ну, здесь-то я после выгрузки тех мавританских коров и проветривания после них трюма загрузился кроме обычного набора для дикарей этими сладкими сушёными плодами и мешками с этим новым зерном. Им понравилось и то, и другое, особенно эти плоды. А почему зерно, кстати, дроблёное? Они очень просили привезти целое.

— Вот как раз поэтому — чтобы они не могли вырастить его сами и продолжали покупать у тебя. Скажешь им, что целого тебе не продают, а продают только вот такое.

— Разумно, — одобрил бастулон, — Теперь понимаю и запрет на финики.

— Повезёшь и их, когда у нас дойдут руки до их очистки от косточек, — пообещал генерал-гауляйтер, — Мы попробовали, но работа уж очень муторная — только пять мешков и насушили. С нового пополнения выделю на это ещё людей, тогда наделаем больше.

— Сушёные бананы им, значит, понравились больше кукурузы? Ты сможешь ему загрузить бананами полный трюм? — спрашиваю его.

— Полностью — нет, если не уменьшать поставок в Оссонобу. На следующий год смогу, и не на один рейс, а на два или три, но пока — только на две трети его загружу.

— Тогда грузи и эти пять мешков очищенных фиников — надо как-то наращивать ему торговый оборот с дикарями для основания постоянной фактории.

— Так толку-то с того! — хмыкнул купец, — Ну, набьёте вы мне, допустим, полный трюм товаров, от которых у дикарей только слюнки потекут, но как я их продам? Говорю же, они бедны. Снижать расценки — сами понимаете, не нужно ни мне, ни Тарквиниям, а по этим им нечего предложить на обмен. «Крови дракона» они мне и так продали, сколько могли, и больше не продадут. Лишайником я затоварю склад, и он будет лежать мёртвым грузом — опять же, чтобы не сбивать цен. Овец — ну, продадут они мне ещё три десятка на ближайший рейс, и больше у них лишних не останется. А козы — вы сами объяснили мне, почему их ввоз запрещён.

— У тебя хватит соли для заготовки козлятины впрок? — спрашиваю наместника.

— Чего хватает, хвала богам, так это соли.

— Тогда грузи ему и соль, да и у себя тоже держи наготове. Кончатся у дикарей лишние овцы — пусть везёт коз, а ты их сразу забивай на мясо и заготавливай. Я поговорю с Фабрицием, и на это он даст «добро», а пока — под мою ответственность, — распорядился я, — Но смотри, только под немедленный забой на мясо — полный запрет на разведение коз здесь остаётся в силе.

— И всё равно я сразу всё не продам, — напомнил Дамал.

— Именно это и нужно. Когда ты наторгуешь достаточно для погрузки, а своего товара будет ещё полно, ты предложишь им продать тебе землю — столько, сколько нужно под хорошую постоянную факторию. Для строительства их же и наймёшь, и на её складе оставишь непроданный товар, а при нём — своего приказчика и будущих переводчиков.

— Гм… Это возможно. Но чем я тогда сам расплачусь с Тарквиниями за товары, которые отдам дикарям за землю и за работу?

— Пока, конечно, ничем. Расплатишься за них с будущих доходов, а пока будешь должен. Это не надолго — ведь пока ты сам будешь занят перевозкой товаров, твои люди в фактории продолжат торговлю и наторгуют тебе груз на следующий рейс. А за счёт этого ты ускоришь свой товарооборот и увеличишь этим свои доходы.

— А чем дикари будут расплачиваться с моим приказчиком?

— Твои люди в фактории тоже могут заготавливать козью солонину. Козий сыр у них наверняка есть. А шкуры и кожи дикари ведь выделывают, раз сами одеваются в них?

— И прекрасно выделывают, надо отдать им должное. Нужны шкуры?

— Шкуры — нет. Кожи нужны.

— Да, у людей изнашивается обувь, — оживился генерал-гауляйтер.

— Тюлени, — подсказал Серёга, — Их там должны быть целые лежбища. Мясо их пусть сами лопают, а кожа — это непромокаемые сапоги для наших моряков и солдат.

— Точно! — признаться, я как-то и забыл о них, — Заказывай им выделанные кожи тюленей. Что не сбудешь здесь — сбудешь в Оссонобе.

В нашем современном мире средиземноморский тюлень-монах или белобрюхий тюлень — на грани полного вымирания. Кое-где на востоке Средиземноморья сохранился, кое-где у берегов Северной Африки, есть небольшая популяция на ейном атлантическом побережье и есть на небольших островах близ Мадейры. И везде редок, массовых лежбищ нигде не образует — несколько экземпляров от силы. Многовековой промысел отучил его от привычки кучковаться сотнями и тысячами голов, да и не набирается их уже столько в малочисленных разрозненных популяциях. В античном мире дела у белобрюхого тюленя обстоят значительно лучше, но в Средиземноморье он уже заметно повыбит — водится-то в принципе везде, но уже не многосотенными лежбищами. Имеющихся у нас мореманов обеспечить непромокаемой обувью из тюленьей кожи пока ещё удаётся, но уже не так-то легко, а то ли ещё будет, когда прибавится и кораблей, и экипажей? На Азорах, например, тюленей нет, и туда их кожи везутся с материка, где их добыть в нужном количестве уже проблематично. Мореманов же в Нетонисе прилично уже теперь, и в дальнейшем число их будет только возрастать. Нет тюленей и на Горгадах, а ведь и на них по мере развития колонии будет происходить то же самое. Собственно, как раз из-за их отсутствия на обоих архипелагах я о них и не вспомнил. Между тем в историческом реале Канары привлекали к себе средневековых европейцев далеко не в последнюю очередь и своими тюленьими лежбищами, о которых наш геолог напомнил весьма кстати…

— Они там всех своих тюленей для продажи нашим кожи не перебьют часом? — обеспокоился Володя, — Дурное ведь дело — разве хитрое?

— И десятой доли не перебьют, — заверил купец, — Финикийцы — пожалуй, могли бы, если бы дикари им позволили. Наши — ну, не я один, конечно, а если бы нас там таких много промышляло — тоже смогли бы. А сами дикари — ну как они это сделают? Большую охоту с забоем сотен зверей за один раз им не осилить. Это же суда нужны промысловые или хотя бы лодки, чтобы с моря к лежбищу подойти и всех тюленей на берег выгнать, не упустив большей части, а у них только тихоходные плоты, да и тех не так уж много — путь к бегству в море ими не преградить. Луков у них нет, даже дротиками пользуются не все, а копьями и камнями много ли успеешь набить на берегу?

В реале средневековые европейцы, начавшие исследование и завоевание Канар, не обнаружили у их аборигенов вообще никаких плавсредств. Но ежу ясно, что так было не всегда — хотя бы потому, что далековаты острова и от африканского материка, и друг от друга, чтобы добираться до них вплавь, да ещё и с домашней живностью. В канарских пещерах среди наскальных рисунков есть и изображения настоящих кораблей, дощатых, похожих на суда минойских критян и прочих средиземноморских «народов моря» эпохи бронзы, которых куда только не заносило с голодухи в ту самую Катастрофу бронзового века. Но сомнительно, чтобы именно на этих кораблях и прибыло на острова их туземное население. Во-первых, на таком транспорте переселенцы завезли бы и коров с быками, и их потомки не корячились бы с примитивным мотыжным земледелием. А во-вторых, они бы уж всяко не утратили связей с материком, с которого получали бы металлы и изделия из них, что позволило бы им в свою очередь строить новые корабли из той же канарской сосны. Словом, это был бы совсем другой образ жизни и совсем другой тип социума, хоть и примитивнее античных средиземноморских, но в пределах допуска, скажем так. То же, что вышло в реале, предполагает другой сценарий — заселение архипелага с материка шло в один конец без возможности обратных плаваний. По крайней мере — регулярных, а не случайных единичных. А это и тип морского транспорта предполагает другой — годный туда, но не годный обратно. А суда «народов моря» — ну, появлялись, конечно, привозя порцию завоевателей, вырезающих местную элиту и занимающих её место на верхушке покорённых социумов. Или гибнущих при такой попытке. Скорее всего, бывало и так, и эдак, но в обоих случаях прибывали вожди и вояки, а не кузнецы с корабелами и скотом, так что и деградация завоевателей до уровня завоёванных была неизбежной.

Исходя из этого, гораздо вероятнее представляется заселение людьми островов на камышовых лодках-плотах, которыми берберы-ликситы продолжали пользоваться и во вполне исторические времена. Скорее всего, это были аналоги обоих хейердаловских «Ра» и «Тигриса», больше плотов, чем лодок — мореходных, обтекаемых, но несущих слишком малый экипаж, чтобы двигаться его силами против течений и ветров. Этого ещё хватило на людей с козами и овцами, но уже не могло хватить на крупный рогатый скот. Ну, чисто теоретически можно было связать длинные лодки такого типа с большим числом гребцов, которые осилили бы и обратный путь на материк, но засада в том, что на Канарах камыш не растёт, и вязать такие лодки взамен вышедших из строя на них не из чего. В принципе, как показывают самые большие каноэ полинезийцев с наращиваемыми досками бортами долблёнок, можно освоить наборное дощатое кораблестроение и технологиями каменного века. Но у полинезийцев этому этапу предшествовали простые долблёнки, мореходность которых изначально обеспечивалась катамаранной схемой во всех их типоразмерах. Беда канарцев была в том, что остойчивость камышовой лодки-плота была достаточной и без этих ухищрений, в результате чего катамарана они так и не изобрели, и это закрыло им полинезийский вариант дощатого кораблестроения, а средиземноморский по образцу тех судов, что изредка попадали к ним, то бишь на вставляемых в пазы деревянных шпонках и нагелях, без металлического инструмента уже не осилить. Только и оставалось канарцам, что вязать тихоходные и неповоротливые плоты из брёвен канарской сосны, которую они могли рубить и обсидиановыми топорами. Дальние острова заселялись, скорее всего, уже на этих бревенчатых плотах, в лучшем случае представлявших из себя лишь примитивное подобие того хейердаловского «Кон-Тики»…

— Тогда — да, много за один раз не набьют, — прикинул генерал-гауляйтер, — Если за твой рейс на погрузку только и накопится — это будет шикарно. Но ты всё равно земли под факторию побольше у них выторговывай. Сразу всю, конечно, не выкупишь, но ты на будущее сразу с ними договорись, чтобы хватило потом территории и под хороший форт.

— Вроде вот этого вашего? — спросил бастулон, кивая на стройку у края гавани, на стене которой в одном месте выложили уже и зубчатый парапет.

— Даже побольше. У нас-то поселение рядом, так что за подмогой, если нужна — только свистни погромче. А там — нужен такой, чтобы мог в случае чего и штурм отбить, и осаду выдержать. А то мало ли, как сложатся отношения с дикарями?

— Особенно, когда их ПОНАДОБИТСЯ испортить? — понимающе кивнул купец, — Да, к этому времени нужен будет уже хороший форт…

Случайный инцидент, от которого никто не застрахован, может стать причиной для небольшого вооружённого конфликта, но серьёзные войны требуют веских причин и по пустякам не начинаются. Повод — другое дело. Ни один завоеватель никогда в истории не стремился выглядеть вероломной сволочью. Ну как тут прикажете поднимать и вести людей на соседа, если ты не в состоянии убедить их в том, что «наше дело правое»? А для этого надо, чтобы «они первыми начали». Поэтому и не обходятся войны без провокаций, дающих столь необходимый для их начала повод. Чувство собственной правоты — великая сила. Позже, конечно, правда один хрен вскроется, но победителей не судят и сам факт их неправоты всегда им простят. А вот жертвы ни в чём не повинных своих при провокации того повода их родня хрен простит, так что никчему они. Факта нападения — достаточно.

— А вам-то здесь этот форт зачем? — спрашиваю генерал-гауляйтера, — Лучше бы волнолом хороший из этих камней навалили.

— Будет и волнолом, но позже, как форт достроим. Люди хотят, чтобы было хоть какое-то фортификационное укрепление.

— Так ведь дурацкое же оно получается. Выглядит-то солидно, видно сразу, что работу вы сделали большую и серьёзную, но какая от неё защита? Если уж на то пошло, так само поселение лучше бы стеной какой-нибудь обнесли.

— Да в том-то и дело, что всё поселение мы только «какой-нибудь» и обнесём, а хочется не какой-нибудь, а хорошей. Но хорошая — это и работа такая, что нам она не под силу, и архитектор для этого нужен хороший, да и не нужна нам эта стена, если уж по уму рассудить. И нападать на нас некому, и защищать здесь хорошей стеной нечего. А форт — он маленький, его мы осилим, а выглядит — ты и сам признал, что солидно.

— Так смысл-то его тогда в чём?

— Так в этом как раз и смысл. Нетонис, мы слыхали, тоже стеной обнесён, хоть и ему тоже защищаться не от кого, и наши люди тоже что-то такое хотят. С укреплениями — это город, без укреплений — хоть и каменная, но всё равно деревня.

— А вы, значит, в городе хотите жить? — и ржу, глядя на эти чисто деревенские жилые постройки за окном, и наши ржут, и Дамал хохочет, да и сам генерал-гауляйтер от него и от нас не отстаёт.

— Ну, люди ведь все работы сделали, какие были запланированы, ну и как стали думать, чего бы ещё сделать, так они и попросили что-нибудь хорошее, городское, чтобы всё как у людей было, — объяснил наместник, — Ну и вот как тут было им отказать?

— Тем более, что тебе и самому не терпится, чтобы к вам тоже гетеру настоящую поскорее распределили, — подгребнул я его, напоминая о той, направленной в Тарквинею, на которую он тогда пускал слюну.

— Ну, «гречанку» — это, конечно, рано, — признал он, отсмеявшись вместе с нами, — Архитектора бы нам сюда хорошего, чтобы дома построить такие, как в Оссонобе. Хоть один для начала, чтобы люди увидели, как начинает сбываться их мечта. Потом, конечно, водосбор улучшить, а то обидно делается, сколько воды сейчас зря в море стекает, когда большую часть года её нет. Это же все понимают. Потом — храм, рыночную площадь, за ней — городскую управу, после неё ещё пару хороших инсул, ну и хотя бы парадную часть городской стены с воротами и двумя башнями по бокам — вот тогда не стыдно уже будет и «гречанку» к нам просить.

— А волнолом нормальный?

— Да будет он уже давно. Я ж сказал — сразу после форта. Форт без архитектора, считай, осилили, так неужто волнолом несчастный не осилим?

— Хорошо, насчёт архитектора я поговорю с Фабрицием. А насчёт «гречанки»…

— Свой настоящий «гречанка» очень надо! — генерал-гауляйтер передразнил не только ломаный турдетанский, но и интонации мулатки из тех шлюх, что обедали с нами, — Хорошо одеться научи, хорошо говорить научи, хорошо танцевать научи, всех хороший манера научи, всех умный сделай! — мы рассмеялись, — И ведь эта черномазая права, — он снова перешёл на нормальный турдетанский, — И бордель гетера сделает поизысканнее, и порядочные женщины будут больше следить за собой и за своими манерами, а то ведь эта захолустная вульгарщина прёт из всех щелей!

— Ну, ты уж сгущаешь краски, — хмыкнул я, — Есть, конечно, такое дело, но для деревни на отшибе у тебя тут всё очень даже прилично. Ты вот завидуешь при виде того, сколько всего отправляется в Тарквинею, но ведь там и потребности другие — и сам остров большой, и дикарями заселён, которых надо окультуривать, а это тебе разве испанцы?

— Здешние женщины очень прилично выглядят, — подтвердил Дамал, — Не хуже, чем в городах Бетики — я даже не ожидал, клянусь ляжками Иуны!.

— Так это как раз та «гречанка» помогла, которая в Тарквинею направлялась, — пояснил наместник, — Хоть и пробыла у нас всего-то ничего. А вот была бы своя…

Тут я, признаться, очень уж серьёзных изменений не увидел, и на мой взгляд, в куда большей степени повлияла исходная подготовка двух последних пополнений Горгад, в обучении которых в лагере близ Оссонобы принимали участие и «гречанки» выпускного потока Школы. Или дело в гораздо большем авторитете звания, которым ещё не обладали на тот момент шикарные и уже прекрасно образованные, но всё ещё ученицы? Пусть и не столь большие, но какие-то сдвиги по сравнению с весной всё-же просматриваются.

— Вот именно! — подтвердил мою мысль генерал-гауляйтер, когда я её озвучил, — И мы-то, матёрые и разумные мужики, склонны принимать во внимание и авторитет, чего уж тут скрывать, а уж молодёжь и бабы — и подавно. Эта ученица — она может быть ничем не хуже, а может быть и гораздо лучше иной гетеры, и сама она без пяти минут гетера, и от того, что её торжественно опояшут этим золочёным пояском, она не станет ни умнее, ни образованнее, ни красивее, чем была уже и так. Но это понимаем мы с вами, а многие ведь как судят? Без этого пояска гетеры она ещё никто ровным счётом, просто сопливая девчонка, и не яйцам курицу учить, а вот с пояском — уже величина, целая гетера. Как вы это называете? По-обезьяньи? Да, это по-обезьяньи, согласен, но я здесь управляю теми людьми, которых ко мне прислали, и других у меня нет. И если для лучшего воспитания таких людей нужна опоясанная этой золочёной полоской кожи гетера — значит, она нужна моей колонии и мне как её наместнику.

— Так это, значит, всё дело в золочёном ремешке? — прикололся Володя, — Макс, а давай пришлём ему этих ремешков на всех шлюх. Ну, будут застёжки на них не в виде звёздочек Школы, а другими — да похрен. Какая из этих тутошних кошёлок разбирается в таких тонкостях? — генерал-гауляйтер и купец долго хохотали, когда я, отсмеявшись сам, перевёл им шутку спецназера с русского на турдетанский.

— В архитекторе Фабриций тебе, думаю, не откажет, но не знаю, получится ли в ближайшую весну, — предупредил я наместника, — Учеников у Баннона мало, а строить нам нужно много чего, и они все у нас идут нарасхват. Поэтому не обижайся, если архитектор прибудет к вам не в эту весну, а в следующую.

— Да я-то что? Я всё понимаю, но люди просят. Заметь, рабочих не просят, сами готовы всё строить, просят только архитектора грамотного, чтобы хорошо всё придумал и хорошо всеми работами руководил. Ну как тут не пойти им навстречу? Я Фабрицию и сам напишу, но и ты уж поговори с ним тоже, чтобы в самый конец очереди нас не задвинули.

— Поговорю, обещал же. Но только вот что — не уверен я насчёт инсул как у нас. Понимаешь, хорошая инсула — это же не просто коробка в несколько этажей. Это прежде всего удобства — водопровод и канализация.

— Так водопровод же есть.

— Да что это за водопровод! Несколько бамбуковых труб! Этого не хватит и на одну инсулу. Наверняка ведь и сейчас хватакт не на всё.

— Добираем из колодцев. С ними — хватает.

— Так это для деревни хватает. А для города вам настоящий акведук нужен вот с такими трубами, чтоб воды хватало, — я показал ему руками размер с человеческую башку.

— Куда столько? — поразился он.

— В канализацию. Представь себе коробку в пять этажей и живущие в ней хотя бы полсотни семей. Срут и ссут все, и сколько воды нужно, чтобы всё это смыть?

— Гм… И где ж мы столько её в сухой сезон возьмём?

— В том-то и дело. Что высоты для напора воды хватит не на пять, а на все семь этажей, я тебе и без архитектора сам сразу скажу. А вот хватит ли воды — не уверен. А без этих удобств чем инсула лучше хорошего деревенского дома?

— Ну, если так, то ты прав, конечно. Но люди-то хотят, чтобы было как в городе.

— То есть не хуже, чем в Оссонобе и в Нетонисе?

— Ну да, чтобы как там всё было. Там инсулы, и наши тоже хотят инсулы.

— Так не получится же как там, если воды не хватит. Будут, как и сейчас, ходить в отхожее место на улице, только многим для этого придётся ещё и спускаться с верхних этажей. Ну и чем это тогда отличается от деревни? Тем, что раньше была одноэтажная, а теперь стала многоэтажной? Это сейчас людям достаточно внешнего сходства с городом, а поживут, узнают, в чём разница, и поймут, что всё равно живут хуже. Ну и какой смысл?

— Так тогда тем более архитектор нужен. Ну вот как я людям объясню то, что ты мне сейчас сказал? Мало ли, почему я так говорю? Может, мне просто хлопот лишних не хочется? А вот если им грамотный и знающий человек всё это объяснит — это же совсем другое будет дело. Тоже обидно, конечно, но это же из-за природы, а не из-за руководства — это не так обидно, и все всё поймут правильно.

— Ну так ты и не говори им, что нет, и всё тут, а скажи тоже, что ты не уверен, а точно только архитектор скажет, когда его пришлют. В нём отказа не будет, я только не могу обещать тебе ближайшего срока. И что-то он наверняка придумает не хуже наших инсул, только более подходящее для вас. Город — это ведь не высокие этажи, а удобства. И я не сильно удивлюсь, если это окажется что-то такое, чего вообще нигде больше нет.

— Хорошо, я понял. Мы пока достроим форт и займёмся волноломом. После них, если с архитектором выйдет задержка, займёмся вторым таким же фортом с той стороны входа в гавань. Потом — начнём заготавливать камень для будущего строительства, а на малом острове — раковины для пережигания на известь. А ты, Дамал, смотри, как всё это делается — тебе ведь там в своей фактории постройкой ещё большего форта руководить.

— Это не в ближайший год, — успокоил я испугавшегося купца, — Дело большое и общее, так что и деньги на это Тарквинии выделят, и сведущими в деле людьми помогут. Ты пока насчёт земли под форт договаривайся и рабочих присматривай. Дикари вообще умеют строить из камня?

— Ну, не форты, конечно, и не на известковом растворе, но если будут сведущие в этом люди, то под их руководством должны суметь. Их каменных холмов, которые, как говорят, похожи на египетские пирамиды, я не видел — нас не пускают вглубь острова. Но в их прибрежном поселении есть каменная хижина, и выстроена она довольно неплохо.

— А так в основном в пещерах живут?

— Там, где я видел, только в пещерах и живут. Та хижина — это у них или место для каких-то своих церемоний, или сельский храм. Точнее не скажу, покуда переводчиков хороших нет. Да и какое нам дело? Главное — видно по ней, что строить умеют.

— Представляю, каково с ними придётся, — хмыкнул наместник, — Тут пока раба научишь делать как следует то, чего он никогда раньше не делал, сам умаешься, а там же все такие будут. А наши-то здесь думают, что это нам тяжело.

— Везде легко и просто, где нас нет. Название будущему городу придумали?

— На всё воля Тарквиниев, но если они соблаговолят принять наше пожелание, то люди хотели бы назвать свой город Гастой. Это не посчитают нескромным?

— Из-за того, что ТА Гаста — Царская? — сообразил я, — Ну, если и посчитают, то не настолько, чтобы из-за этого отказать. Хотя посмеются наверняка. А почему вы именно Гасту выбрали? У вас что, так много людей оттуда?

— Да какое там много! Пять семей только и есть, да и те не из самого города, а из окрестных деревень. А выбрали — ну, это я виноват, если начистоту. Те, что из-под Илипы, хотели назвать Илипой, кармонцы — Кармоной, малакцы — Малакой, так большинства же ни у кого нет, и в результате только переругались. Я им просто ради шутки Керну сперва предложил, так ты представь себе только, хоть и смеялись, но идея понравилась, и её бы приняли по принципу «ни вам, ни нам», если бы сами кернские финикиянки истерику не закатили — вот не хочется им даже такого напоминания о ТОЙ Керне. Ну тогда я, чтобы и их не обижать, Гасту предложил. Опять же, ради шутки — думал, тоже посмеются, а потом что-нибудь другое выберут, ни для кого не обидное. Я им, собственно, так и сказал, когда они отсмеялись. А народу понравилось — посудачили меж собой, да и сказали, пусть Гаста и будет, а то иначе раньше сам город построим, чем о названии договоримся. Ну вот и как тут теперь на попятный пойдёшь?

— Тоже правильно, — прикололся я, — Гаста Горгадская, значит?

23. В замке у шефа

— Максим, ну не навьючивай меня ещё и этим! — Фабриций ходил взад-вперёд по комнате, что твой тигр по клетке, — Ты же был на месте сам и видел всё собственными глазами. Ты знаешь эти вопросы лучше меня, ну так и реши их сам на своё усмотрение.

— Так полномочия же только у тебя, — что-то мне, млять, не нравится ход мыслей босса, и если это именно то, чего я опасаюсь, то это звиздец всему.

— Ну так и принимай полномочия! — млять, этого-то я и боялся, — Приказ я хоть завтра подпишу, и в правительстве все проголосуют, как надо — в чём проблема?

— Фабриций, ну подумай сам, ну какой из меня в звизду глава правительства?

— А из меня?! Максим, я тут барахтаюсь, как хрен в замёрзшей воде! Я и трети всех дел не разгрёб, а уже загребался и решаю — млять, как ты это называешь? Три самых круглых вопроса?

— Глобальных?

— Да, всей Ойкумены, раз уж ты считаешь её круглой.

— Кто я, где я и какого хрена я тут делаю?

— Да, именно их. Боги, и как только дед справлялся с этой ношей! Я один и я не могу разорваться надвое. Как я могу тянуть одновременно Оссонобу и Гадес? Отец тоже разорваться пополам не может — ты же знаешь, что такое Карфаген.

— Млять, ещё худший гадюшник, чем Гадес.

— Вот именно. И разве оставишь его надолго? Вот, обдумывали мы с отцом это дело и так, и эдак, и по всем видам выходит, что кроме тебя Оссонобу поручить некому. Так что принимай правительство и все вопросы, какие ты сможешь решить сам, решай на своё усмотрение. Мне будешь только докладывать о самом важном и согласовывать то, на что нужны будут серьёзные денежные вложения от нас. Серьёзные — это от трёх десятков талантов серебра, а на всё, что меньше, будешь просто отписывать мне вкратце, на что эти деньги нужны. ПОКА от трёх десятков, а дальше — будет видно…

— Млять, Фабриций, я и до дома ещё ни хрена не добрался, семью ещё ни хрена не повидал, а ты меня тут сходу без палицы охреначиваешь!

— Велия знает. Она предупредила меня, что ты вряд ли обрадуешься. Кстати, мы с отцом обсудили — он согласен удвоить твою долю в наших делах, если ты примешь наше предложение. Если этого мало — скажи мне безо всякого стеснения, сколько ты хочешь, я отпишу об этом отцу, и если это будет в разумных пределах — думаю, отец не откажет.

— Об этом Велия тоже знает?

— Да, я сказал ей. Так не делается, я всё понимаю, но млять, мы тонем и берём в руки любую солому. Вспомни сам, делал ли я так хоть когда-нибудь раньше…

— Да, тут особый случай, и я не в претензии. И когда она тебя предупредила — до того или после того?

— К сожалению, после. До того — сказала мне, что ты будешь лягаться.

— А ты бы на моём месте не отбрыкивался? Ну, хоть одно приятное известие — рад убедиться, что не ошибся в выборе жены, и детям, стало быть, не в кого было пойти дураками. Млять, дай мне хотя бы помозговать — даже мелом предварительно не посыпал перед тем, как охреначить! — я прикурил сигариллу от ударно-кремнёвой зажигалки.

Я ведь, в отличие от Володи с Серёгой, так и не попал домой. Тому, что нас ещё на подходе к испанскому берегу перехватила гадесская бирема, удивляться не стоило — на то Гадес их и держит, чтобы они патрулировали окрестные воды, пресекая пиратство. Что о нашем возвращении знали все, кому об этом знать полагалось, тоже вполне естественно — ещё по весне буквально вслед за нами на Горгады прибыло судно, привёзшее почтовых голубей, так что генерал-гауляйтеру не составило труда экстренно известить начальство о нашей успешной миссии. Но вот когда с патрульной биремы хоть и дружественного нам, но всё-же иностранного государства вдруг спросили персонально меня — кто бы на моём месте не заподозрил неладное? Врученное мне навигатором биремы письмо Фабриция с приказом, взяв с собой лишь минимум слуг и вещей, пересесть на бирему и немедленно проследовать на ней к боссу — ага, в Гадес — удивило меня уже меньше, хоть я и не терял ещё надежды на то, что дела наши обстоят не столь хреново. Надежда умирает последней.

Надо отдать боссу должное, он дал мне докурить спокойно, не компостируя при этом мозги. И так, млять, крыша едет, не спеша, тихо шифером шурша. Конечно, никто из нас не вечен, все живые люди, и старик Волний даже при всём своём богатырском для его лет здоровье не мог тянуть свою лямку до бесконечности. Тоже ведь абсолютно не из тех, кому грызня пауков в банке по кайфу, и столь вредная работа ну никак не способствовала долголетию, и удивительно ещё, как он только продержался на ней столько, сколько иные и на спокойной не живут. И ведь не просто продержался, а так, что покажите мне такого, кто управлял бы кланом лучше. Но млять, до чего же не вовремя! Нет бы старику прожить и продержаться ещё хотя бы пару-тройку лет! Ведь без него — жопа! Не в том плане, что с преемником беда — и смена достойная, и сработались мы с означенной сменой прекрасно, но млять, ведь все же планы смерть Волния-старого перекочевряжила сикось-накось! Всё было так хорошо продумано — тоже не идеально, но более-менее оптимально для нашего кадрового затыка, а теперь придётся импровизировать на ходу в жёстком цейтноте. Даже если я сумею отбрыкаться от этого премьерства, а если не сумею — тогда вообще звиздец всему. Млять, надо суметь, позарез надо…

— Фабриций, мы с тобой сейчас не в Оссонобе и можем позволить себе называть вещи своими именами, — я решил зайти издалека, — По сути у нас два царя — бутафорский и настоящий. А значит, и две царских династии — Миликониды, которые только царствуют, и Тарквинии, которые реально владеют и правят царством. И если настоящий царь правит не сам лично, а через своего наместника, то значит, для нас именно этот наместник и есть наш реальный царь по факту. И это, собственно, хоть и не демонстрируется открыто, но и ни для кого не секрет. И если этот наместник-царь называется у нас главой правительства, то разве не должен он быть членом правящей семьи?

— Ну так а ты у нас кто? Ты — зять семьи и уже в силу этого не чужой в ней.

— Фабриций, я же не просто так заговорил о династии. В неё я не вхожу, а вы с отцом предлагаете мне занять должность, положенную только Тарквиниям. Это опасный прецедент, и не следовало бы его создавать.

— Да какой там прецедент! В Карфагене так делается сплошь и рядом.

— Но ведь мы же не в Карфагене. В Испании, да ещё при живых представителях династии, это неправильно и беспрецедентно.

— А Баркиды? Гасдрубал, зять Гамилькара, разве не правил вполне официально при живом молодом Ганнибале?

— Так ведь Баркиды — это тоже Карфаген, не очень-то считавшийся с обычаями подвластных турдетан, а у нас — турдетанское государство. У турдетанской знати такое не в обычае, и зачем же нам смущать умы?

— Ты ТОЛЬКО из-за этого отказываешься?

— Конечно нет. Это только одна из нескольких причин, самая важная для вас, но не самая важная для меня. Для меня гораздо важнее три других. Во-первых — у меня моя промышленность. Кто будет руководить ей и развивать её, если я увязну по самые уши в управлении государством? На управляющих всего не переложишь — то и дело возникают вопросы, которых им без меня не решить. Вот не было меня несколько месяцев, так опять наверняка целая куча накопилась. И когда мне её разгребать, если ты нагрузишь на меня всё правительство? Мне и с коллегами-то вопросов хватает за глаза.

— Но ведь мы же предлагаем тебе увеличить твою долю в наших общих доходах. Разве это не покроет тебе упущенной прибыли в твоих собственных делах?

— Так не в одной же только прибыли дело. Промышленность — это оружие, это машины, это транспорт и инструмент. Это сельскохозяйственный инвентарь наконец.

— Млять! Тут ты прав — с этими нашими неурожаями! И это только во-первых?

— Да, это только во-первых. Во-вторых, нам надо разрабатывать, испытывать, а потом и производить во множестве технические новинки, а для этого и промышленность переоснащать. Там много такого, чего римлянам показывать нельзя, а значит, в Нетонис надо всё это переносить и заниматься там. Как я это сделаю, если я намертво застряну в Оссонобе? Те же переговорные машины, например, или более совершенные корабли…

— Проклятие! И тут ты прав! Я ведь ещё не сказал тебе? Акобал ещё не вернулся сюда, но добрался уже до Нетониса. Почтовый голубь оттуда принёс известие о том, что он потерял один из своих кораблей.

— Млять! Конечно, всякое бывает, и когда-то это должно было случиться…

— Да, нам долго везло. Ты как-то говорил, с переговорными машинами какую-то часть потерпевших крушение можно было бы и спасти?

— Если передадут сигнал и свои координаты, чтобы спасатели могли их найти.

— Ясно. А что в-третьих?

— Наш молодняк, Фабриций. Мы ведь отчего разрываемся вдребезги напополам между кучей дел и не успеваем толком ни хрена? Оттого, что всё сами! У нас нет хорошо образованных помощников. И не будет, пока мы не выучим как следует молодняк.

— Но ведь первый поток уже получил образование?

— Школьное. Ты думаешь, этого достаточно? Хрен ты угадал. Это только самые основы, а настоящее образование у них ещё только впереди. И там тоже будет до хренища всякого, чего нельзя показывать римлянам. Мы хотели учить их дальше в Нетонисе, но я уже вижу, млять, что ни в какой Нетонис мы в этом году не поплывём.

— Ну, раз сам видишь, так зачем тогда упираешься? Принимай правительство, а там мы что-нибудь придумаем. Согласен?

— Хорошая попытка, Фабриций! Но только и опять хрен ты угадал — ни на что я ещё пока-что не согласен. И тебя я тоже понимаю, и во многом ты тоже прав, но млять, ты же меня без ножа режешь! Все планы, млять, козе под хвост! Дай мне подумать. С семьёй встречусь, проблемы накопившиеся хотя бы уж самые срочные поразгребаю, с нашими об этой хрени поговорю — и извещу тебя.

— Максим, так не пойдёт. Окончательный ответ ты дашь мне здесь, и без него я никуда тебя не отпущу. Откажешься наотрез — значит, откажешься, хоть и очень этого не хочется. Я же тебя тоже услыхал и твои резоны тоже понимаю — винить тебя не буду. Но проклятие, помоги тогда хотя бы уж придумать подходящее решение!

— Млять, ну тебя на хрен! Ну чего я тебе вот прямо сей секунд придумаю?

— Да не прямо сейчас, Максим, я же всё понимаю. Отдохни, подумай на свежую голову — день, два, три — хоть неделю, если понадобится. Время же есть, хвала богам.

— Млять! Время у него есть! Я до дому ещё не добрался, семьи ещё ни хрена не видел, а у него тут время есть! Вот знаешь, Фабриций, хоть и не в моих это принципах на других своё хреновое настроение срывать, но сейчас, млять, так и хочется кого-нибудь на хрен вздрючить во все дыхательные и пихательные!

— Ну, это-то я тебе запросто организую хоть сейчас, — и ухмыляется, гад.

— Рассчитываешь, что я сейчас выпущу пар с какой-нибудь из твоих рабынь и успокоюсь? Успокоюсь, конечно, но только это хреновая замена встрече с семьёй.

— Да ты ведь ещё не видел, КОГО я специально для тебя приготовил, — и ржёт, — Ладно, сейчас тебя проводят в твою комнату, и сам увидишь…

Чем дольше живу, тем труднее меня чем-то удивить, но уж на сей раз боссу это, надо признать, удалось. Млять, вот чего уж точно не ожидал, так это вот такого фортеля! То, что комната будет роскошной — в этом сомнений не было. Это в общем и целом Гадес представляет из себя ещё тот клоповник в сравнении, допустим, с Карфагеном, а теперь уже и с нашей Оссонобой, что обусловлено теснотой Острова. Но его элитная часть, хоть и мала по сравнению с карфагенской Мегарой, едва ли хуже. В смысле, особняков здесь меньше, но сами они в среднем такие же, и уж особняк покойного Волния-старшего был в городе далеко не из последних. И это старик ещё скромничал, предпочитая показушной роскоши хороший вкус, а если бы задался целью, так мог бы позволить себе куда большее. Не удивила бы меня в комнате смазливая рабыня на ложе, но он ведь это понимает, а судя по его насквозь загадочному виду, явно поразить меня чем-то вознамерился. Так что тут с него станется, и не следует очень уж удивляться ни греческой гетере — причём, настоящей, а не косящей под таковую самозванке или шлюхе из местных гречанок, ни пускай даже и жрице Астарты. Тарквинии не скупятся, когда хотят поощрить, и Фабриций в этом плане весь в отца и деда. После двух рабынь, стащивших с меня всё, едва я только переступил порог — ага, прямо из порта, да двух других, затащивших меня в ванну, дабы привести в надлежащий порядок перед явкой на доклад, да только так и не давших мне ни «заодно ещё и помыться», ни просто помыться самостоятельно, ожидать можно чего угодно. Иду я, значится, вслед за провожатым, да гадаю, что именно он решил отчебучить под занавес. Провожатый указывает мне дверь, я вхожу — и выпадаю в осадок от преподнесённого мне таки боссом сюрприза:

— Велия?!

— Наконец-то! — супружница кинулась ко мне на шею, — Второй день уже тебя здесь дожидаюсь! За детьми приглядывает Софониба, так что мы здесь одни…

Ну, одни — это, конечно, весьма относительно, учитывая далеко не безлюдный здоровенный особняк и ещё более многолюдный город за его окнами, но в античном мире умеют выносить окружающую обстановку за скобки, а я в нём, хвала богам, не первый уж десяток лет обитаю. Нам, конечно, сразу же нашлось чем заняться поважнее и посрочнее, чем все мировые проблемы и проблемы клана Тарквиниев, вместе взятые, не говоря уже о проблемах помельче. Конечно, хотелось увидеть и детей, но раз с ними всё нормально — остальное подождёт. Самого Фабриция — и того послал бы на хрен, если бы вздумал вдруг побеспокоить нас раньше времени, но он-то ведь, ясный хрен, уж всяко не для того этот сюрприз мне устроил, чтобы самому же портить произведённый эффект. Понятно, что это устроено не просто так, понятно и то, чего он хочет, но — тем не менее…

Потом Велия долго рассказывала мне подробности событий. Я ведь раньше не упоминал, что Ремд, племянник Волния, курировавший производство драгоценной чёрной бронзы в Кордубе, а затем и у нас, последние два года тоже обитал в Гадесе, помогая дяде вести дела? Ну, значит, не пришлось к слову. Он-то и послал с голубиной почтой весть о смерти главы клана в Карфаген и Оссонобу. Арунтий, конечно, к похоронам отца прибыть не успел, а прибыл только к поминкам, но Фабриций, Велия и Велтур со старшими детьми присутствовали на кремации по этрусскому обычаю. Старик не дожил буквально какой-то месяц с небольшим до нашего возвращения — мы на тот момент были в пути с Сан-Томе на Горгады, ещё в Гвинейском заливе, но уже миновав будущий Золотой Берег. Тесть же не дождался нас и вовсе недели полторы — дела в Карфагене не позволяли отсутствовать долго, и как раз перед его отъездом они и устроили семейный совет, на котором решали, кем затыкать дыру в Гадесе, а кем — образовавшуюся в результате. Всё могло бы обойтись меньшим напрягом, будь Ремд стрессоустойчивее. В конце концов, кто сказал, что сидеть в Гадесе должен непременно глава клана? Так сложилось исторически, когда размах дел у Тарквиниев был ещё далеко не столь велик, как теперь, а жизнь с тех пор изменилась, так что приходилось приспосабливаться к ней. Клан теперь возглавляет Арунтий, и управляет он им из Карфагена, который ему не на кого оставить. Ремд был первым, чья кандидатура рассматривалась в качестве представителя Тарквиниев в Гадесе, но он отказался наотрез — даже за короткий срок замещения дяди в гадесском Совете Пятидесяти он чётко осознал, что это — не его стихия, и долго ему этой грызни не выдержать. Куда угодно, он согласен на любую самую муторную работу, только не этот гадюшник! Это-то и создало проблему.

Из-за отказа Ремда кроме Фабриция принять Гадес оказалось некому, но кому тогда возглавлять наше правительство в Оссонобе? Кандидатуру Велтура рассматривали, но решили, что он катастрофически не готов и едва ли потянет, а я, хоть и тоже, конечно, не готов, но как член правительства, имею опыт и должен справиться. Моей супружнице не нужно было гадать, как я отнесусь к подобной великой чести. Чтобы прожить со мной столько лет, практически вырастить детей, но так и не научиться понимать мои резоны — это было бы невозможно по определению, потому как настолько патологическую дуру я уж точно в жёны не выбрал бы. Но понимать — одно, а разжевать другим и убедить их — совсем другое. То ли не восприняли всерьёз мнение бабы, то ли в натуре другого выхода не увидели, но отмазать меня Велии не удалось…

— Сама-то дней десять только, как домой отсюда вернулась, так недели дома не прошло, как опять срочный вызов от Фабриция и только день на сборы.

— За тобой он тоже бирему прислал?

— Самую быстроходную из всех.

— Десятая часть всей гадесской эскадры! — я впечатлился, — Не будучи при этом ни суффетом города, ни навархом флотилии — это надо немалое влияние в Совете иметь!

— Больше — седьмая часть. Ещё одна отстала и прибыла немного позже. В гавани Осонобы тебя караулит на случай, если бы посланная за тобой вас проворонила. Я только и успела, что поручить дом и малышей Софонибе, а старших мальчишек Велтуру, чтобы в военный лагерь их собрал…

— А это кто приказал?

— Фабриций решил, что раз уж дальнейшее образование детей будет военным, а их отправка в Нетонис отменяется, то и пускай начинают учиться военному делу в лагере. Может и глупо, но там за ними и Хренио пока присмотрит, а без вас ничего лучшего и не придумалось второпях…

— Да нет, это-то как раз Фабриций удачно придумал, молодец. В Нетонисе их бы тоже ждал первым делом загородный палаточный лагерь и примерно такая же муштра, а наши тоже подключатся — втроём-то проще, да и подопечных всего ничего.

— Юля с Наташей считают, что это и к лучшему — страшновато было и школу на совсем молоденьких девчонок оставлять. Конечно, там и Аглея с Хитией, и их мужья, но всё равно хорошего мало.

— Тоже резонно, — этого не признать было нельзя, — Вот только программу учёбы для юнкеров придётся перекраивать, а этого мне очень не хотелось, — по нашему замыслу на первом курсе юнкера должны были в числе прочего осваивать кремнёвый огнестрел, а это уже, если и службу с ними полноценно тащить с закреплением за каждым юнкером его личного табельного оружия, так с учётом аналогичных винтовкам пистолей, добрых полсотни стволов выходит, которые хрен скроешь от посторонних глаз и ушей.

— Ну а насчёт правительства? Ты ведь догадываешься, зачем Фабриций и меня к себе вызвал? Он сказал тебе о согласии папы удвоить твою долю в торговых доходах?

— Считай, первым делом. Потом добавил, что и это не предел, если мне мало.

— Даже так? Этого он мне не сказал, — супружница улыбнулась, — Хочет, чтобы я пилила тебя ради этой удвоенной доли, не помышляя о большей? — мы с ней рассмеялись.

— Или приберегает на случай, если я тебя убежу, и ты меня не допилишь. Но мне интересно, что ты сама об этом думаешь?

— Даже не знаю, если честно. С одной стороны, мы же и так одна из богатейших семей в Оссонобе. И тебе на все твои замыслы хватает, и я каждый денарий не считаю, и детей мы с тобой в строгости воспитываем уж точно не от бедности. Хочется обеспечить их будущее получше, но ведь и твои мануфактуры тоже с каждым годом всё доходнее, и это, мне кажется, надёжнее. Папа торгует тем, что покупают только очень богатые, а ты — тем, что покупают все. Чтобы иметь на этом больше, надо больше производить, и значит, нужно и расширять предприятия, и совершенствовать их, и мудро управлять ими. А для этого нужны знания, и я думаю, что дети будут обеспечены гораздо лучше и надёжнее с мануфактурами и знаниями, чем с долей от торговли мало кому доступной роскошью. Но, с другой стороны, жалко ведь и Фабриция. Тяжело ему, и надо как-то помочь. Наверное, не совсем так, как он это представляет, а я даже не знаю, как, но что-то надо придумать…

— Ну, представляет-то он себе правильно — конечно, надо его как-то разгружать. Но я-то ведь тоже не умею раздваиваться.

— Да, плохо без дедушки. Дядя Ремд — он, конечно, помогает, как только может, и немало помогает, но в Совете Пятидесяти заседать приходится Фабрицию, а это — хуже всего остального, вместе взятого. Голова, он говорит, кругом идёт, и ни на что другое уже сил почти не остаётся.

— Совет Пятидесяти, значит, говоришь? Так, так…

— У тебя уже появилась идея?

— Да мелькнула тут одна мысль, но тебе она вряд ли понравится…

— Это я как-нибудь переживу, — заверила меня Велия, — Рассказывай уж.

— Я, конечно, понимаю, что и для тебя, и для Велтура это родной город — здесь прошла немалая часть вашего детства, и всё такое…

— Да, Гадес и Кордуба…

— Раньше без Гадеса было и не обойтись, но теперь-то ведь есть уже и НАША Оссоноба. Чёрная бронза — вся, считай, и так уже у нас, и из Оссонобы её производством и охраной управлять и ближе, и удобнее. Пока был жив твой дед, Гадес был главным хотя бы уж как его резиденция, но теперь-то ведь кланом руководит твой отец из Карфагена, и чем теперь становится Гадес? По сути дела — просто перевалочной базой, где заокеанские товары клана перегружаются с океанских кораблей на средиземноморские. Но разве этого нельзя делать в Оссонобе? Я ведь показывал тебе на карте, да ты и сама это помнишь — по сравнению с расстоянием до Карфагена, расстояние между Гадесом и Оссонобой — пустяк, о котором смешно и говорить. Ну так и чем тогда Оссоноба хуже Гадеса?

— Ты хочешь сказать, что Гадес теперь не нужен?

— Я ж сказал, что тебе моя мысль вряд ли понравится.

— Умом — понимаю, что ты прав, и возразить ничего не могу, но свыкнуться — да, тяжело. Велтуру, наверное, проще будет это принять, он мужчина, но тоже нелегко. Может быть, дома немного иначе всё это будет восприниматься, а здесь — каждый камень напоминает о детстве и о дедушке…

— Ну, мне этот город тоже кое о чём напоминает. Если бы не он, да не твой дед — как бы ещё сложилась наша судьба? — я обнял супружницу, — Но это всё уже в прошлом, а будущим не жертвуют ради прошлого.

— Я всё понимаю, но папа и слышать об этом не хочет. Фабриций додумался — не так сходу, как ты, но на третий день додумался. Видел бы ты только, как папа отругал его! После моей смерти, сказал, делайте всё, что захотите, но пока я жив, я оставить Гадес не позволю. Для Фабриция этот город — не родной, а у папы тоже детство прошло здесь…

— То-то и оно. Тогда значит, и предлагать этот вариант Фабрицию смысла нет, получается. Жаль — все планы идут насмарку.

— Но ты ведь придумаешь что-нибудь? Папа ведь за то тебя и ценит, что ты всё время что-то придумываешь такое, чего никому и в голову не пришло бы…

Млять, с одной стороны оно, конечно, здорово льстит самолюбию, когда в тебя так верят, но с другой — хрен ли с этого толку, если самоочевидное, казалось бы, решение ну никак не хочет укладываться в их весьма неглупых, но традиционных до мозга костей античных головах? Да, я всё понимаю, и традиция не столь уж и малого числа поколений предков, и почтение к памяти последнего из них персонально, человека весьма и весьма её достойного. Я и сам от того почтения ни разу не в стороне. Разве возражал я хоть словом или был недоволен хотя бы в мыслях, когда для моего первенца и наследника выбиралось имя в честь ныне усопшего прадеда? Но именно потому, что я уважал тогда и продолжаю уважать теперь Волния-старого не только и не столько даже как нашего верховного босса и нанимателя, а прежде всего как человека весьма разумного, я и считаю, что он — понял бы. Не страдая царскими амбициями и не гнушаясь ни торговлей, ни производством, это семейство умеет мыслить рационально. Проживи старик подольше и дождись конечных результатов нашей деятельности — вот уверен, что он и сам пришёл бы к тем же выводам.

Но аргументов типа «покойный одобрил бы» или «покойный не одобрил бы» я и сам не признаю, и детей тому же учу. Излюбленный приём спекулирующих на уважении к покойному манипуляторов, за который по хорошему следовало бы бить урода в торец — молча и с хорошего разворота. Легко предсказуемо только мнение примитивного дурака, и если ты не считаешь покойного таковым, так и не берись решать за него, что он одобрил бы, а что нет. Из того, что усопший глава клана проводил вполне определённую политику при вполне определённых обстоятельствах, ещё вовсе не следует, что и при любых других обстоятельствах его политика оставалась бы той же самой. Рационалист всегда учитывает расклад и приноравливается к нему, хоть и нуждается порой во времени, дабы осмыслить изменения в означенном раскладе. К сожалению, время-то как раз у нас и в дефиците…

Выкурив сигариллу и собираясь с мыслями, чего бы ещё эдакого придумать, я пока рассказал супружнице о нашей экспедиции и о разведанных землях, особенно о юге Африки. Шутка ли — вся наша Лузитанщина в её нынешних границах трижды уложится в одной только субтропической зоне, наиболее подходящей нашим турдетанам по климату, а если взять ещё и прилегающую тропическую зону как аналог Мавритании, так и вообще всю Испанию уложить можно. Причём, Мавритания эта — без мавров, бушмены тамошние настолько малочисленны, что не в счёт, так что приплывай и заселяй практически с нуля. Нет, правда, и стад домашнего скота, ну так зато дичи в саванне пасётся хренова туча. Мы хоть и не имели времени прогуляться вглубь материка и видели ту саванну лишь с самого краешка, увидели достаточно. Даже без тех гигантских степных слонов, рядом с которыми хорошо известные нам лесные выглядели бы недомерками, одни только капские буйволы, чёрные гну и квагги образуют в ней такие стада, что представляют собой неисчерпаемый источник мяса. Ну, если не истреблять их ради забавы, конечно, и не соревноваться, кто больше перестреляет, а охотиться по уму, ради еды. Я ведь упоминал, кажется, о нашем с Велией выезде в саванну на Карфагенщине, когда тестю захотелось «на шашлыки»? И там дичи хватало, если по североафриканским меркам, но хрен ли то за саванна по сравнению с капской! Кажется, супружница решила, что я преувеличиваю в «стандартные» три раза, но и результат мысленного деления на этот коэффициент её один хрен впечатлил.

Удивляться тут нечему. В конце концов, скотоводство в Сахаре существовало задолго до самых первых гребипетских фараонов и даже до маленьких номовых царств, и там, где предки ливийцев и нумидийцев с маврами пасли своих коров, не оставалось места для буйволов и гну с каннами, их козы с овцами вытесняли антилоп помельче, а лошади и ишаки — зебр. Не сами, конечно, а усилиями их хозяев. Два родственных и схожих вида не могут сосуществовать в одной экологической нише, и если один из них дикий, а другой — одомашненный, то выбор скотовода очевиден, а его верховой конь и дротики с железными наконечниками — аргумент более, чем весомый…

— Велтур в самом деле слишком уж не готов, — супружница угадала мою мыслю раньше, чем я её озвучил, — Он, конечно, будет помогать по мере сил, но сам — не вытянет.

— Да я уж понял, что ближайший год так или иначе придётся тянуть в основном мне, — я прикурил очередную сигариллу, — И надо суметь подготовить его за этот год так, чтобы он смог справиться дальше. Мы все поможем и поддержим при необходимости, но неофициально. И этот первый год, кстати, тоже — не хочу я даже временно эту должность занимать. Опасный прецедент…

— Антигона говорила мне, что и Хренио тоже так считает — только это опасно не на ближайшие годы, а в более отдалённом будущем. Подробностей он ей не объяснил, их он только тебе скажет, а её прислал только предупредить, и я сама теряюсь в догадках.

— Он тоже об этом подумал? Хотя — при его работе странно было бы иначе, — я выпустил дым и стряхнул пепел, — Всё правильно — нам-то самим это ничем серьёзным не грозит, но вот для детей и внуков — опасный прецедент, который может их рассобачить…

Собака тут порылась в коммерческом для Тарквиниев характере нашего царства Миликона. Не в том смысле, что государство само коммерческий проект, а в том, что оно маскирует его и подстраховывает, являясь с этой точки зрения его своеобразной частью — вспомогательной, но тоже достаточно важной. Тоже эдакое буржуинское предприятие, не приносящее доходов само по себе, но способствующее их получению от основного дела. А любое буржуинское предприятие — это собственность, передаваемая по наследству, и в нашем случае это предполагает наследование не только «заводов, газет, пароходов», но и государственных должностей. Ну а как ещё может быть в аристократическо-буржуинском гибриде античного разлива? А в таком социуме у каждого есть свои собственные сани, и в чужие садиться не рекомендуется. Сын — в отца место, как говорится, и любое нарушение этого принципа при традиционном прецедентном правосознании масс чревато грызнёй…

— Максим, ну как ты не поймёшь? Мы же с отцом предлагаем тебе ВЛАСТЬ! — за ужином Фабриций предпринял решительный штурм, — Неужели тебе не хочется… Как ты это называешь? Побыть кормчим?

— Ага, порулить. А я что делаю по-твоему? На латифундии своей рулю, на своих мануфактурах рулю, в правительстве всей промышленностью государства рулю, в школе по своим предметам рулю, теперь вот ещё и в кадетском корпусе тоже предстоит рулить — мне этого как-то хватает за глаза. На любом из моих предприятий я царь и бог. Стоит мне захотеть, и я могу наказать на них или продать любого из моих рабов или выгнать взашей любого вольнонаёмного, и если я этого не делаю, то уж всяко не потому, что мне это хоть кто-то может запретить. Чем это тебе не власть? Куда уж больше-то?

— Но я ведь тебе говорю о другой власти.

— Да понял я это, Фабриций, понял. О влиянии на общегосударственные дела ты говоришь. Но скажи мне вот что — здесь, в Гадесе, ты власть или не власть?

— Ну, участвую в ней, когда заседаю в Совете Пятидесяти, но разве это власть?

— Однако же, за Велией ты бирему послал, а за мной — аж две биремы. Добрая седьмая часть всей гадесской военной эскадры, между прочим. А ведь кто ты здесь такой? Не суффет города и не наварх, а просто один из пятидесяти, заседающих в Совете. И если эти два десятка гадесских бирем на всю вашу полусотню разделить, так сколько выйдет на твою долю? Меньше половины, потому как две на пятерых делить придётся. А ты целым трём задачи поставил, и они повиновались. Разве это не влияние на общегосударственные дела в Гадесе?

— Так это ж разве я? Я попросил суффетов, они приказали городскому наварху, а он уж приказал начальникам бирем. И пошли на это суффеты только из уважения к деду — хоть и недолюбливали его эти финикийцы в Совете, но уважали. Вот, его авторитетом и пользуюсь пока-что, но надолго ли его хватит? Так что какая уж тут власть?

— Ну, твой дед тоже ведь свой авторитет не сразу наработал. Был у него, да ещё такой, что и после смерти, как видишь, всё ещё работает. Будет он и у тебя. Но не об этом я тебе сейчас хочу сказать, а о другом. Нас в правительстве Оссонобы и десятка-то нет, но мы округлим наше число до него для ровного счёта. И получается, что у меня в Оссонобе одной только законной доли власти и так впятеро больше, чем у тебя здесь. И повлиять на куда большую её долю я тоже вполне могу и так. В любых вопросах, где вам требуются от меня мои изделия, вы с Миликоном и так соразмеряете все ваши планы с возможностями моего производства, которые, опять же, определяю я. И это, заметь, не пользуясь особыми отношениями с тобой. А если ещё и их задействую?

— Вот потому-то мы с отцом и доверяем тебе, что ты этим не злоупотребляешь.

— Так в том-то и дело, Фабриций, что сила-то наша в единстве, а оно обеспечено тем, что мы не боимся доверять друг другу. А не боимся оттого, что у нас нет причин для соперничества. И не надо бы нам создавать их для наших детей и внуков.

— И в чём ты видишь создание таких причин для наших детей и внуков?

— Да вот как раз в том, чего вы с отцом и хотите от меня. Это же прецедент. Мы с тобой тоже не вечны, и когда-нибудь нас сменят наши сыновья. И смотри сам, что у нас получается. Ты сейчас глава нашего правительства, и именно этим будут определяться и обосновываться права твоего Спурия — сын наследует как имущество, так и общественное положение своего отца. А теперь представь себе, что я принял твоё предложение и занял ТВОЮ должность вполне ЗАКОННЫМ образом. Разве это не даёт наследственные права на неё моему Волнию — точно таким же образом, на основании того, что я, его отец, тоже занимал её? И хотя мы с Велией приложим, конечно же, все усилия, чтобы у него не было такого даже в мыслях — не только ведь в личных амбициях будет дело. У обоих ведь будут свои друзья и своя свита, да и в Большом Совете найдутся бузотёры, дай только повод для бузы, а тут повод намечается — законнее некуда. А мы не вечны, и когда нас рядом с ними уже не будет — найдётся кому нашептать и тому, и другому. Дайте-то боги, чтобы оба они оказались выше этих дурацких обезьяньих интриг, но сама эта ситуация, дающая для них повод, не улучшит отношений между ними. Ну так и зачем же мы будем создавать её?

— Проклятие! Ты прав! — босс мигом прокрутил ситуёвину в мозгах и просёк её суть, — Но что нам тогда делать? Не могу же я быть одновременно в Гадесе и в Оссонобе!

— Не можешь, конечно. Я хотел предложить тебе назначить Велтура. Да, я знаю, он не готов, но я ему помогу, а за год мы его поднатаскаем, и он справится. Один год я уж как-нибудь это дело вытяну, но не больше — и так-то всё планы летят кувырком, и больше одного года такого бардака я допустить не могу.

— Так погоди, ты же говорил о прецеденте. И если по этим соображениям тебе не следует возглавлять правительство, то тогда ведь и ему тоже?

— Да, и ему тоже нельзя, и по той же самой причине. Хочешь ты того или нет, но ОФИЦИАЛЬНУЮ должность главы правительства тебе придётся оставить за собой, а на то время, пока ты занят в Гадесе и не можешь исполнять своих обязанностей в Оссонобе, ты назначишь себе ВРЕМЕННОГО заместителя, который будет править не от своего, а от твоего имени — по твоему поручению. И Велтур — как твой кровный родственник — в этом качестве будет гораздо уместнее меня. То, что «временное» назначение может затянуться и надолго — это уже другой вопрос. Деваться нам от этого некуда, раз уж тебе не удалось убедить отца насчёт оставления Гадеса…

— Велия уже рассказала тебе?

— Как видишь. Жаль — это решило бы все наши проблемы.

— Да в том-то и дело, что не все. Велия рассказала тебе о том моём разговоре с отцом, при котором она присутствовала. Но перед самым его отъездом у меня с ним был ещё один. Отец хоть и отругал меня тогда, но потом обдумал этот вопрос непредвзято и в последнем разговоре об оставлении Гадеса в будущем говорил уже спокойно. Но — только в будущем, а не сейчас и не в ближайшую пару-тройку лет. Есть причины, по которым это пока-что неприемлемо для нас.

— Корабли? Но ведь мы давно уже заказыаем их больше в Тингисе, чем здесь.

— Не только корабли. По сравнению с прежними временами у нас даже без них резко выросла наша потребность в бронзе. И на эти ваши машины, которые вы делаете в Нетонисе, и для нужд Тарквинеи. Ты же сам говорил, что железо в её климате слишком быстро ржавеет?

— Да, ржавеет со страшной силой. И не только там, а и на Бразиле, и на Горгадах в дождливый сезон, и в особенности на том острове в большом заливе у Африки, где жара и сырость круглый год. Поэтому для таких мест всё, что только можно делать из бронцы, а не из одного только железа, лучше из бронзы и делать — пусть дороже, зато долговечнее.

— Я помню твои доводы, и раз надо, значит — надо. Но раз так — нам нужно очень много бронзы, а значит — олова. А олово — это Митониды. Последние два года дед не раз пытался договориться с ними о том, чтобы они позволили нам закупать олово прямо в их факториях на Касситеридах, клятвенно обещая им, что металл нужен нам только для себя, и ни один его слиток не будет перепродан нами ни в одну из стран Внутреннего моря. Но они и слышать об этом не хотят. В прошлом году дед предложил им ещё более выгодный для них вариант — увеличить поставки в Гадес по гадесским же ценам. По устоявшимся, без скидок, мы согласны были и на это. Но даже об этом договориться с ними не удалось.

— Мстят нам таким манером за старое?

— Ну, пакостят по мелочи, я бы сказал. Даже упуская свою собственную верную выгоду, лишь бы только нам при этом не помогать, а заставить переплачивать купившим у них посредникам. Мы, конечно, так и делаем, олово-то нужно, и деваться некуда, да и не разорит это нас при наших нынешних доходах. Но сколько же можно маяться этой дурью? Отец попытался всё-таки договориться с ними, но тоже безуспешно, я теперь продолжаю эти попытки, и вот как тут в такой ситуации оставишь Гадес?

— До сих пор, значит, не забыли? — хмыкнул я, — Хотя — понять их можно, такое — разве забывается? — мы рассмеялись вместе с помалкававшими до сих пор супружницами, и если лишь наслышанные о тех событиях Фабриций с Ларит слегка, то мы с Велией — как их какие-никакие, а всё-же участники — гораздо дольше и заливистее.

Я ведь рассказывал ещё в самом начале о том давнем конфликте Тарквиниев и Митонидов, не поделивших меж собой производство и сбыт драгоценной чёрной бронзы? Начала его мы не застали, а угодили сразу в его активную фазу, когда Митониды сделали весьма неплохую попытку бортануть из этого бизнеса Тарквиниев, в пресечении которой мы как раз и поучаствовали, после чего неплохо выслужились в ходе дальнейшей грызни, по результатам которой из этого бизнеса пришлось уйти Митонидам. Тогда же примерно я поинтересовался как-то раз у Фуфлунса, нашего тогдашнего босса в Гадесе, кто же в этом конфликте всё-таки начал хулиганить первым, и его весьма уклончивый ответ навёл меня на подозрения, что и у Тарквиниев в этой истории рыльце тоже было в немалом пушку. Я об этом не рассказывал? Ну, во-первых, о чём рассказывать-то было, если я так ни хрена толком и не выяснил? А во-вторых — не шибко-то меня это и волновало, если честно — как по служебной причине, так и по личной — ага, вот этой, сидящей рядом, с которой давно уж детей растим и воспитываем. В общем, есть за что Митонидам не любить Тарквиниев, и это здорово осложняет нашим нанимателям доступ к олову, ближайшее месторождение которого в Галисии на севере Испании, другое в Бретани за Бискайским заливом, но самое ценное, дающее самородный металл — на полуострове Корнуэлл туманного Альбиона.

Поначалу-то оно, надо думать, и в Галисии самородное имелось, да только ведь и добывалось оно там с эпохи бронзы, то бишь задолго до Тартесса, так что с тех пор оно там наверняка всё повыбрано, и в ход давно уже идут рудные касситериты. В Бретани оно в самородном виде, возможно, ещё и осталось, но едва ли много. Даже в Корнуэлле самые древние разработки, Серёга говорил, датированы где-то концом Бронзового века, а самым главным потребителем и тогда было Средиземноморье, и до месторождений Бретани его тогдашние торговцы оловом должны были добраться уж всяко раньше. Тем не менее, уже давно известен и Корнуэлл, и поскольку он наименее выбран, самые богатые россыпи — на нём, а значит, и пресловутые античные Касситериды — скорее всего, именно он и есть. Но точно мы этого знать не можем, а можем лишь гадать, потому как в Гадес олово приходит уже в товарных слитках, а уж дурацкой привычки показывать свои делянки посторонним финики отродясь не имели. Да и вряд ли они добывают его сами, а скорее всего, просто у местных его скупают в своих факториях, да переплавляют в те слитки, отчего и особенно бздят «хвоста» конкурентов — местным-то не один ли хрен, кому своё олово продать?

— А ты, кстати, знаешь, с чего всё началось? — спросил вдруг Фабриций с хитрой ухмылкой, — Фуфлунс проговорился мне как-то раз о твоём интересе к этому.

— Ну, тогда ты должен бы знать, что ничего внятного он мне тогда не рассказал, хоть и видно было по нему, что знает он об этом побольше моего. А раз так — пристало ли наёмному солдату совать нос в тайны своего нанимателя? Не за это мне платилось щедрое жалованье, да и интересно-то было ведь не по делу какому, а просто из любопытства, так что когда я понял, что мне этого знать не положено, то прекратил расспросы и выбросил это дело вообще из башки.

— И правильно сделал — когда дед решал, насколько тебе можно доверять, тебе зачлось и это. Причём, вдвойне — дед оценил как твою преданность, которую ты в скором времени доказал и делом, так и твой ум. Ведь не мог же ты не заподозрить, что не всё там было так просто, и мы тоже не были такими уж невинными жертвами злодеев?

— Это-то я тогда, конечно, сообразил. Но какое мне до этого было дело? Со мной были честны и порядочны, со всеми друзьями и сослуживцами — тоже, а с конкурентами — ну, мой наниматель может быть, конечно, в чём-то и неправ, но он — мой наниматель. Есть они, и есть мы, у них свои интересы, у нас — свои, и этим всё сказано.

— Ну так и в чём мы были тогда неправы? — поинтересовалась Велия.

— Мне, кстати, тоже интересно! — поддержала её Ларит.

— А тебе, Максим? — босс ухмыльнулся ещё хитрее.

— Судя по тем событиям, которые я уже застал, твой дед должен был уж ОЧЕНЬ крупно насолить Митонидам. Прямое нападение — это в любом случае война, а война — это и потери, и убытки, так что без веской причины войн обычно не начинают.

— Дед и мне поначалу не рассказывал подробностей, хоть и не скрывал того, что Митонидам было за что нам мстить — насолил он им в самом деле очень крупно, и это как раз было связано с чёрной бронзой. У них там несколько партий металла ушли из-за этого в брак, а ты представляешь, какие это убытки?

— Колоссальные! — ахнула Ларит, не смыслившая в металлургии, но слыхавшая о стоимости драгоценного сплава и об её причине.

— И за что дедушка их так? — моей тем более не нужно разжёвывать финансовые последствия такой подлянки.

— А главное — КАК он это сделал? — техническая сторона вопроса для меня куда интереснее, чем то, кто там из них кому первым нассал на носки сандалий.

— Примерно года за полтора до вашего появления у Митонидов иссякла хорошая руда на их медном руднике, а разработка другого и перенос производства на него — это же немалое время, и чтобы это не привело к перебоям в выплавке чёрной бронзы, они начали покупать медь у других. Вышло так, что лишняя медь нужного качества была в то время только у нас, а дед был обижен на них — тоже было за что — и не удержался от соблазна. В общем, дед приказал добавть в медь для Митонидов немного свинца, и в результате…

Фабриций наверняка пытался чего-то объяснить, но все его дальнейшие слова потонули в моём хохоте — я уже въехал и ржал, схватившись за живот, а следом за мной, тоже всё поняв, расхохоталась и супружница. Чтобы испохабить медь до непригодного к работе состояния, много свинца не нужно, и если не перебарщивать с ним, то его примесь практически незаметна, а скажется она, и весьма неприятным образом скажется, только при попытках ковать отливку. Я ведь рассказывал уже об очень непростой и заковыристой античной технологии получения бериллиевой бронзы? Весь секрет, собственно, в ней, а не в составе, но сейчас речь не об этом, а о сути диверсии. Собака тут порылась в хреновой растворимости свинца в меди, из-за чего им и нельзя заменить дефицитное олово даже в обычной бронзе. Пока металл горячий, свинец ещё размешан в меди равномерно, но при охлаждении растворимость опускается ниже плинтуса, и весь лишний свинец проступает на границах кристаллических зёрен меди, обазуя между ними прослойку чистого свинца. А по прослойке и прочность сплава на изгиб, излом и ковку — мягкий свинец плывёт под молотком, и вся медяшка растрескивается при ковке так, как если бы была хрупкой. Как чистое олово, например, или как та же черновая медь, не рафинированная до технической через повторную плавку. Точно так же такая медь поведёт себя и в бериллиевой бронзе, и обнаружится это только при испытаниях готового слитка после термообработки, которые производятся ударами молота. Картина маслом, млять, кто понимает! Хренова туча синих аквамаринов УЖЕ истолчена в порошок и использована в выплавке драгоценного сплава, уже проведена термообработка, придающая сплаву присущие ему твёрдость и упругость, слиток охлаждён, и мастер с гордостью опирает его одним краем на наковальню — ага, вот сейчас он покажет, на что потрачены драгоценные самоцветы! Он картинно размахивается молотом и со всей дури лупит им в середину слитка в полной уверенности, что тот сейчас спружинит, как ему и положено, а слиток вдруг — хрысь, гы-гы! Конфуз однако!

Ежу ясно, что обломки слитка осмотрят, да ещё и по отдельности так же ударом испытают — ага, с аналогичным результатом. Набор статистики называется. А вот дальше — всё зависит от того, какова была примесь свинца. Судя по нескольким — со слов босса — партиям брака, пропорция была подобрана идеальная, то бишь потёки свинца из прослоек между кристаллами меди замечены не были, и тогда на что остаётся грешить? Правильно, на передозировку самоцветного порошка. А слитки меди — вот хоть и не сказал Фабриций, какими они были по размеру, но понятно же, что маленькими — специально, чтоб большой зубилом не рубили и свойства самой меди раньше времени не обнаружили. Подмастерье, ясный хрен, жестоко секут розгами, а то и плетьми, за перерасход самоцветов, тот визжит и мамой клянётся, что всё сделал правильно, мастер сушит мозги, оценивая в этом гвалте величину передозировки и прикидывает из опыта потребное на её разбавление до нормы количество меди, добавляет к обломкам злосчастного слитка медь, сколько насчитал — или один малый слиток, или пару-тройку, повторяет плавку и термообработку, и уж теперь-то всё должно выйти, по идее, как в лучших кузницах Онобы и Кордубы! Ну, оно и выходит абсолютно так же, как вышло бы и там при таком же металле, гы-гы! Мастер понимает, что хрен он угадал, но в чём лажа, ему ещё невдомёк. Злополучный металл откладывается в сторону, а назавтра готовится новый для новой плавки. Подбор самоцветов на неё, их взвешивание и толчение в порошок мастер — ага, от греха подальше — производит сам. Но от судьбы не уйти, и на следующий день результат повторяется в точности. Умора, млять!

Безупречная репутация мастера, доказанная множеством прежних безупречных плавок, вне подозрений, и это спасает его от розог или плетей, но выслушать-то о себе и о своих предках ему приходится немало нового и не известного ему ранее. Но хуже-то всего даже не это, а то, что он сам в полном охренении — ну не было такого никогда, вот хоть ты тресни! Он, конечно, осматривает и медь, но он ведь ни разу не Терминатор и вообще на Шварца не похож, а с мелкоскопами в античном мире напряжёнка. Он даже не лесковский Левша, которому на хрен не нужен никакой мелкоскоп! Ну и как тут не заподозрить козни сверхъестественных сил? Приглашается жрец, богам возносятся благочестивые молитвы и приносится щедрая искупительная жертва, потом мастер уединяется с начальством с глазу на глаз, и они вместе отбирают первосортные без дураков самоцветы. Оба при этом, само собой, скрипят сердцем и прочими потрохами, наверняка ведь тоже всю жизнь подменяли их дешёвыми, прихомячивая для себя любимых дорогие — мне ли не знать! Накрывается звиздой левый заработок, к которому давно привыкли жёны у обоих, оба предчувствуют домашний кошмар с запиливанием заживо, но куда от этого деваться? Новая плавка, снова термообработка, снова испытания — результат тот же самый. Ну вот как тут не нажраться? Богохульствуя к суеверному ужасу жреца и проклиная несправедливый мир, убитые горем мастер и его начальник бросают всё и уходят в трёхдневный запой. Занавес, гы-гы!

Велию ещё мелкой шмакодявкой тоже далеко не единожды и не дважды водили на экскурсии на такой же тарквиниевский рудник — ага, на тот самый, где мне довелось и службу караульно-вертухайскую потащить, и в производственном процессе его литейки поучаствовать. Понятно, что показывали ей не всё, но показывали многое, и объясняли ей тоже многое, хоть и тоже не всё, да и Кордуба — старая турдетанская, конечно — тоже ведь город металлургов и кузнецов. Так что и представляем мы себе с супружницей абсолютно одно и то же. Хохочем, переглядываемся, утираем слёзы и снова хохочем. Потом только начинаем наперебой объяснять тонкости Фабрицию и Ларит — сбивчиво, то и дело снова прерываясь на очередной взрыв смеха, но в конце концов разжёвываем и им, и они тоже, въехав наконец, ржут — не так долго и заливисто, как мы, поскольку и представляют себе эту ситуёвину умозрительно, а не в цвете и в лицах, но тоже въехали и тоже ржут, так что некоторое время мы хохочем всей четвёркой.

— И этого уже никак не исправить? — спросила Ларит, отсмеявшись.

— Можно выжечь оттуда свинец, если переплавить металл повторно не один, а несколько раз, — просветила её моя супружница, вытирая слёзы и преодолевая икоту, — Но при этом выгорит и часть меди, и наверняка часть драгоценной присадки, — и оглядывается на меня за подтверждением или уточнением.

— И немалая часть, — подтвердил я, — Эта присадка выгорает гораздо больше, чем медь, и её уже не вернуть, так что надо толочь новые самоцветы и добавлять их до нормы.

— Сурово дед обошёлся с Митонидами! — заценил Фабриций, въехав во всё.

— Ну и за что он их так? — теперь это заинтересовало и меня.

— Да как раз из-за самоцветов. Они же у астуров добываются, а это рядом с теми галлеками, у которых олово, так что тамошняя фактория Митонидов закупает у галлеков не только олово, но и эти синие камни. Конечно, они и там стоят не гроши, но тебе же не нужно объяснять разницу между морской перевозкой и сухопутной. По сравнению с их ценой в Кордубе разница — полуторная в лучшем для нас случае, а бывало, что и двойная. А по этим ценам и наши издержки, и наша прибыль от чёрной бронзы. Естественно, деду это очень не нравилось, и он много раз пытался договориться с Митонидами о поставках синих камней ими или о допуске нашего купца в их факторию. Но как сейчас они не хотят договариваться с нами об олове, так и тогда не хотели договариваться о самоцветах. Тут они, конечно, были в своём праве, и дед даже рассматривал вопрос о том, не породниться ли нам с ними, чтобы улучшить отношения…

— Этого ещё не хватало! — ужаснулась Велия, сразу же сообразившая, чем такой вариант мог тогда обернуться для неё.

— Да из этого ничего и не вышло — они отказались, и дед очень обиделся на них.

— И хвала богам! — мы с супружницей переглянулись, прекрасно поняв причину отказа Митонидов и обиды на это старика — Криула, мать Велии, не была законной женой Арунтия, и это делало её непрестижной по олигархическим меркам невестой.

— Когда дед наконец рассказал мне обо всём этом, он и сам признал, что тогда он сильно погорячился и недооценил последствия трюка с медью, — хмыкнул Фабриций, — Дед рассчитывал на то, что свинец в меди обнаружат самое большее при второй плавке — это были бы не такие уж большие убытки, и всё обошлось бы просто скандалом. Поэтому он и не ожидал, что дело обернётся войной. Но наши металлурги превзошли его ожидания и настолько хорошо подобрали состав, что ихние догадались о свинце только после пятой плавки, когда уже истолкли в ступе порцию самоцветов на шестую, и убытков от этого у них набежало на целое состояние…

Перед сном мы с Велией расслабились в роскошной ванне-бассейне. Конечно, наша собственная в Оссонобе была не худшей, хоть и меньшего размера, так это в нашей городской квартире, а уж в пригородном «виллозамке», так и не меньшего, и конечно же, будь моя воля, я предпочёл бы сейчас аналогичный расслабон дома, повидавшись со всей семьёй. Но есть хорошая сторона и здесь — нас сейчас уж точно никто не побеспокоит.

— Как представлю себе, что меня могли выдать замуж за какого-нибудь тупого и напыщенного финикиёныша, так оторопь берёт! — пожаловалась супружница, — Такого я от дедушки не ожидала. И какой опасности нас с мамой и Велтуром подверг…

— Ну, во-первых, он же не нарочно. А во-вторых, если бы не случилось того, что случилось — мы ведь с тобой даже и не познакомились бы, и кто знает, как бы сложилась жизнь у тебя и у меня? — мы с ней обнялись, и нам сразу же нашлось, чем заняться…

И ведь если вдуматься, то так оно и есть. Я же рассказывал, как было дело? Не прими я её тогда в той деревне со спины за разбитную девку «из таких» или успей мне кто подсказать, кто она такая — ведь и мысли бы тогда не возникло к ней подкатиться! Не будь того нападения на рудник — ну, задержались бы мы в деревне подольше, я нашёл бы кому впендюрить, а с ней — ну, может и увиделись бы ещё разок мельком, улыбнулись бы друг дружке, максимум — поболтали бы немного. Хотя и это вряд ли — о чём девчонке было бы болтать с наёмным солдатом-чужеземцем, и турдетанским-то владевшим тогда от силы на тройку? И один хрен она осталась бы в деревне, а нас увели бы тащить службу на рудник. А не случись их похищения — я так и тащил бы с ребятами ту службу, а она вернулась бы в Кордубу, и хрен бы мы с ней познакомились всерьёз. Вспомнила бы пару раз максимум обознавшегося дурака-солдафона, принявшего её за шлюху, и не факт ещё, что с улыбкой. Потом вернулась бы в Гадес, отец забрал бы её в Карфаген, где и выдал бы, скорее всего, замуж за кого-нибудь тамошнего. А я — ну, и я тоже вспомнил бы пару раз как забавный курьёз, да и только. Какую-нибудь бабёнку нашёл бы себе, конечно, но какую? Млять, и Софонибу я ведь тогда тоже хрен заполучил бы, потому как купил-то я её ведь в Кордубе, а попал бы я туда, если бы начальство не перебздело отправлять туда Криулу с детьми и партию готовой продукции с обычной для таких случаев охраной? Может, и перебздело бы, всё-таки был мятеж, но как знать? Если бы даже и попал, то в каком качестве? Без той спасательной операции я и не отличился бы, и Нирула бы в рабы не заполучил, а без него не отличился бы на руднике и не заработал бы ни премиальных от Ремда, ни левака на тех камешках. Ни с Велией бы не познакомился, ни на Софонибу купилок бы не хватило.

Конечно, я один хрен не пропал бы, и чего-нибудь мы бы с ребятами один хрен придумали, но в целом вся жизнь сложилась бы совсем иначе. Это сейчас, когда она УЖЕ сложилась так, как сложилась, всё кажется естественным и само собой разумеющимся, но тогда — всё ведь складывалось спонтанно, шилось наспех белыми нитками и зависело от множества непредвиденных случайностей. То, что случилось — намного лучше того, что могло бы случиться при иных обстоятельствах, а посему — моё огромное человеческое спасибо покойному старику Волнию! Как за то, что он сделал для меня сознательно, так и за то, в чём он столь удачным для меня образом облажался…

24. Будни управленца

— Мне каждый день по нескольку раз жалуются на строгости карантина, — сказал Миликон, — Неужели они настолько необходимы?

— Теперь — в особенности, великий, — огорчил я царя, — Эпидемия перекинулась из Нового Карфагена в Барию и Абдеру. Это — уже точно. По не проверенным сведениям — вспышки болезни в Секси и Малаке.

— Уже проверено, — мрачно поправил меня Васькин, — Утром мне донесли, что та же самая болезнь. А по не проверенным пока данным она уже и в Картее, и думаю, что это подтвердится в ближайшую пару дней. А это уже совсем рядом с проливом, так что Гадес и Ликс с Тингисом — на очереди в течение недели.

— Но ведь это значит, что пока там болезни ещё нет? Так зачем же мы закрыли порты раньше времени? Придут известия — тогда уж другое дело. Всех предупреждали, и все всё поймут правильно, а непонятливых я сам выгоню взашей. А что я могу сказать им сейчас? Что правительству виднее? Не за таким ответом ко мне идут люди!

— Когда придут известия из Гадеса — будет уже поздно, великий, — возразил я, — Болезнь поражает человека не сразу. Первые дни он ещё не чувствует её и никому на на что не жалуется. И сам он считает себя здоровым, и другие считают, что он здоров, но он уже заражён и уже передаёт эту заразу от себя другим. Скорее всего, зараза уже проникла и в Гадес, просто не успела ещё проявиться явной болезнью. Так же случится и у нас, если мы провороним её приход.

— Болезнь уже свирепствует в Карфагене, Утике и во всех прибрежных городах Нумидии, — добавил Хренио, — В Италии поражён не только Рим с Лациумом, но и почти вся Этрурия. Болеют и в лигурийских консульских армиях, и на Сардинии, и в Массилии. Как вам всем уже известно, уже весной консулы этого года имели трудности с воинским набором из-за этой эпидемии, и из-за нехватки солдат сенат даже позволил им прямо на пути в Лигурию забирать в свои войска всякого встречного. Слыханное ли дело? Конечно, это оправдывалось спешкой на помощь проконсулу Луцию Эмилию Павлу, осаждённому лигурами прямо в собственном лагере, но всё равно случай показательный. А недавно мне донесли, что в Риме начали сходить с ума. Как я уже докладывал вам ранее, из-за высокой смертности среди горожан поползли слухи о злонамеренных отравлениях, но теперь это дело уже официально рассмотрел сенат и вынес постановление поручить расследование смертей одному из преторов будущего года. Представляете, что он там понарасследует в стремлении исполнить поручение и отличиться? — мы рассмеялись всем правительством.

— Боги всё-же лишили их разума! — не далее, как на прошлой неделе я зачитывал нашим письмо от Гнея Марция Септима, моего римского патрона, с немалым сарказмом упоминавшего об этих дурацких выдумках, а в особенности — о том, что на эту тему уже шушукаются и на задних скамьях сената, где сидел и он сам как бывший квестор и эдил. О том, что вопрос при таком ажиотаже вокруг него может быть рассмотрен и в официальном порядке на заседании сената, он написал как о циркулировавшей между его друзей шутке, которую никто не воспринимал всерьёз. Упоминал патрон и о заключённых несколькими заднескамеечниками пари, кто из плебейских трибунов применит право вето, если столь сумасбродное предложение всё-таки прозвучит на заседании сената.

Юлька тогда, порывшись в выжимке из Тита Ливия, нашла в ней упоминание о письме в сенат от претора будущего года Гая Мения, который в нагрузку к доставшейся ему по жребию Сардинии получил ещё и задание расследовать дела об отравлениях вне города, так претор жаловался, что осудил уже три тысячи человек, а всё новым и новым доносам конца-края не видать, и он уже понял, что придётся или бросить расследование, или отказаться от провинции. Мы тогда гадали, был ли мальчик, и по масштабам истерии заключили, что дело явно в смертях от эпидемии, число которых пробудило в трудящихся массах оголтелую паранойю, так что наш главный мент знал, о чём говорил…

Прежде всего тут, конечно, скудоумие и лёгкая ангажируемость малограмотной толпы сказывается. Одно дело, когда боги на юге полуострова гневаются — там понятно за что. Я ведь упоминал уже, что в Кампании и Апулии укрылись от преследований всё те же вакханутые, которых там продолжали находить и вылавливать? А раз они там выявляются и наверняка ведь Вакханалии свои втихаря продолжают, то и не может быть двух разных мнений, кто там гневит богов. Но одно дело распутный юг страны, и совсем другое центр — суровый и благочестивый Лациум. Нас-то за что? А значит, не может это быть карой от богов, а наверняка происки каких-то злодеев. Ну а придя к столь логичному выводу, толпа ведь всегда найдёт, кого злодеями назначить, а если вдруг не сообразит сама, так демагоги ей с удовольствием подскажут. Кто сказал, что приснопамятная охота на ведьм возможна лишь у христиан Средневековья? Хоть и терпимее античный мир к паранормалам и к тем, кого за таковых принимает, хватает своего мракобесия и в нём, да и личных счётов почти в любом большом и дружном социуме успевает накопиться предостаточно, и как тут при столь удобном случае не свести их под шумок? Наверняка начался самосуд, как и давеча на юге «сапога», и тогда уже не важно, верят ли во вздорные обвинения отцы-сенаторы, а важно навести порядок — если не пресечь безобразия, так хотя бы уж ввести их в какое-то подобие законных рамок. Вот отсюда и растут, скорее всего, ноги у сенатского решения о расследовании по доносам, не блокированного ни одним из плебейских трибунов.

И тогда уже вступает в действие фактор служебного рвения. Ведь что есть цель и смысл жизни римского элитария? Это его cursus honorum. Прошёл он его если и не весь, то хотя бы уж по консульство включительно — жизнь удалась, а если так и не достиг его и не уселся опосля на почётных передних скамьях среди сенаторов-консуляров, стало быть, и жизнь его прожита зря. Но преторов избирается каждый год шесть штук. Позже, Юлька говорит, вспомнят и о принятом ранее законе и будут избирать то по шесть, то по четыре, но пока-что ещё избирают по шесть, так что шансы достичь претуры у римского элитария неплохие. Но цель-то ведь — консульство, а консулов каждый год избирается всего двое, и выходит, что в среднем лишь одному из трёх преторов светит вожделенное консульство. А значит, надо хорошенько отличиться во время претуры, чтобы повысить свои шансы на консульских выборах. Хорошо тем, кто в Риме свою претуру исполняет, находясь на виду у избирателей и нарабатывая у них очки. Неплохо тем, кто в воюющей провинции победу одержит, за которую сенат триумф присудит. А как отличиться тем, кому и с провинцией не повезло? Только и остаётся такому, что служебное рвение на каждом шагу проявлять в надежде на то, что другим не повезёт, и они отличатся меньше. И тут вдруг такой подарок судьбы, как дополнительное поручение сената, да ещё и по столь животрепещущему для избирателей вопросу, как выявление и кара возмутивших народ гнусных злодеев!

Конечно, воинская слава ценится повыше, и военный триумф более удачливого соперника всегда затмит славу борца с вредителями. Но во-первых, войны и в воюющих провинциях не каждый год случаются, так что это надо ещё, чтобы сопернику повезло. А во-вторых, и везения может ещё не хватить. Это консулам сенат триумфы полноценные присуждает, если есть за что, а преторам — весьма неохотно и скупо, так и норовя триумф для них зажать, а ограничиться простой овацией, которая хоть и тоже почётна, но совсем не так, как настоящий триумф. А ведь и её ещё нужно суметь заслужить, и если этого не удалось, то и славы никакой не будет. А популизм — он ведь тоже на маленьких простых человечков действует безотказно. Вон как те же плебейские трибуны популярность себе в массах нарабатывают, и не перенапрягаясь особо служебной рутиной, и занимаясь больше саботажем, чем созидательной деятельностью! А тут — аналогичная возможность судьбой преподнесена, и кем надо быть, чтобы её упустить? Ну подумаешь, пострадают от этого люди, обвинённые в злодеяниях тёмной толпой, так толпа же зато довольна будет, а она и есть будущие избиратели. И это даже хорошо, что всем этим ему приходится заниматься в зоне далее десяти миль от Рима, то бишь в сельской местности. Голосование на выборах окончательное по трибам идёт, одна триба — один голос, а из тридцати пяти римских триб только четыре городские, а все остальные — сельские. Пусть те четыре голоса городскому претору достаются, не жалко, ведь ему-то достаётся — если он сумеет удоволить толпу в сельских трибах, конечно — тридцать один! Их ещё может, конечно, перехватить везунчик триумфатор, но это неизбежный в таком деле риск, и если такой беды судьба не допустит — популярность в сельских трибах перед консульскими выборами почти гарантирована. И тогда — вожделенное консульство и уже гарантированное вожделенное место на передней скамье сенаторов-консуляров после него! Есть ради чего пойти на поводу у той толпы!

— Нашим друзьям и союзникам не позавидуешь, — хмыкнул монарх, — Но об этом пусть у них головы болят, а для нас важнее то, что творится у нас самих или хотя бы под нашим боком. А что во внутренних районах Бетики?

— Оттуда сведений пока нет, но оттуда они и доходят к нам медленнее, — ответил Васкес, — Правда, и зараза по суше распространяется гораздо медленнее — по той же самой причине. На всём бастулонском побережье, конечно, та же картина, что и в финикийских портах, но Бастетанские горы — серьёзное препятствие. Думаю, что зараза раньше обойдёт их, чем преодолеет перевалы. На востоке она попадёт в верховья Бетиса сразу из Нового Карфагена, и я не удивлюсь, если уже проникла, но в сопредельных с нами низовьях она появится не оттуда, а из Гадеса, и ожидать этого следует уже в ближайшие дни.

— Значит, теперь ужесточаем и пограничный карантин?

— Да, без этого не обойтись, если мы не хотим пропустить болезнь уже к нам, — подтвердил я, — Поэтому срок карантина нужно увеличить до трёх недель, а все контакты с пришлыми производить с соблюдением всех мер, отработанных на зимних тренировках. И конечно, нужно отменить все исключения из общих правил, которые у нас ещё делаются по специальным пропускам, — как раз такими мы и сами воспользовались при возвращении из нашей южноатлантической экспедиции.

Определяя срок карантина, мы руководствовались, конечно, инкубационным периодом брюшного тифа, симптомы которого полностью подтверждались донесениями агентурной разведки Хренио. Наташка определила его от девяти до четырнадцати дней в обычных случаях и до двадцати пяти максимально. Максимум — это навряд ли, поскольку жрецы Эндовеллика не опознали с уверенностью полного перечня симптомов брюшняка из переведённого на турдетанский наташкиного санбюллетеня, из чего следовало, что эта болезнь посещала турдетан нечасто, и специальный иммунитет против неё у них едва ли силён. Если бы речь шла об ослабленной недоеданием бедноте Бетики, то тут вообще о минимуме следовало говорить, и полутора недель с ней хватило бы за глаза, но голодная заражённая беднота до наших пограничных КПП ещё не добрела, и наиболее вероятным следует считать занос заразы купцами, которые не бедствуют и питаются досыта. Поэтому две недели выдерживался карантин до сих пор, а теперь будет выдерживаться и все три. Не учебная уже тревога, а самая натуральная, ради которой, собственно, и проводились все эти учебные. Теперь — увидим на деле, чему людей научили…

— До сих пор только оголодавшие через частокол лезли, а теперь ещё и больные полезут, — констатировал Сапроний, — И вот что мне говорить солдатам, которым я опять прикажу убивать рвущихся к нам, но не получивших пропуск соплеменников?

— Правду и только правду, — посоветовал я нашему главному вояке, — Что по ту сторону лимеса свирепствует смертельно опасная болезнь, которую эти больные занесут и к нам, если их не остановить. Скажи им, что эта болезнь пострашнее и поопустошительнее любого набега дикарей, и кому, как не армии, защитить от неё свой народ? Скажи им, что останавливая, а при необходимости и убивая этих несчастных, они защищают этим своих родных и близких, как и на настоящей войне.

— И скольких им придётся при этом убить?

— Сколько понадобится. Всех, кто не понимает слов, как это и было в последние годы. Да, скорее всего, таких теперь окажется больше, и вполне вероятно, что намного. Но разве это меняет суть задачи?

— Не меняет, но приятного мало, — проворчал Сапроний, — Люди идут на службу, чтобы защищать своих соплеменников, в чём и дают присягу, а вместо этого приходится убивать их. Да, пока ешё не своих сограждан, но желающих ими стать, а главное — своих соплеменников. И лузитанам нашим этого не поручишь — турдетаны тогда волками на них смотреть начнут, и это не улучшит обстановку внутри страны…

— Мы не можем заменить всю охрану лимеса с Бетикой нашими наёмниками — у нас их столько и нет. Но наверное, надо выделить пару-тройку центурий в самые жаркие места, — предложил я Велтуру, которому и предстояло принимать формальное решение — и как заместителю главы правительства, и как главному представителю клана Тарквиниев в Оссонобе, которому и подчинялись командиры всех отрядов тарквиниевской ЧВК, — Это и им, конечно, не доставит удовольствия, но они и жалованье получают повыше, и получше ополченцев вымуштрованы на выполнение любого приказа без рассуждений. Сперва они его выполнят в лучшем виде, а потом только зададут все вопросы, какие у них возникнут.

— Можно даже и пару-тройку когорт, — ответил шурин, прикинув возможности.

— Приберегите лучше ваших головорезов для крайнего случая, — возразил вояка, — Я ещё не разучился командовать солдатами и уверен, что армия свой долг выполнит. Без удовольствия, но выполнит. Вот только болезнь — она не перекинется и на моих солдат?

— Не должна, если все будут соблюдать инструкцию, — я имел в виду наташкин санбюллетень по брюшному тифу, распространённый загодя и в войсках, — Ты проследи за этим и за тем, чтобы солдатам не смели зажимать их винную порцию, а то ведь, не ровен час, народ у нас смекалистый, и кто-то наверняка сравнит запах, да и додумается, что «дух вина» можно и вместо вина внутрь употребить, — мы рассмеялись всем правительством.

Тот спирт, который у нас уже применялся для дезинфекции, был весьма далёк от медицинского нашего современного мира, представляя из себя неочищенный самогон, которого при наличии хорошего вина привычный к нему нормальный человек сам пить по доброй воле не станет. Но это при наличии, а при отсутствии — выпьют же наверняка и эту дрянь. На югах ведь с их хреновой водой вопрос «пить или не пить» не возникает, и хрен бы с ней, с алкашнёй, сдохнет — туда ей и дорога, но дезинфицироваться в эпидемию чем?

— Морские патрули ещё нужно хорошенько усилить, — напомнил нам Хренио, — Многие торгаши наверняка захотят расторговаться побыстрее в обход карантина, и угроза виселицы не отпугнёт их, если вероятность попасться невелика. Повесить для острастки — достаточно и пары-тройки тех, кого поймают с поличным береговые патрули, но если мы всех контрабандистов только так и будем ловить — их же тогда всех вешать придётся, и с кем мы будем торговать потом, когда опасность эпидемии минует? Лучше уж в море их перехватывать, да в порты направлять, пока они верёвку заслужить ещё не успеют…

Настоящего военного флота средиземноморского типа — всех этих классических античных бирем, трирем и квинкерем — на нашей лузитанской Турдетанщине не завелось. По той же причине, по которой мы ни слонов боевых у себя не заводим, хоть и могли бы уже, ни количества наших армейских легионов свыше трёх не наращиваем, хоть и можем при необходимости развернуть уже и четвёртый. Я ведь упоминал уже, и кажется, не один раз, с чем у римлян ассоциируется сильное государство в Испании с боевыми слонами и военным флотом после той Ганнибаловой войны? Нам же не нужно, чтобы наш большой друг и союзник, которого за хрен не ухватишь и в музей не спровадишь, разнервничался вдруг до невменяемой истерики, верно? Поэтому мы гусей, то бишь сенат и народ Рима, не дразним. Время от времени наши послы жалуются сенату на лузитанских пиратов, как бы невзначай намекая, а изредка и открытым текстом прося дать нам хороших корабелов, чтобы с их помощью выстроить хорошую военную эскадру. Формально-то нам ничего не запрещено, мы же не Карфаген, поэтому мы и не позволения просим, а как бы помощи в том, чего как бы не можем осилить сами по причине нашей варварской косорукости. Все всё прекрасно понимают, и никого абсолютно наши дипломатические формулировки не обманывают, но главное ведь не это, а то, что все приличия соблюдены. Отцы-сенаторы сопят натужно, но крыть им нечем, и до бесконечности занятостью римских корабелов отбрехиваться тоже ведь нельзя. А наши же ещё и совета просят, к кому ещё обратиться можно за корабелами, раз римские все заняты — ага, будто сами не знают о том, что Котон в Карфагене который год уже без работы простаивает, гы-гы! Но дипломаты даже у таких варваров, как мы — люди воспитанные, и страшного слова никто вслух не произносит, да только сенаторам-то от этого не легче. Все же всё понимают, от чего делается крайне не комильфо. Наконец — ага, эврика, как сказал бы покойный Архимед — кто-то гениально озарился обязать Гадес и Ликс с Тингисом помогать нам своими флотилиями, если мы их о том попросим. Ну, мы пока этим довольствуемся, наши послы римский сенат без нужды до белого каления не доводят, лишь изредка канюча без особой, впрочем, настойчивости, что помощь флотилий союзников — это, конечно, хорошо, но свой флот был бы лучше.

На самом деле — не очень-то и хотелось. Ну куда нам средиземноморский флот на океанских волнах? Римляне сами через Гибралтар нос не высовывают, контролируя его изнутри, а снаружи его патрулируют биремы Ликса и Гадеса. Ещё на «гвулодраккарах» давешних мы отработали конструкцию аналога биремы, наиболее подходящего для наших вод. Один ярус больших двухместных вёсел, позволяющий иметь борта повыше, жёсткий корпус на остове с мощными шпангоутами и обшивкой на бронзовых заклёпках, острые обводы — нет только классического античного подводного тарана. При полном комплекте гребцов — хрен угонится за ним тяжёлая гадесская бирема. От средиземноморской так же уйти — это едва ли, но как ей нехрен делать в океане, так и нам во Внутренней луже.

В то же время, отсутствие тарана не позволяет классифицировать такое судно как военное — даже иллирийские пираты, когда изобретут свою либурну, будут снабжать её тараном ради пущего страха атакуемых купцов, а у нас — эдакая недолибурна. Лёгкую пиратскую ладью она и так проломит или опрокинет на хрен, а неуклюжего «купца» или на абордаж возьмёт, или сожжёт «зажигалками» из малых баллист, а так — быстроходный «купец» для ценного скоропортящегося груза. Особенно, если комплект гребцов на нём неполный, да вёсла лишние убраны. В общем, Рим эта наша флотилия из таких судов не напрягает, а с патрульной службой в наших водах вполне справляется.

— Патрулировать нужно всё наше побережье? — спросил Велтур.

— Усиление требуется на участке от устья Анаса до Лакобриги, — прикинул мент, — Дальше у гадесцев идут только самые дальние рейсы на север, в которые перед осенними штормами никто не отправится, а возвращающийся из них заразу к нам не занесут. Весной — да, нужно будет усиление и там, а пока — обойдёмся.

— Всю бастулонскую флотилию разом мобилизовывать не нужно, — подсказал я шурину, — Хватит половины, а вторую предупредить о готовности к мобилизации на смену первой — будут чередоваться. И потренируются все, и вдвое меньший напряг для каждого. Хотя нам-то от этого легче не будет, — организовывать всё это, млять — геморрой ещё тот.

— Так вы говорите, значит, что болезнь передаётся здоровым от больных? — ага, у Сапрония сложилось наконец в мозгах два плюс два, — Но ведь заболевшие же будут и среди тех, у кого есть жетоны-пропуска. Что делать с такими?

— При малейшем подозрении — всей семьёй в фильтрационный лагерь уже на нашей стороне, а там с ними разберутся и будут лечить, кого понадобится.

— А солдат мы точно убережём этими нашими мерами?

— Сапроний имеет в виду выходы отрядов за лимес навстречу прибывшим для их предварительной сортировки и охраны, — пояснил мне Васькин, — Участились попытки отъёма «гринкарт» прямо перед КПП, когда их достают для предъявления страже у ворот. Приходится встречать их ещё на подходе и сопровождать для пресечения этих безобразий.

— Уже с начала лета так и делаем, — подтвердил вояка, — Это же не с частокола за ними наблюдать и не в воротах пропускать. Тут и в толпе людям работать приходится при усмирении очередного бузотёра, и риск заразиться, как я понимаю, гораздо больший.

— Вот на это как раз я бы задействовал наших наёмников. Всё равно ведь учим их действиям по локализации вспышек болезни внутри страны, так пусть применят свои навыки и снаружи. И армейцы заодно увидят, что не за просто так профессионалы имеют своё повышенное жалованье, а за повышенные выучку и риск.

— Да, это будет полезно, — одобрил Велтур.

— Тогда уж научите и задействуйте и мою гвардию, — оживился и Миликон, — Не хочу, чтобы гвардейцев считали дворцовыми парадными шаркунами. Пусть все видят, что и гвардия не отсиживается во время бедствий в столице.

— Тоже правильно, великий. Конечно, надо задействовать и гвардию — не всю её разом, а посменно, чтобы поучаствовали все.

— И оснащение, — напомнил я шурину, — Проверить оплётку из лозы и пробки на бутылях для «винного духа», а текстильщикам заказать респираторы для всех, кто будет контактировать с больными и для самих больных.

— Я как раз на эти повязки и намекал, — хмыкнул Сапроний, — Они на самом деле хорошо защищают от заразы?

— От тех болезней, что передаются через кашель. Именно эта болезнь передаётся в основном через грязные руки, немытую пищу, некипячёную воду и нечистоты, а через кашель в гораздо меньшей степени, но лишними повязки не будут, а заодно люди увидят и заботу о них не на пустых словах, а на деле.

— А куда их так много? Разве не хватит тех, которые уже запасены на складах?

— Их надо менять ежедневно, иначе не будет толку. И котлы для их выварки в кипятке после стирки — обязательно выдать со склада и заказать медникам новые, если на складе останется меньше положенного минимума, — из-за дороговизны пряжи и тканей по причине их ручной выделки мы не могли позволить себе одноразовых респираторов, так что требовалась их надёжная дезинфекция для повторного использования.

В общем, к концу нашего совещания перед Велтуром лежал довольно длинный протокол, который его канцелярия должна была переделать в правительственный указ. И это по одной только грёбаной эпидемии грёбаного брюшного тифа! Будто бы без него нам тут мало проблем! Да и он сам по себе порождает нехилый замкнутый круг. Дезинфекция требует спирта, для перегонки на который нам нужен сахар в том или ином виде, то бишь сладости. Но они же нужны и для лечения больных, а значит, сладких фруктов нам нужно гораздо больше, чем раньше, и привезти недостающие можно только из Африки. И тут — ага, чтоб жизнь мёдом не казалась — этот грёбаный карантин! И там загрузиться проблема, и у нас разгрузиться — тоже проблема, и разруливай её, как хочешь. Хорошо хоть, запасы сухофруктов успели создать, а то без них вообще была бы жопа…

Я ещё успел, пока мы перекуривали, подсказать Велтуру несколько моментов, но последний из них — уже скомкано, потому как времени на нормальный разбор уже не оставалось катастрофически — я едва успевал на урок в школе. Это ведь только первый поток её окончил, а остальные всё ещё учатся, и раз уж мы ни в какой Нетонис с нашими юнкерами не отплыли — хрен отвертишься и от занятий со школотой. Юлька жаловалась, что девчонкам — ейным и наташкиным бывшим рабыням — тяжело со старшими классами. И сами ещё подготовлены недостаточно, но главное — им самим только по шестнадцать и исполнилось, а кое-кому и не исполнилось ещё, и хотя они на пару лет старше основной массы детворы прошлогоднего выпуска, разница с текущим у них — жалкие три года, да и по недавней памяти их воспринимают как вчерашних старшеклассниц — как тут надавишь учительским авторитетом, который ни хрена ещё ими толком не наработан? Приходится нам по возможности разгружать девок от занятий со старшими классами, переключая их на мелюзгу, а оболтусов постарше вести самим. То же самое касается и «гречанок» школы гетер, припаханных нами к преподаванию античных предметов, хоть и не в такой степени, поскольку владеть вниманием публики на симпосионах, да ещё и подвыпившей, их всё-же обучают, и это действеннее юлькиных методичек, заточенных не под античную школоту, а под современную. Тем не менее, фактор небольшой разницы с учениками в возрасте и не столь давнего мелькания на совместных занятиях с прошлогодним выпуском полностью справедлив и для юных «гречанок», из-за чего не удаётся пока разгрузить и их наставниц. Очень хотелось бы надеяться, что только пока — ага, надежда умирает последней.

Я провёл урок биоэнергетики в шестом классе, в котором учились и мой Икер, и Марул, сын моего вольноотпущенника Укруфа, и юлькина Ирка, и траевская Турия. Ну, и то уже облегчение, что азы для мелюзги удалось на «гречанок» нагрузить, проводя для младших классов лично лишь самые ответственные занятия, а в основном концентрируясь на старших. И в этом классе лучше всех получалось у набранных Аглеей «ведьм», как их прозвала Юлька, к большому неудовольствию которой ейная Ирка, сама не из худших, а устойчивая середнячка, на их фоне выглядела бледно. К ещё большему неудовольствию нашей главной училки, заметные успехи начала делать и траевская Турия, ещё и живущая у нас, что давало ей удвоенную фору. Я ведь рассказывал, как гостил со спиногрызами у Трая? Мамашу ейную видели оба, а уж правило «яблоко от яблони далеко не падает» я им обоим вдалбливал сызмальства. А посему, хоть я и не обещал ничего Траю, дабы пацаны, когда придёт время, выбирали себе жён по вкусу, я всё-таки абсолютно не удивлюсь, если мечта кордубца выдать шмакодявку замуж за Волния воплотится в жизнь…

На перемене даже перекурить спокойно не дали — Юлька опять в оборот взяла, жалуясь на седьмой класс, в котором мне как раз следующий урок вести, а учатся в нём володина Ленка, васькинский Артар и фабрициевский Спурий. К сожалению, не по всем предметам удалось освободить от этого класса юлькиных девок, и конечно, тяжело им с ними приходится — по причине, о которой я уже упомянул. Не далее, как на сегодняшнем первом же уроке, Юлька говорит, ейная негритяночка Теква с ними намучилась, да ещё и по специфической части. Будь это на моём предмете, их шалость была бы вполне уместна, потому как по теме, скажем так, но ведь девка-то вела у них не биоэнергетику и даже не биологию и не физкультуру, а подменяла Юльку по великому и могучему русскому языку.

— Итак, ребята и девчата, начнём, как всегда, с эфирной разминки. И поскольку вы у нас давно уже не мелюзга, и у вас это всё давно на рефлексе, то надеюсь, я не сильно собью вам настрой, если спрошу, хорошо ли вы усвоили сегодня урок русского языка?

— Шоколадка нажаловалась? — спросила невинным тоном одна из шмакодявок.

— Чтоб я этого от вас больше не слыхал! — рявкнул я, — Это для юнкеров и для её подруг, которые учились с ней в одном классе, она может быть хоть Шоколадкой, хоть и вовсе Чумазой, но не для вас, сопливой школоты! За глаза меж собой никто не проверит и не воспрепятствует вам называть её так, как вам вздумается, и это — нормальное явление, но официально она для вас — почтенная Теква. И для вас, и для всех младших классов.

— Ну досточтимый, ну не настолько же она старше нас, — возразил Спурий.

— Теперь, в этом году — уже настолько, и до тех пор, пока вы сами не дойдёте до выпуска из школы — ещё настолько. То, что она не кажется вам старухой и не заносится, а все её женские достоинства — уже вполне при ней, только делает ей честь вдвойне. То, что вы мастерски наловчились лазить шаловливыми эфирными ручонками, куда ни попадя, на моём предмете я могу только приветствовать. Значит, чему-то я вас всё-же научил, — класс рассмеялся, а шмакодявки скорчили забавные рожицы пацанве, — Но вам не кажется, что всему своё время и своё место? Это на толчке в отхожем месте мы все с лёгкостью делаем несколько дел сразу, а на уроке русского языка несколько затруднительно объяснять вам сложные случаи правописания и физическими руками писать для вас мелом на доске его примеры, а эфирными — одновременно отмахиваться от ваших, лезущих к её выпуклостям под пеплос, — класс снова рассмеялся, — Да, девчонка не настолько ещё старше вас, чтобы не привлекать к себе ваше внимание по этой части. И не так она хорошо подготовлена, как лучшие из вас, по нашей части — ну, не её это конёк. Да ещё и занята она не этим, а темой своего предмета, который пытается растолковать вам, лоботрясам. Ну и разве это честно и спортивно, при вашей-то подготовке, пользоваться такой форой? Если уж вам настолько невтерпёж пошалить, так почему бы не заняться этим на уроке по более подходящему для этого предмету, а главное — с более достойным вашего уровня «противником»? Например, с таким, как почтенная Изема? — я кивнул в сторону ассистировавшей мне «гречанки» из выпускного потока школы гетер и подмигнул ей.

— И что, это будет считаться нормальным занятием по теме урока? — оживился не на шутку васькинский Артар, — Как наша фоновая тренировка?

— А почему бы и нет, раз уж досточтимый дозволяет это небольшое отступление от плановой темы занятий? — будущая гетера произнесла это завлекательнейшим тембром голоса по-гречески с безукоризненным коринфским выговором, — А чтобы вам было ещё интереснее, мы сейчас сделаем вот так! — эта чертовка сдвинула плечевые фибулы своего пеплоса к самой шее, отчего его ворот опустился вниз, образовав глубокое декольте, — Мы сделаем ещё и вот так! — она расстегнула поочерёдно обе фибулы, освободив их заколки из петель, так что теперь края ткани на её плечах только на иглах и держались, — Атенаида, подойди и проверь, — предложила она одной из трёх бывших «гречанок» младшего потока, раздумавших становиться гетерами и перевёвшихся в этот класс.

— Расстёгнуты обе, без дураков, — подтвердила шмакодявка, заинтриговав всех.

— А теперь — ещё и вот так! — Изема расстегнула и сняла с себя поясок, показала его всему классу и положила перед собой на столик, после чего встала и вернула руки к фибулам на плечах, — Теперь, когда я опущу руки и перестану их придерживать, тот из вас, кто сможет вытащить их и расцепить ткань, обнажит меня полностью всю, а не только до пояса. И в этом виде я буду оставаться в течение всего урока до самого звонка, а тот, кто это сделает, пересядет за мой столик и до самого звонка будет пялиться на меня сблизи. А может быть, и пощупает меня вот здесь и вот здесь. Ты позволишь это, досточтимый?

— Позволю, — хмыкнул я, — Мастерство должно достойно вознаграждаться.

— Значит, так тому и быть! — заключила моя ассистентка, отчего глаза у пацанвы загорелись в предвкушении, — Пробовать вы будете по очереди, чтобы у вас потом не было споров, кто из вас самый великий паранормал, — класс рассмеялся, — Определяйтесь сами с очерёдностью попыток.

— А если у первого же сразу и получится? — поинтересовался Спурий.

— Значит, как я сказала, так и будет. А остальные — просите досточтимого, чтобы позволил вам такие же попытки на нашем следующем уроке, — и подмигивает мне, оторва.

— Позволю, — кивнул я, — По одной попытке будет у каждого.

— А нам что? — спросила одна из шмакодявок, — Просто наблюдать?

— Не просто наблюдать, а подбадривать ребят, — поправила Изема, — Или вы тоже хотите попробовать? — весь класс рассмеялся, — Если это сделает одна из вас, я подарю ей свой поясок, а сама усядусь посреди класса поближе ко всем ребятам. Представляете, как они все будут благодарны той из вас, которая разденет меня перед ними? — восторженный галдёж пацанвы полностью подтвердил её предположение.

— Но только учтите, — «гречанка» резко перешла на русский, — Вы уже не мелкая детвора, а люди, освоившие базовый курс. Поэтому — никаких эфирных рук! По ним я вас буду больно бить своими. Хотите добиться того, что я вам сказала — потрудитесь сделать это по-взрослому, то есть настоящим телекинезом! — пацанва раздосадованно взвыла, да так, что мы с ассистенткой рассмеялись.

Изема рассказывала мне о неоднократных попытках этих лоботрясов лапать её эфирными ручонками в наше отсутствие, когда ей пришлось вести первые уроки самой, и я долго смеялся, когда она объяснила мне способ, которым их отбривала — суровый, надо признать. Ну так а кто просил хулиганить, если учиться пришли? То, что она предложила им сейчас — эфиркой сделать шансы у лучших из них были бы неплохие, но телекинезом — млять, и у меня-то это, когда мы экспериментировали, выходило далеко не каждый раз, а через раз в лучшем случае, и только в такие моменты, когда я бывал в идеальной форме. Так что если это кому-то из них вдруг удастся — млять, такому штучному паранормалу я негласно организую успешную сдачу всех экзаменов, а по тем предметам, в которых он силён — вообще автоматом, и в кадетском корпусе — сразу такого в группу паранормалов безо всяких дополнительных испытаний! Для этого-то мы с асиистенткой и наметили как раз такой стимул, который сподвигнет их показать всё, на что они только способны. Ну, планировали-то ближе к середине учебного года этот конкурс провести, но раз уж девок юлькиных надо выручать — сымпровизировали предварительный тур. Вряд ли он, правда, Юльке понравится, но тут уж, как говорится, чем богаты…

Надо отдать пацанве должное, они всё-же попытались все. Честно телекинезом не вышло, конечно, ни у кого, а две попытки помочь себе эфиркой Изема жёстко пресекла. Решились попробовать и три шмакодявки, и у одной из них — лучшей из «ведьм» Аглеи — что-то даже начало получаться. Когда фибула на правом плече моей ассистентки сползла на половину длины заколки, ещё сантиметр, и ткань расцепилась бы, она вопросительно глянула на меня — не подыграть ли ученице в качестве поощрения, я и сам отказал в этом, покачав головой, с немалым сожалением. Но на заметку мы её, конечно, взяли.

— Ну так что, ребята и девчата, на следующем нашем уроке будем повторять эту тренировку? — спрашиваю класс, когда обломилась последняя из решившихся.

— Да мы уж поняли, досточтимый, что не готовы, — сокрушённо признал Спурий, — Вот позже как-нибудь хорошо бы ещё попробовать…

— Перед зимними каникулами? — мы с «гречанкой» исходно как раз на то время этот эксперимент и планировали, — Хорошо, будет вам ещё попытка ближе к концу второй четверти, — пацанва заметно повеселела.

— Только хорошо бы, чтобы топили зимой получше, а то весь урок голышом тут просидеть в декабре — так и простудиться недолго, — пошутила Изема, рассмешив класс.

— Но хулиганить — прекращайте, — добавил я, — Вы знаете, каково приходится в лагере вашим старшим товарищам юнкерам?

— Муштруют их там зверски, — проговорила володина Ленка.

— Да тебе-то чего бояться? — возразил Артар, сообразивший, к чему я клоню, — Отец говорил, там девок в лагере совсем не так гоняют, как парней. Вот нам, когда сами туда попадём — да, достанется по полной программе…

— Да, по полной программе солдат-новобранцев, — подтвердил я, — Естественно, с поправкой на их силы, но всё равно ребятам приходится тяжело.

— Лагерь наёмников, не легионный, — уточнил Артар, и класс впечатлился, зная о куда более серьёзном обучении профессионалов.

— Да, и программа подготовки наших ребят там тоже не легионная. Как и девчат, конечно, хоть их нагрузки и меньше. Но дело в том, лоботрясы, что никто не планировал этого специально. Начало осени — да, мы ещё не вернулись из-за океана, и кроме лагерной муштры занять их до нашего возвращения было всё равно нечем. Но вот мы вернулись, и пора бы уж учить их там тому, что мы и замышляли с самого начала. А мы их не только в Нетонис вывезти не смогли, как хотели, но и здесь всё никак нормального обучения им не наладим. Дело, конечно, не только в вас — на вас всё валить было бы несправедливо. Даже не столько в вас. Главная причина — смерть досточтимого Волния в Гадесе, в который на смену деду пришлось отправиться досточтимому Фабрицию. Из-за этого его работу здесь пришлось выполнять досточтимому Велтуру, а мне — приходится помогать ему. Какой уж тут Нетонис? Но и теперь, когда мы уже кое-как приноровились, мы не можем учить и их, и вас одновременно. Кто-нибудь из вас умеет раздваиваться? Никто? Так и знал. Вся беда в том, что даже я могу раздвоиться разве только в глазах у очень сильно пьяного, — класс рассмеялся, — Но быть в двух местах одновременно мне не поможет и это. А как оставишь вас здесь на девчонок, которые не могут с вами совладать? Вот из-а этого ваши старшие товарищи мучаются сейчас больше, чем могли бы, и то же самое ожидает на следующий год уже вас, если у нас не получится наладить для них нормальную учёбу в этом году. Ну так и что ж вы творите? Вы же не мелкие первоклашки, у которых ещё соображения нет, да и бестолочь среди них не вся ещё отсеяна и выгнана взашей. Вы через всё это давно уж прошли и давно уж из этих детских пелёнок выросли. Мы не можем разорваться надвое, а девчонки без нас не справятся, если вы не поможете им. Для начала — хотя бы не мешайте. На такой героический подвиг в духе Геракла вы способны? — класс снова рассмеялся, — На этом, я надеюсь, можно закончить выносить вам мозги? Но вы рано радуетесь — сегодня у нас с вами по программе как раз вынос мозгов в гораздо более буквальном смысле. Итак, тема сегодняшнего урока — манипуляции с центром сознания…

Перекуривая на перемене после преподанных этим оболтусам азов ДЭИРовской «четвёрки», я уже предвкушал отдых. Больше сегодня моих уроков нет — вот докурю, да и пойду себе спокойно до дому, до хаты. Ага, хрен там! Нет, в целом-то царь у нас — всем бы таких венценосцев, и тогда в тех странах, где и свита, и прочие управленцы окажутся им под стать, можно не бояться никаких революций. Сейчас вот, выкроив время, явился историю Тартесса школоте преподавать. И цены бы ему не было, если бы он так и прошёл себе в школу, а не свернул, завидев меня, в курилку! Ну, спасибо хоть, докурить дал.

— Максим, мы из-за этой проклятой болезни так и не обсудили ещё один важный вопрос — о дорогах. У нас закончено строительство дороги к устью Анаса и завершается её продолжение к границе с Бетикой. Люди высвобождаются, и разумно ли перебрасывать их всех на другой конец страны? Вы же сами говорили, что потом нужны будут дороги и на Конисторгис, и вдоль пограничных укреплений.

— Да, великий, рокадная вдоль лимеса облегчит переброску войск на тот случай, если нам придётся воевать с соседями. Но сейчас из-за этой эпидемии опасно держать по многу тесно скученных людей в рабочих лагерях у границы. Можно пока вести разметку будущей трассы небольшими группами, но от самого её строительства следовало бы ещё воздержаться. Солдата легче заставить соблюдать все меры профилактики — понятны они ему или нет, он связан военной дисциплиной и обязан повиноваться командованию. А как заставишь повиноваться во всех бытовых мелочах вольных работников? Может, конечно, и повезти, но я бы на это не рассчитывал.

— Верно, тут ты прав, — кивнул Миликон, — Но тогда разве не лучше вымостить хорошим камнем уже готовую дорогу? Сами же говорили, что у римлян так делают.

— Только в городской черте, великий, да на пару римских миль от города, а всё остальное — хорошо утрамбованный гравий, — тут я даже абсолютно не вру, потому как на текущий момент и вплоть до имперских времён так оно и есть.

— Так почему бы и нам у себя не сделать так же?

— Ну куда ты так торопишься, великий? В городе — нужно, согласен. Ну так это делается и близко уже к завершению. А вне города — зачем? Чтобы римляне завидовали?

Я хотел разжевать ему все резоны сразу, дабы не разжёвывать потом, но — хрен там! Зазвенел колокольчик, которым в этом году заменили пугавший баб прежний гонг, и это значило, что ни хрена я ему в этот раз не разжую — ему вести урок. Вот так вот, млять, сплошь и рядом — десяток текущих дел сдвинешь с мёртвой точки на шаг или на два, ещё пять новых надкусишь, а до конца так и не доведёшь ни одного. Вот закончится этот день, а что я за него сделал? Делал-то до хрена чего, к вечеру и помнить-то буду не всё, за что хватался, а в итоге не сделал ни хрена. В смысле — до конца, чтоб больше не возвращаться.

Ладно, как гласит старая народно-армейская мудрость, война войной, а обед — по распорядку. К сожалению, так оно везде и для всех только в теории, а на практике — не везде и не для всех. Дети из школы пришли, обед на столе — думал, пообедаю спокойно, с семьёй пообщаюсь — ага, свежо предание, что называется! Я и пожрать-то даже толком не успел, когда затрезвонил радиотелефон.

— Да, сейчас позову, — ответила супружница и поманила меня рукой, — Велтур.

— Развесил ухи и слухаю! — отозвался я в колонку, усевшись перед аппаратом и чавкая недожёванным куском.

— Ты тоже жуёшь перед аппаратом? — голос шурина из колонки сопровождался такими же чавкающими звуками, — Я тебя чего дёргаю — Миликон успел перехватить тебя в школьном дворе? Ну, с этим вопросом о дорогах…

— Успел, млять. От рокадной дороги вдоль нашего лимеса я его отговорил, а от мощения пиитами поверх гравия — не хватило уже времени.

— У меня тоже. Он хочет после обеда совещание собрать уже по дорогам…

— Мыылять! Только не это! — я едва не подавился от возмущения, — Велтур, что хочешь делай, но — без меня! Мне же в лагерь ещё к ребятам, покуда их там не задрочили ещё грёбаной муштрой!

— Да я так и понял, что без тебя придётся. Поэтому вот и сам нормально не жру, и тебе нормально пожрать не даю. Расскажи хотя бы свои соображения, чтоб я хоть знал, что мне отстаивать любой ценой и невзирая ни на что, — судя по характерному чавканью, ему носили жратву прямо к аппарату, и я кивнул Велии, чтоб собрала поднос и для меня.

— Мощение дороги плитами вне городской черты — однозначно на хрен! Какой вообще долбодятел его на это надоумил?

— Да это всё Рузир и его дружки. Понравилось раззвиздяям по мощёным улицам кататься на колесницах, но в городе же толчея, и гонки на улицах хрен устроишь, а там — дорога, считай, почти пустая, только по гравию кайф не тот.

— Млять, чтоб они осями сцепились, чтоб у них колёса поотскакивали, чтоб они на полном скаку в мильные столбы повъезжали! — пожелал я этим кретинам.

— Дети слышат, — шепнула мне супружница, сгружая жратву с подноса и сама не без труда сдерживая смех, а судя по хихиканью из-за стола, Икер и Ремд как раз успели объяснить шмакодявкам и мелюзге, что такое долбодятел, и кого это мы с дядей Велтуром имеем в виду, да и шумовой фон из колонки доносил весьма похожие звуки.

— И как обосновывать будем? — шурин вернул меня к сути вопроса.

— Да элементарно же! У самих римлян вне городов они вымощены-то только на пару миль от городов, да и то не от всех, хотя первым дорогам уже больше сотни лет. Ну и куда нам выгрёбываться, роскошь демонстрируя? Не будь сладким — съедят. Те удобства, что внутри наших инсул — это внутри, снаружи-то этого не видно, и в глаза оно никому не бросается, а мостовая — это как раз показуха. Прикинь, только построили дорогу, а уже и мостим её сразу — ну вот нахрена, спрашивается, такой резкий достаток демонстрировать? Скромнее надо быть, скромнее. Вот привыкли наши слишком большие друзья и союзники облизываться на богатства Востока — вот и прекрасно, пущай облизываются дальше. А мы — полунищие западные варвары, с которых и взять-то нечего. В глаза-то с понтами этими обезьяньими нахрена прыгать? И это только внешняя политика, а есть же ещё внутренняя.

— А с внутренней что?

— Да то же самое по сути дела. У нас готова только одна дорога — к устью Анаса и дальше к Бетике. К Конисторгису — ни хрена ещё нет, к Лакобриге — ни хрена ещё нет, и о прочих городах — вообще молчу. Ни гравийных, ни даже грунтовок нормальных. Вот как были просто натоптанные тропы при лузитанах, так они же, считай, так и остались по всей стране. Царству уже больше десяти лет, а вся страна пользуется наследством разбойников. Ну и как тут своим же согражданам в глаза глядеть, мостя плитами единственную дорогу? Ладно бы ещё страна была большая, которую всю и за пять поколений хрен обустроишь, но ведь звиздюшка же, а не страна. На малой карте — пальцем всю накроешь. Срамотища!

— Ну, так уж прямо и пальцем? — Велтур рассмеялся.

— Хорошо, уговорил — двумя! — хохотнул я, — Но смысл ведь ты понял? Хоть и не полис у нас, но один же хрен звиздюшка, и хрен ли тут делить её на развитый столичный округ и на засранную мухами провинцию? Если уж развивать, так всю страну — невелика она у нас, хвала богам. И нахрена нам эти столичные обезьяньи понты перед собственным же народом? Срамотища же, в натуре!

— Ясно, с этим — понял. А как будем с очерёдностью новых дорог?

— Так, как и нужно было с самого начала. Помнишь же сам, сколько мы наелись говна с этой вечной нехваткой инструмента? Ну так и нахрена мы будем опять наступать на те же самые грабли? Первым делом строим дорогу между Оссонобой и Лакобригой и начинаем её от Лакобриги, с которой и поставляется инструмент. У нас же сезон штормов на носу, и на морские перевозки рассчитывать нельзя. Сколько дороги построим — по ней же и инструмент подвезём как раз туда, где он и нужен. А если у нас ещё люди останутся не задействованные, так от Лакобриги можно и на запад вдоль побережья дорогу начинать — один же хрен потом понадобится. Вот так надо, если по уму, и это я хотел отстоять.

— Понял! Значит, на этом я и упрусь рогом. Тогда — всё. Но приятного аппетита тебе желать, наверное, уже поздновато?

— Да, теперь уж, скорее, приятного пищеварения, — и мы с ним рассмеялись.

Я и в самом деле уже доедал, а учитывая, что говорил больше я, чем шурин, он тем более должен был доесть свой обед прямо у аппарата. Доели уже в основном и дети, так что вернулся я за стол просто поклевать с ними фруктов и хотя бы уж таким манером чисто символически изобразить нормальный семейный обед.

— Вот это вот и есть реальная политика, — пояснил я мелюзге, которая слыхала если и не всё, то почти всё, и поняла из услышанного не так уж и мало, — Но вы учтите и то, что не во всём с нас надо брать пример. Сиятельный Рузир — старший сын и наследник нашего царя, а значит — наш будущий царь. Мы с дядей Велтуром были очень раздражены трудностями государственных дел, и из-за этого не очень-то почтительно отозвались и о самом сиятельном, и об его свите, да и вообще не слишком выбирали выражения, — дети понимающе захихикали, — За нами такое водится, но это — не тот пример для подражания, который мы хотели бы вам показать.

— Даже если всё это правда? — спросил Икер, набравшись смелости.

— Да, и в этом случае тоже. Особенно, если правда. Жизнь — штука сложная…

Мы, конечно, обсуждали меж собой разные варианты, и по всем им выходило, что такой царь, как Рузир, будет самым натуральным стихийным бедствием и для нас, и для страны. Подумывали уже и о постановке перед Миликоном вопроса ребром — хрен ли это за наследник престола, с которым одна головная боль? Млять, и мы ещё сами в своё время прикрывали его щитами от лузитанских стрел! Я ведь рассказывал об этом? А ведь промедлили бы тогда буквально чуток — и был бы, вполне возможно, нормальный пацан в наследниках вместо этого ходячего недоразумения. Не хотелось бы доводить ситуёвину до экстрима наподобие неудачного падения с лошади, поедания не тех грибов или столь же хрестоматийного апоплексического удара табакеркой в висок, но должность монарха — наследственная по определению, и решать — Миликону. Как решит, так тому и быть, и это — слишком взрослые дела, чтобы грузить ими детвору…

Я ещё успел немного пообщаться с детьми, но гораздо меньше, чем хотелось — сначала пришли три промышленника, которым в министерстве сказали, что после обеда меня не будет, а вопросы — срочные, и их пришлось решать сходу, за ними — два клиента, а клиентела в античном мире, как я уже упоминал — это святое, так что клиенту тоже хрен откажешь в приёме. А потом — пора было уже собираться в лагерь к страдальцам-юнкерам.

— Ну куда ты им столько набрала? — собранные Велией гостинцы для пацанвы заполнили весьма нехилый баул, — Они же там на том же самом пайковом довольствии, что и у солдат, а солдаты там — непростые, и нагрузки у них не легионные, а по нагрузкам и паёк. Не голодают они там.

— Пусть хоть полакомятся вкусненьким — в пайке же этого нет?

— Это ты называешь «полакомиться»? — я взвесил баул в руке.

— Так они же не сами всё съедят, а и с товарищами поделятся, и с девчонками — сколько там каждому-то достанется?

— Ты думаешь, ты одна побаловать их вкусненьким решила?

Я как в воду глядел. Не успели собраться, как и от Хренио посыльный с таким же почти баулом для его пацанов нарисовался, а следом за ним — ещё и от Аглеи с двумя примерно такими же для бывших «гречанок», так что кроме слуги и охраны мне пришлось прихватить и вьючного мула…

Лагерь тарквиниевских наёмников для начала обучения наших юнкеров вместо легионного армейского был выбран вовсе не из какого-то особого садизма. Просто он был более подходящим как по организационным соображениям, так и для наиболее надёжного обеспечения секретности. Во-первых, кадетский корпус исходно замышлялся в Нетонисе на Азорах, не имеющих никакого отношения к царству Миликона, и уже одно только это делало его тарквиниевским, а не царским. То, что в силу не зависящих от нас причин наш отъезд в Нетонис задерживается на год, ничего в этом не меняет. Любое военно-учебное заведение является ещё и воинской частью, и коль скоро это часть тарквиниевской ЧВК, в чьём ещё лагере ей уместно временно разместиться? Во-вторых, хоть жизнь и вынудила нас скорректировать учебную программу нашего первого юнкерского потока, в ней один хрен остаётся на этот год немало такого, чего абсолютно нехрен видеть и слыхать лишним глазам и ушам. И уж всяко лучше, когда все эти свидетели — люди Тарквиниев, давшие им присягу и ценящие свою службу именно у них. Ещё лучше то, что отборные бойцы ЧВК предназначены главным образом для небольших спецопераций, и специфика их службы предполагает в числе прочего привычку не задавать лишних вопросов и не болтать с кем попало об увиденном и услышанном на службе. Их особо серьёзная выучка в сравнении с обычными армейскими легионерами — тоже полезна, конечно, но в данном случае просто дополнительный бонус к причинам поважнее. Даже мне, далеко не последнему человеку в клане Тарквиниев, попасть в лагерь не так-то просто. Не важно, что я присутствовал при его строительстве и не раз уже в нём бывал, так что знают в нём и меня самого, и Бената, начальника моей охраны, и даже моего слугу. Орднунг один хрен юбер аллес. Ни старший часовой, ни его напарник не спускаются проверить мой пропуск, а вызывают дежурного центуриона. Тот знает меня ещё лучше, чем солдаты, но я вручаю ему пропуск, он сверяет его с образцом, и лишь после этого он, вернув мне ксиву, достаёт и разворачивает передо мной маленький свиток с текущим суточным паролём. А так, с виду — лагерь как лагерь…

— Досточтимый! Учебная центурия построена и готова приступить к занятиям! — доложил центурион-инструктор.

— Хайль Тарквинии! — выкрикнул строй, полностью состоящий из знакомых по весеннему школьному выпуску харь.

— Приветствую вас, господа юнкера! — обратился я к строю.

— Приветствуем тебя, досточтимый! — ну, спасибо хоть, не приснопамятное по тому прежнему миру отечественное армейское «гав-гав-гав-гав», гы-гы!

— В учебную палатку — командуй, почтенный.

— Кто приказал вам нарушить равнение?! — рявкнул центурион строю, — Задрочу! Выровнялись! Центурия — поворот направо! В учебную палатку, бегом — марш!

Млять, их тут даже рассаживаться приучили по ранжиру, то бишь по росту!

— Пусть рассядутся так, как сидели в школе, — распорядился я, — И пусть так же и сидят на таких занятиях впредь, — орднунг орднунгом, но с ума-то нахрена сходить?

— Центурия — встать! Вы слыхали, что сказал досточтимый?! Выполнять! И горе тому, кто впредь посмеет сесть иначе! Аттставить смех в строю!

— Вольно, почтенный, мы уже не на плацу, — я сам едва сдерживал смех, — Итак, ребята и девчата, мы с вами снова встретились. По-хорошему, конечно, эта наша встреча должна была произойти ещё месяц назад. Но, как вы знаете, у этой задержки были веские причины. Мы и сейчас ещё не приноровились к этим переменам так, как нам хотелось бы, но постепенно, надеюсь, войдём в нормальный режим. И ещё я надеюсь, что за этот месяц из вас ещё не выбили всех ваших школьных знаний, и нам с вами не придётся повторять всё заново, начиная с программы первого класса, — юнкера рассмеялись, а мне пришлось дать отмашку центуриону, чтобы не усматривал в этом нарушения дисциплины, — Сегодня у нас с вами вводное занятие, после которого вам будет понятнее многое из того, что вам ещё предстоит узнать. На моём предмете в школе мы с вами говорили на последнем уроке и о многослойности миров, и о вполне возможном бесконечном множестве параллельных реальностей. Теперь, когда вы сами состоите на службе у Тарквиниев и дали им присягу, в которой говорилось и о хранении доверенных вам тайн клана, нам с вами пришло время вернуться к этому разговору. Параллельные реальности не только существуют сами по себе, но ещё и влияют друг на друга, и это не обязательно может происходить только в синхронные моменты времени. Будущее одной реальности может повлиять на прошлое другой, а может случиться и наоборот. Закономерности подобных явлений не изучены, и все они проходят у нас пока по разряду паранормальщины. Если вы поднапряжёте память, то вспомните о скелете небольшого морского ящера, который раскопали при постройке дороги в слое, датированном после того, в котором ему полагалось обитать. Это даёт нам основания предполагать, что его вид мог пережить вымирание, но малочисленность таких находок позволяет предположить и другое объяснение — паранормальный перенос именно этого ящера из «своих» времён своей родной реальности в «чужие» для его собратьев по виду времена параллельной реальности. И как вы сами понимаете, человек — тоже хоть и своеобразное, но животное, и всё, что может происходить с животными, точно таким же образом может происходить и с людьми…

25. История будущего

— В той нашей реальности, из которой мы родом, никакого завоевания южной Лузитании турдетанами из Бетики не произошло. Эта земля в ней так и осталась вроде бы и свободной, но на самом деле во власти лузитанских разбойников. Никто не старался ни развивать хозяйство, ни приумножать достаток, ни обустраивать быт — какой смысл, если в любой момент нагрянут вооружённые бездельники и отберут всё, что им приглянётся? Но это ещё не самое худшее. В конце концов, никто же не жил сам по себе, и за каждым стояли его семья, друзья, род, община и племя, и это снижало риск нападения чужаков, а свои дражайшие соплеменники, хоть они и тоже для любого, кто не хотел быть как все, а строил из себя «шибко умного», подарочек ещё тот, всё-таки не беспредельничали так, как чужаки. Хуже всего было полное отсутствие порядка. Даже если разбойники и не трогали общины соседей, чтобы не навлечь их месть на собственную родню, ничто не мешало им собраться отовсюду в банду покрупнее под руку прославленного и авторитетного вождя, чтобы под его предводительством попытать разбойничьего счастья в большом набеге на богатые южные земли. Например, на ту же самую Бетику. А то и живут там эти турдетаны зажиточно, и земли у них плодородные, и скот у них крупный, породистый — есть чего там и пограбить вволю, и порезвиться над беззащитными, а главное — ответный набег оттуда организовать некому, поскольку все турдетанские вожди под верховной властью, а она не любит самодеятельности подвластных, особенно военной. И вот, раз сходят они в набег удачно — всем понравится, второй раз сходят удачно — всем ещё больше понравится, но на третий, а не на третий, так на очередной, правителям Бетики это надоест — и жалобы эти от ограбленных лузитанами подданных, и налоговые недоимки из-за их разорения — и не разбойничий ответный набег, а настоящий военный поход обрушивается в отместку на юг Лузитании, от которого несладко приходится всем её жителям — и виноватым, и ни к чему не причастным. Кто разбираться-то будет? Теперь понимаете, почему и тем же Баркидам не сиделось спокойно на богатом юге страны, а то и дело несло их с войсками на бедные, но беспокойные сопредельные земли?

— А при Тартессе разве не так же всё это было, досточтимый? — спросил один из васькинских пацанов.

— Не совсем. Лузитан здесь тогда ещё не было — они обитали только на севере своей страны, а сюда часть их пришла уже после падения Тартесса. Какой-то бандитизм был, конечно, и без них, но в меньших масштабах. Здешние конии тоже были под рукой у тартесских царей — если и не данниками, то полузависимыми союзниками. А потом — да, пришли и лузитаны, иногда нанимавшиеся на службу в войска Карфагена, но чаще просто поразбойничать. Их не мог унять Карфаген до потери Бетики в Первую Пуническую и не успели унять Баркиды, а теперь с ними, да с кельтиберами мучаются и римляне. В нашей реальности Риму удалось утихомирить их только тем же самым способом, что и нам здесь — завоеванием и постоянной военной оккупацией их земель. Но то же самое продолжалось и с прочими племенами севера Испании, и в результате — не сразу, а почти за два столетия — Рим овладел в нашей реальности всем полуостровом. Ну, почти всем — кроме кантабров и васконов, которые формально власть Рима признали, но продолжали пошаливать.

— То есть в вашей реальности, досточтимый, и эти земли тоже завоевали и взяли под свою власть римляне? — уточнил Кайсар.

— Да, как и весь полуостров. Именно эту его часть — не в эти годы, а лет где-то примерно через двадцать или даже тридцать. Чем это обернулось для множества жителей этих мест, вы можете представить себе на примере Бетики, из которой люди так и норовят всеми правдами и неправдами перебраться к нам. Ну, последние годы с их неурожаями, а теперь ещё и эпидемией, сами понимаете, не в счёт, а вот годы, предшествующие им — как раз наглядный показатель. Надо отдать Риму должное, его власть не так тяжела, как былая власть Карфагена, но как видите, не настолько легка и она, чтобы жить под ней хорошо. И мы тоже завоеватели и оккупанты. Мы лишили здешних людей вольницы на три десятка лет раньше, чем это сделали бы римляне. Но бегут люди, как видите — к нам, а не от нас.

— Досточтимый! Почтенный Юлия был сказать и показать карта — Рим большой и будет завоевать весь Ойкумена вокруг Лужа, — парень из ускоренного школьного потока, учившегося по сокращённой программе по-русски говорил на уровне приснопамятных по прежней жизни урюков, но понять его было можно, — Рим будет большой, наш царство — совсем маленький. Мы как наш свобода будем сохранить?

— Так же, как сохраняем её и сейчас — в качестве «друзей и союзников римского народа». Почтенная Юлия на первой вводной лекции дала вам очень краткий обзор только самых основных событий римских Поздней Республики и Империи. За один учебный час невозможно было рассказать вам всё то, что вам предстоит изучать в течение всего года. И не в этом была её цель, а в том, чтобы вы поняли, почему предмет называется «история будущего», и что вы будете на нём изучать. Но подробно — ещё не сегодня, поскольку и это занятие тоже ещё обзорное. Точно так же и я не могу рассказать вам за один час всё, но некоторую часть мы с вами разберём уже немного подробнее, — я развернул и повесил на доске карту римских завоеваний за весь республиканско-имперский период, — Вот по этой карте почтенная Юлия показывала вам завоёванные Римом страны и общий ход этих римских завоеваний. Земли, завоёванные в разное время, показаны разным цветом, и для своей обзорной задачи эта карта хороша. Но в подробностях она неточна. Для примера возьмём Испанию, в которой мы с вами живём, и которая нам с вами ближе и роднее всех прочих. Стрелка показывает направление римского военного похода, но что мы скажем о завоевании всего полуострова, если, не зная подробностей, будем судить только по этой стрелке? Что вот здесь римский флот пересёк море, вот здесь высадил сухопутное войско на берег, а вот здесь оно разделилось, и одна его часть пошла в Бетику, а другая ну прямо как раскалённый нож сквозь масло лихо прошагала через страну кельтиберов аж на север Лузитании. И чего тут два столетия возиться, когда за один поход всё делается? — юнкера рассмеялись, — Умеют же люди? Вот бы и нам с вами так — одна военная кампания, и вся Испания наша! — я и сам не удержался от смеха вместе с молодняком.

— На самом деле, ребята и девчата, всё было гораздо сложнее. Вот эта стрелочка в Бетику показывает два похода — Сципиона, в то время ещё не Африканского, и Катона в его консульский год. Между ними — больше десяти лет. А вторая — это три Кельтиберских войны, первую из которых римляне с большим трудом ведут сейчас, а третью доведут до конца только через пятьдесят лет — ваши внуки будут уже в вашем возрасте. А вот здесь, смотрите, большое скопление красных точек. Почтенная Юлия успела объяснить вам, что это места восстаний против римского господства? Но судя по этому пятну, взбунтовались прямо все вместе — и турдетаны с бастулонами, и оретаны, и конии, и кельтики, и веттоны, и лузитаны, и карпетаны — как ещё только всей Испанией не поднялись, да в море римлян не сбросили? — юнкера снова рассмеялись, представив себе столь ненаучную фантастику единодушного объединения и соподчинения племён, имевших между собой не сведённые вековые счёты, — На самом деле, конечно, было множество мелких восстаний отдельных племён в разное время. В Бетике был мятеж Кулхаса и Луксиния, который прекратился с прибытием нового римского претора из сципионовской группировки сената, потом был новый, который подавлял Катон. И всё, турдетанские восстания на этом закончились, а продолжались лузитанские и веттонские набеги. Этим летом как раз отражался очередной. В Лузитании и Карпетании были вообще не восстания, а войны — ну, карпетанские уже, а лузитанские ещё впереди. Будет ещё большой мятеж лет через девяносто, но он будет уже частью гражданской войны между самими римлянами, и это будет в конце Республики, а спустя века, когда одряхлеет уже и Империя, будут многочисленные восстания давно уже романизированного населения — не против Рима и его власти, а только против тяжёлых налогов. А на этой карте, как видите, всё эти совершенно разные события показаны одним общим пятном.

— И так во всех странах, что показаны на карте? — спросила одна из девчонок.

— Да, практически во всех, — подтвердил я, отодвигая эту карту к левому краю доски и вешая рядом с ней другую, — За очень редким исключением.

— Это уже ближе к нашим временам? — сообразила та же самая девчонка, увидев на новой карте куда более скромные владения Рима.

— Да, это гораздо ближе к нашим. Это Поздняя Республика в границах лет где-то через восемьдесят. Сейчас, как вы знаете, она владеет едва половиной всех этих земель. Её владения в Испании гораздо скромнее, — я обвёл указкой контур нынешней границы обеих испанских провинций, — У неё ещё нет Африки, которая принадлежит Карфагену, всё ещё независимы, хоть и связаны договорами, Македония и Греция, а будущая провинция Азия — это пока ещё Пергамское царство.

— А Родос? — спросил Волний, — Разве юг Азии не принадлежит Родосу?

— Да, после победы Рима, Пергама и Родоса над Антиохом южная часть отнятых у него земель досталась Родосу. Но через десять лет случится Третья Македонская война, в которой Родос участия не примет, но будет замешан в связях с Македонией, и тогда — в наказание за них — при последующем конфликте Родоса с Пергамом материковые земли Родоса римский сенат отсудит в пользу Пергама. А Македония будет разделена на четыре самостоятельных союза городов по образцу греческих, чтобы не допустить её усиления и новых войн за восстановление своей гегемонии в Греции.

— Так это что получается, досточтимый, что Рим ни после Сирийской войны не взял себе никаких новых земель, ни после этой Македонской не возьмёт? — спросил Мато, — А в чём тогда его выигрыш?

— Ну, во-первых, ребята и девчата, Рим в эллинистическом мире — до недавних пор глухое захолустье на отшибе. Как и у всех жителей засранного мухами захолустья, у римлян за века выработалась и закрепилась навязчивая идея — добиться, чтобы их везде знали и везде уважали. Типа, я для вас, может быть, и деревенщина неотёсанная, но я вас зато всех могу так отдубасить, что вам мало никому не покажется, — молодняк рассмеялся, — Победив и унизив Карфаген во Второй Пунической, Рим самоутвердился на западных берегах Лужи, а победив и унизив Македонию и Антиоха — теперь и на восточных тоже. Хоть они ему и не принадлежат, он теперь — признанный всеми гегемон всей Лужи. А ещё престижнее то, что победив всех, кто претендовал на гегемонию в Греции, и не позволяя больше никому претендовать, Рим сам стал таким образом греческим гегемоном. Грецию уважают по всем берегам Лужи, а значит, кого уважают аж в самой Греции, того уж точно уважают везде. Приятно ведь, когда тебя уважают, верно? — юнкера снова рассмеялись, — Но кроме политических выгод Рим получает от своих победоносных войн выгоды вполне материальные. Это и единовременная военная добыча, и рассроченная, но очень большая контрибуция с побеждённых. Тот же Карфаген, как вы знаете, выплачивает Риму десять тысяч талантов серебра, рассроченных на пятьдесят лет — двести талантов в год. После Второй Македонской на Филиппа была наложена контрибуция в тысячу двести талантов — двести сразу, ещё пятьсот после утверждения мирного договора сенатом, и остальные в рассрочку на десять лет — по пятьдесят талантов в год. Только пять лет назад он наконец расплатился полностью. А с Антиоха Рим содрал пятнадцать тысяч талантов — три из них сразу и двенадцать в рассрочку на двенадцать лет — тысячу талантов в год. Представляете? Сбор денег для первых выплат, как вы знаете, стоил Антиоху жизни — ограбления храмов привели к восстанию, в котором он и погиб, а его преемник Селевк только через пять лет расплатится с Римом окончательно. Так что Рим и в материальном плане себя не обделяет.

— Но досточтимый, ведь земельные захваты — это же разве не лучше? — спросила одна из бывших «гречанок».

— Служат больше пяти лет! — напомнил ей Волний.

— Да, главная проблема — в этом. Даже в сопредельной с нами Дальней Испании, которая поспокойнее Ближней, пятью годами службы никого в Пятом Дальнеиспанском не удивишь. А в Ближней из-за войны с кельтиберами и повышенной потребности войск в опытных ветеранах на будущий год из Восьмого Ближнеиспанского сменят новобранцами и отпустят домой по выслуге только отслуживших семь лет. А из отслуживших меньше — только немногих особо отличившихся. Вы представляете, в какой упадок придёт земля и хозяйство крестьянской семьи, глава которой пропадал где-то за морем семь лет? А ведь теперь, с этого года, в Ближней Испании уже не один, а два легиона, и значит, ситуация усугубляется вдвое — это всё равно, что ещё одну провинцию в стране образовать, эдакую Среднюю Испанию, для которой тоже нужен свой легион, солдаты которого будут точно так же служить без смены по несколько лет. И хотя провинции, конечно, приносят Риму немалые доходы — вам же не нужно напоминать о богатейших серебряных рудниках близ Нового Карфагена, не говоря уже о меди и железе со свинцом — переслуживание солдат в них ведёт к разорению римских крестьян, а значит — к подрыву военной мощи Рима. Кого в легионы призывать, если все разорятся? А без легионов — как удерживать завоёванные провинции? И зачем завоёвывать то, чего не удастся удержать? Теперь понимаете, почему римский сенат вовсе не жаждет приумножить число заморских провинций Республики?

— Но ведь позже, досточтимый, римляне всё равно на это пойдут? — спросила та же девчонка, что задавала вопросы по «имперской» карте.

— Да, лет через тридцать пять они на это пойдут. Но от хорошей ли жизни? Как я уже сказал, через десять лет начнётся Третья Македонская, но и после неё Македонию не обратят в провинцию, а только разделят на четыре союза городов. И буквально через два десятка лет там снова забузит самозваный царь, желая восстановить великую Македонию, а это для Рима снова та самая опасность, которой сенат стремился избежать. Четвёртая Македонская покончит и с этим македонским выступлением, но где гарантия, что оно не вспыхнет снова, едва только из страны уйдут римские войска? А одновременно Рим будет вести и Третью Пуническую с Карфагеном. На переговорах о мире Рим будет согласен на сохранение карфагенской государственности, настаивая только на оставлении жителями и разрушении самого Города. Его жителям предлагается переселиться в любое место, какое сами пожелают, лишь бы не ближе десяти римских миль от морского побережья — новая столица карфагенян не должна быть крупным морским портом, способным снова быстро разбогатеть на морской торговле, а главное — построить новый военный флот. Карфаген — в ужасе. Он согласен на полное подчинение Риму, не надо ему своей государственности, лишь бы только сохранить Город. Но римские консулы знают, что сенату не нужна новая провинция, и отказываются наотрез. Представляете? Вдумайтесь только в ситуацию! Рим полсотни лет получал от Карфагена по двести талантов в год. Это первый взнос собирать было тяжело, но по результатам Ганнибал, став суффетом Карфагена, навёл в финансах порядок, да такой, что уже в год начала войны с Антиохом — всего через пять лет после этого — Карфаген предложил Риму сразу всю оставшуюся сумму контрибуции! Это какие нужно для этого иметь доходы? И вот, Риму предлагают взять их все, а он — отказывается!

— Всю сумму? — озадаченно переспросила бывшая «гречанка».

— Да, в той нашей реальности такое предложение Риму от Карфагена поступило. В этой, родной для вас, этого не произошло, но вовсе не оттого, что у Карфагена не было этих денег. Были, и вопрос о предложении их Риму рассматривался, но — нашлось кому отсоветовать этим идиотам, скажем так. Подробности об этом, как и о многом другом, вы узнаете позже, и это будет программа другого предмета, а пока-что — просто примите к сведению, от каких баснословных доходов, да ещё и безо всякой войны, Рим откажется, лишь бы только не брать ещё одну провинцию. И только в ходе возобновившейся войны, когда станет ясно, что карфагенское государство всё равно будет уничтожено, сенату так или иначе придётся решать вопрос — что же после войны делать с Африкой? Если не взять её самим в качестве провинции, то её с удовольствием захапает и присоединит к Нумидии Масинисса, а этого не хочется ещё больше, поскольку и так уже эта Нумидия разрослась и усилилась. А следовательно — хочешь, не хочешь, а надо брать эту Африку, оставляя в ней наместника с армией. И с Македонией то же самое получается — оставь её, так фракийцы захапают и усилятся, и раз уж всё равно её приходится оккупировать, так пусть хотя бы кормит оккупационные войска. Так вот и образуют через «не хочу» две новых провинции в один и тот же год. Так мало того, в тот же год случится и Ахейская война. Как вы знаете, не так давно к Ахейскому союзу была окончательно присоединена Спарта, чтобы больше не баламутила Пелопоннес, но склок в союзе хватает и без неё. А вскоре после Четвёртой Македонской спартанцы снова отложатся от Ахейского союза и пожалуются в Рим на его притеснения. Сенат потребует отпустить из союза все не ахейские города, даже Коринф, которому в союзе было неплохо, и это приведёт к власти в Ахейском союзе демагогов, а те рассорятся с Римом в надежде взбаламутить своим популизмом всю Грецию. Удайся им это и продлись Третья Пуническая дольше — возможно, у них и были бы шансы, но до такой степени им не повезёт, и Ахейский союз будет разгромлен осенью того же года. И опять возникнет вопрос — что с ним делать, чтобы раз и навсегда унять этот гадюшник? А раз уж всё равно две новых заморских провинции образуется, то и греков этих — туда же, до кучи. С ними римляне, правда, схитрят, присоединив к Македонии. У нас нет сведений, сэкономит ли это им легион, но какой-то смысл для них в этом, надо думать, будет.

— Досточтимый, Азия римляне как будут взять? — спросил снова тот же парень из ускоренного выпуска.

— Это случится почти через пятьдесят лет или через десять с небольшим после присоединения Африки, Македонии и Греции. Сейчас это, как я уже сказал, Пергамское царство, друг и союзник римского народа. У последнего царя, сына нынешнего Эвмена, не окажется законных наследников, и он завещает своё царство сенату и народу Рима. А там как раз в то время будет идти борьба между плебейским трибуном Тиберием Семпронием Гракхом и крупными латифундистами, у которых по реформе Гракха будут отбираться земли свыше положенных по старинному закону пятисот югеров на семью для передачи безземельным и малоземельным гражданам. Гракх успеет к тому моменту провести и сам закон о реформе, и учредить комиссию для её проведения, но сенат выделит на её работу гораздо меньше денег, чем будет нужно. Пергамский посол с царским завещанием будет жить в доме Гракхов, так что трибун узнает о завещании раньше сената. Ему, конечно, не земли царства будут нужны, а деньги и сокровища пергамских царей, чтобы на них вести работу комиссии, но тут ведь как? Или бери всё царство целиком, или не бери ничего. А ему эти деньги нужны будут позарез, и он вынесет вопрос о принятии Римом пергамского наследства на Собрание граждан, минуя сенат. А воля Собрания в римской Республике выше любого закона, и если уж оно что-то решит — сенат бессилен противостоять ему и обязан повиноваться. Поэтому мы не знаем, что решил бы сенат, если бы вопрос решался на его заседании, как это и полагалось по установившемуся за века обычаю во всех делах внешней политики. В данном случае сенат будет поставлен перед фактом, с которым уже ничего не сможет поделать. Мы можем только предполагать, что если Гракх пошёл на это грубое нарушение обычая, то причину для такого шага сам он явно считал веской.

— А что сенат мог бы решить, если бы вопрос решался в нём, а не на Собрании, — поинтересовался Волний.

— Так решение тут, собственно, напрашивается самоочевидное — отклонить это завещание умершего царя и сохранить пергамское государство в прежнем качестве «друга и союзника римского народа». В нашей реальности решение о присоединении Пергама к Риму вызвало по всему царству почти всеобщее недовольство, и на его волне к власти в Пергаме пришёл побочный сын Эвмена от наложницы. Вообще-то у греков тоже, как и у римлян, с этим строго — дети от наложниц не могут считаться законными наследниками. Но если пресекается законная династия, и нет других претендентов с законными правами, то почему бы и нет? В нашей реальности царство, хоть и не без смуты, всё-же приняло его и признало своим царём, и для завоевания царства — во исполнение завещания прежнего царя — Риму потребовалась тяжёлая трёхлетняя война с привлечением всех своих местных союзников. А представляете, какая армия нужна наместнику Азии после такой войны для надёжного удержания провинции? Тут как бы и не похлеще Ближней Испании со всеми её нескончаемыми Кельтиберскими войнами! Связи Рима с Пергамским царством были на тот момент довольно тесными уже более полувека, так что не знать пергамских раскладов в римском сенате не могли. Самое тривиальное решение — предложить трон как раз этому незаконному царёнышу. Не объедини пергамцев всеобщее недовольство потерей своей государственности — он не получил бы такой поддержки и вряд ли обошёлся бы в захвате власти без римской помощи. А значит, Рим получил бы ещё более дружественного ему царя, обязанного его поддержке своим престолом. Или другой вариант, если незаконный наследник представляется неприемлемым — предложить пергамцам республиканский тип государственного устройства, тоже грекам прекрасно известный. Скорее всего, в сенате обсуждались бы эти два варианта, и я не исключаю, что выбор между ними сенат вполне мог оставить и на усмотрение самих пергамцев. В обоих случаях этот азиатский «друг и союзник» привязывался к Риму ещё крепче, и влиятельность Рима на Востоке возрастала.

— Досточтимый, пергамский казна тогда большой деньги был? — спросил тот же парень, — Гракх надо деньги, а сенат не надо деньги?

— Деньги, конечно, такая штука, которая лишней ни у кого обычно не бывает, — юнкера рассмеялись, — А Восток вообще богат — не сами крестьяне, конечно, которых там держат в чёрном теле, а их правители. Там такие налоги, которые на Западе немыслимы. С восточного крестьянина как драли три шкуры ещё до персов и при персах, так и дерут при эллинистических царях. За века восточный крестьянин к этому привык и не взбунтуется, если не пытаться содрать с него после этих привычных трёх шкур ещё и четвёртую. Так что по нашим западным меркам все восточные государства сказочно богаты, и Пергам в их числе занимает вполне достойное место. И в казне, и в царской сокровищнице там есть на что позариться. Но в том-то и дело, что римский сенат с его опытом в политике вполне может то, чего не может Собрание. Собрание не может послать в Пергам послов, а сенат может, и эти послы, опираясь на завещание, вполне могут предъявить пергамцам римские права на долю в деньгах и сокровищах. Пергамцам ведь тоже война не нужна, и раз Рим не настаивает на непременной аннексии царства, то почему бы и не откупиться? Разве не лучше поступиться частью, да ещё и возобновимой, чем потерять всё? Так что пергамские деньги римский сенат, в отличие от Собрания, мог получить как отступное и без войны.

— И при этом не отвечая за беспорядки внутри Пергамского царства и не держа в нём постоянную армию, — добавил Волний.

— Именно! Лишние легионы за морями, в которых солдаты служат по нескольку лет без смены — это самое больное место римского социума. И до тех пор, пока римская армия комплектуется так же, как и у нас, то есть поочерёдными мобилизациями крестьян, так оно и будет оставаться. Ещё примерно восемьдесят лет, пока Рим не исчерпает свои ополченческие ресурсы полностью и не перейдёт от лютой нужды к армии из неимущих, вооружаемых за казённый счёт. Вот тогда только у Рима и появится инструмент, которым он сможет присоединять новые провинции без особого ущерба для себя. Но и для самой Республики этот инструмент опасен, поскольку для профессионального солдата не имеет значения, с кем воевать, и популярный в войсках военачальник сможет повести эти войска и на Рим для захвата власти. Поэтому римский сенат и будет противиться такой военной реформе до последней возможности. А до реформы — отбрыкиваться от присоединения к Республике новых провинций. Судя по самодеятельности Гракха ценой ухудшения его и без того напряжённых отношений с сенатом — даже на богатом Востоке.

— Нам, значит, до римской военной реформы бояться нечего? — спросил Кайсар.

— По большому счёту — нечего, — подтвердил я, — В нашей реальности где-то лет через тридцать в Испании будут случаи самодеятельности римских наместников Дальней и Ближней провинций против лузитан с веттонами и кельтиберов. Как вы знаете, римской знати не кушается и не спится без cursus honorum, который должен завершиться хотя бы уж консульством. А для этого желательно вернуться в Рим после исполнения претуры не просто так, а с триумфом. Ну, на худой конец — хотя бы уж с овацией, если триумф сенат зажмёт. В общем, надо прославиться на военном поприще, да помасштабнее, чтобы уж на овацию-то сенат точно не кинул, — молодняк рассмеялся, — Благо, и повод для этого искать не надо — законный повод за дикарями не заржавеет. Поэтому походы наместников в ответ на набеги нареканий в сенате не вызывают, вот только не всегда хватает масштабов войны на желанные триумф или хотя бы овацию. И некоторые наместники ради этих масштабов начнут и сами хулиганить, провоцируя на конфликт и не враждебные племена — лишь бы только повод дали, а там уж война всё спишет. Тем более, что победителей не судят. Но, ребята и девчата, это будет в той нашей реальности, в которой нет ни нас с вами самих, ни нашего государства. А в этой реальности оно — уже есть и уже «друг и союзник римского народа». Мы надёжно прикрыли Бетику от лузитанских набегов, и теперь в ней с нашей стороны — тишь, да гладь. Мы даже помогаем иногда отражать набеги в обход нас, так что претору Дальней Испании вполне хватает его одного легиона. А в Ближней Испании, где у римлян нет такого же «друга и союзника», им приходится держать уже два. Учитывая, что и лузитаны с веттонами — подарочек ещё тот, о чём они и напоминают регулярно, выводы для римского сената очевидные — дружба с нами экономит для Республики целый легион. И если очередной наместник Дальней Испании вздумает вдруг рассобачиться с нами без ОЧЕНЬ веской на то причины — в сенате его, мягко говоря, не поймут. И всё, что от нас с вами требуется — это не создавать такой причины самим.

— Но ведь спровоцировать повод он сможет, если захочет? — заметил Мато.

— Да, если очень захочет. Но зачем ему такая война, в которой ему не победить и ни триумфа, ни овации не заслужить? Мы не племя дикарей, с которым можно справиться силами одного легиона за годичный срок преторских полномочий. Мы — уже государство покрупнее полиса, и у нас уже три легиона, а на короткое время, если нас припрёт, мы их развернём и в девять, и даже в двенадцать. Рим, конечно, выставит при необходимости и двадцать легионов, с которыми нам не справиться, но много ли от этого будет радости вот этому конкретному наместнику, по милости которого Рим окажется втянутым в нисколько ненужную ему большую войну? Это ведь победителей только не судят, но ему-то ведь той победы не видать — он будет не просто виновником войны, но ещё и побеждённым в ней виновником. А с побеждённого — спросят по всей строгости. Ну так и что он, дурак, чтобы жертвовать собой любимым ради победы, триумфа и cursus honorum кого-то другого?

— Но досточтимый, ведь воюют же и по нескольку лет, — напомнила та же самая бывшая «гречанка», — Ты же сам сказал, что в Азии будут воевать три года.

— Да, воюют и будут воевать. Но не по своей воле, а либо вынужденно как здесь против кельтиберов или лузитан, либо по воле сената и народа Рима как в Африке или на Востоке. Вынужденно — это вынужденно, по приказу — это по приказу, тут если потерпел поражение — на всё воля богов и судьбы, и строго за это не осудят. Повезло тебе закончить многолетнюю войну победой — получи свой триумф и славу, не повезло — на всё, опять же, воля богов и судьбы. Так, например, случится в Ахейскую войну, которую начнёт по воле сената завоеватель и наместник Македонии, одержит в ней победы над всеми союзниками ахейцев, принудив их к выходу из войны, затем подготовит всё к решающей победе уже над самими ахейцами, но саму её до прибытия посланного в Грецию консула и передачи ему командования одержать не успеет. И одержит её пришедший на всё готовое консул, ничего для неё не сделавший, но именно он получит за неё триумф и прозвище Ахейский.

— И разрушит Коринф?

— Да, разрушит Коринф. Луций Муммий Ахейский.

— Почтенная Юлия сказала нам, что этот невежественный человек абсолютно не разбирался в искусстве.

— Да, когда после разграбления Коринфа на корабли будут грузить для отправки в Рим уникальные произведения искусства, Муммий пригрозит грузчикам и морякам, что если они что-то сломают, он заставит их самих сделать такие же новые, — на пару секунд юнкера впали в ступор, после чего вся палатка грохнула от хохота, а после хохотал даже центурион-инструктор, когда для него перевели на турдетанский и разжевали тонкости — опустив лишь то, что этого ещё не было, а случится только через тридцать пять лет…

— Всё это, ребята и девчата, мы будем изучать подробно на отдельных занятиях, а пока возьмите на заметку, что многолетнюю войну ни один римский наместник по своей воле не затеет. Обороняясь от напавшего на него первым противника или по воле сената и народа Рима — это другое дело. Тут ему и деваться некуда, и лично его ответственность не настолько велика, а по собственной инициативе обжигаться, таская каштаны из огня для какого-то чужого дяди — дураков нет. Ну и заодно, раз уж мы с вами поговорили немного и о судьбе Коринфа, теперь вам должно быть понятно, зачем мы заморачиваемся вывозом из Коринфа к нам лучших на наш взгляд образцов коринфского искусства и лучших на наш взгляд коринфских гетер. Вплоть до того, что теперь уже и сами заказываем образцы лучшим мастерам, а наставницам Школы гетер — отбор воспитанниц нужного нам типа.

— А спасти Коринф никак нельзя?

— К сожалению, для этого его нужно спасать от самих коринфян, а это нам не под силу. Поэтому мы делаем то, что можем. Для нас Коринф — это не город в Греции, а высочайший уровень мастерства, который мы и пытаемся спасти.

— Досточтимый, до римский реформа я понял, — парень из ускоренного выпуска хрен даст съехать с темы, — Ты сказал, после военный реформа Рим будет завоевать много новый провинция — весь Лужа будет завоевать.

— Да, постепенно Рим сделает Лужу своим внутренним морем, которое после этого так и будет называться.

— И тогда мы наш свобода как будем сохранить?

— Точно так же в основном, хоть это и будет, конечно, уже труднее. И сам Рим станет гораздо сильнее, чем сейчас, и его система управления изменится — наместников в провинции, например, будут направлять уже не на один год, а на пять лет. Но и тогда Рим ещё не будет стремиться захватить всё, до чего в состоянии дотянуться. Как нашей стране уцелеть на этом очень непростом этапе, я вам объясню на примере африканской Нумидии. Почему именно Нумидия? Во-первых, это не богатый культурный Восток, на который и будет направлен основной римский аппетит, а полунищий в сравнении с ним варварский Запад. А во-вторых, это такой же, как и мы, «друг и союзник римского народа», только он покрупнее нас и поближе к Риму. И как мы ценны сейчас для Рима тем, что прикрываем от лузитанских набегов Бетику, так и Масинисса ценен тем, что стережёт Карфаген, то и дело напоминая ему, кто теперь хозяин в Африке, а кто — во всей Луже. Но лет где-нибудь через сорок ситуация изменится. В Испании мы будем завоёвывать земли к северу от нас параллельно с римлянами — они к востоку от линии раздела, мы — к западу от неё. И хотя до завоевания всей Испании будет ещё далеко, мы успеем занять и даже начнём осваивать среднюю Лузитанию в долине Тага, а римляне — замирить и подчинить себе значительную часть кельтиберских племён. От ненужности больше Риму в качестве прикрытия Бетики и союзника против дикарей нас ещё будут «спасать» северные лузитаны и не законченные римлянами Кельтиберские войны, но и это, сами понимаете, не навечно. А для Нумидии момент ненужности больше Риму через сорок лет уже наступит — после взятия Карфагена и образования провинции Африка. Незадолго до этого умрёт Масинисса — здоров, ничего не скажешь, обычно столько не живут. После его смерти Нумидия будет разделена между его тремя сыновьями, а часть, сами понимаете, слабее целого. Карфагена больше нет, так что и пугало против него больше не нужно, а поставлять Риму африканских рабов может и Мавритания. Это у нас здесь конкурента нет, а в Африке у нумидийцев — есть.

— И Рим будет завоевать Нумидия?

— Завоюет, но далеко не тогда и далеко не всю. А на тот момент Рим будет ещё стоять враскоряку. Ближняя Испания увязла во Второй Кельтиберской, Дальняя — нашего царства в той реальности нет, и прикрыть её некому — в Лузитанских войнах. Их военная реформа ещё не проведена, и каждый лишний легион напрягает Республику. А тут он и не один понадобился, тут и Македония, и Африка, и Греция практически сразу — тут столько проблем навалилось, что не до Нумидии катастрофически! А ещё через десять лет хоть и закончатся Лузитанские войны, которых в нашей здешней реальности не будет вообще, а Третья Кельтиберская приблизится к завершению, легче Риму от этого не станет. Войска понадобятся на Сицилии, где заполыхает грандиозное восстание рабов, а Тиберий Гракх подсуропит с Азией, и войска понадобятся там, а сама гракховщина станет в самом Риме такой проблемой, что какая там Нумидия! Главное — не путается под ногами, даже против кельтиберов конницей и слонами помогла, и спасибо ей за это огромное — вот что значит настоящий верный друг! И только ещё через пятнадцать лет, а от нашего времени — через шестьдесят пять, Нумидия станет для Рима проблемой. В это время она будет разделена между двумя внуками Масиниссы, двоюродными братьями, но царёк её западной части, Югурта, захватит восточную, убьёт её царька и объединит всю страну, как это было и при Масиниссе. Но ведь убитый-то, каким бы он ни был ничтожеством — точно такой же «друг и союзник римского народа», как и сам Югурта. Так разве делается?

— Почтенная Юлия говорила, что он там ещё поубивал римских ростовщиков и откупщиков налогов, — добавила бывшая «гречанка».

— Ну, там всю эту сволочь пустили под нож — и свою местную, и италийскую, в том числе и римских граждан. Не думаю, чтобы это было сделано по приказу Югурты — у него хватало дел поважнее, но под шумок в том бардаке — и без него было кому и было за что. Но в государстве с неограниченной царской властью царь отвечает за всё. Допустим, случись там восстание — стихийное или организованное втихаря кое-кем, не будем тыкать пальцем — с вырезанием всей этой доставшей народ мрази, отвечал бы местный царёк, а Югурта, сидя у себя, был бы абсолютно ни при чём. Даже повод получил бы вторгнуться для наведения порядка. Но ему не хватило терпения, а его свара с соперником была уже давняя, римские послы их разнимали, так он ещё и их практически игнорировал. В общем, два тяжких преступления и неуважение к Большому брату. Так это неуважение он ещё и усугубит в самом Риме, где будет разбираться его тяжба с наследником убитого — там он будет почти открыто подкупать политиканов и наймёт убийц для нового соперника. Ну и когда ж это Рим терпел подобное нахальство? Югурта будет рассчитывать на коррупцию в Риме и на его проблемы у северных границ с германскими дикарями, и поначалу-то его расчёты будут верны, но потом германцы временно отойдут в Косматую Галлию, а своих коррупционеров римляне уймут, и тогда-то и начнётся Югуртинская война. Как раз в ходе её римляне начнут свою военную реформу и испытают первые легионы из неимущих, а те покажут себя не хуже прежних крестьянских, и это окончательно решит вопрос о судьбе реформы. Несмотря на союз с Мавританией, царь которой будет приходиться ему тестем, Югурта будет разгромлен этой новой римской армией, а Мавритания перейдёт на сторону римлян и выдаст им невезучего нумидийского царя. И вот тут — интересный момент. Вы думаете, римляне ликвидировали нумидийское царство и обратили его в провинцию? Не тут-то было! В его восточной части со столицей в Цирте они усадили нового лояльного им царька в качестве всё того же «друга и союзника римского народа». Ну, немного только отчекрыжили территории, сопредельной с провинцией Африка — не особо-то и широкую полосу вдоль прежней границы. А всю западную часть Нумидим — большую её часть по сути дела — римляне отдадут Мавритании. Можно, конечно, объяснить такую щедрость и тем, что консул Гай Марий стремился закончить войну до новых консульских выборов и получить свой триумф, который иначе достался бы сменщику, поэтому и предложил царю Мавритании такой куш, от которого тот уж точно не откажется. Но восточную-то часть Нумидии что мешало аннексировать? Армия-то, согласная служить где угодно и сколько угодно — в пределах установленного шестнадцатилетнего срока службы, конечно — у Рима уже была. Получается, что и восточная Нумидия Риму не нужна? Но тогда выходит, что сидел бы себе Югурта в своей западной части страны, и мог бы вообще ничего не бояться. Или даже и объединил бы страну, но аккуратнее и умнее, не наглея — и тоже уцелел бы.

— Рим был разделить Нумидия, — заметил тот же парень, — У наш царь тоже два сын. Наш царь будет умереть — нас Рим не будет разделить?

— Хороший вопрос! — одобрил я, — Да, если бы и у нас царская власть была такой же, как и в большинстве монархий, тогда, при отсутствии давней традиции наследования трона, такая опасность была бы вполне реальной. Но наш царь — бутафорский, и договор о дружбе и союзе с Римом заключал не он лично, а наше правительство от имени Большого Совета и по его постановлению, а царь — лишь один из членов правительства, бессменный и наследственный, но его даже не возглавляющий. Поэтому и любые спорные вопросы по наследованию престола решаться будут внутри нашего государства, и для вмешательства в них у Рима не будет ни законного повода, ни даже веских причин. А какая для римского сената разница, кто у нас сидит на троне, если царь сам по себе ничего у нас не решает, и его смена никак не влияет на политику нашего государства?

— А с новый армия Рим нас не будет завоевать?

— Судя по той же Нумидии, нам надо очень постараться, чтобы нарваться на это. Тогда, в самом начале, было в нашей реальности и вторжение германцев, отразить которое для римлян оказалось поважнее Нумидии, была и Союзническая война в самой Италии, в которой италийцы добивались для себя римского гражданства, были там и Гражданские войны, и войны против Понтийского царства на богатом Востоке, который поаппетитнее Нумидии. Была спартаковщина в самой Италии, после неё новые войны и на Востоке, и в Косматой Галлии, а затем — снова Гражданские войны. Почтенная Юлия ведь говорила вам о некоем Гае Юлии Цезаре? Надеюсь, никому не нужно объяснять, что это один, а не трое? — юнкера рассмеялись, — И вот тогда только Нумидия и перестала существовать как царство, став частью римской провинции Африка — почти через шестьдесят лет после той Югуртинской войны. Вдумайтесь — полвека у Рима новая армия, и несмотря на все свои проблемы он успевает завоёвывать и новые провинции, и все эти полвека Нумидия ему не была нужна, пока сама не вмешалась в его Гражданские войны на одной из сторон. И что самое интересное, здорово разбухшая после той Югуртинской войны Мавритания, в эти римские дрязги не вмешавшаяся, благополучно пережила и Цезаря, и Второй Триумвират. Да и при двух первых императорах она сохраняла самостоятельность, хоть и получила от Рима нового царя после пресечения собственной царской династии. Но тогда получается, что и Нумидия вполне могла бы уцелеть, если бы её царь тоже отсиделся в стороне.

— Друг и союзник римский народ сторона как отсидится?

— Да вот, как Мавритания отсиделась. Тут, ребята и девчата, нам надо помнить и чётко понимать, что договор о дружбе и союзе заключается со ВСЕМ римским народом, а не с какими-то отдельными его частями. Если римский народ един в своей политике, а нас просит помочь в рамках и масштабах, предусмотренных договором, у нас вопросов нет и быть не может — читаем договор, в нём всё сказано. Но если римский народ рассобачился меж собой, и разные его части тянут в разные стороны, то наше ли это дело, самим решать за них, кто из них прав, а кто нет? Опять же, читаем договор, в котором всё сказано, и не берём на себя того, к чему он нас не обязывает. И если какая-то из противоборствующих частей попытается втянуть в эти внутриримские дрязги и нас, мы так и объясним ей, что так дело не пойдёт. Пусть разбираются меж собой сами и собственными силами, и пока не разберутся и не станут снова единым целым, наше дело — сторона. Разберутся, придут к единству — тогда и будем дружить и помогать друг другу дальше, как и предусмотрено в договоре. И какие тогда претензии к нашему государству, чётко соблюдающему договор?

— И что бы между римлянами ни происходило, мы за всем этим должны только безучастно наблюдать? — спросила та девчонка, что задавала вопросы по имперской карте.

— Официально — да, только наблюдать, — сказал ей Волний, — Пускай победители не будут нам благодарны, зато и не будут иметь к нам претензий.

— Да, тут есть тонкий, но немаловажный политический нюанс, — согласился я, — Даже правильный выбор стороны в конфликте не отменяет самого факта вмешательства «не по чину». Победитель, конечно же, будет рад помощи в момент её оказания, но вот после победы, когда его эмоции улягутся, и он почувствует и осознает себя выразителем воли и интересов ВСЕГО римского государства — факт этой помощи будет представляться ему уже в другом свете. Может ли Рим доверять такому «другу и союзнику», который сам берётся решать, чьё дело в Риме правое, а чьё нет? Давайте мы с вами представим себе на минуту, что тот же Юба Нумидийский не ошибся в выборе стороны, а правильно угадал будущего победителя в конфликте, сделал ставку на Цезаря и оказал ему помощь, ударив в спину республиканцам. Ведь могло же в принципе случиться и так? И насколько Цезарь был бы увереннее в успехе при высадке в Африке, представляете? А насколько помощь со стороны Юбы уменьшила бы потери среди его солдат? Конечно, в момент победы он был бы чрезвычайно благодарен за эту помощь, и наверное, Юба в тот момент мог бы просить его о многом, не рискуя получить отказ — уж скупостью-то Цезаря Того Самого никто ещё не попрекал. Но эйфория-то рано или поздно проходит, а неприятный осадочек — остаётся. Ведь кого этот нумидиец убивал ради своих политических выгод? Римлян! И наверняка это обсуждалось бы во всём окружении Цезаря, а значит, не столь уже важно, что жить ему осталось два года — вместе с людьми из окружения Цезаря неприязнь к хитрожопому нумидийскому союзнику унаследуют и его преемники. Тот же Октавиан Август, укрепив свою власть и решив самые насущные вопросы, уж всяко призадумается на тему «с этим слишком много на себя берущим другом и союзником надо что-то делать». Поэтому нам не нужно брать на себя слишком много. Благодарность победителя можно заслужить и последующей дружбой, не оставляющей у него неприятного осадка.

— Досточтимый, а если события пойдут не совсем так, как они ДОЛЖНЫ идти? — спросил Мато, — Мы и тогда должны будем смириться с этим?

— Если события пойдут НЕПРАВИЛЬНО, то тогда, конечно, мы должны будем их аккуратно подправить. Но — именно МЫ, а не наше государство, политика которого по соблюдению договора с Римом должна быть безупречной. Есть наше государство, и есть некая не афиширующая себя сила, прямого отношения к нашему государству не имеющая, но не стеснённая ни в финансовых возможностях, ни в силовых. Она везде и нигде, её как бы и нет, но она действует, блюдя свои интересы, во многом совпадающие с интересами и нашего государства, которое тоже — для ЗНАЮЩИХ — часть её. Именно мы с вами стоим у её истоков, с вашей помощью мы создадим её, и именно наши с вами потомки составят её основной костяк. Некоторые из вас уже видели и знают кое-что из того, что у нас есть. Меньше, чем хотелось бы, но большое всегда начинается с малого. В Нетонисе, где вы, я надеюсь, продолжите учёбу уже на следующий год, вы увидите гораздо больше. Туда мы переносим всё, чего нельзя оставлять здесь, и там мы вам покажем то, чего нельзя никому показывать здесь. А пока — просто примите к сведению, что работа вас и ваших потомков ожидает непростая, но все нужные для неё инструменты у вас с ними будут. И сам этот предмет, который мы с вами сейчас изучаем — тоже один из этих инструментов…

— Досточтимый, а Империя наш государство не будет завоевать? — спросил тот же парень, — Весь Лужа будет завоевать — испанский союзник Империя зачем нужен?

— Империи испанский союзник, конечно, уже не будет нужен. И в принципе-то соблазн завоевать его, обратив в провинцию, у Империи возникнуть может. Но и на такой случай к тому времени уже будет сила, способная заступиться за наше государство, и об этом в Империи будут знать те, от кого будет зависеть принятие решений. С её помощью наше государство сможет отразить натиск даже Империи, если этой большой и ненужной нам войны не удастся избежать. Но лучше всё-таки до неё дело не доводить. Есть способы повлиять и на правителя, и на его окружение в желательную для нас сторону. Да и в самой Империи стремление завоевать всех, до кого дотянется, будет не столь уж однозначным. Я уже говорил о Мавритании, но у Империи даже и на богатом Востоке будут аналогичные ей царства-клиенты, государственность которых она и сама будет стараться сохранить.

— Но ведь потом, досточтимый, их всё равно сделают провинциями Империи? — спросила бывшая «гречанка», — Почтенная Юлия говорила, что исключений не будет.

— Ну, строго говоря, одно исключение всё-же есть — это Боспорское царство на северных берегах Понта. В рассматриваемые нами времена римляне в нашей реальности так и не обратили его в провинцию, а сделала это только Восточная Империя значительно позднее. Но этот северный форпост эллинистического мира, хоть и был довольно важным поставщиком зерна и рабов, не был так богат, как Восток в традиционном для Рима более узком смысле. На нём — да, исключений не было. Но тут, ребята и девчата, учитывайте и то, что почтенной Юлии пришлось сжать для вас в одно занятие всю «будущую» историю так называемого Античного мира. О чём при этом можно было говорить подробно? И я, к сожалению, тоже не могу дать вам сейчас подробный разбор ситуации по каждому из этих царств-клиентов. Мы с вами будем изучать их все на отдельных занятиях, и тогда времени на обстоятельный разбор будет достаточно, а пока просто примите к сведению, что у Рима не было какой-то единой политики по их ликвидации. Более того, царства-клиенты иногда образовывались вновь на территории, ранее уже обращённой Римом в провинцию, а порой даже восстанавливались ликвидированные ранее. Некоторые — не по одному разу. Случай с окончательной ликвидацией каждого из них бывал всегда отдельным и не был связан с прочими ничем кроме схожих причин. Это либо «выморочность» царства по пресечении его правящей династии, либо неспособность выродившейся правящей династии удержать свой народ в повиновении без прямой римской оккупации. Кому он нужен, такой царь?

— А в чём для Империи смысл образования таких царств там, где уже образована провинция? — спросил Кайсар.

— Экономия на чиновничьем управленческом аппарате и оккупационной армии. Зачем тратиться на них из имперской казны, если царёк-клиент сам способен обеспечить в своей стране порядок и уплату налогов Риму собственными силами, не вводя Империю в дополнительные издержки? Так что политика эта вполне рациональна и вполне в римском имперском духе. Впоследствии, когда Кризис третьего века ослабит Империю настолько, что она уже не сможет сдерживать натиск варваров сама, именно прежний опыт передачи управления территориями на подряд царям-клиентам надоумит поздних императоров на использование для защиты границ самих варваров. Хотят они жить хорошо на имперских землях — пусть селятся на них вдоль границ, обеспечивают на них порядок и защищают их от наплыва таких же новых варваров из-за лимеса. Они воевать умеют, они это дело любят больше, чем пахать и сеять, и защита полученной от императора земли от прочих в их же собственных интересах — по принципу «меньше народа — больше кислорода», — молодняк рассмеялся, — Вот так на территории в основном западной части Империи, которая больше пострадает от Кризиса третьего века и сильнее обезлюдеет, чем восточная часть, появятся варвары-федераты, которые на бедном Западе будут выполнять такие же функции, как и прежние цари-клиенты на богатом Востоке. Дикое и полунищее подобие, и не от хорошей жизни, а от лютой нужды, но принцип — тот же самый. Конечно, дикари — плохая замена способным за себя постоять культурным народам, и были бы под рукой такие — наверняка императоры с удовольствием предпочли бы их, но где же их таких было взять?

— И это потом приведёт к распаду Западной империи на варварские королевства, — заметила бывшая «гречанка», — Варвары разрушат высокую эллинистическую культуру позднего Рима и опустят её до своего дикарского уровня…

— Ну, в этом-то их обвинять, ребята и девчата, было бы не совсем справедливо. Во-первых, культура успеет заметно деградировать и до них. Причиной станет Кризис третьего века, который обезлюдит западные провинции и сделает их варваризацию уже неизбежной. Рабы-то, которых латифундисты будут сажать на землю и женить, чтобы они размножались, откуда будут браться? А причины Кризиса — внутриимперские, и вызваны они будут не варварами. Так что и унаследуют они от Империи уже не ту культуру времён её расцвета, а только её остатки. А во-вторых, не будут они разрушать её преднамеренно. Наоборот, будут стараться сохранить её, как умеют, знают и понимают. Их ли вина в том, что уже некому будет научить их этому как следует? Но в целом — да, все эти варварские королевства вырастут из племён посаженных на имперские земли федератов, без которых поздняя Империя уже не сможет обходиться, и когда Западная империя рухнет, они тут же расхватают её остатки, а затем перегрызутся уже между собой. Часть сожрёт друг друга, часть уцелеет и даст начало европейским государствам уже следующей эпохи. Почтенная Юлия рассказывала вам о Тёмных веках, которые станут её началом?

— Нет, досточтимый, — ответил Мато.

— Тоже, значит, не успела, как не успеваю уже и я, — я сверился по часам, — Тогда в двух словах — ничего хорошего. Продолжение и углубление всё того же самого Кризиса третьего века — деградация, нищета и дикость. Будет время, разберём и Тёмные века, а до той поры удовольствуйтесь пока этим. И вот тут-то, ребята и девчата, мы с вами наконец подходим к тем вопросам, которые и определяют суть предмета. Ради чего вообще все эти наши затеи? Ради чего мы напрягаемся сами вместо того, чтобы наслаждаться очень даже неплохой жизнью, и напрягаем вас? Ради чего мы настропаляем вас, чтобы вы сами тоже в свой черёд напрягали уже ваших детей и внуков, не давая им расслабиться? Вот как раз для того, чтобы всех этих безобразий не случилось с нашими потомками. Это государство, которого не было в нашей реальности, но которое мы строим здесь в этой — не что иное, как заготовка будущего «варварского королевства» в Испании. Гораздо лучшего, чем те, которые образуют в ней настоящие варвары в нашей реальности. Наступит время, когда даже с помощью федератов Западная империя лишь из последних сил будет сдерживать дикарей вдоль Рейна, а внутри Галлии и в римской части Испании население взбунтуется против тяжёлых налогов. Уже почти не получая с этих провинций доходов и отвлекая на наведение порядка в них нужные на границе войска, император будет только рад передать испанские провинции федератам покультурнее дикарей. Догадываетесь, кто ими станет?

— А потом, когда Империя рухнет, наши заберут римскую Испанию насовсем? — сходу сообразил Волний и, судя по одобрительному гвалту, не он один.

— Возможно, даже немножко раньше. В последнюю пару десятилетий Западной Империи императоры на её престоле в нашей реальности менялись примерно как в… гм… Почтенная Юлия рассказывала вам про «год четырёх императоров»? Ну, раз вы смеётесь, значит — рассказывала. Вот и эти последыши примерно с такой же быстротой — какая тут может быть законная династия? И если договор о принятии всех испанских провинций на правах федератов заключить с императором лично и обусловить имперские права на них нахождением на имперском престоле его самого и его прямых потомков — ждать придётся, сами понимаете, уже недолго. Но для этого наше государство должно пережить опасные времена Поздней Республики и Ранней Империи, окрепнуть, развить нашу турдетанскую культуру до самого передового греко-римского уровня, но при этом не соблазняя Рим ни роскошью, ни показным богатством, а главное — ассимилировать влившиеся в наш народ прочие испанские племена, не допустить у себя разорения наших крестьян, не подсесть на дешёвый рабский труд и этим избежать Кризиса третьего века. А МЫ — как отдельная от нашего государства самостоятельная сила — развиться вдали от римских глаз и ушей за океаном в совершенно новую для этого мира цивилизацию, которая защитит в случае чего это государство от Империи, а позже, когда станет МОЖНО — окажет ему и техническую помощь, подтянув его уже до уровня нашей заокеанской цивилизации…

Content

Безбашенный
Античная наркомафия — 7

1. На Азорах

2. Осеннее обострение

3. Лакобрижская пуща

4. Мирные годы

5. Атолл Рокас

6. Бразил

7. Пресное море

8. Тринидад без Тобаго

9. Премия Дарвина

10. Если завтра война

11. Мемуары Ганнибала

12. Обыкновенный фашизм и кровавая гэбня

13. Африканские страсти

14. Живая история

15. Выпуск

16. Пустыня посреди океана

17. На отшибе

18. В кейптаунском порту

19. Капщина

20. В устье Конго

21. Сан-Томе

22. Гаста Горгадская

23. В замке у шефа

24. Будни управленца

25. История будущего