Марта Кетро

Чтобы сказать ему

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Серия «Легенда русского Интернета»

Иллюстрация на переплете – Андрей Ферез

© М. Кетро, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

вот же он этот проклятый заяц

как же я его не заметил

пусть не говорят что он больше не нужен

там куда мы уходим

куда мы уходим

Цветков А. П.

У одной женщины не было детей.

Редко случается, чтобы у женщины совсем не было детей, ни своих, ни названых. Такие встречаются приблизительно в тысячу раз реже, чем те, кто просто не может родить. Потому что если у которой нет ребёночка, а страх как хочется, она всегда найдёт способ. Пойдёт к колдунье, а та подарит ячменное зерно, да такое, что вместо колоска взойдёт цветок, а внутри бутона окажется девочка. Или украдёт из чужой колыбели, которую бездумная мать оставит в тенёчке у крыльца: схватит малыша, укроет платком и побежит за синие леса, за высокие горы, в безопасное убежище, там посадит на сухой мох и даст ему гладкую еловую шишку, чтобы играл. Купит у нищенки здорового темноглазого мальчика, развяжет цветастое отрепье и сожжёт, а ребёнка искупает в желтоватой ромашковой воде или вот с чередой тоже хорошо. А то назначит младенцем полено или котёнка, станет баюкать, отпаивать молоком. Усыновит мужчину и воспитает.

Да мало ли способов, если хочется.

Ещё реже бывает, чтобы женщина совсем не хотела иметь ребёнка, ни своего, ни чужого, ни щенка, ни симулякр, вроде тамагочи, который бы изредка пищал: «Покорми меня», «Поиграй со мной». Такая, может, одна на миллион.

А ещё говорят, будто иногда случается – раз в сто лет? – что и родит, но забудет. Даже и вырастит, но потом с её памятью произойдёт какая-то неприятность – например, постирает едким мылом, чтобы вывести пятно от вишнёвого сока или крови, а в результате пятно как было, так и осталось, а ребёнок стёрся. На фотографиях и в документах есть, но женщина перестаёт чувствовать себя матерью. От этого она сначала сделается на двадцать лет моложе, обретёт лёгкость, талию и шелковые платья, но постепенно тело её будет становиться всё легче и легче, шелка посереют, а потом она превратится в птичку. Как только это произойдёт, женщина снова обо всём вспомнит. Но теперь у неё маленькая птичья головка на одну мысль, коротенькие ножки и совсем нет рук, а вместо голоса чирик-чирик. Есть, правда, крылья, и потому она не побежит, а полетит – искать своего ребёнка. Зачем, ведь он уже совсем взрослый? Попробуйте расспросить, но ничего внятного птичка не ответит, даже если научится на манер скворца повторять некоторые слова почти по-человечески. Когда вы попытаетесь её удержать, она склонит головку и бессмысленно прощебечет: «Чтобы сказать, чтобы сказать ему…» – и другого вы не добьётесь, поэтому лучше отпустите добром, пока не убилась об оконное стекло.

1

Месячные прекратились лет на десять раньше, чем это обычно бывает, но Дора не огорчилась, наоборот, почувствовала себя свободной как никогда. Теперь не нужно высчитывать, когда не сможешь пойти в бассейн, переносить занятия в спортзале и отменять свидания. Это справедливо, ведь жизни осталось меньше, чем было, и пять дополнительных дней в месяц хоть какая-то компенсация. Можно посчитать: месячные у неё с десяти, и значит, за следующие тридцать пять лет она потеряла две тысячи сто дней, приблизительно пять с половиной лет своей единственной жизни провела в крови и боли, без секса, с отваливающейся спиной и вечным страхом наследить. А теперь добавятся шестьдесят полновесных суток в год. Конечно, они будут не столь насыщенными, как в юности, но дарёному коню не смотрят ни в зубы, ни под хвост, хотя копыта, конечно, надо бы проверить: хорошо ли подкован и всё такое.

Дора любила цифры и заботилась о точности вычислений, и потому всё время возвращалась к столбику, которым перемножала 5, 12 и 35, а потом делила на 365. Все ли дни можно считать потерянными? Ведь иной раз она не могла утерпеть и всё-таки занималась сексом, а потом озабоченно разглядывала красные пальцы, потёки на ногах и отправляла сомлевшего мужчину мыться первым – потому что кровь засыхала, стягивала нежную кожу головки, и далеко ли до раздражения. С другой стороны, и так округлила в меньшую сторону, на самом деле выходило не пять с половиной, а 5,75, но те три месяца можно списать на самое начало, когда только устанавливался цикл.

Она вспомнила, как валялась на спине, задрав ноги на стену, и прислушивалась к тянущей боли в животе, а заодно и к шепоту в коридоре. Отец потом некоторое время огибал её комнату по дуге, насколько это было возможно в их доме. Ничего личного, он просто беспокоился и смущался, потому что мать, как всегда, проболталась. Она всё ему рассказывала, и Дора думала, что это от несдержанности, но потом оказалось, что и отец, который был безупречен, тоже не имеет от мамы тайн. И Дора поняла, что это такой способ существования в паре, когда на всякий случай ничего друг от друга не скрывают, сообщают каждый пустяк, любые новости и чужие секреты, чтобы как-нибудь нечаянно несказанное не скопилось и не создало серьёзное препятствие между ними. Но чем меньше барьеров было между родителями, тем выше вырастала стена перед Дорой, почти незаметная в раннем детстве. В младших классах школы из-за неё ещё торчали бантики, но потом кладка стала опережать, и скоро родители находили свою девочку только по голосу и следам, которые она оставляла со свойственной подросткам неаккуратностью. Раскидывала по дому одежду, глупые бумажки с цветочками и неумелым детским матом – записочки, которыми девочки перебрасываются на уроках. Забывала на видном месте блокнот в сердечках, наполненный густой рифмованной патокой, розовый носок со стоптанной до желтизны пяткой, и диск с хентаем. Эти вещи служили для неё чем-то вроде стигматов возраста: Дора осознавала их неприглядность, но ничего не могла с собой поделать. Внутри неё жила взрослая женщина, но до поры она находилась в плену у неумной девчонки, которая вынуждала её совершать потные подростковые выходки, диктовала лексикон и манеры. И вещи роняла именно та, пленница, пытаясь хоть как-то подать знак, но вместо белых камешков у неё были только носочки и бумажки. А родители никого не хотели искать, покорно подбирали с пола и кресел девичий мусор и складывали в шкафы.

Насколько Дора помнила, лучше всех её находил дед. Когда ей было пять, она приходила в его кабинет, где на книжных полках стояли совсем неинтересные книги, а на столе зелёная малахитовая чернильница и механический календарь. Невежливо соваться в чужую комнату без спроса, и всё-таки она пробиралась украдкой, залезала в его жёлтый кожаный чемодан и опускала над собой крышку. Нет ничего глупее положения человека, который спрятался, а его не ищут. Даже Неуловимый Джо устроился лучше, он хотя бы скрывается от несуществующей погони и что-то с ним происходит по пути, а когда лежишь, скорчившись в душном чемодане, обшитом изнутри коричнево-пёстрым шёлком, буквально за три минуты начинаешь чувствовать себя дурой. Но дед всегда появлялся вовремя, примерно через две с половиной минуты после того, как Дора переставала ёрзать и успокаивала дыхание. Он входил в кабинет и звал:

– Дора! Дора!

Никто не отвечал.

– Где она, может, под кроватью? Под столом? А, за шторой! Нет. Эй, родители, а где ваш ребёнок? – строго спрашивал он. И Дора чувствовала, как подрагивает пол от топота – мать вбегала, заранее волнуясь:

– Дора! Дора! А вдруг она улизнула в сад и захлопнула дверь?

Было слышно, как отец щёлкает замком и выглядывает на крыльцо. По комнате пробегала волна сквозняка и врывалась в узкую щель, оставленную Дорой для воздуха.

Мать тревожно причитала, но отец молчал, и дед принимал настоящее мужское решение:

– Что ж, пойду её искать. Наверняка удрала на улицу, а там уже темно.

Он тяжело шёл к шкафу и доставал куртку М-65, в которой ходил, кажется, всегда. И тут случалось по-разному: иногда Доре становилось нестерпимо от мысли, что дедушка сейчас уйдёт в ночь на поиски, и она выскакивала, как торжествующий чёртик из табакерки; или мать вспоминала про чемодан, пыталась подать деду – «раз уж ты уходишь», – и находила Дору.

– Воооот она где! Как ты нас напугала!

Только через много лет Дора впервые задумалась над тем, почему её дед держал этот пустой чемодан в кабинете на видном месте, ведь в нём никогда ничего не лежало, кроме серой прокуренной толстовки-худи. Неужели только чтобы ей было где прятаться? Или чтобы всегда существовало место, где её можно найти?

Потом родители с Дорой переехали в просторную квартиру в далёком городе, где отец нашёл новую работу, дед остался в своём доме один и через год умер, а она повзрослела – быстрее себя – и стала прятаться внутри девочки. Но там её не искали.

Дом не продали, и каждое лето они возвращалась, чтобы снять с окон тяжелые ставни, вымести паутину из углов и привести в порядок сад. Точнее, этим занималась пожилая мексиканка Жиневра и её глуповатый сынок Бенисио, а родители только наблюдали и давали указания – бестолковая парочка нуждалась в постоянном руководстве. Дора оставалась не у дел и целыми днями слонялась по запущенному дому. Опережая ленивую Жиневру, заходила в неубранные комнаты и быстро-быстро писала на пыльных поверхностях послания. Длинные не получались, потому что буквы выходили крупными и самого большого стола хватало только на то, чтобы вывести: «Дедушка, привет, это я, До…» – имя уже не помещалось, а за дверью раздавалось шарканье прислуги, которая подступала с тряпкой, и нужно было прятаться в чуланчик, с тем чтобы проскользнуть за широкой спиной, пробраться в детскую и там на тумбочке продолжить «…ра, я скучаю по тебе». «Найди меня, пожалуйста» приходилось на зеркало, но последняя буква не влезала, а в родительской спальне уже убрано, начинали всегда с неё. Дора смутно надеялась, что если всё же успеет дописать своё письмо, дед сможет его прочитать.

Потом она выходила в сад и пряталась в беседке, наблюдая, как старательный Бенисио приводит в порядок лужайку, подравнивает кусты, чистит бассейн. Его круглая чёрная голова пострижена грубо, как овечьими ножницами или газонокосилкой, а смуглая потная спина блестит, как мокрые коричневые камни, обрамляющие садовую дорожку, а комбинезон линялый, как хлорированная вода, – но на лице дремлют коровьи глаза и цветут тёмные губы, ведь ему всего лет семнадцать, но тебе, Дора, тебе-то семь. Девять… Одиннадцать… Ты уже почти девушка, Дора, незачем заглядываться на прислугу.

Он же не обращал на неё ни малейшего внимания, из лета в лето упорно обихаживал сад, огибая её, как белотелую скульптуру. Но с безрукой гипсовой девки хотя бы смахивал паутину, замедляя движения губки на круглой груди с острым соском (второй отбит). У Доры к тринадцати годам сиськи стали не хуже, но для Бенисио хозяйская дочь была существом бесполым, бесполезным и посторонним в его ясной жизни.

Однажды Дора нарядилась в красное. Надела блузку с объёмными рукавами из тончайшей почти не жаркой шерсти, и юбку, обтягивающую худые бёдра и расходящуюся к подолу тюльпаном. Кровавый цвет ей не шёл, делая бледное лицо чуть зеленоватым, но это была её самая взрослая одежда, купленная к празднованию Рождества, которое устраивали в папиной фирме для семей сотрудников. Дора притащила костюм на летние каникулы специально для решительного шага. Она надела узкие белые туфли с двухдюймовыми каблучками, взяла лаковую сумочку и с независимым видом подошла к Бенисио, увязая в жирной садовой земле. Он даже не разогнулся, продолжая пропалывать клумбу.

– Привет, как дела, пойдём послезавтра танцевать куда-нибудь, – храбро глядя на его тёмную спину, проговорила она. После мучительной паузы добавила: – Мама меня одну не отпускает.

Через несколько бесконечных секунд парень поднял голову и мутно уставился на неё, Дора не выдержала, повернулась и побежала к дому, подворачивая лодыжки. Когда она захлопнула дверь и взглянула в окошко, оказалось, что он до сих пор смотрит ей вслед. Потом Бенисио снова занялся сорняками.

Два дня Дора болела от стыда, вспоминая каждый свой шаг и жест – зачем, зачем? И что она сделала не так? Как нужно было сказать? И как теперь жить, если немедленно умереть не получилось? По утрам, пока он возился в саду, она пряталась в доме, но в пятницу мама попросила заглянуть в почтовый ящик, и Доре пришлось выйти. Улучила момент, пока его вроде нигде не было, но когда возвращалась, парень оказался тут как тут. Остановил её около бассейна и сказал:

– Пять баксов.

Дора подумала, что ослышалась.

– Что?

Парень хмыкнул.

– Ладно, мисс, три доллара, и я отмажу тебя от мамки.

Дора собрала волю в кулак и небрежно ответила:

– О’кей, заезжай за мной в восемь.

Оставшиеся часы прошли в тревоге, она не могла решить, как лучше нарядиться: красное в прошлый раз вроде бы принесло ей неудачу, но с другой стороны, он всё же согласился, а главное, ничего более взрослого у неё нет. Не надевать же майку с «Хелло Китти» и юбку в клеточку, как утром.

Дора наврала насчёт мамы, родители уезжали в гости, и с семи до одиннадцати она была совершенно свободна. Как только их машина отъехала от ворот, Дора оделась и, громко топая неудобными туфлями, пошла в родительскую спальню, чтобы напудрить перепуганное лицо и накрасить губы алой помадой. В следующие сорок пять минут она мялась в прихожей и мечтала. Бенисио приедет на старой, но симпатичной машине, на нём будут белые штаны и шляпа, он распахнёт перед ней дверцу и увезёт на первые в жизни танцы. Весь вечер он не выпустит её руку из своей сильной ладони, а потом, на обратном пути, наверняка поцелует. О том, что бывает у парней с девчонками на заднем сиденье, она, конечно, знала, но думать не могла, потому что впадала в полуобморочный жар от волнения. Поэтому просто гладила прохладный деревянный косяк и улыбалась ему, опускала ресницы, пожимала плечами, закидывала голову, поправляла волосы и репетировала другие взрослые жесты, которые, она знала, положены девушке на первом свидании.

Без одной минуты восемь она, не торопясь, вышла за ворота.

В четверть девятого Дора всё-таки решила вернуться в сад, потому что соседи уже дважды спросили, всё ли у неё в порядке.

Ещё через пятнадцать минут она услышала звяканье. Бенисио заявился на потрёпанном велосипеде, в шортах и умопомрачительно яркой гавайке, застёгнутой до шеи.

– Что смотришь? Давай баксы, и поехали.

Она расстегнула сумочку, расплатилась (всего у неё было двадцать долларов), немного помедлила и села на грязноватый багажник.

– Держись.

Дороги она не запомнила, потому что, ухватившись за его спину и вдохнув свежий острый запах, сразу перестала соображать и думала только о том, чтобы не сжимать руки слишком крепко.

Бар «Джекки» славился как самый дешёвый в округе, и к тому же там иногда закрывали глаза на возраст и респектабельность гостей, лишь бы платили. Но тут вышибала Джош, наряженный в кожаный жилет на голое тело, откровенно расхохотался при виде парочки:

– Бенисио, придурок, ты бы ещё горшок и коляску для малышки прихватил. Совсем спятил, чудила?

Парни отошли в сторонку и немного пошептались, потом Бенисио вернулся к замершей Доре.

– Десятка.

– Но у меня тогда ничего не останется почти…

– Не жмись, колы тебе и так нальют. Или ты думала, Джош будет бесплатно нарываться на неприятности с твоей семьёй?

Дора покорно отдала бумажку, и вышибала проводил их в самый тёмный и душный угол зала.

– Сиди, не высовывайся, – сказал он, – и чтобы в десять я тебя тут не видел. Бен, ты отвечаешь.

– Ну!

Бар потихоньку наполнялся, Бенисио не собирался брать её за руку, и Дора от нечего делать разглядывала прокуренный танцпол. Диджей крутил жгучую латину, и Дора заметила, как неотрывно Бенисио таращится на огромные груди и пышные мексиканские зады смуглых пляшущих женщин. Они действительно завораживали своей самостоятельной подвижностью, габаритами и крутизной. Дора поёрзала на том, на чём сидела: в её школе среди девочек господствовали глянцевые стандарты, некоторые даже пытались соблюдать диету – конечно, в промежутках между посещениями «Дайнеров», «Старлайтов» и прочих соблазнительных закусочных. Подруги бы пришли в ужас от этих толстух, но Бенисио (уже почти её Бенисио) нервно подёргивался на табурете и всё больше мрачнел, что должен пасти эту капризную маленькую козу. Но, несмотря на недалёкость, он понимал свои обязанности, и раз уж его наняли, отрабатывал деньги. У него были три разновозрастные сеструхи, и он точно знал, какое шило водится у девчонок в задницах: только отвернись, найдут приключений, а его, Бенисио, потом в «Джекки» на порог не пустят.

Дородная немолодая официантка, покачиваясь, принесла колу и пиво.

– Детки, – она оперлась на стол, демонстрируя щедро набитое декольте, и оглядела их расширенными зрачками. – Джош сказал, у вас пятнадцать минут и проваливайте.

– Ок, Мэгги! – Бенисио с готовностью присосался к кружке. Он не хотел потерять место, где иногда удавалось подцепить покладистую девицу.

Дора взялась за свой стакан, но он оказался липким, с отпечатками чьих-то пальцев, и она не смогла сделать ни глотка. Подождала, пока Бенисио допьёт, и встала.

– Пошли.

– Эй, заплати за моё пиво, мисс. Телохранитель всегда пьёт за счёт хозяйки.

Она молча высыпала на стол мелочь и вышла.

Уже стемнело, они быстро покатили в сторону дома по тёмному полупустому шоссе. Деревья нависали над дорогой, редкие автомобили окатывали их светом фар и проносились мимо. Где-то на полпути Бенисио остановился, и Дора, которая уже успела всё простить, пока обнимала его спину, тут же затрепетала: «сейчас поцелует».

– Подержи велик, – буркнул Бенисио. – Я поссать.

Отошёл на пару метров и, ни капли не смущаясь, зажурчал. Потом вернулся, без приключений довёз её до ворот и уехал, не прощаясь.

Дора вошла в дом, не включая свет поднялась в детскую, разделась, бросилась на кровать и заплакала. Тихо вернулись родители, похихикали и улеглись спать, а она ревела от разочарования, пока не заснула. Утром проснулась и подумала: «Красное всё же невезучее».

Через несколько дней наступил тринадцатый день рождения Доры, странный праздник, который в последние годы мучил её несоответствием внутреннего и внешнего возраста. Особенно сейчас, когда сердце её было разбито, она познала разочарование, тайно посетила гнездо разврата, впервые обняла мужчину, а ей дарят розовый торт и медвежонка. У неё в душе бездны, а мама и папа заставляют задувать именинные свечи перед камерой смартфона. Дора испытала некоторое удовольствие от семейного праздника, но единственного подарка, которого жаждала душа, она не получила: Бенисио не пришёл её поздравить. После всего, что между ними было!

Казалось, обида сковала сердце льдом и уничтожила любовь, но в середине недели она вдруг поймала себя на мысли, что подаренные папой пятьдесят долларов было бы неплохо прокутить. Она использовала именно это слово: кроме прочих мелочей, Дора получила от мамы хорошенький блокнот в блестящей обложке и решила в очередной раз завести дневник. В нём она первым делом описала недавнее приключение с Б., подбирая для этого самые красивые и лихие выражения. Поэтому их поездка называлась кутежом в шикарном притоне, которые она, Дора, щедро оплатила восемнадцатью баксами, раз уж привыкла ни в чём себе не отказывать. Весь вечер она была звездой танцпола и остановку на обратной дороге тоже представила несколько иначе: Б. внезапно затормозил, остановил свой подержанный, но крутой «Кадиллак» и покрыл её поцелуями, всю. Отложив ручку, Дора слепо уставилась в окно: придуманная картинка виделась отчётливее, чем были настоящие воспоминания, и она отчаянно захотела повторить. Поэтому, спрятав блокнот в ящик стола, Дора спустилась в сад, нашла Бенисио и почти спокойно предложила:

– Поехали в пятницу в «Джекки».

Он оторвался от работы и сплюнул:

– Ну уж нет, мисс, я не хочу неприятностей.

– Пять баксов, – веско уронила Дора.

– Ладно, – ухмыльнулся он, – чёрт с тобой.

– Тогда в восемь, и не опаздывай. – Она гордо удалилась, чрезвычайно довольная собой.

Дора едва дождалась, когда родители укатят на свою еженедельную вечеринку, и помчалась в их комнату. Она придумала, как решить проблему с одеждой: мамино золотистое шёлковое платье! Мама считала его слишком праздничным для похода в гости в этой дыре, привозила на случай выезда куда-нибудь поприличнее. Оно обтягивало её, как перчатка, а на хрупкой Доре болталось, зато открывало плечи и бо́льшую часть груди. Подол доходил до пят, так что пришлось затянуть талию тоненьким ремешком, получилось красиво. Ровно в восемь Дора стояла у ворот и осторожно выглядывала на улицу. Бенисио опоздал всего на пять минут и ничего не сказал о платье, только фыркнул. Их, кажется, никто не заметил. Потом были блаженные полчаса дороги, издевательский хохот вышибалы, весёлое недоумение барных завсегдатаев и нестерпимо скучный час всё в том же тёмном углу. На этот раз Дора едва не влипла: одна из пьяненьких девиц приметила рядом с придурковатым Бенисио диковинную птицу и двинулась разобраться, но на полпути поняла, что перед ней разнаряженная соплюха, недоумённо потрясла головой, отвернулась и тут же обо всём забыла. Но Джош, тревожно поглядывавший в их сторону, всё видел, и бесцеремонно выставил парочку в половине десятого с традиционной присказкой про неприятности.

– Заладили… Можно подумать, неприятность – моё второе имя, – тихонько бормотала Дора, присаживаясь на багажник. – Хотя, конечно, от роковых женщин всегда много проблем.

Дора гордо выпрямилась, потеряла равновесие и свалилась с велосипеда. К счастью, они ещё толком не разогнались, она только ушибла коленку и немного испортила платье – так, разрез на бедре стал чуть выше, мама ничего не заметит. Бенисио выругался и рывком поставил её на ноги.

«Может, – понадеялась Дора, – он меня сейчас поцелует?» Но парень скомандовал садиться и быстро поехал в сторону дома. Дальше добирались без приключений, Дора спрятала платье поглубже в шкаф и улеглась в постель. «Хорошо бы понять, – размышляла она, – можно ли считать эту поездку удачной? Ведь я произвела впечатление, а с другой стороны, он опять меня не поцеловал». Она так и сяк прокручивала в голове события вечера, потом заснула. Поутру пересчитала оставшиеся после вчерашнего разгула деньги, надела длинные штаны, чтобы прикрыть разбитое колено, и спустилась к завтраку, стараясь не прихрамывать. Наблюдая, как мама заливает золотистые кукурузные хлопья тёплым молоком, подумала: «Интересно, хватит ли двадцати девяти долларов, чтобы Бенисио согласился меня поцеловать?»

Выяснить этого ей не удалось, потому что в понедельник случилась катастрофа.

Дора неторопливо возвращалась из парка, когда увидела несущуюся навстречу машину. Она с удивлением опознала в безумном водителе своего отца. Автомобиль развернулся, затормозил рядом с ней, папа распахнул дверцу и сквозь зубы бросил: «Залезай».

– Что-то случилось, пап? – спросила она, усаживаясь на переднее сиденье, но он молча захлопнул дверцу и резко набрал скорость.

Въехав во двор, отец даже не стал загонять машину в гараж, выдернул Дору и потащил в детскую.

Там их ждала заплаканная мама.

Дора увидела у неё в руках свой новенький дневничок и почувствовала, как жар, идущий из груди, заливает всё тело, как сжимается горло и кровь закипает в голове, а живот скручивает резь. Это были страх и стыд, она знала эти чувства, но никогда её не захлёстывало так сильно. Она едва могла стерпеть, согнулась вдвое, потом медленно опустилась на пол.

– Дора, – всхлипывая, сказала мама, – ты стала шлюхой.

Мать говорила с ней, как со смертельно больной, а папа смотрел на дочь так, будто увидел впервые и она ему крайне не понравилась.

– Как бы не так, – прошипел он. – Шлюхи… – отец проглотил грубое слово, – блудят за деньги, а наша похотливая ссс… дрянь сама приплачивает кобелям.

Дора вспомнила, как расписывала в дневнике пятничное приключение, используя самые крутые словечки, чтобы разукрасить его подлинную ничтожность. Как изобразила стычку с разъяренной фурией, бывшей подружкой Б., и как размышляла, стоит ли его любовь (так и выразилась, дура) двадцати девяти баксов. Она попыталась закрыть лицо, но отец дёрнул её за руки:

– Нет уж, смотри нам в глаза. Умела блудить, умей и отвечать.

И самым ужасным было то, что он потом почти машинально достал безукоризненно чистый клетчатый платок и брезгливо вытер ладони.

Этого Дора уже не смогла вынести. Она повалилась на бок, припала щекой к пушистому коврику с Мэгги Симпсон, подтянула колени к груди и отключилась.

Она почти не помнила, как семейный врач вкатил ей укол, осмотрел, в том числе и на предмет наличия невинности, как перепуганные родители увозили её в город, даже последующие визиты к детскому психологу почти стёрлись из памяти, настолько плохо ей становилось от малейшей попытки сосредоточиться на происшедшем.

Кажется, именно тогда Дора научилась забывать.

Однажды, с благой целью избавить девочку от психологической травмы, мама попыталась шутливо рассказать, как были раскрыты «деткины шалости» – так стали называть тот случай ради снижения драматизма. Мама, посмеиваясь, вспомнила, как встревоженная соседка наябедничала ей, что видела малышку разодетой, будто циркачку. Как она обнаружила своё золотое платье «разодранным до пупа», как осмелилась «нарушить прайвеси» и заглянула в её дневник, а там…

– Мы сначала не могли понять, кто этот роковой Б., отцу пришлось поехать в «Джекки» и вытрясти душу из тамошнего отребья.

– Да-да-да, – подхватил папа. – Когда я понял, что речь про дурачка Бенисио, то поначалу решил, что он спёр ради тебя машину, но мне рассказали про ваш королевский экипаж…

И родители несколько натужно засмеялись.

– Потом я помчался в сраную хибару Жиневры. Видела бы ты, как семейка твоего принца ютится друг у друга на головах! Чуть не влетел в аварию, выдернул его из сортира и едва не убил. Он божился, что ничего не было, но я не верил, пока…

– Пока мы не посмотрели на тебе и не вспомнили, что ты просто маленькая мечтательная дурочка, – ласково закончила мама.

– И… – Отец попытался ещё что-то добавить, но Дора побелела и опять начала сползать на пол.

Родители замолчали и слаженно, как научились за последние месяцы, подхватили её, уложили на диван, сбегали за аптечкой и между делом приняли окончательное решение никогда, никогда больше не говорить об этом.

Дора вышла замуж очень рано, за первого своего мужчину – за первого, кто позвал. Брак этот состоялся с благословления родителей, которые сами познакомили дочь с надёжным взрослым парнем. После безобразной истории с Бенисио они подозревали в своей девочке страстный темперамент и постарались поскорее найти ей пару, «чтобы ребёнок не превратился в шлюху», как выразилась мама.

Её брак просуществовал двенадцать лет и был несчастливым.

Когда Доре исполнился двадцать один год, родители исчезли. Это произошло не в одну секунду, но всё равно слишком быстро. Однажды весной они позвали дочь в гости, особо подчеркнув, что желают видеть её одну, без мужа, и за ужином сказали… Дора не помнила, кто из них заговорил первым, их реплики в последние годы всё чаще звучали по очереди, будто расписанные заранее:

– Дорогая, мы приняли решение…

– Мы хотим уехать…

– Посмотреть мир…

– Сменить обстановку…

– Отличная идея. – Дора вежливо улыбнулась. – Когда вы намерены ехать?

– Послезавтра. У нас уже всё готово…

– Просто не хотели тебя беспокоить…

– Немного неожиданно. А когда вернётесь?

– Ты не поняла, Дора. Мы уезжаем насовсем.

И далее они рассказали наглухо замолчавшей дочери, что намерены отправиться в тихоокеанский круиз, затем хорошенько поездить по Азии, осмотреть Африку, а потом осесть где-нибудь в Испании или где понравится. Может быть, на юге Франции, если арабы не заполонят её окончательно. А квартира, где они сейчас мирно пьют чай, продана. Эта столовая со светлыми стенами и огромным телевизором, и её бывшая детская, сразу после замужества превращённая в комнату для гостей, даже белые фарфоровые чашки и расшитая скатерть на столе, – всё принадлежит другим людям.

– Нам понадобятся все наши деньги, милая, – объяснила мама. – Поэтому мы решили не оставлять здесь ничего, ни собственности, ни вложений, наши деньги уже в Европе.

– Кроме, конечно, некоторой суммы для тебя, детка, – добавил папа. – Мой поверенный пришлёт тебе все банковские документы на будущей неделе.

– Ты рада за нас, Дора?

Она наконец смогла заговорить:

– Но какого чёрта?.. Какого чёрта вы бросаете меня одну?

Родители глядели на неё с непроницаемой доброжелательностью.

– Ты не должна так на это смотреть…

– Люди имеют право изменить свою жизнь не только в двадцать лет.

– Но вы… вы… – Она не могла найти подходящего слова и выбрала простое и плоское. – Вы что же, не будете обо мне скучать?

Они улыбались.

– Конечно, будем.

– И вам плевать, что мне без вас будет плохо?

И тут мама стёрла с лица приторно-ласковое выражение, выпустила папину ладонь, которую держала весь вечер, положила локти на стол и подалась вперёд – так резко, что задела чашку. В упор взглянув Доре в глаза, она сказала:

– Ты ведь давно в нас не нуждаешься. – И это был не вопрос.

Дора замерла, рассматривая серую радужку с тёмными крапинками, длинные подкрашенные ресницы, сухую кожу и чётко очерченный розовый рот.

– Ты перестала разговаривать с нами лет в десять, Дора. Мы никогда не знали, что у тебя в голове, а ты никогда не интересовалась, что чувствую я или папа. Родители тебе нужны разве что для порядка, как символ семьи. И нас вполне может заменить хороший фотоальбом.

Папа успокаивающе погладил её по плечу, мама встрепенулась и спросила:

– Хочешь ещё пирога?

Дора хотела ответить, что она, мама, всегда оставалась для неё последним прибежищем и последней надеждой. Они могли ссориться или не замечать друг друга, но в глубине души Дора знала, что случись с ней беда или хуже того – позор, после которого все отвернутся, она всегда сможет приползти домой, к матери, и та оправдает её, неправую по всем законам божеским и человеческим. Пожалеет, простит, накормит пирогом, спрячет и разрешит ей быть такой, какая она есть, со всеми грехами и преступлениями. Не то чтобы Дора собиралась их совершать, но мысль о гарантии полного понимания, несмотря на любые обстоятельства, была ей важна. Ради этого можно потерпеть повседневную холодность, непонимание, отчуждение – ради возможности однажды стать маленькой маминой девочкой, любимой вопреки всему. Но теперь уверенность исчезла, дом рассыпался, мама её бросила, и поэтому Дора сказала:

– Хочу, – и подставила тарелку.

Через полчаса она уже стояла в прихожей, и родители поочерёдно обнимали её, не крепче и не дольше, чем при обычном еженедельном расставании. Потом они снова взялись за руки, и Дора посмотрела на них, стараясь не думать, что это в последний раз. Папа выглядел растерянным. На маме в тот вечер было пепельно-розовое платье с мелкими серыми цветочками, с неровным асимметричным подолом и длинными широкими рукавами, на левом темнело небольшое пятно от расплескавшегося чая.

2

Дора недолго горевала: через полгода страну накрыл Потоп, и все немного сошли с ума. Старушка-Африка устала, внезапно сказала «крак», от неё откололся кусок размером с Австралию, и через полмира пронеслась огромная волна, которая нахрен всё смыла. Ну, почти всё. Их штат и несколько соседних, лежащих в центре континента, остались целы, но восточное побережье накрыло целиком, запад тоже пострадал, прокатилась цепь землетрясений – ну да все это знают. А когда катаклизмы утихли, оказалось, что мир непоправимо изменился. И не только в материальном смысле, перевернулось даже ментальное строение реальности. Для большинства стало новостью, что континент с полумиллиардным населением существует по принципиально иным законам, чем с миллионом жителей. И ладно бы речь шла о государственном устройстве – пошатнулись даже законы физики, в том числе и те, о которых люди не подозревали. Потихоньку начала расползаться ткань реальности, время изменило своё течение, а расстояние между точками А и Б сделалось произвольным. Там, где оставалось много народу, привычная действительность держалась довольно плотно, можно даже сказать, что всё было почти по-прежнему. Войска мгновенно взяли под контроль супермаркеты, торговые и промышленные склады, не было ни грабежей, ни особой спекуляции – кризис перепроизводства наконец-то оказался полезным. Огромные моллы, забитые товарами до крыш, могли какое-то время обеспечивать людей всем необходимым, позволяя сохранить остатки привычного комфорта в ожидании момента, когда окрестные заводы переориентируются под новые условия.

Но стоило выйти из города и отъехать по сохранившейся трассе к побережью, мир неудержимо менялся. Поездки к югу были надёжнее, существовал неплохой шанс добраться до следующего обитаемого города – правда, не всегда привычным путём и через предсказуемое время. Похоже, прежде стабильность бытия во многом удерживалась массовым представлением о нём. Теперь же человечество будто вернулось в Средние века, когда небольшие островки цивилизации окружали дикие туманные земли, в которых гнездились драконы, духи и племена полуразумных существ, не похожих на людей. Впрочем, о судьбе всего человечества доподлинно никто не знал, но часть его определённо оказалась отрезанной, и со всеми своими достижениями, вроде Интернета (разумеется, остались только локальные сети, но называли их по старинке) и мобильной связи, часть эта ютилась на обломках «здесь и сейчас» среди текучего зыбкого «никогда и нигде». Воздушное пространство тоже закрылось – большинство аэропортов и техники погибло, оставшееся авиатопливо в новых условиях стало дороже кокаина. К тому же что-то случилось с погодой, участились ураганы и никто не рисковал соваться в воздух на лёгких самолётах. Эксперты очень тихо, практически жестами, намекали ещё на одну причину: самолёты больше не летали ещё и потому, что в них никто не верил. Девяносто процентов населения искренне не понимало, как эта железная дура поднимается в небо и не падает, а в новых условиях фактор веры стал важней, чем объективные причины и физические законы.

Брак Доры пережил катаклизмы, но не справился со скукой. Поначалу всех охватило странное состояние: вот ты живёшь в обычном городе, а вот повсюду начинается проваливаться земля, и ты уже на горном плато, а вокруг ущелья и облака клубятся. Плато, правда, простирается на сотню-другую миль, вполне достаточно для нормального существования, но ты-то знаешь, что мир уменьшился и тот ареал, который казался уютным в прежние времена, становится удушающе тесным.

И если первые семь лет Дора и её муж Элрой «смыкали ряды и сплачивались перед лицом бедствий», как писали в официальных призывах, позже они начали тяготиться вынужденной близостью и неизменностью обстановки. И однажды муж «отъехал».

Тут нужно объяснить, что растерянное правительство колебалось между диктаторскими мерами и естественной для страны демократией. Для сохранения цивилизации имел значение каждый человек, и стоило бы не отпускать никого из городов, чтобы не потерять критическую массу сознаний, удерживающих реальность. Ввести контрольно-пропускной режим, ловить и возвращать дезертиров, окончательно замкнуться и обособиться. Но для организации периметра требовалось создавать и содержать какие-то карательные органы, непосильные для бюджета штата. Кроме того, кое-как разобравшись в метафизике нового мира, пастыри народа вполне допускали, что собери они сейчас серьёзную силовую структуру, и окружившая их неопределённость возьмёт да и генерирует в ответ не менее серьёзного внешнего врага – ну, чтобы жизнь мёдом не казалась. В новых условиях люди легко приняли возможность быстрого симметричного воздаяния и возникновения чего угодно из ниоткуда, – точно как персонажи допотопного анекдота не сомневались, что вероятность встречи с динозавром пятьдесят на пятьдесят процентов – «или встречу, или не встречу». И потому власти пришли к прекрасному решению: заботиться о людях так, чтобы у них не появлялось желания разбегаться, а в качестве дополнительной меры мягко ограничить эту самую возможность разбежаться. Ёмкость новых аккумуляторов электромобилей, которые ещё до Потопа стали самым популярным видом транспорта, уменьшили, так что заряда хватало только на двенадцать часов. Всякий понимал, что за пределами обитаемой ойкумены шанс встретить зарядочную станцию минимален, а желающих отправиться в пешее путешествие по неизведанным землям находилось мало. Разве что какие-нибудь асоциальные психи, ну так без них атмосфера здоровее. Правда, со временем выяснилось, что добропорядочные граждане тоже подвержены внезапному помрачению. Протекало это примерно одинаково: без видимых причин люди начинают скучать и тосковать, постепенно замыкаются и окукливаются, а потом сбегают. Таких бедолаг называли «отъехавшими» и старались не вспоминать.

И вдруг это случилось с мужем Доры. Ужас ситуации в том, что человек, готовясь к уходу, прятал тоску внутри себя и не демонстрировал никаких ярких признаков принятого решения – не высказывал претензий, не плакал тайком, не устраивал патетических сцен и длительных прощаний. Тому, кто глядел на него с любовью, казалось, что глаза родного человека смотрят внутрь себя, перестали отражать чужие лица и он больше не видит близких. Но чаще всего у «отъезжающих» не было никого, кто глядел бы на них с любовью или просто с пристальным вниманием. Так уж вышло, что город покидали одиночки, подростки, потерявшие контакт с родителями, супруги, изжившие в браке связь друг с другом. Они разрушали то, что принято называть «нормальной семьёй», без всякого шума: их сердца становились плотно сжатыми, как бутон пиона, лица – замкнутыми, а глаза равнодушными. Они вставали из-за стола после завтрака, спускались в гараж, садились в свои машины и уезжали прогуляться. Иногда откладывали работу, поднимались и уходили. Или шли покурить после секса, как муж Доры, и уже не возвращались. Порой близкие выясняли, что человек заранее готовился к побегу, а в других случаях это выглядело спонтанным решением. Муж Доры был из «внезапных», она могла поручиться, что он удрал на своём мотоцикле, не взяв ни еды, ни тёплой одежды. Хорошо хоть штаны натянул, выходя. Она всё время пыталась угадать, бросил ли он последний взгляд на неё, лежащую ничком на скомканных простынях. В конце концов, это было бы вежливо. Но единственное, что она помнила – как он встал, набросил на неё одеяло, потому что кожа её стала остывать после любви, немного повозился, одеваясь, и исчез, прикрыв дверь. Она к этому моменту уже задремала и проснулась только через несколько часов, на рассвете.

То утро сохранилось в памяти Доры в мельчайших подробностях. Она попыталась определить положение своего тела на кровати, не открывая глаз. Иногда при пробуждении у неё возникала короткая потеря ориентации, когда не получалось сразу сообразить, где находится край постели – слева или справа, лежит ли она к окну головой или ногами. Забавное головокружительное чувство, будто под тобой надувной матрас, плывущий по реке, и при неловком движении можно скатиться в воду. Иногда это пугало, иногда развлекало, в зависимости от того, насколько тревожной она просыпалась. Обычно ровное сопение мужа помогало разобраться, но сегодня было тихо. По-прежнему с закрытыми глазами Дора начала воображать свою комнату, заново воссоздавая вокруг себя реальность. Розовое смятое бельё, прохладное металлическое изголовье, бледные пионы на столике у кровати, она слышала их запах, наполняющий спальню. Элроя так и не почувствовала, скорее всего, он отодвинулся подальше и спал, отвернувшись. Приоткрытое окно, затянутое сеткой, палисадник, куст шиповника. На густозелёных листьях лежат выпуклые капли росы, которые должны бы отражать весь мир в миниатюре, но если попытаться приблизиться и рассмотреть, ветка обязательно дрогнет и окатит прохладными брызгами. Дора заранее поёжилась, хотя сейчас ей было тепло под одеялом. Мир казался абсолютно безлюдным, как в рассказах Брэдбери, которые волновали её в детстве. Дора могла выбрать сегодняшний сценарий: будет ласковый дождь над Землёй, где не осталось ни одного человека, или это звонкое утро принадлежит единственному на планете колонисту, а может, небольшая семья поедет в путешествие по пустой стране. Маленькой Дора обычно предпочитала второй вариант: никого и весь город в её распоряжении – опустевшие аттракционы в парках, кондитерские, моллы, набитые игрушками и одеждой, и сияющие космические Эппл-сторы с идеальными взрослыми гаджетами. Да и позже она не особенно желала иметь компанию. Но в то утро вдруг подумала, что глупо изображать одиночку, будучи замужем. Мужчина, который давно уже обособился настолько, что она отмечала лишь физическое присутствие и никогда не улавливала его эмоционального фона, – этот мужчина всё-таки был в её жизни, согревал её и оберегал. Пожалуй, она всё ещё любила его, и сейчас пришло время сказать об этом, повернуться, обнять за спину и шепнуть на ухо: «Я тебя люблю». Дора представила, что он почувствует. Между ними всё было хорошо, они отдалились только из-за душевной лени, и каждый не торопился преодолеть образовавшееся расстояние, ведь сближение требовало некоторого усилия: заговорить нежнее обычного, мимоходом прикоснуться, ответить на вопрос «как ты?» чем-то большим, чем «прекрасно». Но вернуть всё легко. «Наверное, он удивится, – подумала она, – а потом обрадуется. И если ему хватит духу – скажет об этом. А если не хватит, я сама скажу. “Я рада, что ты со мной, любовь моя”, – скажу я».

Дора почувствовала уже несколько позабытое свечение в груди, будто на её теле обозначилось место, которым необходимо прижаться к чужой спине. Когда некого обнять, эта точка тяготит, как лазерный прицел, но у неё-то есть мужчина, и нужно только донести до него тепло, не расплескав. Дора повернулась, всё ещё зажмурившись, протянула руку, но наткнулась на шершавую белёную стену. Она лежала поперёк кровати, одна, – и сияние начало сжиматься до маленького красного огонька.

Дальнейшие события этого дня не имели особого значения, потому что с тех пор она носила на себе этот невидимый знак.

Правительство начало масштабное изучение проблемы «отъехавших». Удалось выявить кое-какие закономерности, во многом связанные с лунным циклом и атмосферными явлениями. Получалось, что настроения общества подвергались волновым колебаниям, люди становились уязвимыми в пиковые моменты, и тогда не выдерживало и отъезжало гораздо больше народу, чем в «тихие» периоды.

Объяснить это явление никто не мог, но уж если оно существовало, с ним следовало работать. И в городах стали появляться службы эмомейкинга. Точно как раньше ньюсмейкеры создавали новостные блоки, эмомейкеры занимались формированием и корректировкой настроений. Если полнолуние раскачивало нестабильные сознания и в воздухе витала агрессия – в эфир шли умиротворяющие тексты и музыка, для женщин транслировались лирические истории, а мужчин занимали неторопливыми интеллектуальными разговорами. Когда же на людей обрушивалась тоска, в ход шли юмор, спорт и секс. К работе на официальных каналах привлекали психологов, комиков, священнослужителей всех имеющихся культов, экстрасенсов, литераторов и просто тонко настроенных граждан, способных улавливать состояния умов. Одним из таких эмомейкеров стала Дора.

Оставшись одна, она пустилась на поиски работы и набрела на расплывчатое объявление «для креативных и талантливых».

В офисе её встретил мужчина в атласной лиловой рубашке, который представился Джереми. При каждом движении его небольшого тела ткань чуть меняла оттенок и поблёскивала. Переливы так заворожили Дору, что она с трудом отвела глаза и огляделась. Светлый кабинет с огромными окнами и мягкими стульями для посетителей несколько выпадал из типичного офисного образа, потому стенные стеллажи населяли фигурки кошек – деревянные, керамические, стеклянные и ещё бог весть какие. Некоторые статуэтки были так велики, что не помещались на полках и громоздились по углам. Своё большое уютное кресло Джереми проигнорировал, присел на край стола, демонстрируя раскованность, и задал Доре тысячу быстрых вопросов, темп которых не оставлял времени на размышления.

– Назови любимых писателей. Ты везучая? У тебя бывает ПМС? Метеозависимость? Цвет твоего ноутбука? Кошка или собака? Как тебя наказывали в детстве?

Вопросы сыпались и сыпались, кажется, часами, иногда она отвечала невпопад, иногда злилась и огрызалась: «Не скажу», если чувствовала слишком глубокое вторжение в частное пространство, но замолчать почему-то не могла и в конце концов расплакалась. Джереми нажал кнопку селектора.

«Вызовет секретаршу с водой, а потом прогонит», – подумала Дора, но он спросил у кого-то:

– На каком вопросе? – И выслушав ответ, повернулся к ней. – Ты долго продержалась. Иногда это показатель толстокожести, в нашем деле недопустимой, но слёзы – хороший знак. – Он помолчал. – Расскажи, что ты видела сегодня во сне? Не спеши только.

– Мне снилось, что я счастлива. – Неожиданно для себя Дора начала говорить правду. – Что я встретила мужчину, ну, одного, которого любила, а он меня нет, и он вдруг посмотрел на меня, обнял, и всё стало ясно без слов. Тепло между нами, и всё будет хорошо…

Дора осеклась, увидев, как он пометил что-то в блокноте. Испугалась, что спросит, кто этот мужчина. Врать не хотелось, а сказать, что снился дурачок из детства, она бы постыдилась. Но Джереми не потребовал уточнений, а спросил:

– С каким настроением ты проснулась?

– Очень счастливой. А потом я заплакала. А потом услышала за окном голубей, и солнце показалось в нашем садике, и я перестала. У нас высокие деревья перед домом, но солнце всё равно светит в окна, мягко, сквозь листья, я специально смотрела, когда мы выбирали дом.

– Достаточно, я понял. – Он отложил блокнот. – Тридцать процентов женщин брачного возраста проснулись сегодня в слезах. Таковы были вчерашние прогнозы… Ладно, – после паузы продолжил Джереми. – Проверим, сможешь ли ты говорить. И услышат ли тебя.

С тех пор жизнь её пошла правильно. Дора нашла способ перехитрить судьбу: чтобы та стала предсказуемой, надо выбирать будущее самой, а потом по возможности исполнять назначенное. Нет, не планировать – зачем же смешить богов, духов, ноосферу или что там тянет за ниточки. Но чутко прикасаться к этим нитям, определяя по едва заметному напряжению, какая из них вскорости окажется потревоженной сверху. И потом доносить до людей своё предчувствие, формулировать неназываемое и овеществлять бесплотное. Не нужно никакого особого мастерства, будущее ведь уже существует в качестве водяных знаков, и проявить его – дело техники. Дора чувствовала себя Кассандрой, которой поверили, и не знала большего счастья, чем прийти вечером в полутёмную студию, переобуться в носки-тапочки с вязаным верхом и кожаной подошвой, наполнить высокий стакан прохладной, но не ледяной водой без газа, сесть за пульт, нажать кнопку «эфир» и откинуться на спинку кресла. На несколько секунд над городом повиснет тишина, оттенённая её спокойным дыханием, потом, может быть, стакан мягко стукнет о синее сукно стола, и мир, наконец, услышит, как она улыбается, когда произносит:

– Сегодня злая луна, девочки, ой до чего злая. Помните, какова она порой: сексуальная, печальная, иногда попросту скучная – и такое бывает с ней, но сегодня поберегите души вокруг вас, потому что у неё и когти, и зубы, и мускулистые ноги, на которых можно умчаться дальше, чем хотелось бы.

Голос Доры становится хрипловатым, чего с ней в обычной жизни не случается, разве что если лечь на живот, поднять голову и говорить в этой неудобной позе. Но сейчас она расслабленно сидит в кресле и смотрит в глубокое пространство впереди. Ей нужна темнота перед глазами, поэтому студия отделена прозрачной стеной, не задерживающей взгляда, от большого зала, который оканчивается окном и небом. И в это небо она рассказывает о том, как устроена сегодняшняя ночь.

Когда в ту первую встречу Джереми с особенным нажимом произнёс: «Услышат ли?», она решила, что речь пойдёт о горожанках, о тех, кто сейчас ловит её голос в местной сети интернет-вещания. Их программы шли без картинки, это принципиально – только звук, только интонация, которую каждый волен дополнять воображением, достраивая собственный, убедительный образ волшебника, создающего для него личную сказку. И Дора не сомневалась, что её речи предназначены лишь засыпающим женщинам, их будущим снам и завтрашнему утру, когда они проснутся, неся в себе семена её слов. Но с течением времени поняла: все эмомейкеры в глубине души знают, что заговаривают зубы чему-то неизмеримо большему, чем другие люди. То, что окружило город подобно дремлющей змее, то, что стережёт их мысли, до поры тихое, но всегда готовое разметать островок стабильной реальности, если притяжение тысяч рассудков ослабеет – оно тоже слушает.

Мейкер, осознавший это, обычно переживал кризис. Кто-то терял голос, боясь произнести в эфире лишнее слово, чтобы, не дай бог, не «поломать мир»; кто-то чувствовал пьянящую власть и пытался оседлать неназываемые силы, подбрасывая им важную, с его точки зрения, информацию, формулируя запросы на «счастье для всех, даром», а в результате «терял уши». Так на профессиональном жаргоне называлась ситуация, когда мейкера переставали слушать обычные люди. По большому счёту, он утрачивал чутьё, и если из кризиса молчания был выход, то этот демиургический кризис обычно заканчивался профнепригодностью. Джереми любил повторять: будьте органичными, как котики. Котики всегда уместны, естественны, идеальны. Они знают больше, чем понимают, и способны изменить многое из того, что выше их разумения. Но сила и добродетель котиков в том, что они этого не желают – живут, гармонизируя пространство, правят людьми, не питая ни малейших амбиций. Будьте котиками, и мир склонится перед вами, правда, вы этого не заметите.

Дора пережила первый, щадящий вариант кризиса, когда поначалу отказалась от импровизации в эфире, записывала заранее каждое слово и потом нервно сверялась со шпаргалкой. Джереми ждал, позволяя через это пройти: её провальные монологи на самом деле не транслировались. В течение нескольких недель Дора разговаривала сама с собой, а потом её как-то отпустило, она прикрыла глаза и запела, как прежде. Дора так и не узнала, что какое-то время вместо неё на аудиторию работал дублёр, хотя потом не раз наблюдала, как Джереми проделывает этот трюк с другими. Но будь ты хоть тысячу раз оракулом, Кассандрой, «проводником» или как это ещё назвать, о себе никогда ничего толком не понимаешь.

В остальном её жизнь ничем не отличалась от существования обычной женщины средних лет, с учётом особенностей их постапокалиптической эпохи, то есть была хоть и странной, но довольно насыщенной.

Ещё в допотопные времена культ молодости, характерный для начала века, сменился культом зрелости. Общество неуклонно старело, ленясь размножаться, продолжительность жизни увеличилась, и средний возраст американца приблизился к сорока. Первыми на эти изменения среагировали, как ни странно, глянец, индустрия моды и развлечений, и лишь затем подтянулись остальные отрасли. Когда оказалось, что эталонному платёжеспособному покупателю уже не двадцать пять и даже не тридцать, масс-медиа стали быстро меняться сообразно вкусам клиента. Дора ещё помнила, как это начиналось. Сначала из журналов исчезли худышки подросткового типа, сменившись на женщин в теле. Никто не хотел злить потенциальную читательницу, которая, просидев полжизни на диете, устала держать девичью форму и уже хочет расслабиться. И внезапно глянцевой диве стало можно иметь бока со складками, ляжки с намёком на целлюлит и внушительную задницу. А там и до морщин рукой подать! Сколько можно любоваться отфотошопленными личиками, пугаясь потом собственного отражения в зеркале? И гонорары пятидесятилетних манекенщиц, уже было ушедших в тираж, взлетели до небес. Всем стало интересно наблюдать, как стареют давно знакомые Адриана, Наталья и Бьянка, а восхождение новеньких «звёздочек» уже не казалось волнующим. Над ботоксными и силиконовыми куклами всё больше смеялись, и косметические фирмы потихоньку заменяли в своих слоганах слова «юность» и «свежесть» на «индивидуальность» и «здоровье». «Красота», впрочем, никуда не делась, но комплекс характеристик, составляющих это понятие, постепенно изменился. Возрастных моделей теперь политкорректно и уважительно называли «женщины с лицом», намекая, что девчонки-то безликие и бесхарактерные. Молодость аккуратно выводили из моды, населяя глянцевые страницы «товарами для здоровья».

Параллельно с визуальным рядом менялись и стандарты отношений. Пожилой бизнесмен, появившийся в обществе с юной девой, при условии, что это не его дочь, рассматривался как человек, не способный создавать и поддерживать серьёзные отношения с ровесницами, падкий на лёгкую добычу и продажную любовь. Молоденьких любовниц всё чаще прятали, и даже для эскорта начали нанимать эффектных женщин средних лет. Чиновники демонстративно женились на состоявшихся журналистках, художницах, адвокатках и режиссёрках (феминитивы уже прочно завладели умами), демонстрируя интерес к интеллекту, а не только к телу – «трофейные жёны» могли всерьёз осложнить карьеру и превратить политика в посмешище. Высший шик – супруга на десять-пятнадцать лет старше, такая добавляла баллы к любой репутации. Естественная человеческая тяга к свежей плоти никуда не делась, но перешла в разряд полупристойных желаний. Социологи пожимали плечами: а что такого? Сначала мужчинам запретили спать с двенадцатилетними девочками, потом с шестнадцатилетними, и теперь это никого не удивляет. Тенденция не угасает, и уже двадцатилетние партнёрши считаются неприличными, двадцатипятилетние немного смешны, и лишь тридцатилетние находятся на грани «престижного потребления».

На рынке труда юношей и девушек предпочитали задействовать в сфере услуг, не допуская в серьёзный бизнес. Учись, служи в армии, бегай курьером и официантом, развлекай пожилых дам и джентльменов, и лишь после тридцатника тебя, может быть, привлекут к настоящему делу. Стажёром для начала.

Гормональный фон общества снизился, и в моду вместо страсти вошли любовь-дружба, взаимопонимание и духовная близость. Впрочем, рынок стимуляторов взлетел до небес, но препараты для повышения либидо пока рекламировали только на последних страницах журналов.

Потоп чуть освежил ситуацию, в стрессовый период популяция снова потребовала горячей крови, но всё же молодость окончательно перестала быть фетишем, и женщины почти полностью утратили страх перед старостью. Страх смерти, правда, никуда не делся.

В этих условиях зрелость Доры протекала достаточно уютно. Эмомейкеры не афишировали своих занятий, их даже не узнавали по голосам, идущим в эфир с небольшой обработкой, так что звёздами они не были. Для большинства Дора оставалась привлекательной дамой, свободной и обеспеченной, с необременительной работой и лёгким нравом. Среднего роста, но довольно худая, так что казалась высокой, узкое лицо обрамляли почти натуральные пепельные локоны, глаза светлые, но не голубые, а какие-то песочно-серые. Она почти всегда выглядела уверенной и спокойной, если бы не лёгкая нервность нижней части лица, небольшой тик, накатывающий изредка: тогда левый уголок рта чуть сползал вниз и пульсировал. Эту дрожь чувствовала только она, а собеседник замечал странную кривоватую улыбку, которую Дора непроизвольно пыталась прикрыть рукой. Случалось это крайне редко и без видимых причин. Например, однажды, когда она вошла в комнату и увидела любовника, рассматривающего её телефон. Он тут же отложил мобильник, экран не светился и вообще был запаролен, но Дора тогда минут пятнадцать пыталась унять лицо. Позже бедный парень никак не мог взять в толк, почему она «свернула» их связь. Она и сама не могла.

Дора была из тех, кто по нынешним меркам «не умел строить отношения», то есть предпочитала юношей на треть моложе себя. Для них она становилась комфортной подругой, умудряясь не впадать ни в материнскую заботливость, ни в педагогическую надменность. Наоборот, с ней мужчины, до тридцати, вынужденные ходить в мальчиках, наконец-то чувствовали себя уверенными, ответственными и бесконечно опытными. Она-то, по их мнению, ничего толком не знала о жизни, попав из-под родительского крыла в объятия мужа, а затем на свою непонятную, но непыльную работу. Казалось, катаклизмы и кризисы проскользнули мимо этой женщины, и даже время едва оставило следы на её лице и теле. Конечно, успевшие задержаться около неё замечали в конце концов и постоянную диету, и силу воли, и сдержанность чувств, но считали это притягательными странностями. Именно поэтому Дора предпочитала молодых. Ровесники быстро догадывались, что она холодновата, упряма и, в сущности, скучна, потому что слишком дозирует эмоции, и уходили к более энергичным особам. А юноши никуда не спешили.

В тот вечер, когда Дора занималась своими подсчётами, она не работала и спать легла рано. Была середина недели, свиданий не планировалось, поэтому она прибрала дом, приняла душ и залезла в постель с электронной книжкой. Очередной автор из допотопных времён изощрённо терзал свою фантазию, пытаясь позаковыристей изобразить ближайшее будущее. Понятное дело, действительность его жестоко переиграла, но роман всё равно остался занимательным, хотя бы ароматом времени, когда мир ещё был большим и понятным. В десять она проглотила дозу успокоительного: невинный препарат, не вызывающий привыкания, с небольшим побочным эффектом – иногда случались яркие и странные сновидения. Но Дора, с её-то профессией, дорожила любыми неожиданными переживаниями. Она запила капсулу водой и к одиннадцати потушила лампу.

Проснулась около часа ночи, рывком села в постели и включила свет. Потянулась к столу и нашла листочки с вчерашними записями. Посмотрела на столбики цифр – так и есть, ошибка. Дора забыла отнять от общего срока «потерянных дней» примерно семьдесят пять. Пятнадцать месяцев, когда у неё не было месячных. Время, которое была беременной, а потом кормила грудью. Этот период она совершенно позабыла. Как и следующие семнадцать лет.

3

Не нужно думать, что Дора была чудовищем и плохой матерью. Ребёнок оставался смыслом её жизни в первые несколько лет после рождения, тогда она познала величайшую близость и любовь, сильнее которой не существовало на свете. Все слова, которые знал сын, он услышал от неё (и от отца, но Элрой маячил где-то на границе их мира). Не было для него важнее звуков, чем её голос, и для Доры не было ничего важнее, чем голос сына. Он ловил каждое выражение её лица, а она – его. Они бесконечно интересовали друг друга и безраздельно друг другу принадлежали. Он состоял из клеток её тела, и маленькие мысли его и чувства были отражением её переживаний. У них всё ещё оставалось общее дыхание, и так продолжалось лет до пяти. Потом связь стала ослабевать, и это была самая большая печаль в жизни Доры.

Но поначалу они будто существовали внутри стеклянного шара с замкнутой экосистемой, и даже когда случился Потоп, она больше интересовалась здоровьем своего мальчика, чем будущим остального мира.

В два года у Гарри увеличились лимфоузлы и анализ крови показал неладное. Дора сходила с ума от ужаса и потому легко согласилась на серьёзное исследование – пункцию спинного мозга. Ей объяснили, что процедура проходит под сильным успокоительным, ничего опасного или болезненного для ребёнка в ней нет. Они приехали в клинику утром и только заняли хорошенькую палату, разрисованную котятами и медвежатами, как явилась улыбчивая медсестра, сделала Гарри укол, и едва он перестал плакать, радостно сказала:

– Молодец, храбрый малыш, а теперь нам пора! – И взяла его на руки.

Гарри заревел с новой силой, но медсестра невозмутимо двинулась к двери, и Дора поспешила за ней. Она видела несчастное испуганное лицо сына и лихорадочно думала, что следовало бы подождать, пока заработает лекарство и он перестанет бояться, но врачам наверняка виднее, и просто бежала до самой операционной, бормоча беспомощно: «Зайчик, зайчик, потерпи, я с тобой». Зайчик, зайчик, зайчик. Но он плакал так, что голубая фланелевая кофточка мгновенно промокла на груди от слёз и слюней.

Дверь захлопнулась, и через минуту Гарри завопил совсем уж отчаянно. Дора не выдержала и помчалась прочь, но даже в противоположном крыле здания казалось, что она слышит его крики.

Через двадцать минут затихшего ребёнка вернули, он мутно посмотрел на неё и закрыл глаза.

– Что… что с ним? – Сухие губы двигались почти беззвучно, но медсестра поняла и несколько смущённо ответила:

– Всё в порядке, это укол сказывается, теперь он проспит до обеда, – и быстро ушла.

Дора поняла, что угадала с самого начала – врачи поторопились, не дав успокоительному подействовать, и Гарри испытал весь этот кошмар вместо того, чтобы сопеть в полудрёме, как сейчас. Она упала в кресло перед его кроваткой и заплакала – от жалости, страха и стыда. Потому что она должна, должна была настоять, заставить эту чёртову ведьму выждать полчаса, не позволяя пугать и мучить ребёнка.

Позже порывалась написать жалобу, но радость оттого, что анализы оказались хорошими, немного смягчили горечь, а муж вообще высмеял её:

– С ума ты сошла, Дора, готова загрызть людей за ошибку. Последствий всё равно никаких, а ты будто не хочешь понимать, в каких условиях они работают. Опомнись, клиники до сих пор забиты ранеными, а ты носишься со здоровым парнем. Сказали же тебе: отклонения после простуд, с возрастом пройдёт.

Дора согласилась, но вина её никуда не делась, она ни на секунду не забывала слипшиеся от слёз ресницы и ужас на детском лице – ужас, который она не имела права допустить в жизнь своего ребёнка и всё-таки допустила.

Так на её совесть лёг первый камень из множества, создавших со временем неподъёмную груду. Камни падали каждый раз, когда она отворачивалась от его ищущего взгляда, потому что хотела спокойно почитать; каждый раз, когда ссорилась с мужем и замечала в углу сжавшегося от страха ребёнка; когда отводила малыша, полусонного и хнычущего, в школу; когда исчез Элрой и она впала в тоску, не сумев поддержать сына в его потере; когда Гарри вошёл в переходный возраст и она отстранилась, не зная, как ему помочь; когда он в семнадцать начал жить отдельно и Дора не смогла скрыть от себя облегчения. И как-то раз, получив электронное сообщение: «Мама, я уехал к деду, не волнуйся» – она поняла, что погребена под грузом вины и уже никогда не выберется. «К деду» – это он о доме на юге, в котором побывал только однажды, бессмысленным грудничком. Никакого деда там, конечно, не было, но потом, уже после того как Потоп отрезал их от мира, Дора часто рассказывала ему о доме своего детства, о кожаном чемодане, в котором её находили, о запущенном саде – Бенисио, конечно, прогнали после того случая, и ухаживать за деревьями и дорожками стали от случая к случаю. Гарри обожал эти истории и выспрашивал у матери подробности: как располагались комнаты, какие деревья росли в саду, по какой дороге подъезжали к воротам и где хранился запасной ключ. Он даже выучил адрес, но что значил адрес из прошлого, если непоправимо изменилась сама Земля.

И потому, когда он ушёл, Дора осознала, что потеряла его навсегда, и это был только её грех, результат её отстранения.

И тогда она сделала то, что отлично умела с детства – спрятала всё, с чем не могла жить, поглубже, и забыла. Нет, у неё не стёрлась память, но сын стал какой-то плоской фигурой, о которой совершенно необязательно думать ежедневно… каждую неделю… каждый месяц… год. Однажды она перестала вспоминать о его дне рождения, и четвёртое января превратилось в обычную дату в календаре. На это понадобилось несколько лет.

И вдруг сейчас, без предупреждения, без жалости, глубины её памяти разом осветились сразу во всех точках, как огромный зал с тысячей свечей, которые одновременно зажгли бесшумные вышколенные слуги. Она увидела всё: его, крошечного, беспомощного и брошенного; его, подросшего, никому не нужного, преданного ею; его, юного и абсолютно одинокого; его, взрослого, двадцатишестилетнего, каким не видела и не увидит никогда. Этого Дора вынести не смогла. Она сползла с кровати на пол, легла щекой на пушистый коврик в сине-зелёных абстрактных узорах, подтянула колени к груди и отключилась.

Увы, ускользнуть из ловушки, как в детстве, не получилось. Она очнулась через несколько часов от холода и боли. В груди саднило, как от ожогов, и ломота в скорченном теле ничего не стоила на фоне этой муки. И не было родителей, которые достанут спасительный шприц и заставят Дору забыть обо всём. Не было никого, кроме неё самой, страдающей и виноватой. И с этим пришлось что-то делать.

Она позвонила подруге.

Эстер, хриплоголосая француженка, осевшая в Штатах ещё в юности, в свои шестьдесят сохраняла ум, шарм и что там ещё положено иметь немолодой женщине, чтобы считаться шикарной. Отутюженные распущенные волосы, быстрая речь, пересыпанная французскими словечками, массивные кольца и шали – всё это делало бы её нестерпимо банальной, когда бы не доброта, с которой Эстер умела прижимать к груди горюющих женщин, заблудившихся детей и больных животных. Дора сейчас была и тем, и другим, и третьим и потому первым делом подумала о ней.

– Дорогая, – сонно спросила трубка, – ты сошла с ума или что-то случилось? Восемь утра.

– Случилось, Эстер.

– Тогда я слушаю. – Голос окреп, почти сразу избавившись ото сна. – Или лучше приходи, я дома.

– Иду.

Дора была благодарна за предложение, совершенно не понимая, как начать этот разговор по телефону, а вживую можно просто заплакать с порога. Что она и сделала, оказавшись в гостиной Эстер, обычно сумрачной в любое время суток.

«Немолодой женщине нужно правильное освещение», – говаривала хозяйка и дома пряталась от дневного света, предпочитая розовые лампы, расставленные в стратегически важных точках – за спинкой её кресла, в изголовье кушетки, возле зеркала. Но сегодня, ожидая Дору, Эстер раздвинула шторы, ведь им обеим не до игр. Она хотела увидеть лицо подруги и понять, насколько плохо дело.

Первый взгляд сказал всё, и она обняла Дору. Кофе стыл на столе, но речь шла не о привычных любовных переживаниях, требовавших неспешных разговоров и гадания, тут необходимы живое тепло и готовность слушать.

– Хорошая моя, – медленно произнесла Эстер через полчаса, убедившись, что сбивчивый поток слов иссяк. – Мне нечего сказать. Оба моих ребёнка не родились, но я не знаю, что такое вина. Если бы Господь хотел, он дал бы мне силы их сохранить и вырастить. Но я не смогла. И так во всём: когда я не справляюсь, то понимаю, что каждому даётся испытание по его силам. Делаю, что могу, но чего не могу – не делаю, – она позволила себе улыбнуться. – И это не моя вина, таковы обстоятельства, такова данность. – Она чувствовала, будто заговаривает раненое животное, поэтому не особенно заботилась о смысле слов, а только об интонации. – Думай о том, что ты сделала для сына: он родился, увидел этот мир, провёл с тобой много прекрасных дней и был счастлив. И он, возможно, жив, ты зря хоронишь мальчика. Мы не знаем, что там, за пределами нашей округи, но люди уходят сотнями. Скорее всего там сложилась собственная реальность, и не факт, что она хуже нашей. Возможно, он живёт в мире больших дорог и большой свободы. Возможно, он увидел океан. Возможно, он даже вернулся в дом твоего детства. Дора, любая мать чувствует то же, что и ты, – когда её ребёнок вырастает, она ничего не знает о мире, в котором он живёт, даже если думает иначе. Много ли твоя мать знала о тебе?

Эстер почувствовала, что сделала ошибку – Дора снова напряглась и лицо её, почти расслабившееся, отвердело.

– Она была паршивой матерью, и я пошла в неё. Хотя поначалу считала по-другому. Но спасибо тебе, Эстер, ты помогла больше, чем думаешь. И не беспокойся: со мной всё будет в порядке. Я пойду, мне ещё работать вечером, надо выспаться.

Когда за ней захлопнулась дверь, Эстер вздохнула и потянулась к бару – десятый час, но без капельки рома не обойтись. Обычно утешение давалось ей легко, она чувствовала себя обновлённой, делясь энергией с кем-то слабым, впитывая взамен его эмоции. Но тут невольно пришлось заглянуть в собственную душу, а этого она не любила.

Дора, выйдя на улицу, вызвала Джереми, дождалась ответа и сказала умирающим голосом:

– Джери, дружище, я заболела. Прости, но опять упало давление. Утром приезжал врач, мне нужно минимум два дня, чтобы отлежаться. Сумеешь меня заменить?

– Что с тобой делать, болей, конечно. Выдерну Агнесс, она всегда говорит, что могла бы работать и побольше. Я не сторонник таких вещей, наши люди не должны превращаться в диджеев, тупеть и снижать качество… Ладно, ты в курсе моих взглядов. Выздоравливай и выходи на будущей неделе вместо Агнесс.

– Спасибо, прости.

Дора нажала отбой и невесело улыбнулась. Предстоял долгий, очень долгий день, первый в череде таких же бесконечных дней, и конца им она не видела – будущее резко и бесповоротно изменилось.

За последние тридцать лет она научилась не только забывать, но и отодвигать на время те чувства, которые не получалось сразу пережить. Эта наука спала у нее в крови, доставшись по наследству от Скарлетт О’Хара и многих поколений американских женщин – невыдуманных безымянных поселенок, приученных справляться с природой, с собственной судьбой и чужой смертью, но в первую очередь с эмоциями, которые мешали выживанию. Казалось, потомки, выросшие в сытости и комфорте, утратили стойкость, но в нужный момент старая кровь набирала силу и помогала. Дора не хотела сейчас умирать от этого, вот и всё. Она отказывалась превращаться в рефлексирующий комок нервов или в оглушённый транквилизаторами овощ. Она даже не принимала никаких решений. Ей нужно это пережить. Ей нужно это исправить. Ей нужно… Она поняла, что есть только один выход – найти Гарри. А ещё точнее – пойти его искать. В движении к нему было спасение, и если суждено сгинуть по дороге, это всё же лучше, чем гнить здесь от стыда и горя.

Она ничего не решала и потому не обдумывала последствий – следовало действовать шаг за шагом, выполняя задачи одну за другой, а не размышлять о смыслах, иначе с места не сдвинешься.

Что она сделает, уехав из города, где окажется, кого встретит, как справится с непредсказуемыми проблемами? А если найдет Гарри, что тогда? Вдруг он не захочет её видеть? Ответов нет, и она не собиралась их искать.

Следовало подготовиться к путешествию.

Она вертела в руках нож «морских котиков», подарок одного из редких взрослых любовников, – тёмное, напоминающее мачете шестидюймовое лезвие. «Как средний член, – сказал ей тогда Марк, криво усмехнувшись. – И тёзка мой, “Марк Ли”, в честь одного парня, погибшего в Ираке». Дора благоразумно промолчала. У Марка имелся серьёзный комплекс насчёт собственных размеров, поэтому она старалась не только не допускать никаких шуточек, но и не упоминать члены, дюймы и не показывать ему линейку без нужды. Теперь, несмотря на подавленное настроение, она улыбнулась своим воспоминаниям. Дурацкое было время: рядом мужчина, настойчиво доказывающий свою брутальность, чтобы компенсировать чудовищную, разрушительную неуверенность. Ей в самом деле приходилось жёстко следить за собой – однажды он увидел в ящике стола вибратор и придирчиво измерил. Окажись тот больше пяти с четвертью дюймов, которыми обладал Марк, её ожидал бы вечер, полный раздражения и придирок по незначительным поводам. Но игрушка была маленькой и тонкой, и он лишь снисходительно спросил:

– А почему покрупнее не взяла? Женщины же любят большие?

– Мне достаточно, – ответила она и мысленно поблагодарила Бога, что Марк не увидел содержимое нижнего ящика.

К счастью, их нелепая связь скоро закончилась, научив Дору осторожности в обращении с больным мужским самолюбием. И она наконец-то с облегчением признала то, что всё время скрывала даже от себя: в этих отношениях ей действительно не хватало… м-м-м-м… глубины.

Эстер, услышав эту историю, расхохоталась, а потом заключила:

– Именно поэтому, деточка, мы и предпочитаем больших. У них нет комплексов, им уже не надо ничего доказывать женщине и другим парням, за них всё решила природа. К тому же мужчина с маленьким членом щедрым не бывает, заметила? Таким как один раз недодали, так они и чувствуют себя обделёнными всю жизнь и считают несправедливым тратиться на других людей.

Дора вспомнила его редкие нелепые подарки и согласилась.

Но сейчас «марк» пришёлся кстати, им можно и веток для костра нарубить, и мясо нарезать, и отпугнуть кого-нибудь. Правда, ещё дед говорил Доре: «Оружие, которым не умеешь пользоваться, принадлежит врагу». Она понимала, что любой, кто крепче ребёнка, способен отобрать у неё нож и прирезать им же. Но холодная сталь в руке всё же согревала.

Теперь Дора задним числом удивлялась, сколько всего успела узнать от деда, ведь он умер, когда ей исполнилось шесть – зачем бы ему рассказывать крошечной девочке об оружии? Похоже, он был одиноким человеком и говорил с ней, как с котом, не надеясь на понимание и, пожалуй, не желая его. Беседовать с ребёнком, который на семьдесят с лишним лет моложе тебя, это всё равно что запечатывать записки в бутылки и бросать в реку безо всякого представления о том, кто их получит. Повзрослев, Дора вдруг начала вылавливать эти послания из памяти и обнаружила обрывки странного опыта, подробности незнакомого быта или практические советы, бесполезные в её прежней жизни. Зачем-то она знала, что у путешественника в кармане всегда должны лежать и спички, и зажигалка. Спички обязательно завёрнуты в непромокаемый пакет, а зажигалка – газовая, её дольше хватает, чем традиционных бензиновых zippo.

У Доры в доме как раз завалялся такой турбо-пистолетик с маленьким сменным баллоном, до сих пор нетронутым. Тоже подарок мужчины, правда, этого она любила.

Он появился через несколько месяцев после исчезновения Гарри, когда Дора медленно тонула в осознании вины – не разглядела, не уберегла, не отдала ему всю любовь, которую имела. От бурных проявлений нежности к сыну Дору удерживали какие-то смутные представления о воспитании: «ребёнка нельзя баловать, – говорила мама, – мальчика нужно растить в строгости». В первые годы материнства Дора много носила ребёнка на руках, он часто болел и требовал утешения, да и без того ей нравилось его обнимать, чувствовать тяжесть и тепло. Потом Гарри вырос, и пришлось следить за собой, чтобы его не тискать: она судила по себе, её-то в детстве утомляли бурные проявления родительского внимания, и Дора постаралась сделать для сына лучшее, что могла – оставить его в покое. Но, как выяснилось, переусердствовала. Теперь её руки жгло от тоски по прикосновениям к его шёлковой макушке, а на груди снова разгорелась точка лазерного прицела – там где прежде покоилась его голова, когда он, маленький, сидел у неё на коленях. Дора прокляла всю свою выученную сдержанность, представления о границах и дистанции, с которой явно переборщила.

Она боялась увлечься жалостью к себе и выпасть из жизни и по пятницам иногда ходила на вечеринки, стараясь не выглядеть там дохлой вороной в своих чёрных платьях и с бледной физиономией. На одной из них и случилась вся эта глупость, о которой пишут в романах: она вошла, он обернулся, и свет лампы упал на его профиль – будто из мрамора вырезали и тут же отпечатали в её сердце, прямо вместе с цепким прищуром юного бабника, блудливой ухмылкой и самокруткой в углу рта. Дора подошла поближе и остановилась перед ним, задрав голову, а он поглядел на неё сверху и дал затянуться, и потом они как-то очень быстро договорились, практически без слов, что сегодня уйдут вместе.

Дора тогда решила, что вот он – шанс измениться. Всю жизнь она удерживала сердце в узде, старалась не навязываться и не давить своими чувствами на людей – история с Бенисио научила, что от искренних порывов толку не бывает, а позора не оберёшься. А тут подумала – какого чёрта? Сама выбрала, прыгнула к нему в постель, наутро объяснилась в любви и потом при каждом удобном случае говорила, как он ей важен, дорог и «как ты красив, возлюбленный мой, как прекрасен». В ней даже зашевелилась надежда на вторую попытку – вдруг получится ещё раз забеременеть, от него будут красивые дети.

Он же любил её слушать, с удовольствием с нею спал, но напор этой малознакомой женщины озадачивал. Замуж не просится, ничего не требует, желает любви – но где же её взять с порога? Хотя он с наслаждением купался в её чувствах, раскрывался навстречу, на глазах утрачивая налёт нарочитого цинизма, который часто образовывается у юношей годам к тридцати, расцветал, расслаблялся – и однажды без памяти влюбился. Правда, не в неё, а в какую-то более молодую девушку, за которой пришлось немного поухаживать, самую малость, прежде чем они съехались и стали жить вместе.

Столько лет прошло, а Дора помнила каждое мгновение их последней встречи: долгий нежный секс, в котором ей почудился привкус печали, и она тут же спросила. И его нехитрый ответ: «Я девушку полюбил». Она могла поручиться, что её память хранит даже геометрический узор на застиранных простынях и рисунок из мелких чёрно-синих пятен на подушке. Формой они напоминали фасолины и были разбросаны так хаотично, что казалось их сочетание нигде не повторяется. Но на штампованной фабричной ткани повтор неизбежен, и Доре в тот момент стало чрезвычайно важно найти систему, будто разберись она в этом сейчас – всё ещё получится исправить.

Но он говорил и говорил, какая нежная, чистая и строгая девушка ему встретилась, как он сразу всё понял и как благодарен Доре за её любовь – теперь, кода он узнал, как это бывает. Говорил и говорил, и Доре ничего не осталось, как начать одеваться, но, натягивая платье, она поглядывала на наволочку и под конец всё же увидела, что расположение фасолин повторяется через каждые три дюйма.

Но это ничего не изменило, она попрощалась, не поцеловав его напоследок, а он как-то по-мальчишески растерянно оглядел комнату и схватил со стола небольшую турбо-зажигалку:

– Вот, тебе на память.

Она даже не нашлась что ответить, так и ушла, сжимая зелёный пистолетик. Плакала всю следующую неделю, не останавливаясь, днём и ночью, засыпая и просыпаясь в слезах, даже пришлось взять небольшой отпуск, а потом перестала. От этой истории у неё осталось знание, что непотраченную любовь нельзя передать другому человеку, для каждого нужно выращивать свою. И такая вот штука полезная, теперь в дороге пригодится.

Дора готовилась к путешествию серьёзно, набила машину тёплой одеждой и ещё кучей вещей, необходимых в пути, и даже собрала не очень большой пакет с защитными кремами от солнца и холода. Это не считая тревожного рюкзака с самым-пресамым важным, включая лекарства, которые стали после Потопа на вес золота. К счастью, сохранилось несколько лабораторий, способных выпускать несложные препараты. Оставалось купить специальной походной еды: консервы, шоколад и «корм-пакеты».

Так назывались витаминизированные брикеты быстрого питания, придуманные незадолго до Потопа. Они заполняли армейские склады, штаб-квартиры благотворительных организаций и нижние полки в супермаркетах. Брусок размером с пачку сигарет следовало положить в кастрюлю, залить парой литров воды, можно холодной, и подождать минут десять. Получалась пищевая масса, содержащая суточную дозу необходимых для организма веществ, она прилично насыщала и даже имела некоторый вкус благодаря пакетикам с приправами. Оставалось разложить на тарелки и съесть нечто с ароматом бекона, сыра или шоколада. Производителю порция обходилась около двадцати центов, покупателю примерно доллар.

Многочисленные исследования утверждали, что на этой еде можно прожить годы, не заработав даже особых проблем с пищеварением. Военные поначалу воодушевились – кормить армию стало дёшево и быстро. Помешанные на диетах дамы тоже с восторгом ухватились за новый продукт: разламываешь брикет пополам, вот и полторы тысячи калорий, и полный желудок. Газеты прозвали его просто «корм» и кричали, что на Земле вот-вот не останется голода и нищета третьего мира уже не так страшна – по крайней мере, все будут сыты.

Первыми тревогу забили армейские психологи: после трёх месяцев на «корме» солдаты напрочь утрачивали аппетит и интерес к жизни, никакие добавки не могли отбить специфический привкус, а неменяющаяся консистенция вызывала тошноту. Люди из бедных кварталов пожимали плечами – спросили бы нас. Прожить на пять баксов в день можно, трудно не повеситься от тоски. От однообразной еды веет безнадёжностью, на которую тело реагирует однозначно – депрессией и болезнями.

«Корм» остался в армии в качестве энзэ, из магазинов тоже не исчез, но покупали его в основном туристы, собирающиеся куда-нибудь в дикие места. Зато после Потопа склады, забитые им, стали настоящим богатством, особенно на первых порах, пока не восстановилось фермерское хозяйство. Именно поэтому те, кто не погиб в катастрофе и хаосе первых недель, не умерли от голода и сохранили относительно здравый рассудок – сытость успокаивает. Мир, допустим, рухнул, и прежнего не вернуть, но пока в животе тепло, трудно до конца поверить в смерть.

Перед поездкой за едой Дора пошла в душ и заглянула в зеркало. Голова почти чистая. Тонкие светлые кудри не доставляли ей особых хлопот. В детстве было иначе, она родилась с прямыми волосами, которые с подросткового возраста начали отчаянно пачкаться – вымытые утром, они теряли вид уже к середине дня, слипались и выглядели редкими. Мама считала, что завивка не для девочек, да и в её школе господствовала мода на отутюженные пряди. Но после свадьбы она наконец-то решилась и с тех пор чувствовала себя гораздо счастливее. Во время Потопа волосы выпрямились и отросли, но постепенно жизнь вернулась в нормальное русло, местный химический заводик в числе прочих веществ первой необходимости начал выпускать средства для завивки, не такие безопасные, как прежде, но неплохие. Причёска была для неё важным показателем комфорта – пусть не идеально ухоженная, но обязательно пышная. Волосы спускались на щёки, а длинной чёлкой можно прикрывать лицо, когда смущаешься. Тёплая кудрявая волна отделяла от людей и немого защищала.

Сейчас она придирчиво осмотрела корни – достаточно ли чистые, чтобы выйти из дома. Взяла редкозубый гребешок и тщательно расчесала пряди, в одну сторону, потом в другую. Встряхнула головой, вытащила из зубьев несколько запутавшихся волосков, снова расчесала.

Всё-таки решилась, включила душ, открыла шампунь. Потянулась к полочке и достала бритвенный станок.

Через полчаса всё было кончено, она взяла полотенце и снова взглянула в зеркало.

Голова выглядела почти круглой. Дора восхищалась удлинёнными силуэтами эфиопок, у которых овальный череп плавно переходил в тонкую бесконечную шею и узкую спину. Её собственный крепко сидел на обычной шее, не толстой и не короткой, обыкновенной. Линия подбородка пока не провисала… не слишком провисала, щёки возле рта всё же чуть опустились, но если улыбнуться, то почти незаметно. Но Доре не хотелось улыбаться. Как не хотелось и выбирать выгодный ракурс для своего нового беззащитного лица. Выбритая кожа была иссиня-бледной, лоб и виски тоже раньше прятались под волосами и никогда не загорали. Нос и щёки на этом фоне отдавали желтизной, но Дора подумала, что незлое осеннее солнце постепенно сровняет тон.

Огромная парковка перед торговым центром как всегда забита, автомобиль пришлось бросить далеко от входа. Пригородный гипермаркет Wal-mart располагался в бесконечном ангаре, полки тянулись милями, и посетителям выдавали электрические самокаты с корзинками для покупок. Дора не рискнула оставлять рюкзак в машине, повесила его на руль самоката и решительно покатила вперёд.

Сначала процесс покупок доставлял некоторое удовольствие. Ей понравилось выискивать самые калорийные, «долгоиграющие» и нетяжелые продукты, тщательно выбирать между пряниками, сухофруктами и вяленым мясом. «И картошки, чтобы запечь в костре», – подумала и взяла шесть… нет, пять штук. А пряники выложила. Таблетки для обеззараживания воды нашлись в туристическом отделе, тоже распродающем содержимое армейских складов. Там же попался крошечный и тёплый спальник с пенкой – Дора понимала, что машину довольно скоро придётся бросить, вряд ли до самого юга её ждут станции зарядки электромобилей. А значит, ночевать предстоит под открытым небом. Лёгкий овальный алюминиевый котелок, чтобы готовить на огне – она никогда не делала ничего похожего, но твёрдо знала, что у порядочного путника обязательно должен быть котелок.

Корзинка уже переполнилась, огромную и невесомую упаковку корма пришлось прицепить снаружи в фирменной валмартовской сумке.

Дора потихоньку начала уставать, оживление схлынуло – ещё немного, и весь пар уйдёт в свисток, подготовка сожрёт остатки энергии, захочется домой и будь что будет. Дома она, возможно, заснёт, но завтра, завтра наступит новый день, который придётся прожить в тех же декорациях и с тем же камнем на сердце. И ещё день. И еще. Дора отогнала сомнения и быстро поехала к кассе, а потом к выходу. Оглядела бескрайнее пространство, уставленное автомобилями, и вдруг затосковала так, что оттолкнулась посильнее и покатила на дорогу. Машина, набитая тщательно подобранными вещами, стояла слишком далеко, и мысль о ней была тягостной, как и вся жизнь.

Дора мчалась по обочине и чувствовала, что не просто спокойна, но и счастлива – не только впервые со вчерашней ночи, но и за несколько лет. За щекой таял квадратик горького шоколада, ветер гладил голую голову, длинное тёплое платье развевалось, куртка раздувалась, и она чувствовала себя и кораблём, и парусом, и бурей.

Она разглядывала аккуратные домики с лужайками, ровные квадраты чёрных полей, перемежающиеся жёлтыми лесопосадками. Чистая и пустая земля казалось самоочищающейся – нет людей, но нет и запустения. Дора знала, что это обманчивое впечатление: жители наверняка слишком заняты, чтобы болтаться на улицах попусту, но ей нравилось, как и прежде, воображать себя в одном из рассказов Брэдбери, на покинутой планете с умными домами и трудолюбивыми бессмертными роботами. Наверное, Гарри мог найти приют в таком безлюдном поселении. Нет, она не желала ему провести десяток лет в одиночестве, но проще всего представлять, что он законсервировался в безопасном уединении, где нет зла, а есть только книги и простая крестьянская работа. Если она пыталась думать о других бесконечных вариантах его судьбы, её охватывал ужас. Мир слишком непредсказуем и опасен, и лучше бы на этом не сосредотачиваться.

За себя, впрочем, она почти не боялась. Она, конечно, могла попасть в аварию, но вряд ли кто покусится на её бедное тело и маленький мешок еды. А в маньяков, нападающих без повода, Дора не очень верила. Наверное, потому что ненавидела испытывать страх. От тревоги проще всего отгородиться, убеждая себя, что случайные трагедии редки, при правильном поведении можно многое предугадать и договориться с кем угодно, разумный человек до некоторой степени застрахован от неприятностей. На практике эта теория не выдерживала никакой критики и даже вредила, порождая разговоры о виновности жертв, но Дору немного успокаивала, а ей сейчас годилась любая поддержка.

«Элрой-то уж точно поселился на ферме», – мысленно усмехнулась Дора. После того, как период растерянности и горя прошёл, она редко вспоминала о муже. Захотел новой жизни – что ж. Вряд ли он перебрался в другой уцелевший город, говорил же порой, что хотел бы работать на земле, как родители, вот и воплотил мечту. Женился, поди, на какой-нибудь бойкой девице. Он всегда с восхищением смотрел на «огневушек», по его выражению. А что? Нашёл себе хорошую, не ледышку, как она. Весёлую и тёплую. Добрую. Мужчины часто уходили от неё к таким. Каждый раз, когда один из них, рассказывая о знакомой женщине, ронял: «Она такая добрая», Дора подбиралась и начинала слушать внимательней. Умные-талантливые-сексуальные опасности не представляли, этого и у неё хватало, а теплоты недоставало. Может, дефект эмпатии – у неё получалось понять другого человека, только вытащив из своего опыта похожее переживание и пожалев себя в его лице. Это же разве доброта? Всего лишь другая сторона эгоизма. Дора не умела считывать по лицу настроение, не интересовалась, почему мужчина сегодня грустный и загадочный, захочет – сам расскажет. Да и вообще избегала любой боли, и своей, и чужой, не находя сил на глубокое переживание. Нет уж, пусть идут в объятия эмоциональных и открытых, к «огневушкам» своим и «печкам».

Справа блеснула холодная серая гладь, маленькое озеро отразило облако и кусты, Дора заметила мостки, ведущие к воде. Будь сейчас потеплее, неподалёку бы стояли машины, мальчишки в широченных трусах ныряли, а их родители хлопотали бы над барбекю. Воздух звенел бы от воплей и пахнул жареным мясом. Но теперь только небо, птицы и ветер заглядывали сюда, тревожа серебристую поверхность тенями и мелкой рябью. Хорошая примета, когда путь начинается от воды, значит, дорога будет лёгкой.

4

Через несколько часов стемнело, Дора ещё не выбралась в необжитые места, иногда попадались небольшие поселения, мимо часто проносились грузовики, пугая её дикой скоростью, а ещё сильнее она опасалась тех, которые притормаживали. В конце концов съехала в кювет, повесила на плечо синюю сумку с продуктами и рюкзак, припрятала самокат в кустах и углубилась в перелесок.

Брела всё дальше, отыскивая место для ночлега, и через некоторое время перестала ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Осенний лес благоухал влагой и грибами, шуршал, похрустывал и жил, не обращая на неё особого внимания.

Неизвестно, сколько она прошла, прежде чем увидела между деревьями отблески костра. Подкралась совсем близко и, как думала, бесшумно, когда её окликнули:

– Выходи на свет и покажи руки.

Дора пожала плечами, выбралась на поляну и продемонстрировала свой испорченный маникюр.

– Грязные, – сказала извиняющимся тоном.

Их было двое. Тот, что командовал, напоминал индейца: прямые немытые волосы, тяжелые черты лица, бисерные феньки на запястьях. Колоритный тип, но она взглянула на него лишь мельком и сосредоточилась на втором.

Это ведь странно, когда бросаешь всё, что имела, убегаешь, чтобы начать новую жизнь, и первым делом встречаешь мужчину, в котором будто сошлись все, кого любила раньше. Дора в самом деле любила высоких брюнетов с запавшими щеками и нездешними глазами. Такие парни часто смотрели сквозь неё так, будто прозревали за её спиной Бога. Понадобилось много времени, чтобы понять, что они просто смотрят сквозь неё. В них обычно не было ничего прочного, даже сердца разбивались лет в семнадцать, а к двадцати восьми окончательно превращались в пыль. Устремления сосредотачивались за пределами земного, они шли к совершенству – через духовные практики, психоделики и презрение к «Вавилону» и его благам. Вавилон, надо признать, не обращал на них особого внимания. Деньги казались им непонятной сущностью, не имеющей отношения к труду, каким-то дьявольским цветком, притягательным, но не идущим в руки. Среди них ходили истории о том, как некий богатый человек дал кучу бабок такому же, как они, парню, сказавшему пару простых слов в нужное время. Они все готовы были принимать дары за свою мудрость, но почему-то никто не приносил, а в возможность работать и зарабатывать не верилось. После Потопа они часто становились проповедниками, собирая вокруг себя таких же прозрачных людей, но окружающему миру недоставало щедрости. Из-за этого им приходилось кормиться мелким неквалифицированным трудом – например, быть курьерами, грузчиками и сезонными рабочими. Но то днём, а а вечером, вечером-то они становились гуру.

Зато эти парни слыли отличными любовниками – свободными, ласковыми, с медленной кровью, которую разгоняли с помощью веществ, и тогда она закипала.

Они всегда находились на Пути к высокой цели, и многие (не только доверчивые женщины) мечтали их сопровождать, чтобы чуть облегчить их участь и, если повезёт, одним глазком увидеть вершины, сияющие на горизонте.

И сейчас её сердце привычно рванулось в его сторону, ведь она как раз потеряла все свои смыслы, а у него явно хватило бы на двоих. К сожалению – или к счастью, – Дора теперь видела то, что ускользало в предыдущие годы: он был почти неживой. Не было ни любви, ни энергии, чтобы поделиться с кем-то, ему едва хватало на себя, и силы уже иссякали.

Тем временем индеец закончил её рассматривать и спросил:

– У тебя есть табак?

– Я не курю, – ответила она.

– Куда ты идёшь? – Голос полуживого красавца звучал почти без интонаций.

– Я иду искать себя, – сказала она так, чтобы он понял.

– А я иду, чтобы умереть.

– Что в принципе одно и то же, – заключил индеец. – Хотя ты врёшь. Когда женщина говорит, что ищет себя, это значит, что она ищет мужчину.

– Угу, а у мужчин «поиск себя» обычно выглядит как пьянство и безделье.

Она разозлилась, но тут красавчик сказал: «Посиди с нами». Дора покорно опустилась около огня и отдала им три картофелины из пяти. Подумала, что в прошлой жизни отдала бы все.

Костёр резко разделил пространство на свет и непроглядную темноту, заглушил собой лесные звуки и создал ощущения шатра, хотя на самом деле они были особенно беззащитны и открыты для ночных зверей. Но в цивилизованных местах хищных переродившихся тварей не водилось, ни в животном, ни в человеческом обличье. Поэтому Дора накинула капюшон, завернулась в шаль и расслабилась. Это явно не те люди, что могли бы её обидеть.

Через час индеец уже храпел, а бледный юноша, наоборот, ожил и разговорился. Отдавая дань его пафосу, Дора предложила обойтись без имён, и он с готовностью согласился. Про себя она назвала его, без затей, Красавчиком. Они успели поболтать обо всём: откуда пришли, где уже побывали, кем были до Потопа и кем стали теперь, какие вещества доводилось принимать. Обсудили, что на самом деле произошло с их миром, потом перешли к сексуальным предпочтениям. Тут Дора решила сменить тему, потому что вероятный исход беседы её не устраивал.

– Скажи, – спросила она, – а что тебя больше всего огорчает из сделанного тобой? Так, чтобы хотелось месяц жизни отдать, лишь бы вернуться и поменять?

Ей нравилось задавать этот вопрос, люди любят порассуждать о своём чувстве вины как о редкой болезни – со вкусом жалея себя и даже чуточку хвастаясь. Обычно ей легко удавалось найти слова утешения, потому что на самом деле каждый давно придумал для себя оправдания и жаждет услышать их из чужих уст. Оставалось только угадать и произнести вслух, и человек проникался доверием к ней, такой отзывчивой и мудрой.

Красавчик молчал. Пока он глядел на огонь, Дора любовалась отблесками пламени на его лице и с некоторой скукой ждала рассказа про одну девушку, которая была от него без ума, а он не ответил.

– Мама очень меня любила, мало сказать, она для меня жила. Каждая мысль, понимаешь? Каждый поступок…

Он входил в светлую палату с белыми стенами, видел на чистой кипенной подушке серое отёкшее лицо и сразу терял надежду. Она стала слишком чужой для этой свежей хрустящей жизни, будто её старое неповоротливое тело специально изолировали меж чистых простыней от остального мира, чтобы не запачкать его смертью. Он справлялся с острым уколом в сердце, садился на низкий стульчик, брал вялую руку, заглядывал в глаза и постепенно успокаивался. Там, за тусклой тёмной радужкой, была его прежняя мама, юная и сильная. Там была его взрослая мама, заботливая и уверенная. И мама, которая была всего полгода назад – тихая, любящая, тревожная, но вполне живая. Неполные шестьдесят давно уже не считаются старостью, впереди ещё лет двадцать, и он никогда не сомневался, что мама успеет увидеть его зрелость, дождётся внуков и получит в полное владение маленькую копию драгоценного сыночка, чтобы любить и баловать до умопомрачения. Его-то уже несколько тяготило её безмерное обожание, взгляд, неотрывно следящий за каждым движением, несвоевременные звонки. И вдруг она заболела и за несколько месяцев превратилась в умирающую старуху. Прежней осталась только любовь к нему. Он чуть не захлебнулся болью, когда в один из первых больничных дней она протянула ему баночку белково-углеводных консервов:

– Мне тут дают протёртое, чтобы легко глотать. Вкусно. Только я уже не хочу, а ты возьми, покушай, тебя-то некому покормить, пока я тут.

Прежде она готовила ему ужины каждый день и страшно переживала, если он исчезал по вечерам, не поев, а то и пропадал на несколько суток. Он давно уже собирался переехать и поселиться отдельно, но мама каждый раз немела от огорчения, когда об этом заходил разговор. Если бы кричала, уйти было бы легко, а так он чувствовал стыд, мрачнел и отступал. Казалось, жить вместе – достаточная жертва, и больше он ничем ей не обязан. На долгие разговоры и прогулки терпения уже не хватало, он старался сократить общение до минимума и как можно чаще ночевать у женщин или друзей.

И даже теперь, когда сидел у её постели и отчётливо видел, как мало в ней осталось жизни, он томился и рвался уйти. Ему хотелось выплакать своё горе одному, не на её глазах, хотелось погулять по городу и отвлечься, да и просто поспать – ночами он работал в баре, а остальное время почти полностью проводил с ней, выкраивая несколько часов для сна посреди дня, после того, как кормил её обедом. Сама она уже не могла есть, и он ложку за ложкой отправлял ей в рот те самые консервы, стараясь не частить и не зачерпывать слишком много. Она подолгу держала во рту смесь, а он следил за своим лицом, чтобы на нём не отразились скука и нетерпение.

Когда наконец уходил, покоя всё равно не было. Он настроил её телефон так, чтобы она могла вызвать его одним нажатием. Аппарат всегда был у неё под правой рукой, гарнитура на левом ухе, и она часто звонила ему, чтобы прошептать какие-то бессмысленные просьбы не плакать, беречь себя, покушать, аккуратнее вести машину. Чувство времени оставило её, и звонки начинались почти сразу же, как только он выходил из палаты.

Однажды он сорвался и перед уходом настойчиво попросил:

– Пожалуйста, не звони мне сегодня. Пожалуйста, дай поспать. Мне нужно всего несколько часов, иначе я рехнусь от усталости. Тётя Ханна зайдёт попозже, не дёргай меня хоть немного.

Он сам не заметил, как голос превратился в свистящий от раздражения шёпот. Опомнился, тут же улыбнулся, но она уже всё поняла, испугалась и кивнула:

– Что ты! Иди! Прости, деточка моя! Спи, я не потревожу, прости!

У порога он оглянулся на её виноватое лицо, ужаснулся себе и тому облегчению, которое испытал. Дома отключил звук мобильника, поставил будильник на шесть вечера и мгновенно уснул.

Резкий сигнал вырвал из сна, он взял телефон и увидел то, чего ждал и боялся. Шесть неотвеченных от тёти Ханны. Перезванивать не стал, натянул одежду и сбежал по лестнице. Пока ехал, звонков не было.

В палате сидела тётушка, сурово поджавшая губы при его появлении. Мама уже не открывала глаза и не откликалась на его голос, и он пробыл с ней до тех пор, пока не пришли врачи и не начали отсоединять трубки и отключать аппараты. Только тогда Ханна заговорила:

– Она тебя звала, всё время звала, пока была в сознании, смотрела на дверь сколько могла. А звонить не хотела, сказала, ты не велел, чтобы не разбудила. Что ж, надеюсь, ты выспался. – Голос её сочился ядом, и она имела на это полное право.

Красавчик рассказывал, не поворачиваясь к Доре, неотрывно смотрел в костёр, и она была благодарна за это. Она не знала, чем могла бы ответить на его взгляд.

– Так что не месяц, а год… два года бы отдал, всё равно с тех пор не жил. Не спал толком. Нет, погоди, я не ною, хорошее тоже было, женщины, друзья. Только кто мне теперь… Зачем? Никто меня больше так не любит. А я даже последнего не сделал, не попрощался.

– Послушай, она же не хотела, ей не до того было, она всё понимала и не ждала…

– Хотела! Ждала! Ханна сказала, до последнего. А я спал.

– Сука твоя Ханна, знаешь ли. Ты был с мамой много дней, она тебя видела, чувствовала заботу. Может, она специально тянула, чтобы уйти не при тебе. И неужели ты думаешь, она не оценила? Из-за нескольких часов?

– Нет, Ханна права, я урод. Только не знаю, как теперь с этим жить.

Дора поискала слова, аргументы и с печалью поняла, что их нет. Иное горе никогда не проходит со временем, его невозможно заболтать, рационализировать, избыть. Придётся как-то существовать с ним, сначала осторожничая и щадя себя, потом, если повезёт, сумеешь заключить свою боль в аптечный пузырёк из тёмного стекла с притёртой пробкой или в свинцовый контейнер для радиоактивных отходов. Избавиться нельзя, но можно хранить, не отравляясь, и даже попытаться быть счастливым рядом с этим могильником. Только этого никак не объяснить тому, кто горюет прямо сейчас. Дора ненавидела расхожий психологический совет «побудь в этом» – давай побудь ещё в аду, пропусти через себя огонь гнева, горя и стыда, прочувствуй до конца. Она считала боль мерзостью, в которой ни поэзии, ни урока. На самом деле никто не должен корчиться от страданий – ни человек, ни животное, и любой укол хорош, лишь бы утишить муку. Только не было такого укола, который бы помог этому мальчику.

Поэтому она даже не обняла его, а просто сидела рядом и ждала.

Постепенно он задышал ровнее, и тогда она разложила пенку, завернулась в спальник и постаралась заснуть.

Это была короткая ночь, но под утро она засобиралась. Индеец спал без задних ног, но красавчик зашевелился под одеялом.

– Пойдём с нами, – предложил он.

Она сделала вид, что думает, но на самом деле пыталась сообразить, в какой стороне трасса. От ночного тепла не осталось следа, перед ней снова был эгоистичный красавчик, замкнутый на своих переживаниях.

– Прости, у меня свой путь. – Эти парни уважают такие ответы.

Вообще-то, у неё было много путей, но она точно знала, что всякий, кто пойдёт с ним, неизбежно превратится в безымянного статиста и однажды угаснет за компанию. В той реальности, где они существовали, мир легко откликался на желание умереть, щедро предлагая варианты финала.

У её спутника, если он вообще нужен, должно быть больше жизни, больше огня для них обоих. Ей, конечно, нравились мужчины, у которых особенные отношения со смертью, но не до такой же степени.

Поэтому она попрощалась и ушла. Впрочем, отойдя на несколько миль, пожалела, что так и не узнала его имени.

На удивление легко Дора нашла свой самокат, с утра перелесок оказался не таким уж глухим и бесконечным. В батарее оставался заряд на несколько часов, был хороший шанс дотянуть до станции – при условии, что она есть где-то впереди. Но машины по трассе ездили, а значит, цивилизация здесь всё ещё существовала.

Утро выдалось прохладным, одежда отсырела за ночь, Дора чувствовала себя несвежей – хорошо хоть не добавился дискомфорт от грязных волос. Она задумалась об устройстве человеческой психики: теоретически, пережившие Потоп не должны бояться ничего на свете, ведь они видели конец мира, крушение цивилизации и медленное её восстановление. К тому же вся современная культура готовила личность к подвигу: каждый в глубине души знал, что однажды может оказаться на развалинах, в растянутой майке, с красивыми пятнами сажи на щеке и плечах, с решимостью во взгляде и пепелищем за спиной. В фильмах такое регулярно происходило и с клерками, и со скромными домохозяйками, которые от горя и бедствий перерождались в супергероев. И не то чтобы Дора была совсем дурочка, но всегда допускала возможность лишений и преодоления их, и когда случился Потоп, приготовилась к худшему. Но, как оказалось, необходимость разгуливать мокрой и грязной здорово подтачивала решимость. Во время катастрофы им несказанно повезло – дом остался цел, перебои с электричеством и водой, конечно же, никого не миновали, но уличные колонки работали, и у них был камин. А теперь ей стало так плохо и тоскливо, что снова пришлось остановиться. Очередное маленькое озеро позволило умыться, она переоделась в кустах и разложила платье и шаль на ветках, чтобы немного просушить.

Ужасно хотелось завернуться в тряпки и уснуть, но она не могла себе этого позволить. Размочила в воде четвертинку брикета и позавтракала. Холодное высокое небо вроде бы не обещало дождя, но всё-таки стоило поспешить. Дора собрала вещи, вытащила самокат и снова поехала вперёд. Жизнь немного наладилась.

Пару раз ей махали из окон проезжающих машин и предлагали подвезти, но всякий раз она отрицательно мотала головой. Попутчики могли разрушить её настрой: пришлось бы рассказывать свою историю, объяснять цели, выслушивать чужое мнение на этот счёт. А её собственное намерение было слишком хрупким и могло не выдержать, поэтому рисковать не стоило. И когда за её спиной снова раздался шорох шин, Дора напряглась. Но это был всего лишь велосипед. Пухленькая девушка на электровелике догнала её и поздоровалась. Они немного поговорили о станции, до которой оказалось всего полтора часа, и молча поехали рядом.

Зарядочные станции после Потопа не особенно изменились. Конечно, на них уже не было круглосуточных супермаркетов, игровых автоматов и многочисленных кафе. Только огромный генератор и склад типовых аккумуляторов, где всегда можно сдать пустой и получить полный. Если у тебя что-то нестандартное, придётся оставить свой на зарядке и подождать несколько часов. Какая-никакая забегаловка с едой и кофе тоже работала.

Девчонка без проблем поменяла свою батарею, а Доре не повезло, ей предстояло ждать. Поэтому она даже обрадовалась, когда спутница уселась рядом с ней за столик и принялась разворачивать чизбургер. Дора наконец-то смогла рассмотреть её как следует и теперь поняла, почему обошлось без лишних разговоров – девушке едва ли исполнилось шестнадцать и она сама не очень-то хотела расспросов. У неё было прелестное юное лицо сердечком, красные губы, длиннющие чёрные волосы и довольно бесформенное тело, упакованное в объёмную куртку и широкие штаны. Дора даже огорчилась, что красота безнадёжно спрятана под слоем жира, но с другой стороны, на дороге в таком камуфляже безопасней. А лишний вес наверняка исчезнет, если путешествие продлится подольше.

Девушку звали Си, по крайней мере, она так назвалась, а переспрашивать Дора не решилась. Несколько мгновений Дора внимательно смотрела на неё, а потом потянулась через стол и сделала то, чего всегда хотелось при виде шикарных шевелюр – отвела от виска длинную чёрную прядь и медленно пропустила между пальцами. Ей было интересно узнать, каковы на ощупь такие гладкие блестящие волосы, но раньше она никогда не смела попробовать.

– Эй, я не по этим делам, тётя!

– Прости! Я тоже, – успокоила её Дора. – Но меня слишком давно интересовало, как это – иметь густые долгие волосы, которые вот так спокойно спускаются по плечам до пояса. Не пушатся, не завиваются, не секутся, а стекают и не заканчиваются. Мне-то с ними не повезло.

Девушка перестала жевать и отложила сэндвич. На лице у неё появилось странное выражение, и Дора приготовилась к взрыву.

– Смешно. Нет, правда, смешно. Я была уверена, что это самое уродливое у меня, не считая жопы и брюха. Свисают с башки чёртовы жирные змеи, ни завить, ни уложить. Моя мама знаешь какая? Тоненькая, как щепочка, я в её джинсы перестала влезать лет в десять, и длинная, ноги мне по пояс. А волосы паутиной – светлые, лёгкие и тонкие. Угораздило же её в восемнадцать потрахаться с неизвестным мексикашкой и не сделать аборт.

Дора хотела была погладить девчонку по плечу, но опомнилась и убрала руку.

– Да ладно, она наверняка ни о чём таком не думала и хотела тебя, и любит без памяти, ты для неё самая красивая девочка на свете.

– Дооооо, она всегда говорила: «Я тебя всё равно люблю», потому что кто же кроме мамы такую уродку полюбит? А насчёт «хотела» – она против абортов, вот и всё, и отказаться от ребёнка ей совесть не позволила. Она же правильная. Во всём, кроме пристрастия к мексикашкам. Да и это от большой правильности, ходила в ночлежки, чтобы помогать беженцам, приметила одного красивого бродягу, ну, и помогла от всей души.

Дора попыталась улыбнуться:

– Эти парни бывают неотразимы, моя первая любовь… – И тут у неё перехватило дыхание, потому что говорить об этом она, оказывается, до сих пор не могла.

Но девочка и не слушала.

– А имечко? Знаешь, как она меня назвала? Сиело. Сиееело, как грёбаный велосипед или китайский смартфон. Хотела мексиканское имя, которое покажет, что она нисколько не стыдится. Показала, ага. Стыдиться пришлось мне. И всё время говорила про волосы. «У моей бедняськи воиси как коньская гииива, – девочка скорчила изумительно противную рожу и отчаянно засюсюкала. – Непослушные и неудобные, как вся наша маленькая Си. Есть в кого иметь эээээ… пышную растительность. Боюсь, в двенадцать лет ей уже придётся брить ноги».

– О господи. – Дора знала эту привычную родительскую бестактность, поэтому живо представила ощущения девочки, которую обсуждают поверх её головы.

– «А что такого, я же твоя мама». И всё время подчёркивала, что Си вся в папочку. А я до чёртиков хотела быть похожей на неё. В шесть лет вылила на башку целую бутыль перекиси, блондинкой решила стать. Мама успела смыть, пока я вся не облезла, но потом знаешь что сделала? Купила краску и выкрасила меня обратно в чёрный. Я, конечно, пегая тогда получилась, но почему не в русый хотя бы? Она просто не желала, чтобы я походила на неё хоть в чём-то. И ей повезло: у меня волосы чёрные и толстые, ноги короткие, нос широкий. Да ей даже нравилось, что я жирная! Сразу было понятно, кто эльф, а кто гоблинское отродье. А недавно знаешь что мне сказала?

– Что ты красавица? – Дора слегка улыбнулась, вспомнив свои разговоры с мамой.

– Как ты догадалась? Заявила, будто всегда считала меня страшно красивой, боялась, что я пойду по рукам, если не привить скромность. «Темпераментом ты в отца, если бы я не сдерживала, давно бы пустилась во все тяжкие». И тут, знаешь, я сломалась. Это я, выходит, слишком красива, чтобы обращаться со мной по-человечески.

В двенадцать у неё неожиданно выросли сиськи. Собственно, наклёвываться они стали ещё в десять, но до поры прятались под свободными свитерами и не лезли никому на глаза. А в двенадцать вдруг обнаглели и вывалились на всеобщее обозрение. Сиело поняла это по взглядам мальчишек, которые начали перешёптываться за спиной. Другие девочки тоже потихоньку превращались в девушек, но у неё разом образовалась торчащая грудь размера C, которая на тонкой фигурке выглядела вызывающе. В школьной столовой, в спортзале, на экскурсиях Сиело чувствовала пристальный интерес самых разных мальчишек, от туповатых хулиганов, до самодовольного красавчика Финли. Он даже заговорил с ней как-то раз, хотя не в его правилах замечать мелюзгу на два класса младше. Сиело так разволновалась, что погрузилась в мечтания на несколько дней: вот он поднимает на неё свои изумительно-синие глаза, откидывает со лба белокурую прядь и говорит… Ну, что-нибудь важное: «Ты красивая», или «Давай я тебя провожу». К концу недели она уже была смертельно влюблена.

Но кроме Финли на неё засматривались и более неприятные типы. Джуд, Калеб, Рори из старших классов и мелкий Сет из параллельного, пытавшийся прикоснуться к ней при любой возможности, когда проходил мимо. Вместе мальчишки составляли ядро небольшой банды, которая была головной болью преподавателей, а теперь ещё и для Сиело. Она боялась их и старалась обходить по широкой дуге, сутулясь и втягивая шею каждый раз, когда встречала нахальные взгляды. Больше всего хотелось закрыть сиськи руками, и она отчаянно злилась, что мамина безупречная маленькая грудь ей не досталась – как волосы, ноги и холодноватая уверенность в себе.

Мама вроде бы ни о чём не знала, но однажды завела странный разговор, неожиданно ранивший Сиело. За ужином, когда с запечённой курицей в сухарях было покончено, мама достала из микроволновки кусок готового яблочного пирога, поставила перед ней и заговорила тем небрежным тоном, который всегда предвещал промывку мозгов.

– Не знаю, рассказывала ли тебе… Когда я училась в школе, у нас были такие девочки… я бы сказала, девочки, которых не уважали.

Сиело удивилась, но вроде бы поняла, о чём речь.

– У нас тоже такие есть – тупица Тилли и грязнуля Мэдисон, с ней рядом даже никто садится.

– Нет-нет, то были вполне привлекательные, даже яркие, но то, как они себя вели с мальчиками, то, что они им позволяли…

Сиело всё знала про секс, но не считала эту тему актуальной, её больше интересовали чувства, внимание, слова и, пожалуй, поцелуи. Она до сих пор ни с кем не целовалась и надеялась, что это будет кто-то прекрасный, вроде Финли.

– Мам, если ты об этом, то я знаю про презервативы, но меня не волнует вся эта ерунда…

– Сиело! – Стук ножа, звякнувшего о стол, слился с металлом в её голосе. – Ты не должна ни о чём таком даже думать в ближайшие годы. И обязана вести себя так, чтобы ни у кого не возникало грязных мыслей на твой счёт. Разберись со своей одеждой, все эти прозрачные майки и мини до пупа…

– У меня нет ничего похожего!

– Вот и не вздумай! Я вижу, как иногда одеваются девчонки из твоего класса. И последи, как обращаешься с мальчишками – никакого кокетства, не позволяй себя трогать, не допускай намёков. Они живо почувствуют, что ты из тех, с кем можно вольничать, и тогда тебя не спасти, пойдёшь по рукам, начнутся разговоры, а нормальные люди будут шарахаться.

Мама резко поднялась из-за стола и ушла к себе, а Сиело осталась в растерянности. Неужели то, что происходит сейчас в школе, означает, будто она уже «из тех, с кем можно»? Как же это случилось и что теперь делать? По крайней мере, ясно одно: с мамой об этом лучше не заговаривать.

Через пару недель в школе устраивали вечеринку по случаю окончания учебного года, и Сиело страшно волновалась. Их параллель впервые пойдёт на праздник со средними классами, и там будет Финли. Она ломала голову над тем, что надеть, и бродила сомнамбулой, представляя в мельчайших подробностях, как должна выглядеть, когда он явится, чтобы пригласить её на танец. На перемене отходила от других девчонок, чтобы спокойно помечтать. Как-то задержалась под лестницей, напряжённо решая: скинни или, может, голубое платье, которое делает её почти взрослой? Глубоко задумалась и не сразу сообразила, что уже не одна.

– А вот и наша красотка Си, – пропел неведомо откуда взявшийся Сет.

«Мелкий говнюк», – подумала она и собралась его оттолкнуть, но тут кто-то крепко схватил её за плечи.

– Куда же ты, Си, познакомься с моими друзьями. Это Рори и Джад… Хотя, я смотрю, Джад с тобой уже познакомился. – Сет захохотал, а Сиело с ужасом увидела загорелую исцарапанную пятерню, которая полезла под школьный пиджак и крепко ухватила её за грудь.

Сиело вскрикнула и резко откинула голову назад, стараясь ударить того, кто стоял за спиной. Лягнула гримасничающего Сета, резко дёрнулась и постаралась вырваться. Ей удалось, и она побежала по ступеням вверх. Урок уже начинался, поэтому времени заскочить в туалет и умыться не оставалось. Она влетела в класс красная и растрёпанная, но сумела проскользнуть на своё место незаметно. Ей было очень противно, хотя адреналин, гулявший в крови, делал ситуацию выносимой, в конце концов, она смогла дать уродам отпор и больше они не сунутся.

Но они сунулись. В пятницу около шести Сиело вышла из дома, чтобы побегать. Мама считала, что девочке пора следить за фигурой: её тело стало округляться вовсе не от лишнего веса, но крепкие мышцы ещё никому не помешали. Бегать по утрам до занятий она не успевала, зато вечером могла выкроить час, и рядом был большой парк, где постоянно прогуливались мамаши с детьми. Сиело затрусила по дорожке, но кругом сновала вопящая малышня, и она свернула на узкую тропинку. Вечернее солнце пробивалось сквозь свежую зелень, гладило Сиело по щекам, пятнами ложилось под ноги. Она откинула голову и от счастья на секунду прикрыла глаза. Тут её и схватили.

На этот раз их было четверо, и гадёныш Сет больше не болтал, а действовал. Её прижали к дереву, перехватили сзади руки и быстро зашарили по телу. Сначала до боли сдавливали и выкручивали грудь через одежду, потом чьи-то дрожащие пальцы задрали майку и прикоснулись к голой коже. Сиело вдруг поняла, что это впервые в жизни – впервые её трогает не мама и не врач, а какой-то мальчик, даже не разобрала, какой из них. Она знала, что однажды это произойдёт, но всегда представляла, как будет нежно и красиво. А потом кто-то из них её поцеловал, кажется, это Калеб неуклюже впился губами ей в рот. Сиело почувствовала, что чьи-то руки оттягивают резинку штанов, и принялась вырываться, как безумная. Ей всегда было трудно ударить человека, но сейчас Сиело превратилась в ураган. Она дралась молча и сама потом не могла понять, почему не кричала – кусалась и лягалась, но только шипела от ненависти, не догадываясь позвать на помощь. Через несколько долгих и страшных минут на тропинке показался прохожий, и мальчишки кинулись врассыпную. Сиело на секунду задержалась, одёрнула майку и тоже бросилась бежать.

И только дома, рыдая под горячим душем, она поняла, отчего не смогла поднять шум и не попросила у того человека вызвать полицию. Правда состояла в том, что ей было нестерпимо стыдно. Она оказалась из «тех самых» девочек, о которых говорила мама. Не сумела удержать на расстоянии этих уродов, внушить им уважение, и теперь её ждал позор.

В понедельник утром Сиело боялась идти в школу, но никто не тыкал в неё пальцем, а мальчишки не показывались на глаза. То ли перетрусили, что девочка пожалуется на нападение, то ли она слишком убедительно защищалась, но Сиело почувствовала себя увереннее. Похоже, она справилась с этой проблемой.

Чем ближе была вечеринка, тем дальше отступали дурные воспоминания и их место занимали другие тревоги: что надеть? А вдруг Финли и не посмотрит в её сторону? А если посмотрит, то что ему сказать? К пятнице она умирала от беспокойства, но зато определилась с одеждой: туфли на высокой платформе, в которых у нее иногда подворачивались щиколотки, зато ноги получались заметно длиннее; пышная юбка в складку и белая рубашка, которая светится в ультрафиолете. Не заметит её только слепой.

Мама оглядела наряд и заявила:

– Встречу тебя в восемь возле школы, и не заставляй меня ждать.

Сиело покорно кивнула. В глубине души она надеялась, что Финли проводит её домой, но прекрасно понимала, что с мамой не поспоришь.

В шесть музыка уже грохотала, расфуфыренные девочки изгибались на танцполе, а мальчишки неуверенно поглядывали на них издалека, прогуливаясь со стаканчиками сока. Сиело развеселилась и почти забыла о своих любовных переживаниях, Финли не появлялся, и она просто танцевала и смеялась с подругами. Время пролетело почти незаметно, в сумочке уже запищал мобильник, напоминающий, что через четверть часа мама за ней приедет. Сиело выбралась из толпы, чтобы немного передохнуть, огляделась вокруг и обнаружила, что Финли, оказывается, уже пришёл и внимательно за ней наблюдает. Как могла, девочка изобразила на лице улыбку, по её мнению, поощрительную и небрежную, а чтобы было понятнее, слегка кивнула. Он вроде бы сообразил, потому что начал продвигаться к ней навстречу. Как жаль, у неё совсем не осталось времени!

– Уже уходишь, малышка? – спросил он.

Ему-то исполнилось целых четырнадцать, и это, конечно, огромная пропасть. Он уже почти мужчина, а она всё ещё ребёнок, хотя и с большими сиськами. Поэтому Финли взял снисходительный тон и с интересом наблюдал, как она волнуется.

– Да, мама сейчас приедет, ничего не поделаешь.

– Ничего, в другой раз. Пойдём, провожу тебя до машины.

Это был невиданный успех, и Сиело выпорхнула из зала, не помня себя от восторга. Оттого и не заметила, что за дверями их поджидали несколько мальчишек. Один из них положил руку на плечо Финли, и тот на глазах утратил самоуверенность.

– Вы чего, парни, в чём дело?

– Финли, ты уводишь нашу девушку, – заявил Рори.

Сиело смертельно испугалась и попыталась отскочить, но их уже окружала небольшая толпа.

– Нашу шлюшку, если говорить прямо.

Финли изменился в лице и брезгливо посмотрел на Сиело.

– Вот уж не знал. Что ж, хорошего вечера. – Он развернулся, и его без слов пропустили.

– Нет-нет, не слушай их! – Сиело кричала, но слёзы не давали ей говорить. Она захлёбывалась стыдом и отчаянием, счастье внезапно и непоправимо испарилось, и больше всего на свете ей хотелось немедленно умереть.

Тем временем её подхватили под руки и поволокли в сторону шоссе. Она брыкалась, но ноги в туфлях на платформах подламывались, и только крепкая хватка парней не давала ей упасть.

Сиело поняла, куда её тащат. За дорогой пролегал пустырь, на котором стоял крошечный заброшенный сарайчик, пользующийся дурной славой. В нём собирались подростки, чтобы покурить, попробовать свои первые наркотики, а самые пропащие девчонки теряли там невинность на вонючих продавленных диванах. И кажется, Сиело предстояло сегодня именно это. Она взвыла от ужаса и снова забилась в руках мальчишек, но они уже пришли и её втолкнули в крошечную комнату с парой диванов и столом между ними. В свете пляшущего пламени двух свечей Сиело разглядела довольно взрослого парня, лет пятнадцати, не меньше.

– Так, вы что притащили, она же совсем малявка!

– Спокойно, Лукас, мы уже имели с ней дело, и она не возражала.

– Правда, малявка?

– Нет-нет, я не хочу, отпустите меня! – Сиела заикалась от страха, но появилась надежда, что этот парень за неё заступится.

– Если бы ей не нравилось, она бы нажаловалась мамке, когда мы прошлый раз её немного пощупали. А она продолжения хочет, сразу видно, мексиканская кровь, – заржал Калеб.

– Так, малявка, – сказал парень, – у тебя проблемы. Давай договоримся. Ты тут немного посидишь с нами и дашь на себе посмотреть. И потрогать. А потом мы тебя отпустим в целости и сохранности. Давай подними-ка юбку.

Сиело отчаянно замотала головой и забилась, но её только крепче схватили.

– Не хочешь? Тогда мы тебя просто трахнем все по очереди, такой вариант устроит?

Он схватил Сиело за горло и слегка сжал. Самую малость, но ей хватило, чтобы начать задыхаться.

– Ну что, трахаться или задерёшь юбочку?

– Ззззадеру.

Медленно, как во сне, она взялась за подол и начала поднимать его, и тут же к её трусам потянулись жадные руки. Раздался щелчок, Сиело озарила вспышка смартфона, но она только тихо плакала, и Лукас похлопал её по щеке:

– Ну, не реви, что такого, подумаешь, я твою письку увидел. Хочешь, я тебе свою покажу, – и начал расстёгивать штаны под гогот мальчишек.

Но тут распахнулась дверь и в сарай влетел Сет:

– Парни, быстро, сюда её мать идёт, разбегаемся!

Сиело молниеносно вытолкнули на улицу, Лукас дунул на свечки, и мальчишки мгновенно растворились в темноте. А растерзанная рыдающая Сиело оказалась лицом к лицу с мамой.

Дальше всё было просто и быстро. Крики, несколько пощёчин: «Ты такое же животное, как твой отец, вся школа видела, как ты пошла трахаться с толпой уродов», позорное возвращение к машине. Её снова волокли под мышки, но это были уже мамины руки. Дома слёзы, душ, врач, через несколько дней нелепая попытка вскрыть вены, потом срочный переезд в другую часть города. В полицию они не заявляли, мама в глубине души не сомневалась, что дочь сама виновата и расследование грозит им несмываемым позором.

Сиело пересказывала эту часть скороговоркой, нарочито огрубляя речь, но Дора слишком хорошо понимала горе, которое ей пришлось пережить. Девочку перестали выпускать на улицу, а осенью перевели на домашнее обучение. Так она и окончила среднюю школу, а к старшей уже превратилась в ту, что Дора видела теперь, – пухлую неуправляемую девицу с хамскими манерами, тонкими белыми шрамами на запястьях и чудесными сумрачными волосами. И теперь она сбежала из дома.

– Ты сказала маме, куда едешь?

– Ещё чего! Да я и сама не знаю. Просто взяла велик, рюкзак со жрачкой и поехала.

– И записку не оставила?

– Я оставила ей волосы. – Си откинула гриву и показала криво остриженный висок. – Отчикала прядь и положила на её подушку, пока она на работе была. Она же постоянно ныла, что мои патлы везде попадаются, вот и будут ей на память жирные волосы от жирной доченьки.

– Слушай, а позвонить ты ей не пыталась? Мобилка тут уже не берёт, но на заправке должен быть телефон. Мать же с ума от волнения сходит.

– Ты ничего не поняла, да? Я, может, хочу, чтобы она волновалась, чтобы сошла, наконец, со своего поганого ума, который позволил ей, такой суперженщине, потрахаться чёрт-те с кем и родить уродину. Лучше бы она от меня в детстве отказалась, чем потом отказываться всю жизнь.

– Прости, делай как знаешь. Только береги себя, пожалуйста.

– Да не боись, я в безопасности, жирные никому не нужны. Ладно, пора мне, рада была познакомиться и всё такое.

– Погоди, скажи хотя бы, куда ты собралась. – Дора и сама не знала, зачем ей это. Казалось невозможным просто так отпустить чужую девочку в неизвестность, но и чем ей помочь, она не понимала. – Вдруг нам по пути, проедем немного вместе?

– Нет уж, спасибо. Хватит с меня мамочек. Я, может, отца хочу найти, чего на свете не бывает.

– А ты хотя бы знаешь, где он, как его зовут?

– Городишко, в котором они познакомились, тут неподалёку. – Сиело уже встала из-за стола и пошла к велосипеду, но остановилась, оглянулась на Дору и негромко добавила: – Да какая разница? Мы же с ним так похожи. Если жив, я его узнаю. А если нет, любой подойдёт, кто не против жирной уродливой дочки.

Потом легко села на велосипед и покатила к дороге. Ветер раздул её огромную куртку, и Дора вдруг осознала, что девчонка меньше, чем казалась, и уж конечно гораздо меньше, чем думала о себе сама. Сиело давно скрылась, но перед глазами Доры всё ещё стоял силуэт в бесформенных тряпках, а на пальцах осталось ощущение от прикосновения к гладким густым волосам.

Прядь оказалась тяжёлой.

5

В детстве Дора любила долгие фильмы о путешествиях, вроде «Властелина Колец» и последних серий «Гарри Поттера», читала саги о мирах, где команда героев шла многие месяцы из одной части выдуманного континента в другую. В хорошие дни путник просыпался от солнечных лучей, нежно щекочущих закрытые веки, в плохие – от нападения врагов. Утренние сборы всегда были быстрыми: плеснуть в лицо ключевой водой, погрызть сухого мяса, покидать вещи в сумку – и вперёд, к новым приключениям. Вечером герой устраивался обстоятельнее, собирал хворост для костра, варил кашу или похлёбку в походном котелке, в ночи долго глядел на огонь, а потом заворачивался в плащ и засыпал на упругой гулкой земле – с тем, чтобы бодро вскочить на рассвете и устремиться к цели.

Надо признать, ласковое солнышко не будило Дору ни разу. Как-то она проснулась оттого, что койот лизал ей щёки. Как-то не смогла открыть глаза, ресницы слиплись и заиндевели от первых осенних заморозков, а кожу стянуло. В другой раз в спальник залезла стая мушек и устроила пирушку, после которой Дора опухла и чесалась четыре дня.

Главными врагами оказались не кочевники и орки, а сырость и холод. Нельзя взять и просто так положить пенку на землю, закутаться в одеяло и уснуть. Приходилось расстилать полиэтилен, подобранный на обочине, устраивать постель и остатком куска укрываться сверху, иначе роса пропитывала всё насквозь. Сразу заснуть, даже очень устав, у Доры не получалось. Она не то чтобы боялась, но не могла игнорировать голоса окружающего мира. Вокруг что-то топало, шипело, ползло, хрустело ветками, заполошно вскрикивало и выло. Она узнала, что небольшой ёж производит столько же звуков, сколько человек весом в сто десять фунтов. Что есть ночная птица, имитирующая вой волков. Что кабаны, конечно, страшно шумят, но неподвижными людьми не интересуются. В конце концов её спас тот же кусок полиэтилена, он сберегал не только от влаги, но и от тревожности – сам по себе так похрустывал и шуршал, что заглушал все внешние звуки.

И встать на рассвете и сразу выдвинуться в путь она тоже ни разу не смогла. Приходилось дожидаться, когда солнце поднимется выше, расстилать спальник и сушить его как следует с обеих сторон. Разумеется, современные материалы обещали непромокаемость и стойкость, но на практике влага убивала вещи очень быстро. И не только их. Раньше Дора боялась много чего – подурнеть, показаться смешной, нарваться на преступника, попасть в автокатастрофу, потерять квалификацию эмомейкера, высоты и жуков. Сейчас она боялась только промокнуть и простудиться, потому что болезнь очень быстро лишила бы её сил и в конечном итоге убила бы. Для этого достаточно сдаться, лечь на землю и замёрзнуть.

А ещё в книгах не писали про то, как концентраты влияют на пищеварение, как приходится пристраиваться в кустах, отгоняя кровно заинтересованных мух от голой задницы и дёргаясь от каждого шороха – ничего не попишешь, Дора стеснялась и даже в безлюдных полях не могла спокойно присесть на открытом месте.

И про то, как пахнет женское тело, если хоть пару дней не прикасаться к воде, – ох, если бы только по́том. Она научилась экономить, теперь хватало кружки, чтобы помыться с головы до ног.

И ей было так холодно, так чертовски мучительно ослепительно холодно купаться в родниках, обливаться из пластиковых бутылок, пролежавших всю ночь на ледяной земле, ополаскиваться илистой озёрной водой.

Осень выдалась тёплой и сухой, и Дора двигалась к югу, но зима всё равно наступала на пятки и подгоняла вперёд.

Среди неожиданных препятствий оказались и свойства характера, которые Дора числила своими достоинствами. Она всегда тщательно планировала каждый поступок, потому что не любила неприятных сюрпризов и не желала встречать их неподготовленной. Она будто стояла у доски под насмешливыми взорами одноклассников и учителя, и горше смерти было тормозить, мямлить, не знать ответа, а хуже всего – показывать потом плохую оценку родителям. В глубине души Дора точно знала, что нельзя разочаровывать людей, иначе тебя разлюбят. Ошибку ей не простят, нельзя допускать ни малейшего промаха, или, уж если катастрофа случилась, придётся тщательно её скрывать. Оттого она остро реагировала на возражения и замечания: всё пропало, её несовершенство замечено и будет наказано. И сама она до последнего не говорила людям о том, что нужно исправить, неважно, в личных отношениях или в работе. Ведь это чудовищная разрушительная бестактность, которая всё испортит. Поэтому Дора сначала долго была невероятно комфортной, а потом, необъяснимо для окружающих, взрывалась и сбегала – она видела выжженную землю там, где для всех остальных оставалось обычное пространство, пригодное для диалога и дальнейшей жизни.

И вот, чтобы не ошибаться, Дора бесконечно просчитывала и готовилась. Кроме прочего, это помогало справиться с тревожностью: ведь если проблему обдумать и найти выход заранее, она не застанет врасплох. Дора держала в уме множество ситуаций и решений – как быть, если забудешь ключ; план эвакуации на случай цунами; порядок действий, когда теряешь телефон; как поступить при переломе ноги. По её косметичке с набором таблеток, тампонами, салфетками, пластырем, плоскогубцами и рулеткой. Можно снять фильм ужасов – за каждым предметом стояла трагедия, которую она собиралась предотвращать. Одних обезболивающих, хотя и сильно просроченных, восемь видов: для спины, для зубов, от головы вообще и от мигреней в частности, от живота при месячных, при простуде, опиат для самых страшных случаев и обычный анальгин от всего остального. И это не говоря о трёх средствах от тревожности – дневного, вечернего и для внезапной беды.

В сущности, побег из супермаркета был её первым спонтанным поступком за долгие годы, но уже в первые дни после начала путешествия Дора взялась за старое, бесконечно измышляя опасности и придумывая планы спасения. Но дорога подбрасывала слишком много идей – маньяки, грабители, насильники, безумные водители, стихийные бедствия, дикие животные… На них Дора и сломалась. Шла и весело (о таких вещах недопустимо размышлять без самоиронии) прикидывала: интересно, а что, если сейчас появится гризли? Медведи и раньше водились в этих краях, а после разрушения зоопарков могут встретиться не только они, волки и кабаны, но и рыси, львы, пантеры, не говоря о крокодилах. Итак, что же ты сделаешь, когда на тебя вон оттуда кинется медведь? Дора так и сяк примеряла все известные стратегии: бежать, замереть, кричать, стучать железом о железо, дуть в свисток или притвориться мёртвой? И вдруг она осмелилась сказать себе – не знаю. Я правда не знаю, что делать, если придёт медведь.

И с этой минуты ей стало не то чтобы легко, но легче. Она допустила, что с нею может произойти всё что угодно, в том числе и то, с чем она не справится, и даже нечто, способное её убить. Что ж.

И точка, никаких утешительных «но» после констатации опасной возможности. Никаких выходов, оправданий, превентивных мер. Беда произойдёт или нет. Её путешествие это не отменяет.

Дора шла уже много дней. Самокат тихо умер через пару недель путешествия, просто распался на части чудесным осенним утром, когда Дора выбралась с очередной ночной стоянки. Потом был велосипед, найденный в кювете, иногда случайные попутчики предлагали подвезти, но их становилось всё меньше. Зарядочные станции, форпосты обитаемого мира, кажется, совсем закончились. Очередным транспортом стал древний, во всех смыслах допотопный мотоцикл с бензиновым двигателем – они вышли из моды задолго до катастрофы, и только редкие старпёры, чья юность выпала на конец прошлого века, сохраняли этих вонючих раритетных коней. Где-то доставали топливо, зачастую пользуясь гибридами с электромотором, но на свои байкерские тусовки въезжали исключительно в бензиновом облаке. Обычно их гонора хватало только чтобы красиво подрулить к бару, классические покатушки с долгими ночными гонками постепенно сошли на нет, и слёт ограничивался длительным сидением в пивных, чьи стены были украшены эмблемами Харлея и Ангелов ада. Собственно Hells Angels давно летали на электричестве, поэтому их за настоящих байкеров не считали.

– Это философия, детка, мы едем на внутреннем огне, – снисходительно рассказывал седой длинноволосый дядька в кожаной куртке.

Он был из тех, в чьё существование невозможно поверить – слишком анекдотическим персонажем выглядел. Нарочито цепкий взгляд и сломанный нос, глубокие залысины, сивая грива начинается с половины головы, и очевидно, что хозяин истово лелеет её, оплакивая по ночам утрату каждого волоска. На тусовках байкеры вспоминали исключительно былые дорожные подвиги, но, оставаясь между собой наедине, чаще всего обсуждали средства от облысения и простатита – второй постоянной напасти мотоциклистов. И у него имелась кожаная куртка с Той Самой Надписью на спине: «Если ты это читаешь, значит, моя сучка свалилась с мотоцикла», а на сиденье, правда-правда, «села – дала». И когда он впервые предложил Доре «прохватить» вместе, она только указала на багажник, но байкер пожал плечами и рыцарски ответил, что дело добровольное, настаивать не будет.

Они познакомились в чистом поле, когда Дора в сумерках сошла с дороги и увидела вдали костёр. За долгие недели путешествия она стала меньше опасаться незнакомцев. Шанс встретить убийцу оставался всегда, но Дора начала понимать, что классический маньяк – это значительно более социальное существо, чем обычный бродяга. Банды на самом деле представляли опасность, но когда видишь одинокий силуэт, можно попробовать подойти и поговорить. И тут важно составить правильное мнение в первые пять-десять минут разговора и учуять, не пахнет ли собеседник безумием. При малейшем сомнении она уходила, и её отпускали: на самом деле убить человека – нелёгкое дело, даже опасным отморозкам нужны какой-то разгон и формальный повод, чтобы пойти в атаку на незнакомца. Человек должен быть приготовлен, прежде чем стать жертвой. Конечно, обычный грабитель может подкрасться сзади и ударить по голове, не вступая в ритуальные беседы, но на дороге ей такие до сих пор не встречались или она не представляла для них интереса, со свой бритой головой и отощавшим рюкзаком. Да, её могли убить из-за последних брикетов «корма», но пока везло.

Поэтому Дора подошла к костру неспешно, но уверенно, ступая так, чтобы путник услышал её издалека. Он обернулся всем телом, потому что это выглядело круто, по-терминаторски, и потому что шея, застывшая на постоянных дорожных ветрах, поворачивалась паршиво.

Обычный белый мужик, моложе её отца, но явно того возраста, когда в прежние времена приличная пенсия позволяла уйти на покой и заняться хобби: путешествиями, садом и танго в группах для взрослых, где попадались даже молодые дамы лет пятидесяти. После Потопа финансовые обстоятельства пожилых стали не столь комфортными, но работа находилась для всех, о немощных же заботились – острой угрозы голода, заставляющей уничтожать человеческий балласт, не существовало, а более или менее сохранный рассудок представлял определённую ценность.

Но этот мужчина сделал всё, чтобы избежать обыденности: загорелое лицо, покрасневшее от ветра, на голове бандана и длинный седой хвост, потёртая кожаная куртка, штаны в металлических клёпках, сапоги-казаки; серебряные перстни в виде черепов, орлов и волков сидели на руках так густо, что пальцы торчали веером. Он столь упорно гнался за оригинальностью и необыкновенностью, что вернулся с другой стороны и ничем не отличался от безликого киношного «байкера».

– Красотка? Ну садись, красотка! – Мужчина тем временем тоже окинул Дору взглядом и не то чтобы впечатлился её внешностью, он всегда так обращался к женщинам, от только что выбравшихся из колыбели до ровесниц. Пожилых называл «мать». – Тони. Чай будешь?

– Дора. Не откажусь.

Через полчаса они окончательно признали друг друга безопасными и увлеклись разговором. Лёд сломался странным образом: Тони попросил достать из кармана его «бэга» пакет с табаком, а Дора просто передала ему рюкзак со словами: «Сам возьми, не люблю шарить по чужим вещам».

– Хорошая привычка, – одобрил Тони. – Почему?

Неожиданно для себя Дора ответила правду:

– Мама любила копаться в моём столе, я это ненавидела.

Тони хмыкнул:

– Прикинь, и моя.

Если честно, он тоже это ненавидел. Дело даже не в секретах – траву он дома не хранил, а запах табака мать впервые учуяла до того, как нашла у него в ящике пачку «Кэмел». К тому моменту она уже оторалась насчёт курения и с тех пор подбрасывала ему денег на сигареты подороже и поприличнее. Лазила она в его вещах с самого детства, когда у него и тайн никаких не было. Мать вроде как проявляла заботу, поэтому перебирала каждую вещь, рассматривала его неумелые рисунки, по поводу некоторых даже ходила к психологу: не слишком ли много насилия для пятилетнего малыша?

– Детка, почему на твоих картинках только люди с оружием, пальба, танки и боевые роботы? Пожалуйста, нарисуй для меня что-нибудь другое, знаешь – бабочек, цветочки, солнышко.

Тони покорно согласился и несколько минут сопел над листом бумаги, но как только она одобрила картинку и отвернулась, с облегчением пририсовал автоматы всем, и бабочкам, и цветам, и солнышку.

Она проверяла его тетради, пролистывала до конца, разглядывая почеркушки на полях. Исследовала карманы и читала записочки от приятелей, если он не успевал их выбросить, ежедневно проверяла телефон и отчаянно вопила, когда он поставил пароль. Тони быстро научился пользоваться стиральной машиной и сам занимался своей одеждой: мама осматривала бельё в корзине, выворачивала трусы и отпускала замечания насчёт плохо вытертой попы.

И она распоряжалась его вещами. Выбрасывала то, что считала лишним и ненужным. В четырнадцать лет он вернулся домой, увидел прибранный стол и не нашёл альбома с карточками бейсболистов.

– Я думала, ты ими больше не интересуешься, – пожала плечами мать.

Сначала Тони не поверил своим ушам, ведь карточки он собирал несколько лет, некоторые команды были полными, с самыми редкими экземплярами, в других не хватало одной-двух. Попадались даже автографы, их он выменивал, покупал, особенно дорожил теми, которые получил сам. Главайн из «Атланта Брейвз» расписался и хлопнул его по плечу, а кэтчер из «Милуоки Брюэрс» нарисовал мяч. Альбом был его единственной ценностью, и он не смог сразу поверить в утрату. Может, мать решила его наказать и просто спрятала? Или отдала кому-то. Кому? Тони был готов бежать и на коленях умолять какого-нибудь мальчишку, лишь бы вернуть карточки. Хотя бы те, с автографами. Но мама смотрела на него совершенно спокойно:

– Не будь глупым, Тони, ты уже взрослый. Ещё утром я отправила весь хлам в помойку на улице.

Он выскочил из дома и помчался к мусорному баку – пусто. Служба забрала мешок днём и увезла на переработку, альбом наверняка уже похоронен на свалке или уничтожен.

Тони ещё надеялся найти какой-нибудь номер, позвонить, вернуть, но его яростные вопли и слёзы разбивались о ледяное спокойствие матери. И тогда он впервые в жизни обозвал её сукой, а она ударила его по губам, втолкнула в комнату, неумело хлестнула ремнём, а потом заперла. Позвонить мусорщикам он так и не смог, мобильник остался в куртке, в прихожей.

Вечером вернулся отец, устроил ему выволочку за грязные слова, но не слишком сильную – он был мягким человеком и хорошо понимал горе Тони. Даже попытался потом поговорить об этом с женой, но она отказалась его слушать. У неё иногда становилось странное непроницаемое лицо, и слова отскакивали, не проникая в сознание. «Что? Что ты такое говоришь? Не понимаю и не хочу знать».

Хуже того, мать и после этого не перестала трогать вещи сына. Выбрасывала теперь реже, чаще перекладывала с место на место, и это приводило Тони в бешенство. Он будто жил в зыбком, постоянно меняющемся болоте: протягиваешь руку, чтобы взять что-нибудь с тумбочки, а там пусто. Одежда мигрирует по полкам, исчезает, обнаруживаясь в неожиданных местах, да и сам шкаф может оказаться в другом углу – мать обожала двигать мебель, насколько хватало сил. Тони бесился, а она называла его сумасшедшим и пыталась накормить своими антидепрессантами – ведь ненормально, если мальчик так нервничает по пустякам.

Он уехал из дома в семнадцать, и с тех пор была долгая непростая жизнь. Мать давно умерла, и претензии потеряли смысл. Бейсболом он больше не интересовался и думать забыл о своей потере. Но стоило женщине только переложить его джинсы или переставить зубную щётку, как он тут же указывал ей на дверь. Ни одна не смогла удержаться рядом с ним надолго – они не понимали, обижались, считали его психом. А он всего лишь ненавидел, когда трогают его вещи.

Дора и Тони проговорили полночи, а потом мирно улеглись спать рядышком, завернувшись каждый в свой спальник.

– Спокойной ночи, красотка, – сказал Тони, протянул руку и погладил её по спине, но Дора недовольно повела плечом, и он всё понял и отвернулся, вздохнув даже с некоторым облегчением.

Причину Дора определила ещё вечером: Тони часто отходил «посмотреть чо как» и отсутствовал подолгу, а она достаточно знала о простатите – журналы много и охотно рекламировали лекарства для пожилых, выводя их проблемы из зоны невидимости, как в своё время вывели оттуда месячные и молочницу.

Утром Тони предложил дальше двигаться вместе, и она согласилась. У него оказался удивительный чоппер неизвестной марки, с коляской (Тони сказал, что из России, но она не поверила). В коляске громоздились канистры с бензином, запасы еды, одеяла – как всякий бездомный, Тони таскал с собой огромное количество вещей.

Они проехали много сотен миль, Дора бы и дальше не отказалась от его компании, но их пути разошлись, Тони пришлось свернуть к знакомым торговцам, требовалось пополнить запасы топлива. Расстались тепло, благодарные друг другу: он помог ей сильно продвинуться к цели и слегка опередить холода, а она умела слушать и не прикасалась к его вещам.

Дора стояла на обочине и старательно махала платком с черепами вслед отъезжающему байку. Когда Тони скрылся из виду, повязала трофейную бандану на рюкзак.

Примерно через месяц пути Дора поняла поразительную штуку: дорога – это просто. До сих пор она рассматривала путешествие как череду квестов, в которых огромное значение имеет набор предметов, взятых с собой или найденных в пути. Тебе предстоит выполнять различные задания, применяя специальные навыки. И если упустишь нужную вещь или не справишься, то попросту не продвинешься дальше. В сумке обязательно должен заваляться серебряный свисток, сияющий фиал, волшебный корешок, а ближе к середине истории непременно встретятся старушка-травница, магический торговец и фея. Впрочем, если ты из другой сказки, то это будут врач, механик и программист, которые проапгрейдят снаряжение. В любом случае всё чертовски сложно.

И только в дороге она осознала, что для движения необходимо единственное условие. К сожалению или к счастью, но нужно всего-то переставлять ноги – топ-топ, одну за другой. Это была мысль, которой невозможно поделиться. Любой человек, услышав подобное откровение, его не оценит, только пожмёт плечами и разве что сделает вежливое лицо, из сострадания к свихнувшемуся собеседнику. Но отказ от этого условия не даёт людям не только идти, но и учиться, любить, создавать новое, проживать свои дни и хоть как-нибудь развиваться. Всё кажется, что требуются специальная магия, лайфхак, хитрый инструмент, судьбоносная встреча, чтобы добиться результата, а если ничего такого не попадается, то шансов у тебя нет. И вдруг Дора выяснила, что пройти двадцать миль можно лишь одним способом: выйти с утра на дорогу и не останавливаться, пока не стемнеет. Спастись от дождя и ветра – только если завернуться в дождевик или свить кокон из большого куска полиэтилена. Остаться здоровой – если заботиться о сухости вещей, разжигать костёр, кипятить воду, дополнять унылый паёк концентратов горячей пищей. Это нелегко, зато можно обойтись без чудес, хватит и постоянных физических усилий. Если подумать, то человек в обычной своей жизни не так часто способен существовать за счёт простой честной работы, он более зависит от других людей, своего статуса, удачи и ещё множества условий. И это постепенно отучает его от упорного труда, который по-прежнему необходим, чтобы день за днём учиться жонглировать пятью шариками, накачать пресс или дойти до океана. Господи, да это звучит так тухло, что даже думать скучно, но другого способа всё равно нет.

И всё же Дора внимательно смотрела по сторонам, хоть и не в поисках артефактов. В городе её окружал почти бесконечный предметный мир – тысячи мелочей в домах, на улицах, не говоря о магазинах. И лица, и здания, и видеоряд на экранах – всё это ежесекундно наполняло глаза яркими картинками и быстролетящими впечатлениями. В её кругу много говорили о медитации, но большинство «даже посрать не могли без смартфона», как презрительно выражался её шеф Джереми, или хотя бы не уткнувшись в этикетку освежителя воздуха. И в дороге Дора с удивлением обнаружила нехватку, которую не могла прогнозировать, собираясь путешествовать: её глаза голодали, лишившись привычного пёстрого мусора и бесполезной информации. От этого она всматривалась в окружающий мир пристальнее, чем когда-либо в жизни, и пустой, по прежним меркам, пейзаж обрастал подробностями. Она научилась видеть облака и высоко парящих птиц, абстрактный «лес» распался на отдельные деревья, а «трава» – на отдельные растения, некоторые она узнавала и могла использовать. Добавить в чай душицу, залепить ранку подорожником, заварить полынь от головной боли, найти съедобный гриб – она с детства помнила лисички, королевский белый и медвежью голову, растущую на деревьях. Начала замечать яблоки, спрятавшиеся на верхних ветках опустевших садов, и одичавшие овощи в заброшенных огородах. Узнавала чистые ключи там, где раньше увидела бы только лужу. Дора вглядывалась в песок, пыль и утренний иней на земле, считывая следы животных, птиц и людей, иногда их рисунок был внятным, как объявления в газете, и гораздо более актуальным, чем многие из них.

На мусор, оставленный человеком, она теперь тоже смотрела иначе, отыскивая что-нибудь полезное и определяя происхождение того, что раньше называла бы просто «железяка», «тряпка», «стекляшка». Иногда вещи без предупреждения обрушивали на неё историю, которую она не очень-то хотела узнавать. Бурый комок грязи оказывался замызганным плюшевым зайцем с молнией на пузе, открывающей потайной кармашек, а в нём два стеклянных шарика и засохший лак для ногтей, неоново-жёлтый и с блёстками. Дора почувствовала необъяснимую нежность к девочке, хранившей свои сокровища, но не уберёгшей, вероятно, жизнь. А может быть, с ней всё в порядке, она стала взрослой и обзавелась новыми тайнами и новыми ценностями. Дора немного помедлила и положила в карман оба шарика, голубой и зелёный. Как бы ни сложилась жизнь, она была не зря, если кто-нибудь с уважением принял твоё наследство.

Однажды ей попался листок с текстом, чудом сохранившийся в пластиковом файле. Бумага подгнила, но буквы ещё можно было разобрать. Она постаралась его прочесть, потому что он тоже был частью чьей-то потерянной жизни.

…снилось, что мама собирается уплыть в море – навсегда. И, в сущности, это идеальное решение и чудесный подарок: забрать свою надвигающуюся старость с глаз долой, освободить меня от этого зрелища. Я не увижу её болячек и смерти, уберегусь от участия в грядущем безобразии, её портящийся характер перестанет мне досаждать, а чувство вины за недостаточную любовь и заботу не съест мою печень. Я знаю, что не буду о ней скучать – сейчас мы видимся раз в три месяца, изредка разговариваем по телефону и только поэтому не раздражаем друг друга до зубовного скрежета. Но если оставить нас нос к носу на неделю, клянусь, я на третий день выброшу из головы, что мама немолода, а она забудет о христианском смирении, и мы начнём сражаться с яростью языческих гладиаторов.

И теперь я узнаю, что этот человек хочет сесть в лодку и удалиться куда-то за горизонт, а там его ждёт большой корабль, на котором он уплывёт ещё дальше, навсегда, увозя с собой все существующие и будущие проблемы. И вместо того, чтобы обрадоваться или просто принять этот факт спокойно, я начинаю метаться по берегу и кричать.

Я кричу, что она не смеет так поступать. Не говоря о том, что это опасно – для неё, подло и несправедливо – оставлять меня одну, когда я в ней так нуждаюсь и люблю. В моих воплях нет ни слова правды: не одна, не нуждаюсь, я первая её оставила, когда выросла, и назвать любовью наше вооруженное перемирие может только приютский сирота, ни разу не видевший нормальной семьи.

Но я ору, и чем дальше, тем больше правды становится в этих воплях.

И в тот момент, когда они превращаются в настоящую беспримесную истину, она обходит меня по широкой дуге, садится в лодку и уплывает, а мои крики, выглядящие, как печатный текст на плакатах тридцатых годов, застывают в воздухе кривыми строчками: Ты оставляешь меня одну и не берёшь с собой! Мама, не уходи! Мааамаааааа!

И на этом я просыпаюсь, совершенно зарёванная и с одной только мыслью в голове: «Моя мама села в лодку и уплыла».

Дора медленно опустила руку с листочком: её начало затапливать горе, которое прежде глубоко пряталось. Отъезд родителей, казавшийся предательством, их исчезновение после Потопа и, вероятнее всего, гибель – всё вернулось к ней в одно мгновение вместе с чужими словами и чужой, но такой похожей болью. Вот только её мама действительно уплыла и потеряна навсегда, от этого нельзя проснуться, нельзя проговорить свои претензии, наорать или расплакаться, обнять, да просто увидеть. Она осталась наедине с невысказанной обидой, бешенством и любовью, и это навсегда.

Дора почувствовала, что готова соскользнуть в привычный густой обморок – как в детстве и как всегда, когда жизнь становилась невыносимой. Это был её способ не умереть, но и не жить – избежать проблем, заснуть на много часов или даже дней (современная химия позволяла брать долгие паузы почти без ущерба для здоровья), а потом проснуться и больше не заглядывать в ту часть реальности и своего сердца, где прячется боль. Но сейчас этот путь для неё недоступен, дорога не терпела бездействия и неподвижности, ей нужно продолжать идти, хотя бы чтобы не замёрзнуть.

Оказалось, что ходьба неплохо помогает удержаться в сознании, взгляд цепляется за детали пейзажа, да и под ноги нужно поглядывать, чтобы не растянуться в пыли. Переживания потихоньку отодвигаются, уступая место привычным ощущениям – усталости, ломоте в мышцах, голоду. В сумерках Доре всё же пришлось остановиться и устроиться на ночлег. Она разожгла костёр, согрела воду и приготовила очередной корм-пакет – они ей даже не слишком осточертели, грибы и овощи разбавляли однообразие.

Дора привычно устроила себе спальное место, укуталась поплотнее и закрыла глаза. В детстве была дурацкая игра: представлять, что она умирает, а родственники и друзья приходят попрощаться, горько рыдают и говорят, как они её любят. Тогда Дора тоже ревела и сладко засыпала в слезах и соплях. Теперь она вдруг решила выслушать маму и высказать ей обиды. В детских мечтаниях всё сводилось к совместному плачу, потому что знать правду она и тогда не хотела, а сегодня пришло время для честности.

И мама действительно появляется, всё в том же розовом платье, с чайным пятном на рукаве, только ещё кутается в серую шёлковую шаль для тепла. И глаза у неё тоже серые, не как дым, а как шёлк и сталь. Она склоняется к Доре, но и не думает рыдать, а сердито и жарко шепчет:

– Ты всегда была отчуждённой, всегда! – О, завела ту же волынку, что и в последнюю встречу. – Думаешь, я теряю тебя сейчас? Я тебя давно потеряла, особенно, после той историей с Бенисио…

– А ты понимаешь, что вела себя, как конченая тварь? Влезла в мой дневник, да ещё папе показала, ненавижу тебя за стыд, который мне пришлось пережить! Я всегда хотела быть для него хорошей, чтобы он гордился, а ты всё время отнимала его у меня, становилась между нами, перетягивала на свою сторону, а потом и вовсе опозорила! – Дора закипает и начинает орать, сама не не заметив, как это выходит.

– Я опозорила, я? Это я разве бегала за дебильным парнем, которому на меня плевать, я выставляла себя на посмешище перед всей округой, я сочиняла жалкие грязные истории? Да если бы я не нашла твой дневник, ты бы влипла всерьёз. Тебя могли изнасиловать, шантажировать, да что угодно могло произойти, дурёха!

– Зачем. Ты. Ему. Показала? Не могла поговорить со мной как мать, наедине? По-женски, в конце концов?

– Потому что мне было страшно. Я же тебя люблю, забыла?

– Ничего себе любовь, врагу не пожелаешь.

– Уж как умею! До смерти испугалась, что ты вляпалась в какое-то непоправимое дерьмо, я не хотела оставаться с этим одна.

– Всё равно ты должна была поговорить сначала со мной, с психологом, в крайнем случае, но не сдавать меня отцу!

– Но мы же семья, мы во всем разбирались вместе. Я бы не справилась сама, без поддержки, неужели непонятно? И папа тоже тебя любит, он имел право знать. Мы оба с ума сходили из-за тебя, он чуть не рехнулся от горя, когда всё открылось, а потом ты заболела.

– Смешная штука, уж так вы меня сильно оба любили, обожали просто, а мне почему-то больше всего не хватало именно любви, заброшенней меня человека не было. Как так вышло, мама?

– Прости. Прости.

И тут она наконец плачет.

И Дора вдруг успокаивается. Она понимает, что мать и отец – не карающие презрительные судьи, а пара растерянных людей, которые не умели быть родителями, всего боялись и не знали, как себя вести. А страх толкает на жестокость, глупость и подлость, это она давно поняла.

– Ладно, мам, ты ведь тоже не знала, что я тебя люблю. Я хотела быть как ты: изящной, бесконечно красивой и гордой, в золотом платье, с карминной помадой на чётких губах, победительницей. Прости, что у меня не получилось стать такой. Прости, что я пряталась от стыда и так и не сказала, как люблю тебя. Мне и сейчас это жутко трудно. Я тебя люблю, мама.

Мама ничего не отвечает, только гладит её сухой тёплой ладонью по мокрой щеке, выпрямляется (в спине у неё что-то отчётливо хрустит), поворачивается и уходит в темноту. Дора видит, как отблеск костра гаснет на сером шёлке, но не пытается её остановить – всё уже сказано.

6

Когда минут через двадцать рядом раздались шаги, Дора даже слегка удивилась – вроде поговорили же обо всём. Но к ней приблизилась чужая незнакомая женщина, старая и оборванная.

Обмениваясь обычными формулами – как зовут, откуда, куда, давно ли в пути? – каждая пыталась прощупать другую на предмет пригодности для ночёвки бок о бок. Дора даже принюхалась незаметно, не пахнет ли дама чем-нибудь невыносимым – вроде нет. Наконец обе решили, что собеседница приблизительно в порядке, во сне не зарежет и не ограбит. Если повезёт.

Старуху звали Ленка, родители из Восточной Европы наградили её этим странным именем и размытыми славянскими чертами лица. Дора подумала, что женщина могла быть в юности какой угодно, красивой или обыкновенной, сейчас уже не понять – индивидуальность растворилась в обвисшей коже и бесформенном теле. Кстати, не такая уж она и древняя, чуть старше её подруги Эстер, но вся какая-то безнадежная. Через полчаса Дора пришла к выводу, что Ленка всё же была в прошлом хороша – её выдали едва уловимые изящные жесты, кокетливая ирония, проскальзывающая в голосе, манера намечать улыбку и тут же сдерживать, втягивая щёки, будто она слишком ценна, чтобы так запросто награждать людей. Но всякий раз Ленка спохватывалась и стеснительно гасила интонацию и движение, словно бы они не подходили для её нынешнего облика. «А может, я сочиняю, – думала Дора. – Приписываю бедной тётке рефлексию, которой в помине нет». Она давно знала, что каждый человек сложней, чем кажется, и удивительно прост. Все мы понятны и предсказуемы и в то же время бесконечно разнообразны в своих проявлениях. Можно довольно точно просчитать среднюю реакцию толпы на раздражитель и ошибиться в прогнозах насчёт самого близкого человека.

Но беседа, как часто бывает в пути, стремительно свернула к личным темам, в частности, к возрасту, и наблюдения Доры подтвердились.

– Это произошло в одночасье, когда полтинник подкатил. Я вдруг перестала чувствовать себя женщиной. Нет, не климакс ещё даже, просто так. Ну, растолстела, конечно, кожа повисла, но не фатально. Знаешь, тётки и похуже меня не терялись. Конечно, косметологии допотопной уже не было, чтобы щёки к ушам подшить, но все как-то следили за собой. А кто не следил, тоже особо не смущались. Мне подруги говорили: «Посмотри, другие и в семьдесят лет романы крутят, и молодых любовников меняют, а ты на себе крест поставила». А я знаешь что отвечала? Мне мама рассказывала, у них в селе даже осликов трахали. Но это ничего не говорит о том, что ослик ого-го и секси. Просто кому-то очень хотелось трахаться. Вот и не надо мне тут про любовников в семьдесят, это не про ихнюю красоту и уверенность речь, а просто у одних зудит, а другим не стыдно. А мне осликом непотребно, после того как всю жизнь красоткой прожила. У меня знакомая была, трансуха моих лет, тоже не бог весть какой сохранности. Но она больше женщина, чем я оказалась. Юбочки эти, помада, шпильки – ей в радость, а я смотреть на себя не могла в таком. Помню, нарядилась как-то в платье недлинное, под него гольфы, знаешь, смешные такие, но не детские, а с намёком как бы, и в гости пошла. Сажусь в кресло и вижу коленку свою, круглую и очень даже неплохую – вполне себе. А потом подходит хозяйская дочка лет шестнадцати, в драных джинсах, и в дырке её колено видно. Абсолютно, знаешь, фарфоровое, аж светится, и шёлком отливает. А на своё гляжу – какие-то синие жилочки проступают, потёртости, морщинки. Незаметно почти, но я их вижу. И в одночасье поняла, что всё. Погасло тело. Свет выключили, двери заперли, закрыли ставни.

– И что ты сделала тогда?

– А ничего не сделала. Платье одёрнула.

Ленка помолчала.

– Девки говорили: мужики не замечают, молодые особенно, всё равно им. А мне, мне-то не равно! И дать я им уже ничего не могла. Обмануть-то легко, но ни куража больше, ни трепета. Зачем парню такая любовница, он заслуживает всего, огня, страсти, а у меня нету для него ничего. Ничего не осталось, кроме оболочки…

Ленка явно говорила о каком-то определённом мужчине, но Дора не рискнула расспрашивать. Некоторые неудачи болят, сколько бы лет ни прошло.

– Долго не могла понять, что со мной. Заметила, что перестала наряжаться, из дома редко выхожу, чаще к ночи, в темноте. Работа позволяла, я шила хорошо, брала заказы – люди несли починить-перелицевать, беды не знала. При таком умении шмоточницей была страшной, умела из любой тряпки сделать конфетку и выйти в ней, как королева. А тут руки опустились, влезу в мешок какой и ношу до дыр. Людей обшивала, а себя нет, как отрезало. Поняла, знаешь: стыдно мне.

– Да разве же старость стыдная? – изумилась Дора. – Больно, горько, но все там будем, можно подумать, ты одна заболела неприличным чем.

– Нет же, ты не понимаешь… Твоё счастье, что не понимаешь пока, но послушай, детка, пригодится. Мне стыдно жить стало. Мужикам улыбаться, глазки строить, краситься, танцевать, флиртовать. Говорить почти не хотела, до того дошло. Я же непростая была, могла и голосом, и словом закружить. А тут передо мной будто зеркало поставили. Я ресницы подниму, голову наклоню, только игру начну и вдруг вижу себя как со стороны – шея толстая сгибается и складка, что у того шарпея. Сразу кажется, мужик смотрит на меня и думает: «заневестилась, корова старая», и противно ему. Хотя вряд ли потравы мои кому заметны, но я-то знала. Как тухлятину впаривать. Кто-то, может, и позарится с голодухи, да я несогласна! Проснётся он утром, а рядом баба похрапывает, солнышко рыхлые ляжки высвечивает, и пахнет, знаешь, не цветами и молоком, а просто бабой несвежей.

Дора молчала, не понимая, что ответить. Она не застала культ молодости, который постепенно сошёл на нет в те времена, когда ей не было и двадцати, а потом случился Потоп, и у людей начались проблемы посерьёзнее, чем естественное увядание. А Ленка не только сохранила прежние взгляды, но и щедро делилась своей фобией – Дора внезапно почувствовала быстротечность времени собственной кожей, будто её всю жизнь разъедали микроскопические капельки кислоты, каждую секунду нанося крошечный, но невосполнимый урон, а теперь она наконец-то заметила. Оглядела себя непредвзято и увидела, что исчезла лёгкость движений, отяжелела походка, испортилась осанка, пропали упругость и гладкость. Правда, недавно к ней вернулись месячные, но слабые и недолгие, даже в пути не причинявшие особых неудобств, поэтому она всё равно считала, что детородный возраст позади, а с ним вместе ушли и остатки молодости. До встречи с Ленкой она принимала это как данность, но теперь нахлынула горечь потери.

«Господи, – подумала Дора, – мы все в аду, только счастье наше и уверенность зависят от того, осознаём мы это или нет». Ленка помнила про ад ежеминутно и не уставала гореть изнутри и плавиться под невидимым, но едким кислотным дождём. Дора почувствовала, как сострадание сжимает ей горло. «Себя пожалей, дура», – заметил насмешливый голос у неё в голове. Но Дора понимала, что переживание своей смертности и старения шутка очень личная. Одни способны заглянуть на самое его дно и сказать – что ж, дело естественное. А другие тонут и захлёбываются в этом омуте очень долго, иногда с самой юности, как только впервые заметят быстротечность жизни.

А Ленка тем временем продолжала:

– Так я несколько лет и просидела в ужасе, пока не взглянула однажды в зеркало и не увидела, что всё кончилось. Я постарела. Никого уже не обманешь, а главное, себе не наврёшь. А тут и климакс подоспел, дальше полегчало, – но глубокая тоска в её голосе о лёгкости не свидетельствовала. Скорее, прошла самая сильная боль и Ленка погрузилась в отчаяние, перестав реагировать так остро.

– А друзья, просто знакомые мужчины, неужели никто не пытался тебя вытащить? Они же не могли враз исчезнуть после двадцати лишних фунтов?

– После сорока. Никто не исчезал, я сама пряталась, говорю же, детка. Не хотела никому показываться, пусть помнят меня прежней. А новых тем более не хотела. Знаешь, подвалит кто-нибудь, я смотрю на него… И не понимаю, что с ним делать, зачем он? Раньше понятно было, соблазнить-окрутить, не обязательно в постель тащить, а так, для радости. А тут гляжу и думаю – вот куда тебя такого? Не надо. Не надо. Гнала всех и сидела одна сычом. А после они и сами перестали лезть. – Ленка помолчала. – А больше всего, знаешь, по дочке скучала.

– Она… с ней что-то случилось? – Дора не посмела сказать «погибла».

– Да ничего такого. Просто выросла.

Ленка родила Марину в двадцать пять, почти случайно, и в процессе беременности даже думала, не отказаться ли от ребёнка. Она считалась моделью средней руки, приблизительно четвёртого эшелона: редко попадала на подиумы и в глянцевые журналы, не получала больших контрактов, но была востребована в качестве эскорта и хостес. Зато её доходы позволяли не спать с клиентами, если ей того не хотелось, – только с фотографами, продюсерами и прочими полезными мужчинами. Один из таких поленился предохраняться и стал отцом Марины, и Ленка отчасти поэтому сохранила беременность. Мало ли, вдруг он окажется чадолюбивым и при виде младенца решит устроить карьеру его матери? Или испугается скандала и заплатит алименты. Двадцать пять – такой возраст, что если до сих пор взлёта не случилось, глупо рассчитывать на привычные способы достижения успеха.

Ленка не сомневалась, что материнский инстинкт у неё отсутствует, она слишком любила и берегла своё тело, чтобы хорошо относиться к существу, которое превратило её в уродину, пусть и временно. И даже когда ей показали худенького, немного фиолетового младенца, она смогла только сказать: «Матерь божия, а страшненькая какая».

– Забрать? – полушутливо спросил акушер.

– Не надо, – слабым голосом ответила она, мысленно добавив: «пока не надо».

И даже когда держала девочку на руках, наблюдая, как она ловит губами сосок, Ленка чувствовала только тянущую боль от прибывающего молока и никакой особой нежности.

Всё изменилось в одно мгновение, когда на третий день после осмотра матери и ребёнка медсестра вынесла девочку из палаты, а врач спокойно сообщил:

– У неё немного повышена температура, мы бы хотели взять анализы и кое-что уточнить.

Ко времени кормления её не вернули, и Ленка, шатаясь, выбралась в коридор. Она неважно себя чувствовала, но звериная паника гнала на поиски младенца. Увещевания медсестры оставались пустым шумом, нужно было срочно вернуть и приложить к груди кусок своего тела, по недоразумению оказавшийся отделённым.

Ей тогда почти сразу же отдали девочку, а через пару дней отпустили домой, и с тех пор началась их диковатая близость – Ленка и думать забыла о любой карьере, подразумевающей расставание с ребёнком дольше, чем на полчаса.

Собственно, она вообще не видела причин выпускать девочку из виду, и даже в туалет они ходили вместе: переносная плетёная колыбель оставалась за приоткрытой дверью, и Ленка делала свои дела максимально быстро. По ночам не могла спать, потому что всё время слушала дыхание ребёнка – синдром внезапной детской смертности стал её постоянным кошмаром, она каждую секунду готовилась к тому, что младенец умрёт. Она же во время беременности не хотела ребёнка и собиралась от него избавиться, Бог наверняка всё слышал и сейчас может исполнить её желание.

К счастью для них обеих, через три месяца из соседнего городка приехала мама Ленки. Обнаружив свою дочь полубезумной, взяла дело в свои руки. Для начала заставила Ленку называть ребёнка по имени – у той был какой-то суеверный страх на этот счёт. Потом уговорила спать днём в соседней комнате, пока сама нянчит Марину – поклявшись на Библии, что не спустит девочку с рук ни на секунду. Между делом привела в порядок их крошечную квартиру, разобралась со счетами, обналичила чеки, которые ежемесячно начал присылать отец ребёнка – деньги небольшие, но давшие Ленке необходимую передышку.

Немного придя в себя, Ленка переосмыслила жизнь и сначала организовала домашние ясли для малышей – ровесников Марины, а на четвёртый год её жизни освоила профессию швеи и стала брать заказы у начинающих дизайнеров, которые пока не могли завести свой пошивочный цех.

Несмотря на очевидные трудности, Ленка чувствовала себя абсолютно счастливой, её жизнь была совершенна, наполнена смыслом и непреходящей радостью. Состояние это продлилось ещё год.

А потом Ленка влюбилась.

Она встретила его в один из редких дней, когда вышла из дома без дочери. Мама уговорила оставить ей Марину и съездить в банк одной, там предполагалась очередь, и ребёнку было бы трудно – клерки, вырвавшиеся из офисов в рабочее время, обычно достаточно жестоки, чтобы не пропустить даже прелестную блондинку с малышкой.

И теперь, уладив дела, Ленка неспешно возвращалась пешком. Безумие первых лет стало проходить, и она научилась ценить редкие минуты одиночества. Ленка огляделась по сторонам и обнаружила вокруг позднюю весну, нежное солнце и молодую листву, пока незапылённую и очень яркую. Она как раз подняла голову, чтобы поглядеть, как сквозь крону пробивается золотистый луч, и тут её окликнули.

Он был… он был такой красивый, – позже говорила она. Он был такой живой и горячий, – думала она. Он был – вот и всё. Когда почти пять лет мир состоит из двоих – тебя и ребёнка, появление кого-то третьего ощущается как взрыв. Он был первым мужчиной, которого она увидела за эти годы, все остальные как-то проскальзывали мимо, не останавливая её взгляда. А он вдруг возник рядом, и луч, падающий сквозь юную зелень, замер на нём и не оставил Ленке никакого выбора.

В тот день она пришла домой на два часа позже, чем собиралась. Через три дня попросила маму посидеть с Мариной и сбежала под выдуманным предлогом, чтобы впервые поцеловать его. А через неделю, ночью, бесшумно открыла ему дверь, и почти сразу же они оказались на полу гостиной, потом на кухонном столе – потому что в её постели, как обычно, спала Марина. Через десять дней Ленка позвонила ему в шесть утра и сказала: «Я люблю тебя». Через две недели всё кончилось, и не только между ними – закончилось счастливое материнство Ленки.

Он позвонил ей пьяным и отчаянным, потому что пришло время уехать. Он ведь музыкант, живущий от гастролей до гастролей – куда пригласят, туда и переезжает на несколько месяцев, выступая в барах и ресторанах.

– Ленушка, лисёнок, – он звал её так за лёгкий рыжеватый оттенок, который тот весенний луч высветил в её волосах, – я должен. Другой конец страны, девочка, я не могу смотаться и вернуться, мы наконец-то пишем альбом, это надолго. Будет лучше, если ты не станешь меня ждать.

– Я не могу без тебя, – просто и глупо ответила она.

Он помолчал, а потом с некоторым удивлением сказал:

– И я без тебя не могу.

Они опять замолчали, и в эту долгую минуту каждый из них чувствовал своё сердце так остро, как никогда в жизни. На Ленку водопадом обрушилось будущее – без него. Тысячи дней, в которых его нет, жгучее горе, потом тупая тоска, а после равнодушие.

На него тоже что-то обрушилось, и он сказал ей медленно, запинаясь о согласные:

– Поедем со мной.

– Поедем.

– Только вот что. Ребёнка придётся оставить. Я не потяну вас обеих, да и не могу с детьми, ты же знаешь, им не место…

Он ещё что-то такое говорил, но Ленка не слышала, потому что слегка потеряла сознание и даже, кажется, умерла. По крайней мере, она опустилась на пол и закрыла глаза, а когда открыла их, была уже другим человеком. Она плотнее прижала телефон к уху и спросила:

– Ты разрешишь мне с ней видеться хотя бы иногда?

В трубке стало очень тихо, а затем он совершенно трезвым голосом спросил:

– Ты чего, дура, что ли?

В спальне проснулась и захныкала Марина, но Ленка, вместо того, чтобы по обыкновению своему помчаться к ней со всех ног, даже не пошевелилась. Она только что отказалась от ребёнка, предала дочь окончательно, ради мужика, который всего лишь хотел её «проверить» и отрезвить. Ну и проверил, да.

От любви её это не избавило. После его отъезда она два месяца всё время плакала – за работой, перед телевизором, играя с дочерью. Почти не ела и впервые в жизни достигла супермодельного веса. Как-то Марина рассадила вокруг неё игрушки и принялась кормить обедом:

– Синтии чупа-чупс, Кену бургер, Барби мороженое, Джеку косточку, маме ничего не надо, а киске надо молочка.

Ей в самом деле ничего было не нужно: она потеряла и мужчину, и право чувствовать себя хорошей матерью, то есть потеряла всю любовь, которую имела.

Чувство вины не умирает никогда, но раны заживают. Через десять лет Ленка выглядела почти нормальной женщиной: красотка, в чей возраст невозможно поверить. Творческая профессия в мире моды (пусть и не слишком высокого уровня), чудесная юная дочь, с которой они похожи, как половинки яблока. К тому же влюбилась в очередного дизайнера, который, кажется, намеревался взять её не только швеёй, но и соавтором коллекции. Ленка подозревала, что таким образом он решил уменьшить расходы, рассчитывая возместить ей часть гонорара славой. Но он был невероятно хорош собой: горячий итальянец с капелькой седины в тёмных кудрях. Ну так и она не девочка, и умный сильный партнёр ей вполне по плечу.

В пятницу пригласила его на домашний ужин, надеясь подкупить уютом и основательностью – пусть видит, что, несмотря на моложавый вид, она серьёзная женщина, хозяюшка и хорошая партнёрша. Ленка не сомневалась: он сочтёт её рачительной и при этом безопасной, такую можно взять в бизнес, она и порядок наведёт, и руку по локоть не откусит, если что.

К тому моменту Ленка жила в милой квартирке с двумя спальнями, обставленной со вкусом, но тепло, по-домашнему. Они уже покончили с горячим и сидели в гостиной за десертом, итальянец всё ещё не решался выложить своё предложение, когда щёлкнул замок входной двери и в комнату вошла Марина.

Пятнадцатый год, тоненькое, почти безгрудое тело, гладкое, как карамелька. Прозрачная кожа, ясные невинные глаза и золотистые волосы. Она рассеянно поздоровалась с гостем, поцеловала маму, ухватила со стола шоколадную вишню в коньяке и прошла к себе.

Ничего более не произошло, но после недолгой паузы мужчина повернулся к Ленке и предложил ей соавторство, некоторую долю в прибыли и продолжить ужин у него дома.

А Ленка нежно улыбнулась и отказалась от всего.

Она ведь женщина неглупая и внимательная, и бешеный огонь, вспыхнувший в его глазах при виде Марины, сказал ей всё.

До того дня она понимала, что дочь прелестна, что мальчики сходят по ней с ума, а малышка этого почти не замечает, но страсть взрослого мужчины до смерти перепугала Ленку. Её девочка больше не была в безопасности, этот итальянец не видел в ней ребёнка, он явно смотрел на женщину, которую мгновенно и безумно захотел. Ленка не подготовилась к тому, что в невинный мир её дочери вломится мужик. Да ещё такой, который понравился ей самой. Но эта последняя мысль притаилась за жгучей материнской тревогой и пряталась там ещё пару лет.

Пока Ленке не стукнуло сорок с хвостиком, а дочери почти семнадцать. Они в то время были лучшими подружками. Ленка чувствовала себя не старше своей девочки, обмениваясь с ней одеждой и рассказами о парнях. Одноклассники Марины теряли дар речи, когда заглядывали в гости и видели на пороге сияющую зрелую «мамочку», но Ленка только смеялась и в мыслях не имела уводить у дочери кавалеров, ей и своих хватало с избытком. Они часто ходили вместе на модные вечеринки, одеваясь в похожие платья, так, что их принимали за сестёр. Ленка, конечно же, не скрывала, что Марина её дочь, но страшно гордилась, когда очередной новый знакомый изумлялся и восклицал: «Не может быть!» «Я родила практически в колыбели, – кокетливо отвечала Ленка. – Была горячей и глупой девочкой, моя дочь сейчас гораздо взрослей меня тогдашней. Да и нынешней», – добавляла она игриво. Марина же лишь улыбалась и обнимала её за тонкую талию.

На той вечеринке всё шло по обычному сценарию до тех пор, пока Ленка не приметила в углу парня. Он был из тех, что всегда заставляли биться её сердце: высокий брюнет с тёмными кудрями, тонким породистым лицом, сильным подбородком и роскошным носом – отличный тридцатилетний жеребец. Она засматривалась на них и в двадцать лет, и в сорок. И они отвечали ей взаимностью, такие никогда не отказываются от блондинок.

Ленка обернулась к хозяйке дома и быстро выяснила: Рони, фотограф, Всё как обычно – молодой, талантливый, горячий. Она было собралась «дать ему шанс», как это называлось у них с Мариной, но парень её опередил. Сам поймал её заинтересованный взгляд, широко улыбнулся и двинулся навстречу через толпу.

«Отлично, даже делать ничего не нужно», – подумала Ленка и обняла дочь за плечи.

Они наблюдали за ним с одинаковыми улыбками, в одной светилось предвкушение, а вторая оставалась загадочной и чуть отстранённой. Но, кажется, Марина не удивилась, когда парень остановился перед ними и обратился именно к ней:

– Потрясно, как ты похожа на свою мать и такая же красотка. От вас невозможно оторвать взгляд, девочки, – вежливо добавил он, но расклад был понятен всем троим.

Марина кивнула, совершенно естественно отлепилась от матери и встала рядом с ним, а Ленка принуждённо усмехнулась:

– Отлично смотритесь, детки! Развлекайся, Марина, а мне тут надо кое с кем переговорить.

Она отвернулась и небрежно подхватила под руку какого-то мужчину, который слегка отшатнулся от её змеиного взгляда, но решил не упускать случая и тут же принялся ворковать.

Именно с того дня жизнь Ленки покатилась с горки. Пока весь мир содрогался и приходил в себя после большой волны, случившейся менее года спустя, Ленка пыталась принять свою зрелость, но так и не встретилась с нею – будто сразу перестала быть девушкой и начала превращаться в несчастную запущенную старуху. Марина успела влюбиться, переехать к Рони, благополучно пережить Потоп и погрузиться в новую реальность. А Ленка за несколько лет окончательно замкнулась. Перемены, произошедшие с ней в следующее десятилетие, были разительными. Она не просто постарела и стала социофобкой, изменились манеры, строй речи и образ мысли. Богемная девица превратилась в незатейливую бабу, зато с ремеслом в руках, с грубой, не слишком грамотной речью и нехитрыми мыслями. О прошлом она тоже говорила иначе и не то чтобы врала, но сильно упрощала: «перебивалась кое-как, обшивала людей, за машинкой глаза ломала всю жизнь, на хлеб было – и ладно». В тесном небогатом мире образ скромной труженицы ни у кого вопросов не вызывал, да и кто бы заподозрил иную историю – с модными показами и кудрявыми красавцами.

Но Доре Ленка отчего-то рассказала всё, и та сразу ей поверила. Сомневаться не приходилось, потому что в расплывчатых чертах Ленки время от времени мелькала прежняя красотка, примерно как в древнем кинозале на линялой белой простыне, приспособленной в качестве экрана, мелькают кадры чёрно-белого фильма. Никого из актёров нет в живых, плёнка вот-вот рассыплется, простыня – это только ветхая тряпка. Но рисунок теней, но проблеск красоты, но память о прошлом – завораживали и были бесценны.

– И я, – закончила Ленка уже несколько иначе, почти прежним своим голосом, – не жалею уже ни о чём, кроме тех первых лет с Мариной, пока любила её без памяти. Никогда потом, ни с кем больше… Снова бы увидеть эту девочку и бросить тогда трубку, ничего не сказав, забыть, побежать к ней, на её плач, прижать к груди, чтобы не случилось всей этой жалкой подлости со мной. Вот об этом – жалею, а прочее всё… это пустое, детка.

И она махнула ладонью небрежно, будто по-королевски отказывалась замечать дурное платье, в которое по ошибке одело её время.

Чем тяжелее быт, тем больше деликатности требуется от случайных попутчиков по отношению друг к другу. Перед сном Дора сосредоточилась на устройстве своего лежбища, давая Ленке возможность совершить вечерний туалет без свидетелей. Но тихие сдавленные ругательства привлекли её внимание. Дора обернулась и увидела, что Ленка безуспешно пытается расчесать спутанную гриву.

– Чёртовы патлы, давно хотела отрезать, всё жалела – память, знаешь ли. Они у меня медленно растут, самые кончики ещё помнят, как я красивая была.

Серые, кое как приглаженные волосы спускалась почти до талии и, несмотря на то, что Ленка яростно драла их гребешком, выглядели густыми и запущенными.

– Давай-ка я тебе помогу, – неожиданно для себя сказала Дора, а Ленка согласилась, похоже, тоже неожиданно для себя.

Распутывая седые пряди, Дора подумала, что не причёсывала другую женщину с тех пор, как в детстве они с мамой играли, заплетая друг другу косички. Но постепенно мысли вылетели из головы, она смотрела, как на волосах играют отблески костра и в седине вспыхивают золотые и рыжие искорки, медленно проводила гребешком от корней к кончикам, бережно разбирала путаницу, а если колтун оказывался слишком упрямым, выстригала маленькими ножницами. Если бы Дора умела петь, она бы запела, но ей оставалось только рассказывать:

– Когда я была маленькой, обожала распутывать всё на свете, однажды у дедушки в сарае целый ворох плёнки смотала. Были раньше, в прошлом веке ещё, такие магнитные кассеты, на них музыку записывали, и у него хранилась большая коробка, не выбрасывал почему-то. Я залезала в сарай поиграть, ну, и как-то заглянул соседский кот, дурак полосатый, маленький ещё. А я как раз из одной кассеты плёнку вытянула, и он давай охотиться. Ну и как обычно – вот он прыгает, потом не помню, а потом несколько штук размотаны, мы с Гамлетом, с котом, чуть ли не в коконе, всё в узлах и кто-то сейчас огребёт. И уж явно не котик. – Дора помолчала, вспоминая. – Меня тогда дома потеряли и нашли только к вечеру – сижу я в сарае, кассеты в руках верчу, рядом котик спит, куда делся день, не понимаю. Замедитировала и сама не заметила, как всё распутала.

Дора не стала рассказывать о том, что в те часы, когда она сантиметр за сантиметром разбирала узкую коричневую плёнку, в её пальцах звучала музыка, она могла поклясться, что слышала обрывки мелодий, грохот барабанов и хриплые вопли – дедушка в юности любил хеви-метал, и нежно хранил записи Manowar, Faith No More, Slayer и ещё не пойми кого. «Господи, почему я держу в голове весь этот нафталин?» – удивилась Дора.

А сейчас, когда она трогала жёсткие пряди, ей начало казаться, что она видит картинки – прелестную гибкую Ленку в лёгких платьях, танцующую, бегущую навстречу девочке. Ленку в объятиях мужчины, прячущую лицо в ладонях, смеющуюся. Ленку, в отчаянии рассматривающую себя в зеркале, в полумраке, кутающуюся в старую коричневую шаль. Ленку, которая с отвращением глядит на свой живот, сжимает пальцами складки жира, пытается свернуть их и «вправить», как филиппинский хилер, а потом зло и горько смеётся над собой.

Дора тряхнула головой и отогнала видения, даже если это игры её неуёмной фантазии, в них всё равно было что-то недопустимо интимное. Очнувшись, поняла, что почти закончила, и стала собирать волосы в высокую французскую косу. А Ленка вдруг перехватила её руку и прижала к губам. Дора замерла, а Ленка сказала охрипшим прерывающимся голосом:

– Знаешь, детка, старость – это когда никто не хочет прикоснуться к тебе по своей воле. Разве что заплатишь – врачу, массажисту, наёмному любовнику или парикмахеру. Старые осточертевшие друг другу мужья и жёны только для того и нужны – не стакан воды подать, а для этого: иногда обнять твоё уродливое тело с нежностью, по голове погладить. А когда нет никого, ты, считай, мёртвый. Я думала, что всё, а смотри-ка, патлы мои живы, кое-что помнят. Тебе это зачтётся, детка, обещаю, в самый последний момент, когда пёрышка на весах не хватит, мои волосы твой грех перетянут.

7

Дора сидела за столом в темноватом прокуренном зале и слушала бледного худого мужчину в пиджаке из зелёного вельвета, вытертого до блеска.

…Придорожный бар назывался, разумеется, «Последний форпост», и после него, похоже, в самом деле не было других заведений до самого океана. Она расспрашивала встречных о делах на юге, но никто не мог сказать точно, бродяги либо врали, либо честно отвечали, что не заходили так далеко. Дора с удивлением поняла, что люди, которым вроде бы нечего терять, опасались побережья. Никто толком не знал, где оно теперь проходит, во время Потопа вода поднялась и залила южные равнины, многое пострадало от землетрясений, прежних жителей там не осталось, но ходили слухи, что именно в те края стекаются отъехавшие. И не только они. Болтали, будто на пустых землях теперь происходит странное: возвращаются мёртвые, исчезают живые, встречаются призраки, неведомые звери, да и сам воздух, почва и даже небо ведут себя не так. Это было самое частое слово, которое она слышала, – «странно». Странно. Никто толком не говорил, в чём заключалась необычность, и Дора никак не могла понять, что более невероятного может случиться после всего, что уже произошло с нею и со всем миром.

В тот день она устала настолько, что даже бармен тихо сказал: «На вас лица нет, выпейте что-нибудь. В таких случаях помогает виски или секс». Она заказала грог, а мысль о сексе всерьёз испугала – зал набит мужчинами, ни одной женщины, кроме официантки, и на Доре сразу сосредоточилось неприятное внимание. Люди вроде бы особой хищностью не отличались, но их взгляды цеплялись, как репьи, и неохотно отрывались. Понятно, что никто из них не упускает случая поживиться тем, что приносит дорога, и Дора не хотела оказаться такой поживой.

Свободных столов не осталось, пришлось поискать безопасного сотрапезника, чтобы не нажить лишних приключений. Дора осмотрелась внимательнее, стараясь при этом ни на ком не задерживать взгляд надолго. Дальнобойщики сюда уже не доезжали, только пешие бродяги, пара байкеров и охотник с винтовкой, выглядящей весьма грозно, – Дора не разбиралась в оружии, но опознала изящные линии «ремингтона», у деда такой хранился в сейфе. В углу заметила человека с правильным выражением лица – достаточно равнодушным и притом не вызывающим. Он со всей очевидностью тоже не искал общения и потому идеально подходил для мимолётного соседства.

Обменялись вопросительно-разрешительными кивками, и Дора поставила тяжёлую горячую кружку на его стол.

Минут через десять он тоскливо вздохнул и начал разговор. В речи его слышалось что-то неуловимо-вычурное.

– Вы журналист, что ли? – тревожно спросила она после первых фраз.

– Скорее, писатель.

– А, ну слава богу. – Это хотя бы небезнадежно.

Дора с юности питала недоверие к пишущим людям, они любили выпытывать вещи, которые их не касались, а кроме того, после Потопа большинство из них остались неприкаянными и порядком озлобились. Информационное пространство уменьшилось, рассыпалась сеть медиа, прежде укутывавшая планету плотным коконом. Раньше любой человек, мало-мальски владеющий словом, мог пристроиться в бумажное или виртуальное СМИ и строчить заметки разной степени одарённости – от списков в духе «Десять ошеломляющих фактов о морских коньках» и новостей с заголовками «скандал, шок, видео: она сняла с себя всё» до многословной аналитики, далеко не всегда имеющей под собой основания. К тому же существовали блоги, где самовыразиться и приобрести некоторую популярность удавалось даже за счёт селфи. И вдруг все эти люди остались не просто без работы, но без аудитории, без свободных ушей, в которые можно лить что угодно, наслаждаясь звуками своего голоса. Нет, хорошие рассказчики ценились во все времена и в любых культурах, а талантливые эмомейкеры требовались постоянно. Но – именно хорошие и талантливые, а прежние властители умов часто оказывались дутыми фигурами. Знаменитая фраза насчёт лошадиной задницы, которую можно сделать популярной, если регулярно показывать в прайм-тайм, была до отвращения справедливой: многие «лидеры мнений» ничего не стоили в новых условиях. Не могли придумать сильную историю, не умели заморочить слушателей и погрузить их в лёгкий транс, которого ждали от эмомейкера.

Для успешных журналистов допотопных времён, окончательно потерявших надежду, характерно особое выражении лица: будто по вторникам, четвергам и субботам этот человек правит миром, а по понедельникам, средам и пятницам его очень бьют – а вы с ним встречаетесь в воскресенье. И это специфическое воспоминание о вчерашнем величии и ожидание завтрашней порки отражаются на его физиономии совершенно определённым образом. Сознание былого влияния и нынешней бесполезности делало их желчными и невыносимыми. Они понимали, что реальность изменилась для всех, но вот лично им сделали какую-то особенную гадость, остальным живётся нормально, и лишь они по-настоящему пострадали.

С писателями дело обстояло чуть лучше. Среди них тоже хватало тех, кто прославился за счёт чего угодно, кроме собственно текстов, но всё же они зачастую умели кропотливо трудиться, наблюдать, формулировать и делать выводы и постепенно находили свою нишу. Людей всё равно необходимо развлекать, что бы там ни происходило с человечеством в целом – локальные сети тоже нуждались в контенте и маленькие типографии кое-где ещё выпускали газеты.

Доре, к сожалению, попался неудачный экземпляр. Несмотря на потрёпанный вид и бледный синяк под правым глазом, этот писатель старательно сохранял на раненом лице выражение усталого цинизма и пресыщенности и был нестерпимо скучен.

– Зовите меня просто Писатель, – заявил он. – Моё имя вам ничего не скажет, а впрочем… В благословенные времена у меня выходили книжки, был блог с тысячами подписчиков, выступления, слава, звёзды в друзьях…

Он сделал интригующую паузу, давая ей возможность расспросить о прошлых достижениях. Но Дора слишком устала, чтобы почёсывать самолюбие незнакомцев. С другой стороны, надо же о чём-то говорить.

– Ладно, – вздохнула Дора, – бог с ним, с прошлым, но что скажете, кто вас удивил в последнее время?

– Вы, дорогая, только вы. Не ожидал встретить здесь, в этой глуши, удивительную женщину… – Он вяло махнул рукой.

Договаривать сил не было, и она казалась достаточно умной, чтобы вообразить должный набор банальностей, уместный к случаю.

Дора зажала нос рукой и прогнусавила голосом воображаемого репортёра:

– У вас такая интересная профессия! Расскажите нашим читателям какой-нибудь смешной случай из жизни!

– Вы бы знали, как я это ненавижу! – обрадовался он. – Примитивные вопросы, потом глупейшие статьи, где всё перекручено. Никогда не интересовался, что обо мне пишут и говорят. Терпеть не могу рассматривать свои отпечатки в ноосфере – все эти интервью, отзывы, блаблабла. До тошноты надоело собственное «я», хочется убрать его отовсюду, даже из текстов!

Из этого монолога Дора должна понять, что он до сих пор необычайно востребован и популярен. На самом деле и в лучшие времена книжки (обе) он печатал за свой счёт, а подписчиков в блоге и пяти тысяч не набрал, теперь и вовсе перебивался случайными подработками, но ей об этом знать не обязательно.

– Но это убьёт даже самый гениальный текст, он всё-таки подразумевает присутствие автора. – Дора откровенно забавлялась. – За притягательной прозой всегда прячется яркая личность, не так ли?

– О да, вы зрите в корень!

Огромное самолюбие стояло у него за спиной, как голодный монстр, и портило беседу, но Доре пришлось оставаться за этим столом, чтобы на неё перестали глазеть. У Писателя и рукопись с собой нашлась, и он настойчиво сворачивал к ней каждую фразу. По его мнению, Доре следовало попросить его зачитать кусочек, и он дулся, что она не понимает намёков. Могла бы интеллигентно проявить интерес к его Творчеству, польстить и пофлиртовать на литературной почве!

Но постепенно и без того оба чуть оживились и стали обмениваться впечатлениями.

Дора рассказывала о попутчиках и, хотя не вдавалась в пересказ чужих тайн, время от времени замечала в глазах Писателя некую пелену отсутствия. «Запоминает, засранец». Она сама всегда нуждалась в темах для своих эфиров и потому хорошо его понимала. Один раз он не выдержал:

– Послушайте, я могу об этом написать?

– Не знаю, это же не мои истории. Хотя байкера наверняка можете забрать, если надо. Он вроде не слишком ранимый.

– Спасибо, дорогая, – писатель просиял.

Потом болтали уже почти по-человечески, разве что иногда он задерживал взгляд на её нервной подвижной руке, и Дора понимала – подбирает слова. Мысленно пытается зафиксировать поворот ладони, едва заметную дрожь пальцев, интонацию. Она не сомневалась, что в его черновиках мелькнёт персонаж, «женщина, чьи руки гораздо умней, чем она сама», грубо остриженная голова или нервная кривоватая улыбка, – точность описания зависела от меры его таланта, которой она не знала.

Вдруг странноватое ускользающее выражение на его лице сменил понятный и отчётливый страх – к их столу кто-то приблизился и встал у неё за спиной. Дора обернулась. Компания бродяг за дальним столом выслала к ним шестёрку – тощего нахального юнца, который заговорил с Писателем через её голову.

– Эй, мужик, эта стриженая – твоя?

– Не груби, парень, – с достоинством ответил тот. – Дама свободна, но это не повод…

– Ах, свободна? Ну тогда пошли к нам, – и крысёнок ухватил Дору за плечо. – Давай, тётка, если сгодишься для чего, накормим.

Он нарочито наглел, чтобы запугать её, и Дора действительно почувствовала, как подступает паника. Она беспомощно посмотрела на мужчину, с которым делила стол, но тот отвёл взгляд. Пожалуй, на его лице даже проскользнуло некоторое злорадство. И жадность – ведь перед ним разворачивался Сюжет. В сущности, здесь и сейчас ей ничего не угрожало, это типичная проверка, но если Дора покажет страх, на выходе из бара её ждут большие проблемы. Отчего-то вспомнился рассказ девочки Сиело, которая оказалась беззащитной перед кучкой нахальных подростков. Стоит дать слабину, тебя тут же превратят в жертву, остатки цивилизованности слетят, и уж тогда не поздоровится. И нечего рассчитывать, что первый встречный защитит тебя только потому, что ты женщина и вы полчаса разговаривали и смеялись вместе. Надо что-то делать самой, и немедленно.

– Жопа твоя сгодится, крысёныш! Руки убери! – заорала Дора и, размахнувшись, запустила в парня тяжёлой керамической кружкой.

К своему удивлению, попала точно в голову, он потерял равновесие и упал. Больше от неожиданности, но это была победа – вокруг рассмеялись, из-за соседнего стола поднялся байкер и лениво пнул крысёнка в бок.

– Пошёл, говнюк, дама не расположена.

Дора несколько раз глубоко вздохнула и повернулась к Писателю.

– Что ж, надеюсь, вы сегодня получили достаточно материала для записей. Спокойной ночи.

Она встала и двинулась к стойке, успев заметить, что вокруг Писателя сгустилась тишина – похоже, его сегодня назначат новой жертвой. Как же, не защитил «свою» бабу. Дора умела почти физически определять жадный интерес толпы: сначала зрители настроились на представление, возможно, на насилие, потом их рассмешила резкость Доры и поражение шестёрки – и вот им захотелось продолжения. Не всё так ужасно, если бы у той шайки получилось сломить женщину, возможно, кто-нибудь пожалел бы её и даже вступился, но в основном люди хотели прежде всего зрелища, а не справедливости, поддержки слабых и прочей ерунды. И по этому случаю Писателю сегодня предстояло сольное выступление. Но, может, и выкрутится, всё-таки творческий человек.

Дора не стала досматривать, подошла к бармену, и он без слов кивнул ей на дверь за спиной – там располагались подсобные помещения, душ и несколько комнат, где могли переночевать гости. Доре достался пустой закуток, даже без кровати, но дверь надёжно запиралась, а большего она и не желала. Расстелила свою постель, завернулась в одеяло и зарыдала. Не жалела себя, не чувствовала обиды или страха – Дора оплакивала маленькую храбрую Сиело, её ужас, который успела разделить сегодня, и её давнюю боль, не прошедшую до сих пор, и всех девочек, которых невозможно защитить. Мир изменился во многом, но в главном остался прежним, переламывая и перемалывая детей – просто потому, что может.

Когда хотелось наверняка избавиться от очередного попутчика, Дора просто сворачивала с трассы – никто не стал бы гнаться за ней по бездорожью. Сейчас снова приготовилась идти несколько дней в одиночестве. В баре успела помыться, выстирать одежду и немного отдохнуть в безопасности – после вечернего инцидента ей больше не докучали. Успокоившись, она даже слегка развеселилась, представляя себя вопящей и дерущейся. В прошлой жизни Дора была сдержанной и отчасти скованной, никаких широких жестов, повышения голоса и ярких проявлений. Только во время секса позволяла себе крики и резкие движения. Точнее, переставала себе не позволять.

Дора шла, чувствуя себя легче и свободнее, чем накануне и, пожалуй, чем когда-либо. То ли отдых, то ли выплеск эмоций, то ли окончательное прощание с цивилизацией, но что-то сняло с неё груз тоски и усталости. Чистой кожей она ощущала прикосновения ветра, всё ещё не слишком холодного; ноздри щекотали запахи пожухшей травы и сырой земли. Она приготовилась к тому, что теперь долго не увидит ни людей, ни их следов.

Но в сумерках посреди поля замаячило нечто неожиданное. Дора присмотрелась и поняла, что это древний школьный автобус, перекрашенный в розовый цвет. Около него суетились нарядные женщины в вечерних платьях. Женщины? В этой степи? И даже, кажется, в блёстках.

Дора с минуту наблюдала, ожидая, что мираж растает, а потом подобрала драную юбку и побежала к ним. Вблизи, впрочем, рассмотрела повнимательней и остановилась в восхищении. Это был не совсем женщины.

– Джоки, дрянь такая, я говорила тебе, чтобы ты не съезжала с дороги! «Напрямик, напрямик!» Теперь чини этот гроб сама, – верещал юноша в лиловой пачке и серебряном корсаже.

– Какого чёрта, Анабель, я ничего не понимаю в моторах, я даже с шофёром никогда не спала, – томно отвечал ему парень в зелёной кружевной пелерине.

Тут они замолкли и уставились на неё. Дора поздоровалась и сказала:

– Спокойно, дамы, я неделю провела с байкером и знаю о моторах всё!..

Спустя час пришлось внести поправку.

– Похоже, я только про мотоциклы успела понять…

– Надо было стопить дальнобойщика, – заметил немолодой блондин по имени Лючия. – Хотя тогда бы к нам добрались одни ушки вместо тебя, милашка. Дальнобои-то горячие!

Но потом автобус кое-как завёлся, и дальше они поехали вместе.

«Девочки» возили по свету травести-шоу, выступая в городках, барах и на заправках. Гомофобия отошла в прошлое ещё до Потопа, и хотя позже мир несколько одичал, красотки чувствовали себя неплохо. Как-то утром, когда они катили по разбитой просёлочной дороге, им на хвост села пара древних, но наглых «вранглеров» – и в каком музее их только откопали? Сначала девочки (Дора быстро научилась произносить это слово без кавычек, потому что увидела в них больше легкомыслия и девичьей порывистости, чем в себе), хихикали и махали пыльными боа, высунувшись из окон по пояс. Но джипы начали теснить их к обочине, явно рассчитывая, что автобус увязнет в грязи. Джоки выругалась и прибавила газу, а Лючия потянулась и достала что-то из-под вороха платьев. Дора с удивлением узнала воронёный ствол пулемёта. Анабель всплеснула руками, перехватила оружие и выставила его в окно. Лючия подтащила к ней коробку на две сотни патронов, но они не потребовались: как только Анабель выпустила первую очередь под колёса преследователей, женственно визжа от ужаса, они мгновенно развернулись и отстали.

– Ой, девочки, почему мужчины такие дураки? – спросила Лючия, нервно обмахиваясь лиловыми перьями. – Иногда мне кажется, что интеллект и яйца растут в ущерб друг другу. Или одно, или другое.

Анабель уже спрятала морпеховский М240 и огорченно рассматривала ладони, чёрные от смазки:

– Дора, душечка, помоги мне с маникюром, надо правую руку подправить, а я сама не умееееею.

Этих девочек переполняли дерзость, юмор и решительность. Они знали о жизни всё, не имели запретных тем и редко жаловались всерьёз, хотя это не мешало Анабель постоянно капризничать по пустякам. Дора поначалу относилась к ней с некоторой иронией, даже после случая с нападением – хоть и храбрая, но милая манерная дурочка, не более. Но всё изменилось однажды, когда они заехали в небольшое поселение фермеров-хиппи. Десяток взрослых и дюжина детей жили маленькой коммуной и были рады гостям. Девочки согласились выступить, чтобы пополнить запас продуктов, и Дора присоединилась к зрителям. Она ожидала чего-то вроде обычного транс-шоу, когда нарядные «дамы» вызывающе крутят задницами и открывают рты под чужие песни. Но когда увидела, как танцует Джоки, отбросила всякую снисходительность. Это не походило ни на какой из известных ей танцевальных стилей – тело рассказывало историю, действие напоминало и балет, и ритуал, и фильм. Джоки показывала рыжую девочку, заблудившуюся вдали от дома. Она шла, встречая разных людей и животных, кто-то становился её другом, кто-то пытался обидеть, а однажды она влюбилась. Дети и взрослые смеялись, кричали от испуга и радовались, когда всё закончилось хорошо.

А потом на импровизированную сцену вышла Анабель. Её номер никак не объявили, и Дора не сразу поняла, что происходит. Анабель села перед одним из зрителей – заросшим угрюмым мужиком с тяжёлым взглядом, бульдожьим лицом и поникшими плечами. С минуту глядела ему в глаза, а потом что-то такое сделала со своим телом, и перед потрясённой публикой появился второй точно такой же дядька. Нет, Анабель осталась всё в том же же трико, но её мимика, фигура, движения – всё повторило облик этого человека, мельчайшие жесты и манеры совпали настолько, будто она была его сестрой-близняшкой и провела рядом всю жизнь.

– А, это же наш Фрэнк, вылитый! – закричал кто-то из младших, но постепенно все притихли, ведь перед ними творилась чистая магия.

Фрэнк не мог оторвать взгляда от Анабель, но волшебство на этом не закончилось: она начала что-то менять в себе, немного расслабляя лицо и плечи, взгляд её смягчился, а спина выпрямилась. И эти перемены, как в зеркале, отразились на Фрэнке, он становился на десять лет моложе и на полжизни счастливее, чем был. Постепенно Анабель отпустила его, но отпечаток чуда на нём остался.

А в следующий раз Анабель задержалась перед усталой немолодой женщиной по имени Рокси, и тут подстройка произошла ещё быстрее, а потом Рокси-Анабель стала на глазах сбрасывать возраст и тяжесть, будто скинула огромную шубу, и под ней обнаружилась молодая нежная девушка. Нет, Рокси не похудела разом на шестьдесят фунтов, но стала лёгкой, беззаботной и очень юной. И когда Анабель прервала связь, Рокси заплакала и засмеялась звонким девчачьим смехом, который никто не слышал от неё лет двадцать, а между тем он всегда жил у неё внутри.

И тогда Дора прониклась огромным почтением к Анабель, увидев не просто актрису, а ценительницу большой силы, способную околдовать человека, расплести в нём узлы и залатать раны, нанесённые временем. Сама же Анабель была абсолютно свободна и становилась тем, кем хотела.

Затем на сцене появилась Лючия. В обычной жизни она выглядела несколько вульгарной особой, но перед зрителями предстала сосредоточенной и отрешённой. Лючия обладала талантом эскейпера – умела выпутываться из цепей, верёвок, выбираться из запертых сундуков и прочих ловушек. Совершенно счастливая публика опутала Лючию с ног до головы кожаными ремнями, верёвки затянули на хитрые узлы, а цепи замкнули огромными замками. Но Лючия изгибалась, как змея, под немыслимым углом выкручивая суставы, и через несколько минут путы упали к её ногам.

На этом представление закончилось, все немного потанцевали, а к ночи девочки забрали свой гонорар, который оказался заметно больше обещанного, погрузились в автобус и уехали.

– Почему мы не остались? – спросила Дора. – Нас бы там на руках носили.

– Вот именно, – ответила Джоки. – Люди склонны прибирать чудеса к рукам. Мы-то ладно, но Анабель вечно пытаются выкрасть, пару раз выручали её с боем. Обязательно найдётся человек, желающий сохранить волшебство исключительно для себя.

– Я называю это «сожрать салют», – откликнулась Лючия. – Нет такой эфемерной и свободной вещи, которую кто-нибудь не захотел бы захапать в личное пользование. Обязательно нужно подчинить, запереть на замки и пользоваться в одиночку, будь то салют, морской берег, северное сияние или вот Анабель.

Анабель тем временем в разговоре не участвовала и, высунув от усердия язычок, подкрашивала ногти на ногах.

В Лючии изумительным образом сочетались мудрость и колкое дамское злоязычие. Дора вспомнила Ленку и её фразу о подруге: «больше женщина, чем я». Не всякой дана такая глубокая уверенность в своей неотразимости, подкрепленная острым, немного печальным интеллектом. А Джоки с точки зрения Доры вообще смахивал на мужчину мечты: энергичный, остроумный и храбрый, красивый даже в своих дурацких кружевах, он многое повидал и мог ночи напролёт рассказывать о путешествиях. При этом умел слушать, не задавая лишних вопросов. И Дора ему тоже явно нравилась – милая и спокойная, её хотелось иметь перед глазами как образец обычной женщины, в его мире такие встречались не так уж и часто. Вот только ни малейшей сексуальной искры во взгляде Джоки не наблюдалось – он глядел на Дору как на сестру, с большой симпатией и безо всякой страсти. О нём, единственном из всей троицы, Дора всё ещё думала в мужском роде, но их обоих одинаково привлекали высокие брюнеты, и они вечно перешептывались о былых приключениях, жаловались на разбитые сердца, парней-идиотов и хвастали экстерьером своих любовников, обозначая некоторые параметры руками, как заправские рыбаки.

– Мне тааак нравятся солдатики, сама не своя до мужчин в форме. Жаль, шарахаются, как от огня, упряяяяямые, – бархатно ворковал Джоки.

– Чего от них ждать, милая? Эти сапоги ничего не понимают в куртуазных развлечениях.

– А у тебя были военные?

– Нет, но как-то я завтракала с одним. Он свой автомат небрежно так поставил под стол, и я его всё время чувствовала коленом и думала, какой он большой, твёрдый, чёрный…

– Он был афро, что ли?

– Дура, я про автомат!

Дора решила, что такую чудесную дружбу не обязательно совмещать с сексом, его-то можно добыть где угодно, а тепло, веселье и понимание, которые она нашла у Джоки, встретить не в пример сложней.

Она мысленно хихикала, представляя, как замечательно может вписаться в компанию – каталась бы с ними на гастроли, утешала в любовных делах, приносила удачу и ходила со шляпой по кругу после выступлений. Но даже не считая того, что Джоки совсем-совсем потерян для женщин, имелись и другие препятствия. Они чем-то походили на неё, эти девочки – достаточно сильные, но неприкаянные, бездомные. Не было в них спокойной уверенности, что земля не уплывёт под ногами, не провалится и не загорится. Им проще совершить чудо, чем наладить обыкновенную жизнь. Они смотрели на заглохший автобус с одинаковой растерянностью и одинаково озирались в поисках мужчины, чтобы он всё починил. Но Дора должна справиться с собственной жизнью сама, а главное, ей следовало найти Гарри. Она уже не лёгкая забывчивая птичка в шёлковых платьях, и с этой стайкой ей не пути.

Девочки собирались свернуть западнее, в маленькое поселение, где их ждали. Лючию – крепкий основательный мужчина, который уважительно относился к её «маленьким особенностям», они вместе образовывали чудесную пару средних лет. Она показала Доре фото, которое бережно хранила в косметичке, – хороший такой дядька с седыми усами, надёжный. Кроме того, на юго-западе кое-как функционировал нефтеперерабатывающий заводик, там оставались технари, умеющие привести в порядок их розовый автобус.

В последний вечер, когда Анабель и Лючия отправились спать, Джоки и Дора всё ещё сидели у костра и разговаривали. Он неожиданно отбросил игривый тон и начал рассказывать о доме, о том, как в первые годы после Потопа оказался на улице.

Джоки исполнилось пятнадцать, и быт вокруг только-только начал устраиваться, когда он окончательно понял две вещи. Ему не хочется работать на ферме вместе с родителями, он должен танцевать, как мечтал с детства, должен выступать перед публикой хотя бы на улицах, и четвертаки, брошенные зрителями в шляпу, дороже для него, чем доллары, которые отец выручал на рынке за овощи и молоко. И он не любил девчонок.

Нет, у него как раз были подружки, с которыми они отплясывали латину, старинный рок-н-ролл и горячие клубные танцы, обсуждали одежду, перекраивая на костюмы всё что угодно: занавески – на платья, кожаные чехлы – на сбрую в стиле БДСМ, виниловый тент на блестящие штаны (в них нещадно потели яйца, зато с подсветкой смотрелось умопомрачительно). Джоки всегда находил общий язык с девчонками, но не испытывал ни малейшего волнения, когда переодевался с ними в тесной гримёрке или валялся на одной кровати, слушая музыку. Рыженькая вертлявая Лиз стала ему не только партнёршей, но ближайшим другом, он восхищался её молочной кожей, гибкостью, быстрой реакцией. Как-то перед выступлением он заплетал кудряшки Лиз во французскую косу, перебирая медные пряди, и под конец нежно погладил её щёку там, где нижняя челюсть закруглялась, чтобы подняться к виску. У Лиз это место под прозрачной кожей выступало так, что всё время тянуло потрогать. Джоки в последнее время погрузился в дополнительные занятия по анатомии, желая лучше понимать, как устроен его скелет, как работают мышцы, до каких пределов можно их растягивать и прокачивать, добиваясь от тела идеального послушания. И ему нравилось представлять, как под тончайшей кожей Лиз жевательные мышцы спускаются от скуловой дуги к нижней челюсти. Но Джоки страшно удивился, когда под лёгким прикосновением девочка сначала замерла, а потом чуть повернула голову и прижалась щекой к его ладони. Он уже не был дурачком и прекрасно понимал, что означает этот порывистый отклик её тела. Но вот беда – совершенно ничем не мог ей ответить.

Зато с парнями… с парнями – да, вспыхивали и нежность, и жар внизу живота, и жажда близости. Джоки осознавал, что с ним происходит, и не особенно беспокоился. В их школе говорили про такие вещи, он жил в кампусе с парнями, которые шутили о голубых, но сами интересовались только девочками. Он учился в школе-пансионате, довольно неплохой до Потопа, а после она превратилась в бесплатный приют. В отличие от многих одноклассников у Джоки были живы родители, и на летние каникулы он отправлялся домой.

В тот год он весь июнь и июль работал на ферме, ухаживал за коровами и козами и тихо радовался, что в августе предстоит вернуться в город и перейти в старшие классы. Не то чтобы он не любил животных, наоборот, с некоторыми из них у него устанавливалось подобие привязанности, козу Ангелику вообще доил лучше всех, даже мать признавала, что ему она отдаёт больше молока. Но именно поэтому он ненавидел позднюю осень, когда начинался забой лишнего скота, который не планировали кормить зимой. Джоки, хоть и крестьянский ребёнок, не мог привыкнуть к тому, что хозяин, выхаживавший козлят и телят, как маленьких детей, однажды сильным и уверенным жестом перережет им горло, снимет шкуру и разделает мясо.

«В чём любовь, – думал он, – если не в заботе, не в ласке, и кто тогда может гарантировать, что любящий тебя человек не вскроет твою яремную вену, если так ему будет выгодней?» Ну, то есть он понимал, конечно, что люди есть люди, а животные для того и созданы, чтобы… И что любовь – это ещё и секс, и близость души, и всякое такое, чего с животными можно и не выстраивать – ну, без секса точно следует обойтись, хотя мальчишки ржали между собой насчёт особых отношений с овечками. Но каждый раз, когда очередной зимний новорожденный козлёнок тыкался ему в ладонь влажной мордочкой, Джоки радовался, что осень проведёт в школе, а не на ферме.

А кроме того, его место было в городе, там, где есть музыка, танцы, сцена и зрители, пусть даже это пятачок на рыночной площади и толпа случайных прохожих. Его тело всё время будто прислушивалось и отыскивало ритм, под который можно начать двигаться, он хотел бы танцевать под звуки дождя, вой ветра, стук мотора – мышцы отзывались даже на его собственные мысли, и он мог станцевать голод, печаль, застенчивость и тревогу. Собственно, это главный его способ справиться с любым переживанием.

Сейчас ему бы танцевать предвкушение, но Джоки уже давно знал, что на глазах у родителей лучше ничего такого не делать. Они не то чтобы осуждали и запрещали, но он чувствовал в их телах неодобрение, когда речь заходила о его занятиях – ну да, он и движения считывал лучше, чем понимал слова. Когда отец сжимает зубы, а у мамы в шее и плечах появляется такое особенное одеревенение, только слепой не догадается, что у них на уме, даже если он в этот момент молчит, а она говорит: «Очень рада за тебя».

И тем вечером, когда Джоки вошёл в гостиную и спросил: «Мам, ты не видела красную сумку, я бы уже начал собираться», он почти сразу всё понял. По тому, как отец почти незаметно подобрался, уселся в кресле плотнее, наклонился вперёд и отвел глаза, а мама встала, отошла от света лампы и спрятала лицо в тени, не отрывая при этом от Джоки блестящего взгляда, – по этой крошечной пантомиме он понял всё. Когда приходило время забивать коз, мама тоже отбегала подальше и следила издали, как отец выводит животных из хлева. И сейчас, и тогда Джоки читал по её телу сложное двойственное переживание: неприятно, но необходимо, и ей, в конечном итоге, нравится, что все идёт как должно.

И потому он почти не удивился, когда отец сказал:

– Джок, ты не поедешь.

На самом деле, когда у тебя рушится жизнь, ты не обязательно чувствуешь удивление. Отчаяние – да, иногда надежду, что всё ещё можно исправить.

– Я должен задержаться? Тебе надо с крышей сарая помочь перед отъездом?

– И не только с крышей, парень, ты нужен мне здесь. Хватит уже учиться.

– Пап, но мне ещё три года…

– Ты не понял, что ли? – Отец изобразил нарочитое изумление. – Я сказал – хватит. Оглянись вокруг, после этой хрени, что случилась с нами, никому нахрен не нужно твое образование, никаких колледжей, университетов и прочего дерьма. Ты в адвокаты собрался или, может, в менеджеры? Помнишь, к нам на днях заглядывал один бакалавр, рвался за пару монет дерьмо почистить, но согласился и на миску кукурузной каши с вяленым мясом. Люди всегда жрали и будут жрать, хоть всё к чертям провалится, на ферме не пропадёшь.

– Разве что, – подала голос мама, – врачи всегда нужны. Я видела у тебя справочник…

– На врача у него мозгов не хватит, думаешь, я не знаю? Я ж говорил с мистером Харпером, директором вашим, насчёт тебя, он сказал: звёзд с неба не хватаешь, в голове одни танцы, – последнее слово отец процедил не с пренебрежением даже, а так, будто ему пришлось перекусить червяка.

– Но я хорошо танцую! – Джоки постарался вложить в это «хорошо» максимум убедительности. – Мистер Харпер сказал, что я двигаюсь как бог!

– Как педик ты двигаешься! – взорвался отец. – Думаешь, всё шито-крыто, никто не знает, для кого ты попой крутишь?!

– Боб! – одёрнула его мама.

– Что «Боб»? Ты сама знаешь, какое дерьмо у него в голове. Я не намерен платить, чтобы мой парень окончательно превратился в педика!

– Да ты и не платишь! – крикнул Джоки. – Тебе ничего не стоит моя учёба!

– Да? А мясо к Рождеству кто в твою школу отвозит? От меня ждут, что я буду подкармливать тамошних нищебродов. И на чьи деньги ты живёшь, жрёшь и покупаешь эти драные штаны в облипку? И почему я трачу бабки на работников, когда ты, здоровый балбес, прохлаждаешься в городе? Ты остаёшься, понял?

– Нет, хоть убей, я не останусь!

– Значит, не хочешь, как отец, всю жизнь копаться в дерьме? – Он вскочил и двинулся к Джоки, но окрик матери удержал его:

– Боб!

– Мама, неужели и ты?..

– Отец прав, – мягко сказала она. – Мы стареем, нам нужна помощь.

– Но я жить не смогу без…

– Прекрати нас позорить, – заледеневшим голосом прервала она. – Ты сделаешь, как отец сказал или…

– Или?

– Или убирайся и живи как знаешь.

Джоки мог бы поклясться, что эту фразу должен сказать его туповатый непримиримый отец, но её произнесла мама.

– Мы не хотим… Я не хочу, чтобы ты занимался этим. И думал о парнях… Молчи, не желаю слышать про всякую грязь, просто выбирай.

Джоки молча вышел из комнаты.

В город его не отвезли, и он целый день добирался на попутках. В школе решил ни с кем не разговаривать, надеясь, что всё устроится как-нибудь само, но в конце недели его вызвали к директору.

Солнце заливало кабинет, обшитый деревянными панелями, дубовый стол со старомодным письменным прибором и грузного улыбчивого мужчину в кресле.

– Джоки, дружок, как дела? – Мистер Харпер был сама доброта. – Звонил твой отец и сказал, что ты больше не будешь у нас учиться, я удивлён, что ты до сих пор в школе.

– Сэр, я знаю, что он против, но я хотел бы продолжать обучение, неужели это невозможно?

– Сожалею, мой мальчик, но ответственность за учеников несут родители или опека, если твой отец желает забрать тебя, я не вправе возражать.

– Но я хотел бы продолжать занятия. И танцевать. Вы же сами говорили, что я хорош!

– Кстати, это ещё одна проблема. Всё в порядке, когда вы с Лиз выступаете на школьных вечеринках. Но нам неприятно, что наши ученики побираются на площади!

– Мы выступали как уличные музыканты!

– Вам бросали деньги, как нищим! Это недопустимо. До поры я смотрел на это сквозь пальцы, но теперь, увы. Мне очень-очень жаль.

Джоки осознал, что мясо, которое привозил отец, было отнюдь не лишним, только благодаря этому в школе терпели его необычность. В глазах директора поблёскивал насмешливый огонёк: Джоки не мог ошибиться, вопреки словам расслабленная поза мистера Харпера не выражала ни малейшего сожаления. «Какой же я дурак, – промелькнуло у него в голове. – Никогда не думал, что творится в мыслях людей, от которых завишу. Казалось, все от меня без ума. Осёл самодовольный». Последнее определение в равной степени относилось и к нему самому, и к мужчине за столом.

– Когда вы хотите, чтобы я убрался? – мрачно спросил Джоки, отбрасывая почтительный тон.

– К понедельнику тебя не должно быть в кампусе, – так же холодно ответил мистер Харпер и взялся за папку с документами, давая понять, что аудиенция окончена.

Может, стоило попытаться, униженно попросить или даже заплакать, но Джоки разозлился на весь мир и прежде всего на себя – за слепоту и доверчивость. Он хлопнул дверью так, что миссис Фишер, секретарша, подпрыгнула и посмотрела на него с возмущением. Но Джоки не извинился.

Он собрал вещи и пошёл искать Лиз.

Услышав новости, она порывисто бросилась ему на шею:

– Джоки, какой ужас! Послушай, давай уйдём вместе, будем ходить по городам и зарабатывать танцами…

– Какой ты ещё ребёнок, Лиз. Твои родители готовы тебя поддержать, незачем портить себе жизнь из-за меня. У тебя будет новый партнёр. – Он замялся. – Отношения, ну, ты знаешь…

– Но я не хочу других партнёров! И мы могли бы с тобой, ну…

– Не могли бы, Лиз, не могли.

Она посмотрела на него почти с ужасом.

– Я недостаточно хороша для тебя? Или всё правда, что о тебе болтают?

– Ты лучшая девушка на свете, Лиз, но это не для меня.

Он ещё что-то говорил, но замолчал, увидев, как она отшатнулась, и горе в её глазах сменилось раздражением и, пожалуй, отвращением. По крайней мере, она так отдёрнула руки, будто он превратился в жабу, а молочно-белая кожа на щеках пошла красными пятнами.

– Что ж. Ладно. Счастливо тебе и удачи. – Лиз хотела продолжить, но махнула рукой, повернулась и почти побежала от него.

Джоки смотрел ей вслед, на рыжие сияющие кудряшки, на узкую ссутуленную спину и спотыкающиеся ноги. Потом Лиз опомнилась, вздрогнула, выпрямилась и пошла медленнее, нарочито покачивая худыми бёдрами.

– Дальше было неинтересно, – закончил Джоки. – Трудно, грязно, больно, но ничего такого, что удивило бы меня больше, чем те последние разговоры с близкими. И я ещё долго продержался, другие дети гораздо раньше понимают, что никому нахрен не нужны со своими желаниями, мечтами и любовью. Я до пятнадцати жил дурак дураком, в полной уверенности, что важен кому-то как есть, а не в роли идеального сына, мужа, любовника. Всем плевать, какой ты, если не такой, как им надо. И тебя выкинут, когда не оправдаешь ожиданий. Спасибо, не перережут горло.

– Ну, Джоки, ну… – Дора замялась, ей стало трудно взять лёгкий тон и снова звать Джоки «душечкой». – Им тоже было больно тебя терять, просто упрямство взыграло, надеялись, переломить и заставить. Ты ведь наверняка помнишь много хорошего о детстве, о родителях? Было же что-то, чем ты дорожил?

Джоки рассмеялся.

– Да уж конечно, у меня было нормальное детство и нормальные секреты. Знаешь, я очень долго таскал с собой игрушку, которую прихватил из дома, когда уходил. Она валялась в шкафу, я, разумеется, не брал её с собой в школу, а тут кинул почему-то в сумку и носил потом много лет, пока не потерял. Такую плюшевую, с молнией на пузе, я там хранил то, что хотел спрятать. Когда отец давал деньги, или как-то лак для ногтей спёр у двоюродной сестры, представляешь? Отец бы мне все пальцы по одному вырвал, вздумай я накрасить ногти, но я всё равно стащил и спрятал зачем-то. Думал, когда-нибудь стану плясать, как в клипе у Элтона, который Ла Шапель снял, помнишь?

– Где парень танцевал с фиолетовым медведем?

– Точно! И ногти накрашу. А моим родителям плевать было на танцы, как тот же Ла Шапель говорил: «Им не нравится собственное тело, потому что тела у них нет. Физическая ипостась их не интересует. Они не пьют, не курят, едят гамбургеры, не употребляют наркотики, не танцуют и не трахаются». Про это я ещё ничего не знал, но уже понимал, что сам из другого теста. – Джоки помолчал. – Иногда удирал подальше и смотрел, как сияет на солнце лак этот дурацкий, как в голубом стеклянном шарике весь мир делается голубой, а в зелёном – зелёный. Я думал, у меня глаза, как эти шарики, видят всё иначе. А потом шёл домой и убирал всё обратно в…

– В зайца? У тебя был плюшевый заяц на молнии?

– А у тебя тоже? Не, у меня панда была. Убирал и думал, что время наступит и я смогу не прятать.

– Так и вышло, Джоки, так и вышло.

– Да, только всё остальное сгинуло, всё остальное я потерял ради этого.

Утром она нежно расцеловала Анабель и Лючию, уронила слезу на запудренную щёку Джоки и всё-таки ушла.

На прощание Лючия подарила ей платье, а Джоки самодельный крем для рук. Анабель сделала иной подарок. Подошла, заглянула в глаза, и Дора увидела, как на нежном гладком лице проступают нерешительность, страх и слабость. «Хорошенькое, в общем, лицо, – отстранённо подумала Дора, – только трусливое. Я ведь всегда боялась, но не событий и даже не людей, а переживаний. Казалось, если не принимать всё к сердцу, беды пройдут надо мной, как проходят штормы над старинной мраморной статуей, лежащей на дне моря. И любить меня больше будут такую, прохладную и спокойную. А если допустить чувства до сердца, они разорвут меня на куски, изуродуют и сделают никому не нужной. Поэтому чувствовать не нужно, помнить нельзя, от эмоций лучше сбежать».

Но Анабель-Дора не оставила её на дне, она будто обняла и повлекла куда-то, где солнце, где жизнь, где захлёстывает то любовь, то страдание, то счастье, то брызги тёплой солёной воды. И Дора почувствовала, что не только не умирает, но и живёт сильнее, чем когда-либо.

После этого девочки уехали, а Дора пошла дальше, на юг. По дороге она тихо улыбалась, представляя, как Джоки сегодня соберётся спать и найдёт у себя на подушке два стеклянных шарика – голубой и зеленый.

8

В тот день Доре несказанно повезло, причём дважды. С утра она встретила ручей и набрала воды, а когда солнце уже аккуратно опускалось к горизонту, как будто не совсем уверенно нащупывая точку, где ему хотелось бы сесть, Дора приметила в чистом поле небольшое тёмное строение. Она прибавила шагу – если получится, её ждёт ночевка под крышей.

Сарай на сваях был пуст и даже относительно чист – никто не нагадил и не сдох внутри, для путника это редкий и приятный сюрприз. Конечно, пыли и мусора хватало, но Дора успела, пока светло, наломать сухих кустов полыни и подмести пол. Обустраивая временное пристанище, она поняла, что соскучилась по чувству дома, безопасности и хоть какому-то подобию уюта. И сейчас, когда ветхие стены укрыли её от бесконечных просторов, стало удивительно спокойно. В рюкзаке лежала бесценная вещь, сбережённая на крайний случай, – толстенькая долгоживущая свеча. Дора ещё ни разу не зажигала её, это не имело смысла во время ночёвок на открытом воздухе возле костра. Но ей нравилось представлять, как она придёт к дому деда ближе к вечеру, найдёт ключ под большой гипсовой вазой на крыльце, там, где кусок основания отбит и вставлен на место, отопрёт дверь. И первым делом зажжёт свечу на окне кабинета, чтобы Гарри, когда вернётся, сразу увидел, что она пришла. Но сегодня решила, что перед сном у неё тоже будет гореть маленький трепещущий огонёк. Хотя костёр снаружи всё равно придётся развести, чтобы поесть и помыться.

И конечно, на его свет явились гости. «Проклятие! Неужели я влипла?» – подумала Дора, когда из сумерек возникли силуэты двух мужчин. К счастью, она уже закончила с мытьём и оделась, а то бы встретила их голой. Дора чуть переменила позу и «марк ли» удобно лёг в ладонь – шансов у неё ноль, но уверенности слегка прибавилось.

– Мадам, не убивайте нас, пожалуйста! Если хотите, мы уйдём, но неужели вы не сжалитесь над бедными бродягами? – Парень явно начитался в детстве какой-то ерунды и пытался разговаривать тоном странствующего рыцаря. Получалось плохо, но действовало успокаивающе – дурачки обычно не нападают.

– Не обращайте внимания, он нормальный, – вступил второй. – Я Колин, он Люка, почти как в «Звёздных войнах», но нет.

– Да, шутку «Люка, я твоя мать» можно пропустить.

Дора не выдержала и рассмеялась, потому что уже открыла рот для этой фразы.

– Спасибо, Люка. Шутки первого порядка приличные люди не произносят, но в дороге быстро дичаешь. Я Дора – почти как Доротея, Долорес, Исидора и Феодора, но нет, родители у меня люди без воображения.

– Может, оно и к лучшему, рад знакомству. На всякий случай, сразу давайте заключать сарайное перемирие.

– Это как водяное, только в сарае?

– Ну да, не бросаемся друг на друга и всё такое, – подхватил Колин. – Так-то вы женщина опасная, сразу видно, и мы не промах, но сегодня хотелось бы переночевать без приключений.

«Чёртовы пикаперы всё рассчитали, – поняла Дора. – Когда кто-то с порога проговаривает твои страхи, они отступают. Иногда совершенно напрасно, но выбора всё равно нет, а не бояться лучше, чем бояться».

Вообще-то внешность Люка могла напугать – тяжёлые надбровные дуги над небольшими серыми глазами, многократно перебитый нос с набалдашником на конце и прямоугольный раздвоенный подбородок делали его похожим на киношного злодея. Но грубо остриженные соломенные пряди смягчали образ и придавали ему вид деревенского дурачка. Русоволосый Колин с мягкими кудрями и коровьими глазами, наоборот, должен бы успокаивать, но Дора знала, что вкрадчивые ангелочки зачастую оказываются бо́льшими извращенцами, чем кабаны вроде Люка. Но в целом это были относительно чистенькие парни, не старше тридцати и не опаснее, чем обычные бродяги – то есть как карта ляжет.

– И мы не братья, – довершил её наблюдения Колин. – Просто друзья, хотя очень любим друг друга. Так что не надейтесь даже, женщина!

«Интересно, откуда развелось столько геев?» – удивилась Дора, но заметно расслабилась, а вслух сказала:

– Зря помылась, стало быть.

И больше они к этой теме не возвращались.

Дора давно так не смеялась, даже путешествуя с девочками в розовом автобусе. Там в воздухе витала некоторая нервозность, да и все прочие, с кем доводилось встречаться в дороге, вплоть до простецкого байкера Тони, склонялись к задушевным разговорам. И сейчас она с некоторой тоской ожидала рассказов о травмах и потерях, но вместо этого они травили анекдоты, вспоминали старые фильмы, глупо шутили, хохотали и даже немного потанцевали – им хватало ритма, который Колин и Люка по очереди отбивали на маленьком глиняном барабане. Спать отправились поздно, страшно усталые. В сарае при свете свечи парни приготовили постель и положили Дору посередине, она задула огонёк в изголовье, блаженно вытянулась между двух горячих тел и мгновенно вырубилась.

Проснулась в темноте, совершенно забыв, где она и с кем. Щека лежала на слегка пушистой широкой груди, а ногу она закинула на чьё-то голое бедро.

Вообще у Доры были принципы. Например, она никогда не связывалась с юношами возраста своего сына, раз и навсегда решив, что это отдаёт педофилией. Тем более у неё в запасе ещё есть пара лет – ему пока двадцать шесть, а ей нравились парни между двадцати восьмью и тридцатью, того чудесного периода в жизни мужчин, когда они считают себя опытными, много пережившими и слегка разочарованными, и при этом отчаянно молоды и очень, очень хороши в постели. Но сейчас, когда уверенная рука крепко взяла её за подбородок и приподняла лицо для поцелуя, она лишь успела подумать: «Надеюсь, они всё же постарше» – и расслышала бормотание: «Но я не говорил, что мы любим только друг друга», а дальше закрыла глаза и растворилась в ощущениях. Губы у них были ледяными, а руки горячими.

Второй раз Дора открыла глаза на рассвете. Она подготовилась к тому, что проснётся одна и, возможно, без части своих вещей. Колин и Люка освободились от многих нравственных ограничений, и она бы не удивилась, что честность не входит в число оставшихся добродетелей. Но они ещё дрыхли, да так крепко, что ей не составило труда выпутаться из-под их отяжелевших рук и ног. Дора тихонько собрала вещи, порадовавшись, что вчера парни устроили постель из своих спальников и тревожить их не пришлось. Даже подумала, не стянуть ли что-нибудь у них на прощание, но сдержалась. «Ладно, хорошо оттраханная леди в подарках не нуждается». Да и сомневалась, что они так уж глубоко спят, возможно, из своеобразной деликатности ей просто давали уйти, не испытав неизбежного утреннего смущения.

Напоследок, оглядев погасший костёр, достала из рюкзака сладкое позднее яблоко, которое нашла пару дней назад в заброшенном саду, и оставила на барабане. Уходя, улыбалась, представляя, что скажет Колин, прокусывая чуть сморщенную кожуру, свинья такая.

Кошачья улыбка жила в ней ещё несколько дней, но потом всё же замёрзла и погасла. Случилось то, чего Дора больше всего боялась, – она простудилась. Проснулась утром и поняла, что вся окоченела, а кости ломит больше, чем после обычной ночёвке на земле. Попыталась подвигаться, чтобы разогреться, но её только зазнобило и зашатало. В рюкзаке лежал аспирин, она проглотила пару таблеток, но почувствовала, что всерьёз это не поможет. Надо срочно найти место, в котором можно отлежаться, укрывшись от непогоды, свить гнездо, поискать еды, набрать воды – сделать множество вещей, сил на которые у неё не осталось. Доре оставалось только пойти вперёд по возможности быстро, вдруг получится набрести на убежище, или случится чудо и болезнь отступит.

Но чуда не происходило, ей становилось всё хуже, вечером она засыпала, не зная, сможет ли подняться с утра. Скоро дни и ночи слились в сплошные тягостные сумерки, она почти не помнила, как совершала те или иные действия, иногда обнаруживала себя идущей или скорченной на земле, но укутанной в спальник. Что-то жевала, запивала водой, приходила в себя оттого, что с голым задом сидит под кустом, и с трудом натягивала штаны.

Хуже того, её стали посещать кошмары, более похожее на видения – граница между бредом и явью стёрлась, Дора не всегда понимала, она потеряла сознание и упала или ещё идёт, видит реальный мир или галлюцинирует. Те, кого она встретила по дороге, стали возвращаться к ней, но все они были мертвы. Дора будто смотрела кино про себя и в то же время воспринимала и чувствовала каждую деталь: тепло, холод, запахи, звуки, камни под ногами и дождь на щеках.

Первой она видит Сиело, точнее, сначала замечает кучу тряпок на земле, а когда подходит поближе, различает в пыли тёмную длинную прядь волос. Сиело удушили, на горле её виднеются синие пятна, свитер разорван, ноги обнажены, ляжки покрыты синяками и засохшей кровью. Дора кричит, её рвёт, она падает на колени, но когда приходит в себя, понимает, что находится в другом месте, и тела уже нет.

Под ногами что-то блестит, Дора приглядывается и понимает, что это обрывок посеребренной кожи. Ветер пахнул гарью – вонь горящего пластика смешивается с ароматом жареного мяса. Вдалеке тлеют остатки большого костра, некоторые угли ещё светятся. Дымятся обрывки тряпок, полоска зеленого кружева трепещет на ветру, всюду разбросаны окровавленные разноцветные пёрышки, будто лисы сожрали райскую птичку, а в центре пепелища валяются куски трёх разрубленных тел, с которых тщательно срезали мясо.

Ленке повезло, она умерла сама, замёрзла, свернувшись в сухой канаве, укутанная в коричневую шаль, на которой не тает иней.

Обезображенный избитый Писатель поджидает её повешенным. Одинокое дерево и покачивающееся тело она замечает издалека, но всё равно не может свернуть, и пока ноги несут её вперёд, может разглядеть подробности: сизый вывалившийся язык, засохшую рвоту на потёртом вельветовом пиджаке, пятно мочи на штанах и голые посиневшие ступни.

Груда железа в бензиновой луже – Тони. Невозможно вообразить силу, которая способна так перемешать тело с кусками металла, будто детская рука пыталась слепить вместе игрушечный мотоцикл и пластилинового человечка: ступня торчит между спиц колеса, колено глушителя пробило затылок и выходит из-под нижней челюсти, а на лице застыло изумление ребёнка, которого обманула любимая игрушка. Дора не успевает подойти – неудачная скульптура вспыхивает на её глазах и пропадает в ревущем пламени.

Мальчики выглядят нетронутыми. В ней зажигается надежда, когда она видит двух полуобнажённых парней, лежащих в обнимку на спальнике. Дора из последних сил прибавляет шаг, подбегает и падает на колени. Люка безмятежно спит, пулевое отверстие на виске почти незаметно. А Колин лежит, уткнувшись ему в плечо, Дора убирает вьющиеся волосы, кажущиеся тёплыми, и видит, что выстрел в упор снёс ему лицо. «Ты бы сказал, что на тебе лица нет, малыш», – бормочет она и хохочет диким булькающим смехом.

В следующий раз она очнулась у реки, как раз для того, чтобы увидеть в камышах раздутый труп Красавчика. Закапал редкий дождик, и мутная поверхность пошла кругами.

Дора не остановилась и побрела вдоль воды, думая, что если сорвётся вниз, то наверное сразу утонет, и это было бы лучше всего. Но берег стал ниже, постепенно перешёл в замусоренный пляж, и впереди снова показалось что-то тёмное.

«Вроде мертвецы уже должны закончиться, – с некоторой иронией подумала она. – Разве что там тот индеец». Дора не знала – это болезнь или текучая реальность подкидывали ей призраков? Она вообще уже не понимала, точно ли встречала всех этих людей или их генерировал зыбкий изменяющийся мир? Может быть, их всех вытащили из её сознания – воспоминаний, фильмов и книг, из собственного прошлого и фантазий. А если они всё-таки существовали, живы ли они теперь или их убили и кинули к её ногам, чтобы сказать… Что? Пожалуй, что Дора ничем не смогла им помочь, даже не попыталась. Встретила, выслушала, создав мимолётную ложную близость, кинула пару ободряющих слов, а потом сбежала по своему обыкновению. Что стоило её сострадание в таком случае, чего стоила она сама? Дора пыталась оправдываться перед безжалостным голосом в своей голове: но что я могла сделать? Каждый из них шёл по собственному пути, им нельзя было помочь. Но голос возражал: ты всегда так говорила, и когда уходил Элрой, и когда теряла Гарри. А зачем тогда ты ищешь его – бесполезная, беспомощная трусливая дрянь?! Что, если там впереди валяются его кости, укрытые куском брезента? Ты заслужила их увидеть, но более – ничего.

Дора подошла, машинально переставляя ноги, и откинула сырую тяжёлую ткань. Сначала не поняла, но потом сообразила, что перед ней лежит небольшая узкая лодка, старая, но вроде бы целая.

«Вот и хорошо, – поняла она. – Это выход, пусть река сама несёт меня вниз по течению или куда захочет». Откуда-то нашла силы, чтобы перевернуть лодку, бросила на дно неведомо как уцелевший рюкзак. Спустила лодку на воду, села в неё и оттолкнулась от берега. Вода подхватила её и неспешно повлекла, а Дора завернулась в спальник, легла на дно и поглядела вверх. Серое холодное небо было бесконечным, под собой она слышала плеск воды, но сверху спускалась тишина. Она чувствовала, что проваливается в небо, в серые медленные облака, и мысли её тоже делаются медленными, как молоко. «Оно никогда не было таким высоким, – поняла Дора, – никогда в жизни». Постепенно над рекой начал сгущаться туман, и Дора утратила последнюю связь с реальностью. Давно ли она плывёт, долго ли продержится на воде, что делать дальше? Эти насущные вопросы отступили, Дора думала о тех, с кем встречалась, пытаясь отменить последние бредовые видения. Представляла, что все они живы, счастливы, изо всех сил желала каждому получить то, к чему стремился, и многое из того, чего и не ждал, не смея надеяться. Она и не знала, что в ней найдётся столько нежности и жалости к посторонним душам и ко всему живому. «Надо же, как глупо умирать, едва узнав, что ты не мёртвая». Дора думала и о Гарри, рисуя его взрослым, вспоминала каждую чёрточку его внешности и характера, воображая, как он изменился со временем. А потом уже ни о чём не думала, лежала на спине, смотрела в туман и повторяла: «Я люблю тебя, я люблю тебя», – потому что правда любила Гарри и всех, с кем свела её жизнь, любила саму жизнь и ужасно не хотела умирать.

Следующим чувством, которое она осознала, было удивление. Надо же, так хорошо со всеми попрощалась, но не ушла. Ох уж эта привычка топтаться на пороге в гостях, не понимая, когда уже следует их покинуть. Это от недостатка воспитания и решительности, как, впрочем, и все её проблемы. Не открывая глаз, Дора улыбнулась уголком рта. И тут по её лицу скользнуло что-то влажное и капли воды упали на потрескавшиеся губы. Дора поняла, что впервые за много дней ей тепло и сухо, даже суше, чем хотелось бы. Веки затрепетали, но не смогли подняться, и тогда широкая шершавая ладонь легла ей и на лоб и успокаивающе погладила. «Похоже, у мня всё хорошо», – подумала Дора и уснула.

Дора восстанавливалась медленно, поначалу только молча осматривалась, разглядывая старенькую, но чистую простыню, укрывавшую её, бревенчатую стену, возле которой стояла кровать, вдыхала запахи трав и горящих в печи поленьев, послушно открывала рот, чтобы выпить из ложки горьковатый отвар, бульон или тёплое молоко. Тот, кто заботился о ней, был пока тёмным силуэтом напротив окна, сил поднять голову и рассмотреть его не хватало. Но как-то утром она окрепла настолько, что попыталась встать и дойти до какого-нибудь туалета, и человек пришёл к ней на помощь, подхватил и почти отнёс в настоящий сортир с унитазом. Посадил на стульчак и подождал за дверью. Из одежды на ней осталась только чужая безразмерная футболка, так что проблем не возникло.

Заговорить она попыталась, когда снова очутилась в постели, но мужчина молча приложил палец к губам и покачал головой. Она было подумала, ей нельзя разговаривать, но позже сообразила, что это он не может отвечать.

Его звали Том, он нарисовал буквы пальцем на простыне, когда она спросила имя. Заново научившись ходить, Дора узнала, что находится в доме лодочника. Он жил не у самой реки, а в отдалении, возле соснового леса. Занимался перевозкой путников с одного берега на другой, собирая с них небольшую плату. Промышлял охотой, ухаживал за небольшим огородиком, в сарае копошились куры и пара коз – чисто-белая безрогая и пятнистая рыжуха. Лодку с Дорой однажды утром прибило к его пристани, и он спокойно принялся выхаживать женщину, как раненую лису или голубку.

Дора украдкой вглядывалась в его лицо, пытаясь угадать, почему он не говорит, хотя прекрасно слышит, кто он вообще и как жил до Потопа? Вроде чуть старше неё или ровесник, она не разобралась, потому что не привыкла к молчаливым людям, не сосредоточенным на своей внешности, и не сумела понять: морщины на лице – от речного ветра и солнца или от времени? Но тело его оставалось сильным и подвижным, Дора с удовольствием наблюдала, как он работает.

Том рубил дрова, а она сидела на крыльце, смотрела, как двигаются его плечи под ветхой зелёной футболкой, как разлетаются из-под топора золотистые щепки. Звуки ударов отскакивали от высоких сосен и порождали звонкое эхо, воздух пахнул смолой и лесной прелью. Доре чувствовала, что как-то удачно завалилась в подкладку времени, оно движется снаружи, но там, где находится она, дни увязают в меду и воске, в нежарком предзакатном свете, в охряных опилках, плавятся в свежем масле и теряются в мешках с ячменными зёрнами, только пожелай – и можно навечно остаться и замереть в янтарном сиянии.

Иногда Том уходил на целый день, а она ждала, пытаясь что-нибудь сделать по хозяйству. В первый раз он поманил её к окну, указал на солнце, а потом провёл пальцем к горизонту. Что тут непонятного? Когда солнце опустится сюда, он вернётся. До того времени Дора подмела дом, помыла несколько чашек и тарелок, перестирала свою одежду и уселась у окна, чтобы заштопать полдюжины дырок на куртке Тома. Проводя дни в молчании, она стала многое вспоминать. Странно, что в дороге память её не тревожила, тогда Дора слишком сосредотачивалась на выживании, а вот теперь ей спокойно, безопасно, и прошлое возвращалось огромными кусками. Конечно, она много думала о Гарри. Какой он теперь? По-прежнему умный, интеллект никуда не денется. Взрослый. Красивый? Наверняка симпатичный. Сильный? Спорт он никогда особенно не любил, но жизнь за пределами цивилизации должна его закалить. Да лишь бы здоров был, главное, чтобы не простужался!

Слабое горло стало бичом его детства, ежемесячные ангины выматывали Дору, кажется, больше, чем самого малыша. Она не знала покоя до тех пор, пока ему не стукнуло восемь. Тогда семейный доктор признал, что консервативные методы не работают, и предложил удалить миндалины. Дора впала в панику, потому что не могла отвезти Гарри на консультацию к медицинским светилам – в её распоряжении остались только городские врачи. Но они всё же убедили заполошную мать, что постоянные ангины разрушают сердце ребёнка и ему нужна эта варварская операция – Дора не сомневалась, что её уже лет двадцать как не делают, но после Потопа медицина откатилась назад. У врачей ещё не закончились драгоценные лекарства, но время шло, никто толком не знал, когда лаборатории смогут снова синтезировать современные антибиотики, и потому следовало сделать операцию именно сейчас. И пройдёт она легче, и в будущем Гарри станет здоровее, а болеть в этом новом мире чертовски опасно.

Тот день она запомнила надолго: как у неё забрали перепуганного Гарри, который, несмотря на воркование медсестричек, отлично чувствовал неладное, как вернули его через час, бледного, заторможенного и несчастного. Он не мог говорить, только взглядывал на неё устало и тут же опускал ресницы, а она смотрела на его прозрачное личико, тёмные тени на щеках и боялась отвернуться. Она хотела, чтобы он встречал её взгляд каждый раз, когда открывает глаза, поэтому всю ночь сидела у его кровати.

С утра пичкала сына йогуртами, ничего твёрже он проглотить не мог, а к концу дня заговорил, и первыми его словами были: «Я картошечки хочу, картошечки жареной». Дора улыбнулась, а потом убежала в туалет и расплакалась.

Но самое забавное случилось через много лет, когда с ним, шестнадцатилетним, они взялись вспоминать детство. Стоял какой-то бесконечный июль, щедрый и солнечный, когда одновременно чувствуешь и своё бессмертие и то, как дни утекают между пальцами. Обычно это побуждает к молчанию или к разговорам, которые давно хотелось завести, но всё не хватало духу. Дора тогда попыталась сказать про свою вину и стыд, но Гарри будто не понимал её. Наконец задумался и ответил:

– Да, кое-какие претензии у меня есть.

Дора вся подобралась и похолодела в ожидании разоблачений, но поощрительно кивнула.

– Ты мне спать не давала!

– Чегооо? – От неожиданности Дора утратила специальное понимающее выражение лица.

– Знаешь, стоило мне заболеть, как ты усаживалась рядом и всю ночь таращилась на меня диким взглядом. Аж страшно, я спал, открываю глаза, а там ты в темноте с ужасным лицом. И тут же за руку меня хватаешь. Кошмарррр!

– А ты сказать не мог, что ли?

– Да я пытался, а ты такая: «Не бойся, не бойся, я здесь». А у меня сил не было объяснить.

Дора закрыла лицо руками, борясь со стыдом и смехом.

– А эти твои варварские методы. Капли в нос помнишь?

– Ыыыыы…

Аптеки тогда сильно оскудели и лечиться приходилось народными средствами. Пожилая соседка как-то посоветовала Доре капли от насморка. «Берёшь, – говорит, – мёд, чуточку масла и лук туда трёшь, выжимаешь через марлечку – и готово. Помогает отлично, и всё натуральное!» Дора записала рецепт, и когда Гарри опять рассопливился, тщательно приготовила лекарство, посадила послушного ребёнка на колени и капнула в левую ноздрю. Её идеальный кроткий малыш завопил и взвился под потолок.

– Тихо-тихо, деточка, потерпи, это полезно, – увещевала Дора, но он отбивался, как бесёнок.

В конце концов Доре удалось его уговорить, она капнула в правую, и Гарри опять дико заорал.

– Да что ж такое! – возмутилась Дора.

– А ты сама попробуй, – ответил рыдающий Гарри.

И Дора попробовала. Чёртова смесь прожигала слизистую, как напалм, и нос потом отчаянно болел дня два. Дора отчаянно извинялась, и Гарри, золотой мальчик, её, конечно, простил.

Теперь он ей это припомнил, и Дора почувствовала, как её щёки заливает краска – пытка и правда была китайская.

– Но это ещё не всё. Однажды ты чуть не уморила меня голодом!

– Чегооо?

В шестилетнем возрасте Гарри был удивительно здравомыслящим мальчиком: умел и любил читать, имел покладистый характер и отлично ладил с людьми. У них складывались чудесные отношения, но временами Дора испытывала естественное материнское недовольство собой и много размышляла о том, что бы ещё этакого сделать во благо ребёнка. В один из таких моментов она встретилась с подругой, сыновья у них родились с разницей в полгода, им всегда было о чём поговорить.

– Это безобразие, что они такие тощие, – без предисловий начала Фрэнни. – А всё потому, что мы их неправильно кормим!

– Кого?

– Ника и Гарри, кого же ещё? Я прочитала статью о здоровом питании. Если мы не займёмся этим немедленно, они вообще не вырастут, недоразовьются, а потом умрут!

– О господи! Ты уверена?

– Да! Ты посмотри, что они едят – и Гарри твой, и мой балбес одни макароны лопают. А витамины? А микроэлементы? А селен? Ты представляешь, что с ними станет от недостатка селена?!

– Даже думать об этом не хочу. Но ты же знаешь, не хотят они ничего больше, период такой, что залипают на чём-то одном…

– Борись! Проголодаются – съедят как миленькие.

Следующие полчаса они составляли идеальное меню, потом Дора вернулась домой и прямиком отправилась в детскую.

– Мама? – Гарри оторвался от очередной книжки, которую мирно читал под лампой. – Ты чего?

– Вот что! С этого дня буду тебя правильно кормить. Чтобы селен и витамины. Никаких макарон. Овощи и мясо! Как миленький! И не спорь! – И Дора поскорее вышла, чтобы её не разжалобило печальное изумление, отразившееся на его худенькой – ведь правда худенькой! – физиономии.

С извечной родительской присказкой «как миленький» над детьми творятся самые дикие вещи, иногда смешные, а иногда страшные. Съешь как миленький, справишься, сделаешь, вытерпишь – как миленький, будто кукла, а не как ты, живой человек, хочешь.

С утра она начала претворять планы в жизнь. Проводила по полдня у плиты, пытаясь обмануть аппетит Гарри и замаскировать под макароны то капусту, то шпинат. Он не любил ни супы, ни каши, ни салаты, зато мог запросто навернуть целую сковороду пасты. Раньше Дора полагала, что лишь бы ел, но Фрэнни вправила ей мозги, и теперь она трижды в день подсовывала Гарри полные тарелки вкусной и здоровой пищи. Сын крутил головой, вяло ковырял вилкой пюре, а однажды она заметила, что он тихонько плачет в суп. У Доры чуть не разорвалось сердце, но она не могла допустить, чтобы мальчик «недоразвился». Поэтому убегала из кухни и тоже немножко плакала – от жалости. И ещё немного – из-за еды, после Потопа натуральные продукты были бесценны, они с мужем питались в основном корм-пакетами, и Дора тратила на овощи последние деньги.

К счастью, через некоторое время Дора заметила, что Гарри стал съедать паровые котлеты. Ей удалось добыть мяса, «почти не очень дорого», как она сообщила мужу, умолчав о продаже норкового пальто. Да натуральные меха давно уже объявлены вне закона по экологическим соображениям, и у Доры они оказались только потому, что мама перед отъездом оставила ей те вещи из своего гардероба, которые не стоило брать в Европу. Конечно, после Потопа многие стандарты изменились и тёплая одежда стала цениться превыше милосердия к животным, но Дора рассталась с норкой без сожаления. Она бы и больше отдала, лишь бы её ребёнок рос здоровым. И точно, жертва не пропала даром, Гарри согласился есть котлеты. Дора махнула рукой на разнообразие и ежедневно готовила их с разными гарнирами, и теперь, когда Гарри замирал над тарелкой более чем на полчаса, Дора говорила: «Ладно, съешь хотя бы котлетку», а через десять минут он приходил к ней с докладом, что дело сделано.

Вот только худел он всё больше и больше. И однажды вечером, когда Гарри ложился спать, Дора погладила его по спине, нащупала сквозь пижамку с котятами торчащий позвоночник и не выдержала. Быстренько вышла, а через полчаса снова заглянула к нему.

– Гарри?

Он немедленно погасил ночник и спрятал книжку под одеяло.

– Слушай. Ты это… макарон не хочешь?

Боже мой, как он ел… Для Доры это стало одним из самых трогательных воспоминаний – Гарри, перемазанный маслом и кетчупом, жующий свои ненаглядные спагетти. С тех пор она наплевала на селен и витамины и даже раздружилась с Фрэнни по этому поводу. А потом случилась операция на миндалинах, после которой Гарри стал поправляться и есть всё подряд.

И вот спустя лет десять Дора разговаривала с подросшим и вполне «доразвитым» сыном о своих материнских преступлениях.

– Мне, знаешь, до сих пор стыдно за некоторые вещи. Ну, когда я на тебя кричала… или не обращала внимания, ну после папы…

– Да ерунда всё, мам. Нам обоим было тяжело, но мы же справились. А вот что ты меня чуть не уморила в шесть лет…

– Я? Я как лучше хотела! И потом, котлетки ты всё же ел.

– Котлетки, мама, я выбрасывал в окно. Оторвал угол комариной сетки и потихоньку туда проталкивал каждый раз. Бродячие кошки меня боготворили, но это были самые голодные две недели в моей жизни.

– Милый, ну что ж ты не сказал мне…

– А ты бы услышала?

Конечно, нет. Дора тогда слушала только свою панику и вину – ааааа, как бы ещё доказать себе, что я не очень плохая мать.

– Но и это не всё. – Гарри безжалостно держал паузу. – Самое ужасное, перевернувшее мой мир… То, что я так и не смог себе объяснить… Какая-то дикарская выходка…

Дора обречённо молчала. Он что, видел, как они с Элроем занимались сексом?

– Ты вылила мне на голову кетчуп!

– Чегооо?

– Да, разнообразием реакций ты не отличаешься. Того! Я, маленький и наивный, сидел и ждал макарон…

Дора больше не могла сдерживаться и безудержно расхохоталась.

– Нет, ты объясни, объясни, что это было!

– Это как раз перед котлетками случилось, я уже тогда начала слегка сходить с ума из-за твоей еды, а уж потом Фрэнни мне вдобавок хвост накрутила. Тоже пойми меня, на завтрак, обед и ужин я отваривала макароны, потом раскаляла на огне сковороду, лила масло, добавляла кетчуп и жарила их. Изо дня в день!

– Какая страшная история!

– Представь себе. И вот беру я этот чёртов «Хайнц», а ты рядом за столом сидишь, такой хорошенький и терпеливый зайчик… И я вдруг отрешённо переворачиваю бутылку и выжимаю пару капель тебе на макушку…

– Да, забыть невозможно.

– Это стресс! – И они дружно рассмеялись.

Дора помнила каждое мгновение того утра: они дурачились, болтали, один из них начинал фразу, а второй подхватывал или просто хихикал, потому что угадывал шутку. Солнце заглядывало в окно, расчерчивая пол на тёплые золотые прямоугольники, впереди их ждали долгий летний день и долгая жизнь.

Потом, когда Гарри исчез, рассудок похоронил это воспоминание под грузом вины. И только теперь, успокоившись и приблизившись к концу своего путешествия, Дора обнаружила, что годами жила с какой-то более отчаянной версией их отношений, спрятав светлые моменты и вытаскивая на поверхность боль. Но это стало невыносимо, и ей пришлось позабыть вообще всё. А теперь к ней вернулась вся её память.

9

Освоившись, Дора понемногу начала разговаривать с Томом. Она понимала, что раньше или позже ей придётся или уйти, или лечь с ним в постель. Нет, он не торопил да и ничем не намекал, кроме взглядов, которые она ловила на себе, но это было бы вежливо с её стороны, да? Том спокойно ждал, река приносила ему рыбу, теперь принесла женщину, и он наблюдал, ожидая её решения. Этот дом и вся их жизнь выглядели как воплощённая мечта о безопасности и покое. И сам он был хорошим и сильным человеком, а главное, взрослым, не таким, как её любимые мальчики. То есть обращаться с ним она совершенно не умела.

Правда, её ждал Гарри, Дора знала, что конец пути уже близок, и потому колебалась. Она не боялась встречи и очень стремилась к нему, но… Что, если он её не ждал? Все эти месяцы её вела полубезумная уверенность, что Гарри жив. Теперь рассудок прояснился, но как только она доходила в своих размышлениях до этого момента – а что, если?.. – нападала паника и Дора отступала. Нет, Гарри жив, она пойдёт к нему вот-вот. Только ещё не сегодня.

В её жизни наступили прекрасные тихие дни, она ходила на реку, сидела на дощатой пристани и смотрела на медленную воду, гуляла среди сосен и дружила с козами. Похоже, она долго провалялась в беспамятстве на дне лодки, течение отнесло её далеко на юг, воздух здесь оставался тёплым, и зима, которая уже должна бы наступить, не принесла заморозков и снега.

Дора целыми днями что-то шила, штопала, готовила еду и мыла всё, что попадалось под руку. Дом Тома и без того не был запущенным, но её стараниями засиял. Ей хотелось как-то украсить его жизнь, и всё у неё получалось хорошо, разве что здоровье немного барахлило. Кажется, питаясь чем попало, Дора слегка поломала желудок, и теперь её часто тошнило. Организм, безропотно принимавший корм-пакеты, мороженые овощи и любую подножную растительность, теперь протестовал против куриных яиц, молока и супов. Дора искренне надеялась, что это не язва и не рак. Было бы глупо умереть в мучениях на пороге новой жизни.

Дора иногда рассказывала Тому о своём путешествии, в общих чертах, не вдаваясь в подробности. Как-то завела разговор о Гарри и, стараясь не впадать в сентиментальность, попыталась объяснить:

– У меня так много осталось любви к сыну, целая гора. И к нынешнему, и к маленькому, из тех времён, когда я была дура. И никак эту любовь не истратить, потому что это только ему, тогдашнему, принадлежит, ему не додала, и даже новый ребёнок не спасёт и вины не снимет. – Дора помолчала и с некоторым удивлением, потому что никогда об этом не думала, добавила: – Но я бы всё равно хотела малыша. Очень. Жаль, детей у меня больше не будет. Но Гарри…

И тут она запнулась, потому что совершенно неожиданно на словах «детей у меня больше не будет» из глаз у неё ручьём потекли слёзы. Прямо как у клоуна в цирке, длинными струями. Дора удивилась, кажется, больше, чем Том. Он в тот момент не смотрел на неё, она успела отвернуться и постаралась взять себя в руки. Вот уж не предполагала, что там у неё болит, и сильно.

Дора рассказала ему, куда направляется, и попросила как-нибудь помочь сориентироваться – не сию минуту, но при случае объяснить, где они находятся относительно побережья. У неё самой сохранилась истрёпанная допотопная карта, но к нынешнему рельефу она имела отдалённое отношение.

Через несколько дней с утра Том засобирался куда-то. Дора привычно подошла к окну, надеясь, что он отметит точку на горизонте, но Том показал ей два пальца.

– Ты уходишь на пару дней? – догадалась Дора, и он кивнул. – Ладно, буду ждать.

Она слегка огорчилась, ей нравилось его молчаливое присутствие, забота и сдержанная нежность во взгляде. Дора медлила с сексом только потому, что понимала, мимолётная связь с таким человеком невозможна, всё будет всерьёз и надолго, а у неё Гарри.

Напоследок Том положил на стол листок, в котором Дора узнала карту. Он рисовал что-то в последний вечер, но Дора старалась не лезть к нему под руку – другой бумаги у них не было, и она не хотела, чтобы он испортил работу из-за неё. Том не стал ждать, пока Дора рассмотрит рисунок, осторожно обнял её и вышел из дома.

Дора помедлила, прежде чем взять карту. Она допускала, что река занесла её куда-то далеко от цели. Или что океан захватил материк основательно и дом её деда затоплен. Или что земля разверзлась и на её пути образовалась трещина, которую невозможно пересечь – Дора была готова ко всему. И, наверное, поэтому не сразу поверила глазам, когда разобрала значки. В верхней части листа стоял крестик, обозначающий дом лодочника, внизу плавная линия изображала океан. А места в промежутке Дора узнала. Если карта не обманывала насчёт расстояний, ей оставалось всего несколько дней пути до бара «Джекки», а потом ещё немного до посёлка, где ждал Гарри, – океан, кажется, пощадил их всех – дом, сына и её.

Откладывать больше нельзя, вернётся Том, она попрощается с ним и уйдёт. Наверное, пока нужно собрать вещи… Дора бродила по дому, складывала одежду, прикидывая, что следует перестирать, починить, а что выбросить. Вытряхнула на пол рюкзак и заново пересмотрела содержимое, отбирая то, что безнадёжно отсырело и поломалось. Потом оглядела себя и сбросила платье. Пока Том был рядом, она старалась переодеваться в укромных углах, быстро меняя одежду, а тут встала посреди комнаты и осмотрела своё тело при дневном свете. Оно, оказывается, очень изменилось, жаль, зеркала нет. Дора исхудала, ноги стали мускулистыми, руки окрепли. Целлюлит на ляжках, который она считала неизбывным, исчез, но на талии образовались мельчайшие сухие морщинки. Правда, несмотря на худобу, грудь слегка отяжелела, а живот ниже талии выдавался вперёд.

– Чёртова подушка, – пробормотала Дора. – Чуть не сдохла от голода, а пузо всё равно как двухмесячное. Гормоны, чтоб их… – Тут она запнулась и с размаху плюхнулась на лавку. – Мальчики?! Ну и дела.

Закрыла лицо руками и расплакалась.

Это же надо быть такой дурой. Со своей привычкой всё просчитывать и угадывать ни на минутку не подумала, что могла залететь, и даже тошнота не навела на мысли.

Когда Дора отняла от лица мокрые ладони, всё для неё окончательно прояснилось. Быстро сложила рюкзак, взяла немного еды, стараясь не чувствовать себя воровкой, а взамен положила на стол подарок – нож «марк ли». Теперь ей не нужна сомнительная защита, а Тому будет приятно. Если бы могла, оставила бы записку, что благодарна и что хотела бы прийти к нему позже, когда разберётся со своей жизнью – ведь по карте можно не только уйти, но и вернуться. Но у неё не было даже клочка бумаги, а кроме того, Дора подозревала, что Том понял всё гораздо раньше и даже ушёл специально, чтобы она смогла принять решение.

Уходя, заглянула в сарай, попрощалась с козами и курами и убедилась, что корма и воды у них хватит на два дня.

Лет в десять Дора посмотрела мультик, историю о жизни кота, после которого рыдала как ненормальная. Ничего особенного, но там был момент, когда кот умирает от старости, свернувшись облезлой меховой шапкой, и уже закрывает глаза и проваливается в темноту – здесь Дора ещё не плакала, – а потом поднимает голову, неуверенно встаёт и, пошатываясь, тяжело уходит по дорожке, естественно, в закат. И с каждым шагом становится всё более лёгким, гибким и молодым и совсем в солнце уже входит котёнком с победоносно задранным хвостиком-морковкой. И вот тут Дора начала заливаться слезами и подвывать так, что мама прибежала в детскую, отобрала планшет и едва смогла её успокоить.

После этого родители решили, что никаких животных в доме не будет, раз ребёнок реагирует так остро. Дора и сама теперь не могла понять, чем нехитрая метафора могла зацепить девочку, ничего не понимающую о старости. Но сейчас, когда она день за днём шла в сторону дома и вроде бы начала узнавать места, в ней как будто старая полуживая кошка начала расправлять спину, потягиваться и осторожно переступать, чувствуя себя всё увереннее и сильнее. Только она шла не в закат, а к океану. В прежние времена до него приходилось ехать часами, а теперь влажное дыхание чувствовалось совсем рядом.

Но сначала Дора увидела пустырь и бар с погасшей вывеской. Часть букв отвалилась, но это точно она, старушка «Джекки». Сцена, где разыгрывались трагедия её любви и позора, и пусть сейчас это безумно смешно, тогда это была её настоящая жизнь и настоящее страдание. Люди всё время забывают, что маленький человек не равен маленькой страсти, они не помнят этого даже о себе, не говоря о собственных детях, а ведь отчаяние одинаково в любом возрасте, в детских отделах супермаркетов не продают специальное маленькое горе с карамелью, расфасованное в розовые и голубые обёртки. Нет, детям достаются такие же потери, горечь и боль, как взрослым, только выносливости у ребёнка меньше, время идёт медленней и он ещё не знает, что всё проходит. Поэтому для него любая беда навсегда, и любовь тоже.

Дора вошла в «Джекки», чувствуя себя храброй тринадцатилетней девицей, взволнованной, гордой, насмерть перепуганной и полной надежд. К счастью, её быстро отпустило. Остановилась на пороге и прислонилась к косяку, ожидая, когда глаза после дневного света привыкнут к полумраку. Бар удивительно облез и запаршивел, но всё-таки жил. На стенах сохранились выцветшие картинки с пин-ап красотками, в углу пылился музыкальный автомат – боже, они стали редкостью ещё в прошлом веке. За стойкой какой-то парень протирал бокалы, болтая с пожилой, но весьма грудастой официанткой, а на танцполе немолодой мексиканец настраивал гитару, перебирая струны и подкручивая колки. Она собралась поздороваться, но бармен поднял голову и спросил потрясённо:

– Дора?

И официантка, обернувшись, повторила за ним:

– Дора, детка! И ты её знаешь?

Красавчик бросил полотенце, обошёл стойку и распахнул объятия. Дора не могла поверить, что полуживой принц, встретившийся ей в самом начале пути, обернулся этим уверенным и довольным типом. Особенно после того, как она увидела тело в камышах – тот исход был гораздо вероятнее, чем счастливое превращение.

– Как ты, откуда…

Она не успела договорить, потому что к ним, покачивая бёдрами, подошла официантка, и Дора снова потеряла дар речи от изумления. Седые волосы с проблесками золота небрежно уложены, гордая шея открыта, синее платье, вроде бы нехитро сшитое, подчёркивает большую грудь, прямую спину и широкие бёдра. И это была Ленка, но прежняя старая безликая тётка теперь преобразилась, скинув не только годы, но и печать безнадежности.

– Так, я ещё на этом свете? Быстро скажите, что я не умерла и в своём уме!

– Не могу обещать, детка, – заметила Ленка. – Но здесь тебе нальют капельку выпивки, даже если ты прямиком из ада.

Красавчик вернулся за стойку и плеснул в начищенный хайбол хорошую порцию из квадратной бутылки с облезлой чёрной этикеткой.

– «Джек Дэниэлс»? Надеюсь, я не свалюсь тут под стол сразу же, или у вас хотя бы полы чистые.

– Обижаешь, детка, это первосортная самогонка! Разлили во что нашли. Сейчас закусить притащу, – и Ленка умчалась на кухню.

Умчалась? Ленка? Которая едва переставляла ноги? Дора не могла поверить глазам.

Красавчик тем временем принёс четыре стакана и уселся перед ней.

– Так как ты здесь оказался? – Она была готова спросить «и почему передумал умирать?», но сдержалась.

– Как и ты, шёл-шёл…

Индеец потерялся в пути, зацепившись за какую-то компанию бродяг, в которой было повеселее, чем с ним. В пути случалось всякое, но красавчик понимал, о чём хочет знать Дора, и без предисловий объяснил:

– Я потом её встретил, и мы поговорили.

«Ленку, что ли?» – подумала Дора, но решила выслушать, не перебивая.

Он уже забрался далеко на юг и с каждым шагом чувствовал, что жизнь оставляет его. Даже радовался, что перетекает в смерть медленно и без страданий, будто река уносит в море, поддерживая ласковыми ладонями. Сил хватило, чтобы собрать хворост, разжечь костёр и лечь, глядя в догорающие угли. Он не сомневался – они последнее, что суждено увидеть в жизни, и такая финальная заставка его устраивала. Розовато-оранжевое мерцание перетекало в белёсый пепел и черноту, ветер иногда взвивал искорки, тающие в темноте, и это было чертовски красиво. Глаза закрылись, но сквозь сомкнутые веки он различал короткие сполохи. А потом кто-то опустился на землю возле него.

Сначала он почувствовал запах. Немного – стиранным домашним фартуком, впитавшим ароматы выпечки и пряных трав, немного лекарствами и самую малость – лёгкими цветочными духами, которыми могла бы пахнуть девчонка лет шестнадцати. Его всегда сбивало с толку, что мама душилась «Белой туберозой», которую любила с юности. Но в ней до самого конца жила тень девчачьей наивной нежности, которая прорывалась то ароматом, то изумлённым взглядом, рассеянностью или ласковым прикосновением.

Вот и сейчас она садится рядом, приподнимает его голову и устраивает у себя на коленях.

– Ну что же ты опять не покушал, деточка? Оставить нельзя на минутку, я только отвлеклась, а ты отощал весь. Я сколько говорила – надо есть, тебе силы нужны, возьми банку, возьми банку, а всё как о стенку горох.

Она ворчит, а он слушает, не открывая глаз, прижимаясь к тёплой шершавой ткани, пахнущей запеканкой и ореховой травой. Слушает, как она возится в какой-то сумке, как подцепляет колечко на консервной банке и крышечка с чпоканьем открывается.

– Ложки нет, – извиняющимся голосом говорит она. – Нет никакой ложки, но я руки только помыла.

Зачерпывает пальцем белковое пюре и подносит к его губам. Он слизывает и думает, что это смешно – у жизни вкус не маминого пирога, а протёртой больничной гадости. Она медлит, стараясь не частить и не захватывать слишком много, скармливая ему крошку за крошкой, наблюдая, как шевелятся его губы, как он подолгу держит смесь во рту. Он откуда-то знает, что мама будет с ним, пока баночка не опустеет, и изо всех сил тянет время, а она никуда не торопится и рассказывает сквозь улыбку:

– Надо же было так себя загонять. Ханну зачем слушал? Она дура старая и всегда мне завидовала, что ты вон какой красавчик, а у неё разгильдяй вырос. Повееерил. А я так мучалась, что ты извёлся совсем и меня не отпускаешь, когда пора давно. Только и ждала, что перестанешь плакать. Ты ведь плакал всё время и звал меня, плакал и звал, хоть и молча, днём, во сне, всё время. А потом устал и уснул, и я уснула. Но ты и потом всё плакал.

Она вздыхает и вытирает ему губы уголком фартука.

– Вот и молодец, хорошие мальчики хорошо кушают. А теперь спи. И не плачь больше, сырость мне не устраивай, а то ревматизм начнётся. – Она смеётся. – Шучу, у меня уже ничего не болит, только сердце рвётся смотреть, как ты себя поедом ешь. А ты лучше нормальную еду кушай. Спи теперь, я не уйду, спи.

Он проснулся утром и понял, что не умрёт, по крайней мере, в ближайшее время. Боль, разъедавшая его изнутри, не исчезла, но будто бы спряталась, перетекла в пробирку или пузырёк с притёртой пробкой, из тех, что хороши для хранения ядов и кислот. А с этим уже вполне можно жить, мало ли что там хранится в тёмных шкафах и сейфах. Аккуратненько если, не растравляя нарочно, то и ничего.

– С месяц назад поговорили, а потом сюда пришёл, и Ленка подтянулась, вот мы и устроили бизнес. Тут поблизости живёт народ, немного, но место нужно, чтобы вечерком потусоваться. Выпивку сами и приносят, не дома же им её глушить. Пока так, а потом и мы начнём гнать, как освоимся. Тут кругом огороды, занимай и работай.

– А с едой у вас как?

Ленка как раз вошла, неся тарелку с дымящимся золотым бататом, Дора проглотила слюну, но объедать хозяев не хотела.

– Народ делится, не думай. Мы же им культуру тут устаиваем, концерты, вечеринки. И вообще, мы же классные! – с неколебимой уверенностью сообщил Красавчик.

– Батюшки, кто же у вас концентрирует здесь?

– Не поверишь, то трансухи на огонёк заглянут, то барабанщики, то писатель с лекцией, прикинь? Всем надо где-то остановиться, ну и так люди собираются. У нас и своя музыка есть – Ленка же запела, а Бенито играет, как ангел.

– Бенисио? – подпрыгнула Дора.

– Нет же, Бенито, вон он, – и Красавчик махнул рукой мексиканцу с гитарой. – Бен, иди к нам, познакомься.

Бенито оказался симпатичным и спокойным мужчиной, и Дора с удивлением поймала ласковый взгляд, которыми он обменялся с Ленкой.

«Ох, и ничего себе, старушка-то не растерялась». Она боялась расспрашивать, понимая, что незачем тревожить тех, кто нашёл покой. Но всё же рискнула:

– Ленка, а как ты… ну, когда мы разошлись, что дальше случилось?

– Шла и шла, – улыбнулась Ленка. – Была, конечно, пара моментов, когда прилегла и подняться не могла, думала: может, ну его, пора. Лежала-лежала, а потом как разозлюсь! «Вставай, – говорю, – старая толстая сука, нет повода сдохнуть. Ничего такого с тобой не случилось, чего пережить нельзя. Столько лет впустую потеряла, иди и живи». Встала и пошла жить.

– Так просто? – удивилась Дора.

– Наверное, время настало. Знаешь, будто в голове сложилось: на свете ещё много любви для меня, – Ленка произнесла последние слова еле слышно. – Много всего у Бога, так мама говорила, и для меня есть.

В баре стало очень тихо, какая-то птица закричала за окном, но ощущение возникло, будто они все на острове, вне времени и печалей. Дора решилась прервать молчание:

– Так ты правда запела? Спой, да я пойду, хочу засветло добраться. Если что… не так, вернусь к вам, но вряд ли сегодня.

Ленка кивнула, Бен отошёл за гитарой, а она, глядя ему вслед, быстро сказала:

– Вот что, я тебе говорила тогда, так ты забудь. Я, знаешь, всё переживала – «что я могу ему дать, что могу дать», а теперь скажу тебе, детка. Не думай за него, не решай за другого, что ему нужно и как будет лучше. Он сам знает, чего ему от тебя надо. Не придумывай.

Тем временем Бен взял первые аккорды, Ленка приблизилась к нему и запела негромким и небольшим голосом, но так, что у Доры навернулись слёзы. «Что-то я рыдаю без перерыва в последнее время, – подумала она. – Нервы ни к чёрту». Но слова ложились в её сердце просто и отчётливо, так, будто и раньше там были, а теперь вернулись к ней вместе с памятью, любовью, голосом Ленки и самой жизнью.

The River is flowing

Flowing and growing

The River is flowing

Back to the Sea

Mother Earth carry me

A Child I will always be

Mother Earth carry me

Back to the Sea.

«Река течет, течет и вырастает, возвращаясь к морю. Мать-Земля, я всегда буду твоим ребёнком, отнеси меня обратно к морю», – пела Ленка, а Дора снова качалась в лодке и не просто любила, а превращалась в любовь.

Песня закончилась, Красавчик с силой провёл по лицу рукой:

– Не могу, сколько слушаю, столько и не могу. Она старая, эта песня, в семидесятые ещё один индеец сочинил, Солнечный Медведь из племени Чиппева.

– Да ладно, – удивилась Дора.

– Да, мне тот парень её напел, с которым я тогда шёл, а я уже Ленку научил.

Дверь в бар распахнулась, и на пороге появился новый гость. Дора обернулась, уже зная, кто это. Удивилась только, что Бен поднял голову и сказал:

– Привет, дочь. Ничего себе ты выросла!

Сиело выглядела взрослее, чем Дора её помнила, от прежнего угрюмого подростка осталось совсем немного – как только та узнала Дору, из глаз исчезла настороженность, девочка рассмеялась:

– Ну и ну, а ты с причёской!

Дора сообразила, что Сиело видела её сразу после того, как она обрила голову, а теперь волосы отросли и прикрывали шею.

– Ты всё-таки нашла его, Си! – Дора счастливо улыбнулась, за эту девочку она боялась больше всего.

– Нашла. – Сиело подошла к Бену и обняла. Стало видно, что они, пожалуй, похожи. – Папу или кого-то другого, кто меня принял, – прошептала она так тихо, что её услышала только Дора.

Сиело стала гибкой стройной девушкой с порывистыми жестами и немного высокомерным взглядом. «Интересно, – подумала Дора, – подошла бы она Гарри? Яркая девица, чувствительная, но не наплачется ли он с ней?» Даже развеселилась оттого, что у неё внезапно включилась «оптика» свекрови, теперь девочка сама по себе и девочка в качестве невестки оценивается по-разному: «вообще хороша, а так нет». Хотя Гарри её наверняка не обидит… «Спокойно, – сказала она себе, – не начинай лезть в его жизнь, хотя бы пока вы не встретитесь. И потом не начинай, он, может, уже нашёл кого себе, чай, не мальчик».

– А ты, – Ленка подошла и внимательно посмотрела на Дору, – тоже девчонку ждёшь?

Дора отвлеклась от мыслей об устройстве будущего Гарри и даже вздрогнула от неожиданности.

– Господи, Ленка, как ты узнала? Я сама только недавно поняла. – Она до сих пор до конца не верила и всё время тайком прикасалась к животу.

– А у тебя глаза фарфоровые. Не как плошки стеклянные, а ясные такие, блестят и в себя смотрят. У всех беременных так, детка.

– Я… Ленка, я боюсь. – Дора была рада, что может поговорить об этом хоть с кем-то. Ей казалось, что сомнения способны отравить или изгнать из её тела нерожденного ребёнка, как отвар горькой полыни и пижмы.

– Что не справишься? Да не бойся, оставайся тут, мы поможем, вырастим твою девку все вместе. Или тебя роды пугают? Это, конечно, большая проблема в твоём возрасте, но тут в округе врач есть. Не волшебник, но что-то может. Хотя рискнула ты, чего сказать.

Дора покрутила в пальцах стакан, понаблюдала, как в чисто отмытом стекле плещется желтоватая, чуть маслянистая жидкость, и отставила, так и не отпив. На старый коричневый стол лёг радужный отблеск.

– Нет, другое. Я пока шла, наслушалась, да и сама многое в жизни видела и натворила. И мне страшно теперь, ведь это сплошная череда нелюбви и ран. Наши родители любили нас, как умели, а нам хронически не хватало, росли рахитиками. И калечили нас тоже – не со зла, а так получалось. Раздражение, какие-то мелкие гадости, бестактности по недомыслию, которые подтачивали и разрушали нашу веру в себя. И мы выросли и давай своих детей мучить. Так же или по-другому, но ничего не меняется по большому счёту. Рожаем, ломаем, а потом они, сломанные, рожают следующее поколение несчастливых детей. Мне жалко, мне её так жалко. Или его.

– Почему-то думаю, там девочка у тебя, такая беленькая, но буйная, не как ты. Намучаешься с ней. И ошибок наверняка наделаешь. Но это ведь нормально, нет? Раз все через это проходят, вырастают и всё-таки смеют любить, значит, задумано. Мы такие как есть – сложные, красивые и живучие, как эта японская хрень, знаешь? – Ленка пощёлкала пальцами. – В горшках растёт, вся через жопу вывернутая.

– Бонсаи? – улыбнулась Дора. – Деревца кривые?

– Вот! Мы сильные и хитрые теперь. Хотя если маленьких не мучить, слабее и глупее они не станут, нечего их насильно закалять – вон жизнь вокруг какая жёсткая, без нас испытаний на их век хватит. А нас уж как вырастили, так и живём. Наши дети прочные и очень нас, дураков, любят, и если ты не монстр последний, не психопатка и не садистка, то дашь ей много счастья. И она тебе.

– Иногда кажется, что я таки монстр.

– Ой, да ерунда. Большая часть твоей вины тобой же и придумана, а остальное он пережил и простил. Если и винит, наверняка за другое. Но все однажды вырастают и уходят от родителей, и в смысле обид всяких тоже, сбрасывают их, как детские штанишки. Это и есть взросление, когда перестаёшь мамку во всём винить. Мы не ангелы и ангелов не рожаем, но мы стараемся, любим что есть силы, как умеем. Река не зря вернула тебя к океану и дала шанс. Это и есть прощение.

Дора побоялась спросить у них о Гарри. Казалось бы, чего проще, наверняка они уже перезнакомились со всей округой. Но её храбрость, которой хватило, чтобы дойти сюда, закончилась, и сил услышать ответ не осталось. И она пошла, как и все эти дни, не зная, что впереди, рассматривала деревья вдоль дороги, разросшиеся за многие годы до настоящего леса, вспоминала, как Бенисио вёз её на велике, а она обнимала его за спину и умирала от любви. Куда делась жизнь, что была между этими двумя путешествиями, как так вышло, что она больше не тринадцатилетняя девчонка, а женщина средних лет, почти без будущего, если не считать эмбриона в животе?

Просёлочную дорогу покрывал песок, мелкие камешки, пробивающаяся трава, и Дора изумлялась всему – что она теперь совсем другая, а эти камни, травка и рисунок теней под ногами почти не изменились. Есть ли справедливость в том, что эти временные вещи оказываются почти вечными?

Дорога поворачивала к дому деда, но впереди Дора увидела серебро большой воды. Она захотела сначала посмотреть на океан, а потом закончить своё путешествие. Если угодно, ей недоставало мужества, чтобы узнать правду прямо сейчас, и она вышла на берег.

К середине жизни в каждом из нас накапливается необходимость в утешении. Как бы ни была добра судьба, усталость и потери неизбежно оставляют сырую туманную взвесь, которая со временем поднимается до горла, наказывая нас сердечной тяжестью и невыводимым кашлем. От этого, наверное, есть разное спасение, но Дора знала один способ: нужно как-нибудь добраться до океана.

Нет, море не подойдёт. Море изгоняет лишь маленькую слабость и маленькую печаль, а горечь половины жизни заберёт только папа-океан. Сначала нужно войти в воду и поверить, что всякая жизнь зародилась здесь, в этой воде, и ни в какой другой, – нет, море не подойдёт. Потому что именно эта вода умеет принять и растворить в себе, как никакая другая, – и так же легко умеет отпустить, никого не держа ни силой, ни хитростью.

Потом можно долго смотреть на густое сложное небо, на горизонт, на песок и волны, а можно и не смотреть, закрыть глаза и с помощью кожи попробовать договориться с теплом и ветром, чтобы они высушили капли воды и слёзы.

Дора сбросила одежду и вошла в тёплые солёные волны, немного поболталась на мелководье и выбралась на берег. «Если разобрать, из чего складывается моё чувство счастья, – думала она, – получается, что это когда ты всё потерял и всё можешь, всё забыл и всё понял, и сердце твоё разбито и готово к любви. Так выглядит свобода, но для меня это и есть счастье. Нужно запомнить, что сейчас я счастлива. Через несколько часов или дней я могу познать огромное горе, но в эту минуту всё правильно вокруг меня и во мне».

– Я счастлива, – сказала Дора вслух. – Я пришла к Гарри.

Она знала, что в словах есть волшебство, и не только в этом новом мире, слушающем твой шёпот, страхи и ожидания. Магия слов всегда была доступна любому человеку, не только ей. Говоришь кому-нибудь: «Я тебя ненавижу» – и его жизнь разваливается на куски прямо на твоих глазах. Или «я тебя люблю» – и у вас с этой секунды общее будущее. Не всегда, не с каждым, если повезёт – но слова всякий раз честно стараются изменить мир. Никто не гарантирует, но нужно пытаться. Поэтому она сказала: «Сегодня я увижу Гарри» – и начала одеваться. Чувствовала себя немного глупо, но у неё не осталось никаких других способов прогнать отчаяние, которое ждало за поворотом, чтобы наброситься и убить.

Дора рассматривала руины своего посёлка, большинство домов разрушилось, устояли только те, где кто-то жил и поддерживал порядок, по одной на десятки погибших вилл, которые она помнила с детства. Не спаслись дома её летних подружек и той противной соседки, что шпионила за ней, пока Дора ждала Бенисио у ворот. Но их садик сохранился неплохо, хотя от гипсовой девки, вызывавшей её ревность, остались только две голые толстоватые ноги. Зелень отчаянно разрослась, но дорожка к дому виднелась отчётливо, кто-то всё-таки расчищал себе путь. Закат бил в окна, отражаясь в уцелевших стёклах.

Дора поднялась на крыльцо, постучала и прислушалась. Никаких звуков. Тогда она обернулась к здоровенной вазе, нагнулась и начала осматривать её основание. Так и есть, кусок отбит, а под ним в углублении припрятан ключ. Дора открыла дверь, придержала её ногой и положила ключ на место, затем вошла в дом. Она всегда так поступала, чтобы родители, возвращаясь с вечеринки, смогли зайти, не разбудив её. Дверь захлопнулась за ней, но от заходящего солнца внутри оставалось всё ещё достаточно света.

Начала обходить комнаты, некоторые казались необжитыми, в других явно кто-то был совсем недавно. Во всяком случае, следов женщины не видно, – отметила Дора. Узнала кое-что из древней дедушкиной мебели, часть вещей была незнакомой, но тоже старой и добротной – очевидно, пожива из соседних необитаемых домов. Резной буфет она вспомнила, на верхних полках от неё как-то спрятали подарки на день рождения, а она подглядела, но так и не нашла случая тайком залезть и обследовать, мучалась неделю, до самого праздника.

Дора осматривалась, находила самые пыльные столешницы, зеркала, полки и секретеры и выводила на них послание. Длинные слова не помещались, потому что буквы получались крупными, и самого большого стола хватало только, чтобы вывести «Гарри, привет, это я, ма…» – полностью уже не влезало и нужно было переходить в детскую и там на тумбочке продолжать «…ма, я скучала по тебе». «Найди меня, пожалуйста», – пришлось на зеркало, и Дора с интересом уставилась на отражение, проглядывающее сквозь тонкий слой пыли и кривые буквы. Она, кажется, не видела своего лица с тех пор, как ушла из города, пудреницу взять забыла, а у лодочника почему-то не было в доме даже осколочка. Думала, что порядком постарела от лишений, горя и отсутствия кремов, но на неё смотрел кто-то очень молодой и перепуганный. Это шалили сумерки, но Дора и без того чувствовала себя всё более юной и даже маленькой.

Остановилась у двери дедушкиного кабинета и с усилием потянула ручку. Пылью здесь и не пахло, на чистом столе по-прежнему стояла малахитовая чернильница, книги тоже были на месте, узкая кровать застелена полосатым покрывалом – дедушка иногда ночевал на ней, но чаще в спальне. А в углу под вешалкой лежал жёлтый кожаный чемодан.

Дора прошла к окну, сняла рюкзак, покопалась и нашла свечу, пристроила её на подоконник и зажгла, отодвинув подальше летучие занавески.

Чемодан постарел и немного потрескался, но в целом изменился не так сильно, как сама Дора. Раньше она могла улечься в нём на бок и накрыться крышкой, а сейчас получилось только сесть, подтянув ноги к животу, который уже чуть мешал. Она зажмурилась и решила: буду сидеть так, пока кто-нибудь меня не найдёт.

Нет ничего глупее положения человека, который спрятался, а его не ищут, – даже Неуловимый Джо устроился лучше, он хотя бы скрывается от несуществующей погони и что-то с ним происходит по пути, а когда сидишь, скорчившись в чемодане, обшитом изнутри коричнево-пёстрым шёлком, буквально за три минуты начинаешь чувствовать себя дурой. Но примерно через две с половиной минуты после того, как Дора перестала ёрзать и успокоила дыхание, она услышала, как половицы рядом с ней заскрипели под легчайшей поступью. «Надо же, – подумала она, – наверное, это призрак такой, слегка материальный, самую малость». Опасливо открыла глаза и увидела перед собой круглую физиономию, удивлённую не меньше, чем она. На неё таращился серенький полосатый кот, юный и симпатичный, с пушистыми щеками и бодрым хвостом-морковкой. Доре ничего не оставалось, как поздороваться с ним:

– Привет, дорогой, ты теперь здесь живёшь? Как тебя зовут, надеюсь, не Гарри? Это была бы слишком злая шутка. Хотя говорят, когда просишь у Бога чуда, указывай марку велосипеда – в том смысле, что очень точно формулируй свои желания. Бог не злой, но рассеянный и не так хорошо слышит, чтобы вникать в детали…

И тут повеяло сквозняком, раздались нормальные человеческие шаги и на пороге появились мужские ноги в разбитых кроссовках и старых джинсах. Дора подняла голову и увидела серую майку с оранжевой гусеницей, курящей кальян на шляпке огромного мухомора, и лицо Гарри, не менее потрясённое, чем у котёнка.

– Мама? Мама? Ты пришла через девять лет, сидишь в чемодане и разговариваешь с котом о Боге? Кстати, его зовут Гамлет, потому что он настоящий принц.

А Дора не могла оторвать глаз от его лица, знакомого каждой чёрточкой и такого взрослого, она пыталась прочитать по нему всё, что произошло за эти годы без неё, а потом перевела взгляд чуть выше и ахнула:

– Дитя, да ты лысеешь!

– Спасибо, мама, – ехидно сказал Гарри, подал ей руку, помогая встать, и они обнялись.

И больше не расставались.

Москва – Тель-Авив

26.07.2010–11.03.2019

Content

Марта Кетро
Чтобы сказать ему

1

2

3

4

5

6

7

8

9