Нил Гейман

Одд и ледяные великаны

Neil Gaiman

Odd and the Frost Giants

Text copyright © Neil Gaiman 2008, 2016

Illustrations copyright © Brett Helquist 2016

© Т. Покидаева, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Айзелин и Линее

Глава первая. Одд

Отец Одда сидел у горящего очага и вырезал из поленьев фигурки, игрушки для малышей, чаши, миски и прочую утварь…

Жил-был мальчик по имени Одд. Кто-то, может быть, скажет: что за странное имя?! Но в те времена в тех местах, где он жил, это было обычное имя. Оно означало «острие клинка» и приносило удачу.

Сам Одд был странным, что да, то да. По крайней мере, так говорили в деревне. И чего за ним сызмальства не водилось, так это удачи.

Два года назад, когда Одду сравнялось десять, его отец не вернулся из морского похода. И прежде бывало, что людей убивали в походах, но отец Одда был убит не шотландцем в бою, не пал доблестной смертью на поле брани, как положено викингу. Он прыгнул в холодное серое море, чтобы спасти упавшего за борт пони из тех, кого воины брали с собой в качестве вьючных животных.

Маленьких, но выносливых пони нагружали золотом и прочей ценной добычей, съестными припасами и оружием, и те тащили награбленное добро на драккар. В походах пони ценились превыше всего, но и хлопот с ними было немало. Когда Верзила Олаф пал в бою от шотландского клинка, отцу Одда пришлось взять на себя заботу о животине. Будучи лесорубом и резчиком, он мало что смыслил в уходе за пони, но старался как мог. На обратном пути, во время шторма у Оркнейских островов, один из пони оборвал привязь и выпал за борт. Отец Одда прыгнул за ним с веревкой, подтащил к кораблю и при помощи других викингов поднял на палубу.

Наутро он умер от холода, сырости и воды в легких.

Вернувшись в Норвегию, викинги сообщили о том маме Одда, а та сообщила сыну. Одд только пожал плечами. Не пролил ни слезинки. Не сказал ни единого слова.

Никто не знал, что творится у Одда внутри. Никто не знал, что у него на уме. В деревне на берегах фьорда, где всем было дело до всех, это жуть как бесило людей.

В те времена викинги промышляли не только разбоем. У каждого было свое ремесло. Мужчины ходили в морские походы от случая к случаю, ради забавы или чтобы разжиться имуществом, какового не сыщешь в родной деревне. Случалось, в этих походах они добывали себе и жен. Маму Одда, столь же чернявую, сколь отец был белокур, привезли в страну фьордов из далекой Шотландии. Когда Одд был маленьким, она пела ему баллады, которые выучила еще девчонкой, задолго до того дня, когда отец Одда отобрал у нее нож, перебросил ее через плечо и принес на драккар.

Одд частенько задумывался, не скучает ли матушка по Шотландии, но когда он спросил, она сказала, что нет, не так чтобы очень, но скучает по людям, говорящим на ее языке. Теперь она говорила на языке северян, хотя и с акцентом.

Отец Одда был лесорубом, мастером топора. Он построил себе крошечный бревенчатый домик в чаще леса за фьордом, и уходил на свой промысел на неделю и больше, и возвращался в деревню с тележкой, нагруженной бревнами, уже обтесанными и готовыми к тому, чтобы пустить их в работу. В тех краях все, что можно, делалось из древесины: деревянные клинья скрепляли деревянные доски, из которых сооружались деревянные же дома и деревянные корабли. Зимой, когда по глубоким снегам далеко не уйдешь, отец Одда сидел у горящего очага и вырезал из поленьев фигурки, игрушки для малышей, чаши, миски и прочую утварь, а мама стряпала, шила и – всегда – пела песни.

У нее был красивый голос.

Одд не понимал ни словечка из маминых песен, но, допев до конца, она переводила ему, о чем пела, и он обмирал от восторга, слушая истории о доблестных лордах, что мчались навстречу опасностям и приключениям верхом на могучих скакунах, и на запястье у каждого восседал величавый сокол, и рядом с каждым бежала отважная гончая, и каждый бесстрашно сражал великанов, спасал попавших в беду девиц и защищал угнетенных от произвола тиранов.

После смерти отца мама пела все реже и реже.

Однако Одд продолжал улыбаться, что несказанно бесило односельчан. Он улыбался, даже когда ему покалечило правую ногу.

Это случилось спустя три недели после того, как драккар вернулся домой без отца. Одд взял отцовский топор, такой тяжеленный, что пуп надорвешь, пока взвалишь его на плечо, и отправился в лес. Он был уверен, что знает все, что положено знать, о ремесле лесоруба, и ему не терпелось применить свои знания в деле.

Уже потом он признался маме, что топор можно было бы взять и поменьше, да и дерево выбрать потоньше.

И все-таки то, что он сделал, весьма примечательно.

Когда упавшее дерево придавило ему ногу, он разрыл под ней землю лезвием топора и сумел ее вытащить, а потом отрубил ветку потолще и справил себе костыль, потому как иначе он просто и шагу не смог бы ступить, на раздробленной-то ноге. Он все же сумел кое-как доковылять до дома, волоча за собой тяжеленный отцовский топор. Металлы были редки в тех краях, топоры можно было добыть, только выменяв или украв, и Одд не мог бросить такое богатство ржаветь на земле.

С той поры миновало два года, матушка Одда вышла замуж за Толстяка Элфреда, человека вполне добродушного, когда не в запое, но у него уже было четыре сына и три дочери от первого брака (его жену убило молнией), и не было времени на увечного пасынка, так что Одд стал все чаще и чаще уходить в лес.

Одд любил весну, когда водопады журчали в долинах и в лесах расцветали цветы. Он любил лето, когда появлялись первые ягоды, и осень, когда созревали орехи и мелкие яблочки. Одд не любил зиму, когда обитатели деревни целыми днями просиживали в общем зале, объедаясь солониной и овощами. Зимой мужчины дрались для потехи, пускали ветры, пели песни и спали, потом просыпались и снова дрались, а женщины качали головами, шили, вязали и штопали.

К началу марта зима отступала. Снег таял, реки сбрасывали ледяные оковы, и мир вновь просыпался к жизни.

Но не в этом году.

Зима не сдавалась, что твой инвалид, не желающий умирать. День за днем все тонуло в унылой серости, льды оставались такими же твердыми, а мир – неприветливым и холодным.

Люди в деревне изрядно обрыдли друг другу. Без малого четыре месяца они таращились друг на друга в общем зале. Мужчинам уже пора было готовить драккар для похода, а женщинам – расчищать землю под новые посадки. Игры сделались скверными. Шутки сделались злыми. Драки – отнюдь не потешными.

Вот почему однажды утром под конец марта, еще до первых лучей рассвета, когда мороз был трескуч, а земля – тверже железа, а Толстяк Элфред, и все его дети, и матушка Одда еще крепко спали, Одд надел самые плотные, самые теплые одежки, стащил бок копченого лосося со стропил в доме Толстяка Элфреда, взял горшок с горсткой тлеющих углей из очага, подхватил отцовский топор – тот, что поменьше, – привязал его к поясу кожаным ремешком и уковылял в лес.

Снег был глубок и коварен, с толстой коркой блестящего льда наверху. Даже мужчине на двух здоровых ногах было бы сложно шагать по таким-то сугробам, а уж мальчишке-калеке с одною здоровой ногой и костылем-деревяшкой всякий холмик казался горой.

Одд перешел замерзшее озеро, что должно было оттаять несколькими неделями раньше, и, углубившись в лесную чащу, добрался до папиной бревенчатой хижины. Дни казались почти столь же краткими, как в середине зимы, и, хотя до вечера было еще далеко, когда Одд прибыл на место, в лесу уже стало темно, будто ночью.

Дверь завалило снегом, и Одду пришлось взяться за деревянную лопату, чтобы раскидать этот завал и войти внутрь. Он добавил растопки в горшок с углями и, убедившись, что огонь разгорелся как надо и уже не погаснет, пересадил его в печку, где лежали старые сухие поленья.

На полу он нашел деревяшку размером чуть больше его кулака. Хотел было бросить ее в огонь, но пальцы нащупали резные бороздки, и Одд отложил деревянный брусок, чтобы рассмотреть его завтра при свете. Он набрал снега в маленький котелок и растопил над огнем, съел немного копченого лосося и выпил горячего отвара с сушеными ягодами.

До чего же здесь было славно! Одеяла лежали на прежнем месте, в углу, как и набитый соломой тюфяк, и можно было представить, что в маленькой комнатке еще сохранился отцовский запах, и Одда никто не шпынял, не называл недоумком и никчемным калекой, и, подкинув поленьев в огонь, чтобы тот горел до утра, Одд заснул вполне счастливым.

Глава вторая. Лис, орел и медведь

Громадный бурый медведь намертво застрял лапой в сосновом дупле

Его разбудил странный скрежет снаружи, будто там кто-то скребся. Одд поднялся с лежанки, гоня прочь мысли о троллях и чудищах – и еще о медведях, – и открыл дверь. Снаружи было светло; стало быть, солнце встало уже давно, а на снегу перед хижиной сидел рыжий лис и нахально таращился прямо на Одда.

У него была узкая морда, острые уши торчком и хитрющие, лукавые глаза. Убедившись, что Одд его видит, лис подпрыгнул на месте, будто красуясь, потом отошел чуть подальше и остановился. Он был огненно-рыжим, как пламя костра, и то пританцовывал на месте, то подходил ближе, то опять отбегал и глядел на Одда через плечо, словно приглашая следовать за ним.

У зверя явно имелись какие-то планы, рассудил Одд. У него самого не было никаких планов, кроме твердой решимости никогда не возвращаться в деревню. Да и лисы не каждый день приглашают тебя на прогулку.

Так почему бы и не сходить?

Лис бежал впереди язычком рыжего пламени на белом снегу. Если Одд сбавлял шаг, если ему было трудно идти по сугробам, если он выбивался из сил, зверь терпеливо сидел на ближайшем пригорке и ждал, пока мальчик не будет готов идти дальше, а потом снова мчался вперед, высоко задрав хвост.

Одд упрямо шагал следом за ним.

В небе над ними кружила птица. Ястреб, подумал Одд, но когда птица уселась на ветку иссохшего дерева, он увидел, какая она большая, и понял, что это орел. Птица сидела, как-то странно вывернув голову набок, и Одд был убежден, что она наблюдает за ним.

Следом за лисом он поднялся на холм и спустился с другой стороны (спускаться было труднее, чем подниматься: в глубоком снегу, на костыле, с искалеченною ногой, – и несколько раз Одд упал), потом – снова вверх, до середины второго холма, где на склоне, подобно гнилому зубу, торчала сухая сосна. Вплотную к мертвой сосне росла белая береза. Именно здесь лис и остановился.

Их приветствовал скорбный рев.

В мертвом дереве было дупло. В таких дуплах порой селятся медоносные пчелы. Люди в деревне Одда готовили из меда хмельную брагу и пили ее, празднуя благополучное возвращение своих викингов, и в день зимнего солнцестояния, и по любому другому поводу, который надо отметить.

Громадный бурый медведь намертво застрял лапой в сосновом дупле.

Одд хмуро улыбнулся. Было вполне очевидно, что здесь произошло.

Пытаясь добраться до меда в дупле, медведь приналег на березу, чтобы отогнуть мешавший ему ствол. Но как только медведь запустил лапу в дупло, он отпустил березу, и та вмиг вернулась на место, прижав зверю лапу покрепче капкана.

Медведь снова взревел, раскатисто и сердито. Выглядел он свирепо, но нападать вроде бы не собирался.

Одд с опаской приблизился к дереву.

В небе над ними кружил орел.

Одд снял с пояса топор и обошел вокруг сосны. Он отрубил толстый сук около шести дюймов длиной и вбил его между сосной и березой; он не хотел раздробить зверю лапу. Потом взмахнул топором и принялся рубить березу четкими, выверенными ударами. Ствол был твердым, но Одд оказался упорнее и очень скоро дорубил неподатливую древесину почти до конца.

Он посмотрел на медведя. Медведь тоже смотрел на него большими карими глазами. Одд заговорил вслух.

– Я не могу убежать, – сказал он медведю. – Если тебе захочется меня съесть, я буду легкой добычей. Но об этом, наверное, стоило побеспокоиться раньше. А теперь уже поздно.

Он сделал глубокий вдох и перерубил ствол последним ударом. Береза качнулась и рухнула наземь. Медведь на секунду зажмурился и вытащил из дупла лапу, истекавшую золотым медом.

Медведь облизал лапу на диво розовым языком. Изрядно проголодавшийся Одд отломил кусочек медовых сот с самого края дупла и съел вместе с воском. Тягучий мед потек вниз по горлу, и Одд закашлялся.

Медведь засопел. Сунул морду в дупло, вытащил огромный кусок сот и прикончил его в два укуса. Потом встал на задние лапы и заревел.

Одд подумал, что вот и все, сейчас он умрет, а мед, наверное, был только закуской, но медведь опустился на четыре лапы и продолжил сосредоточенно опустошать медовое древо.

Уже смеркалось.

Одд знал, что ему пора возвращаться домой. Он спустился с холма и только у самого подножия сообразил, что совершенно не представляет себе, в какой стороне его хижина. Сюда он пришел следом за лисом, но тот явно не собирался провожать его обратно. Он попытался прибавить шагу, но поскользнулся на льду и упал лицом в жесткий снег, обронив свой костыль.

Одд пополз к отлетевшему костылю и вдруг почувствовал на затылке чье-то горячее дыхание.

– Ну, здравствуй еще раз, медведь, – бодро проговорил Одд. – Можешь съесть меня прямо сейчас. Лучше уж послужить пищей медведю, чем замерзнуть на льду. Хоть какая-то польза.

Медведь, кажется, не собирался есть Одда. Усевшись на лед перед мальчиком, он указал лапой себе на загривок.

– Правда? – спросил Одд. – Ты меня не съешь?

Медведь издал глухой гортанный рык – угрюмый рык, но не голодный, – и Одд решил испытать удачу. Раз уж сегодня такой странный день, то еще одной странностью больше, одной меньше, уже все едино.

Одд вскарабкался на спину медведя, сжимая в левой руке костыль, а правой цепляясь за медвежий мех. Медведь медленно поднялся на ноги и, убедившись, что мальчик уселся и держится крепко, помчался вприпрыжку сквозь сумерки.

Медведь набирал скорость, холодный ветер пронзал Одда насквозь, и парнишка продрог до костей.

Лис бежал впереди, орел парил в небе над ними, и Одд размышлял про себя, исступленно и радостно: я прямо как те благородные лорды из маминых баллад. Только без коня, собаки и сокола.

Он размышлял про себя: и никому о таком не расскажешь, потому что никто не поверит. Я бы сам не поверил.

Медведь несся по лесу, с потревоженных веток срывался колючий снег и летел прямо Одду в лицо, но Одд только смеялся. Взошла луна, бледная, и огромная, и такая холодная, но Одд продолжал хохотать, потому что он ехал домой, в свою хижину в лесной чаще, и он был сказочным лордом верхом на медведе, и еще потому, что он Одд.

Перед хижиной Одда медведь остановился, и Одд спустился на землю: наполовину упал, наполовину слез сам. Он выпрямился, опершись на костыль, и сказал зверю:

– Спасибо.

Ему показалось, медведь кивнул, но мало ли что померещится в лунном свете.

Раздалось шумное хлопанье крыльев, орел опустился на снег в двух шагах от Одда. Склонив голову набок, птица смотрела на Одда единственным глазом медового цвета. На месте второго глаза зиял темный провал.

Одд подошел к двери хижины. Лис уже ждал его там, сидя на задних лапах, как пес. Медведь подступил ближе и встал за спиной Одда.

Мальчик задумчиво оглядел всех животных.

– Что? – спросил он, хотя и так было понятно, чего им хотелось.

А дальше все было так.

– Ну что ж, заходите, – сказал Одд и открыл дверь.

И они вошли в дом.

Глава третья. Ночной разговор

Из-за кого мы попали в эту передрягу?

Одд думал, что лососевого бока ему хватит на целую неделю, а то и больше. Но, как оказалось, лисы, орлы и медведи тоже не прочь угоститься лососем, и Одд чувствовал себя обязанным их накормить в благодарность за то, что они проводили его до дома. Вчетвером они съели все подчистую, но наелись лишь Одд и орел. Лис с медведем, похоже, остались голодными.

– Завтра мы раздобудем еще еды, – сказал Одд. – А сейчас надо спать.

Животные уставились на него. Одд улегся на свой соломенный тюфяк и пристроил костыль у стены, чтобы сразу на него опереться, когда надо будет вставать. Постель больше не пахла отцом, понял мальчик, когда ложился. Она пахла только соломой. Одд закрыл глаза и мгновенно заснул.

Ему снилась тьма, и какие-то вспышки, и обрывки мгновений – ничего, за что можно схватиться и чем можно утешиться. А потом в сон ворвался раскатистый хмурый голос, который явственно произнес:

– Это была не моя вина.

Еще один голос, потоньше, с едкой смешинкой, сказал:

– Да, конечно. Я тебе говорил, что не надо отодвигать ту березу. Но ты меня не послушал.

– Я был голоден. Я чуял мед. Тебе не понять, каково было почуять тот мед. Это лучше медовой браги. Лучше зажаренного гуся. – И тут этот хмурый, рокочущий бас, отдававшийся гулкой дрожью в животе Одда, сменил тон: – И уж не тебе обвинять других в чем бы то ни было. Из-за кого мы попали в эту передрягу? Только из-за тебя!

– Я думал, мы договорились. Думал, мы больше не будем вспоминать эту маленькую ошибку…

– По-твоему, это маленькая ошибка?

А потом третий голос, высокий и резкий, пронзительно выкрикнул:

– Тихо!

Голоса вмиг умолкли. Одд перевернулся на другой бок. Угли, тлеющие в очаге, давали достаточно света, и Одд убедился, что в хижине нет никаких новых гостей. Только он сам, лис, медведь и орел…

Кем бы ни были эти трое, подумал Одд, людей они, кажется, не едят.

Он сел, привалившись спиной к стене. Медведь и орел подчеркнуто его не замечали. Только лис быстро взглянул на Одда, сверкнув зелеными глазами.

– Вы разговаривали, – сказал Одд.

Животные переглянулись и посмотрели на Одда. Они не сказали: «Кто?! Мы?!», – но это отчетливо читалось по их лицам, сквозило в каждом движении.

– Кто-то сейчас разговаривал, – сказал Одд, – и точно не я. Больше здесь никого нет. Стало быть, это вы разговаривали. И не спорьте со мной.

– Мы и не спорим, – сказал медведь. – Мы же не умеем разговаривать. – А потом он сказал: – Ой.

Лис и орел свирепо уставились на медведя, который пристыженно закрыл глаза лапой.

Одд вздохнул и спросил:

– Кто из вас объяснит, что происходит?

– Ничего не происходит, – быстро проговорил лис. – Подумаешь, несколько говорящих животных! Совершенно не о чем беспокоиться. Обычное дело. Завтра утром нас здесь не будет.

Орел пристально взглянул на Одда своим единственным глазом, потом повернулся к лису:

– Расскажи!

Лис беспокойно заерзал.

– Почему я?

– Я не знаю, – сказал медведь. – Может быть, потому, что ты во всем виноват?

– Это уже перебор, – отозвался лис. – Нельзя все валить на мою бедную голову. Как будто я сделал это нарочно! Такое могло приключиться с любым из нас.

– Что могло приключиться? – спросил Одд, теряя терпение. – И почему вы говорите человеческим голосом?

Медведь вскочил на четыре лапы, издал грозный рык и сказал:

– Мы говорим человеческим голосом потому, о, дитя смертных… не бойся… потому, что под этой звериной личиной… то есть, если по правде, это не то чтобы личина… мы и вправду медведь, лис и крупная птица, что, конечно, не дело… э… На чем я остановился?

– Боги! – хрипло выкрикнул орел.

– Боги? – переспросил Одд.

– Да. Боги, – сказал медведь. – Я как раз к этому подходил. Я могучий Тор, повелитель громов и молний. Орел – владыка Один, Всеотец, царь богов. А этот ушастый, пронырливый лис-недомерок…

– Локи, – мягко проговорил лис. – Побратим богов. Умнейший, сметливейший, самый толковый из всех обитателей Асгарда, ну, или так утверждает молва…

– Умнейший? – хмыкнул медведь.

– Ты бы тоже купился. Любой бы купился, – сказал лис.

– Купился на что? – спросил Одд.

Вспышка зеленых глаз, тяжкий вздох, и лис начал рассказ:

– Я тебе расскажу. И ты сам убедишься. Такое может случиться с каждым. Итак, Асгард. Обитель могущественных. Небесный град, окруженный неприступной стеной, которую построил для нас ледяной великан. Кстати замечу, что только моими стараниями нам не пришлось отдавать великану плату, каковая была непомерно высокой.

– Фрейя, – сказал медведь. – Великан хотел Фрейю, прекраснейшую из богинь. Естественно, за исключением Сиф, моей возлюбленной супруги. И еще он хотел солнце и луну.

– Если ты перебьешь меня еще раз, – сказал лис, – еще хоть раз, я не просто не стану рассказывать, а уйду восвояси, и вы двое справляйтесь тут сами.

– Да, но… – начал было медведь.

– Ни слова больше.

Медведь замолчал.

– В большом зале Одина, – продолжил лис, – пировали все боги. Пили хмельной мед, вкушали яства и рассказывали истории. Они пили и похвалялись своими подвигами, дрались, и вновь похвалялись, и пили всю ночь до утра. Женщины давно ушли спать, и огни в большом зале уже догорали, и боги храпели, упившись, прямо за пиршественным столом. Даже великий Один заснул на своем высоком троне, его единственный глаз закрылся, сморенный дремой. Однако был среди богов один, кто съел и выпил поболее всех остальных и все же остался тверезым и бодрым. То был я, Локи, именуемый также Ходящим по небу, и я не был ни сонным, ни пьяным, даже ни капли не захмелел…

Медведь недоверчиво хмыкнул. Лис возмущенно взглянул на него.

– Я же сказал: одно слово…

– Это было не слово, – сказал медведь. – Просто звук. Итак, ты не был пьян.

– Вот именно. Не был. И вот, трезвый и бодрый, я пошел прогуляться. В своих башмаках, что ходят по воздуху, как по земле, легко взошел я на стену, окружающую Асгард, и заглянул на ту сторону, и в лунном свете узрел девицу, краше которой нет в целом свете. Она стояла под самой стеной и смотрела прямо на меня. Кожа как сливки, волосы – золото, губы, плечи… само совершенство. И голосом нежным, как звон струн арфы, она обратилась ко мне. «Здравствуй, отважный воин», – сказала она.

«Здравствуй и ты, – сказал я. – Здравствуй, прекраснейшее из созданий». Тут она рассмеялась мелодичным смехом, ее глаза заблестели, и было понятно, что я ей понравился. «И что же юная дева столь неотразимого очарования бродит одна глухой ночью, когда вокруг рыщут волки и тролли, а может, и что похуже? Позволь предложить тебе гостеприимство – гостеприимство Локи, величайшего и мудрейшего из властелинов Асгарда. Ты войдешь в мой дом почетной гостьей и ни в чем не будешь знать отказа!»

«Я не могу принять твое приглашение, о, храбрейший из храбрых, пригожий и статный, – сказала она. В лунном свете ее глаза сверкали, как два сапфира. – Ибо хоть ты высок, и могуч, и безмерно хорош собой, я обещала отцу – царю дальних земель, – что отдам свое сердце и подарю поцелуи лишь тому, кто владеет одной вещицей».

«И что же это за вещь?» – спросил я, полный решимости добыть ей все, что бы она ни назвала.

«Мьёльнир, – молвила дева. – Молот Тора».

Ха! Замешкавшись лишь для того, чтобы сказать ей, мол, я сейчас, никуда не уходи, я помчался, быстрый, как ветер, обратно в пиршественный зал. Там все спали, а кто не спал, был так пьян, что все равно ничего бы не понял. Тор храпел в пьяном ступоре, лицом в чаше с остатками мясной подливы, и молот висел у него на поясе. Только проворные пальцы Локи, ловкого и хитроумного, могли стащить молот, не разбудив Тора…

Тут медведь издал грозный гортанный рык. Лис на миг задержал на нем яростный взгляд и продолжил:

– Ух и тяжелый он был, этот молот. Ты даже не представляешь. Весил как небольшая гора. Только Тору под силу ворочать такие тяжести. Но не зря же я гений смекалки. Я снял свои башмаки, которые, как я уже говорил, ходят по воздуху, как по земле, и привязал их: один – к рукояти, другой – к бойку. Потом щелкнул пальцами, и молот сам полетел следом за мной.

На сей раз я помчался к воротам Асгарда. Снял засовы и вышел наружу. В сопровождении – надо ли уточнять? – молота Тора.

Дева была у ворот. Она сидела на камне и горько плакала.

«Почему ты плачешь, о, прекраснейшая из прекрасных?» – спросил я.

Она подняла залитое слезами лицо. «Я плачу потому, что едва я узрела тебя, такого пригожего и благородного господина, я поняла, что уже никогда не смогу полюбить другого. И все же судьбой мне назначено отдать свое сердце и ласку лишь тому, кто даст мне прикоснуться к молоту Тора».

Я погладил ее по холодной и мокрой щеке. «Не плачь, – сказал я. – И узри… молот Тора!»

Дева вмиг перестала рыдать и, протянув свои нежные хрупкие руки, крепко схватилась за молот. Я рассчитывал, что позабавлюсь с девицей и успею вернуть молот Тору еще прежде, чем тот проснется. Но уже надо было бы поторопиться.

«Где же обещанный поцелуй?» – сказал я.

На мгновение мне показалось, что дева вновь разразилась слезами, но потом стало ясно, что она смеется. Но не звонким и нежным девичьим смехом. Этот смех был подобен грохоту ледяного обвала в горах.

Дева сорвала с молота мои башмаки и швырнула их наземь. Она держала могучий молот, словно тот был легким как перышко. Меня накрыла волна леденящего холода, и я понял вдруг, что смотрю на нее снизу вверх, и в довершение ко всему, это была уже не она.

Она… то есть теперь уже он был огромен и страшен, ростом с высокий холм и с сосульками в бороде. Это был ледяной великан. Он наклонился ко мне и сказал: «После всех этих лет хватило одного пьяного похотливого недоумка, и теперь Асгард наш. – Великан взмахнул молотом Тора. – А тебе, – сказал он раскатистым и донельзя довольным голосом, – надо бы преобразиться».

Я почувствовал, как у меня выгибается спина. Почувствовал, как у меня растет хвост. Мои пальцы скрючились в лапы с когтями. Мне не впервой превращаться в животное – однажды я был конем, – но впервые меня превращали насильственно, и ощущения, надо сказать, неприятные. Совсем не приятные.

– Нам было хуже, – сказал медведь. – В одно мгновение ты крепко спишь, видишь сны о громах и молниях, а в следующий миг тебя обращают в медведя. А Всеотца превратили в орла.

Орел пронзительно вскрикнул, напугав Одда.

– Я в гневе! – сказал он.

– Великан насмехался над нами, – сказал медведь. – Долго размахивал моим молотом, а потом силой заставил Хеймдалля вызвать Радужный мост и изгнал нас троих в Мидгард. Вот и вся история.

В крошечной хижине воцарилось молчание. Только сосновые ветки потрескивали в очаге.

– Что ж, – сказал Одд, – боги вы или нет, но я не смогу вас прокормить, если эта зима не закончится. Я и себя-то, наверное, не смогу прокормить.

– Мы не умрем, – сказал медведь, – здесь мы не можем умереть. Но мы проголодаемся. И одичаем. И животная сущность возьмет свое. Иногда так бывает, когда принимаешь личину зверя. Пробудешь в чужой шкуре чуть дольше, чем нужно, и станешь тем, кем притворился. Когда Локи был лошадью…

– Мы не касаемся этой темы, – сказал лис.

– Так вот почему зима никак не кончается! – сказал Одд.

– Ледяные великаны любят зиму. Они сами зима, – сказал медведь.

– А если весна никогда не наступит? Если лета не будет? Если эта зима растянется навечно?

Медведь ничего не сказал. Лис нетерпеливо задергал хвостом. Они посмотрели на орла. Тот запрокинул голову кверху, глядя на Одда единственным огненно-желтым глазом. Потом он сказал:

– Смерть!

– Не сразу, – добавил лис. – Со временем. Через годик-другой. Кто-то переберется на юг. Но большинство людей и животных умрут. Такое случалось и раньше, когда у нас шла война с ледяными великанами. В самом начале времен. Когда побеждали они, эта часть мира покрывалась сплошным слоем льда. Когда побеждали мы – а мы всегда побеждали, пусть даже и через сто тысяч лет, – льды отступали, и возвращалась весна. Но тогда мы были богами, а не животными.

– И у меня был мой молот, – сказал медведь.

– Ну что ж, – сказал Одд. – Завтра, как только станет светло, мы отправимся в путь.

– В путь? – спросил лис. – Куда?

– В Асгард, конечно, – ответил Одд и улыбнулся своей бесящей всех улыбкой. Потом вернулся на свой тюфяк и уснул снова.

Глава четвертая. Как сделать радугу

Орел парил в вышине, ловя попутные ветры

– Это что у тебя? – спросил лис.

– Деревяшка, – ответил Одд. – Давным-давно мой отец начал из нее вырезать, да тут и оставил. Но не вернулся закончить работу.

– И что это будет?

– Не знаю, – честно признался Одд. – Отец всегда говорил, что фигурка уже существует внутри дерева. Просто надо понять, чем хочет стать дерево, а потом срезать все лишнее.

– Угу. – Кажется, лиса это не впечатлило.

Одд ехал верхом на медведе. Лис бежал рядом. Орел парил в вышине, ловя попутные ветры. Солнце сияло в безоблачном голубом небе, и стало морознее, чем накануне, в пасмурную погоду. Они направлялись к предгорьям, вдоль скалистого кряжа, по течению замерзшей реки. От ветра у Одда щипало щеки и уши.

– Ничего не получится, – угрюмо изрек медведь. – Что бы ты там ни замыслил, ничего не получится.

Одд ничего не сказал.

– Ты улыбаешься, да? – сказал медведь. – Я прям чувствую.

Собственно, в чем было дело.

В Асгард, обитель богов, можно попасть только по Радужному мосту, именуемому Биврёст. Если ты бог, ты просто щелкаешь пальцами, и появляется радуга, и ты спокойно по ней идешь.

Проще простого, как сказал лис, и медведь хмуро с ним согласился. То есть было проще простого, когда у них были пальцы. А теперь пальцев нет. Но и при полном отсутствии пальцев, заметил Локи, все равно можно найти где-то радугу и ею воспользоваться. Радуги появляются после дождя, верно?

Да, но не среди зимы.

Одд думал об этом. Он думал о радугах, что появляются в дождливые дни, когда солнце выглядывает из-за туч.

– Сдается мне, – сказал медведь, – как ответственный взрослый я должен высказать несколько соображений.

– Разговоры бесплатны, – сказал Одд, – однако мудрец не станет тратить слова понапрасну. – Так частенько говаривал его отец.

– Я просто хотел бы отметить, что мы только зря тратим время. Нам никак не добраться до Радужного моста. Но даже если каким-то чудом мы пройдем на ту сторону, посмотри на нас… Мы – животные, ты еле ходишь. Нам не одолеть ледяных великанов. Затея как есть безнадежная.

– Он прав, – сказал лис.

– Если все так безнадежно, – сказал Одд, – почему вы идете со мной?

Лис и медведь ничего не сказали. Снег искрился на солнце, слепил глаза и заставлял Одда щуриться.

– Все равно больше нечем заняться, – сказал медведь чуть погодя.

– Туда, наверх! – сказал Одд и покрепче вцепился в медвежий мех, когда они стали карабкаться вверх по склону крутого холма. За холмом уже виднелись горы.

– Здесь, – сказал Одд. Водопад был одним из его самых любимых мест в мире. С начала весны и почти до середины зимы поток чистой воды срывался с каменного уступа на высоте в сотню футов и падал в долину, где выбил в скалах бассейн. В разгаре лета, когда солнце почти не садилось за горизонт, жители деревни частенько хаживали к водопаду и плескались в бассейне, подставляя головы под струи воды.

Сейчас вода в водопаде замерзла и превратилась в витой ледяной столб из огромных прозрачных сосулек.

– Это водопад, – сказал Одд. – Раньше я часто сюда приходил. Когда вода падает вниз и когда светит яркое солнце, здесь бывает радуга. Огромный круг радуги вокруг всего водопада.

– Воды-то нет, – сказал лис. – Нет воды, нет и радуги.

– Вода есть, – сказал Одд. – Просто она замерзла.

Он слез с медвежьей спины, снял с пояса топор и, пристроив под руку костыль, заковылял по льду к замерзшему водопаду. Выбрав, где встать, он покрепче оперся на костыль и взмахнул топором. Звон металла, бьющего в ледяной столб, гремел эхом в холмах, и казалось, что целое войско взялось колоть лед…

Раздался громкий треск, и сосулька, размером сравнимая с Оддом, рухнула на поверхность замерзшего озерца.

– Умно, – сказал медведь тоном, явно подразумевавшим прямо противоположное. – Ты ее грохнул.

– Да, – сказал Одд. Он осмотрел ледяные осколки, выбрал самый большой кусок с более-менее ровными сколами, пристроил его на камне на краешке замерзшего озерца и задумчиво уставился на него.

– Как по мне, – сказал лис, – это просто кусок льда.

– Да, – сказал Одд. – Я думаю, радуги застывают во льду, когда вода замерзает.

Мальчик достал нож и принялся вычерчивать лезвием контуры на куске льда, примериваясь то так, то этак, стараясь делать бороздки поглубже.

Орел кружил в вышине, почти невидимый в лучах зимнего солнца.

– Что-то он долго там кружит, – сказал медведь. – Думаешь, он что-то ищет?

– Я за него беспокоюсь, – сказал лис. – Тяжко, наверное, быть орлом. Как бы он не потерялся в орлиной природе. Когда я был конем…

– В смысле, кобылой? – фыркнул медведь.

Лис обиженно вскинул голову и пошел прочь. Одд отложил нож и снова взялся за топор.

– Я иногда видел радуги на снегу, – сказал он достаточно громко, чтобы лис тоже услышал, – и на стенах домов, когда солнце светит сквозь сосульки. И я подумал: лед – это просто вода, значит, и в нем тоже должны быть радуги. Когда вода замерзает, радуги остаются запертыми внутри, как рыба в мелком пруду, вмерзшая в лед. А солнечный свет выпускает радуги на волю.

Одд встал на колени и обрушил топор на размеченный кусок льда. Ничего путного не получилось: топор отскочил и чуть не вонзился Одду в ногу.

– Так ты только сломаешь топор, – сказал лис. – Или сам покалечишься. Погоди.

Пару минут он обнюхивал сугробы вокруг замерзшего озерца. Потом принялся рыть лапами снег.

– Вот, – сказал он. – Вот что тебе нужно. – Он положил лапу на серый камень, выкопанный им из-под снега.

Одд поднял камень, который с легкостью вышел из мерзлой земли. Оказалось, что это кремень. Одна его часть была серой, но другая – прозрачная часть кремня – была темно-розовой, как мясо лосося, и вроде бы сколотой по краям.

– Не трогай края, – сказал лис. – Они острые. Очень острые. Эти штуковины делали на совесть, а если сработать их с должным старанием, они долго не тупятся.

– Что это?

– Каменный ручной топор. Раньше здесь совершались жертвоприношения, на том большом камне, и такими орудиями забивали животных и срезали мясо с костей.

– Откуда ты знаешь? – спросил Одд.

В голосе лиса, когда он ответил, звучала гордость и самодовольство:

– Кому, по-твоему, они приносили жертвы?

Одд вернулся к размеченному ледяному куску. Провел руками по льду, скользкому, точно рыба, и начал долбить по нему кремнем. Камень казался теплым в его руках. Даже горячим.

– Он горячий, – сказал Одд.

– А то ж! – сказал лис, явно довольный собой.

Лед послушно откалывался под ударами кремневого топора, как того хотел Одд. В конце концов у него получилась почти треугольная фигура, чуть толще с одной стороны, чем с другой.

Лис с медведем стояли поблизости и наблюдали. Орел спустился взглянуть, что происходит, уселся на голую ветку дерева и застыл как изваяние.

Одд переставил свой ледяной треугольник так, чтобы солнце светило сквозь него на белый снег, нанесенный на замерзшее озерцо. Ничего не произошло. Одд развернул треугольник другой стороной, наклонил, сдвинул чуть в сторону, и…

На снегу появилась лужица света всех цветов радуги…

– Ну как? – спросил Одд.

– Но она на земле, – с сомнением проговорил медведь, – а должна быть в небе. В смысле, разве ж это мост?

Захлопав крыльями, орел сорвался с ветки и воспарил ввысь.

– Как-то он не впечатлился, мне кажется, – сказал лис. – Зря ты старался.

Одд пожал плечами. Он чувствовал, как его губы растягиваются в улыбке, хотя внутри все сжималось. Он так гордился собой: он сделал радугу. Его руки совсем онемели. Он взвесил в ладони каменный топор, хотел отшвырнуть его со всей силы – подальше, – а потом просто его уронил.

Пронзительный крик. Одд взглянул вверх и увидел, что орел камнем падает вниз, прямо на них. Мальчик попятился, поражаясь скоростью орла и теряясь в догадках, успеет ли птица прервать падение прежде, чем разобьется о лед…

Орел не прервал падение.

На полной скорости он вошел в пятно радуги на снегу, словно нырнул в озерцо с жидкой водой.

Лужица разноцветного света всплеснулась и… открылась.

Их окутала мягкая алая пелена, и все было очерчено зеленым и синим, и мир стал цвета малины и цвета листьев, цвета золота и огня, цвета вина и черники. Мир Одда сделался буйством цвета, и, несмотря на костыль, Одд покачнулся и упал вперед, рухнул в радугу…

Все погрузилось во тьму. Когда глаза Одда привыкли к темноте, он увидел над головой бархатное ночное небо, усыпанное бессчетными звездами. В небе дугой выгибалась огромная радуга, и Одд шел по радуге – нет, не шел: его ноги не двигались. Какая-то сила несла его вверх по дуге, вверх и вперед, и Одд даже не знал, быстро он движется или медленно, и был уверен только в одном: его подхватил поток света, и именно цвета радуги мчали его вперед.

Одд оглянулся, подумав, что, может быть, он увидит свой заснеженный мир, оставшийся позади, но за спиной была лишь чернота, пустота без единой звезды.

Что-то екнуло у него в животе. Он почувствовал, что падает вниз, и увидел, что радуга блекнет. Через призму цветов он разглядел громадные ели, смутные, словно в тумане, лиловые, синие и красные, потом дымка рассеялась, деревья обрели свой истинный цвет – прохладный синевато-зеленый, – и Одд налетел на еловый ствол и рухнул в сугроб. Его окружил аромат потревоженной хвои.

Здесь был светлый день. Одд промок и замерз, но остался цел и невредим.

Он посмотрел в небо, но там уже не было Радужного моста. Бесшумно, по толще снега, к нему приближались медведь и лис. Потом тишина взорвалась хлопаньем крыльев, и орел опустился на ветку ближайшего к Одду дерева. С ветки посыпался снег. Вид у него не такой шалый, как прежде, подумал Одд, глядя на орла. И еще он подумал: он стал крупнее.

– Где мы? – спросил Одд, хотя уже знал ответ, знал еще прежде, чем орел запрокинул голову и выкрикнул с ликованием и торжествующей мрачной радостью:

– Асгард!

Глава пятая. Источни к Мимира

Одд видел маму, сидевшую в уголке в общем зале. Ее глаза покраснели от слез

Всем сердцем, всею душой, всем своим существом Одд хотел верить, что он по-прежнему пребывает в том мире, который знал всю свою жизнь. В Мидгарде, в краю северян. Но он знал, что это совсем другой мир. Здесь даже пахло иначе. Сам мир был живым. Все, что Одд видел вокруг, было четче, реальнее, ощутимее.

И если еще оставались сомнения, то достаточно было взглянуть на животных.

– Вы стали крупнее, – сказал он им. – Вы выросли.

И так и было. Уши лиса теперь доходили Одду до груди. Размах крыльев орла, когда тот принялся чистить перья, вширь был не меньше драккара. Медведь, и раньше-то очень немаленький, теперь стал размером с отцовскую лесную хижину, громадный и грозный.

– Мы не выросли, – сказал лис, чей мех сделался ярко-оранжевым, как палящий огонь. – Здесь мы такие и есть. Это наши нормальные размеры.

Одд кивнул и сказал:

– Стало быть, все это место зовется Асгард, и город, куда мы идем, тоже зовется Асгард, так?

– Мы назвали его в свою честь, – сказал медведь. – В честь асов.

– И далеко до него отсюда?

Лис повел носом, принюхиваясь, потом огляделся по сторонам. За спиной были горы, лес – повсюду вокруг.

– Один день пути. Может, чуть больше. Выберемся из леса, и там сразу будет равнина, а в центре равнины – наш город.

Одд кивнул.

– Тогда нам, наверное, пора выдвигаться.

– Время есть, – сказал медведь. – Асгард никуда не сбежит. А сейчас я хочу есть. Пойду ловить рыбу. А вы пока разведите костер. – Не дожидаясь ответа, огромный зверь развернулся и ушел прочь, скрывшись в сумраке леса. Орел взмахнул крыльями, загрохотавшими, точно гром, взвился в воздух, набрал высоту и улетел вслед за медведем.

Одд с лисом набрали сухого хвороста и сложили его большой кучей. Одд вынул нож, заострил кончик крепкой палочки, приложил его к мягкой сухой деревяшке и приготовился крутить палочку между ладонями, чтобы добыть огонь трением.

Лис наблюдал за ним со скучающим видом.

– Зачем столько мороки? – спросил он. – Вот так проще.

Лис наклонился над кучей хвороста и тихонечко дунул. Воздух над хворостом задрожал и заискрился, а потом ветки вспыхнули ярким огнем.

– Как ты так сделал?

– Это Асгард, – сказал лис. – Он не такой… плотный… как ваш мир людей. Боги… даже преображенные боги… это место пронизано силой… Понимаешь?

– Не очень. Но это не важно.

Одд сидел у костра и ждал, когда вернутся медведь и орел. Скрашивая ожидание, он вертел в руках деревяшку, которую начал резать его отец. Одд осматривал ее со всех сторон, ломая голову над ее формой, такой странной, но почему-то знакомой, и пытался понять, в чем состояла отцовская задумка и почему его это так беспокоит. Он провел пальцем по резным бороздкам, и от этого ему стало спокойнее.

Уже смеркалось, когда медведь наконец вернулся и принес такую огромную форель, каких Одд в жизни не видывал. Мальчик выпотрошил рыбу ножом (лис охотно подъел сырые потроха), насадил на длинную палку, срезал две палочки в форме рогатки, соорудил самодельный вертел и поджарил форель над огнем, переворачивая каждые пару минут, чтобы она не подгорела.

Когда рыба поджарилась, орел взял себе голову, а все остальное они поделили на троих, и медведь съел больше, чем Одд с лисом вдвоем.

Сумерки незаметно сменились ночью. Над горизонтом вставала огромная темно-желтая луна, поднимаясь мучительно медленно.

После ужина стали устраиваться на ночлег. Лис улегся поближе к костру, орел взлетел на сухую сосну. Одд собрал остатки рыбы и запихал их в сугроб, чтобы сохранить свежими, как его научила мама.

Медведь посмотрел на Одда и сказал как бы невзначай:

– Ты, наверное, хочешь пить. Пойдем поищем воду.

Одд вскарабкался на широкую спину медведя и ухватился покрепче. Медведь зашагал в лесную темноту.

Однако было совсем не похоже, что они что-то ищут. Одду казалось, что медведь точно знает, куда идет. Вверх на гребень холма, вниз в ущелье, по лесу, объятому чарующей тишиной, потом – сквозь колючие заросли можжевельника, на крошечную полянку, в центре которой был прудик с незамерзшей водой.

– Осторожнее, – тихо сказал медведь. – Тут глубоко.

Одд смотрел на темную воду. Желтый лунный свет был обманчив, и все же…

– Там в воде что-то движется, – сказал он.

– Они не причинят тебе вреда, – сказал медведь. – Это просто отражения. Я тебя уверяю, они безобидны.

Одд отвязал от пояса свою деревянную чашку. Зачерпнул воду и поднес чашку ко рту. Вода освежала и была странно сладкой. Только теперь он осознал, как сильно ему хотелось пить, и он набирал воду в чашку четыре раза и выпивал все до капли.

Потом он зевнул.

– Что-то мне сонно.

– Устал с дороги, – сказал медведь. – Сейчас я все устрою. – Он нашел несколько упавших еловых веток и перетащил их в зубах на край поляны. – Ложись и спи.

– Но остальные… – сказал Одд.

– Я им скажу, что тебя сморил сон, – сказал медведь. – Ты только никуда не уходи. Пока просто лежи, отдыхай.

Медведь улегся на постель из веток, примяв их своей тушей. Одд пристроился рядом, вдыхая крепкий медвежий запах, и прижался к мягкому теплому меху.

Мир был тихим, уютным и теплым. Одд чувствовал себя защищенным, и ночь сомкнулась вокруг него…

Когда Одд проснулся, он был один, и он жутко замерз, и огромная белая луна стояла высоко в небе. Она вдвое больше луны в Мидгарде, подумал он и принялся гадать, почему так. Потому что Асгард ближе к луне, или здесь совершенно другая, своя луна…

Медведя не было рядом.

В бледном свете луны Одд различал странные фигуры, движущиеся в воде, и он поднялся и подошел к прудику, чтобы разглядеть их поближе.

Присев на корточки, он сложил ладонь чашечкой, зачерпнул воду и выпил. Вода была ледяной, но от нее стало спокойно, тепло и уютно.

Фигуры в воде расплывались, меняя свои очертания.

– Что ты хочешь увидеть? – спросил голос за спиной Одда.

Одд ничего не сказал.

– Ты пил из моего источника, – сказал голос.

– Я сделал что-то не так? – спросил Одд.

Ответом была тишина. А потом:

– Нет, – сказал голос. Он был таким древним, что Одд даже не разобрал, женский он или мужской. И тут голос сказал:

– Смотри.

На поверхности воды Одд видел картинки. Ясный зимний день, его отец, его мама и он сам, только маленький, играют в жмурки – игра совершенно дурацкая, но они все смеются и падают в снег…

Он видел огромное существо с сосульками в бороде и волосами, похожими на морозные узоры, что стужа рисует на листьях и на льду рано утром – оно сидело у высоченной стены и с беспокойством поглядывало на горизонт.

Одд видел маму, сидевшую в уголке в общем зале. Она зашивала прореху на старой куртке Толстяка Элфреда. Ее глаза покраснели от слез.

Он видел холодные равнины, где обитают ледяные великаны. Видел самих великанов, они ворочали камни, угощались сохатым, зажаренным целиком прямо с рогами, танцевали под луной.

Он видел отца в лесной хижине, которую сам покинул совсем недавно. В одной руке отец держал нож, в другой – деревянную заготовку. Он начал резьбу, и у него на губах заиграла странная, мечтательная улыбка. Одд знал эту улыбку…

Он видел совсем молодого отца, который спрыгнул с драккара в море и побежал к скалистому берегу. Одд знал, что это Шотландия и что скоро отец встретит маму…

Он продолжал смотреть.

В ярком сиянии здешней луны Одд увидел все, что ему нужно было увидеть. Чуть погодя он достал из кармана деревяшку, найденную в отцовской хижине, и нож. Ловкими и уверенными движениями он принялся обстругивать дерево, срезая все лишнее.

Он работал до первых лучей рассвета, когда на поляну под скрип древесных стволов вышел медведь.

Зверь не спросил, что Одд видел в воде, и Одд тоже не стал заводить разговор.

Он вскарабкался на спину медведя.

– Ты опять сделался меньше, – сказал Одд. Медведь уже не был таким огромным, как еще вчера вечером. Разве что чуть покрупнее, чем был, когда Одд впервые прокатился на нем верхом. – Ты как-то ужался.

– Нет. Я такой же, как был нынче ночью, – сказал медведь. – Но ты пил из источника Мимира. Никто из испивших его воды не останется прежним.

– Откуда взялись ледяные великаны? – спросил Одд, пока они мчались по лесу вскачь.

– Из Йотунхейма, – сказал медведь, – что означает «Земля великанов». На том берегу великой реки. Обычно они не выходят из своих студеных краев. Но и раньше, бывало, переправлялись на нашу сторону. Один раз великан хотел солнце, луну и госпожу Фрейю. А перед этим они хотели мой молот, Мьёльнир, и руку госпожи Фрейи. А однажды они хотели заполучить все богатства Асгарда и госпожу Фрейю…

– Должно быть, им очень нравится госпожа Фрейя, – сказал Одд.

– Поистине так. Она очень красивая.

– А какой он, Йотунхейм? – спросил Одд.

– Унылый. Без единого деревца. Холодный. Пустынный. Там все не так, как у нас. Спроси лучше у Локи.

– Почему?

– Он не всегда жил среди асов. Локи родился ледяным великаном. Он был самым мелким из всего их племени. Все над ним потешались. И он ушел. Спас Одину жизнь, в своих странствиях. И с ним… – Медведь на секунду замялся, словно пытаясь сообразить, что сказать дальше, и закончил так: – …с ним не соскучишься. – Потом он добавил: – Все, что ты делал минувшей ночью, все, что ты видел…

– Да?

– Мудрец знает, когда следует промолчать. Только глупец сразу выбалтывает все, что знает.

Лис и орел ждали их у догоревшего костра. Одд доел остатки рыбы. Потом медведь спросил:

– И что теперь?

– Отведите меня на край леса, – сказал Одд. – Ждите меня на опушке. К воротам Асгарда я пойду один.

– Почему? – спросил лис.

– Потому что не надо, чтобы ледяные великаны узнали, что вы вернулись, – сказал Одд. – Пока не надо.

Они отправились в путь.

– Так я разбалуюсь и привыкну ездить верхом на медведях, – сказал Одд. Но медведь только хмыкнул.

Глава шестая. Врата Асгарда

Великан сложил ладонь чашечкой, поднял Одда повыше, так что тот теперь оказался прямо напротив великанского рта…

На краю леса медведь остановился, и Одд слез на землю. Правой рукой он оперся на костыль, взявшись за него покрепче.

– Ну что ж, – сказал он. – Пожелайте мне удачи. Все-таки благословение богов хоть чего-то да стоит.

– А если ты не вернешься? – спросил лис.

– Вам будет не хуже, чем было до того, как вы встретили меня, – бодро проговорил Одд. – Да и с чего бы мне вдруг не вернуться?

– Тебя могут съесть, – сказал медведь.

Одд моргнул.

– А что… ледяные великаны едят людей?

После короткой заминки лис с медведем ответили одновременно.

– Иногда, – сказал лис.

– Почти никогда, – сказал медведь.

Лис кашлянул и сказал:

– Я бы не стал волноваться. Сколько в тебе того мяса? Всего ничего. Зачем тебя есть? Больше хлопот, чем пользы. – Лис улыбнулся. Его слова не утешили Одда. Мальчик перехватил костыль поудобнее и зашагал, медленно и натужно, к огромной стене, окружающей город богов.

Ветер сдул снег с тропы, и, хотя иногда попадались скользкие участки, идти было легче, чем ожидал Одд.

Здесь, в Асгарде, дни были длиннее. Солнце сверкало на белом небе, точно серебряная монета. Одд подгонял себя вперед, делая по шагу за раз и вспоминая то время, когда шаги давались ему без труда и не надо было задумываться о том, какое это великое чудо – переставлять ноги, отталкиваясь от земли.

Поначалу Одд думал, что стена Асгарда была высотой с человеческий рост, если брать за образец рост высокого взрослого мужчины, и что там была бледная статуя человека, сидящего на валуне, – по крайней мере, ему казалось, что это статуя. Но он подходил ближе, и стена росла ввысь, и бледная статуя тоже росла, и в конце концов Одду пришлось задирать голову, чтобы оглядеть ее всю.

С каждым шагом, приближавшим его к воротам, к этой огромной бледной фигуре на валуне, он ощущал, как становится все холоднее и холоднее.

Потом статуя шевельнулась, и Одд все понял.

– КТО ТЫ?

Голос прогрохотал по равнине, точно лавина.

– Меня зовут Одд! – крикнул Одд и улыбнулся.

Ледяной великан посмотрел на него сверху вниз. У него были сосульки в бровях и глаза цвета замерзшего озера за миг до того, как лед разломится у тебя под ногами, и ты провалишься в студеную воду.

– И КТО ЖЕ ТЫ? БОГ? ТРОЛЛЬ? ХОДЯЧИЙ МЕРТВЕЦ?

– Я просто мальчик, – Одд опять улыбнулся.

– И ЧТО, ВО ИМЯ ИМИРА, ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЗДЕСЬ?

Такое странное чувство: разговаривать с кем-то, кто может тебя раздавить так же запросто, как человек может раздавить мышь. И мышь хотя бы может убежать, подумал Одд.

– Я пришел, чтобы прогнать ледяных великанов из Асгарда, – объяснил он и улыбнулся великану радушной, счастливой, бесящей всех улыбкой.

Эта улыбка все и решила. Если бы Одд не улыбнулся, великан просто прихлопнул бы его, как муху, или размазал бы по валуну, или откусил бы ему голову, а все остальное припрятал бы на потом – на закуску. Но эта улыбка, намекавшая, что Одд знает больше, чем говорит…

– Ничего у тебя не получится, – сказал ледяной великан.

– Боюсь, что да, – сказал Одд.

– Я перехитрил Локи, – принялся похваляться великан. – Я взял верх над Тором. Я изгнал Одина. Весь Асгард склонился передо мною и признал мою власть. И подкрепление уже в пути. Прямо сейчас мои братья идут сюда из Йотунхейма. – Он быстро глянул на северный горизонт. – Боги – мои рабы. Я обручился с прекрасной Фрейей. И ты в самом деле считаешь, что сможешь меня побороть?

Одд только плечами пожал и продолжал улыбаться. Это была его самая широкая улыбка, выводившая всех из себя, – та самая улыбка, за которую его всегда били дома. Даже великану хотелось его ударить, чтобы стереть эту улыбку с его лица. Но великану никто раньше так не улыбался, и это его беспокоило.

– Я ПРАВЛЮ АСГАРДОМ! – прогрохотал великан.

– Зачем? – спросил Одд.

– ЗАЧЕМ?

– Я хорошо тебя слышу, не надо кричать, – сказал Одд, когда улеглось гулкое эхо, и добавил, понизив голос, так что великану пришлось наклониться поближе к нему, чтобы расслышать слова: – Зачем тебе править Асгардом? Зачем ты его захватил?

Ледяной великан поднялся с валуна и указал большим пальцем себе за спину.

– Видишь эту стену?

Ее нельзя было не видеть. Она заполняла собой весь мир. Каждый камень в этой стене был больше дома в деревне Одда.

– Ее построил мой брат. Он заключил договор с богами: он построит им стену ровно за шесть месяцев, а если задержится хоть на день, то не возьмет никакой платы. И в самый последний день, когда дело близилось к завершению… в последний час последнего дня боги его обманули.

– Как?

– Кобыла, прекрасней которой не видывал свет, выбежала на равнину и увлекла за собой жеребца, возившего камни для моего брата. Оплела его женскими чарами. Жеребец разорвал упряжь и умчался в лес вслед за кобылой, там они и пропали. А потом, когда мой бедный братец собрался с духом и стал возмущаться таким обращением, Тор убил его своим проклятым молотом. Так кончаются все истории о богах и ледяных великанах: Тор убивает кого-то из великанов. Но не в этот раз.

– Это да, – сказал Одд, у которого имелись свои подозрения, кем была та кобыла. – Какую плату хотел взять твой брат?

– Да так, пустяки, – сказал великан, вдруг замявшись. – Сущую малость.

Он снова сел на валун. Воздух, касавшийся его кожи, вмиг обращался в пар. Одд видел, как фьорд исходил паром зимой, когда воздух был холоднее воды. Даже страшно представить, каким же холодным должен быть ледяной великан!

– Он хотел солнце, – сказал великан. – И луну. И Фрейю. Теперь это все в моей власти, ибо я правлю Асгардом!

– Да. Ты уже говорил.

Они помолчали. Одд подумал, что ледяной великан выглядит очень усталым. Потом спросил снова:

– Зачем? Зачем они были ему нужны?

Великан сделал глубокий вдох.

– КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ ЗАДАВАТЬ МНЕ ВОПРОСЫ?! – проревел он, и Одд почувствовал, как под ним содрогнулась земля. Он покрепче оперся на свой костыль, чтобы ледяной ветер не сбил его с ног.

Одд ничего не сказал. Лишь опять улыбнулся.

– Можно я тебя подниму? – спросил великан. – Сподручнее будет вести беседу лицом к лицу.

– Только если осторожно, – сказал Одд.

Ледяной великан положил руку на землю ладонью вверх, и Одд неловко вскарабкался на нее. Потом великан сложил ладонь чашечкой, поднял Одда повыше, так что тот теперь оказался прямо напротив великанского рта, и прошептал голосом стылым, как вой зимнего ветра:

– Красота.

– Красота?

– Это самое красивое, что есть на свете. Солнце, луна и прекрасная Фрейя. В Йотунхейме, сказать по правде, не так уж красиво. Там только камни, утесы и… Они тоже бывают красивыми, если правильно их рассмотреть. Солнце у нас тоже есть. И луна. Вот Фрейи нет – ничего столь же красивого. Она очень красивая. Но языкастая, страшное дело.

– Стало быть, ты пришел сюда за красотой?

– За красотой, и еще чтобы отомстить за брата. Я сказал остальным ледяным великанам, что добьюсь своего, но они надо мной посмеялись. Но теперь-то они не смеются, верно?

– А как же весна?

– Весна?

– Да, весна. В Мидгарде. Откуда я родом. В этом году весна не наступила. И если зима никогда не закончится, все умрут. Люди. Животные. Растения.

Заиндевелые голубые глаза, огромные, больше окон, не мигая, смотрели на Одда.

– А мне что за дело? – Ледяной великан поставил Одда на вершину стены Асгарда – стены, построенной его братом. Там наверху было ветрено, и Одд покрепче оперся на свой костыль, испугавшись, что порыв ветра сдует его со стены, и он разобьется насмерть. Он оглянулся и вовсе не удивился, увидев, что город богов мало чем отличался от его родной деревни во фьорде. Конечно, здесь все было больше, богаче, но расположение построек оставалось таким же: общий дом для пиров в окружении зданий поменьше.

– Ты же любишь красоту, – сказал Одд. – А так никакой красоты не останется. Всё умрет, и не будет вообще ничего.

– Мертвое тоже бывает красивым, – сказал великан. – Как бы там ни было, я заслужил эту награду. Я их победил. Обхитрил и обвел вокруг пальца. Я изгнал Тора, Одина и этого мелкого перебежчика Локи. – Тут он тяжко вздохнул.

Одд вспомнил картинки в воде, которые видел прошедшей ночью, и спросил:

– Ты уверен, что твои братья идут сюда?

– Да, – сказал ледяной великан. – Наверное, да. То есть, они обещали прийти… если я захвачу Асгард… но, по-моему, никто из них не ожидал, что у меня все получится. И у них есть чем заняться. Фермы, хозяйство, детишки и жены. Сдается мне, никому неохота бросать все дела и тащиться в жаркие края, чтобы охранять кучку сварливых богов.

– И, как я понимаю, они все не могут жениться на Фрейе, – сказал Одд. – Женишься только ты.

– Вот им повезло, – мрачно проговорил великан. – Она красивая. О, да. Она очень красивая, кто бы спорил. – Он покачал головой. Сосульки посыпались с его волос и со звоном разбились о камни внизу. – У нее есть колесница, запряженная кошками. Я хотел их погладить, и вот… – Великан показал Одду палец, исполосованный глубокими царапинами. – Она сказала, я сам виноват. Я их раздразнил.

Великан тяжко вздохнул, его дыхание вырвалось изо рта порывом ветра над ледяными вершинами гор.

– Да, она очень красивая, – повторил великан и вздохнул еще раз. – Но она ростом с мой палец. И бранится погромче любой великанши, когда разозлится. А злится Фрейя всегда.

– Но раз ты победил, ты не можешь уйти домой, – сказал Одд.

– Вот именно. Сидишь тут, в этом кошмарном жарком краю, ждешь подкрепления, которое не торопится приходить, местные тебя ненавидят…

– Так иди домой, – сказал Одд. – Скажи им, что я тебя победил. – Он больше не улыбался.

Ледяной великан посмотрел на Одда, Одд посмотрел на великана.

– Мелковат ты сражаться, – сказал великан. – Тебе придется меня обхитрить.

Одд кивнул.

– Когда я был маленьким, мама рассказывала мне сказки о мальчишках, которые обманывали великанов. В одной сказке они устроили состязание, кто дальше бросит камень, но мальчик взял птицу, не камень, и она улетела в небо.

– Я на такое не поведусь, – сказал великан. – К тому же птица, скорее всего, никуда и не полетит. Просто сядет на ближайшее дерево.

– Я пытаюсь придумать, – сказал Одд, – как ты сможешь уйти домой, сохранив честь и жизнь. А ты как-то не слишком стремишься облегчить мне задачу.

– Сохранив жизнь? – нахмурился великан.

– Ты изгнал Тора в Мидгард, – сказал Одд. – Но теперь он вернулся. Скоро он будет здесь. Это лишь вопрос времени.

Ледяной великан моргнул.

– Но у меня его молот, – сказал он. – Я превратил молот в валун, на котором сижу.

– Иди домой.

– Но если я заберу Фрейю с собой в Йотунхейм, она же житья мне не даст, так и будет браниться. А если я заберу молот Тора, он непременно придет за ним и однажды его заберет, и вот тогда он меня и убьет.

Одд кивнул, соглашаясь. Именно так все и будет, он это знал.

В дальнейшем, когда боги рассказывали эту историю – поздно ночью, за пиршественным столом, – они всегда запинались на этом месте, потому что в тот самый миг Одд запустил руку за пазуху и вынул фигурку, вырезанную из дерева, но никто из богов толком не знал, что это было.

Одни стояли на том, что это был деревянный ключ, другие – что деревянное сердце. Возникло целое учение, утверждавшее, что Одд показал великану резную копию молота Тора, настолько реалистичную, что великан не сумел отличить ее от настоящего молота и в страхе бежал.

Они все ошибались.

Это было ни то, ни другое, ни третье.

Прежде чем Одд достал эту вещицу, он сказал так:

– Мой отец встретил маму, когда наши викинги совершали набег на деревню где-то в Шотландии. Далеко к югу от нас. Мама пыталась спрятать в пещере овец своего отца, и вот тут-то мой папа ее и нашел. Он никогда в жизни не видел такой красоты. Он забрал маму домой, вместе с овцами. Он даже к ней не прикоснулся, пока не выучил нашему языку, чтобы сказать ей честь по чести, что он хочет взять ее в жены. Но он говорил, на обратном пути ее красота осветила весь мир. И это правда.

– Тебя тогда и на свете-то не было, – сказал ледяной великан.

– Да, – сказал Одд, – но я это видел.

– Как?

Одд знал без подсказки, что нельзя говорить великану о прудике в чаще леса, и уж тем более – о картинках, которые ему показала вода прошлой ночью. Он соврал, но вместе с тем сказал чистую правду. Он сказал:

– Я видел это в глазах отца. Он ее любил и несколько лет назад начал вырезать для нее подарок, но не закончил, а потом уже и не вернулся, чтобы завершить начатое. И вот вчера ночью я закончил его работу. Сперва я не знал, что это должно быть, но потом я увидел ее… то есть представил ее, мою маму, какой она была раньше, когда отец встретился с ней впервые. Увезенная силой с родной земли, но решительная и храбрая, не желающая поддаваться печали, страху и одиночеству.

Великан ничего не сказал.

– Ты пришел сюда за красотой, – сказал Одд. – И не можешь вернуться с пустыми руками, да?

Он запустил руку за пазуху и достал резную фигурку. Работу отца, которую он завершил за него. Портрет мамы, какой она была в юности, еще до рождения Одда.

Это была лучшая работа Одда, прекрасная без прикрас.

Ледяной великан посмотрел на фигурку, прищурился и вдруг улыбнулся. Потом спрятал ее в свой заплечный мешок и сказал:

– Она… замечательная. И красивая. Да. Я возьму ее с собой в Йотунхейм, и она украсит мой дом. – Великан на секунду замялся и спросил чуть тоскливо: – Как думаешь, надо ли мне попрощаться с госпожой Фрейей?

– А вдруг она снова будет браниться? – ответил Одд.

– Или станет упрашивать взять ее с собой, – сказал ледяной великан. Одд мог бы поклясться, что великан вздрогнул.

Ледяной великан пошел прочь, и с каждым шагом, отдалявшим его от Одда, он становился все больше и больше. Вот он размером с высокий холм, а вот – уже с гору. Потом великан поднял руку к серому зимнему небу, и рука исчезла в облаках.

– Думается, под отбытие мне нужна хорошая погода, – сказал великан. – Чтобы она скрыла мои следы, и никто не погнался за мной по пятам.

Одд не увидел, что именно сделал ледяной великан, но как только он опустил руку, с неба посыпался снег. Огромные белые хлопья вмиг закрыли весь мир взвихренной пеленой. Великан зашагал прочь, в метель.

– Эй! – окликнул его Одд. – Я не знаю, как тебя зовут!

Но великан то ли его не услышал, то ли не захотел отвечать, а вскоре и вовсе пропал из виду.

Глава седьмая. Четыре преображения и пир богов

Огромная птица опустилась рядом с мальчиком

Орел нашел Одда на вершине стены, где тот сидел на пятачке, кое-как расчищенном от снега. Огромная птица опустилась рядом с мальчиком.

– Ты в порядке? – спросил орел. Уже смеркалось, и снег валил не так густо.

– Я замерз, – сказал Одд. – Меня пару раз чуть не сдуло. Я уже начал бояться, что так на всю жизнь и останусь на этой стене. А так-то да, я в порядке.

Орел только молча смотрел на него.

– Ледяной великан ушел, – сказал Одд. – Я заставил его уйти.

– Как? – спросил орел.

– Магия, – сказал Одд, и улыбнулся, и подумал: если магия – это когда тебе разрешается делать что хочешь и быть кем хочешь…

– Вниз, – сказал орел.

Одд посмотрел на обледенелые камни, из которых была сложена стена.

– Я здесь не спущусь, – сказал он. – Я разобьюсь.

Орел сорвался с края стены и улетел прочь. Он вскоре вернулся, тяжело хлопая крыльями, и принес в клюве изрядно поношенный кожаный башмак, который уронил перед Оддом. После чего вновь улетел в снежные сумерки и воротился со вторым башмаком, в пару к первому.

– Они мне велики, – сказал Одд.

– Локи, – сказал орел.

– Ага, – сказал Одд, вспомнив истории о башмаках Локи, которые ходят по небу. Он надел башмаки и с опаской приблизился к краю стены. Его сердце бешено колотилось в груди.

Он попытался ступить через край, но у него ничего не вышло.

Он не сдвинулся с места.

Ну давайте, шагайте, уговаривал он свои ноги: одну здоровую ногу и вторую увечную – переломанную, искалеченную, ту, что все время болела. На вас волшебные летучие башмаки. Они ходят по воздуху, как по земле. Идите, не надо бояться.

Однако ноги не слушались. Они приросли к месту и не желали сдвигаться. Одд посмотрел на орла, нетерпеливо кружившего у него над головой.

– Я не могу, – сказал он. – Я честно старался, но не смог.

Орел пронзительно вскрикнул, яростно захлопал крыльями и воспарил в снежное небо.

Снова пронзительный крик. Одд поднял голову. Орел несся прямо на него: крылья расправлены, загнутый клюв распахнут во всю ширь, когти наружу, единственный глаз полыхает огнем…

Одд невольно шагнул назад, и орлиные когти не задели его только чудом, промахнувшись на ширину птичьего перышка…

– За что? – крикнул он.

Потом глянул себе под ноги и увидел землю, что была далеко-далеко внизу. Он стоял прямо в воздухе, на большой высоте.

– Ага, – сказал Одд. Он улыбнулся и съехал вниз по небу, словно по ледяной горке на склоне холма, с громким криком, на диво похожим на радостный визг, и приземлился легко, как снежинка.

Посильнее оттолкнувшись от земли, он снова воспарил ввысь и принялся прыгать, преодолевая по десять, двадцать, тридцать шагов за раз…

Он направлялся к деревянным строениям Асгарда и не остановился, пока не услышал кошачье мяуканье и урчание.

Богиня Фрейя оказалась совсем не такой грозной, какой представлял ее Одд по рассказам ледяного великана. Она и вправду была очень красивой, с золотыми волосами и глазами, синими, как летнее небо, но больше всего Одду понравилась ее улыбка – теплая, нежная и приветливая. Эта улыбка сразу располагала к себе, и Одд рассказал Фрейе все – или почти все.

Когда она поняла, кем были трое животных на самом деле, ее улыбка стала еще лучезарнее.

– Так, так, так, – сказала она. И добавила: – Мальчики!

Они находились в большом пиршественном зале. Сейчас там было пусто и огонь в очаге не горел.

Богиня вытянула вперед правую руку.

Орел, сидевший на резной спинке самого высокого стула, подлетел к ней, громко хлопая крыльями, и неловко пристроился у нее на запястье. Его когти вонзились в ее бледную кожу, из-под них проступили алые капельки крови, но Фрейя как будто этого и не заметила или же не сочла нужным беспокоиться о таких пустяках.

Она почесала орла по затылку ногтем, и орел приосанился, встопорщив перья.

– Один, Всеотец, – сказала она. – Мудрейший из асов. Одноглазый бог битвы. Ты, испивший вод мудрости из Мимирова источника… вернись к нам. – И она принялась мять орла левой рукой, преображая его, придавая ему новый облик…

Перед ними предстал высокий седобородый мужчина с жестким, мудрым лицом. Он был полностью голый, но его это ничуть не тревожило. Он подошел к высокому резному трону, взял с сиденья длинный серый плащ и древнюю шляпу с обвисшими полями – Одд мог бы поклясться, что еще минуту назад их там не было, – и стал одеваться.

– Я был далеко, – рассеянно проговорил он, обернувшись к Фрейе. – И с каждым мгновением меня уносило все дальше и дальше. Отлично сработано.

Но Фрейя уже обратила все свое внимание к медведю. Она месила его, словно тесто, двумя руками, разминала и придавала другую форму, как мать-медведица, что вылизывает новорожденных медвежат, приводя их в порядок. Под ее тонкими руками медведь преобразился. Он был рыжебородый и весь волосатый, его мощные предплечья напоминали узловатые стволы древних деревьев. Одд в жизни не видел такого огромного человека не из племени великанов. Но вид у него был вполне дружелюбный, и он по-приятельски подмигнул Одду, отчего тот преисполнился странной гордости.

Один бросил Тору рубаху, и тот отошел в темный угол, чтобы одеться. Потом он помедлил и обернулся.

– Мне нужен мой молот, – сказал Тор. – Мне нужен Мьёльнир.

– Я знаю, где он, – сказал Одд. – Великан превратил его в валун. Могу показать, если хочешь.

– Может, сначала закончим с первостепенными делами? – сказал лис. – Я следующий.

Фрейя взглянула на лиса, пряча улыбку.

– Знаешь, – сказала она, – многим было бы проще поладить с тобой именно в этом обличии. Ты уверен, что не хочешь остаться зверем?

Лис зарычал, потом рычание превратилось в сдавленный кашель, и лис сказал:

– Бесподобная Фрейя, ты со мной шутишь. Но не зря же барды поют, что «лишь та из жен может сравниться с прекраснейшей Фрейей, кто не только красива лицом, но и сердцем добра».

– Локи, – сказала она. – Это из-за тебя мы попали в беду.

– Да, – сказал он. – Я не спорю. Но я также нашел парнишку. Нельзя во всем видеть только плохое.

– Когда-нибудь, – тихо проговорила Фрейя, – я пожалею об этом.

Но она улыбнулась и легонько коснулась самого кончика черного лисьего носа. Потом провела пальцем по рыжему лбу, по спине, по хвосту.

Вспышка мягкого света – и перед ними предстал человек, безбородый, с огненно-рыжими волосами и кожей белой, как у самой Фрейи. Глаза как два осколка зеленого льда. Интересно, подумал Одд, это у Локи остались лисьи глаза, или у лиса были глаза Локи?

Тор швырнул Локи какую-то одежду.

– Прикройся, – пробурчал он.

Фрейя повернулась к Одду. Ее нежная улыбка заполнила собою весь мир.

– Теперь твоя очередь, – сказала она.

– Я такой же, каким был всегда, – сказал Одд.

– Я знаю, – сказала Фрейя. Опустившись на колени, она протянула руку к его искалеченной ноге. – Можно?

– Ну, если хотите…

Она легко подняла его на руки, словно он весил не больше сухого листочка, и уложила на пиршественный стол богов. Затем взялась за его правую ногу и ловко отсоединила ее от колена. Провела ногтем по голени, и плоть разошлась, обнажая кости. Фрейя взглянула на них и помрачнела лицом.

– Их раздробило так сильно, – сказала она, – что даже я не сумею их восстановить. – А еще Фрейя сказала: – Но я могу сделать, чтобы стало лучше.

Она просунула руку внутрь снятой ноги и принялась мять разбитые кости, соединяя отдельные кусочки, прижимая их друг к другу и разглаживая места стыков. Потом точно так же раскрыла плоть на стопе и занялась тамошними костями, совмещая осколки и сдвигая их туда, где им положено быть. Закончив работу, богиня Фрейя вернула на место разъятую плоть и приставила ногу обратно к колену Одда. Нога вмиг приросла, словно никто ее не отделял.

– Извини, – сказала Фрейя. – Я сделала все, что могла. Ей уже лучше, но не так, как должно быть. – Она на секунду задумалась и вдруг оживилась. – Хочешь, я заменю ее полностью? Как ты смотришь на заднюю кошачью лапу? Или, может, куриную?

Одд улыбнулся и покачал головой.

– Спасибо, не надо. Мне и так хорошо, – сказал он.

Он медленно встал и с опаской оперся на правую ногу, стараясь не думать о том, что он только что видел своими глазами, как его ногу снимали с колена. Он оперся на нее сильнее. Она не болела. Почти не болела. Не так, как раньше.

– Со временем станет лучше, – сказала Фрейя.

Чья-то тяжелая ручища хлопнула Одда по плечу, чуть не сбив его с ног.

– Ну что, парень, – прогрохотал Тор, – рассказывай, как ты сразил полчища ледяных великанов. – Сейчас он стал явно бодрее, чем когда был медведем.

– Великан был только один, – сказал Одд.

– Когда я стану рассказывать эту историю, – сказал Тор, – великанов будет не меньше дюжины.

– Никто не хочет вернуть мне мои башмаки? – сказал Локи.

В ту ночь боги собрались на пир в большом зале. Один сидел во главе стола, на величественном резном троне, и говорил так же мало, как и в бытность орлом. Зато Тор, сидевший по левую руку от Всеотца, говорил за двоих. Локи, которого усадили на дальнем конце стола, был вполне мил и приятен, пока не напился, а как захмелел – это случилось в мгновение ока, словно ветер внезапно задул свечу, – сразу сделался невыносимым, принялся говорить гадости, и грубить, и подбивать клинья к богиням, и вскоре Тор и еще один бог, однорукий могучий воин, которого, кажется, звали Тюр, хотя Одд мог и что-то напутать, вывели Локи из зала.

Ничему-то он не научился, подумал Одд.

Он думал, что произнес это мысленно, про себя, но сидевшая рядом с ним Фрейя сказала:

– Да. Ничему-то он не научился. Они этого не умеют. И никогда не меняются. Просто не могут. Такова природа богов.

Одд кивнул. Ему показалось, он понял. Немножко, но понял.

Потом Фрейя сказала:

– Ты наелся? Напился?

– Да, спасибо, – сказал Одд.

Один поднялся с резного трона и подошел к ним. Он вытер рот рукавом, но лишь размазал гусиный жир по седой бороде. Склонившись над Оддом, он прошептал ему на ухо:

– Знаешь, мальчик, что это был за источник, чьей воды ты отведал? Знаешь, откуда эта вода? Знаешь, чем мне пришлось расплатиться, чтобы испить меда мудрости? Ты же не думаешь, что победил ледяного великана в одиночку, правда?

Одд сказал только:

– Спасибо.

– Нет, – сказал Один. – Спасибо тебе. – Всеотец опирался на посох, украшенный причудливой резьбой: собаки и кони, мужчины и птицы, черепа и рогатые олени, мыши и женщины – они оплетали посох в руках у Одина, складываясь в невообразимый узор. Такой узор можно рассматривать часами, и все равно не разглядишь всех деталей. Один протянул посох Одду. – Это тебе.

– Но… – сказал Одд.

Старый бог угрюмо взглянул на него своим единственным глазом.

– Неразумно отказываться от подарков богов, мальчик.

– Что ж, спасибо, – сказал Одд и взял посох. Он был на диво удобным. Одд прямо почувствовал, что с такою опорой никакой путь не покажется слишком долгим.

Один окунул руку в кувшин, достал шарик воды размером не больше человеческого глазного яблока, поднес его к пламени свечи и сказал:

– Смотри в него.

Одд посмотрел в водяной шарик, и его мир вспыхнул всеми цветами радуги, а потом стало темно.

В следующий раз Одд открыл глаза уже дома.

Глава восьмая. Что было потом

– Это он. То есть я.

Я – это он. Я Одд

Одд оперся на посох, глядя с вершины холма на деревню. Потом зашагал по тропинке, что приведет его домой. Он по-прежнему хромал, но уже не так сильно. Его правая нога никогда не будет такой же крепкой, как левая. Но она не болела, и за это он был благодарен Фрейе.

Приближаясь к деревне, он слышал шум. Так шумит тающий снег, когда высвобожденные воды стекают в долину. Временами он слышал, как с деревьев на землю падает снег, как трещит и ломается лед, затянувший все мелководье залива в эту вечную зиму.

Через несколько дней, думал Одд, здесь будет мокрая грязь. Через считаные недели все утонет в зелени.

Одд вошел в деревню. На миг ему показалось, что он попал не туда, потому что все было совсем не таким, как он помнил, когда уходил меньше недели назад. Ему вспомнилось, как животные выросли, оказавшись в Асгарде, и как на следующий день они вроде бы сделались меньше.

Он не знал, в чем тут дело. Может быть, на него так подействовал воздух Асгарда? Или вода из источника в чаще леса?

Он подошел к дому Толстяка Элфреда и постучал посохом в дверь.

– Кто там? – послышался голос.

– Это я, Одд, – сказал Одд.

Из-за двери донесся шум, взбудораженный шепот, приглушенный разговор. Одд различил самый громкий из голосов, негодующий на никчемных мальчишек, крадущих копченых лососей, и грозящий так проучить наглеца, что тот вовек не забудет урока. Потом послышался скрип отодвигаемого засова.

Дверь приоткрылась, и высунувшийся наружу Толстяк Элфред в замешательстве уставился на Одда.

– Виноват, обознался, – пробурчал он ни капельки не виновато. – Я думал, явился мой беглый пасынок.

Одд посмотрел на него с высоты своего нового роста. Потом улыбнулся и сказал:

– Это он. То есть я. Я – это он. Я Одд.

Толстяк Элфред ничего не сказал. Из-за его широченной спины уже повысовывались любопытные лица его многочисленных сыновей и дочерей. Они с опаской поглядывали на Одда.

– Матушка дома? – спросил Одд.

Толстяк Элфред откашлялся.

– Ты вырос, – сказал он. – Если это и вправду ты.

Одд лишь улыбнулся – улыбкой столь возмутительной, что все сомнения вмиг отпадали. Это он, больше некому.

Самый младший из сыновей Толстяка Элфреда сказал:

– Они поругались, когда ты ушел. Она сказала, нам нужно тебя искать, и это отец виноват в том, что ты убежал, а папа сказал, что он тут ни при чем, и никуда не пойдет, и баба с возу – кобыле легче, и она сказала «Ах, так» и ушла в ваш прежний дом, в дом твоего папы.

Одд подмигнул мальчугану, как Тор однажды подмигнул ему самому, потом развернулся и, опираясь на посох, пошел на дальний конец деревни, которая уже теперь стала слишком мала для него, и не только по той причине, что он так сильно вырос с тех пор, как ушел. Скоро весь лед растает, и драккар спустят на воду. Одд был уверен, что никто не откажет ему в месте на корабле. Он изрядно подрос, а на веслах всегда пригодится лишняя пара рук. И никто не воспротивится, если он приведет пассажира…

Наклонившись, он постучался в дверь дома, в котором родился. И когда мама открыла дверь, еще до того, как они обнялись, и мама расплакалась, и рассмеялась, и снова расплакалась, и усадила его за стол, и подивилась, как сильно он вырос, и как быстро детишки растут, если ты их не видишь, прежде чем все это произошло, Одд сказал:

– Здравствуй, мама. Ты не хочешь вернуться в Шотландию? Хотя бы на время.

– Я бы не отказалась, – сказала она.

Content

Нил Гейман
Одд и ледяные великаны

Глава первая. Одд

Глава вторая. Лис, орел и медведь

Глава третья. Ночной разговор

Глава четвертая. Как сделать радугу

Глава пятая. Источни к Мимира

Глава шестая. Врата Асгарда

Глава седьмая. Четыре преображения и пир богов

Глава восьмая. Что было потом