Сергей Пономаренко

Вурдалак

© С. Пономаренко, 2018

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

Бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые…

Мф. 8:28

Если и была когда-нибудь на свете непреложно доказанная и подтвержденная история, то это – история вампиров. Она ни в чем не испытывает недостатка – ни в официальных отчетах, ни в свидетельствах высокопоставленных особ, хирургов, священников, судей; все законные доказательства налицо.

Жан-Жак Руссо

Пролог

Чернигов. 1702 год

Город-крепость походил на растревоженный муравейник, со стороны Торговой площади доносился грозный гул голосов, предвещающий бурю. На небольшом «пятачке», зажатом между бревенчатыми домами окольного града[1], казалось, собралось население всего города и слободок. Такое бывало, только когда требовалось сплотиться перед надвигающейся бедой. Кто только не угрожал за многие столетия славному городу Северской земли: печенеги, половцы, поляки, татары, османы – всех не перечесть! Да и братья-славяне не раз наступали на него с огнем и мечом!

На этот раз угроза исходила не от внешнего врага, дьявольская опасность подстерегала внутри самого города, невидимо затаившись в домах, на улицах, в переулках, выжидая удобный момент для нанесения смертельного удара. На колокольне древней каменной церкви Святой Параскевы Пятницы два раза ударили в колокол, и, словно испугавшись чего-то, колокольный звон стих.

Пробирающийся в толпе казак Нечай Куделя имел строжайшее поручение от черниговского полковника Ефима Яковлевича Лизогуба, в силу возложенных на него обязанностей полкового есаула, пресечь беспорядки на площади и изловить смутьянов, распускающих клеветнические слухи. Куделе уже стало известно, что послужило поводом волнения горожан.

Утром в реке Стрижень, протекающей возле укреплений верхней крепости, возле Гноевой дамбы, выловили обескровленное тело дочери казака Черниговской сотни Остапа Перебийноса – Марийки. Это была уже вторая смерть, до этого в реке нашли тело молодой жены скорняка Свирида Качуры из Предградья. Сам характер умерщвления жертв говорил о том, что это мог сотворить лишь нелюдь. При обнаружении первой жертвы появились робкие слухи, что молодую женщину замучил не иначе как мертвец-упырь, выпив из нее кровь. А вскоре было втихомолку названо имя упыря – не так давно умершего генерального обозного Войска Запорожского Василя Касперовича Дунина-Борковского, о котором еще при жизни, особенно в последние годы, ходили загадочные слухи. Хотя казак он был известный, много сделавший для города в бытность свою здесь полковником – после владычества ляхов отремонтировал за свой кошт несколько церквей и построил новые, городскую крепость сделал неприступной. Да только он обладал нравом крутым и жадностью непомерной. К тому же мертвые тела замученных горемык были найдены недалеко от того места, где стояло его имение.

Магистрат[2], умело маневрируя, сумел найти способ снять накал недовольства и успокоить городскую околицу, когда речь шла о смерти простой женщины из слободки. А вот смерть дочери известного и уважаемого казака Перебийноса вызвала бурю возмущения, и полковая старшина во главе с полковником была вынуждена вмешаться.

Смутьянов, распускающих клеветнические слухи о покойном казацком старшине, есаулу было приказано изловить и отвести в «холодную», где учинить им допрос – уж не за золото-серебро ли ляхов они эти слухи распускали? Есаул должен был людей успокоить обещанием разыскать нечестивца-душегуба. Ведь дело это непростое, да и не ко времени – по приказу славного гетмана Ивана Мазепы полковник Лизогуб собрал возле города полковые сотни, наметив в ближайшие три дня выступить в составе объединенного гетманского казачьего войска в поход, чтобы принять участие в войне, какую вел царь Петр I со шведами. Но могло ли войско покинуть главный полковой город, когда в нем неспокойно и нельзя предугадать, к чему возникшая смута может привести? Ведь голытьба только и ждет повода, чтобы начать грабить. Ничего особо загадочного в мученической смерти девиц не было – вокруг Чернигова стояли уже не один день восемь тысяч казаков Черниговского полка, прибывших из разных мест. Хотя объявлено было о строжайшем запрете продавать им водку и прочие хмельные напитки, о случаях пьянства уже было известно, а, как говорится, «где опьянение, там и грехопадение!». Безделье для войска во много раз хуже военных действий!

Еще тут находился отряд воеводы-боярина Краснощекова. Стоял он в Солдатской слободке, под верхней крепостью, насчитывал тысячу стрельцов-московитян, а они ласые до прелестей местных девиц! Что у москаля на уме, только черт и знает! Не так давно боярин Бутурлин с отрядом стрельцов по приглашению ясновельможного гетмана Мазепы посетил с инспекцией крепость Батурин. Так двое москалей из боярского почта ночью хитростью пробрались в гетманскую скарбницу и похитили изрядно денег и ценностей. По жалобе гетмана эти москали были изловлены и прилюдно казнены в Москве.

Так что никакой тайны в произошедшем с девицами не было. Свои казаки или москали замешаны в этом, дознаться было нетрудно, только времени на это не было: полк вскоре будет выступать в поход, и ничто не должно было его тут задержать!

На Торговой площади по субботам продавали свой товар селяне из окрестных хуторов и сел, а по большим праздникам проходили ярмарки. Здесь всегда было людно, однако такого количества людей есаул тут никогда не видел, хотя служил в Черниговском полку более полутора десятка лет. Услышав грозный людской гул, как в бурю на море, есаул понял: выполнить наказ полковника будет чрезвычайно трудно. Даже десяток казаков-молодцов, назначенных ему в подмогу, с этим не справятся. Надо здесь действовать не силой, а хитростью, а то легко голову можно сложить непонятно за что.

Люди заполонили всю площадь и прилегающие улицы и улочки. Собрались мещане, торговцы, жители слободок, ремесленники и местные казаки. Площадь бурлила, словно закипевшая вода в самоваре. Разномастную толпу объединяли гнев, злоба и желание выплеснуть их наружу. Толпа в слепой ярости безжалостна, разумные доводы она не приемлет, и ей всегда нужна жертва, о чьей степени виновности или безвинности будут рассуждать после, когда накал страстей спадет. Есаул понимал, что применить силу, находясь внутри толпы, – значит рисковать жизнью и своей, и находящихся при нем казаков. Протолкаться в самый центр площади, где крикуны вели зловредные речи, распаляя толпу, даже с помощью дюжих казаков ему не удалось. Он понимал, что, применив оружие, обратит на себя ярость толпы и его вместе с казаками сметут в одно мгновение. Полковой есаул был казаком не только смелым, но и рассудительным, поэтому не торопился бездумно выполнить приказ сурового полковника, хотя понимал, что тем самым вызовет гнев вельможного.

Внезапно по собравшейся на площади многотысячной толпе прошло волнение, как бывает на море перед штормом, и она двинулась, увлекая за собой есаула с его казаками, беззащитными перед ее слепой силой. Толпа ручейком просочилась через ворота за пределы городских стен, где снова обрела силу и двинулась в направлении Елецкого монастыря. Работая локтями и кулаками, есаул неуклонно продвигался к голове образовавшейся колонны, где находились зачинщики беспорядков. С большим трудом, но ему все же удалось пробиться туда, когда они уже были на территории монастыря.

Длинной змеей люди двигались вдоль монастырских сооружений, приближаясь к белоснежному Успенскому собору, гордо вознесшему высоко в небо три свои золоченые главы. Есаулу стало понятно, что направляются они к усыпальнице Дунина-Борковского, и это не сулило ничего хорошего. Предводительствовали здесь казак Перебийнос и скорняк Качура.

– Стійте! – что есть силы крикнул есаул, оказавшись почти у них за спиной. – Ім’ям нашого полковника Якова Лизогуба наказую вам зупинитися і припинити це неподобство!

Остап Перебийнос оглянулся и злобно уставился на есаула:

– Чого ти, Нечай, тут командуєш? Хіба це з твоєю дочкою кровопивець натішився, чи не мою квіточку він безжально зірвав? Скільки ще доньок, дружин стануть жертвами упиря, поки ви з паном полковником прозрієте?

Громовой голос Перебийноса пронесся набатом, и тут же толпа грозно и одобрительно загудела, поддерживая своего предводителя. Есаул рванулся к нему, но был крепко схвачен стоящими рядом людьми. Он оглянулся, чтобы позвать на помощь свое воинство, но никого не увидел, видимо, растерял казаков в толпе. Но даже если бы они оказались рядом, то не смогли бы противостоять разбушевавшейся тысячной толпе. Это было бы то же самое, что бросать камешки, пытаясь этим укротить бурю. Есаул, конечно, понимал, какие боль и гнев испытывают родители, потерявшие своих детей, сочувствовал им, но не выполнить приказа полковника он не мог.

– Хіба ти не розумієш, Остапе, що мертвий не може нашкодити живим? Василь Касперович був людиною суворою, але ж і набожною, був християнином, а не безбожником і чаклуном! Хто це придумав, що він після смерті став упирем?! Це вигадки наших ворогів, які хочуть сплюндрувати ім’я покійного генерального обозного, славного козака! – Есаул грозным взглядом обвел толпу. – Чи може хтось це особисто засвідчити?

– А ти думав, що нема кому? – Перебийнос хищно усмехнулся и скомандовал: – Давайте сюди Прохора!

К нему вытолкнули перепуганного мужчину средних лет, в котором есаул узнал лакея покойного генерального обозного. Перебийнос вперил в него яростный бычий взгляд покрасневших глаз:

– Кажи, Прохоре, не бійся – твій господар під час посту скоромне вживав? Чаклунством займався? Денного світла боявся? Хіба ще за життя не змінилася його зовнішність, не прийняв він подобу справжнього чаклуна?!

Трясясь от страха перед разгневанным казаком, лакей послушно кивал, подтверждая его слова:

– Чаклунством займався… Посту не дотримувався… Жив у темряві при свічках, боявся денного світла… Змінився тілом та обличчям… На смертному одрі відмовився від сповіді і таїнства соборування.

Перебийнос победно посмотрел на есаула:

– Які ще тобі докази потрібні? А те, що він був не нашої, а ляшської крові і з’явився у нас ніби з нізвідки, хіба не доказ його бісівської сутності?!

Толпа одобрительно загудела. Перебийнос, больше не обращая внимания на есаула, вместе с Качурой и несколькими казаками зашел в Успенский собор, где в притворе был похоронен бывший генеральный обозный Дунин-Борковский. Люди сгрудились у входа, ожидая дальнейших событий. Время шло, снова по толпе пошло волнение, как рябь по воде, и тут в дверях, натужно сопя под тяжким грузом дубового гроба, богато украшенного серебряным позументом, показались шестеро дюжих казаков. Едва они вынесли гроб, как толпа отхлынула от входа в собор, словно боялась, что упырь собьет изнутри крышку, восстанет из гроба и проявит свой злобный, колдовской нрав за то, что потревожили его.

Отойдя от входа в святую обитель на два десятка шагов, казаки, отдуваясь, поставили гроб на землю. Тут же Перебийнос поддел топором и сорвал крышку гроба. Так как покойник продолжал лежать неподвижно, толпа, осмелев, окружила гроб плотным кольцом, и раздались удивленные и испуганные крики: «Свят, свят! Спаси, Господи!» Всем захотелось взглянуть на упыря, началась давка. Есаулу едва удалось протолкнуться наперед.

Дунин-Борковский лежал в богатом гробу, обитом изнутри зеленой тканью, неузнаваемо изменившийся, не похожий на себя, каким его есаул видел в последний раз два года тому назад. В тот день пришло известие, что царь Петр I объявил войну Швеции, и Дунин-Борковский, уже несколько лет, не покидая Чернигова, выполнявший обязанности генерального обозного, собрал у себя в имении за Стрижнем высшую старшину полка во главе с Лизогубом. Генеральный обозный имел крайне болезненный вид и говорил тихим голосом, что было ему несвойственно. С тех пор он стал проводить заседания все в более позднее время, даже ночью, сокращая количество допущенной на него казацкой старшины, в итоге ограничившись полковником и двумя казаками из высшей старшины. В городе стали ходить слухи о необычном поведении генерального обозного, поговаривали, что он не посещает церковь в праздники и ведет затворнический образ жизни.

Сейчас есаул видел в гробу урода. Обычно аккуратно подстриженная седая борода чудовищно разрослась и лежала лопатой на груди, которая вздымалась, будто горб. Стало широким, расплывшимся лицо, приобретя сизый цвет. Нос сильно увеличился и нависал клювом надо ртом; повязка, придерживающая нижнюю челюсть, сползла, отчего приоткрытый рот растянулся почти до ушей, и редкие желтые зубы угрожающе торчали из-под почти невидимых губ, скривившихся, словно в дьявольской ухмылке. Невероятно увеличилось все тело, раздавшись ввысь и вширь, тогда как при жизни генеральный обозный имел небольшой рост и невыдающееся сложение. Толстые пальцы рук с впившимися в них перстнями с самоцветами выглядывали из рукавов кафтана чуть ли не черного цвета. Но даже в этом уроде-гиганте угадывались знакомые черты, и есаул, хоть и с трудом, но узнал генерального обозного, с которым ему приходилось неоднократно встречаться. Теперь ему стало понятно, почему на торжественных похоронах генерального обозного гроб был закрыт. Народу было объявлено, что такова последняя воля умершего, а она свята!

– Бач, який натоптаний! Напився крові християнської! Упир! Виродок бусурманський! Дивись, посміхається! – послышались гневные голоса. Кто-то сунул дымящую трубку в рот мертвецу. – Він і дим пускає! Нажерся крові і вилежується, сил набирає на ніч! Кровопивець!

У Перебийноса в руках оказался заостренный с одной стороны осиновый кол длиной с аршин. Приставив кол к груди мертвеца, казак стал его забивать в тело покойника, мерно ударяя по нему обухом топора. Есаул понимал, что не в силах этому воспрепятствовать, и молча наблюдал за происходящим. Хлынувшая из груди мертвеца кровь имела темный окрас. Перебийнос с наслаждением вбивал кол, пока тот не пронзил труп насквозь.

– Ось іще доказ! У мерця кров загусає, а в цього кровопивці вона рідка! Він живий мрець – упир!

Есаул молча перекрестился – этот довод был наиболее убедительный, ведь после похорон прошло уже много времени. Кто-то крикнул, что надобно отрубить голову упырю, тело спалить, а пепел развеять над Десной. Перебийнос замер над покойником с оголенной саблей.

– Подумай, що ти робиш! – сказал негромко есаул, так, чтобы только Перебийнос слышал. – Ти вже помстився мерцю. Подумай, як поставиться ясновельможний пан гетьман до сплюндрування тіла свого генерального обозного, який був у нього у великій шані? Адже це тільки мертве тіло, без душі! Мертвому ти вже не зашкодиш, а живим, своїм рідним – можеш.

– Лякати мене надумав?! – Глаза казака зло блеснули, и жилы на его руке напряглись.

– Адже крім доньки, яку вже не повернеш, у тебе є два сини, майно, хутір, земля. Чи ти думаєш, що тобі все це зійде з рук? Ясновельможний пан гетьман і вельможний пан полковник заплющать на це очі?

Перебийнос со злостью плюнул на землю, вставил саблю в ножны и, несмотря на осуждающие крики, отошел от гроба. Есаул вместе со своими казаками, благо те уже были рядом, потихоньку оттеснил наиболее буйных от гроба. Подмогой ему стал и подошедший настоятель монастыря с монахами, которые стали увещать, успокаивать собравшийся на монастырском подворье люд. Но толпа вновь взволновалась, люди стали кричать, что гробу с упырем не место в святом соборе. Пришлось есаулу во всеуслышание пообещать, что тело генерального обозного будет перезахоронено в его имении, за Стрижнем. Его слова сняли напряжение, и люди стали потихоньку расходиться, потянулись в сторону города.

Есаул с помощью казаков закрыл крышку гроба, но не рискнул вернуть его в притвор собора. Оставив всех своих казаков охранять гроб, есаул поспешил обратно в цитадель.

Уже через час он докладывал пану полковнику о произошедших событиях. Как он и ожидал, полковник вначале разозлился и принялся его распекать, а успокоившись, стал думать, что теперь делать. Вскоре он отправился за советом к архимандриту Иоанну Максимóвичу.

Чернигов. 1910 год

1

Двухпалубный колесный пароход «Казак», словно заядлый курильщик, благодушно попахивая черным удушливым дымом из высокой трубы, натужно шел против течения стремительной Десны. Владимир стоял на верхней палубе, его лицо обдувал встречный ветерок. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он внимательно изучает безлюдные песчаные берега левобережья, покрытые чахлыми кустарниками и редкими деревьями с преобладанием ив. На самом деле Владимир погрузился в тревожные размышления, как обычно бывает, когда приступаешь к чему-то новому, неизведанному, и, главное, если ты не уверен в правильности принятого решения.

С этого дня Владимир должен был двигаться в совершенно новом для него русле самостоятельной жизни, теперь ему надо было рассчитывать только на свои силы, причем в незнакомом для него месте – Чернигове, городе, о котором он знал лишь понаслышке. Это был молодой человек двадцати двух лет, приятной, но не броской наружности, с буйной волнистой шевелюрой и длинными бакенбардами, натолкнувшими его университетских приятелей на мысль дать ему прозвище Базаров[3]. Прозвище Владимиру льстило, он охотно на него откликался, хотя с литературным персонажем, студентом-нигилистом, его связывало лишь внешнее сходство и полученная специальность лекаря[4].

Владимир был родом из семьи коренных киевлян, из которой на протяжении многих десятилетий вышло несколько поколений врачей и адвокатов. Его отец, Иван Никодимович Шульженко, был известным адвокатом по уголовным делам, пользующимся популярностью и влиянием в Киеве. Мама Владимира умерла от чахотки, когда он учился во втором классе гимназии, и отец, несмотря на занятость, принял самое непосредственное участие в воспитании единственного сына, пожалуй, даже излишне его опекая. Иван Никодимович, подобно эгоистичным мамашам, контролировал каждый шаг своего чада, бесцеремонно вторгался в его личную жизнь. После того как сын окончил гимназию, Иван Никодимович поставил его перед выбором: он мог стать врачом или юристом, поскольку другие профессии, по мнению отца, не могли гарантировать жизненный успех. Владимир же грезил путешествиями и приключениями, мечтал стать географом или инженером, подобно Сайрусу Смиту[5]. В то время Владимир и не пытался перечить отцу, поэтому согласился поступить на медицинский факультет, посчитав, что это может пригодиться ему в будущих путешествиях. Первое столкновение с отцом случилось, когда Владимир отдал предпочтение хирургии и стал пропадать в свободное время в университетском анатомическом театре, тогда как отец настаивал, чтобы он стал провизором – профессия сугубо мирная, а хирурги в военное время подлежат призыву в армию. Ну а войны, подобно весенней грозе, случаются неожиданно, и последствия их губительные. Отец во время бесконечных разговоров за вечерним чаепитием брезгливо морщил нос: «Как ты можешь копаться в людских внутренностях? От тебя уже дурно пахнет!» Однако Владимир отстоял свой выбор, который сделал под влиянием все той же идеи стать путешественником, ведь без хирурга в экспедициях в малоизученные края не обойтись.

В своих мечтах Иван Никодимович распланировал жизнь сына на несколько лет вперед: работа в престижной и новой Александровской городской больнице, помолвка с дочерью своего приятеля, главного врача этой же больницы. Однако Владимир горел желанием вырваться из-под опеки и в конце концов разрушил мечты отца. Через губернскую врачебную управу Владимир получил направление в городскую больницу Чернигова на должность лекаря. Уехать как можно подальше от Киева, выйти из сферы влияния отца стало его самым заветным желанием.

Владимир отправился в место назначения не на дилижансе, что было бы быстрее, а на тихоходном пароходе, в комфортной каюте. Поднявшись вверх по Днепру, пароход свернул в главный его приток, стремительную Десну, и, преодолевая быстрое течение, медленно продвигался к конечному пункту, то и дело останавливаясь на промежуточных пристанях, обновляя состав пассажиров. Большую часть пути Владимир провел на верхней палубе, рассматривая проплывающие мимо пейзажи и представляя себя на настоящем морском корабле. Владимир тяжко вздохнул: это путешествие ничем не напоминало те, о которых он мечтал, а в своих фантазиях видел он бескрайние морские просторы, экзотические острова и страны.

Неспешный ход судна и однообразные пейзажи утомили Владимира, как и нестройный хор голосов разношерстной публики, устроившейся по дешевым билетам на носовой части парохода под брезентовым тентом вместе с вещами – узлами, чемоданами и даже мешками. У Владимира было место в каюте 2-го класса (отец настоял!), но, не в силах находиться подолгу в замкнутом пространстве вместе со словоохотливыми попутчиками, с которыми, будучи человеком воспитанным, был вынужден поддерживать неинтересный ему разговор, он предпочитал коротать время на палубе.

Русло Десны раздвоилось, пароход подал звучный сигнал и стал забирать влево, в более узкий рукав реки, как оказалось, в залив.

– Впереди Чернигов. Конец нашему путешествию, – произнес стоящий рядом статный мужчина лет сорока с элегантной бородкой, в пенсне и соломенном канотье.

Судя по всему, он, как и Владимир, предпочел палубу комфортной каюте и теперь с наслаждением курил ароматную сигару. Дым его сигары приятно волновал Владимира, навеивал думы о дальних странах. Владимир жадно всматривался в показавшийся с левой стороны зеленый холм, на котором вырисовывались силуэты церквей.

Корабль вошел в неширокую, грязную заводь со стоячей зеленоватой водой. На берегу была оборудована пристань, вдоль берега стояло несколько баркасов, фелюг, были развешаны рыбацкие сети. Места тут было мало, так что, если бы навстречу шел такой же пароход, как тот, на котором они приплыли, им было бы трудно разойтись. Крытая бело-голубая деревянная пристань при приближении к ней парохода стала активно подпрыгивать на волнах, несколько мальчишек, рыбачивших с нее, неспешно сворачивали свои нехитрые снасти – удилище из ореха, гусиное перо на нитке в качестве поплавка и самодельный крючок из проволоки. Появился матрос в грязной полотняной форме, следящий за порядком на пристани, и несколькими тумаками ускорил их сборы.

Пароход, подав звуковой сигнал, подошел к пристани, на носу и на корме застыли в ожидании матросы, приготовившие швартовочные концы. На палубе началось движение, пассажиры стали активно перемещаться на правый борт, несмотря на грозные окрики помощника капитана через жестяной рупор. Тяжелогруженый пароход с глухим стуком тесно прижался к пристани, сильно ее качнув. Умело закрепив швартовочные концы на кнехтах пристани, матросы опустили трап с перилами на причал, и пассажиры торопливо устремились к нему, стараясь поскорее оказаться на берегу, словно опасались, что судно, доставившее их сюда, тут же пойдет ко дну. Владимир не спеша прошел в каюту, уже покинутую его спутниками, и забрал свой багаж, состоящий из несессера и фанерного чемодана, обтянутого кожей.

Выйдя на причал, он увидел на берегу городовых в белом летнем обмундировании, которые усаживали в тюремную черную карету полного господина в котелке, что-то яростно доказывающего им. Тут же стояло несколько пустых подвод, на которых рядом с кучерами находились полицейские.

На причале у мостика, ведущего на берег, стоял полицейский и поторапливал пассажиров:

– Господа, быстрее проходите! Не задерживайтесь! Проходите!

Сойдя на берег, Владимир с любопытством огляделся. Здесь было скопление небольших деревянных, дощатых, чуть ли не фанерных домиков, больше похожих на временное жилье. Ощущался устоявшийся запах гниющих водорослей, сушеной рыбы и сырости. В нескольких сотнях метров начинался крутой, обрывистый берег, а на самом верху виднелась каменная белоснежная трехкупольная церковь. Чем-то эта местность напомнила Владимиру киевский Подол, только в миниатюре.

Пассажиры парохода усаживались в различные экипажи, на возы, а некоторые двинулись пешком по пологому песчаному подъему. Владимир огляделся в поисках свободного экипажа.

– Любезнейший! Вам в город? – послышался голос, и, обернувшись, Владимир увидел господина, который стоял рядом с ним на палубе; при нем был лишь небольшой кожаный портфель.

– Да, в гостиницу.

– Вам в какую?

– Я пока не знаю.

– Выходит, я был прав, предположив, что вы не местный и в Чернигове впервые. – Мужчина с довольным видом рассмеялся, словно сделал бог знает какое открытие. – Город наш хоть и губернский, но небольшой, и лица здешних жителей примелькались. Если желаете, можете составить мне компанию. Помогу вам найти подходящую гостиницу.

– Премного благодарен! – обрадовался Владимир.

Возница экипажа пристроил его багаж на задке коляски, для сохранности обвязав веревкой. Владимир сел рядом с незнакомцем, и тот приказал кучеру:

– Трогай!

Владимир представился:

– Шульженко Владимир Иванович, после окончания Киевского университета направлен лекарем в здешнюю городскую больницу.

– Очень приятно! – Мужчина приподнял шляпу. – Семыкин Петр Семенович, адвокат, имею здесь частную практику.

– Вам известно, почему столько полиции на пристани?

– Меня это также заинтересовало, и я спросил об этом пристава. – Снова последовал довольный смешок адвоката. – Оказывается, мы с вами плыли на затаившемся огнедышащем вулкане, и лишь чудом он никак себя не проявил, – витиевато пояснил новый знакомец.

– Прошу прощения, Петр Семенович, я вас не понял.

– Здешний купец второй гильдии, господин Давиденко, надумал перевезти нашим пароходом тридцать пудов пороха! Вместо того чтобы, как полагается, нанять отдельное судно для столь опасного груза, он решил сэкономить и подверг опасности жизни полутора сотен людей, находящихся на пароходе. Каков негодяй!

– Провидение уберегло пассажиров нашего парохода. – Владимир перекрестился, однако у него не возникло ощущения, что он избежал страшной опасности. Угроза жизни казалась призрачной, не имевшей к нему отношения, словно он прочитал об этом в книге.

– Купца и капитана арестовали – и поделом им, – удовлетворенно произнес Семыкин.

– Необычным оказался мой первый день на новом месте – поездка на пароходе, начиненном порохом. – Владимир во все стороны крутил головой, разглядывая местность, неказистые дощатые дома, стоявшие на высоких деревянных сваях. – Чудно, тут дома словно времянки.

– Во время весеннего разлива Десны эта местность часто подтопляется, поэтому и дома такие, ведь порой приходится их из реки вылавливать. Сейчас мы двигаемся вдоль крепостного вала старой крепости, по так называемому «Кавказу».

Владимир только сейчас обратил внимание на то, что обрывистый берег, виднеющийся за крышами домов, имеет правильную геометрическую форму.

– По какой же странной ассоциации так назвали эту низинную местность? Где тут горы? – поинтересовался пораженный Владимир.

– Раньше она называлась Солдатской слободкой, здесь были расквартированы московские стрельцы из гарнизона крепости, жили в слободке и рыбаки. По легенде, «Кавказом» назвали потому, что здесь селили пленных горцев-абреков во время войны с Чечней, хотя я в этом сомневаюсь. В Чернигове я не встречал потомков чеченцев, но, возможно, из-за того, что они тут не прижились? Это город легенд, у вас будет возможность с ними познакомиться. – Экипаж резко подбросило, и Семыкин счел нужным пояснить: – Мы двигаемся по Быдлогонной улице – каково название, такова ее суть!

Дорога вся была в выбоинах, отчего экипаж постоянно трясло и подбрасывало. Затем начался длинный, затяжной подъем по недавно уложенной брусчатке, но трясло не меньше. Лошади приходилось как следует напрягаться, чтобы тянуть вверх коляску.

– Вероятно, это не официальное название улицы?

– Иного вы не услышите от местных жителей. Да и название весьма меткое. Прошу меня простить за сравнение, но на этой дороге и в самом деле ощущаешь себя скотом!

Пролетка поднялась на самый верх, и улица преобразилась, расширилась. Впереди показалась кирпичная арка, по обе стороны которой возвышались ложные зубчатые крепостные башенки.

– Наша Триумфальная арка, – весело произнес Петр Семенович. – Почти как в Париже. Только у парижан она одна, а у нас их аж четыре. Хоть в этом мы их превзошли!

За аркой с обеих сторон потянулись длинные дощатые заборы, над которыми возвышались зеленые кроны фруктовых деревьев. Дорога стала шире, и теперь это была настоящая мостовая.

– Мы выехали на нашу главную и самую длинную улицу – Шоссейную. С правой стороны от нас, за деревьями, наша главная историческая достопримечательность – валы, там же находится Константиновский сквер. – Петр Семенович продолжал исполнять обязанности гида. – В этой самой древней части города находились великокняжеский замок, детинец, храмы периода Киевской Руси. Обязательно побывайте там. – Петр Семенович поправил на голове съехавшую набок от тряски шляпу. – На противоположной стороне также сквер и Екатерининская церковь, которую вы видели снизу, там же памятник императору Александру III.

Семыкин вдруг рассмеялся и пояснил:

– В Константиновском сквере установлена статуя Александра II, так что можете задумать желание – мы проезжаем между двумя Александрами!

Шоссейная, несмотря на несуразное для главной улицы название, Владимиру понравилась: широкая, оживленная, с вывесками всевозможных магазинов, контор, трактиров. Дома тут были в основном одно-и двухэтажные. Семыкин, рассказывая о городе, всему давал короткие, меткие характеристики. Чернигов при первом знакомстве оставлял приятное впечатление.

– Радует то, что город тихий и, я бы сказал, умиротворенный. Наверное, жизнь тут размеренная, спокойная, без особых происшествий. День на день похож.

– В общем-то вы правы. Это край легенд и сказок, может, поэтому тут порой происходят странные события, которые не поддаются логическому объяснению.

– Интересно, какие?

– Вот, например, недавно на городском кладбище обнаружили раскопанную могилу с пустым гробом. Покойник исчез!

– Что тут невероятного? Я слышал про такие случаи. Во времена Возрождения воровали трупы для лекарей, изучающих анатомию человека. В наше время причины этому могут быть разные – месть, хулиганство, тайные ритуалы. Вот в Киеве у студентов есть обычай напоить какого-нибудь господина, а затем таскать с собой его бесчувственное тело. Фантазия человеческая не имеет границ!

– Дай Боже, чтобы все прояснилось и в этом не были замешаны темные силы! – воскликнул Семыкин и истово перекрестился, словно ограждая себя от опасности.

Владимир удивился подобной реакции адвоката, но не стал спрашивать, чем она вызвана. Возле неприметного двухэтажного серого здания, отличающегося от соседних аляповатой, но звучной вывеской «Гостиница „Царьград“» Семыкин приказал кучеру остановиться.

– Рекомендую вам нашу старейшую гостиницу. Во-первых, номера тут пристойные и относительно недорогие. Во-вторых, думаю, вам будет приятно, что в ней в свое время останавливались известные люди – Николай Гоголь, Александр Пушкин. На первом этаже имеется трактир, где можно сытно и вкусно поесть, на втором находятся лучшие номера. Если пожелаете, помогу вам подыскать удобную квартирку в доходном доме. До городской больницы вам надо будет проехать по Шоссейной улице или даже пройти пешком, это недалеко, впрочем, как и все в нашем небольшом городе. Если эта гостиница вам не понравится, то есть классом выше – «Александровская», возле Соборной площади, или господина Быховского на Преображенской. Там есть ванны с горячей водой и электричество.

– Огромное спасибо, Петр Семенович! Думаю, пока остановлюсь в этой гостинице, а там будет видно.

– Милости прошу ко мне в гости! Я живу на Малоречковской, это за рекой Стрижень, вот вам моя визитная карточка.

Распрощавшись с Семыкиным, Владимир вошел в гостиницу. Небольшой вестибюль, стойка-столик, за которым находился рябой портье в красной атласной рубашке навыпуск, дальше виднелся длинный полутемный коридор, напротив – деревянная лестница, ведущая на второй этаж.

– Что желаете, сударь? – при виде потенциального постояльца оживился портье. – У нас имеются номера на любой вкус!

– Мне что-нибудь поприличнее, с окнами во двор.

– Имеется такой номер! Вы будете довольны! – обрадовался рябой и крикнул, повернувшись в сторону коридора: – Федька! Бегом сюда!

Открылась крайняя дверь в коридоре, появился невысокий худощавый паренек лет четырнадцати, в такой же красной рубахе, что и у портье. У него было серьезное личико и воспаленные глаза.

– Отнеси багаж в седьмой номер! Пожалуйста, сударь, назовите вашу фамилию для регистрации.

Мальчик быстро подхватил чемодан и направился к лестнице. Владимиру было неудобно, что его чемодан тащит подросток, но пока он пребывал в раздумьях, как поступить, тот уже поднялся по лестнице. Владимиру ничего не оставалось, кроме как последовать за ним наверх. Номер Владимиру понравился: просторный, мебель в хорошем состоянии, на кровати свежая постель. Дав мальчишке полтинник, Владимир остался в комнате один, присел к столу, наполнил стакан водой из графина, выпил. Вода была свежая и приятная на вкус.

– Как сложится здесь моя новая жизнь? – громко вопросил Владимир, но ответа не получил.

Он стал разбирать вещи, развесил одежду в шкафу, привезенные с собой книги выложил стопкой на стол – собственно, они и составляли львиную часть багажа. Кроме специализированной литературы по медицине, справочников, Владимир привез с собой несколько художественных книг. Он любил приключенческую литературу и качественные детективы, любил читать о странствиях и тайнах, которые требуют разгадки. Он восторгался Шерлоком Холмсом, героем романов Конан Дойла, и сразу, после первого же знакомства, исключил из круга своего чтения рассказы про сыщика Ната Пинкертона, оказавшиеся на волне популярности. Его привлекали литературные произведения, где с реальностью соседствовала мистика, где ход событий невольно вынуждал читателя искать подтекст, отправляя его в область иррационального и необъяснимого. Он зачитывался рассказами Эдгара По, Огюста Вилье[6], Амброза Бирса[7], был в восторге от романа Гюисманса «Там, внизу»[8]. Незадолго до отъезда из Киева его новым увлечением стали рассказы Роберта Чамберса[9], поэтому он прихватил с собой сборник фантасмагорических рассказов этого автора «Король в желтом». Прочитанный накануне отъезда рассказ «Реставратор репутаций» поразил Владимира необычностью сюжета и безумием главного персонажа, медленным, но неуклонным приближением невероятных, жутких событий, заставивших трепетать его сердце. Главным злом в рассказе выступала двухактная пьеса «Король в желтом», прочтение которой приводило к безумию и реальному кошмару. Содержание самой пьесы в рассказе не раскрывалось, лишь подчеркивалась гениальность текста.

«Неужели всего лишь прочтение книги может толкнуть человека на преступление?» – задавался вопросом Владимир, рассчитывая, что другие рассказы этого сборника помогут ему найти ответ.

Как только стало смеркаться, Владимир удобно устроился в довольно потертом кресле возле стола, зажег керосиновую настольную лампу – электричества в гостинице не было – и раскрыл книгу. Следующий рассказ назывался «Желтый знак», и он погрузился в чтение.

2

Утром Владимир едва смог заставить себя встать – он читал рассказ до глубокой ночи. Как и в предыдущем рассказе, пьеса «Король в желтом» подтолкнула главного персонажа к безумным действиям, и в итоге – к преступлению. Закончив читать, Владимир долго ворочался на кровати без сна, невольно вспоминая персонажей и эпизоды рассказа: юная влюбленная натурщица, циничный художник на грани сумасшествия, готовый совершить убийство лишь из-за того, что внешность церковного сторожа ему была крайне неприятна; их удивительные сны, оказавшиеся пророческими. Главный герой в гробу со стеклянной крышкой, через которую наблюдает за происходящим, бессильный чем-либо себе помочь; он отправляется в Никуда на катафалке, управляемом ожившим мертвецом.

Вскоре после того, как глубокой ночью Владимир наконец, незаметно для себя, очутился в объятиях Морфея, его сон был грубо прерван. Он был разбужен пьяными криками, мужскими голосами, горланившими похабную песню, которую оборвала трель свистка городового. Даже когда все стихло, Владимир продолжал лежать без сна, с тревогой вслушиваясь в тишину, в которой ощущалась непонятная угроза.

«Здесь не отдохнешь. Надо найти другую гостиницу или частный пансионат. Второе предпочтительнее».

Заснул Владимир только на рассвете, с мыслью, что будет неприлично появиться в больнице поздним утром.

Невыспавшийся, разбитый, Владимир привел себя в порядок и спустился в ресторан. Он только поковырял еду в тарелке ввиду отсутствия аппетита, лишь с удовольствием выпил клюквенный квас вместо чая. Тут же дал себе зарок: больше перед сном не читать подобные жуткие рассказы, разве что накануне выходного дня.

Рябой портье отправил прислуживающего мальчишку за извозчиком, и когда Владимир вышел из ресторана, коляска уже поджидала у входа. Управлял ею грузный ямщик с квадратным туловищем.

– В городскую больницу! – приказал Владимир, усевшись на заднее сиденье.

– Слушаюсь, барин! – Кучер щелкнул хлыстом, и коляска тронулась, однако ехала она не так быстро, как хотелось Владимиру.

– Далеко до больницы? – нетерпеливо поинтересовался Владимир, взглянув на часы. Был уже десятый час.

– Тут все недалече, барин. Город-то небольшой. Вы, небось, спешите? Зря, жить надо не спеша, ведь конечная остановка для всех одна – кладбище!

Владимир, все еще полусонный, скользил взглядом по сторонам, не воспринимая ничего из увиденного. Волнения перед знакомством с новым местом работы не было, и это его удивляло. Ушли прочь сомнения относительно правильности сделанного им выбора после окончания университета. Он был готов начать новую жизнь!

Владимир с любопытством рассматривал проплывающие мимо дома. Улица постепенно преобразилась. Небольшие деревянные домики, прятавшиеся за дощатыми заборами в зелени садов, сменили настоящие городские, двух-и даже трехэтажные кирпичные дома. Ему даже показалось, что он не уезжал из Киева, а всего лишь очутился в незнакомой части города. Конечно, здешние узкие улицы были не чета роскошным Крещатику или Фундуклеевской. Все выглядело гораздо скромнее. Народу на улицах было немного, судя по одежде – мастеровые или торговцы.

Они въехали на большой пустырь между домами, по которому девочка лет десяти гнала впереди себя двух козочек. У Владимира возникло ощущение, что они вот-вот выедут из города.

– Скажи, любезный, далеко еще? – Владимир нетерпеливо взглянул на часы. – Где это мы?

– Александровская площадь, отсюда до богоугодного заведения, которое вам требуется, рукой подать.

Гордое и венценосное название пустыря показалось Владимиру забавным, и он улыбнулся. Через минуту они подъехали к длинному одноэтажному оштукатуренному кирпичному зданию с множеством окон, к которому, казалось, со всех сторон подступали жилые дома, и коляска остановилась.

– Приехали, барин. Вот наша городская больница. С вас двугривенный, барин! А коли от щедрот добавите…

Владимир сунул ему четвертак и быстро выбрался из коляски.

К входу в здание, обычному крыльцу с навесом, тянулась длинная змейка ожидавших приема людей. Вид у больницы был простоватый, и у Владимира, сопоставившего ее с киевской Александровской больницей с красиво украшенными фасадами корпусов, вольготно раскинувшейся на Кловском урочище, возникло тоскливое ощущение, что он совершил ошибку.

«Что ты хотел тут увидеть? Дворец?» – вступил с ним в полемику внутренний голос, но отвечать ему у Владимира не было ни времени, ни желания. «Поработаю здесь с годик и вернусь в Киев», – решил он. Немного успокоившись, он направился вдоль очереди к входной двери.

– Куда прешь, не видишь, что тут очередь?! – Крупный, плотный мужчина в косоворотке и пиджаке, пронизывая его злым взглядом, преградил ему дорогу.

От этого человека, явно недалекого ума, исходило ощущение звериной силы.

– Я новый врач! Позвольте пройти!

Мужчина минуту подумал – смысл сказанного не сразу дошел до него – и лишь затем посторонился:

– Проходите, раз такое дело.

За дверью на табурете сидел полный татарин в несвежем белом халате, видимо, в его обязанности входило следить за соблюдением очередности и направлять больных к тому или иному врачу. Татарин недовольно скривился и угрожающе поднялся, увидев Владимира, но тот его опередил:

– Проводите меня к главному врачу. Я новый лекарь, приехал из Киева.

На лице татарина появилась угодливая улыбочка, он что-то произнес, но так быстро, что ничего нельзя было разобрать. Он повел Владимира по длинному больничному коридору и остановился у двери с табличкой «Главный врач Антон Харлампиевич Свечников». Вот тут Владимир занервничал. Он постучал, и ему ответил приятный баритон:

– Войдите!

В просторном помещении за канцелярским столом, покрытым зеленым сукном, сидел мужчина лет шестидесяти, профессорской внешности: пышная седая шевелюра, белоснежная, аккуратно подстриженная бородка и очки с толстыми линзами. Перед ним громоздилась стопка папок.

Владимир представился и положил на стол бумаги, подтверждающие его квалификацию лекаря, окончившего университет с отличием.

– Присаживайтесь, Владимир Иванович! – любезно предложил ему главврач и стал внимательно просматривать его документы, то и дело одобрительно кивая. Закончив, он отложил их в сторону. – Владимир Иванович, как вы считаете, где вы сможете наилучшим образом применить полученные вами знания? – Главврач посмотрел на Владимира, по-отечески улыбаясь; его близорукие серо-голубые глаза излучали добродушие.

– Антон Харлампиевич, я весьма неплохо проявил себя на хирургических практикумах. Хотел бы работать хирургом.

– Э, батенька, вон куда вы замахнулись! Резать тела в анатомическом театре – это одно, а живого человека – совсем другое! Тут любая ошибка может привести к непоправимым последствиям, – и Антон Харлампиевич осуждающе покачал головой.

Владимир попытался возразить, но главврач, махнув рукой, остановил его:

– Надо с чего-то начать, а там поглядим, на что вы годны. Да и вакантная должность врача есть только в нервно-психиатрическом отделении.

– Лечить психически больных?! – воскликнул Владимир.

– А они что, не люди? Поработаете пока в психиатрическом, а затем переведем вас в другое отделение. Больница у нас не маленькая – семьдесят коек в стационаре, есть еще и амбулатория, там принимают больных врачи разной направленности, в том числе и хирург. Никто, поверьте мне, не стал практикующим хирургом сразу, с учебной скамьи. Накопите опыт, научитесь правильно диагностировать заболевания.

Владимир недовольно сощурился, размышляя. Слова главврача в очередной раз заставили его пожалеть о принятом решении приехать сюда.

«Лечить психов?! Надо немедленно возвращаться в Киев!» И тут ему вспомнились слова отца, сказанные при прощании: «Поезжай, раз так решил, но я уверен, что ты пожалеешь об этом и вскоре вернешься!»

«Если я вернусь, это будет означать, что я не способен жить самостоятельно. Мне предложили не то, на что я рассчитывал, но это не повод уезжать отсюда».

Главврач словно прочитал мысли Владимира:

– Наш хирург, Осип Гаврилович, набирался опыта, участвуя в войне с турками три десятка лет тому назад, и здоровье у него уже не то. Зато он хирург от Бога! Я с ним поговорю, он присмотрится к вам, не исключено, что вы станете его преемником. Так что не следует раньше времени унывать. Путь к успеху пролегает через тернии! Иначе не бывает.

– Время покажет, – неопределенно ответил Владимир.

– Ну что ж, идемте, я познакомлю вас с доктором Бобровым, заведующим нервно-психиатрическим отделением.

Главврач, несмотря на почтенный возраст, двигался легко и быстро, Владимир едва за ним поспевал. Они вышли из больничного корпуса, обошли его и направились к зданию, стоящему в отдалении. Оно даже издали выглядело мрачным: одноэтажное, с наглухо закрытыми и зарешеченными окнами, это здание казалось враждебным и вызывало ощущение безысходности. Жилые дома, тесно обступающие основной корпус больницы, словно боясь этого здания, стояли в отдалении, как бы на безопасном от него расстоянии.

Им оставалось сделать десяток шагов до входа в психиатрический корпус, когда оттуда донесся душераздирающий крик, перешедший в вой и вдруг резко оборвавшийся. По спине Владимира словно провели наждаком, его передернуло. Антон Харлампиевич остановился и с улыбкой повернулся к нему:

– Вероятно, вы читали произведение господина Чехова «Палата № 6»?

Владимир молча кивнул, еще не придя в себя после услышанного ужасного вопля.

– Так вот, ни с чем подобным в нашем отделении вы не столкнетесь. Первым заведующим этим отделением был доктор Розенель. Он придерживался гуманного подхода в обращении с пациентами, как это было принято в европейских заведениях такого рода, где для больных даже ставили спектакли и устраивали балы. Доктор Розенель ничего такого не организовывал и в отношении буйных больных смирительную рубаху при необходимости применял, но он строго следил за тем, чтобы медицинский персонал их не обижал и не обворовывал. Он даже обратился в городскую управу с требованием выделить средства на возведение вокруг корпуса отделения высокой ограды, чтобы больные могли выходить на прогулки во двор, дышать свежим воздухом, благо для этого место есть. – Главврач указал на пустырь, образовавшийся между этим зданием и жилыми домами. – Это давало бы больным ощущение, что они не затворники, а просто находятся на излечении.

Антон Харлампиевич, указывая рукой на ближайшие жилые дома, продолжил:

– Наша больница, в том числе и этот корпус, были построены за чертой города, это потом он к нам дошел. Недобрая слава этого заведения для душевнобольных привела к тому, что жилые дома строили в отдалении от него. Жители ближайших домов направили городским властям гневную петицию, выразив свое возмущение сумасбродными новшествами доктора Розенеля, а магистрат долго оттягивал решение этого вопроса. Доктор Розенель на свой страх и риск позволил некоторым «спокойным» пациентам выходить на прогулки возле корпуса под присмотром санитаров. Возникло несколько неприятных ситуаций, когда больные этого отделения повели себя агрессивно в отношении жителей близлежащих домов. Городская застройка, как видите, окружила больницу тесным кольцом, так что исключить контакты больных с жителями при открытых дверях отделения и отсутствии ограждения практически невозможно. Пошли от горожан жалобы. А когда хитроумным способом сбежавший психически больной совершил нападение на местную жительницу, что имело весьма неприятные последствия, вопрос об устройстве ограды больше не поднимался. Сейчас больные находятся под круглосуточным присмотром, они проходят лечебные процедуры, принимают лекарства в палатах и покидают их только при проветривании. К тому же европейские психиатры пришли к выводу, что гуманные методы не эффективны и больных надо лечить, а не устраивать для них зрелища.

Свой краткий экскурс Антон Харлампиевич закончил уже стоя перед крыльцом психиатрического отделения. Он дернул за шнурок, висевший возле мощной дубовой двери, и внутри послышался звон колокольчика. Дверь распахнулась, на пороге стоял здоровенный санитар с густой бородой по самые глаза, напомнивший Владимиру изображение Черномора в иллюстрации к сказке Пушкина. Увидев Антона Харлампиевича, он осклабился, что было непросто заметить из-за его бороды.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – поприветствовал он главного врача, при этом бросив на Владимира тяжелый, недоброжелательный взгляд.

– Здравствуй, Прохор. Вот привел к вам нового лечащего врача. Проводи нас к Геннадию Львовичу.

Они прошли в просторный полукруглый вестибюль, в котором имелось три двери. С правой стороны, за решетчатой дверью, начинался длинный коридор. У Владимира тоскливо сжалось сердце – возникло ощущение, что он сам попал в тюрьму, где придется провести продолжительное время. В нем зрело желание, пока не поздно, вежливо отказаться от предлагаемой должности и сегодня же, на ближайшем дилижансе, отправиться в Киев. Однако другая его часть возражала и требовала пройти это испытание.

Бородач открыл ключом крайнюю с левой стороны дверь – за ней оказалась просторная комната с двухтумбовым столом, возле которого в ряд стояли три стула. У стены находились два шкафа со стеклянными дверцами, на ближнем, под самым потолком, стояло чучело горного орла, уставившегося искусственными зелеными глазами на непрошеных гостей.

– Изволите зайти в кабинет Геннадия Львовича? А я его немедля сыщу, доложу о вашем прибытии.

Присев на стул, Владимир с любопытством огляделся. За стеклянными дверцами шкафов виднелись корешки книг.

Вскоре пришел хозяин кабинета. Это был очень крупный мужчина, под стать санитару, с окладистой бородой, делающей его похожим на писателя Льва Толстого. На вид ему было лет пятьдесят.

– Вот, любезный Геннадий Львович, вам помощник – прошу любить и жаловать! Прибыл из Киева, окончил медицинский факультет университета Святого Владимира, – представил Владимира главный врач. – Подмога вам большая. Желает он по хирургической части практиковаться, но пока поработает у вас. Авось и изменит свои намерения, как вы в свое время.

– Помощников у меня достаточно, – хмурясь и окидывая Владимира тяжелым взглядом, пророкотал обладающий густым, воистину дьяконовским басом Геннадий Львович. – Врачи Нестеренко и Топалов. Да и Дмитрий Ловцов хорош!

– Ловцов ваш – фельдшер! А я вам даю дипломированного врача, только что окончившего университет, со свежими знаниями, – назидательным тоном произнес Антон Харлампиевич. – До нас, в провинцию, новые веяния медицины не так быстро доходят, как до профессоров императорских университетов. Да и Ловцова у вас никто не забирает. Может, чего интересного и мы узнаем. – Увидев, как грозно сошлись брови психиатра, он быстро добавил: – Сказанное мною никак не умаляет вашего богатого опыта и глубоких знаний.

Владимир подумал: «Что это за фельдшер такой, которым заведующий отделением так дорожит?»

Брови у психиатра продолжали хмуриться, и он с иронией произнес:

– Поживем – увидим.

– Вот и славно! Не буду больше вас отвлекать. – Антон Харлампиевич повернулся к Владимиру: – Геннадий Львович введет вас в курс дела. Не сомневаюсь, что вы сработаетесь и у вас сложатся прекрасные отношения! – После этих слов главный врач покинул кабинет.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Геннадий Львович вонзил испытующий взгляд во Владимира, так что тому стало не по себе, но при этом произнес нормальным тоном:

– Расскажите о себе. Кто вы, откуда, какую цель ставили перед собой, когда решили стать лекарем? Что во время учебы вам легко давалось, а что требовало определенных усилий?

Владимир, ничего не утаивая, стал рассказывать о себе, о том, что рос без матери, под присмотром отца, что мечтает стать хирургом, и хотя экзамен по психиатрии успешно сдал, не рассчитывал, что придется этим заниматься.

– В отделении сейчас находятся более трех десятков больных с разными психическими и нервными заболеваниями. Есть буйные, они в изоляторе, в смирительных рубашках. Однако имеются и такие, чье внешнее спокойствие способно усыпить бдительность, но в силу разных причин их поведение может резко измениться – за такими нужен глаз да глаз. Наши пациенты отличаются от обычных больных тем, что они могут иногда представлять угрозу для врачей. Таких единицы, но всплески их энергии могут заразить находящихся рядом больных и вызвать у них агрессию. Поэтому на первых порах будете помощником доктора, закреплю я вас за Нестеренко Ильей Никодимовичем. Поработаете с ним, присмотритесь к нашим больным, а я – к вам, и если все будет в порядке, переведу вас на самостоятельную работу.

Владимир почувствовал, как внутри него нарастает возмущение. Раз ему не доверили больных, то какой он врач? А ведь он с отличием окончил медицинский факультет одного из самых престижных университетов – Киевского! Владимир едва сдерживался и обдумывал, какими словами дать знать, что подобное назначение его оскорбляет.

– В свое время я был хирургом, причем очень хорошим, и не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге. Судьба вносит в повседневность неожиданные обстоятельства, и наша жизнь меняется. Я не жалею о том, что работаю по другой специальности, может, то же и с вами произойдет. Надеюсь, что так и будет! – подытожил Геннадий Львович.

Судя по всему, он считал, что его решения не обговариваются, а только исполняются.

Он взял со стола колокольчик и громко позвонил. Дверь открылась, и в кабинет протиснулась громадная фигура санитара Прохора.

– Чего изволите, ваше высокоблагородие?

– Позови, братец, Ловцова!

Санитар скрылся, а заведующий отделением пояснил:

– Ловцов – наш фельдшер, оправдывая свою фамилию, весьма ловок, за ним глаз да глаз нужен. Но дело свое знает, шельма, иначе я его давно выгнал бы.

Владимир боролся с желанием возразить психиатру, заявить, что он рассчитывает на работу, соответствующую полученному образованию. Однако внутренний голос его остановил: «Не спеши, осмотрись, может, эта работа вообще тебе не подойдет и ты отсюда уедешь. Ведь тебе не приходилось иметь дела с настоящими психическими больными, и ты имеешь весьма смутное представление о том, как их лечить».

Мысли Владимира переключились на фельдшера, который должен был вот-вот прийти. Видимо, это была прелюбопытная личность, раз о нем уже несколько раз упоминалось и судя по тому, как его охарактеризовал заведующий отделением. «Интересно, в каких проступках был уличен Ловцов и почему заведующий отделением так им дорожит?»

В кабинет вошел статный мужчина лет под сорок, приятной внешности, с живым умным взглядом карих глаз. На нем был серый халат. Геннадий Львович представил ему Владимира.

– Весьма, весьма приятно! – Фельдшер широко, по-дружески улыбнулся и протянул Владимиру руку: – Ловцов Дмитрий Фролович.

– Покажи новому лекарю подопечных лекаря Нестеренко, – приказал Геннадий Львович и обратился к Владимиру: – А вы не стесняйтесь, интересуйтесь, как можно больше спрашивайте у своих коллег, у меня – я всегда к вашим услугам!

Вначале Ловцов провел Владимира в фельдшерскую, где выдал ему чистый белый халат. Затем они двинулись по пустому длинному больничному коридору, с одной стороны которого располагались двери палат.

– Палаты всегда закрыты? – Владимир с интересом поглядывал на двери – что за ними скрывается?

– Открываем поочередно на два-три часа. Так проще больных контролировать. Вы, верно, проходили практику на кафедре психиатрии у профессора Сикорского? – поинтересовался Ловцов.

– Нет, на кафедре хирургии, а в психиатрическое отделение попал по воле случая. Профессор Сикорский читал нам лекции, и представление о психических и нервных заболеваниях я имею.

– Теперь у вас есть возможность увидеть все это воочию. – Ловцов улыбнулся и пошутил: – И при желании пощупать.

Фельдшер открыл палату под номером «3», и Владимир с некоторой опаской переступил порог. Первое, что он отметил, – это затхлую, душную атмосферу давно не проветривавшегося помещения.

Перед ним была огромная комната, где находилось восемь коек. Больные были в длинных серых байковых халатах, изрядно поношенных, из-под которых выглядывало нижнее белье – серые рубашки и кальсоны. Каждый занимался тем, что было ему угодно. Кто сидел на кровати, кто лежал. Кудрявый коротышка мерил комнату шагами, высокий тощий больной застыл в странной позе – он стоял с раскинутыми в стороны руками, изображая крест. У зарешеченного окна замер молодой человек с буйной шевелюрой, тоскливо глядя наружу.

Больные выглядели вполне обычно, как нормальные люди, но позже, общаясь с ними, Владимир понял, что они находятся тут не случайно. Ловцов сообщал имена пациентов, давал им краткие характеристики, называл заболевание каждого и применяемое лечение.

В палате находились люди как старшего возраста, так и совсем молодые. Ловцов подвел Владимира к молодому человеку приблизительно одного возраста с новым лекарем, с густыми всклокоченными волосами, одетому, в отличие от других пациентов, в пижаму из недешевого материала. Он сидел на кровати у окна, то и дело поправляя очки, словно желая убедиться, что они на месте, и читал книгу.

– Как ваше самочувствие, господин Лещинский? – спросил у него Ловцов.

Молодой человек отвлекся от чтения, отложил книгу и снял очки:

– Благодарю, чувствую себя прекрасно, господин фельдшер. Интересуюсь, когда вы соблаговолите меня выписать из сего богоугодного заведения?

– Вы же знаете, это зависит не от меня.

– Мне вот кажется, – голос Лещинского стал переходить на визг, – что меня тут держат значительно дольше, чем требуется!

– Не волнуйтесь, господин Лещинский, все делается для вашего блага.

Владимир скользнул взглядом по названию раскрытой книги, лежащей верх обложкой – «Так говорил Заратустра».

– Хочу вам представить нового лекаря – Владимира Ивановича. Он будет помогать доктору Нестеренко…

– Не порите чушь! – резко прервал его Лещинский. – Я завтра покину вашу богадельню! – И он демонстративно уткнулся в книгу, показав тем самым, что разговор окончен.

Подойдя к Владимиру, понизив голос, Ловцов пояснил ему на ухо:

– Лещинский психопат, истерик, с ним надо быть очень осторожным. Чуть не убил товарища по учебе, ему светила тюрьма, но у него очень богатые и влиятельные родители, вот он и оказался здесь.

На кровати, опираясь на подушку, полулежал плотный мужчина небольшого роста, с неопрятной бородой и выпученными, как при испуге, глазами; руки у него постоянно тряслись, речь была невразумительной.

– Купец Пантелеймон Куляба. Болезнь Паркинсона – безнадежный случай, – пояснил Ловцов, не обращая внимания на то, что мужчина их слышит.

После этого Ловцов подвел Владимира к кровати, на которой сидел мужчина, отрешенно уставившись в пол и поглаживая себя по животу.

– Мещанин Сидоров Петр Свиридович, он уверен, что, когда спал на берегу речки, ему в рот забралась жаба и теперь там живет.

– Она там! – взвизгнул мужчина. – Приходите в лунную ночь, и вы услышите ее кваканье! Ква-ква! – попытался он изобразить соответствующие звуки. – Доктор, вы мне поможете?

– Поможем, поможем, – равнодушно произнес Ловцов и указал на больного, стоящего у окна.

На вид тому было лет тридцать, у него была буйная рыжеватая шевелюра и неожиданный клок полностью седых волос на левой ее стороне.

– Любопытный случай, – отметил Ловцов. – Олег Ташко, двадцать девять лет, из обедневших дворян. Его отец, отставной капитан, хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Однако сынка из юнкерского училища через год отчислили за недостойное поведение. Из-за этого отца кондрашка хватила, так что он теперь покоится на кладбище. Маменька, используя связи, устроила сынка в городскую управу. Он, как говорится, звезд с неба не хватал, был тихим, исполнительным. – Ловцов сделал многозначительную паузу. – Пока его не поймали, когда он показывал срамные места прогуливающимся барышням. И, как оказалось, делал он это не единожды. По его признанию, желание так себя повести накатило на него внезапно и он не мог ему противиться. Из управы его сразу же уволили, теперь он лечится у нас. По натуре он очень робкий, стыдливый, особенно при общении с женщинами, никогда не имел с ними близких отношений.

– Ничего себе – стыдливый! – Владимир покачал головой.

– Больные, имеющие подобные отклонения, не могут себя сдерживать. В остальном он производит впечатление вполне психически здорового человека. Можно было бы его отправить домой, но он боится туда возвращаться, ведь все знакомые, соседи знают о его проступке, так что ему хоть в петлю лезь. Ему проще находиться здесь, он тут убирает, колет дрова, помогает на кухне. Хотя его маменька ждет не дождется его возвращения. Она очень властная особа. – Ловцов осуждающе покачал головой.

Кудрявый коротышка, беспрерывно шагающий по палате, сам с собой вел разговор, активно помогая себе руками, то и дело заливаясь дурным смехом.

Ловцов, указав на него, пояснил:

– Мещанин Яков Соломонович Берштейн. У него душевное заболевание, описанное доктором Кандинским и названное им идеофрения. Это когда голоса в голове требуют выполнять определенные действия и больной не может им противиться. Как видите, сейчас у него повышенная активность, в другое время он может часами сидеть и что-то рассматривать, хоть ту же половицу.

– По новой терминологии, предложенной швейцарским психиатром Блейгером, это заболевание сейчас называется шизофрения, – блеснул познаниями Владимир.

– Как его ни назовешь, а лечить приходится лишь солями брома и морфином, – снисходительным тоном произнес Ловцов и подошел к продолжавшему стоять неподвижно тощему мужчине с раскинутыми в стороны руками.

– Кондрат Мефодиевич Костицкий, тридцать девять лет. Работал надзирателем в мужской гимназии, а потом с ним стали случаться припадки, после которых он застывал в подобных позах. Что интересно, позу ему можно произвольно менять. – Ловцов легко скрестил руки мужчины у него на груди. – Как видите, для этого не требуется больших усилий. – Ловцов, взявшись за туловище мужчины, наклонил его в сторону, затем с довольным видом, будто скульптор, отошел на пару шагов, чтобы полюбоваться своим творением. – Восковая неподвижность. Хотите попробовать? – Ловцов хозяйским жестом предложил Владимиру поупражняться в изменении позы больного.

– Благодарю, но давайте продолжим осмотр больных в других палатах. Геннадий Львович сказал, что у вас более трех десятков пациентов, – вспомнил Владимир, хотя у него голова кругом шла от обилия информации.

– Всех пациентов вам знать нет нужды, – возразил Ловцов. – Эти подопечные доктора Нестеренко, остальными занимаются доктор Топалов и сам заведующий отделением, доктор Бобров.

Они вышли в коридор.

– Следующая палата также доктора Нестеренко, но там особые случаи, и на ее осмотр требуется разрешение доктора. Дальше идут палаты заведующего отделением и доктора Топалова.

Владимир тем не менее направился к следующей палате, но Ловцов его остановил.

– Я не должен был сразу вести вас в палату, доктор будет недоволен. – Ловцов явно сожалел о том, что так поступил. – Идемте, я представлю вас доктору Нестеренко.

В этот момент в коридор вошла молоденькая барышня в сопровождении плотного хмурого господина лет пятидесяти. Когда они приблизились, Владимир заметил, что у барышни отрешенный взгляд, следовательно, ее мысли были далеко отсюда или их вообще не было. Ловцов поздоровался, но барышня никак на это не отреагировала, словно не заметила его, а ее сопровождающий, посмотрев на фельдшера свысока, лишь кивнул.

Когда они зашли в палату, Владимир поинтересовался:

– Кто они?

– Господин Волобуев с дочерью Софьей. Она лечится у врача Топалова.

– Что с ней? Она шла словно сомнамбула.

– Это ужасная история, повлиявшая на ее психику.

– Пожалуйста, расскажите.

Ловцов колебался.

– Не в правилах нашей больницы раскрывать врачебные тайны.

– Я теперь врач, а не любопытствующий посторонний.

– Вам не поручат лечение Софьи Волобуевой… Ладно, я вам расскажу, что с ней произошло.

– Премного благодарен!

– В прошлом году Волобуев с семьей летом находился в своем имении в селе Константиновка. Готовились к свадьбе Софьи, которая должна была выйти за господина Новицкого. Софья с детства не отличалась отменным здоровьем. Однажды она попала под ливень и промокла. А накануне свадьбы приехала она с отцом в Чернигов, и тут у нее случился сердечный припадок, в результате которого она умерла, вернее, так посчитал ее лечащий врач. Пульс и биение сердца не прослушивались, зеркало, поднесенное ко рту, не запотевало. Безутешные родители перевезли ее тело в имение и похоронили в родовом склепе. Ночью двое негодяев из местных жителей проникли в склеп, чтобы поживиться золотыми украшениями, с которыми похоронили Софью. Как же они перепугались, когда, сорвав крышку гроба, увидели восставшую «покойную»!

– Она пребывала в летаргическом сне? – Владимир и до этого слышал о случаях захоронения людей, находящихся в состоянии «мнимой смерти».

– По-видимому. Доктора предполагают, что спровоцировал этот сон тот случай, когда она промокла под ливнем. На самом деле никто этого объяснить не может. Грабители по сути спасли Софье жизнь. С ее слов, она находилась в очень странном состоянии, тело было как чужое. Она слышала, что происходит, но это не задерживалось в сознании, и это уберегло ее рассудок. Представляете себе ужас девицы, когда она очнулась и поняла, что находится в гробу и не может из него выбраться!

– Не дай бог такое пережить! – Владимир нервно перекрестился и вспомнил свой сон.

– Софья, находясь в сознании, провела в гробу несколько часов, пока грабители не «освободили» ее. Грабители убежали, а Софья выбралась вслед за ними из склепа. В подвенечном платье, в котором ее похоронили, она пришла домой, вначале смертельно перепугав, а затем обрадовав родителей.

– У нее развилась боязнь замкнутого пространства? – предположил Владимир.

– Неизвестно. Ее лечением занимается доктор Топалов, а он все держит в тайне, как и ее родители.

– Доктор Топалов опытный психиатр?

– Максим Максимович изучал психиатрию в США, где работал в известной клинике для душевнобольных в городе Трентоне, штат Огайо. Смерть его отца и необходимость вступить в права наследства вынудили его вернуться. Здесь у него живет престарелая мать, за которой требуется уход, поэтому он остался на родине и работает в нашей больнице. Считается лучшим специалистом не только у нас, к нему приезжают на консультацию из разных мест.

– Полагаю, что это честь для меня – познакомиться с таким опытным специалистом и работать рядом с ним, – уважительным тоном произнес Владимир. – Мне было бы очень интересно узнать о его работе в американской клинике.

– Доктор Топалов весьма замкнутый человек, думаю, у вас не получится сойтись с ним близко. Он всех держит на расстоянии. Он не уезжает отсюда только потому, что должен ухаживать за больной матерью.

– Это его право, – согласился Владимир. – А что вы скажете о докторе Нестеренко?

– Илья Никодимович работает в нашей больнице более десяти лет, он здесь на хорошем счету. – Ловцов пожал плечами.

Он вроде бы положительно охарактеризовал доктора, и в то же время его тон заставлял сомневаться в этом. «Видимо, он испытывает неприязнь к Нестеренко», – решил Владимир.

Доктора Нестеренко не оказалось в кабинете, его разыскали в изоляторе, куда только что доставили вновь прибывшего больного. Доктор с двумя рослыми санитарами стоял возле топчана, на котором беспокойно ворочался мужчина с грубыми чертами лица и окладистой, темной с проседью бородой. Пытаясь освободиться от пут – он был туго запеленат в смирительную рубашку, – мужчина хриплым голосом бормотал что-то бессвязное. На вид Нестеренко было лет тридцать пять. Среднего роста, коренастый, в плотно облегающем фигуру халате сверкающей белизны, с приятным открытым лицом, он сразу вызвал у Владимира симпатию. Нестеренко обернулся и, увидев вошедших, улыбнулся Владимиру и протянул ему для пожатия руку, а Ловцову лишь кивнул.

– Илья Никодимович, к вашим услугам. А вы, как меня уже информировали, мой новый помощник?

Владимир представился, то и дело невольно поглядывая на продолжающего что-то бормотать мужчину.

– Можете идти! – сказал Нестеренко санитарам и повернулся к Ловцову: – Вас я тоже не задерживаю!

Санитары и фельдшер незамедлительно вышли, а Нестеренко указал на лежащего на топчане мужчину:

– Ваше мнение, коллега?

Владимиру понравилось обращение «коллега», тем самым Нестеренко показал, что считает его равным себе по статусу.

– Буйное помешательство? У него галлюцинации? – наобум предположил Владимир, уловив смысл нескольких слов, которые пробормотал больной.

– Что касается галлюцинаций, вы это верно подметили, – кивнул с довольным видом Нестеренко. – Сапожник Савелий Никодимов, допился до белой горячки, сегодня поступил, ему кругом мерещатся черти. Наш постоянный пациент. Подлечим – отпустим, он какое-то время будет держаться, затем снова срыв, запой – и к нам. С каждым разом его состояние все хуже и хуже, и задерживается он у нас дольше. Как говорится, горбатого могила исправит. Похоже, ему до нее осталась всего пара шагов. – Нестеренко говорил все с той же улыбкой. – Считайте, это ваш первый больной. Идемте в мой кабинет, обсудим ваши дальнейшие действия. Кстати, вы знаете, каков основной принцип работы с психическими больными?

Владимир напряг память, пытаясь вспомнить, что на этот счет говорил профессор на лекции о психиатрии, но Нестеренко быстро произнес:

– Ne raillons pas les fous; leur folie dure plus longtemps que la nôtre… Voila toute la difference!

– Не издевайтесь над дураками; их безумие длится дольше нашего… Вот и вся разница, – вслух перевел Владимир с французского.

– Вот именно. Все люди безумны, но только некоторые имеют мужество в этом признаться.

Вдруг зазвучала музыка, и, продолжая улыбаться, доктор Нестеренко вытащил из кармана серебряные часы-луковицу и посмотрел на циферблат. Мелодия часов была простая, незамысловатая и одновременно трогательная. Заметив интерес в глазах Владимира, Илья Никодимович пояснил:

– Швейцарские часы фирмы Бреге. Играют каждый час. Вот только завода хватает всего лишь на двенадцать часов – весьма ощутимое неудобство.

– Интересная мелодия, никогда не слышал.

– Она называется «Сердце Пандоры».

– Название тоже впечатляет. Видимо, имеется в виду Пандора, которая из любопытства выпустила из ящика всевозможные бедствия, обрушившиеся на человечество?

– В мифе это не ящик, а сосуд – пифос, – уточнил Илья Никодимович. – Он был получен ее мужем Эпиметеем от Зевса на хранение. Бедствия Пандора выпустила, а Надежда осталась на дне пифоса, скрытая от людей. Излишнее любопытство, бывает, приводит к трагическим последствиям.

– А при чем тут сердце Пандоры? Тогда должна быть любовная история.

– Я не знаю, что имел в виду автор этой мелодии. Впрочем, мне это безразлично.

Вернувшись вечером в гостиницу, Владимир испытал острое ощущение одиночества и снова стал сожалеть о том, что так легкомысленно покинул родной дом, отца, город, в котором родился и вырос. В Киеве у него осталось много друзей, и там он никогда не ощущал себя одиноким, не имел возможности скучать, поскольку всегда было чем заняться. Дома он мог поговорить с отцом, собеседником очень умным и много знающим, сыграть с ним партию в шахматы, заодно обсудив какое-нибудь важное событие, произошедшее в городе или стране. Владимиру нравились дальние воскресные прогулки по Киеву, он всегда открывал для себя что-то новое, неизвестное в таком родном и знакомом городе. А сейчас он вынужден печально смотреть в окно, на улицу незнакомого города.

Впрочем, было еще не поздно, и он мог прогуляться по вечернему городу, далеко не удаляясь от гостиницы. Хотя особого желания отправиться на прогулку у Владимира не было, он надел шляпу, взял трость и вышел из номера. Решил пройтись по небольшой Воздвиженской, зайти в расположенную на ней Крестовоздвиженскую церковь, хотя вечерняя служба наверняка уже закончилась.

Выйдя во двор гостиницы, Владимир не спеша направился в сторону возвышающейся колокольни. Когда он уже подходил к церкви, его внимание привлекла триумфальная арка с башенками, подобная той, через которую он въезжал в город, только значительно меньше. За ней оказалась пешеходная торговая улочка, зажатая между одноэтажными домами, увешанными разноцветными вывесками различных магазинов. И Владимир свернул в нее, привлеченный ее необычностью.

От продавца, торгующего обувью, он узнал, что эта улочка носит гордое название Алексеевский пассаж, хотя не имеет крыши. Конечно, здешний значительно уступал масштабами киевскому Пассажу[10], куда Владимир любил ходить в синематограф Шанцера, и все же был довольно интересный. Здесь размещалось множество продовольственных магазинов, трактир с яркой аляповатой вывеской, на которой были изображены громадный алый рак и кружка с пенящимся пивом, магазины мануфактуры Щелкановцева, мебельная мастерская Миланского, обувное ателье Дубинина.

Внимание Владимира привлекла пошивочная мастерская некого Бертана Буаселье, заверявшего на вывеске, что использует только оригинальные лекала из Франции, а в качестве рекламы он выставил за стеклом искусно выполненную девичью фигуру, видимо, из воска, в красивом наряде. Лицо манекена было как у живой девушки, только неестественно белое, с кружками грубо нарисованных румян. Манекен стоял вполоборота, и было в его позе что-то завораживающее, притягивающее взгляд. Уже отойдя от витрины, Владимир понял что: ощущение беззащитности, словно это была живая девушка.

Пассаж оказался совсем небольшой, и Владимир, дойдя до конца улицы, вышел на Богоявленскую улочку, где тоже было множество магазинов. Затем он прошелся до полицейского управления и вернулся в гостиницу. Прогулка не принесла никакого удовольствия, все было чуждым, немым. И Владимир решил скоротать вечер, дочитав до конца рассказ «Желтый знак» из сборника «Король в желтом» Роберта Чамберса.

Уже зловещий тон эпиграфа предупреждал о том, что читатель изрядно пощекочет себе нервы, столкнувшись с необычными и страшными событиями:

Пусть думает красный восход,

Что сделаем с ночью мы;

Звезд призрачный свет умрет,

Настанет царствие тьмы…

3

Очнувшись, Владимир почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Глаза тоже не открывались, зато веки стали прозрачными, и он мог видеть. Происходило нечто странное. Было шумно, возле него находилось множество людей, у изголовья стоял священник, размахивая кадилом, он что-то говорил нараспев.

«Где я? Что со мной происходит?»

Над ним наклонился мужчина, пристально вглядываясь в его лицо, и Владимир узнал Ловцова. Заметил его торжествующую, злорадную усмешку.

– Вам показалось, – сказал кому-то Ловцов, слегка повернув голову. – Мертвее я еще не видел. Обман зрения у вас был, так сказать, иллюзия! – Ловцов хихикнул.

«Кто – мертвый?! Что здесь происходит?! Он хочет сказать, что это я?!» Владимир пытался крикнуть, как-то дать знать, что он жив, но ничего не смог сделать. Странная неподвижность сковала все тело, но сознание было ясным.

«Люди, я живой! Неужели вы этого не видите? Люди-и!»

Внезапно он увидел рядом с Ловцовым богато одетую барышню, ту самую, из больницы, Софью Волобуеву, которую ошибочно похоронили, приняв за мертвую.

«Ведь теперь это угрожает мне! – ужаснулся Владимир. – Быть заживо похороненным!»

На этот раз девушка не была бледна, на щеках горели яркие румяна, а кожа необычно блестела. Она и Ловцов обменялись многозначительными взглядами, затем она кивком указала на Владимира.

– Выносите покойника! – сразу скомандовал Ловцов, видимо, он был распорядителем похорон.

«Моих похорон?! Я – покойник?! Этого не может быть – я живой!»

Владимир вдруг почувствовал, как словно закачался на волнах и поплыл вверх, а потом в сторону дверей.

– Да не так – ногами к выходу! – вмешался Ловцов.

«Я живой! Помогите! Спасите!» – в панике беззвучно кричал Владимир, но никто не слышал его призывов о помощи. Владимир увидел, что его уже вынесли во двор.

– Ставьте гроб на стол! – продолжал командовать Ловцов.

«Выходит, я в гробу?!»

И тут Владимир понял, что это все происки Ловцова, который знает, что он жив.

– Накрывайте крышкой гроб! – распорядился Ловцов, явно торопясь его похоронить, даже без отпевания.

«Что я ему сделал?! – терялся в догадках Владимир. – Ведь мы только вчера с ним познакомились!»

Вдруг стало темно и зловеще застучали молотки, вбивая гвозди в крышку гроба.

– Опускайте в яму! – нетерпеливо крикнул Ловцов.

«А-а-а! – беззвучно заорал Владимир. – Я живой! Живой!»

Комья земли забарабанили по крышке гроба.

И тут Владимир все понял! Ловцов так поступил с ним, потому что боится разоблачения! Софья Волобуева на самом деле – восковая фигура, она лишь притворяется живой! Ведь именно ее он видел вечером в витрине пошивочной мастерской!

В гробу было тесно, не хватало воздуха, и тут Владимир почувствовал, что вновь владеет своим телом. Он рванулся вверх, чтобы сорвать крышку гроба, пока на ней еще не много земли, и…

Владимир лежал на кровати, туго замотавшись в одеяло и уткнувшись лицом в подушку, что затрудняло дыхание. Он тяжело дышал, ощущая, как в груди лихорадочно бьется сердце после кошмарного сна.

– Больше не буду на ночь читать страшные рассказы! – вслух решил Владимир.

По-видимому, именно прочитанное вызвало ужасное сновидение, которое продолжало прокручиваться перед глазами, словно эпизоды фильма в синематографе.

Приехав в больницу, вникая в новую для него специфику работы, Владимир продолжал находиться под впечатлениями сновидения. Он ощущал настороженность и подозрительность по отношению к Ловцову, словно тот и в самом деле что-то замышлял против него. А увидев в коридоре барышню Софью, растерялся и стал внимательно всматриваться в нее, что крайне не понравилось ее спутнику. На этот раз это был не отец Софьи, а молодой мужчина лет тридцати, с аккуратно подстриженной бородкой, весьма щегольски одетый, подобно тем франтам, которые вечерами дефилируют по Крещатику между ресторанами и варьете с модно одетыми барышнями. В Чернигове, судя по тому, что успел увидеть Владимир, люди одевались гораздо проще, скромнее, чем в Киеве. Этот разряженный, пышущий здоровьем господин и очень бледная Софья, одетая в темное платье до пят, идущая с низко опущенной головой, представляли собой странную парочку.

Посторонившись, Владимир поздоровался, господин с бородкой лишь слегка кивнул, а Софья прошла мимо, видимо, ничего не замечая и не слыша. Теперь, пережив нечто подобное во сне, Владимир, как никто другой, понимал, что она чувствовала, оказавшись в гробу. А ведь она провела там многие часы! Как тут не лишиться разума?

Любопытство заставило Владимира найти Ловцова и расспросить о спутнике Волобуевой, обрисовав его внешний вид.

– Это Артем Новицкий, жених Софьи, сын аптекаря. Игрок, имеет образование провизора, но аптечное дело его не интересует. Периодически печатается в местных газетах как репортер. Вроде даже пописывает стишки и рассказики, я их не читал, поэтому характеризовать не буду. Что это вас так Софья заинтересовала? Или это всего лишь профессиональный интерес? После происшедшей с ней драмы никто не может сказать, вернется ли она когда-нибудь к прежней жизни, так что свадьба откладывается на неопределенное время. Хотя предполагаю, господина Новицкого больше интересует богатое приданое мадемуазель Софьи.

* * *

Дни следовали один за другим, похожие между собой, как близнецы. Владимир понемногу привыкал к своим новым обязанностям младшего лекаря и следовал как тень за доктором Нестеренко, изучая его методы лечения. Для него все было внове, так как лекции по психиатрии на его курсе читали, многое из них он помнил, а вот общаться с психическими больными ему не приходилось. А это в его новой работе главное. Ведь арсенал применяемых здесь для лечения средств был невелик: из растительных препаратов – валериана, кофеин, мята, каннабис, скополамин, из минеральных веществ – соли брома, нитрат серебра, в исключительных случаях морфин. Из процедур – ванны, души и оборачивание мокрыми простынями. Основной упор Илья Никодимович делал на режим, уход и психологическое воздействие. Гипнозом Илья Никодимович владел в полной мере, и Владимир загорелся желанием этому научиться. Ему было удивительно наблюдать, как больной после нескольких фраз и пассов Ильи Никодимовича вдруг как бы погружался в сон и в этом состоянии мог отвечать на вопросы, или как его тело приобретало «восковую гибкость». В отделении работали четыре санитара; кроме Ловцова, старшего фельдшера, здесь был еще фельдшер Игнат Потапов. Ему было пятьдесят пять лет, он отличался услужливостью и тугодумием.

Как и предвещал Ловцов, нормальные отношения у Владимира с доктором Топаловым не сложились. Когда Нестеренко представил ему Владимира, тот лишь едва кивнул и отправился по своим делам. В отделении существовало негласное правило, в соответствии с которым врачам и другому персоналу заходить в «чужие» палаты не рекомендовалось. Поэтому обходить все палаты отделения могли только Геннадий Львович и Ловцов – в силу того, что был старшим фельдшером.

Геннадий Львович и Илья Никодимович задерживались в отделении до позднего вечера, и Владимир с ними оставался, хотя особой необходимости в этом не было. Однако у него было большое желание перенять их опыт, чтобы в недалеком будущем самостоятельно лечить больных. Но не только это было причиной. Владимиру в чужом городе было очень одиноко. Коллеги не проявили к нему интереса, держались на расстоянии, отношения с ними складывались сугубо деловые. А у Владимира выбор был невелик – либо оставаться на работе, либо идти в скудно обставленный гостиничный номер, и он выбирал первое.

Пациенты доктора Нестеренко особых проблем не создавали, послушно проходили назначенные процедуры. Исключение составлял Лещинский, с которым отношения у Владимира не сложились, впрочем, тот вел себя вызывающе и дерзко даже с Ильей Никодимовичем. Хотя Лещинский вроде бы ни во что не ставил Ловцова, Владимир чувствовал, что это больше игра их обоих на публику, а на самом деле Лещинский побаивался старшего фельдшера, как и другие пациенты отделения. Это было очень странно, и Владимир никак не мог понять, с чем это связано.

Ловцов казался приветливым и услужливым, а порой буквально излучал добродушие. Однако, когда Владимир попытался сойтись с ним ближе, чтобы понять, что он за человек, у него ничего не вышло.

Когда Владимир как бы невзначай попытался узнать у врача Нестеренко его мнение о Ловцове, тот не раздумывая дал фельдшеру ту же характеристику, что и завотделением:

– Ловкий и хитрый, бестия, но дело свое знает!

Владимир заметил на столе в кабинете Нестеренко книгу «Толкование сновидений» и вспомнил о приснившемся ему кошмаре.

– Илья Никодимович, разрешите полюбопытствовать? – Владимир указал на книгу. – Мне ночью приснился очень странный сон, может, тут найду его толкование.

– Почитайте, думаю, вам будет даже полезно. – Нестеренко взял книгу и протянул ее Владимиру. – Это труд австрийского психиатра Зигмунда Фрейда, выдвинувшего теорию, что все причины возникающих у человека неврозов надо искать в детстве. Сновидения он толкует весьма интересно.

– Благодарю. Обещаю, что не буду держать ее долго.

– Напротив, не спешите, читайте вдумчиво. У меня имеются статьи этого психиатра о психоанализе, о развитии либидо, о том, как оно влияет на мотивации человека, о комплексах Эдипа и Электры.

– Либидо? Психоанализ? Что это такое?

– Прочитайте эту книгу, а потом придет черед других трудов этого психиатра. Читается легко, оторваться невозможно, хотя я не во всем с ним согласен.

Рабочий день оказался очень длинным, и в гостиницу Владимир возвращался чрезвычайно уставший, не столько физически, сколько от избытка впечатлений и копившегося у него внутри протеста против того, что приходится заниматься делом, которое ему неинтересно. Быстро поужинав в ресторане гостиницы, Владимир поднялся в свой номер и стал читать книгу. Автор и в самом деле очень увлекательно писал о сновидениях, приводил массу примеров из своей медицинской практики.

Фрейд утверждал, что сновидение – это проявление психики, которое требует изучения, и оно никогда не случается по пустячным поводам. Даже в самых невинных сновидениях всегда скрыта проблема, которая тревожит человека и требует разрешения. А мы не допускаем, что незначительное может тревожить нас во сне.

Владимир вооружился карандашом и на листке бумаги записал характеризующие сон ключевые слова: похороны (собственные), рубашка (смирительная), умысел (злой), коллега (на работе), кукла (живая), гроб (закрытый). Далее, следуя методу Фрейда, он стал поочередно рассматривать эти слова, вспоминал события, с этими понятиями связанные, и записывал все, что приходило в голову, ловил ассоциации. Когда через час Владимир прочитал свои записи, то чуть не взвыл – это была самая настоящая белиберда, в написанном не улавливалось никакой логики.

«Мне нужно расслабиться, я слишком напряжен. Это ведь творческий процесс, следует искать не изначально заложенное значение слова, а ассоциацию, какую оно вызывает», – решил он.

Владимир вышел в коридор, позвонил в колокольчик, и через пару минут примчался веснушчатый мальчишка.

– Чего изволите, барин?

– Слетай-ка, братец, в ресторан и принеси мне бутылку «Шустова»! – Владимир дал деньги, и мальчишка умчался.

Крепкие напитки Владимиру не нравились, он предпочитал вина, но сейчас для скорейшего достижения нужного эффекта послал за бутылкой коньяка. Посыльный очень быстро вернулся и, получив за услугу четвертак, остался очень доволен.

Пить коньяк Владимиру не хотелось, но он достал из буфета рюмку на тонкой, хрупкой ножке, наполнил ее янтарной жидкостью и, поднеся ко рту, понюхал. Запах был приятный, хотя и резковатый. Одним движением Владимир опрокинул первую рюмку и сразу наполнил ее еще раз, но пить повременил.

Вскоре он ощутил приятное расслабление, а голова, наоборот, стала четче работать. Владимир снова стал изучать написанное, и это уже не показалось ему полной бессмыслицей.

«Похороны вызвали у меня воспоминания о приезде в Чернигов, как тревожили мысли о том, что начинается новый этап жизни; смирительная рубашка ассоциировалась с назначением в психиатрическое отделение, работа в котором мне была не по душе и вызывала внутренний протест. Злой умысел и коллега навеивали ассоциации, связанные с первым рабочим днем, когда все было для меня внове, а после приснившегося ночного кошмарного сна непроизвольно появилось некоторое предубеждение против фельдшера Ловцова, человека для меня пока непонятного. И, по всей видимости, это означало, что нужно держаться на расстоянии от этой „темной лошадки“». То же самое касалось психопата Лещинского, находящегося в больнице на особом положении: вроде больной, а процедуры ему не назначают. Лишь иногда доктор Нестеренко вызывал его на беседу в свой кабинет тет-а-тет. К чему приснилась девица Волобуева, да еще в образе куклы, Владимир не смог понять, разве что это ассоциировалось с поразившим его манекеном в пошивочной мастерской. Но что это могло означать, Владимир так и не сообразил, возможно, его просто сильно потрясла трагическая история этой девушки, заживо похороненной. Гроб, в котором его похоронили, Владимир воспринял как предупреждение. Но о чем? О какой опасности? Он человек новый, никого в городе не знает, по злачным заведениям не шатается, в азартные игры не играет. Тогда чего следует опасаться?

«Надо быть крайне осторожным и не заводить знакомства с кем попало, – решил Владимир. – Пока достаточно знакомства с адвокатом Семыкиным и общения на работе. А там будет видно».

Ложиться спать было еще рано, но Владимир отказался от чтения привезенных с собой книг, повествующих о вещах ужасных и таинственных. Выпил налитую рюмку коньяка, чтобы поскорее уснуть, выключил свет и лег на кровать. Заснул он довольно быстро и незаметно для себя. На этот раз ему что-то снилось, но ускользало из сознания.

Внезапно Владимир проснулся, будто от какого-то толчка. Шторы не были задвинуты, за окном властвовала густая темень, ее не мог разредить тусклый свет ночных светил. Ужасно хотелось пить. Владимир встал, подошел к столу и, налив из графина воды в стакан, начал пить маленькими глотками. Вода была теплая и невкусная.

За окном послышалось громыхание едущего по брусчатке экипажа. Владимир подошел к окну и посмотрел на улицу. Мимо гостиницы проезжала черная карета, кучер, несмотря на теплую ночь, был в плаще с низко надвинутым остроконечным капюшоном. Окна кареты были плотно завешены. И тут Владимир ощутил, что его объял непонятный страх, а вызван он видом этого экипажа.

«Но почему?! – Он не мог себе этого объяснить, только смотрел вслед странной черной карете, пока она не исчезла из его поля зрения. – Черная… Уж не катафалк ли это? Впрочем, карета может быть любого цвета, просто в темноте „все кошки черные“! Да и выглядит эта карета совсем не как катафалк».

Теперь ему было совсем не страшно, словно карета увезла с собой его непонятно чем вызванный страх. Он вернулся в постель, но сон долго не хотел к нему возвращаться.

4

Первая рабочая неделя пролетела удивительно быстро. В воскресенье в больнице был выходной, в отделениях оставались лишь дежурные санитары. Хотя Владимир уже целую неделю жил и работал в Чернигове, с городом он толком не познакомился, видел его лишь из окна экипажа по дороге на работу и возвращаясь обратно поздним вечером. Каждодневный один и тот же маршрут вызывал у него странное ощущение, что он давно живет тут, а прошлая киевская жизнь не иначе как сон. Все, что он видел, казалось ему одной бесконечной Шоссейной улицей. Чернигов поражал контрастами. В начале улицы превалировали простенькие одноэтажные деревянные домики в окружении фруктовых деревьев; внезапно, словно расталкивая их, появлялись солидные усадьбы с чугунными решетчатыми заборами и снова исчезали, отдавая первенство простоте. Затем, без всякого перехода, начинались городские кварталы с двух-и трехэтажными каменными домами.

Утром, не спеша позавтракав в гостиничном ресторане, которому, по мнению Владимира, больше подошло бы название «харчевня» из-за скудости предлагаемого меню, он отправился на прогулку, решив посвятить день знакомству с городом. Чернигов резко отличался от растущего в ширину и высоту Киева с его широкими улицами, всегда многолюдными в центре. Чернигов по сравнению с ним выглядел сонным провинциальным, малолюдным, отнюдь не губернским городом. Он утопал в зелени садов, был преимущественно одно-и двухэтажным, редко встречались трехэтажные здания, а более высоких Владимир пока и не видел.

Он не стал брать извозчика, решил пройтись пешком до самой старой части города, где ранее находилась крепость. Теперь эта местность имела несколько странное название Валы. По дороге Владимир купил у мальчишки с внушительной охапкой газет местную – газету «Черниговские вести». Идти пришлось почти версту, зато скверы оправдали его ожидания, особенно Константиновский. Широкие, ухоженные тенистые аллеи, скамейки для отдыха, веранды. Издалека слышалась музыка – играл духовой оркестр, и это напомнило ему родную Владимирскую горку, где он часто гулял с друзьями. Здесь также росли липы, дубы, клены и, что было для него неожиданно, каштаны. Людей было много, прогуливались парочки, целые семьи, что говорило о том, что этот сквер пользуется у черниговцев большой популярностью. Владимиру вдруг стало тоскливо – в этом чужом городе он был совсем один, здесь у него не было ни друзей, ни хороших знакомых, с которыми мог бы приятно проводить часы досуга. В очередной раз он пожалел о том, что уехал из Киева, теперь он понимал, что решение это было необдуманным, им двигало стремление отделаться от порой надоедливой опеки отца. Он вспомнил, как отец провожал его на пристань, расстроенный из-за его отъезда. Всегда уверенный в правильности своих решений, в тот момент он выглядел растерянным и сильно постаревшим. И неожиданно увидел его таким, каким он и был сейчас, – человеком уже в летах, со слабым здоровьем, любящим сына и желающим ему только хорошего, и очень одиноким.

«Я так же одинок здесь, как отец там. Я поступил неправильно!» – подумал Владимир.

Прогуливаясь, он вышел к выстроившимся в ряд старинным орудиям, грозно смотревшим с высоты вала на Десну и словно до сих пор готовым к отражению атаки противника. Уличный фотограф, накинув на голову черную материю и прильнув к своему уже устаревшему аппарату на треноге, снимал семью – бравого господина с усиками и в котелке, нежно обнимающего за талию миловидную жену, и их детишек лет шести и восьми, которые забрались на огромную по сравнению с ними пушку и никак не могли замереть на необходимые полминуты.

Владимир полюбовался открывшимся видом на живописные Болдины горы, купола древнего Елецкого Успенского и Троицкого монастырей.

Со стороны большого двухэтажного деревянного здания, расположившегося на самом краю вала, доносилась музыка. Владимир направился туда. Подойдя ближе, он увидел открытую террасу, на которой за столиками сидели люди. Оказалось, что в этом здании находится летняя сцена Народного театра, а на открытой террасе работает ресторан. Посчитав, что выпить чашечку кофе с пирожным эклер будет совсем не лишним (сладкое он очень любил), Владимир устроился за свободным столиком и в ожидании сделанного официанту заказа развернул газету. Он пробежал глазами заголовки статей – ничто не привлекло его внимания. Внезапно обрывки долетающего до него разговора сидевших за соседним столиком господ его насторожили.

– Это уже вторая жертва… надо быть чудовищем, чтобы совершить такое…

Владимир не выдержал и повернулся, чтобы взглянуть на беседующих. Он увидел широкую спину, обтянутую темным пиджаком в полоску, и сидевшего напротив этого мужчины своего знакомца с парохода. Тот, почувствовав, что на него смотрят, поднял на Владимира глаза, тоже его узнал и радостно воскликнул:

– Какая встреча! Как вам живется на новом месте, Владимир Иванович? Подсаживайтесь к нам!

Владимир принял приглашение и пересел за их столик.

– Олег Борисович Катасонов, судебный следователь, – представил Петр Семенович своего товарища, крупного краснолицего мужчину, видимо страдающего от избытка крови.

– Как вам наш город? Уже освоились?

– Много работы, вот только сегодня удалось выделить время на прогулку. Милый городок, но слишком сонный.

– Сонный?! – со странной ухмылкой переспросил следователь. – Это, конечно, не Киев, но хлопот по моей части предостаточно. Так что сонное лицо города весьма обманчиво. Пройдитесь в ночное время по некоторым околицам, пользующимся недоброй славой, и у вас сложится совершенно другое мнение.

– Вот как? К счастью, я не люблю гулять в темное время суток.

– В центральных районах города вы можете, ничего не опасаясь, гулять себе на здоровье хоть круглосуточно, – поспешил успокоить Владимира Петр Семенович. – Грабежи у нас редко случаются, в основном мелкие кражи. Питейных заведений много, отсюда и хулиганство.

– А убийства? – Владимир вспомнил обрывки услышанного разговора.

Следователь и адвокат переглянулись.

– Случаются. – Адвокат понизил голос: – Три дня тому назад в реке обнаружили труп местной жительницы со следами насильственной смерти. Это уже вторая жертва, судя по способу убийства, одного и того же преступника.

– Убийцу нашли?

– Ищем, – тоже тихо произнес следователь. – Непонятны мотивы совершения преступления. Пока подозреваемых нет.

– Очень странные убийства, – добавил адвокат. – Словно из бульварного романа про монстров.

– Даже так? – удивился Владимир. – В чем же их странность?

Адвокат вопросительно посмотрел на следователя, и тот кивнул, давая свое согласие, хотя и с явной неохотой.

– В найденных трупах не осталось ни грамма крови, – сообщил адвокат и тут же предостерег: – Сами понимаете, об этом не стоит никому рассказывать. Впрочем, слухи по городу уже ходят.

– Сумасшедший убийца? – предположил Владимир и невольно вспомнил о пациентах психиатрического отделения.

– Не исключено, а может, убийца таким образом хочет скрыть свои истинные мотивы, увести следствие по ложному следу. – Следователь пожал плечами.

– Если тело очень долго находится в воде, оно может приобрести вид обескровленного, – вспомнил Владимир лекцию по судебной медицине профессора Миклошевича, для наглядности прочитавшего ее прямо в анатомическом театре.

Следователь с интересом посмотрел на Владимира:

– Такое возможно?

– Вполне, если тело находилось в воде более двух недель. Зависит еще от времени года, вернее, от температуры воды.

Следователь с сожалением произнес:

– Последняя жертва пропала неделю назад, но смерть наступила примерно полтора суток назад. – И тут же он живо поинтересовался: – Вам приходилось делать вскрытие трупов?

– В университете я готовился стать хирургом и в «анатомичке» бывал не раз. Практикум вел профессор Миклошевич, его неоднократно привлекала полиция к проведению секции тел, если предполагали, что произошло убийство, и он давал заключение о причине смерти. Профессор на лекциях рассказывал нам об интересных случаях из своей практики, на что обращать внимание при судебно-медицинском исследовании. Он полагал, что надо попрактиковаться на десятках трупов, прежде чем оперировать живого человека.

– Прекрасно! – обрадовался следователь. – Вы ведь в городской больнице работаете? Как вы смотрите на то, что я буду привлекать вас для вскрытия криминальных трупов? У нас штатного судебного медика нет, привлекаем хирурга Куроедова из городской больницы.

– Я не имею практического опыта, обладаю лишь теоретическими познаниями, полученными во время учебы в университете, – чистосердечно признался Владимир. – Я слышал от главврача, что Осип Гаврилович Куроедов хирург с большим опытом, он даже участвовал в военных действиях.

– Я ничего против Осипа Гавриловича не имею. Он хороший хирург, но… Мы здесь живем в глуши, а медицина все время шагает вперед, и Куроедову непросто узнавать обо всех новшествах, так что нужна, как говорится, «свежая кровь». Как вы думаете, справились бы с обязанностями судебного медика?

Владимиру было неловко признаться, что в больнице он и не хирург, и не патологоанатом, а лечит психов. Владимир понимал, что быть судебным медиком – это огромная ответственность, к тому же на данный момент он не обладал необходимым объемом знаний. Поэтому он лишь пробормотал:

– Это зависит не от моего желания. Я человек в больнице новый…

– Не беспокойтесь, мы это утрясем, – решительно заявил следователь.

Владимир вспомнил разговор с Семыкиным по приезде в город и поинтересовался:

– Вам удалось узнать, с какой целью выкрали труп с кладбища?

Следователь насторожился и, подозрительно прищурившись, посмотрел на Владимира:

– Это вы о чем?

Семыкин тут же прояснил ситуацию:

– Я Владимиру Ивановичу рассказал о пропаже тела Кузякина, вот он и интересуется.

– Пока не обнаружили ни тела, ни злоумышленников. Ищем-с!

Владимир заметил, что Семыкин и Катасонов переглянулись, словно заговорщики. Видимо, тут крылось что-то еще, о чем они не хотели ему рассказывать.

«Ну и бог с вами! Мне и неинтересно!» – мысленно произнес Владимир.

Семыкин, заметив поднявшегося на террасу высокого грузного человека с багровым лицом, в светлом костюме и соломенной шляпе, приподнялся и крикнул:

– Макар Леонтьевич! Милости просим к нашему столику!

Мужчина, вытирая пот с лица платком, слегка прихрамывая, подошел к ним и сразу пожаловался:

– Ужасная жара! Когда она закончится, господа?

– А то вы не знаете, Макар Леонтьевич! – Катасонов раскатисто захохотал. – Осенью!

– Наверное, вы с вашим коллегой уже знакомы? – поинтересовался у него Семыкин, имея в виду Владимира.

Багроволицый бросил на Владимира брезгливый взгляд и сухо ответил:

– Не имею чести знать!

– Владимир Иванович Шульженко, – представил своего знакомого Семыкин, – с недавних пор работает в той же больнице, что и вы, Макар Леонтьевич. Видимо, ваши пути не перекрещивались. Прошу любить и жаловать!

– Работаю в нервно-психиатрическом отделении, – вынужден был признаться Владимир.

– Доктор Фортунатов Макар Леонтьевич, главный гинеколог нашего города, – представил багроволицего Семыкин.

– Значит, психов лечите, – пренебрежительно заметил Фортунатов. – Ну и как вам у нас?

– Работаю всего неделю, пока осваиваюсь, – не стал вдаваться в подробности Владимир. Фортунатов ему крайне не понравился – за версту было видно, что он человек чванливый, этакий себялюбивый гордец, который цену себе не сложит.

– А мы тут Владимира Ивановича стращаем, знакомя его с уголовным миром нашего сонного городка, – почувствовав возникшую напряженность, произнес Семыкин делано веселым голосом. – Вы как, Макар Леонтьевич, вечерами не боитесь выходить на променад?

– Бояться надо дурных болезней, больше шансов их подхватить, чем лишиться кошелька в вечернее время. – Фортунатов говорил отрывисто.

– Конечно, кому, как не вам, об этом знать! – хохотнул Катасонов. – Вы же бывший дерматовенеролог!

– Между прочим, полицейский жетон от венерических заболеваний не защищает. – Фортунатов холодно посмотрел на следователя. – Ваши тоже у меня лечились. Работы в этой сфере очень много, если по уму, надо создавать целое отделение и больных изолировать, а то сейчас лечат всех гамузом.

– Что же это мы все о делах да о работе! – Семыкин понял, что беседа не завязывается. – Давайте прокатимся на извозчике, покажем Владимиру Ивановичу город, а затем отобедаем в «Бристоле» – прекрасный ресторан с великолепной кухней. Вы не поверите, там главный повар – француз, месье Жорж! Так что у нас не такая уж глухомань, коль французы приезжают сюда работать!

– Нашли чем хвалиться – лягушатником! – недовольным тоном произнес Фортунатов. – Здесь тоже кухня неплохая и не так жарко, как в вашем «Бристоле». Я остаюсь. – Он подозвал официанта и сделал заказ.

– Петр Семенович, вы бы лучше показали Владимиру Ивановичу наши древнейшие святейшие церкви, там внутри такая красота! – посоветовал Катасонов. – В нашем городе на каждом шагу свидетельства славных дел храбрых воителей Киевской Руси, героических лыцарей-казаков, поставивших заслон туркам, татарам, ляхам! От крепости, к сожалению, мало что осталось, зато церквей, святых мест не меньше, чем в Киеве! Обязательно сходите в святые Антониевы пещеры!

– Прекрасно сказано! – поддержал приятеля Семыкин. – Идемте на Соборную площадь, оттуда на извозчике проедемся до Елецкого монастыря, затем направимся к Болдиным горам, побываем у кургана, где, по преданию, покоится тело князя Черного, основателя нашего города.

Следователь достал из кармана серебряные часы-луковицу и открыл их, чтобы узнать время.

– К моему глубокому сожалению, не смогу вам составить компанию. У нас выходных нет, а тут, понимаете ли, труп, да еще при таких обстоятельствах. – Следователь тяжко вздохнул, поднимаясь. – Бургомистр, полицмейстер постоянно интересуются, как идет расследование. Честь имею!

Владимир с адвокатом покинули ресторан, оставив ужинать в одиночестве доктора Фортунатова, и не спеша направились в сторону Соборной площади. Петр Семенович снова выполнял обязанности гида.

– Во времена Киевской Руси Чернигов был достойным соперником Киеву, не уступал ему ни размерами, ни количеством проживающего тут населения. Неоднократно черниговские князья занимали великокняжеский престол в Киеве. После монгольского нашествия Чернигову потребовались многие сотни лет, чтобы хоть немного оправиться. Даже в семнадцатом столетии, после восстания Богдана Хмельницкого, когда Чернигов стал полковым городом, он занимал площадь в разы меньшую, чем во времена Киевской Руси. Часть города, где мы находимся, называлась Детинцем, и она была наиболее укреплена; к ней примыкал Верхний замок, там сейчас лишь смотровая площадка с чугунными пушками, подаренными городу после Полтавской битвы. Это был самый центр города, здесь находились полковая канцелярия, магистрат, дома состоятельных горожан, а также самые древние церкви времен Киевской Руси. Кстати, полковую канцелярию в народе прозвали домом Мазепы. По легенде, там ночами бродит призрак его любовницы Мотри, охраняя спрятанные сокровища гетмана. Хотя этот дом был построен полковником Яковом Лизогубом и Мотря вряд ли тут хоть раз побывала при жизни.

Они прошли мимо великолепного здания коллегиума, оттуда хорошо просматривались остатки вала и рва, окружающих город. Затем вышли на Соборную площадь и подошли к пятикупольной церкви, стоящей за оградой.

– Это Борисоглебский собор, его возвели в двенадцатом столетии, потом неоднократно перестраивали, изначально он имел строгий вид, в византийском стиле, у него был один центральный купол[11]. Обязательно надо зайти внутрь, чтобы увидеть искусно выполненный иконостас и позолоченные Царские врата.

Когда они зашли в собор, адвокат перешел на шепот:

– Правда, Царские врата впечатляют? Их высота более трех метров, на их изготовление пошло около шестидесяти килограммов серебра и золота. Заметьте, какая тонкая ювелирная работа! Их изготовили из серебряного языческого идола, найденного при строительстве коллегиума. Работа иностранных мастеров при содействии, – голос адвоката стал еще тише, – гетмана Ивана Мазепы. Как бы то ни было, а Мазепа был меценат и много личных средств выделял на строительство и оборудование церквей. Как это символично: серебряного языческого идола переплавили для Царских врат по приказу гетмана, которого предают анафеме и поныне!

Выйдя из собора, они продолжили прогулку по центральной части города. Адвокат указал на церковь с необычными, вытянутыми, остроконечными золочеными шпилями.

– Это Спасо-Преображенский собор, его начали строить на несколько лет раньше, чем Софийский в Киеве. Однако после смерти великого князя Мстислава Владимировича строительство затормозилось. Считается, что в этом соборе византийские мастера повторили архитектуру киевской Десятинной церкви, однако, к глубокому сожалению, из-за разных бедствий, в том числе и пожаров, пришлось несколько раз перестраивать это здание, так что о том, как оно выглядело в древности, можно только догадываться. Давайте заглянем внутрь, там сохранилась часть оригинальных фресок и богатой мозаики, украшавшей стены и пол. Думаю, воображение вам поможет представить, какое тут было великолепие.

5

Во вторник утром, когда доктор Нестеренко вместе с Владимиром делал обход больных, в их отделении появился санитар-татарин из главного корпуса больницы.

– Антон Харлампиевич его ожидают-с! – сообщил санитар доктору Нестеренко, указав на Владимира. – Велели поторопиться!

По лицу Нестеренко промелькнула тень удивления и недовольства.

– Конечно идите, Владимир Иванович. Надеюсь, главный врач вас надолго не задержит.

Направляясь в главный больничный корпус, Владимир терялся в догадках, зачем это он вдруг понадобился главному врачу, которого за неделю своего пребывания здесь ни разу не видел. Не выдержав, он поинтересовался у санитара:

– Послушай, братец, не знаешь, зачем меня вызвал Антон Харлампиевич?

– Мне неведомо, – кратко ответил санитар, у которого было непроницаемое лицо, но Владимир ему почему-то не поверил.

Когда Владимир вошел в кабинет главного врача, тот, явно несколько растерянный, пояснил, по какой причине его позвал, и она не совпала ни с одним из самых смелых предположений Владимира:

– Приехал судебный следователь, господин Катасонов.

Владимир вспомнил своего нового знакомого, с которым довелось пообщаться во время воскресной прогулки.

– Он хочет, чтобы вы приняли участие во вскрытии тела, которое сегодня привезли полицейские. – Антон Харлампиевич выдержал небольшую паузу. – Вы совсем новый человек здесь, откуда знаете господина Катасонова?

– Нас познакомил в минувшее воскресенье адвокат Семыкин Петр Семенович.

– Ну что ж, вы весьма успешно обзаводитесь знакомствами в нашем городе. Адвокат, следователь… – Антон Харлампиевич помолчал, и Владимир не понял, осуждает или одобряет он эти знакомства? – Селим вас проводит в прозекторскую, наш хирург уже там – у вас появилась возможность ближе с ним познакомиться.

Татарин сначала отвел Владимира в небольшую комнату со шкафами и умывальником, где стоял устойчивый резкий запах дезинфицирующих средств. Здесь Владимир надел серый холщовый халат, шапочку, резиновые перчатки. После этого Селим повел его по коридору к прозекторской, и они чуть не столкнулись с двумя выходящими оттуда женщинами. Одна из них, дама средних лет, в черном платье и темной вуали, скрывающей ее лицо, вышла пошатываясь, вторая, очень бледная и взволнованная девушка, крепко поддерживала под руку свою спутницу. Владимир понял, что следователь только что провел опознание и это, по всей видимости, родственницы убитого.

Прозекторская оказалась небольшой светлой комнатой на два окна, с двумя столами, обитыми жестью, с отверстиями для стока жидкости, под которыми стояли ведра. На столе у окна лежал обнаженный труп молодого мужчины. Здесь все пропитал запах дезинфицирующих средств, к которому примешивался сладковато-приторный запах, сопровождающий смерть. Владимиру невольно вспомнилась прозекторская в анатомическом театре на Фундуклеевской, где запахи формалина, мочи, кала, полуразложившейся плоти смешались в удушающий коктейль, мгновенно вызывающий тошноту.

У стола с трупом находились хирург Осип Гаврилович, уже знакомый Владимиру следователь Катасонов Олег Борисович и незнакомый фельдшер. Все они были также соответствующим образом экипированы для проведения аутопсии. Владимир почувствовал себя неловко под насмешливым взглядом старого хирурга.

– Проходите, молодой человек, без вас не можем начать, – иронично произнес Осип Гаврилович. – Таково пожелание господина следователя.

– Да, я настоял на том, чтобы у вас был помощник, – нимало не смущаясь, произнес следователь. – Ибо одна голова хорошо, а три лучше.

– Итак, молодой человек, запамятовал ваше имя, с чего начнем? – все с той же иронией в голосе произнес хирург, и Владимира его тон задел, но он решил пока на него не реагировать.

– Владимир Иванович, с вашего позволения, – спокойно произнес он. – А начнем, как обычно, с осмотра тела.

– Приступайте, любезный, а я уже имел возможность это сделать.

Владимир, переворачивая тело, быстро и умело произвел наружный осмотр. Кожный покров трупа был тускло-серого цвета, Владимир пальпировал трупные пятна, отмечая изменение их цвета при нажатии.

– Мужчина, не старше двадцати пяти лет. Судя по размеру и цвету трупных пятен, степени окоченения конечностей, смерть наступила не менее двадцати часов тому назад. Вероятная причина смерти – вскрытие наружной сонной артерии острым предметом, возможно, скальпелем или другим инструментом с тонким лезвием. На руках и ногах имеются следы от пут, судя по оставшемуся узору на запястьях, веревок, – уверенно произнес Владимир, глядя на хирурга.

– Что ж, коллега, наши мнения совпали. – Хирург одобрительно кивнул и добродушно улыбнулся. – Тогда продолжим.

Взяв скальпель, он сделал продольные разрезы на груди трупа и отвел кожу в стороны, словно материю. Затем хирург сменил скальпель на нож-секач, разрубил уверенными ударами ребра и, быстрым движением вскрыв грудную клетку, развернул ребра в стороны, словно это был какой-то диковинный конструктор, открыв доступ к внутренним органам. Надрезав околосердечный мешок, хирург погрузил руки внутрь и одним движением извлек органы сизого цвета – сердце, легкие, трахеи и бронхи. Хирург вслух характеризовал их состояние, после чего передавал их Владимиру, а тот складывал все это в тазик. Затем они перешли к внутренним органам брюшной полости. Вскрытие черепной коробки хирург поручил Владимиру, произнеся с усмешкой:

– Вам, как психиатру, привычнее копаться в мозгу. Да и с пилкой управляться мне, старику, уже тяжеловато. Это, конечно, не дрова пилить, но все же…

Через полтора часа вскрытие было закончено, в прозекторской оставили одного фельдшера, ему предстояло привести тело в порядок – поместить обратно внутренности и зашить места вскрытия, – прежде чем передать его родным для погребения.

Сменив халаты, они собрались в комнате хирурга.

– Как и в предыдущих случаях, смерть наступила в результате потери крови, – резюмировал Осип Гаврилович. – Больше ничего добавить не могу. Кому-то понадобилась его кровь, с какой целью – предстоит выяснить следствию.

– Предыдущими жертвами были молодые женщины. В этот раз убит молодой человек, – вслух размышлял следователь. – Это не слабая барышня, а физически хорошо развитый мужчина, который мог постоять за себя. Однако следов, говорящих о том, что он сопротивлялся, не обнаружено. Видимо, его удалось связать с помощью какой-то уловки. Но самым необычным есть метод убийства – обескровливание. Для чего это было сделано, с какой целью? Религиозные фанатики совершали ритуалы? Иная версия мне не приходит в голову!

– Ритуальное убийство в нашем губернском захолустье? Сатанисты, революционеры, сектанты? – Хирург рассмеялся. – Вы еще скажите, что снова восстал из мертвых черниговский упырь!

– Какой упырь? – заинтересовался Владимир.

– Вам еще никто местную легенду о нем не рассказывал? – с усмешкой спросил хирург.

– Нет.

– Во времена казачества жил в нашем городе весьма уважаемый человек. Одно время он был черниговским полковником, и власти у него было больше, чем ныне у губернатора. Затем он стал генеральным обозным всего казачьего войска, по значению вторая фигура после гетмана, это все равно что начальник штаба армии. Вроде бы царский воевода предлагал ему булаву гетмана всея Малороссии в обмен на изрядное количество червонцев, но обозный был чрезвычайно скуп. Уступил он гетманскую булаву Ивану Мазепе и не прогадал – Мазепа, став гетманом, сторицей ему воздал. Звали этого славного казака Василий Касперович Дунин-Борковский.

– Так кто же был упырем? – недоумевал Владимир.

– Все началось после смерти Дунина-Борковского. Нашлись очевидцы, утверждавшие, что этот мертвец ночами в черной карете, запряженной шестеркой вороных коней, въезжал в город и у того, кто встречался ему на пути, кровушку до последней капли выпивал, а потом ехал пировать в свое поместье. Жители города взбудоражились. Вот тогда известный архиепископ Иоанн Максимович вместе с церковными чинами подстерег упыря, когда тот ночью ехал через Красный мост, направляясь в свое имение, расположенное за речкой Стрижень. Архиепископ вышел ему навстречу со святым крестом и крикнул: «Изыди!» Сатанинские слуги и упырь вместе с каретой свалились с моста в речку. Больше упыря в городе не видели.

– Это всего лишь легенда, – поднимаясь из-за стола и недовольно морщась, произнес следователь. – Вам, Осип Гаврилович, лишь бы шутки шутить и байки рассказывать! А дело-то серьезное, если в ближайшее время не распутаю эти убийства, неприятностей не оберешься. – Он, обведя взглядом хирурга и Владимира, бросил: – Честь имею! – и вышел из кабинета.

– Так значит, этот Дунин-Борковский был реальной исторической личностью? – спросил у Осипа Гавриловича Владимир.

– Да. Его потомок, историк и этнограф Николай Маркевич, пересказал эту легенду в своей книге «Обычаи, поверья, кухня и напитки малороссиян», а в «Истории Малороссии» назвал его упырем. И поведал о том, что еще в начале прошлого века на стене Свято-Троицкого собора было изображено сошествие упыря в ад, то ли по приказу самого Василя Дунина-Борковского незадолго до его кончины, то ли в наставление верующим.

– Хоть это легенда, но наверняка есть какое-то объяснение тому, что столь известная личность вдруг стала вурдалаком?

– Может, и есть, но я об этом не слышал. Признаюсь, мне неинтересны небылицы, которые со скуки или со страха придумывают люди.

Вернувшись в психиатрическое отделение, Владимир застал в кабинете у Нестеренко Лещинского, сидевшего в обычной развязной позе, положив ногу на ногу.

– Прошу прощения, я зайду позже. – Владимир ретировался, посчитав, что врач проводит беседу с больным.

– Наоборот, вы как раз вовремя! – остановил его Нестеренко. – Заходите, Владимир Иванович. Господин Лещинский нас покидает, пожалуйста, подготовьте документы для выписки.

Владимир с изумлением посмотрел на врача. Уж кого-кого, но психопата Лещинского с его всплесками агрессивности и непредсказуемым поведением стоило бы еще подержать в больнице. Но он решил, что Нестеренко врач опытный и ему виднее.

– Слушаюсь, Илья Никодимович.

– Располагайтесь в моем кабинете, вот документы, – Нестеренко указал на стопку папок на столе, – а мне нужно к больным.

– Да и мне надо приготовиться к отъезду из вашего вонючего заведения, – сказал, поднимаясь, Лещинский.

– За вами приедут? – спросил Владимир, открывая папку с историей болезни.

– Ну не пешком же мне отсюда уходить! – Лещинский торжествующе рассмеялся и вышел из кабинета.

Уже заверяя у Нестеренко документы на выписку, Владимир не удержался и поинтересовался, не поспешил ли тот с этим решением? Лещинский непредсказуем и ощущает свою безнаказанность, а это может привести к весьма плачевным последствиям.

– У него очень уважаемые и состоятельные родители, они пообещали присматривать за ним, – довольно холодно произнес доктор Нестеренко, искоса взглянув на него, – мол, кто ты такой, чтобы об этом рассуждать?

Но Владимир не смог смолчать:

– В городе происходят убийства, возможно, преступник сродни Лещинскому, как и он, упивается свободой и вседозволенностью.

– Позволю себе не согласиться с вашими выводами, – совсем ледяным тоном прервал его доктор Нестеренко. – Убийства, о которых говорит уже весь город, тщательно готовились, раз до сих пор не раскрыты и убийца не разоблачен, а истерики типа Лещинского поступают необдуманно, спонтанно, оставляют массу следов и тем самым себя выдают.

– Вы согласны, что Лещинский представляет угрозу для общества? – упорствовал Владимир.

– Гораздо более опасны так называемые «тихони», у которых непонятно что творится в голове, вот их поступки действительно непредсказуемы. Родители Лещинского предупреждены о том, чего можно от него ожидать, и будут присматривать за ним. Вся ответственность за него полностью лежит на них.

– Среди наших пациентов есть такие «тихони»? – поинтересовался Владимир, но доктор Нестеренко сделал вид, что не услышал вопроса.

Вечером, вернувшись в гостиничный номер, Владимир стал обдумывать события прошедшего дня. В городе орудует убийца, свои жертвы он обескровливает. Исходя из результатов вскрытия, он это делает не с помощью клыков, а использует режущий инструмент, возможно, скальпель. И хотя было ясно, что действует не мифический вампир, упырь, а вполне конкретный убийца или убийцы (ведь последнюю жертву, крепкого мужчину, в одиночку непросто связать), у Владимира возникло предчувствие, что с этим вполне может быть как-то связана легенда о черниговском вурдалаке. Возможно, она каким-то образом подтолкнула убийцу к совершению этих зверств. И может оказаться, что преступник имеет психические отклонения.

Каков мотив убийцы? Что для него важнее – кровь жертв или сам процесс их обескровливания? Или это просто коварная уловка, попытка подбросить следствию ложную версию?

Тут Владимир спохватился: «А зачем мне все это? Ломаю себе голову, словно решил вести собственное расследование». Но он внезапно загорелся этой идеей. «Почему бы и нет? – думал он. – Будет мне развлечение, вроде как участие вживую в кем-то придуманной детективной истории. Понятное дело, я не смогу разоблачить реального убийцу, не раскрою здешние загадочные убийства, но поучаствую в этом. Кто знает, может, все это подтолкнет меня к написанию занимательного рассказа в стиле Эдгара По или того же Чамберса? Ведь как интересно этот Чамберс закручивает сюжеты своих рассказов вокруг некой мифической пьесы, прочтение которой грозит сумасшествием или даже смертью. При этом сама пьеса остается неизвестной, автор через персонажей рассказов дает небольшие ремарки, заставляя воображение читателя работать на полную».

Приняв решение, Владимир задумался: с чего начать? И он решил собрать как можно больше сведений о реальной исторической особе – Василии Касперовиче Дунине-Борковском, а также слухи, легенды, имеющие к нему отношение. Первоначальную наводку – где и что искать – может дать всезнающий адвокат Семыкин, и Владимир решил нанести ему визит не откладывая, уже на следующий вечер. Всю собранную информацию Владимир решил записывать в привезенный с собой журнал, в который ранее предполагал вносить интересные случаи из своей врачебной практики. А так как работа с душевнобольными ему была неинтересна и носила временный характер, то и записей в журнале пока не было.

6

Улицу освещала лишь красноватая луна, холодно глядевшая на Владимира с темных небес. Он предчувствовал надвигающуюся опасность и настороженно поглядывал по сторонам. В темноте выстроившиеся с обеих сторон улицы дома виделись ему чудовищами, затаившимися и подстерегающими неосторожного путника.

Позади послышался стук копыт по мостовой. Владимир оглянулся и ничего не увидел – улица была пуста, а стук копыт и скрип колес становились все громче, они раздавались уже за спиной!

Владимир готов был броситься бежать, но куда и от кого? Вновь оглянувшись, он увидел черную карету, запряженную шестеркой черных лошадей, еще миг – и они наедут на него! Экипажем правил кучер в черном балахоне с остроконечным капюшоном, скрывающим лицо. Спасаясь, Владимир бросился в сторону, к ближайшему дому, и буквально вжался в стену.

Однако карета остановилась. Ее окна были плотно занавешены. С запяток кареты, предназначенных для грума, соскочил на землю молодой человек в желтой ливрее. Он приглашающим жестом распахнул дверцу кареты, но внутри было еще темнее, чем снаружи, и ничего нельзя было рассмотреть.

Владимир стоял не двигаясь, страх парализовал его.

– Чего вы стоите – вас ожидают! – прикрикнул на него грум, и Владимир узнал его – это был тот самый молодой человек, в аутопсии тела которого он принимал участие.

Сомнений в этом не было – под подбородком у него виднелась рана, зашитая грубыми стежками. Он что, мертвец?!

– Конечно мертвец! – Грум осклабился. – А кого вы хотели увидеть в свите ясновельможного? Садитесь быстрее – это такая честь!

– Но я ведь живой!

– Не переживайте, это поправимо! – «успокоил» его грум.

– Уезжайте! Я не сяду в карету! – истерически крикнул Владимир.

– За вас уже все решено! – Грум осуждающе смотрел на него. – Вы этим делаете себе только хуже!

Владимир увидел, что темнота внутри кареты сгустилась, приняв неясные очертания фигуры, а он оказался сидящим рядом с ней. Владимир почувствовал, как леденящий холод охватывает его тело, сердце сжалось, и он в ужасе закричал…

Владимир очнулся в постели в своем гостиничном номере и не сразу пришел в себя после кошмарного сна. Уже было утро, солнечные лучи проникли в номер, изгоняя из него дурман недавнего сновидения.

«Неужели я такой впечатлительный? На новом месте кошмары снятся один за другим, передавая в фантасмагориях недавние впечатления. Странная черная карета, ездящая по ночным улицам, тело убитого молодого человека, даже персонажи и события книг – все это нашло отражение в сновидениях. Наверное, следует перед сном принимать успокоительные порошки».

После работы Владимир решил, как и планировал, нанести визит адвокату Семыкину, рассчитывая, что тот расскажет ему много интересного о Дунине-Борковском. Улица Малоречковская, на которой жил адвокат, находилась на левом берегу Стрижня, сразу за Красным мостом. Когда нанятый экипаж проезжал по мосту, Владимир вспомнил, что именно здесь было покончено с упырем, и попросил возницу остановиться. Владимир вышел из экипажа и с любопытством осмотрелся.

От рябого портье в гостинице Владимир узнал, что когда-то на этом месте находилась Гноевая дамба, построенная из конского навоза, соломы и глины, но однажды ее снесло весенним паводком, и после этого тут был построен деревянный Красный мост, название которого означает не цвет, а то, что он «красивый». По легенде, в этом месте упырь со своей свитой свалился в реку и исчез навеки. В этом месте река была не настолько глубокой, чтобы скрыть в своих водах карету. Но события, о которых говорилось в легенде, происходили двести лет тому назад, и тогда она могла быть более глубоководной.

Стрижень в этом месте сужался, словно горло бутылки, и был шириной метров десять, а вот выше по течению он раскинулся значительно шире. Вода не отличалась чистотой, как быстрая Десна, берега были высокими и густо поросшими кустами и деревьями. Речка вызывала чувство брезгливости, нечистоты и враждебности. Было в ней нечто отталкивающее, несмотря на вроде бы живописный вид. А может, на восприятие Владимира повлияло то, что он узнал о найденных в грязных водах этой речки мертвых телах? Он вернулся в экипаж, и тот сразу тронулся.

Адвокат жил в большом двухэтажном доме, крышу украшали две остроконечные псевдобашенки, а фасад – замысловатые изображения мифических существ.

«Для проживания одного человека дом великоват», – подумал Владимир. Парадный вход с мощными двухстворчатыми дверьми украшали две колонны, на капителях которых примостились мощные атланты, поддерживающие портик. Все это говорило о том, что адвокат очень состоятельный человек и привык воплощать в жизнь свои причуды.

Дернув за шнурок звонка, Владимир услышал, как за дверьми мелодично зазвенел колокольчик. Открыла молодая симпатичная горничная с лукавым взглядом зеленоватых, как бирюза, глаз, в кокетливом белоснежном накрахмаленном переднике.

– Здравствуйте. Вам назначено? – деловито поинтересовалась она, и ее тон говорил о том, что здесь не жалуют неожиданных визитеров.

Владимир смешался, он не знал, как поступить – уйти или настоять на том, чтобы о нем доложили адвокату.

– Петр Семенович приглашал меня зайти как-нибудь вечерком, не назначая конкретную дату.

– Как прикажете о вас доложить?

Владимир протянул свою визитную карточку – недавно он заказал их на всякий случай. Мельком взглянув на нее, горничная впустила его в прихожую и отправилась докладывать хозяину. Вернулась она не одна, а с Петром Семеновичем с сияющей улыбкой.

– Очень рад, Владимир Иванович, что наконец решились меня навестить! Приятная неожиданность!

– Как я понял, надо было заранее сообщить о своем визите, – не удержался от колкости Владимир.

Петр Семенович шутливо погрозил пальцем горничной, которая никак на это не отреагировала.

– Клава опекает меня, ограждает от клиентов, являющихся в неурочное время, – пояснил он. – Но это не касается друзей – для них мой дом открыт в любое время дня и ночи! Что мы стоим в прихожей – милости прошу в дом!

Клава приняла у Владимира шляпу и трость, изобразив вежливую улыбку. «Судя по всему, полномочий в этом доме у Клавы больше, чем у обычной горничной», – сделал для себя вывод Владимир.

Они прошли в огромную светлую гостиную с новой мебелью красного дерева, обитыми приятной светло-зеленой тканью стенами. Петр Семенович усадил Владимира за длинный овальный стол, накрытый плотной темно-бордовой скатертью. В углу комнаты начиналась лестница, ведущая на второй этаж.

– Владимир Иванович, не будете возражать, если, пока нам приготовят чай, мы пропустим в качестве аперитивчика по стопке-другой вишневой наливки? Вишня из моего сада, напиток изготовлен по старинному казацкому рецепту.

– Благодарю, с превеликим удовольствием. – Владимир с любопытством осмотрел комнату. – Похоже, вы здесь недавно живете?

– Вы правы. Раньше я жил на Преображенской, снимал квартиру в доходном доме, пока не решился обзавестись собственным жильем. На этом месте была халупа, и я купил практически землю и построил новый дом. Это весьма интересное место, раньше оно называлось Немецкой слободкой, однако немцы никогда тут не жили. После Полтавской битвы царь Петр поселил здесь шведов, взятых в плен, они тут обжились, многие из них не уехали отсюда, когда появилась такая возможность, обзавелись семьями. Край наш благодатный, не сравнить со Шведской землей.

За чаем Петр Семенович расспрашивал Владимира, как он устроился, доволен ли работой, какое у него впечатление о коллегах-врачах, имеются ли проблемы. Вспомнил, что обещал помочь с жильем.

– Не желаете ли, Владимир Иванович, пожить у меня? – неожиданно предложил Петр Семенович. – Места в моем доме более чем достаточно, и мне будет приятно ваше общество. Можете занять гостевую комнату, на жилье вам не придется тратиться. И мне будет веселее, а то по вечерам обычно приходится общаться только с Клавой. Впрочем, порой гости меня навещают.

– Благодарю, но я, пожалуй, откажусь. Да и проблем с оплатой жилья у меня нет.

– Простите, если я вас невзначай обидел. Предложил от чистого сердца и прошу не спешить с ответом, подумайте.

Они продолжили беседу, и Владимир рассказал, как участвовал во вскрытии очередной жертвы неуловимого и загадочного убийцы.

– Город у нас тихий, грабежи и воровство редко случаются, а тут убийство, и не одно! – горестно вздохнув, промолвил Петр Семенович. – Что за душегубец у нас завелся? Не иначе как из пришлых – город хоть медленно, но разрастается.

– Знать бы, для чего убийца обескровливает тела жертв, тогда его было бы проще вычислить, – задумчиво произнес Владимир. – Возможно, это ритуальные убийства. Или казнь. У древних римлян была «гуманная» казнь для аристократов – осужденному вскрывали вены в бане. А вот у скандинавов, у викингов, совершая жертвоприношения варварским богам Тору, Одину или Фрейру, жертве перерезали горло. Затем обескровленное тело вывешивали в священной роще.

– Все тела погибших нашли в реке Стрижень, – заметил адвокат. – Река – вполне подходящее, сакральное место для жертвоприношения. А вот казнь отпадает: жертвы – совершенно разные люди, и я не уверен, что они были знакомы.

– Нелегко будет господину Катасонову найти убийцу, – сказал Владимир и перевел разговор на интересующую его тему: – Недавно я услышал легенду о черниговском вурдалаке.

– Дунине-Борковском? Как он разъезжал в черной карете и губил людей, попадавшихся ему на пути?

– Хотелось бы узнать о нем больше. Он вроде бы реальная историческая личность?

– О жизни Василия Касперовича Дунина-Борковского сохранилось мало достоверных сведений. Известно, что он из польского шляхетского рода. Его отец, Анджей Каспер Дунин, был полковником королевских войск, владел на Черниговщине селом Борковка. В те времена, когда началось восстание под предводительством Богдана Хмельницкого, Василию было около десяти лет, и он остался круглым сиротой. По одной версии, его родители и сестра погибли во время набега соседей-шляхтичей, позарившихся на их богатство или имение. По другой – набег совершили казаки, они беспощадно расправились с семьей ненавистных поляков-католиков. По-третьей – его отец погиб, участвуя в одной из битв с казаками Богдана Хмельницкого, а мать и сестра были убиты казаками во время взятия Нежина, где они укрывались. Василию тогда удалось убежать. Дальше снова все туманно, есть разные версии того, как складывалась впоследствии его жизнь. Предполагают, что Василия приютила семья сестры его матери, православная. Сестра была замужем за казацким сотником. Есть упоминание о его старшем брате Юрии, который, как и он, стал казаком, был бунчужным и Василия пережил. Но я думаю, что это был не родной брат, а сводный, из приютившей его семьи. О ней, опять же, достоверно ничего не известно. Возможно, Василя взял к себе, в православную семью, двоюродный брат его отца – Семен Дунин-Борковский, который с самого начала участвовал в восстании Богдана Хмельницкого и командовал полком. В письменных источниках нет сведений о том, кто именно усыновил Василя, а позднее отправил учиться в Киево-Могилянскую академию, кто принимал деятельное участие в его судьбе. Даже некоторые его современники недоумевали, откуда он вдруг появился в почти тридцатилетнем возрасте, словно черт из табакерки. – Адвокат сделал многозначительную паузу. – Война – это всегда ужасно, и горе побежденным! В той войне, как и в любой другой, было много жестокостей с обеих сторон, лились реки крови, случалось, что близкие родственники оказывались во враждующих лагерях. Воюющие на стороне Речи Посполитой беспощадно расправлялись с пленными казаками, подвергали их мучительным казням, разоряли православные храмы, там устраивали униатские и католические церкви. Наверное, вы читали роман Сенкевича «Огнем и мечом»?

– Да, читал. – Владимир кивнул. – Там есть ужасные сцены…

– Так же, как шляхтичи, казаки люто расправлялись с пленными и, бывало, чего греха таить, с членами их семей. В составе казацкого войска были наемные татары, те не жалели ни старого, ни малого, брали в плен, если рассчитывали получить выкуп или продать в рабство на невольничьем рынке в Кафе. После того как погибли родители и сестра Василия, о его жизни на протяжении нескольких лет достоверно ничего не известно, кроме того, что он учился в Киево-Могилянской академии. Не исключено, что он был знаком с Иваном Мазепой, также учившимся в академии в тот период. После двенадцати лет учебы – снова все туманно, неизвестно, где он был, что делал. Возможно, много путешествовал. В 1667 году, в возрасте двадцати семи лет, он был чрезвычайно образованным человеком, знал двенадцать иностранных языков, которые вряд ли мог выучить в академии. Это было время Андрусовского перемирия, по условиям которого Украина разделилась на Правобережную и Левобережную. Василий резко меняет свою жизнь, принимает православие, вступает в казачье войско и вскоре женится на дочери выбельского сотника. И тут снова начинают происходить удивительные события, сопровождающие Дунина-Борковского всю жизнь. Вскоре после женитьбы Василия его тесть отказывается от должности сотника и уходит в монастырь. Его преемником на весьма значимой выборной (!) должности сотника становится Василий Дунин-Борковский – хотя он без году неделя как стал казаком, и было неизвестно, участвовал ли он в каких-нибудь битвах. К нему благоволил гетман Демьян Многогрешный, можно предположить, из-за его ума и знания языков.

– Похоже, жизнь этого казацкого старшины – сплошная тайна, – заметил Владимир.

– С этого времени начинается стремительное восхождение Дунина-Борковского по лестнице казачьей иерархии. В те времена даже просто грамотного человека было сложно сыскать, так что, возможно, благодаря своей образованности Дунин-Борковский сразу становится заметной фигурой в ближайшем окружении гетмана Демьяна Многогрешного. Он получает от гетмана право на владение своим родовым поместьем на Черниговщине, подтвержденное царем. Однако через какое-то время он предает Многогрешного, переходит на сторону Ивана Самойловича, которого вскоре избирают гетманом. В награду малоизвестный сотник становится черниговским полковником и получает полную власть над десятками сел и местечек. Полковник Дунин-Борковский, проявляя решительность, с помощью своего полка и отряда московских стрельцов в Батурине вынуждает капитулировать гетмана Дорошенко и тем самым окончательно завоевывает доверие гетмана Самойловича. Дунин-Борковский, находясь в ближайшем окружении гетмана, многократно увеличивает свои владения. Как только Самойлович перестал крепко удерживать в своих руках гетманскую булаву, наш славный полковник принимает самое деятельное участие в лишении его гетманства – пишет на него донос царице Софье. К этому времени Дунин-Борковский был уже на второй по значению после гетмана должности в казачьем войске – генерального обозного, ведающего артиллерией и снабжением войска. И снова легенда, а может, быль. При выборах гетмана царский воевода Бутурлин, который имел решающее слово, предложил ему гетманство за десять тысяч червонцев, но тот пожадничал, и булаву купил Иван Мазепа, одолжив требуемую сумму у того же Дунина-Борковского. – Адвокат снова сделал многозначительную паузу. – Но, может, не жадность заставила Дунина-Борковского отказаться от гетманства, а тонкий расчет? Иван Мазепа пользовался непререкаемым авторитетом среди казаков, так зачем же получать непрочную власть и влиятельного и опасного недруга? Благодарный гетман Мазепа не только сторицей вернул долг Дунину-Борковскому, но и помог ему многократно увеличить свои владения.

– Хитрым и изворотливым политиком был Дунин-Борковский, но как же он получил клеймо упыря-кровопийцы? – продолжал недоумевать Владимир.

– Дунин-Борковский был крайне жесток и жаден, использовал для утех чужих жен и дочек. Забавлялся тем, что наряжал посполитых[12] в медвежьи шкуры и травил их свирепыми собаками. В то же время, как утверждают официальные источники, он не жалел своих личных средств для восстановления и постройки церквей. Ведь черниговские церкви и соборы сильно пострадали во время польского владычества, были разграблены, и большинство из них были превращены в костелы. В Чернигове на средства Василия Дунина-Борковского были построены Вознесенская и Петропавловская церкви, кельи Елецкого монастыря, отреставрированы Успенский и Спасо-Преображенский соборы. Он пожертвовал много золота и серебра на устройство богатых алтарей в них, словно хотел искупить свои ужасные грехи. За ним стали замечать странности: несмотря на то что Дунин-Борковский был человеком верующим, в церковь он перестал ходить, в последние годы жизни в дневное время не появлялся на людях, вел в основном ночной образ жизни. И внешне он изменился. У него стали непропорционально большими руки и ноги, а также черты лица, особенно нос, а в чрезмерно широком рту стали видны зубы, похожие на клыки. Вы читали повесть Гоголя «Страшная месть»?

– Это один из моих любимых писателей, я все его произведения читал.

– Существует версия, что в этом рассказе в образе колдуна Гоголь изобразил Василия Дунина-Борковского.

– Да, странная личность… Но, возможно, все это имеет вполне реальное объяснение: он был болен, – предположил Владимир. – Например, при проказе человек становится уродливым. Отсюда и его нежелание появляться на людях днем. Человек он был богатый, наверное, имел в своем поместье часовню, где отправлял службы священник, и не было необходимости ходить вместе со всеми в церковь.

– Такое возможно, – согласился адвокат. – Но мы можем лишь строить догадки, а как все было на самом деле, не узнаем.

– Легенды не имеют исторического обоснования, – с сожалением произнес Владимир. – Хотя дыма без огня не бывает, правда? Они же не на пустом месте возникли.

– Обоснования того, что Василий Дунин-Борковский и в самом деле был упырем? – Адвокат снисходительно улыбнулся. – Вы предполагаете, что живые мертвецы существуют?

– Упаси Господи! Как вы могли такое обо мне подумать? Конечно я не верю в живых мертвецов. Но есть люди страшнее сказочных монстров. Недавно в Киеве наделала шума история, которую пыталась замолчать полиция. В одном из пирожков, купленных на Галицком рынке[13], обнаружилась часть фаланги человеческого пальца с ногтем. Были задержаны торговка, продававшая пирожки, и ее сожитель. Выяснилось, что они убили своего приятеля и уничтожили труп, пустив его на мясо для пирожков. Сами употребляли это мясо и даже сделали кровянку из крови приятеля. Ведется следствие, и пока неизвестно, был ли это у них единичный случай убийства и каннибализма.

– Брр! Какой ужас! – Адвокат скривился от омерзения. – Я понимаю, о чем вы говорите, но ничего такого о Дунине-Борковском не известно. Разве нормальный человек способен на гнусность, подобную той, о которой вы только что рассказали? Я вновь подумал об ужасных убийствах в нашем городе – может, их совершил психически ненормальный человек без всякого мотива?

– Вы правы! – Владимир продолжил его мысль: – А если предположить, что в результате тяжкой психической травмы у человека развилось психическое заболевание и он примеряет на себя облик известной ему личности и старается действовать подобно ей? Известны случаи, когда душевнобольные считали себя Наполеонами, Чингисханами, Македонскими.

– Вы снова возвращаетесь к легенде о Дунине-Борковском? Считаете, что эти убийства совершил психически больной, возомнивший себя ожившим упырем?

– Эта версия объясняет, почему тела жертв обескровлены.

– Вполне может быть! – загорелся Семыкин и даже привстал со стула. – Вам следует немедленно поделиться своей версией с господином Катасоновым! Думаю, вы найдете нужные слова для ее обоснования. – Адвокат улыбнулся и с интересом посмотрел на Владимира. – Теперь я понимаю, почему вы так заинтересовались легендой и личностью Василия Дунина-Борковского. Выходит, это не простое любопытство, вы пытаетесь ухватиться за ниточку, которая должна привести к убийце?

– Вроде того. Если мое предположение верно, то это психопат, и он не в один миг возомнил себя восставшим из могилы упырем или его новой ипостасью. Психическое заболевание, как и любая болезнь, не возникает спонтанно и мгновенно, а развивается поэтапно. Думаю, что психопат вначале собирал сведения о Дунине-Борковском где только можно, и я хочу пройти по его пути. Где он мог получить информацию о Дунине-Борковском, кроме как услышав от кого-нибудь одну из легенд?

– У следователя Катасонова появился новый помощник! – Адвокат усмехнулся. – Попробуйте сходить в городскую библиотеку и музей имени Василия Тарновского, там обязательно что-нибудь найдете. Других подходящих мест я не знаю.

– Благодарю за совет. Обязательно это сделаю в ближайший выходной.

– Вы так подробно расспрашивали о Василии Дунине-Борковском и не поинтересовались его потомками, – заметил Семыкин, лукаво глядя на Владимира.

– Среди них были интересные или странные личности? – разволновался Владимир.

– Известных личностей в роду Дуниных-Борковских немало, они прославились разными делами и разбрелись по всему миру. До недавних пор в Чернигове проживал его прямой потомок Иван Яковлевич[14]. Он был очень богат, жертвовал значительные суммы на благотворительные дела, но одевался весьма скромно, донашивал старые вещи. Встретив на улице, из-за неприглядного вида его вполне можно было принять за бедняка, а не за обладателя миллионного состояния. Даже малой толики тех средств, которые он ежегодно тратил на благотворительность, хватило бы для восстановления их родового дворца, который сохранился до наших дней, а он жил в обычной квартире.

– Дворец Василия Дунина-Борковского сохранился? – поразился Владимир.

– Вы представили себе средневековый замок вроде того, в котором жил Дракула? – Семыкин рассмеялся. – На самом деле это всего лишь большой, просторный дом[15], которому позднее потомки Василия Дунина-Борковского придали вид небольшого дворца, пристроив флигели и установив колонны у входа. Там имеются огромные подвалы, по одной из легенд, оттуда по подземному ходу, прорытому под Десной, можно было попасть на другой берег. Видимо, воспоминания о кровавых событиях в детстве, когда в один миг все рухнуло, заставляли его постоянно беспокоиться о своей безопасности. Ведь давно известно, что чем выше поднимаешься, тем не только больнее падать, но и больше шансов упасть. Если вы чуть дальше проедете, то по правой стороне увидите этот дом – пустой, покинутый, разрушающийся.

– Почему же так случилось?

– В этом виновен старший брат прадеда Ивана Яковлевича, умерший задолго до его рождения. Вот он мог претендовать на роль упыря или просто злодея. О нем почти ничего не известно, кроме того, что он был крайне нелюдимым человеком, то ли вообще нигде не служил, то ли был уволен, конечно же, не за хорошие дела. После смерти отца стал один жить во дворце, изгнав оттуда всех домочадцев. Затем женился. Слуги из дворца, а это были времена крепостного права, по секрету рассказали своим родственникам в селе, что там происходит что-то ужасное. Слышали они страшные крики, доносившиеся из подвала, а молодую жену пана в глаза не видели. Слухи об этом быстро распространились в округе. Стали пропадать люди в окрестностях Чернигова, говорили, что перед этим каждый раз видели черную карету этого пана. Послали к нему урядника с полицейскими, чтобы выяснить, что там происходит. Обнаружили тело его жены, скончавшейся от анемии и превратившейся в мумию, а хозяин дворца исчез. Что там еще обнаружили, неизвестно, знавшие всю правду его ближайшие родственники предпочли сохранить это в тайне, даже от своих детей. Зато поползли слухи, что, увидев полицейских, бежал этот страшный пан через подземный ход под Десной, пообещав слугам вернуться и отомстить. Впоследствии жизнь в этом дворце у представителей рода Дуниных-Борковских не заладилась, все они предпочитали жить в других поместьях, благо, их было предостаточно. А Иван Яковлевич, став владельцем этого дома-дворца, вообще не бывал там, но и продать его не захотел, говорил, что с ним связана страшная тайна. Умер он бездетным, жены не имел, большую часть состояния завещал на благотворительные цели, а дальним родственникам оставил совсем немного. Умер Иван Яковлевич восемь лет назад, кому сейчас принадлежит этот дом-дворец, мне неизвестно.

Владимир пробыл в гостях до поздней ночи, но заночевать отказался, несмотря на уговоры хозяина, и тот послал за извозчиком. При прощании адвокат напомнил:

– Владимир Иванович, прошу вас, поделитесь с господином Катасоновым своей версией. Он очень высокого мнения о вас.

– Я постараюсь, но ведь вы можете раньше меня увидеть господина Катасонова и все ему рассказать. Главное, чтобы убийца был пойман, а если в этом будет и наша заслуга, пусть и малая, то честь нам и хвала.

Перед тем как отправиться в гостиницу, Владимир велел извозчику провезти его мимо заброшенного дворца, находящегося поблизости.

– Это которого – Черного? – уточнил извозчик.

– Не знаю, я его не видел. Значит, здание в черный цвет покрашено?

– Не-а, трудно уже разобрать, какой он был первоначальный, но светлый. Люди его так прозвали. Там давно никто не живет.

Однако самого дворца Владимир в темноте не разглядел. Ближайший фонарь находился далеко, да и будь он рядом с обветшалой оградой, это не помогло бы. К дому вела длинная тополиная аллея, в конце ее виднелось темное бесформенное пятно – здание. Решив побывать здесь в светлое время, Владимир велел извозчику ехать в гостиницу.

Когда экипаж ехал по Красному мосту, Владимиру захотелось вновь посмотреть на темные воды Стрижня, укрывшие в себе черную карету с упырем, но останавливаться он не стал.

Теплый воздух был напоен ароматами садов, в которые вдруг вторгся дурманящий и в то же время тонкий незнакомый запах. Владимир, сугубо городской житель, в летнее время жил на арендованной отцом даче в Пуще-Водице и практически не бывал в сельской местности, поэтому природа ему часто подбрасывала загадки.

Владимир тронул за плечо возницу, и тот обернулся:

– Чего тебе, барин?

– Что это за запах? Какой цветок так пахнет?

– Левкой[16], барин, ночная фиалка. Нравится?

– Бесподобно! Запах фиалки лишь угадывается. Как этот цветок выглядит?

– Смотреть нечего – неказистый, неприглядный голубой цветочек, а вот вечером-ночью проявляет себя дивным ароматом. Цветочек с сюрпризом!

Владимир вдруг подумал, что и у людей, при свете дня ничем не приметных, вроде обычных, ночью могут проявляться скрытые звериные наклонности. Возможно, и этой ночью по городу рыщет нелюдь в поисках новой жертвы. Его мысли переключились на недавний разговор с адвокатом о Дунине-Борковском. Легендарный упырь выезжал ночами из своего поместья, расположенного за Стрижнем, хотя он был похоронен на противоположном берегу, в Елецком монастыре. Он переезжал Красный мост и колесил по городу в поисках жертв. Совпадение или нет, но нынешние обескровленные жертвы находят в водах обмельчавшего Стрижня. Где облюбовал себе логово новый вурдалак? Неужели в своем жилище, ныне заброшенном? Кто он – психически больной, реализующий свои кровавые фантазии, или восставший из могилы благодаря колдовским заговорам упырь? Владимир иронично усмехнулся при втором предположении, хотя в глубине души верил, что существует потусторонний мир и посланцы оттуда изредка прорываются в мир живых.

Владимир, решив немного пройтись, «нагулять» сон, приказал вознице остановиться, когда до гостиницы оставалось метров триста. Возница привык ко всяким причудам седоков. На своем веку он повидал много пассажиров, которых посещали разнообразные фантазии, но они были в стельку пьяные, так что удивляться было нечему. А этот вроде трезвый, так зачем ему понадобилось выходить на темной улице, когда слухи об ужасных убийствах будоражат весь город?

Не стал возница делиться с пассажиром своими опасениями, лишь поблагодарил за гривенник, полученный сверх оговоренной суммы, и сразу отправился к гостинице «Александровская», где можно было в это время найти выгодных и понятных пассажиров, покидающих навеселе гостиничный ресторан.

Владимир немного постоял, наблюдая за тем, как экипаж скрылся за углом, потом не спеша пошел в направлении гостиницы, помахивая тростью. Когда он подходил к гостинице, позади послышался стук подкованных копыт о мостовую. Владимир обернулся.

На него надвигалась черная карета, запряженная четверкой вороных лошадей, почти совсем как в легенде! Уж не та ли это карета, которую он намедни видел ночью из окна гостиницы? На кучере был не по погоде плотный темный плащ с остроконечным капюшоном, скрывающим лицо. Карета двигалась быстро, и Владимиру показалось, что она ускорила ход, словно спешила его догнать!

Владимира охватил ужас, он запаниковал, чувствуя надвигающуюся беду. Не раздумывая, Владимир бросился бежать со всех ног, прикинув, что обороняться сможет только легкой тростью. Несмотря на то что он бежал во всю прыть, цокот копыт экипажа становился все громче! Владимир задыхался от сумасшедшего бега и опасения, что может не успеть добежать до гостиницы. Вот уже дверь гостиницы, и он яростно забарабанил в нее, забыв о звонке. Карета была уже рядом, а дверь все не открывали!

Перепуганный Владимир обернулся, сжимая в руке трость, готовый защищаться. Он увидел кучера, сидевшего на облучке неестественно прямо, словно неживой, окна кареты, прикрытые темными занавесками, которые вроде как дрогнули и между ними образовалась щель, – Владимир даже ощутил чей-то пронизывающий взгляд, словно выстрел из ружья!

За спиной раздался звук отодвигаемых засовов, и дверь открылась. Карета, не останавливаясь, проплыла мимо и покатила дальше.

– Входите, барин, мы уж думали, что вы решили заночевать в гостях, – виновато затараторил заспанный рябой портье.

– Кому принадлежит вон та черная карета? – Владимир прерывисто дышал, еще не веря, что все благополучно завершилось. Он показал в сторону удаляющегося экипажа, уже растворяющегося в темноте.

– Бог его знает! – пожал плечами портье и философски заметил: – Ночью все кошки черные!

Поднявшись в свой номер, Владимир долго не мог заснуть, ворочался на кровати. Пережитый страх оставил неприятный осадок. Как ни пытался он убедить себя, что напрасно испугался, его естество отказывалось этому верить. События этого вечера, разговор с адвокатом Семыкиным и преследующая его черная карета казались звеньями одной цепи.

«Но была ли карета черной? Ведь сейчас ночь, а темнота все красит в свой цвет! Однако даже если она и в самом деле черная, что с того? – пытался он себя успокоить. – Надо будет расспросить возниц наемных экипажей, не может такого быть, чтобы они ничего не знали о владельце „черной“ кареты, ведь город небольшой, здесь ничего не утаишь».

Владимиру вспомнилась бурная пирушка по окончании университета в съемной студенческой квартире на Лукьяновке. Выйдя с друзьями на рассвете на улицу, он никак не мог найти извозчика, чтобы ехать домой, и переживал из-за того, что заставил отца поволноваться. Рядом высилась мрачная громада Лукьяновского тюремного замка с высоким забором и караульными вышками. Внезапно послышался цокот копыт и вдали на пустынной улице показалась черная карета в сопровождении четырех верховых жандармов.

– О! Экипаж за нами приехал! – проблеял кто-то пьяным голосом и крикнул: – Эй, извозчик! Прокати с ветерком!

– Не дай бог, чтобы в этой карете довелось когда-нибудь ехать! – перекрестился стоящий рядом с Владимиром долговязый студент. – Она возит смертников! Видимо, отвезла в Лысогорский форт преступника на повешение и вернулась пустая. Господи, прими его грешную душу! – и долговязый снова перекрестился.

Владимир был потрясен: вот они празднуют, радуются жизни, а только что у человека насильно отобрали Богом данную жизнь. Сейчас он воспринимал это по-другому. Не у человека, а у убийцы, нелюдя – «Мне отмщение, и Аз воздам!».

В городе неуловимый убийца, движимый непонятными мотивами, выискивает себе жертву, которой может стать любой. Владимиру снова вспомнился тот ужас, который он испытал при приближении черной кареты. Разум ему подсказывал, что его страх был необоснованный: просто ехала какая-то странная карета, и все. Но внутренний голос возражал, упрямо твердя, что все могло сложиться иначе, если бы он вовремя не добежал до двери гостиницы.

7

Утром в больнице возникла непривычная суматоха из-за того, что попечительский совет срочно потребовал отчет о расходовании денежных средств за последние полгода. Заведующий нервно-психиатрическим отделением, господин Бобров, привлек Владимира к подготовке данных для отчета на основании платежных документов, выдав для этого кипу пыльных папок. К своему удивлению, Владимир довольно быстро выполнил поручение, но, как оказалось, это было не все.

После обеда Владимира вызвал главврач больницы. Антон Харлампиевич попросил его съездить в опекунский совет, отвезти увесистый пакет с отчетом.

– Я же ничего в этом не понимаю. А если мне там зададут вопросы? Что я буду отвечать? – попытался отделаться от поручения Владимир, но главврач был неумолим:

– Ваше дело отвезти отчет, а на вопросы, если они возникнут, отвечу я, и это будет не сегодня.

– Хорошо, куда я должен ехать и кому отдать документы?

– Попечительский совет находится в здании магистрата, отдадите отчет секретарю попечительского совета, господину Филиппову.

Владимиру ничего не оставалось, кроме как, взяв пакет с отчетом, сообщить своему непосредственному начальнику, врачу Нестеренко, о полученном задании. Тот воспринял это спокойно и даже сказал:

– Поезжайте. Я думаю, что сегодня вам нет необходимости возвращаться. Так что прощайте, до завтра!

Владимиру это было только на руку. Работа в психиатрическом отделении его не увлекала. Да и Чернигов казался ему скучным и слишком провинциальным.

Извозчик привез Владимира на Красную площадь, которая немного напоминала ему Контрактовую площадь в Киеве, только была меньших размеров и более плотно застроена зданиями, в которых находились присутственные места, так как исполняла роль центральной площади. Здесь имелись каменные торговые ряды под жестяными крышами, с колоннами и портиками, находились магистрат, мужская гимназия, полицейское управление, деревянный городской театр, рядом с ним – однокупольная церковь Параскевы Пятницы из красного кирпича, возведенная еще во времена Киевской Руси.

Одноэтажный магистрат с двумя примыкающими флигелями весьма украшала возвышающаяся над ним воздушно-ажурная ротонда с остроконечным шпилем. Выйдя из экипажа, Владимир направился к входу в магистрат, украшенному треугольным портиком с четырьмя колоннами, при этом удостоившись пытливого взгляда грузного городового, прохаживающегося невдалеке. Высоко стоявшее в небе солнце припекало, и Владимир после поездки с ветерком почувствовал себя неуютно, оказавшись на открытом пространстве, где от солнца негде было спрятаться.

Поднявшись по ступенькам, Владимир открыл тяжелые дубовые, украшенные резьбой двери и оказался в прохладном вестибюле. Привратник в чиновничьем мундире подсказал ему, где находится попечительский совет. Владимир, пройдя по длинному коридору в самый его конец, подошел к нужной двери. В большой светлой комнате, уставленной столами и шкафами, как в обычной канцелярии, находилось двое мужчин среднего возраста, в простеньких, почти одинаковых мышиного цвета костюмах. Они сидели в разных концах комнаты, словно поссорились.

Поздоровавшись, Владимир поинтересовался:

– Я могу видеть секретаря попечительского совета господина Филиппова? Я из городской больницы, привез отчет.

– Прошу ко мне, – отозвался сидевший за столом у окна узколицый мужчина с длинными рыжими бакенбардами, еще больше удлиняющими его лицо.

Подойдя к нему, Владимир протянул пакет с отчетом.

– Я могу идти?

– Судя по тому, что ваше лицо мне незнакомо, вы недавно работаете в больнице. Представьтесь, пожалуйста!

– Шульженко Владимир Иванович, прибыл по направлению губернской врачебной управы после окончания медицинского факультета Киевского университета имени Святого Владимира. Работаю в нервно-психиатрическом отделении лекарем чуть больше недели.

– Присядьте, пожалуйста.

Филиппов задумчиво посмотрел на него сквозь толстые стекла круглых очков. Глаза у него были уставшие, с покрасневшими белками.

– Вас следует представить председателю попечительского совета больницы, господину Верещагину. Олег Вениаминович весьма дотошно интересуется всем, что касается больницы и его персонала. Я сейчас доложу о вас. Наберитесь терпения и ожидайте!

Филиппов встал, взял исписанный лист – видимо, подготовленное письмо, и вышел из комнаты шаркающей походкой, как ходят страдающие геморроем или заболеваниями позвоночника.

Ожидание затянулось, и Владимир, вытащив карманные часы, с неудовольствием взглянул на циферблат – прошло уже три четверти часа! Однако в его положении оставалось только ждать. Наконец вернулся Филиппов, в несколько возбужденном состоянии:

– Пойдемте скорее! Господин Верещагин вас примет.

«Как будто мне это надо и я жду не дождусь этой встречи», – раздраженно подумал Владимир.

По дороге в кабинет Филиппов счел нужным, понизив голос, сообщить:

– Господин Верещагин – один из самых уважаемых и богатых людей нашей губернии, потомственный дворянин, меценат, в его собственности несколько сахарных заводов, огромные поля. На нужды вашей больницы господин Верещагин из личных средств выделяет значительные суммы.

Кабинет, куда Филиппов ввел Владимира и тут же спрятался за его спиной, был богато обставлен. Черного цвета мебель из ценных пород дерева, несколько картин на стенах. Владимир заметил среди них «Последний день Помпеи» Брюллова и «Девятый вал» Айвазовского. «Если это не подлинники, то очень искусные копии», – подумал он. Остальные картины он видел впервые, некоторые относились, скорее всего, к фландрийской школе живописи эпохи Ренессанса, правда, Владимир в этом был не силен, так как его оставляли равнодушным дородные красавицы Рубенса, сцены в кабачках Адриана Брауэра и Давида Тенирса Младшего.

Окна завешены тяжелыми темно-бордовыми портьерами, видимо, чтобы внутрь не попадал буйствующий солнечный свет. Освещала кабинет огромная хрустальная люстра с электрическими лампочками. За громадным черным столом, в кресле с высокой, искусно резьбленной спинкой, словно на троне, восседал представительный, моложавый мужчина с буйной темной шевелюрой, бледным аристократическим лицом и тонкими усиками над верхней губой. На вид Верещагину было лет сорок пять. Он окинул Владимира холодным надменным взглядом и сделал небрежный жест рукой, отсылая Филиппова, и тот мгновенно скрылся за дверью.

– Подойдите ближе и присядьте! – Голос у Верещагина был сухой и резкий.

Владимир послушно сел на черный стул, обитый дорогой красной материей. Он с удивлением отметил, что доминирующие цвета в кабинете черный и красный. Лишь картины на стенах добавляли других красок, но также мрачных, угнетающих, как и их сюжеты.

Верещагин посмотрел на листок, видимо, со сведениями о Владимире:

– Мне уже докладывали о вас. Желаю от вас услышать, чем вас прельстил наш провинциальный, хотя и губернский город? Ведь вы киевлянин, из весьма достойной семьи, думаю, для вас не составило бы особого труда остаться в родном городе?

– Выбор на Чернигов пал совершенно случайно, я не стремился именно сюда, – признался Владимир. – Мне было все равно, куда ехать. Правда, я рассчитывал на место хирурга, а не врача-психиатра.

– Об этом мне тоже доложили… Думаю, в скором времени ваше желание исполнится, мы вводим еще одну должность лекаря в штат больницы, и это будет должность хирурга.

Владимир от неожиданности опешил: «Так просто?»

– Я не гарантирую, что это место достанется именно вам, но шансы его получить у вас есть, и весьма неплохие. Расскажите о себе, о вашей семье, учебе в университете. – Верещагин вновь посмотрел на лежащий перед ним листок. – Я знаю о вас совсем немного.

Владимир удивился дотошности председателя попечительского совета, его интересу к своей особе – ведь он был всего лишь младшим лекарем! Он, ничего не скрывая, рассказал о своей семье, о том, что рано лишился матери, о порой докучливой опеке отца, об учебе в университете.

– На самом деле вы решили покинуть Киев из-за гримас любви? – неожиданно прервал его Верещагин. – Такое часто случается, особенно с первой любовью, которая, как правило, несчастлива. Не так ли?

– Я хочу испытать свои силы в новом для меня месте, и других причин покинуть родной город у меня не было, – сухо ответил Владимир. «Даже если бы было и так, какое его дело?»

В киевском периоде жизни Владимира и в самом деле была любовная история, закончившаяся для него фиаско. Как и большинство студентов, первый опыт плотской любви он получил в публичном доме на Эспланадной, куда его затащили друзья после попойки. Проститутка была рыжая, толстая, смешливая и очень умелая, но наутро, окончательно протрезвев, Владимир дал себе слово больше не искать утех продажной любви, хотя бы из-за опасности подхватить венерическое заболевание.

Когда учеба в университете подходила к концу, отец начал брать его с собой, идя в гости к своим друзьям, имеющим взрослых дочерей. Однако эти девицы оставляли Владимира равнодушным. Любовь к нему пришла нежданно, заставив испытать сердечную боль. Владимир влюбился в актрису, играющую в спектаклях Народного дома третьестепенные роли, почти без слов. Порой он сам не понимал, почему влюбился в Эльзу. Его привлекли ее живая мимика, жесты и даже ее позы, которыми она без слов передавала клокочущие в ней чувства. Любовь не признает логики и доводов разума. Она приходит без повода, но уходит всегда по какой-то причине.

Владимир, завороженный игрой актрисы, влюбился в нее. Возможно, не сама игра, а некие флюиды, исходящие от Эльзы, сразили его, подобно стрелам Амура. При знакомстве актриса назвалась сценическим псевдонимом – Эльза, позже он узнал ее настоящее имя – Анастасия, Настя. На спектакли с ее участием Владимир всегда приходил с роскошным букетом, вручал его ей на сцене, на зависть другим актерам, затем вез Эльзу ужинать в ресторан. Они часто встречались, ходили в синематограф, кондитерские и много говорили. Владимир млел от ее взгляда, и ему казалось, что он нашел свою платоновскую половинку. Лишь однажды, при прощании, он осмелился поцеловать ее в губы и был на седьмом небе от счастья. О большем он и не мечтал, строил планы на их совместное будущее и, поскольку намеревался вскоре посвятить в них отца, потихоньку подготавливал его к этому. Все закончилось внезапно, как и началось, – она уехала в Петербург с антрепренером, оказавшимся ее любовником.

В прощальном письме Настя призналась, что была неравнодушна к нему, но театр для нее превыше всего. Она просила ее простить и забыть. Владимир очень сильно страдал после ее отъезда. Чтобы отвлечься, он увлекся готическими романами, страшными мистическими историями, щекотавшими нервы и заставлявшими забывать обо всем на свете.

– Не обижайтесь, господин Шульженко. – Верещагин рассмеялся, видимо, поняв состояние молодого человека. – Очень приятно было с вами познакомиться – можете быть свободны.

– Честь имею, господин Верещагин! – Владимир поднялся и, поклонившись, вышел из кабинета.

Странная беседа вышла у них с попечителем, радовало только то, что, возможно, в скором времени он сможет работать хирургом. Судя по всему, Верещагин человек очень серьезный и не стал бы раздавать пустые обещания.

Выйдя из магистрата, Владимир, как и намеревался, отправился в библиотеку. Когда он сел в коляску и сказал извозчику, куда ехать, тот удивленно вскинул густые брови, но молча тронулся в путь. Вскоре коляска остановилась, и Владимир понял удивление извозчика: пешком от магистрата он мог бы дойти сюда за пять-семь минут, но тот, чтобы честно отработать четвертак, затратил на дорогу не меньше времени.

Взглянув на вывески, Владимир отметил, что библиотека находится в одном здании с городским архивом. Это было старое одноэтажное деревянное здание с высокой мансардой, с отвалившейся местами штукатуркой, и вообще не в очень хорошем состоянии. На первом этаже располагался архив. Вначале Владимир попал в огромную комнату, конца и края которой не было видно за стеллажами; в ней находилось несколько архивистов, одетых кто во что горазд. Они сонно двигались по комнате, перекладывая стопки папок. Владимир спросил, как пройти в библиотеку, и его отправили в конец коридора, на узкую, крутую, скрипучую лестницу, ведущую в мансарду.

Помещение здесь было небольшое и к тому же полутемное, но тоже все заставленное открытыми стеллажами, только вместо папок там находились книги. За небольшой стойкой сидела на стуле библиотекарь – худенькая остроносая барышня в больших очках в черепаховой оправе, ее светло-русые волосы были собраны в огромную ракушку. Ей было лет девятнадцать-двадцать. Несмотря на тусклый свет, едва проникающий через небольшое чердачное окно, барышня увлеченно читала толстую книгу. Ее отстраненно-расслабленный вид говорил о том, что библиотеку нечасто балуют своим посещением читатели. Чтобы привлечь ее внимание, Владимир громко кашлянул. Барышня сразу встрепенулась, залилась румянцем и спрятала под стойку книгу.

– Здравствуйте, сударь! – быстро произнесла девица. – Очень вам рада! Вы желаете подобрать книги для чтения? Какой жанр вас интересует? Приключения, любовные романы, авантюрные истории?

– Хотел бы почитать что-нибудь связанное с историей Чернигова.

Лицо девушки показалось Владимиру знакомым. Он где-то ее недавно видел, и странно, что она запомнилась ему. Барышня была самой что ни на есть заурядной внешности, ничего примечательного, так почему же он ее запомнил?

– Сударь, вы не местный житель?

– Я приехал из Киева, теперь тут живу и работаю и пока уезжать не собираюсь.

«Где я ее видел? Почему ее лицо кажется знакомым? Или она просто на кого-то похожа?»

– Вы, случаем, в Киеве не бывали?

– К великому сожалению, из Чернигова я никуда не выезжала, – со вздохом призналась барышня, и на ее лице промелькнула тень печали. – Сначала вам необходимо заполнить формуляр, затем я помогу вам подобрать книги.

Когда с формуляром, где было всего пяток вопросов, было покончено, барышня поинтересовалась:

– Сударь, вам подобрать книги по истории Чернигова? Какой временной период вас интересует?

– Я не совсем верно высказался. Меня интересует Василий Касперович Дунин-Борковский.

Владимир заметил, что барышня вздрогнула и побледнела, в ее глазах промелькнул страх.

– Уверен, вам известна эта легендарная личность – генеральный обозный Войска Запорожского, черниговский полковник. – Владимир был несколько удивлен реакцией барышни. – Я буду вам весьма признателен, если вы поможете мне найти как можно больше информации о нем.

Бледность девушки и страх в ее глазах помогли Владимиру вспомнить, где он ее видел, – столкнулся с ней в коридоре перед прозекторской, и тогда она была, как и сейчас, напугана. С погибшим молодым человеком ее, по-видимому, связывали довольно близкие отношения, раз она с его матерью пришла на опознание. Но как объяснить то, что ее охватил страх сейчас, при одном упоминании имени Василия Дунина-Борковского?

– К большому сожалению, я не смогу вам в этом помочь. – Девушка говорила медленно, пытаясь взять себя в руки. – О Василии Дунине-Борковском сохранились лишь отрывочные сведения в разных источниках, мне неизвестных. Вам лучше сходить в музей украинских древностей имени Василия Тарновского, не так давно открывшегося. Там есть прижизненные портреты генерального обозного Василия Касперовича Дунина-Борковского, возможно, сотрудник музея будет вам более полезен, чем я.

– Благодарю, обязательно воспользуюсь вашим советом. – Владимир пристально вглядывался в барышню-библиотекаршу. «Почему она испугалась?»

Девушка под его взглядом смутилась, занервничала. «Она что-то знает, и это как-то связано с Дуниным-Борковским».

– Мы с вами недавно встречались, – решил признаться Владимир.

Девушка недоуменно на него посмотрела:

– К сожалению, я вас не припоминаю. У меня плохая память на лица.

– Вы были с дамой в городской больнице по весьма прискорбному случаю. Я работаю там врачом, и мы с вами встретились в коридоре, перед прозекторской… – Владимир умолк – девушка стала мертвенно-бледной, и если бы не сидела, то наверняка упала бы в обморок.

– Простите меня великодушно! – воскликнул Владимир, осматриваясь. – Предложил бы вам воды, только не знаю, имеется ли она здесь.

– Спасибо, мне уже лучше, не надо воды. – Девушка постепенно приходила в себя, а Владимир стоял перед ней, хотя выражение ее лица говорило, что она была бы рада, если бы он покинул библиотеку. Владимир понимал, что ведет себя бестактно, но решил выяснить все, что его интересовало.

В глазах девушки читалось: «Кто вы? Что вам от меня нужно?»

– Сударь, я ничем не могу вам помочь, – решилась первой прервать их молчаливую дуэль девушка.

– Тот молодой человек… ставший причиной вашего прихода в больницу, был вашим хорошим знакомым? – задал Владимир вопрос, вертевшийся у него на языке.

– Это был мой старший брат Феликс. – У девушки непроизвольно потекли слезы из глаз, Владимир видел, что она сдерживается изо всех сил, чтобы не разрыдаться. – Мы были очень близки, у нас друг от друга не было тайн. Бедный Феликс!

– Примите мои соболезнования, будем надеяться, что полиция поймает убийцу. – Владимиру было очень жаль девушку, но он понимал, что если сейчас уйдет, то в следующий раз ему не удастся застать ее врасплох и она ничего лишнего не скажет.

– Боюсь, это невозможно… – выдохнула сквозь слезы девушка.

– Расследованием занимается знающий и умелый следователь, и он полон решимости найти убийцу. – Неверие девушки поразило Владимира. «Она явно что-то знает!»

Он протянул ей свой идеально чистый платок, чтобы она смогла вытереть слезы. Но девушка отрицательно качнула головой, достала маленький платочек и промокнула глаза.

– Феликс не первый, кто погиб от рук этого убийцы, – печально промолвила она.

– Вы что-то об этом знаете? – Владимир напрягся.

– Только то, о чем говорят в городе. Ничего конкретного.

– До того, как убили вашего брата, были найдены мертвыми две женщины, почерк убийцы во всех трех случаях один и тот же! – с нажимом произнес Владимир. – Я чувствую, что вы что-то утаиваете! Преступник считает, что он в безопасности, и не сегодня завтра может произойти новое убийство! И оно будет на вашей совести! Расскажите все, что вы знаете, полиция разыщет и покарает убийцу вашего брата!

– Я ничего не знаю… Ничего не скрываю… – Девушка занервничала и стала запинаться. – Лишь то, что мне говорил Феликс перед тем, как… Вы все равно мне не поверите… Сочтете сумасшедшей!

– Как врач по душевным болезням, я могу с уверенностью сказать, что на безумную вы не похожи. В этом не сомневайтесь. Расскажите мне, что ваш брат вам рассказал. Возможно, это поможет выйти на след убийцы. Я хорошо знаком со следователем, который ведет это дело.

– Со следователем Катасоновым? Это бесполезно! – горячо возразила девушка и попросила: – Дайте мне несколько минут побыть одной, я должна успокоиться, собраться с мыслями. Пока посмотрите книги на полках.

– Как вам будет угодно.

Владимир отошел к стеллажам и стал просматривать названия на корешках книг. Когда он вернулся к стойке, барышня была уже более спокойной, лишь покрасневшие глаза и расширенные зрачки говорили о ее недавних переживаниях.

– Как вас по имени-батюшке величать? – спросил Владимир. – Меня зовут Владимир Иванович Шульженко.

– Катерина Ефимовна. Добронравова… Мне будет приятнее, если будете меня звать только по имени – Катя.

– Хорошо. И меня зовите Владимир. Давайте вернемся к нашему разговору, Катя. Как я понял, ваш брат сообщил вам что-то, показавшееся вам невероятным, фантастическим? Что именно?

– Феликс получил медицинское образование и работал в губернской больнице, где вы теперь работаете, фельдшером-лаборантом, проводил исследования анализов с помощью микроскопа. Месяц тому назад он уволился – у него возник конфликт с доктором Фортунатовым.

Владимиру вспомнилось знакомство со спесивым доктором Фортунатовым, и он хорошо себе представлял, насколько трудно с ним работать.

– Феликс нашел себе место в городском архиве с мизерной зарплатой, но его это устраивало. В архиве его хорошо знали, так как он давно собирал сведения, касающиеся истории нашего города, известных исторических личностей, которые тут проживали, в общем, увлекался краеведением. Пару месяцев назад он заинтересовался Василием Дуниным-Борковским, выискивал письменные источники, а также собирал легенды. Уже работая в городском архиве, однажды он пришел домой радостный и очень возбужденный. Мне сказал, что нашел старинную рукопись на польском языке и предполагает, что она находилась в личном архиве Александера Лешека Дунина-Борковского.

– Кто это?

– Прямой потомок Василия Дунина-Борковского, был известным писателем и политическим деятелем, жил во Львове. Феликс предположил, что эта рукопись – записи о жизни легендарного Василия Дунина-Борковского.

– Дневник черниговского упыря?! – непроизвольно вырвалось у Владимира.

– Не сам дневник, а записи из него. Феликс загорелся желанием перевести этот текст, чем и стал заниматься. Судя по вашей реплике, вы знакомы с легендой о том, что Василий Дунин-Борковский после смерти стал упырем. Есть несколько вариантов этой легенды. В пересказанной историком Николаем Маркевичем, его дальним потомком, мертвый Дунин-Борковский по ночам приезжал в свое родовое поместье, расположенное на Черной круче, обойдя его, останавливался возле старого колодца и рукой указывал вниз. Раздавался крик петуха, и мертвец исчезал. После того как архимандрит Иоанн Максимович отправил упыря и его черную карету в речку, люди раскопали этот старый колодец, там нашли боковой подземный ход, он привел в потайную комнату, где была обнаружена колдовская книга, которую тут же уничтожили.

Есть менее известная легенда, которая гласит, что Дунин-Борковский занимался черной магией и хотел обрести вечную жизнь в образе мертвеца-упыря. Он владел колдовской книгой с магическими заклинаниями, позволяющими этого добиться. Эту книгу он доверил верному слуге, и тот оживил его после смерти. Именно эту книгу нашли, раскопав старый колодец. Но еще раньше слуга переписал магические заклинания в дневник Дунина-Борковского, где тот описывал события своей жизни в назидание сыновьям. Было известно, что эти магические заклинания для непосвященного смертельно опасны, поэтому колдовскую книгу старый Дунин-Борковский держал в потайной комнате. Когда люди расправились с упырем и сожгли колдовскую книгу, его верный слуга сбежал, прихватив с собой дневник, не решившись передать его сыновьям Дунина-Борковского.

Феликс считал, что обнаруженная рукопись является доказательством того, что дневник Дунина-Борковского существовал и, возможно, где-то хранится до сего времени, не исключено, что в архиве, среди документов, имеющих отношение к семейству Дуниных-Борковских. Он активно занялся поисками дневника. Я напомнила Феликсу о том, что это очень опасно, но он лишь отмахнулся от меня. Незадолго до смерти он сказал, что догадывается, где находится дневник. Я не придала этому значения, Феликс был человеком очень импульсивным, иногда желаемое выдавал за действительное… И вот это произошло.

Владимир внутренне улыбнулся: «Дневник, чтение которого смертельно опасно… Чем не вариация рассказа Чамберса, где смертельно опасно читать пьесу „Король в желтом“?»

– Смею вас уверить, легенды – это одно, а жизнь – совершенно другое, – поспешил успокоить девушку Владимир. – Мифические угрозы таинственных старинных текстов – это воображаемая опасность, а вот действующий в городе убийца – реальная. Поэтому, скорее всего, найденная рукопись и смерть вашего брата – это лишь совпадение, они никак не связаны.

– Вот и вы о том же… Я рассказала об этом следователю, он вначале заинтересовался, но, ознакомившись с текстом, разочаровался и заявил, что рукопись к данному преступлению отношения не имеет.

– Я могу взглянуть на эту рукопись?

– Феликс найденную рукопись хранил в потайном месте, возможно, боялся навредить маме и мне. Я нашла лишь то, что Феликс успел перевести.

– Вы сами читали рукопись?

– Упаси Боже! – Девушка вздрогнула. – Я и польским-то не владею.

– Вы можете дать мне то, что нашли?

– Если вы не боитесь…

Девушка вышла из-за стойки и скрылась за стеллажом в конце комнаты. Вскоре она вернулась, держа в руках папку. Открыв ее, Владимир увидел листки, исписанные каллиграфическим мелким почерком.

– Благодарю, обещаю вам это вскоре вернуть.

– Это память… Страшная память!

8

У Владимира от волнения дрожали руки, когда, вернувшись в гостиницу, он открыл часть рукописи, переведенную Феликсом.

«Базыль посмотрел на потемневшее небо, на котором сгущались грозовые тучи, и ему показалось, что оно зловеще ухмыляется.

Пестрые полчища атакующих, казаков и селян, взбирались по приставленным деревянным лестницам на городские крепостные стены, несмотря на ожидающую их там смерть от пик, пуль и сабель. Они шли бесконечным и, казалось, неудержимым потоком, презирая смерть. Все же яростный приступ был отражен, но сильно поредели ряды защитников крепости, а казацко-селянское войско уже готовилось к новому штурму, на этот раз намереваясь атаковать одновременно с трех сторон. Малочисленный польский гарнизон был не в состоянии контролировать городские стены на всей их протяженности, и воевода, ругаясь хриплым голосом, отдал приказ жолнирам отступить и укрыться в цитадели. Воевода боялся получить во время следующего штурма вероломный удар в спину от горожан православной веры, поддерживающих восставших, недовольных попранием их веры и притеснениями.

В широко открытые ворота замка, последнего укрепленного пункта Нежинской крепости, вливалась пестрая толпа. Мрачные, угрюмые польские жолниры и невозмутимые немцы-ландснехты в широкополых шляпах, осознающие, что они обречены, смешивались с шумными, многодетными семьями шляхтичей, нагрузивших ценной поклажей прислугу и себя, надеющихся на чудо. То и дело слышались женский и детский плач, крики вперемешку с проклятиями и молитвами.

Девятилетний Базыль наблюдал за этим с башни крепостной стены, и сердце у него тревожно сжималось. Высокие, мощные стены замка уже не казались надежными, как было раньше. Ведь во время недавнего штурма крепости он видел, как на смену каждому убитому казаку словно по волшебству являлись новые десять, и все они не боялись смерти! Совсем как в сказке о многоголовом чудовище, у которого отрастали новые головы взамен отрубленных. Еще недавно здесь были благодатная земля и доброжелательные трудолюбивые селяне, работающие в полях от зари до зари. В понимании Базыля изначально уделом местных селян было прислуживать панствующей шляхте и работать на ее благо. Но вот мир в один миг перевернулся! Низовое запорожское казачество восстало, незаконно выбрало гетманом Зиновия Богдана Хмельницкого и призвало себе на помощь многочисленные дикие орды татар. Казачье войско, продвигаясь по территории Украины-Руси, становилось все более грозной силой, к нему массово присоединялись недовольные городовые казаки, селяне, горожане. Все больше городов и сел оказывалось под властью гетмана запорожского казачества. По всей Украине-Руси всколыхнулось селянство, запылали панские дворцы и усадьбы, и перепуганные шляхтичи, спасая свою жизнь, бросали дома и имущество и искали защиты за мощными стенами городов-крепостей с польскими гарнизонами.

Родителям Базыля пришлось в спешном порядке бежать из родового поместья под Черниговом, взяв с собой только самое необходимое. Под охраной вооруженной челяди они двигались со множеством предосторожностей, словно находились на вражеской территории. Добравшись до Нежина, они почувствовали себя в безопасности.

Впереди приближающегося грозного казачье-татарского войска бежали слухи о том, какая страшная участь ожидает шляхтичей, их семьи и служителей католических церквей, а также единоверцев-украинцев, если те не поддержат восстание или будут помогать полякам. Разгоралось пламя гражданской войны, и у нее были свои беспощадные законы: „ты или с нами, или против нас“ и „смерть побежденным!“.

Рыскающие повсюду карательные отряды польских жолниров оставляли после себя пепелища на месте городов и сел, жители которых становились на сторону восставших, разоряли православные церкви или превращали их в костелы. Захваченных пленных предавали нечеловеческим пыткам, сажали на кол или живьем сжигали, вешали. Но и восставшие казаки и селяне не жаловали пленных, расправлялись с ними не менее жестоко. Города и села, оказавшие помощь той или иной стороне конфликта, беспощадно подвергались наказанию и разграблению противоборствующей стороной. И не важно было, какой ты веры и крови, главное – „свой“ ты или „чужой“. Крымские татары за военную помощь казакам грабили захваченные города и села, брали в плен всех подряд, не особо обращая внимания, поляки-католики это или православные украинцы. Они тысячами отправляли пленников на невольничьи рынки Крыма. За время многодневного перехода половина пленников погибала.

И вот уже под стенами Нежина оказалось многотысячное казацко-селянское войско и взяло город-крепость в осаду. Воины польского гарнизона знали, какая горькая участь их ждет, но капитулировать отказались, хотя на помощь польских войск рассчитывать не могли.

– Базыль! – послышался встревоженный голос из-за спины.

Мальчик резко обернулся и увидел подходящего к нему отца и Яноша, сына вахмистра. Отец был в шлеме и нагрудной кирасе, выглядел очень усталым. Он командовал отрядом жолниров, защищающих этот участок крепости, но во время штурма ему пришлось с большей частью солдат срочно переместиться на другой участок, где сложилась опасная ситуация.

– Тебе пора уходить! С тобой пойдет Янош, слушайся его, он старше и позаботится о тебе.

Янош, непривычно серьезный, стоял рядом и теребил кинжал, висевший на поясе. Он был старше Базыля на четыре года, в обычное время это был парень веселый, легкого нрава.

– Отец, ваша милость, позвольте остаться с вами, с мамой и сестренкой! Куда я без вас?! – Базыль не хотел расставаться с отцом, которого считал самым мудрым и сильным на свете. И теперь он должен покинуть его и родных и отправиться неизвестно куда?

Отец обнял его и прошептал на ухо:

– Все, кто останутся здесь, обречены на смерть или неволю! Так было в других городах, взятых приступом казаками и чернью, а надеяться на скорую помощь коронного войска не приходится после поражения под Корсунем и Желтыми Водами. Беги, Базыль, и Господь Всемогущий не позволит тебе пропасть! Благословляю тебя! – Отец вручил ему тяжелый мешочек с серебряными монетами и письмо. – Денег тебе на первое время хватит. Я написал ясновельможному князю Иеремии Вишневецкому, попросил позаботиться о тебе. – Он тяжко вздохнул. – К великому сожалению, славный король Владислав недавно почил в Бозе, а гетман Потоцкий находится в неволе у татар.

– А как же вы, мама, Ядвига?

– Наши жизни и судьба в руках Господа нашего и Пресвятой Девы Марии! – Отец снова обнял его и поцеловал. – Не теряйте времени, бегите! Базыль, береги себя, ведь ты единственный продолжатель нашего рода!

Отец повернулся к Яношу и спросил, пытливо глядя ему в глаза:

– Я надеюсь, что ты будешь заботиться о Базыле, как о своем младшем брате.

Янош склонил голову:

– Ваша милость, не сомневайтесь в этом!

Мужчина привлек и обнял обоих ребят:

– Держитесь вместе, стойте друг за друга, и это вам поможет и в пути, и в жизни!

Издалека донеслись резкие звуки труб и грозная дробь ударов в литавры – казаки вновь пошли на штурм!

– Не медлите! Уходите! – Отец на прощанье еще раз обнял Базыля и перекрестил его.

Они все вместе быстро спустились вниз. Здесь их пути разошлись. Базыль увидел, как за его отцом и жолнирами тяжелые, мощные ворота детинца начали медленно закрываться.

Улицы города стали неузнаваемыми, безлюдными, непривычно тихими. Люди затаились за закрытыми ставнями, словно они могли уберечь от надвигающейся беды. Вдруг недалеко раздались дикие женские крики, мольбы о помощи. И тут же в другом месте послышались такие же жуткие крики. Базыль вздрогнул и схватил за рукав Яноша, идущего впереди.

– Чернь начала грабить! Так всегда бывает при взятии города – сегодня их праздник! – пояснил, не оборачиваясь, Янош и на ходу обнажил лезвие кинжала; в другой руке он сжимал пернач[17], который прихватил не зря, – вскоре оружие им пригодилось.

Они шли быстрым шагом, стремясь оказаться как можно скорее в южной части города. Из окон одного из домов грабители выбрасывали тюки с добром. Пьяный грабитель, находившийся на улице, судя по одежде, простолюдин, увидев идущих подростков, хотел преградить им путь, но обнаженный кинжал и пернач в руках решительно настроенного, крепко сложенного Яноша заставили его отступить в сторону. Проводив их ненавидящим взглядом, он чиркнул ребром руки по шее – мол, вам все равно не жить!

Позади, со стороны замка прогремели многочисленные выстрелы из пищалей и гаковниц[18] – казачье войско вступило в город и начало штурм замка. Янош и Базыль перешли на бег и вскоре уже были на месте, возле тайного подземного хода. Он начинался рядом с городской стеной, в отдельно стоявшей капелле, возле которой столпилось несколько десятков человек, стремящихся проникнуть внутрь. Янош, не останавливаясь, врезался в толпу и, яростно работая локтями и перначем, пробился к входу в церквушку. Базыль, уцепившись сзади в его одежду, следовал за ним, боясь отстать. Внутри было еще больше толкотни, но в конце концов ребятам удалось протиснуться к черневшему на месте отодвинутой в сторону кафедры прямоугольному отверстию – входу в подземелье.

Подземный ход был узким, тесным, там можно было идти лишь гуськом. Оказавшись в полной темноте, испытывая недостаток воздуха из-за количества оказавшихся здесь людей, Базыль ощутил панический страх, но не из-за того, что боялся потеряться, – это было невозможно, но он боялся, что они вдруг застрянут тут, под землей, и умрут от удушья. „Здесь, как в могиле, тесно, душно и темно! – стучала у него в голове мысль. – Надо было остаться с отцом – он обязательно найдет выход, ведь он не может умереть!“

У Базыля было ощущение, что они продвигались по тесному подземному ходу вечность, но наконец тьма стала рассеиваться, и вскоре они выбрались из подземелья и оказались на дне глубокого оврага, который обоими концами выходил к речке Остер. Выбравшиеся разбегались кто куда, каждый следовал своим путем. Янош с Базылем, пройдя по дну оврага, нашли место, где им удалось подняться по крутому склону; вслед за ними выбралось еще несколько человек. Они пошли большой группой по полю, намереваясь, сделав крюк, выйти на дорогу, ведущую к захваченному казаками Чернигову, обойти город лесами, дальше выйти на дорогу к Гомелю, где сохранилась власть Речи Посполитой. Однако уже к концу первого дня, когда они шли, растянувшись по дороге, на них наскочил конный разъезд татар-ордынцев. Лишь немногим удалось избежать татарских стрел и арканов, скрывшись в лесных дебрях. Беглецам стало ясно, что лучше двигаться небольшими группами, так они будут меньше привлекать внимание, им будет проще находить еду и укрываться от опасности.

За Базылем и Яношем увязались долговязый Казимир и вечно ноющий полный Анджей. Началось их многодневное голодное блуждание по полесской пуще, приходилось питаться лишь подножным кормом – ягодами, грибами, от которых постоянно болел живот; они ели даже мох и лишайник, чтобы как-то утолить голод. Вскоре Базыль и Янош потеряли своих попутчиков: Казимир погиб, попав в трясину, они не смогли вовремя оказать ему помощь, а ноющий и сильно исхудавший Анджей простудился и в три дня сгорел от хвори. Однажды ребятам повезло – в силки попался заяц, и Базыль с Яношем устроили пиршество. С каким наслаждением они рвали сырое, еще теплое мясо, измазавшись в крови, хрустя нежными косточками! Никогда ни до этого, ни после Базыль не ел ничего вкуснее.

Зато в последующие два дня они ничего не смогли найти съедобного, кроме мха и лишайника, даже жевали кору деревьев. Ребята вконец обессилили. Их дорогая одежда после всех злоключений превратилась в лохмотья. Им казалось, что дремучий лес никогда не закончится, что там, где они шли, ни разу не ступала нога человека, что они забираются все дальше вглубь леса. Ночами они слышали вой диких зверей, больше всего боялись встречи с медведем, ведь от него не укроешься и не убежишь. Для безопасности ночь они проводили на деревьях, устраивались в удобных развилинах.

Базыль чувствовал, видя, насколько раздражен его спутник, что, если упадет или отстанет, тот ему не поможет. Надеяться надо было только на себя и не отставать. Вдруг у него перед глазами пошли красные круги, все поплыло, он рухнул на землю и смог только хрипло выдавить из себя:

– Все! Больше не могу!

Сидя на земле, Базыль заплакал. „Все! Это конец!“ – решил он. Янош обернулся и подошел к нему. Грубо схватил его за плечо, стал тормошить, говорить что-то резкое, но его слова не сразу дошли до сознания смертельно уставшего Базыля.

– Вставай, лес поредел! Мы скоро выберемся из этой проклятой пущи!

Отдохнув с четверть часа, они продолжили путь и вскоре действительно вышли из лесной чащи. Перед ними простирались уже пожелтевшие пшеничные поля, а примерно в двух милях находилось небольшое село – десятка два домов под соломенными крышами. Обрадовавшись, Янош с Базылем обнялись – они живы и им удалось выбраться из непроходимой мрачной полесской пущи, где легко сгинуть от голода или оказаться добычей диких зверей, где навсегда остались их недавние спутники.

Когда всплеск радости угас, они призадумались. Неизвестно, где они находятся и как их здесь примут. Восстание казаков под предводительством Богдана Хмельницкого поддержали практически все православные сельские жители, с ненавистными шляхтичами-католиками и униатами расправлялись безжалостно. Шла беспощадная война, и неизвестно, как в селе отнесутся к появлению подростков-шляхтичей. А что, если в этом селе ярые сторонники восставших? Тогда им несдобровать. Они решили назваться братьями, заблудившимися в пуще, и переиначили свои имена на манер православных: Базыль стал Василем, Янош – Иваном. Они рассчитывали на то, что никто их, чумазых оборванцев, не примет за отпрысков шляхтичей, тем более что украинским языком и местным наречием они владели вполне сносно.

Чем ближе они подходили к селу, тем тревожнее им становилось. Они заметили, что поспевшие рожь и пшеница уже начали осыпаться – разве рачительный хозяин это допустит? Нигде не видно было жнецов, и это было очень странно. Ведь, когда начинали убирать урожай, жнецы выходили в поле до рассвета и работали до темноты. А тут странное затишье и бездействие, когда каждый погожий денек дорог. Если бы не нестерпимые муки голода, они дождались бы ночи и только тогда отправились бы в село. К тому же солнце начало клониться к закату и до темноты осталось не так много времени. Но, как говорится, голод не тетка, пирожка не поднесет, и он погнал их в село, несмотря на все усиливавшуюся тревогу.

Когда они уже подошли к околице села, Янош, положив руку Базылю на плечо, остановил его:

– Странно, не слышно лая собак, мычания коров, а ведь скотину в это время должны гнать в село с пастбища! Словно там вымерло все живое. Уж не ордынцы ли в нем недавно похозяйничали? – И тут же сам себе возразил: – Как села выглядят после нападения татар, я видел…

– А что, если тут побывал карательный отряд наших жолниров и жителей наказали за помощь казакам? – У него в душе вспыхнула надежда: „И мы сможем присоединиться к отряду!“ – Они могут быть где-то рядом!

Янош с сомнением покачал головой:

– Тогда села бы не было – его сожгли бы, а на деревьях вместо груш висели бы тела мятежников.

– Идем и все узнаем. Что попусту гадать? – нетерпеливо произнес Базыль, ощутив, как голодные спазмы болезненно сжимают желудок. – Не может быть, чтобы мы в человеческих жилищах не нашли еды. Даже если людей не найдем.

– Пошли, хотя предчувствие у меня нехорошее. – И Янош положил руку на рукоять кинжала, висевшего у него на поясе.

– Янош, спрячь кинжал, чтобы он нас не выдал, – спохватился Базыль.

Янош неохотно подчинился и сунул кинжал под рубаху.

Подростки с опаской вошли в село. Дома не выглядели брошенными, по всему было видно, что еще недавно тут кипела жизнь. Да и тучные поля ржи, ячменя и пшеницы говорили о том, что все тут было в порядке. „Что же произошло? Не могли же селяне ни с того ни с сего все бросить и уйти?“

Но, несмотря на все эти странные обстоятельства, Базыль и Янош решили найти хоть что-то из съестного, избавиться от мук голода. Их сводила с ума мысль, что где-то рядом находится еда. Не раздумывая, они перемахнули через забор и заскочили во двор ближайшего дома. Они понимали, что если их застанут здесь одних, то примут за воров, могут покалечить, а то и убить, поэтому они несколько раз громко позвали хозяев, особенно не веря в то, что те объявятся. Никто не откликнулся, зато из сарая, к их радости, донеслось кудахтанье кур. Они бросились туда и увидели с десяток несушек. Подростки пришли в восторг, обнаружив недавно снесенные яйца, всего шесть штук, и мгновенно их выпили. Однако после этого аппетит у них только разыгрался. Они быстро поймали курицу и свернули ей голову, затем, посчитав, что за две наказание то же, что и за одну, свернули голову еще одной. Две курицы гораздо лучше, чем одна, ведь им надо было уносить отсюда ноги как можно быстрее, возможно, возвратиться в лесную чащу. Таинственное исчезновение жителей говорило о том, что здесь произошло нечто ужасное и оставаться здесь опасно.

Но, выйдя из двора, каждый с задушенной курицей в руках, они увидели в десятке шагов от себя старика и девочку-подростка. От неожиданности они остолбенели, не зная, что делать. Ведь вполне могло быть, что поблизости находятся и другие жители села.

Базыль дернулся было, собираясь броситься наутек, но Янош его удержал, понимая, что бегство сразу сделает их ворами. Время было жестокое, и за украденных кур они могли поплатиться жизнями. В лесу они плохо ориентировались, и местные селяне без труда их догонят. А вот денег у них было достаточно, чтобы заплатить за загубленных птиц.

– Погодь! – зло прошипел Янош и пояснил: – Попробуем договориться с селянами, убежать всегда успеем.

Базыль был другого мнения, но Янош в их маленькой компании главенствовал, поэтому он послушался товарища.

Янош смело пошел навстречу селянам, прикидывая, как ему быстро достать из-под рубахи кинжал, если возникнет такая необходимость.

– Слава Богу! – поприветствовал он старика, подойдя ближе.

– Во віки віків! – Старик глядел на него угрюмо, плотно сжав тонкие губы над жидкой седой козлиной бородкой.

Девочка явно была напугана. „Может, кроме них, в селе никого нет?“ – мелькнула мысль у Яноша.

– Нехай святий Микола дасть вам здоров’я і щастя! – продолжил Янош, присматриваясь к старику, стараясь догадаться, что у того на уме.

– Міг і я тобі того ж побажати, однак бачу у тебе те, що тобі не належить. – Старик нахмурился, но не разозлился, как ожидал Янош. – Чого ви, наче злодюги, на чуже подвір’я вдерлися, чужим куркам голови поскручували?

– Біда з нами трапилася, заблукали ми в лісі, кілька днів нічого не їли, думали, що вже Богу душі віддамо. Коли побачили ваше село, зраділи. Зайшовши на подвір’я, стали голосно гукати господарів, але ніхто не обізвався, а голод скручує шлунок, ось у голові і замакітрилось. За курей ми заплатимо – гроші у нас є. – Янош протянул старику несколько полновесных серебряных литовских монет, за которые можно было купить десяток кур, и торопливо добавил: – Якщо буде на це ваша ласка!

– Звідки ви будете? – Старик не спешил протягивать руку за серебром, и это насторожило Яноша.

– Ми рідні брати, жили з батьками у їхньому маєтку, – стал на ходу сочинять Янош. – Несподівано налетів загін польських жовнірів, вони думали, що наш батько підтримує повсталих козаків Хмельницького. Батьків і челядь порубали, декого повісили, садибу спалили, лише нам з братом з Божою поміччю вдалося втекти. Пішли ми в ліс і там довго блукали без їжі.

– Так значить, ви дуже голодні?

– Помираємо з голоду! – воскликнул Янош, и словно в подтверждение этому у него забурчало в животе.

– Що ж, нагодуємо і напоїмо вас, – пообещал старик и взял монеты, а у Базыля, который видел это, отлегло от сердца. – Дамо притулок на ніч. Ходімо з нами.

Янош махнул рукой Базылю, и тот, держась настороженно, подошел. Янош передал ему слова старика.

– А чому в селі людей, крім вас, не видно? У полі теж нікого немає, – в свою очередь стал расспрашивать старика Янош.

– Зараз нема – завтра будуть, – загадочно ответил старик.

– А де ж вони?

– Пішли в сусіднє село – свято там.

– Яке свято?

– Наше, місцеве, святкують в наших селах. Ви про це можете й не знати.

– Яке може бути свято, коли жнива і війна, скрізь смерть? – удивился Янош.

– Так життя ж ніхто не може спинити, а війни йдуть повсякчас, і кінця їм не видно.

– Як твоє ім’я? – обратился Янош к девочке, продолжавшей испуганно глядеть на них, но девочка лишь молча прижалась к деду.

– Це Оксаночка, моя онука. Від народження німа, – пояснил дед.

По дороге Янош прошептал Базылю:

– Меня настораживает то, что в селе нет людей. Если верить деду, селяне ушли праздновать и завтра вернутся. Но не слышно лая собак – их тоже взяли с собой? Солнце уже почти село, время коровам возвращаться с выпаса, а их не слышно. Или здесь не держат коров? Разве такое возможно?

– Может, коровы в хлевах, их сегодня не выгоняли пастись, – предположил Базыль.

– Мы бы их услышали, да и кто их будет доить? Немая, что ли? Лукавит дед!

Базылю и самому казалось очень странным, что в селе так непривычно тихо.

– Что ты предлагаешь? Вернуться в лес?

– Есть ужасно хочется. – Янош тяжело вздохнул. – Пусть дед накормит нас, потом видно будет.

Дом старика находился в центре села. Дед завел подростков внутрь, усадил за стол и сам устроился рядом с ними, а внучке велел разогреть борщ и кашу и принести их гостям. Услышав о еде, Базыль и Янош снова ощутили голодные спазмы в желудках, и не было силы, которая заставила бы их уйти от стола.

– Хлопці, а ви зовсім не ті, за кого себе видаєте. – Старик хитро прищурился. – Перехрестилися, не дивлячись на ікону, і не як православні. Кажіть правду, хлопці, хто ви є?

Базыль почувствовал, как у него внутри все похолодело – дед оказался не так прост, каким казался. „Что у него на уме?“ – подумал Базыль и увидел, что Янош напрягся, а его рука начала медленно пробираться под рубаху, где был спрятан кинжал.

Старик вдруг весело рассмеялся:

– Хлопці, не бійтеся мене, чи католики – не люди?! Ви також віруєте в Господа Бога нашого, Христа і Святого Духа, пересуваєтеся не догори ногами.

Тут как раз девочка принесла горшок с дымящимся, аппетитно пахнущим борщом и четверть паляницы, и ребята едва сдерживались, ожидая, пока дед нальет им борща в глиняные миски. Они в одно мгновение их опустошили, однако не почувствовали себя сытыми. Но тут пришел черед пшеничной каши, и наконец, вместе с болезненной тяжестью в желудке, у них возникло ощущение приятной сытости и сразу стало клонить в сон. Ведь все эти дни они на голодный желудок спали чрезвычайно плохо. У них стали смыкаться веки, и они прикладывали неимоверные усилия, чтобы не заснуть тут же, за столом. Старик, явно довольный, сказал:

– Лягайте на лави і спочивайте. Мені потрібно у справах піти, так що не чекайте на мене.

Ребята не стали ожидать повторного приглашения, устроились на жестких лавках и заснули еще до того, как дед вышел из комнаты. После ночевок в лесу, когда они боялись сомкнуть глаза, опасаясь нападения диких зверей, здесь они почувствовали себя как в царской опочивальне. Базыль провалился в глубокий сон, который, казалось, никто и ничто не в силах прервать. Ему приснилось, что он стоит на куртине[19], а его отец находится на вершине башни и машет ему рукой, зовя к себе.

„Как же я поднимусь туда?“ – Базыль растерялся: он не видел входа в башню, а ослушаться отца не мог. Он подошел к гладкой каменной стене и, к своему удивлению, стал подниматься по ней, словно паук. Вот только мешал ветер, который становился тем сильнее, чем выше он поднимался. И тут до Базыля дошло, что это отец его тормошит, видимо, хочет что-то важное сообщить. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним испуганную девочку, которая стояла возле него с горящей лучиной и издавала какие-то шипящие звуки. Базыль не сразу сообразил, где он находится.

– Где мой отец?! – крикнул он и тут все вспомнил, также и то, что девочка немая. – Что тебе надо? Отстань! – попытался он прогнать девочку, разбудившую его, но та не уходила, показывала что-то знаками и шипела.

Постепенно до него дошло, что девочка предупреждает об опасности и пытается втолковать, что им надо срочно уходить.

– Где твой дед? – спросил он, помогая себе жестами, но девочка, не обращая на это внимания, махала рукой: „Уходите!“

Ее испуганный и в то же время жалостливый взгляд тронул Базыля. „Дыма без огня не бывает!“ – подумал он и стал будить Яноша, что оказалось непросто. Паренек никак не хотел расставаться со сном, пока Базыль не разозлился и не ткнул его горячей лучиной в руку. Тот сразу подскочил как ужаленный, и сонливость вмиг с него слетела.

Янош готов был наброситься на Базыля, но тот быстро произнес:

– Мы в опасности, и нам надо уходить отсюда, пока не поздно.

– Какая опасность? Кто тебе сказал? – Янош ничего не понимал.

– Она! – Базыль указал на девочку.

– Она же немая! – разозлился Янош.

– Словами она объяснить не может, а жестами и мимикой – вполне.

В подтверждение сказанному девочка вновь начала что-то показывать знаками.

– Ничего не понял – какая-то белиберда. – Янош сладко зевнул, намереваясь снова улечься на лавку.

– Янош, я боюсь! Уходим отсюда! – попросил товарища Базыль.

– Хорошо, встаю, – недовольно согласился Янош, зевая. – Ты выйди, осмотрись, может, деда увидишь, я пока тебя здесь подожду.

– Как скажешь, Янош. Мне кажется, девочка говорит правду – много здесь странного, как бы не было беды! Может, поищем деда вместе?

– Иди уже – я жду тебя! – поторопил Янош. – Не задерживайся! – и, снова зевнув, упал на лавку.

Увидев, что Базыль направился к двери, девочка пошла за ним. Базыль осторожно выскользнул из дома, и непроглядная темень окутала его, лишив на время способности видеть. Он приник к стволу дерева, ожидая, когда его глаза привыкнут к темноте. Прошло несколько минут, прежде чем он смог хоть что-то различить при скудном свете тонкого серпа луны и тусклых звезд. Он огляделся в поисках девочки, но та, видимо, ушла. Стояла глубокая, пугающая тишина, все вокруг окутывала тьма.

„Где искать деда? Он ведь собирался ночевать дома“.

Базылю очень хотелось спать. „И куда идти среди ночи, в темноте?“ Вокруг было тихо и спокойно. Страх понемногу стал его отпускать. Он подумал, что девочка, наверное, не в себе, что-то вообразила, а он ей поверил. Он уже собрался было вернуться в дом, как вдруг тьма словно сгустилась у входной двери и она заскрипела, открываясь. Он услышал звуки шагов нескольких людей, входящих в дом.

„Это дед? С кем это он? Уже вернулись жители села с праздника? Почему они пришли сюда?“

Базыль хотел было крикнуть, предупредить Яноша, но внутренний голос посоветовал не делать этого. Страх не выдать себя пересилил желание предупредить товарища. Он решил узнать, что происходит в доме, а уж потом действовать в соответствии с обстановкой.

Прошло уже несколько минут с того момента, как неизвестные вошли в дом, а там по-прежнему было тихо, и это обнадеживало. И тут из дома донесся вопль ужаса, Базыля обдало ледяным холодом – он узнал голос Яноша!

– А-а-а-а-а-а!

Крик не прекращался, потом он перешел в захлебывающийся визг, вскоре оборвавшийся. Снова стало тихо, словно и не было ужасного вопля Яноша. Сердце у Базыля бешено колотилось, его обуревали страх, желание немедленно бежать отсюда. Он корил себя за то, что не настоял, чтобы Янош пошел с ним.

„Я его предупреждал, звал его с собой!“ – пытался Базыль успокоить свою совесть. Вдруг он заметил, что окошко в доме осветилось. Ему вспомнились напутствия отца, как он говорил, что они с Яношем должны держаться друг за друга. И Базыль решил: „Я должен узнать, что произошло с моим товарищем! Ведь он меня не бросил в лесу. А что, если ему еще можно чем-нибудь помочь?“

Трясясь от страха, Базыль осторожно, бесшумно ступая, приблизился к окошку и заглянул внутрь. Увиденное заставило кровь заледенеть у него в жилах!

Абсолютно голый Янош лежал вытянувшись на столе, за которым они недавно обедали, а вокруг него в полутьме стояли трое – двое мужчин и женщина. Они по очереди подходили к Яношу и припадали к его шее. Свет от зажженной лучины упал на женщину, и Базыль едва сдержался, чтобы не вскрикнуть, – у нее лицо было перепачкано кровью!

– Арсенію! – раздался грубый голос одного из мужчин. – Де другий? Ти казав, що їх двоє!

– Удвох вони прийшли, лягли спочивати. – Базыль узнал голос деда, которого не было видно. Он, судя по всему, не участвовал в этой страшной трапезе. – Може, вийшов до вітру? Та тепер, напевно, уже далеко – він же не глухий.

– Не втече в такій темряві. Скінчимо нашу вечерю і підемо його шукати.

– Напевно, він побіг до лісу, – озабоченно произнесла женщина, причмокивая. – Там його буде важко знайти, може сховатися на дереві.

– Відшукаємо! – уверенно произнес мужчина и припал к шее несчастного Яноша, лежащего неподвижно, мертвого.

Испуганный Базыль отпрянул от окна.

„Немедленно бежать! И спрятаться на дереве!“ – пронеслась панически мысль, но в такой темени, когда едва различаешь что-либо на расстоянии вытянутой руки, можно было двигаться только черепашьим шагом. Он и до леса не успеет дойти, как эти упыри его догонят! Страх сковал Базыля, и он на деревянных ногах двинулся в сторону невидимого далекого леса.

„Спаси меня, Боже, великий и милосердный! – взмолился Базыль. – Да будет воля Твоя, да свершится милосердие Твое!“

Внезапно он ощутил прикосновение к руке чего-то ледяного и чуть не завопил от ужаса: рядом с ним кто-то находился! Базыль рванулся, но его крепко держали за руку две маленькие ручонки, он услышал знакомый шипящий звук и понял, что это немая девочка. Судя по всему, она хотела, чтобы он пошел с ней.

„Вдруг это ловушка?! – Базыль напрягся, готовый вырваться и бежать. – Но ведь только благодаря ей я до сих пор жив!“ И он покорился, пошел, увлекаемый девочкой, неизвестно куда. Девочка шла быстро, легко обходя преграды на пути, словно видела в темноте.

Наконец она завела его в какое-то помещение, где царила непроницаемая тьма, и издала шипящий звук. И тут Базыля пронзила мысль: „Немые от рождения не могут издавать звуки. Обычно они еще и глухие“. Ему вспомнился глухонемой нищий, с которым ходил мальчик-поводырь. Нищий мог только жестикулировать, не издавая звуков. А девочка шипела, словно змея!

Базыль представил себе ужасную смерть Яноша, не иначе как ставшего жертвой упырей, и его бросило в дрожь. „Странная девочка, кто она?“ Ему вспомнились сказки, которые рассказывала кормилица о людях-змеях. Неужели она одна из них?!

Девочка взяла его за руку и дала ему нащупать какой-то продолговатый предмет. Базыль догадался, что это лестница, ведущая наверх. Девочка подтолкнула его в спину, давая понять, что он должен подняться по лестнице. Бормоча молитву, Базыль стал осторожно подниматься и вскоре, пробравшись через люк, оказался, как он понял, на чердаке. Раздался глухой звук падения тяжелого предмета – очевидно, девочка попыталась оттащить лестницу, но не удержала, и та рухнула вниз. Его обдало холодом: без лестницы он спуститься вниз не сможет, а сейчас на шум сюда прибегут те монстры! „Что делать?! Я в ловушке! Спрыгнуть вниз? Могу сломать ноги, но даже если приземлюсь благополучно, я не знаю, куда идти! Проклятая девчонка, завела меня бог знает куда!“

Внизу, скрипнув, захлопнулась за девочкой дверь.

Базылю оставалось только ждать и молить Бога о помощи! Ему вспомнились отец, мать, сестричка – они были набожными и постоянно обращались в молитвах к Всевышнему, но ведь смерть их не пощадила! Что ожидает его?

В ушах словно прозвучал голос матери: „Верь, искренне верь, и это тебе поможет!“ Базылю вспомнилось его первое причастие, это произошло два года назад в Ченстоховском монастыре. Тогда он прикладывался к чудодейственной иконе Божьей Матери Ченстоховской. И он стал читать молитвы едва слышным шепотом. Закончив одну, сразу начинал следующую.

Базыль не знал, сколько времени прошло, скоро ли рассвет. Внезапно внизу послышался шум открываемой двери, и он затих, слыша, как бешено колотится сердце в груди.

– Куди ж подівся цей клятий виродок?! – раздался внизу мужской голос, и Базыль узнал его и задрожал – это был предводитель упырей. – Невже він встиг дістатися до лісу і там сховався?

– Кажу тобі, він десь поруч сховався, – возразила женщина, и Базыля объял ужас. – Зовсім поруч – я його відчуваю!

– Так знайди! Ми вже скрізь шукали! – злобно выкрикнул предводитель. – Даремно ми тебе послухали, треба було йти до лісу і шукати там!

– Він десь поруч, і йому допомогло те кляте дівчисько! – разъярилась женщина.

– Яким чином?! – не поверил предводитель. – Язик ми їй відрізали!

Базыль затаил дыхание, словно оно могло его выдать даже на таком расстоянии от упырей. Проклятая упыриха! Она, наверное, еще и ведьма! Теперь ему было понятно, почему шипит, а не разговаривает несчастная девочка…

– З дівчиськом потрібно було давно покінчити, випити всю кров до краплі! – не унималась женщина, судя по доносящимся звукам, обыскивая все внизу.

– Поки не можна! Дід нам буде прислужувати, доки дівчисько живе, – не согласился предводитель. – Удень ми беззахисні… Ходімо звідси, його тут нема! До того ж незабаром світанок!

– Ходімо! – сказала женщина, но что-то в ее тоне насторожило Базыля.

Хлопнула дверь, выпустив их, и Базыль перевел дух: „Пронесло! Как только рассветет, я буду в безопасности!“ И он снова начал молиться.

Вдруг внизу открылась дверь и послышался злорадный женский смех.

– Я знаю, ти тут! Нехай ці бевзі марнують час на пошуки, а я влаштую собі бенкет! Як давно я не пила крові досхочу!

Раздался шум, и у Базыля от страха волосы встали дыбом – он понял, что упыриха подняла лестницу, намереваясь взобраться на чердак. Он в панике стал шарить возле себя в поисках того, что могло бы стать оружием. „Против упыря?!“ – Базыль почувствовал бессилие перед надвигающейся смертельной угрозой. Дома, поймав на проказах, отец ему говорил, что он уже достаточно взрослый и должен отвечать за свои поступки. А сейчас, перед надвигающейся бедой, Базыль себя ощутил слабым, испуганным ребенком.

Лестница заскрипела под тяжестью взбиравшейся по ней женщины.

„Оттолкнуть лестницу!“ – осенило Базыля, решившего бороться за жизнь. Он быстро дополз до люка, нащупал лестницу, напрягся и… не смог сдвинуть ее с места. Она была словно приколочена гвоздями!

– Ха-ха! Ось я тебе і побачила! Такий молоденький!

Базыль почувствовал вонь – у упырихи было смердящее дыхание. Он понял, что оказался в западне и, как только чудовище в облике женщины поднимется на чердак, западня захлопнется и его уже ничто не спасет.

– Що ж ти такий худючий? Але кров у тебе, напевно, не менш смачна, ніж у твого товариша!

Базыль перекрестился и прыгнул вниз, в черноту провала, рассчитывая, приземлившись на ноги, бежать прочь. Он не знал куда, главное выбраться из этой смертельной ловушки! Однако он просчитался, вместо того чтобы пролететь мимо упырихи, он налетел на нее, перевернулся в воздухе и упал на спину. От сильнейшего удара и ужасной боли у него перехватило дыхание.

Через открытую дверь, находившуюся в трех шагах от него, он увидел, что темнота на улице стала менее плотной, а значит, приближался рассвет. Но, парализованный болью, хрипя, не в силах нормально дышать, он лежал с широко открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег, а скрип лестницы говорил о том, что чудовище не спеша спускается к нему.

– Мій солоденький хлопчик, я вже поруч! Ти тільки мій! – Она залилась смехом и ступила с лестницы на пол.

Темнота над ним приобрела очертания фигуры, и она приближалась. Базыль стал срывающимся голосом читать молитву, понимая, что спасения нет.

Когда упыриха наклонилась над ним, он собрал все силы, вновь ощутив, что может владеть телом, и попытался ее оттолкнуть, но она оказалась неимоверно сильной! От вони, исходящей из ее рта, у него перехватило дыхание, он понял, что она сейчас вцепится ему в шею, и рванулся в сторону. Упыриха, промахнувшись, вонзила клыки ему в предплечье, легко прокусив рубаху, и та мгновенно пропиталась кровью. Базыль обмяк, он понимал, что все кончено!

Вдруг упыриха разомкнула клыки и с воплем отпрянула назад. Базыль услышал знакомое шипение, и детская рука дернула его за рукав, девочка словно говорила: „Вставай! Убегай, борись, делай что-нибудь!“

Базыль, несмотря на рану, в один миг оказался на ногах и выскочил в открытую дверь. Занимался рассвет, над землей клубился плотный туман. На ходу Базыль обернулся, увидел, как вслед за ним выбежала девочка, а за ней, тяжело ступая, с перекошенным от боли и ярости лицом показалась упыриха. Из ее спины торчали вилы. Вдруг из-за дома вышел чернобородый упырь, который участвовал ночью в кровавом пиру. Он легко догнал девочку и повалил ее на землю.

Базыль остановился, намереваясь броситься на помощь девочке, хотя что он, подросток, мог сделать с крепким мужчиной? Но тут показался предводитель упырей, и Базыль бросился бежать в ту сторону, где, как он предполагал, находился лес, мысленно прося прощения у девочки, спасшей его ценой своей жизни. Вдруг кто-то выскочил из-за забора, схватил его за ворот рубахи, но Базыль, рванувшись, высвободился и, не оглядываясь, помчался дальше. Становилось все светлее.

Выбежав из села, Базыль помчался по дороге вдоль поля ржи к спасительному лесу. Вдруг из-за деревьев показались три всадника и во весь опор помчались ему навстречу. Базыль узнал в них казаков-запорожцев, лишивших его родных и дома. Он остановился, почувствовав себя полностью обессиленным, сел на землю и горько заплакал. Казаки, подъехав к Базылю, остановились, а седоусый казак соскочил на землю и наклонился к нему:

– Чого, малий, рюмсаєш? Хто образив тебе? – Казак увидел рану, видневшуюся через разодранную рубаху. – Хто це тебе так?!

– У селі упирі, – сквозь слезы проговорил Базыль. – Порятуйте Оксанку!

Седоусый поднял Базыля и помог ему взобраться на лошадь, так, чтобы он сидел впереди него, и сам легко вскочил в седло.

– Не бійся, хлопче, врятуємо твою Оксанку! – пообещал седоусый. – І нечисть винищимо – повзе вона на нашу землю з Трансильванії, Валахії, знелюднює хутора і села.

Оксанку они нашли на том самом месте, где Базыль видел ее в последний раз, – она была мертва. Рана на шее говорила о том, что упыри высосали ее кровь. Ее деда тоже нашли, он не прятался и сразу показал, где в дневное время хоронились упыри – их оказалось пятеро. Каждому в грудь напротив сердца казаки всадили кол.

Дед рассказал, что прошлой весной в село вернулся их односельчанин, много лет тому назад, во время нападения татар, угнанный в неволю. Звали его Вениамин. Оказывается, несколько лет он был в рабстве, потом ему удалось бежать, но путь домой был непростой, ему пришлось много странствовать. Был он у османов, угорцев, валахов, трансильванцев, молдаван. Ладный на вид был мужчина, весьма привлекательный для женщин и совсем не старый. Даже немужние девки на него заглядывались, краснея и хихикая. Поселился этот человек у вдовы, и вскоре он сильно захворал, так, что стал редко выходить из хаты. Никто не видел в этом ничего особенного. Вдруг пропали двое ребятенков, которые пошли в лес за ягодами, затем девушка. В селе всполошились, решили, что в лесу объявился волк-людоед, но ни частей тел, ни каких-либо следов не нашли. Запретили детям бегать в лес. Вскоре после этого захворала вдова, у которой жил вернувшийся односельчанин, тоже стала лишь изредка выходить из хаты, а ее жилец вообще не показывался, словно и не было его у нее. Затем стала сильно хворать дедова невестка, жена младшего сына, который сильно любил ее. Снова пропал мальчик, затем девочка, но на этот раз нашли ее тело – белое, без кровиночки, с раной на шее. Поняли, что в селе завелся упырь, и сразу догадались, кто он, – жилец вдовы! Пришли к ней, а его в хате нет, вдова сказала, что давно ушел. Стали вдову с пристрастием допрашивать. Упырь – это живой мертвец, он всегда имеет помощника среди живых. Вдова призналась, что помогает ему, по ночам приходит он к ней, и девочку по его просьбе заманила, но где его берлога, не знает. Казнили душегубку вдову и стали следить за ее хатой, а он все не приходил. Умерла жена сына, и тот после похорон очень горевал. Вскоре захворал и он. Тут начала хворь эта расползаться по селу – оно ведь совсем небольшое, люди умирали один за другим, умер и младший сын деда. Еще больше детей стало пропадать в селе. Уже не то что в лес, из хаты детвору боялись выпускать, и все равно те бесследно исчезали. Наполовину село опустело.

– Потім, – старик тяжко вздохнул, – мій старший син, Григорій, уночі побачив у вікні покійного молодшого брата, той виманював з хати його молодшеньку. Дитина вже йшла до дверей, та Григорій не дав лиху статися. Вибіг він на подвір’я, але брат-покійник устиг дати драпака. Уранці мешканці села зібралися на сход, щоб вирішити, що робити, як покінчити з упирями. Дар упирі мають незвичайний, виманюють жертву вночі, коли вона спить і їй здається, що все це відбувається уві сні. Коли упирі потроху кров п’ють, натомість отруту всередину пускають, людина незабаром помирає, наче від хвороби, і сама стає після смерті упирем. А якщо одразу випивають усю кров, то мрець уже не підводиться.

Пішли ми на кладовище і розкопали могили тих, хто помер після появи у селі упиря. Більшість трун виявилися порожніми, а де небіжчики лежали, то виглядали як живі – повні, ситі, у деяких навіть на губах була кров. Розправилися з ними, як і слід розправлятися з упирями, потім спалили. А наступної ночі прийшли упирі на чолі з Веніаміном, і зав’язалася битва. Здолали вони нас, живими залишилися тільки я та моя онука, але й вампірів стало менше, серед них були мій молодший син із жінкою. Пообіцяв я упирям, що вірно служитиму їм, тільки хай не чіпають онуку, Оксанку. – Старик сокрушенно помотал головой, и по его морщинистой щеке скатилась слеза. – Зв’язали вони мене страшною клятвою. Випили кляті упирі кров зі скотини, собак, знелюдили поблизу хутір, націлилися на сусіднє село. Оксанка, нічого мені не сказавши, спробувала втекти до сусіднього села, розповісти страшну правду про нас. – Старик снова тяжко вздохнул. – Однак заблукала вона в лісі, знайшли її упирі… Я в ногах у них валявся, просив пожаліти Оксанку. Вони пожаліли, – голос старика дрогнул, – відрізали їй язика! Я був радий, що залишили її живою, але так і не вберіг її, мою квіточку любу!

– Чого ж ти, старий дурню, удень, коли кровопивці сплять безпробудно, не порішив їх? Чи розуму не вистачило?!

– Так не всі вони тут переховувалися, є в них десь у лісі таємне лігво. Частина їх у підвалах своїх хат днює, а інші в лігві ховаються. Потім вони міняються схованками.

– Так що, старий, не всі упирі тут?! – разозлился молодой казак. – Ми поїдемо, а вони будуть і далі лихо чинити?! Де вони ховаються? Кажи негайно!

Старик горестно пожал плечами:

– Якби я знав, то, може, і ваша допомога не потрібна була б… Ховаються вони в лісі, а де саме – хтозна.

– Як нам їх знайти? – Седоусый взял старика за плечи и посмотрел ему в глаза так, словно хотел заглянуть ему в душу. – Ти казав, вони міняються місцями – коли це станеться? Скільки їх іще є?

– Наступної ночі це має статися. Тут п’ятеро, виходить, там четверо залишилося і їхній ватажок – Веніамін. Усього п’ятеро.

– Сподіваюся, ти не брешеш, старий! – Седоусый убрал руки с его плеч и добавил: – Інакше на тебе чекає люта смерть!

– Смерті я не боюся. – Старик вытянул, освободив от рубахи, шею. – Рубай хоч зараз! Через онуку був холуєм в упирів… Тільки прошу, панове козаки, дати мені побачити, як ви їх усіх у пекло спровадите разом з триклятим Веніаміном – горіти йому вічно в пекельному вогні!

– Добре! Розповіси нам, як подолати цю нечисть? Адже вона вночі силу має неймовірну, а мерця шаблею не зарубати.

Базыль все это время чувствовал себя, как в полусне, рассказ старика едва пробивался в его сознание. Его лихорадило, целая рубашка и свитка, которые дали ему казаки, не могли его согреть, хотя солнце уже поднялось и дарило тепло летнего, июньского дня.

– Малий, що з тобою? – Седоусый заметил его состояние и подсел ближе.

Старик отвлекся от рассказа об упырях и, прищурившись, с ненавистью произнес:

– Покусали його упирі – тепер і він стане одним з них.

Молодой казак вскочил, выхватил саблю из ножен и занес ее над Базылем, но седоусый прикрыл того рукой и строго сказал:

– Не чіпай малого!

– Ти чого, Назар?! – взвился молодой казак. – Він же незабаром стане упирем, та й не нашої він віри – бачив у нього, коли він перевдягався, латинський хрест на шиї!

– А я бачив його рану – укусили, а кров не пили! Засіб є, який йому допоможе!

Седоусый стянул с дрожащего от лихорадки и страха Базыля свитку и рубашку, снял повязку с раны, которая все еще кровоточила. Подошел к выложенным в ряд телам упырей с пробитым колом сердцем. Выбрал молодую женщину, сейчас ее лицо было спокойно и прекрасно. Не верилось, что она была исчадием ада и погубила не одну христианскую душу. Седоусый наклонился, взял пригоршню земли и смешал ее с кровью женщины-упыря. Вернувшись к Базылю, он приложил землю к ране и плотно ее примотал. Базыль с удивлением отметил, что, после того как к ране приложили прохладную землю, ему стало легче.

– Як твоє ім’я, хлопець? – спросил седоусый.

– Базыль…

– Якесь чудне! – недовольно покрутил головой горбоносый казак.

– Василь по-нашому, – улыбнулся седоусый. – До ранку тобі має полегшати. То нічого, що ти віри латинської, головне, що віриш в нашого Господа Бога, а йому все одно, як ти хрестишся, важливіше, щоб віра в серці твоєму була!

– А якщо хлопцю не полегшає? – скептически произнес молодой казак.

– Тоді й думати будемо! – отрезал седоусый и вновь обратился к Базылю: – Де твої рідні, чому ти опинився в цьому краї?

Базыль испытывал доверие к седоусому и сердцем чувствовал, что тот его в обиду не даст. Поэтому он не стал таиться и рассказал о гибели родителей в Нежине.

– Так він ще й лях! – воскликнул молодой казак.

– Війна робить жорстокими серця, і тоді все на світі стає двоколірним, – сказал седоусый. – Є ворог і є друг – іншого не дано. Батько Хміль підняв повстання, і його підтримали народ і козаки не просто так. Земля ця споконвіку була наша, українська, а ми тепер на ній не господарі – холопи у ляхів. Нашу віру православну ляхи утискали, закривали наші церкви, влаштовували в них костьоли. Коли була згода між нашими народами, то не було війни, а воювали ми проти спільного ворога – Оттоманської Порти і кримських татар, які чинили набіги на наші землі, грабували і вбивали, обертали селян на рабів. Хочеш, Василю, жити на нашій землі? Приймай наші закони, поважай наші звичаї і віру і не нав’язуй свою. Коли всі так будуть робити, запанують мир і злагода між нашими народами. До речі, щоб ти знав, Василю, серед славного козацького лицарства досить багато ляхів і людей інших національностей.

Базыль, слушая седоусого казака, доверчиво смотрел на него. Тот не был похож на кровожадного убийцу, каким из разговоров шляхтичей вырисовывался образ казака-повстанца. Седоусый спас его и от упырей, и от яда упыриного, впрыснутого в рану, и от своих спутников.

– Назар, досить марно теревенити! – вмешался горбоносый казак. – Зараз нам треба придумати, як зустріти вночі упирів. Їх буде п’ятеро, а нас усього троє.

– Було б срібло, вилили б кулі, – задумчиво произнес седоусый Назар. – Кажуть, вони допомагають здолати цю нечисть.

Базыль, ощущая, что ему становится все хуже и хуже, вытащил мешочек с серебряными монетами и протянул казаку, но тот лишь отрицательно мотнул головой:

– Не можна з грошей відливати ці кулі, бо не будуть вони тоді мати сили проти нелюдів. Можна тільки з прикрас.

Тогда Базыль сорвал с шеи серебряную цепочку с крестом и молча протянул ее седоусому.

– Не шкода, Василю? – Седоусый взял цепочку и крест и прикинул на ладони их вес. – На одну кулю вистачить. У мене піхви шаблі оздоблені сріблом, можна його здерти. Брати-козаки, давайте, що у кого є срібного! Остап, – обратился седоусый к горбоносому, – я бачив у тебе знатну люльку, оправлену сріблом. Якщо срібних куль буде недостатньо, порубаємо цю нечисть, як капусту! – добавил седоусый. – Без кінцівок вони ні ходити, ні лиха нам заподіяти не зможуть.

Базыль почувствовал, как его снова затрясло в лихорадке, в голове все перемешалось. Ужаснула мысль: „Неужели я умираю?“ В памяти всплыли события прошедшей ночи, перед глазами проносились, будто в хороводе, лица: вероломного деда, Оксанки, пожертвовавшей свою жизнь ради него, молодого казака, подступающего к нему с оголенной саблей, седоусого Назара, перевязывающего ему рану. Вдруг все поплыло и он упал на землю. Как в полусне, он ощутил, что его куда-то несут, и погрузился в тяжелое забытье.

Пришел в себя Базыль в светлице, он лежал на широкой лавке, застеленной овечьей шкурой мехом наружу, под голову было подложено березовое полено; он был укрыт кожухом из овчины, и ему было очень тепло. Базыль ощущал чрезвычайную слабость, усталость, но лихорадка покинула его, и это внушало надежду на выздоровление. За окном серели сумерки, в комнате больше никого не было, вокруг стояла тишина.

„Видимо, казаки уже пошли готовиться к встрече с упырями, – решил Базыль. – Но смогут ли они их победить? Удалось ли им раздобыть столько серебра, чтобы его хватило на пули для всей этой нечисти?“

Время шло, за окном совсем стемнело, наступила ночь. Базыля все больше и больше охватывал страх: он опасался, что казакам не удастся справиться с упырями и те найдут его. Ему вспомнилась страшная смерть Яноша, растерзанное тело Оксанки, и его охватило желание немедленно бежать отсюда, пока не поздно. Но куда? Сейчас ночь, и он не знал, в какой стороне находится ближайшее село. Судя по тому, что Оксанка, местная жительница, заблудилась, оно было не близко. Базыль стал вполголоса читать молитву, прося Бога помочь казакам справиться с дьявольским отродьем. Ему казалось очень странным то, что совсем недавно он люто ненавидел казаков, сделавших его круглым сиротою, лишившим родного крова, а теперь он просит Бога им помочь.

Выстрелы разорвали тишину подобно пушечному грохоту. Один, второй, третий! Базыль подскочил, как будто это было для него полной неожиданностью, и застыл в панике: „Бежать! Немедленно бежать! Прочь отсюда, и как можно дальше!“ Он бросился к дверям, и тут раздался ужасный вой, от которого у него заледенела кровь в жилах. Вой не смолкал и приближался! Внутри у него все перевернулось, и жуткий страх, словно полог ночи, накрыл его. У Базыля не было сомнений, что пули казаков не остановили упырей и те уже рядом! Он затрепетал, как береза на осеннем ветру. Но выбежать сейчас из дома – это сразу обнаружить себя, и тогда спасенья не будет.

„Надо затаиться до утра, может, нечисть меня и не найдет! Залезть на чердак?“ Вой внезапно стих, и на душе у Базыля чуть полегчало. Вдруг что-то заставило его обернуться и посмотреть в окно, закрытое слюдой, через которое можно было увидеть только ночь. К нему прижималась отвратительная харя, не имеющая ничего человеческого.

Базыль бросился к двери и успел вовремя задвинуть засов – уже в следующее мгновение она стала ходить ходуном под воздействием ужасающей силы. „Меня обнаружили, и рано или поздно твари ворвутся сюда!“ Кошмар прошлой ночи возвращался, и казалось, что на этот раз его уже ничто не может спасти. У него не было ни оружия, ни сил. Базыль вернулся к лавке и сел на нее, пригорюнившись. Понимание того, что смерть неизбежна, притупило страх, и он даже подумал, не открыть ли дверь, чтобы не мучиться в ожидании страшной участи? Но он не стал этого делать, лишь бросил взгляд в окно, в непроглядную ночь, осознавая, что до рассвета еще далеко.

За дверью снова раздался вой, а биться в дверь перестали. Затем стало тихо. „Упыри, не справившись с дверью, ушли? Это спасение или лишь передышка перед смертью?“

Вдруг раздался стук в дверь и послышался голос седоусого Назара:

– Відчиняй, Василю, покінчили ми з упирями! Слава Господу милостивому!

– Вибачайте, дядьку Назар, а це точно ви? – с опаской уточнил Базыль.

– Відчиняй, вража сила! – раздался голос молодого казака, и Базыль отодвинул засов.

Назар рассказал, что битва была жестокой, выстрелами из пищалей серебряными пулями удалось покончить с тремя упырями, но оставшиеся два бились умело, погибли Остап и дед. Вениамин, оставшись один, прорвался в село, и хотя у него была отрублена правая рука, он, оторвавшись от казаков, бросился к хате, где находился Базыль. Здесь казаки Вениамина настигли и зарубили его. Не удовлетворившись этим, они пробили груди упырям осиновыми кольями, затем занесли их тела в ближайшую хату и подожгли ее.

На рассвете казаки выступили в путь. Назар взял к себе на коня Базыля, которому уже было лучше, хотя он был еще очень слаб после пережитого. Казак завел с Базылем разговор:

– Куди далі підеш, хлопче? Є в тебе рідні, які приймуть тебе до себе?

Базыль пожал плечами:

– Родичі є, але вони далеко.

Базыль вспомнил о письме отца к князю Вишневецкому, сунул руку за пазуху и похолодел – письма не было! Видно, он его вчера где-то обронил, когда спасался бегством от упырей. „Что же теперь делать?!“ Ему на глаза навернулись слезы.

– Василю, куди ти такий кволий підеш? Тебе ж легенький вітерець з ніг звалить! Зараз війна, на тебе скрізь буде чигати небезпека. Не дай Боже, татари тебе на аркан візьмуть, рабом зроблять. Ось що я надумав, хлопче. Вислухай, а потім прийми рішення. Ти тепер сам за себе відповідаєш і для цього маєш голову. Ти мене чуєш, хлопче?

– Чую, дядьку Назаре.

– Відвезу я тебе до своєї старої, поживеш у неї, одужаєш, наберешся сил. Живи у неї, скільки буде треба, війна не вічно триватиме. А потім я до вас навідаюся, якщо мене не вб’ють, і відвезу тебе до Києва, в академію. Бачу, ти хлопець кмітливий, тобі вчитися треба. Відчуваю, далеко підеш! Ну що, Василю, згоден?

Базыля терзали противоречивые чувства. Вот он едет с казаком, своим врагом – ведь это его побратимы уничтожили родных Базыля, лишили его крова, родительской опеки. С другой стороны, этот казак спас ему жизнь, хорошо к нему относится. После гибели Яноша Базыль остался совершенно один, а впереди долгий путь, на котором его будут поджидать множество опасностей. Сможет ли он, подросток, пройти его в одиночку? Отцовское письмо утеряно, а без него поверит ли ему князь Вишневецкий, примут ли в свою семью родственники, которые его ни разу в глаза не видели? Что выбрать: принять помощь врага-казака или полагаться только на свои силы?

– Дякую, дядьку Назаре, я згоден! – с тяжелым сердцем произнес Базыль, чувствуя, что этими словами предает своих погибших родных и они с осуждением смотрят на него с небес.

– От і добре, Василю! Буду я тобі за батька, слухайся мене – я тобі тільки добра бажаю! А далі тобі самому вирішувати, ким стати: славним козаком, мудрим ученим чи священиком».

На этом текст обрывался. Если это фантастическое повествование и в самом деле имело отношение к Василию Дунину-Борковскому, то это означало, что, хотя его и укусил упырь, казаки с помощью народных средств нейтрализовали последствия укуса. Впрочем, они могли проявиться через много лет. История невероятная, зато становится понятно, почему именно этого казацкого старшину вдруг стали считать упырем. То, что в рукописи главного персонажа зовут Базыль, придает повествованию достоверности. Ведь во всех имеющихся источниках утверждается, что Дунин-Борковский – потомок знатного шляхетного рода, его родители были католиками, так что при крещении его никак не могли назвать Василием – это имя было распространено среди православных. Его отца звали Каспер, деда – Анджей, и вполне вероятно, что отец назвал сына католическим именем Базыль. Известно, что Василий Дунин-Борковский бежал из Нежина, где погибли его мать и сестра, то же самое случилось и с Базылем. Имеются и несовпадения: в рукописи сказано, что его отец погиб при защите Нежинской крепости, а не раньше, но кто знает, как все было на самом деле? Спас мальчика казак Назар, он и взял его под свою опеку. По-видимому, именно этот казак в дальнейшем определил Василя в Киево-Могилянскую академию, что положительно сказалось на его будущем. И именно поэтому Василь сам стал казаком, принял православие и сделал головокружительную карьеру в казацком войске. Это принесло ему огромные материальные выгоды; кроме всего прочего, ему вернули родительское имение. А для Василия Дунина-Борковского, человека алчного, по утверждениям его современников, это имело большое значение.

Но можно ли быть уверенным, что Феликс в рукописи привел только то, что было записано в дневнике Дунина-Борковского, а не нафантазировал?

Владимир улыбнулся своим рассуждениям: «Неужели я, человек современный, образованный, допускаю, что упыри реально существуют? Что укус упыря заразен и через него передается эта необычная хворь? А ведь эта история основана на утверждении, что упыри существуют и Дунин-Борковский и в самом деле мог стать упырем после смерти».

Сразу «проснулся» его внутренний голос: «В таком случае следует признать, что таинственные смерти в Чернигове дело рук ожившего упыря?» Но Владимир просто отмел эти возражения: «Этого не может быть, скорее всего, Феликс нашел неопубликованную фантастическую повесть, сочиненную потомком Дунина-Борковского, и решил, что это записи из „дневника упыря“».

9

На следующий день Владимиру удалось в обед заехать в библиотеку. При виде его Катя просияла, словно он был ее давним знакомым, а не человеком, с которым она познакомилась только вчера. Она увидела рукопись в руках Владимира и сказала:

– Вы так быстро прочитали? Какое ваше впечатление?

– Нельзя быть уверенным, что речь здесь идет именно о Василии Дунине-Борковском, хотя есть много совпадений. Некий подросток-поляк по имени Базыль, родители и сестра которого погибли во время восстания Богдана Хмельницкого, попал в село, где хозяйничали упыри, и чуть не погиб там, а один из упырей укусил его. Спасшим его казакам было известно средство, благодаря которому он не стал упырем. Опекуном Базыля стал казак, собственно, на этом повествование закончилось. Ничего особенного.

– Выходит, вы ничего интересного для себя не нашли? – разочарованно произнесла девушка.

– Абсолютно ничего, и даже не представляю себе, что этот текст может быть опасен для прочитавшего его.

– Папка, в которой Феликс хранил рукопись, была в несколько раз толще, чем та часть ее, которую я вам дала. Видимо, это только то, что он успел перевести.

– Где Феликс мог хранить рукопись?

– Он всюду носил с собой папку, думаю, в ней находилась рукопись, так как он работал над ней каждую свободную минуту. Он часто, закончив работу в городском архиве, расположенном внизу, поднимался в библиотеку и работал здесь до позднего вечера, я оставляла ему ключи.

– Мог ли он хранить папку с рукописью в библиотеке?

– Исключено. Здесь мало подходящих для этого мест, и я там уже смотрела. Разве что среди книг, но Феликс на это не пошел бы – ведь дневник мог случайно попасть в чужие руки.

– У вас есть книги об упырях? Я хотел бы узнать о них как можно больше.

– С подобной просьбой обращался ко мне Феликс, когда заинтересовался Василием Дуниным-Борковским. У меня сохранился перечень этих книг.

Девушка вышла из-за стойки и направилась к стеллажам. Вскоре она вернулась с целой стопкой книг.

– Ого, как много! Мои знания о вампирах ограничиваются лишь романом «Дракула» Брэма Стокера и повестью «Упырь» графа Алексея Толстого.

– То литературные произведения, фантазии авторов, а ведь были же реальные случаи, связанные с вампирами. Феликс мне рассказывал, что даже на Черниговщине находили гробы с останками мертвецов, которые были прибиты к днищу гроба металлическими костылями.

– Насколько мне известно, упырей убивали серебряной пулей или всаживали им в сердце осиновый кол. – Владимир снисходительно улыбнулся. – В переведенном вашим братом отрывке тоже об этом говорится. Вы верите, что упыри существуют на самом деле?

Катя разволновалась:

– Я сомневалась в этом… пока Феликс не сказал, что видел упыря.

– Может, ваш брат ошибся? – Владимир пошутил: – Он ведь не спросил у него: «Ты упырь или нет?»

– Вы насмехаетесь надо мной, а я брату верю… Верила! Он мне сказал, что видел Кузякина через неделю после его похорон! Кто, как не упырь, может здравствовать в теле мертвеца?

– Кто такой Кузякин? – Владимиру была почему-то знакома эта фамилия, и он наконец вспомнил, что адвокат рассказывал ему о разрытой могиле и похищенном теле Кузякина.

– Кузякин учился вместе с Феликсом в гимназии в одном классе. Затем он лечился в больнице, где брат работал.

– Выходит, Кузякин был совсем молодым человеком?

– Ему было двадцать шесть, как и брату. Он работал чиновником в магистрате.

– От чего он умер?

– В результате болезни, какой, я не знаю.

– Где же ваш брат видел покойного Кузякина и при каких обстоятельствах?

– Когда Феликс начал рассказывать мне об этом, я очень испугалась и не захотела дальше слушать.

– Ваш брат не мог ошибиться?

– Это исключено, они во время учебы в гимназии дружили, это потом их жизненные пути разошлись.

Вечером Владимир пролистал книги, принесенные с собой, выискивая интересную информацию. К своему удивлению, он узнал, что представления об упырях у разных народов отличаются, да и называли их по-разному. Впрочем, у славянских народов эти названия очень похожи: у белорусов упыря называют «вупор», у поляков – «upior», у чехов – «upir», лишь у болгар – «вампир».

Неоднозначно в легендах, сказках, сказаниях трактуется, кто такие упыри и какой вред они приносят людям. Одни считают, что упыри – это злобные блуждающие мертвецы, которые при жизни своей были колдунами, вовкулаками и вообще людьми, отвергнутыми церковью, каковыми являются самоубийцы, пропойцы, еретики, богоотступники и проклятые родителями. Другие утверждают, что упырь – ублюдок черта или вовкулака и ведьмы, от обыкновенного человека он отличается лишь своей злобностью. По представлениям одних упыри только выглядят как люди, а по сути своей они черти. Другие полагают, что упыри – это умершие ведьмы, колдуны, в тела которых после их смерти вошли черти и приводят их в движение. В некоторых местностях упырь в представлении людей – человек с очень румяным лицом.

В легендах и сказках Украины упыри-кровососы днем покоятся-отдыхают в могилах, а ночью восстают из гробов и идут на поиски поживы. Упырем может стать как мужчина, так и женщина. Их жертвами становятся спящие люди, понятно, по причине того, что они не могут сопротивляться, а больше всего упыри любят кровь детей. Вне своих могил упыри могут оставаться, пока не запоют петухи, возвещая о приближении рассвета. В могилах упыри имеют вид спящих людей, иногда на их лицах остаются следы ночных кровавых пиршеств. Кроме того что упыри сосут кровь у живых людей, они также могут вызвать эпидемию смертельной болезни, неурожай, засуху.

Бороться с упырями ночью, когда они имеют огромную силу, бесполезно, разве только используя заговоренные или освященные серебряные пули. Безопаснее и проще при свете дня выкопать тело упыря из могилы и вбить ему в грудь осиновый кол или даже сжечь – так вернее. А вот если упырем признавали живого человека, то от костра ему было не отвертеться, как и от предваряющих эту казнь пыток. В основном поиски упыря начинались, когда на какую-то местность обрушивалось бедствие – мор скота, эпидемия, природные катаклизмы.

Владимира поразила история про одного упыря – киевского полковника Антона Михайловича Танского, который был при жизни человеком знатным, богатым и обладал рядом черт, делающим его схожим с генеральным обозным Василием Дуниным-Борковским.

У полковника Танского было много денег и земель, он отличался алчностью и беспощадно обдирал горожан, казаков и посполитов. При этом был очень набожным, делал щедрые пожертвования на строительство, ремонт и благоустройство храмов. Но иногда алчность брала верх над религиозностью. Однажды он подарил целый бочонок червонцев монахам с горы Афон, пришедшим просить подаяния для своих обителей. Они избрали его дом местом складирования всего собранного ими на Украине. Когда полковник увидел, сколько монахи насобирали пожертвований, зависть и жадность у него возобладали над религиозными чувствами. Он велел своим слугам утопить монахов в Днепре, а их ценности присвоил. Однако вышла промашка – одному монаху удалось спастись. Узнав от него о случившемся, в Киев отправился настоятель афонского монастыря, надеясь уговорить Танского вернуть украденное и покаяться в грехах. Но Танский обвинения отверг, в содеянном не признался. Тогда настоятель наложил на него проклятие: «За то, что Антон Танский погубил невинные души, утаил церковные деньги, земля не примет его; добро его, приобретенное неправдою, исчезнет, яко воск от лица огня, перейдет к чужим людям, и род его изведется».

«Поховали його сини, – говорится в легенде, – ще не встигли добро поділити, як щось страшне почало коїтися. Тільки зайде сонце і трохи смеркне, як із домовини вилазить старий полковник: борода до поясу, очі палають пекельним вогнем, з рота полум’я, права рука на серці, ліва пернач тримає. І ходить він, поки півні не заспівають, а тоді застогне так, що чуб угору лізе, – і знов лагодиться у домовину. Думали-гадали сини, що їм робити, адже правду казав ігумен. Позвали печерського архімандрита, розкопали могилу, аж бачать: лежить старий Танський, неначе живий, тільки борода відросла и кігті повиростали. Узяли сини осиковий кіл и пробили Танського наскрізь, а архімандрит прочитав молитву и наклав закляття, щоб не виходив більше він із домовини. І тепер старі люди показують могилу проклятого ігуменом Танського; там часом опівночі щось страшно-страшно стогне під землею, неначе терпить полковник небачену муку».

Как и Василий Дунин-Борковский, киевский полковник Антон Михайлович Танский личность историческая, он был женат на дочери известного полковника Семена Палия, занимал должность белоцерковского полковника, а киевским полковником пробыл двадцать два года, до самой смерти. Более того, известно, что полковник Танский сам охотился на нечисть и в 1727 году отправил на допрос в местную канцелярию селянина Калениченко, признавшего себя упырем и предрекавшего мор в некоторых местностях. Селянина признали душевнобольным и отпустили. Почему в легенде именно Антон Танский после смерти представлен упырем, неизвестно.

Что касается того, откуда пошли верования в живых мертвецов и как давно, имеются разные предположения. Есть гипотеза, что вера в существование упырей возникла в прадавние времена в связи с представлениями о духах умерших предков, над телами которых, в силу каких-то причин, не был совершен похоронный ритуал – они не были сожжены. Такой дух, используя тело мертвеца, мстит живым. А само слово «упырь» означает «несожженный», правда, это утверждение приводится без доказательств.

Владимира больше привлекла другая гипотеза, выдвинутая историками в конце девятнадцатого столетия. Они считали, что пик веры в реальность злобных оживших мертвецов совпадает с началом «летаргической паники» в середине семнадцатого века. Тогда стали распространяться рассказы о случаях захоронения живых людей, впавших в летаргический сон, основывающиеся как на реальных фактах, так и на слухах. В завещания стал вводиться пункт, в котором прописывалось требование похоронить умершего только через несколько дней после кончины и при наличии явных признаков смерти. Возникшая паника подтолкнула к массовым вскрытиям гробов умерших родственников, и в некоторых случаях находили подтверждение тому, что они умерли в муках, очнувшись после летаргического сна в гробу, – их тела застыли в различных положениях, но не лежа на спине и со скрещенными на груди руками, некоторые даже лежали на животе. Этот страх просуществовал столетия! Ведь даже писатель Николай Гоголь, живший уже в середине девятнадцатого столетия, панически боялся уснуть летаргическим сном и на случай смерти отдал соответствующие распоряжения.

Во вскрытых гробах стали находить и покойников, которые хотя и не меняли своего положения, но выглядели словно живые. А если к этому добавить, что в те времена происходило много негативных событий: мор, эпидемии, убийства, пропажа людей, то вера в злобных живых мертвецов стала шириться.

Среди полученных библиотечных книг Владимир обнаружил «Слово святаго Григорья, изобретено в толцех о том, како первое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали, то и ныне творят», составленное на основании поучений Григория Богослова. Вначале он посчитал, что Катя случайно дала ему эту книгу, но, увидев закладки, пробежал отмеченный ими текст. Из него следовало, что древние славяне до Перуна поклонялись другим божествам и «преже того клали требу упирем и берегинямъ».

«Выходит, наши предки одно время поклонялись упырям? – поразился он. – С берегинями все понятно – они берегли, охраняли, видимо, несли в себе доброе начало. Но кем для этих народов был упырь? Не могли же они мертвецам-кровососам приносить жертвы!»

Но толкования, кем были упыри, в которых верили древние славяне, Владимир не нашел. Он пришел к выводу, что, скорее всего, это было злое божество и жертвы ему приносились, чтобы умилостивить его. Возможно, упыри были как-то связаны с миром духов. Во всяком случае, вряд ли изначально слово «упырь» имело тот смысл, какой приобрело позднее.

В брошюрке под авторством Измаила Срезневского[20], которую Владимир бегло просмотрел, он нашел подтверждение существования трех периодов восточнославянского язычества: «период обожания Перуна был последним, период поклонения „роду и рожаницам“ – ему предшествующим, а древнейшим – период поклонения упырям и берегиням». В брошюре приводилось много примеров упоминания упырей в преданиях славян: в мужском роде (упир, упюр, впир, вампир) и в женском (упирина, вампера), и почти везде упырь являлся в образе либо летучей мыши, либо привидения, оборотня, злого духа, высасывающего кровь у людей.

Впрочем, это не помогло Владимиру ответить на главный вопрос: существуют ли или существовали упыри, вампиры, на самом деле? А если их нет, то почему среди множества мифических существ наибольший интерес до сих пор вызывают именно они? Стоит ли верить Кате, утверждавшей, что ее брат действительно видел недавно умершего Кузякина? Хотя, с другой стороны, если допустить существование упырей, происходящие в Чернигове события представляются логичными и связанными друг с другом. Феликс получает доказательство того, что дневник упыря Дунина-Борковского существует, и даже знает, где тот находится. Умирает его бывший приятель Кузякин, и вскоре исчезает его тело из могилы. Феликс сообщает сестре, что видел «живого» покойника – Кузякина. Следуют одна за другой странные смерти, тела убитых обескровлены. Можно предположить, что кто-то воспользовался дневником и «оживил» мертвеца, сотворил упыря, который теперь рыщет в поисках жертв. Убивают Феликса, возможно, единственного, кто знал, где хранится магический дневник Дунина-Борковского, и видел восставшего упыря. Вроде все говорит о том, что в городе промышляет упырь, за исключением того, что на шее жертв не следы зубов, клыков, а аккуратно сделанные надрезы.

Владимир решил, что пора пройтись по следам «упыря» Василия Дунина-Борковского. Для начала он поехал в Елецкий Успенский монастырь, где по преданию в притворе был похоронен Василий Дунин-Борковский как совершивший множество благих дел, жертвовавший на строительство и благоустройство монастырей и церквей Чернигова.

Чувствуя некоторое стеснение в груди, Владимир подошел к собору и, чтобы не заниматься самостоятельно поисками, попросил проходящего мимо монаха показать место захоронения Василия Дунина-Борковского. Тот нисколько не удивился просьбе и, войдя в притвор, провел Владимира в боковой проход, где на стене, под изображением кающегося грешника, была прикреплена бронзовая плита с велеречивой надписью: «Блаженной памяти благородного его милости пана Василя Борковского-Дунина его царской Пресветлой величности Войск запорожских обозного генерального, року Господнього 1717 января 9 написанный».

Дальше шли рифмованные строки славословья, говорилось о его благотворительной деятельности, указывалось, сколько было на его средства отремонтировано и построено церквей в Чернигове, пожертвовано им золота и серебра на их украшение.

– Где же само захоронение славного казацкого старшины? – поинтересовался Владимир.

– Под нами находится склеп, где и покоится тело благочестивого раба Божьего Василия, прославленного многими богоугодными делами.

– Такого уж благочестивого? – засомневался Владимир. – Люди говорят, что отказался он от причастия перед смертью, не захотел облегчить душу исповедью.

– Мало ли что люди говорят! Жена у него была весьма набожная, Мария Васильевна Шуба, дочь православного священника, – она бы этого не допустила, – твердо произнес инок.

Владимиру вспомнилась найденная в книге из перечня Феликса информация, что в год смерти Василия Дунина-Борковского, в 1702 году, в Чернигове пропало бесследно три десятка человек, а два десятка скончались по причине анемии. Для тогда небольшого города потеря полсотни жителей не могла остаться незамеченной. И что значит «по причине анемии»? Медики анемией называют малокровие, которое может привести к летальному исходу. В памяти Владимира всплыло обескровленное тело Феликса на секционном столе.

10

Вечером Владимир прогуливался возле Валов, ему нравились здешние скверы. Он предпочитал ужинать в театральном ресторане, на открытой площадке с чудесным видом, а не в гостиничном, где его раздражали вечерние завсегдатаи. В основном это были базарные торговцы, гордо называвшие себя купцами, и старшие приказчики магазинов, которые приходили с вульгарными, размалеванными девицами или без них, и обычно все заканчивалось тем, что они напивались, горланили песни и били посуду.

В театральном ресторане собирались люди приличные, они старались не привлекать к себе внимания, занятые собой и собеседниками. В будние дни ресторан заполнялся едва ли на треть. Владимир проводил время в одиночестве, просматривая в ожидании своего заказа свежую местную газету.

Сегодня на душе у него было легко, он ощущал приятную расслабленность. Он уже стал привыкать к этому городу, к неторопливой провинциальной жизни и даже свыкся с обязанностями младшего лекаря в нервно-психиатрическом отделении городской больницы. В этот раз он задержался в ресторане, ушел оттуда одним из последних, и когда возвращался в гостиницу через парк, уже сгустились сумерки.

У выхода из парка он увидел подъезжающую карету и вздрогнул от неожиданности: это была та самая странная черная карета с плотно зашторенными окнами, угрюмым кучером с надвинутым капюшоном плаща на лицо, которая уже не раз привлекала его внимание. Карета остановилась метрах в тридцати от него. Владимир, действуя скорее интуитивно, чем руководствуясь какими-либо соображениями, спрятался за деревом и осторожно выглянул из-за него. Время было не очень позднее, но место – безлюдное. Наделенному от природы прекрасным зрением Владимиру сумерки не были помехой, он все хорошо видел.

На оконце кареты сдвинулась темная занавеска, из него выглянула девушка в широкополой шляпе со страусовым пером; нижнюю половину ее лица прикрывал газовый, полупрозрачный шарф. Очевидно, убедившись, что опасность ей не угрожает, она вышла из кареты. На ней были фиолетовый, облегающий фигуру жакет, который подчеркивал ее осиную талию, и широкая юбка до пят. Она двигалась легко и грациозно, но держалась настороженно. Эта девушка вызвала у Владимира ассоциацию с ланью, с опаской передвигающейся по лесу.

Все тут было странным: мрачная карета; темный наряд незнакомки, не подходящий для юной девушки, тем более в летнее время, когда барышни предпочитают более светлые и яркие тона; то, что половину ее лица скрывал шарф, словно она не хотела, чтобы ее узнали. И то, что она вышла прогуляться в сгущающихся сумерках по почти безлюдному парку в одиночестве, хотя могла попросить сопровождать ее хотя бы кучера. То, что она держалась настороженно, говорило о том, что она отдает себе отчет, какой опасности подвергается. Наверняка она знала об убийствах. «Что ее толкнуло на это? У нее здесь назначена тайная встреча, и она не хочет, чтобы кто-нибудь из знакомых случайно ее увидел? Она замужем, и у нее встреча с любовником? Или, что более вероятно, она не замужем и встречается с любимым, которого по каким-то причинам не хотят видеть зятем ее родители?»

Владимир пошел за ней, стараясь оставаться незамеченным. Он понимал, что тайная слежка за незнакомой барышней – это неприличный поступок, но нашел себе оправдание: он не следит за ней, а охраняет ее.

Становилось все темнее, в парке стали зажигаться газовые фонари. Впрочем, их тут было немного, и боковые аллеи тонули во мраке. Но барышню темень не пугала, она свободно ориентировалась в парке. Чтобы не потерять ее из виду, Владимир значительно сократил расстояние между ними, не опасаясь, что его присутствие будет замечено, – барышня ни разу не обернулась.

Они вышли на площадку перед пушками, здесь было более людно и светло от фонарей, прогуливалось несколько влюбленных парочек. Владимир даже увидел городового, по-видимому делающего обход. Шарф на шее барышни от быстрой ходьбы несколько сполз вниз, а на ее лицо на мгновение упал свет фонаря – и Владимир вздрогнул от неожиданности. Черты лица были безупречны, и оно было бы прекрасным, божественным, если бы не необычного цвета, красноватая кожа нижней части лица и слишком бледная верхней! Но, словно почувствовав его взгляд, незнакомка поправила шарф, снова скрыв свое лицо. «Может, это наваждение? Мне показалось?» – подумал озадаченный Владимир.

Незнакомка остановилась у крайней пушки, свет от фонаря до нее почти не доставал. «Тут назначена встреча», – предположил Владимир, приняв решение, что, как только встреча произойдет, он развернется и уйдет прочь. Однако время шло, барышня оставалась в одиночестве, влюбленные парочки ушли, возле пушек стало безлюдно. Владимир направился к незнакомке, и, когда он уже почти подошел к ней, она резко обернулась.

– Зачем вам понадобилось меня преследовать? Кто вы? – спросила она таким тоном, словно поинтересовалась, который час, и находилась при этом не в темном безлюдном месте с незнакомым мужчиной, стоящим в нескольких шагах от нее.

«Она давно заметила меня?» Владимир почувствовал, что краснеет, и попытался объяснить свое поведение.

– Врач городской больницы Владимир Иванович Шульженко, – представился он. – Я увидел, что вы в одиночестве идете по темному парку, и набрался смелости, без вашего на то позволения, вас сопроводить, для вашей же безопасности.

– Моей безопасности?! – с горечью воскликнула барышня.

В ее чудесных голубых глазах читалась тревога, хотя держалась она уверенно.

– В городе теперь неспокойно. – Владимиру не хотелось говорить об убийствах. – Лучше одной не бывать в вечернее время в пустынных местах.

– Вы напрасно беспокоились обо мне. – Незнакомка вдруг быстрым неуловимым движением достала из сумочки маленький блестящий пистолет, но направила его в сторону. – Как видите, я смогу за себя постоять.

Владимир вспомнил распотрошенное тело физически крепкого мужчины, лежащего на секционном столе, и подумал, что игрушечный пистолетик вряд ли защитит от неведомой опасности.

– И все же я бы вам не рекомендовал прогуливаться поздно вечером, – настойчиво произнес он. – Зачем понапрасну рисковать? Беда всегда приходит неожиданно, и человек может быть не готов к этому.

– Вы очень любезны и даете полезные советы, – с легкой иронией произнесла незнакомка. – Но мне уже пора.

Владимир был сконфужен и мысленно ругал себя. Увязался за барышней, полез с ненужными советами, а может быть, и помешал ей с кем-то встретиться. Ведь она наверняка шла сюда с какой-то целью!

Незнакомка кивнула, развернулась и пошла по темной аллее, но, сделав всего несколько шагов, обернулась. Фонарь, находившийся рядом, осветил ее лицо, вернее, верхнюю его часть, не прикрытую шарфом. В ее глазах была такая тоска! И это никак не вязалось с ее ироничным тоном. Спустя какое-то мгновение она отвернулась и пошла дальше.

Владимир не знал, что ему делать. Ее взгляд что-то ему говорил, но что?! Как ему поступить – снова тайком следовать за ней? Идти своей дорогой?

Он сорвался с места и чуть ли не бегом догнал незнакомку. Произнес прерывистым от волнения голосом:

– Вы позволите проводить вас до кареты? – Сердце Владимира замерло в ожидании ответа.

– Сделайте милость! – повернув в его сторону голову, бросила незнакомка, продолжая идти.

Сюда не доходил свет фонарей, и Владимир не мог видеть, что выражал ее взгляд. Тон ее голоса был ровный, без эмоций.

Владимир шел рядом с девушкой, горя желанием узнать ее имя, хоть что-нибудь о ней. Он ей представился, она же не сочла нужным назвать себя. Напрямую спросить, как ее зовут, Владимир счел неприличным – ей решать, назвать свое имя незнакомому человеку или нет. «Надо завязать разговор, все равно о чем».

– Позвольте поинтересоваться, вы живете здесь?

– А вы недавно сюда приехали? – ответила незнакомка вопросом на вопрос. – Откуда вы?

– Из Киева, родился и жил там до недавнего времени. Окончил университет Святого Владимира и приехал в Чернигов работать в больнице.

– Что же вас заставило приехать в нашу глухомань?

«Похоже, она местная», – обрадовался Владимир: хоть что-то смог узнать о незнакомке.

– Новые впечатления, новые лица. Захотелось испытать себя на новом месте.

– Вы не разочаровались?

– У меня нет для этого причин.

– Можно быть уверенным лишь в том, что ни в чем нельзя быть уверенным.

«Барышня весьма начитанная, цитирует древнеримского автора».

– Вы читали Плиния Старшего? – Владимир не мог скрыть своего удивления.

– Я знакома с произведениями многих античных авторов. Иногда мне кажется, что все, что происходит в нашем мире, давно предопределено.

– Может, и наша встреча свыше спланирована? – пошутил Владимир.

– Ничто в мире не происходит по воле случая, все имеет определенную цель, даже когда она нам остается неизвестной.

– Я уверен, что наша встреча не случайна и предопределена небесами. Дайте мне надежду на следующую встречу и назовите свое имя, прошу вас! – умоляющим тоном произнес Владимир.

Они как раз вышли из парка. Метрах в пятидесяти виднелась ожидавшая ее карета.

– Благодарю за приятную прогулку, – ушла от ответа незнакомка. – Дальше не стоит меня провожать.

Владимир растерялся:

– Я хотел бы…

Но девушка его прервала:

– Не забывайте, все не случайно. Если небесам угодно, моего желания не требуется. – И она направилась к карете, а расстроенный Владимир мог лишь проводить ее взглядом.

Внезапно она обернулась и посмотрела на него, или ему показалось, это был обман зрения? Карета тронулась и вскоре исчезла из вида. Владимир, пребывая в смятении, подошел к тому месту, где только что стояла карета, и увидел на земле платочек. «Возможно, он принадлежит незнакомке и поможет узнать ее имя!» Однако он не обнаружил на нем инициалов владелицы, он пах сладковатыми цветочными духами, и на нем осталось много пудры. Кто-то ради красоты явно переусердствовал с пудрой, неужели эта незнакомка? Все еще будучи под впечатлением от недавней встречи, он направился в гостиницу. Владимир никак не мог решить, почему его так заинтересовала незнакомка. Она пробудила в нем любопытство или другие чувства?

Владимир был рад, что все прояснилось и на самом деле таинственная черная карета не скрывала в себе никакой жуткой тайны, а всего лишь служила средством передвижения для загадочной молодой особы. Необычность цвета ее лица Владимир счел обманом зрения из-за плохого освещения. Он горел желанием вновь встретиться с этой барышней, может, в следующий раз она сбросит с себя покров таинственности? Он совсем ничего о ней не знал и мог надеяться лишь на то, что им предопределено встретиться снова.

11

На следующий день в психиатрическое отделение больницы неожиданно явился следователь Катасонов собственной персоной, и вскоре Владимира позвали в кабинет заведующего.

– Похоже, вы теперь в большей мере помощник следователя, чем мой, – хмурясь, произнес доктор Нестеренко, хотя сам он Владимира не сильно загружал, больше полагаясь на более опытного Ловцова.

– Простите, Илья Никодимович, я поговорю с господином Катасоновым и попрошу его больше не отвлекать меня от работы.

– Не горячитесь, Владимир Иванович, – пошел на попятную Нестеренко, – следователь Катасонов делает благое дело, борется с преступностью в нашем городе. Если ему понадобилась ваша помощь, что ж, извольте. – И тут же быстро добавил: – Только желательно, чтобы вас отвлекали не слишком часто, не в ущерб работе.

Войдя в кабинет заведующего, Владимир увидел, что тот вместе со следователем чаевничает, угощаясь баранками с маком.

– Я, наверное, позже зайду, – пробормотал Владимир и повернулся к двери.

– Проходите, Владимир Иванович! – остановил его Геннадий Львович, а Катасонов сразу отодвинул от себя стакан с недопитым чаем в серебряном подстаканнике. – Присаживайтесь и составьте нам компанию!

– Благодарю за приглашение, но я как раз помогаю доктору Нестеренко, и если у вас нет ничего срочного…

– Не беспокойтесь, у доктора Нестеренко найдутся помощники. – Интонация, с какой заведующий это произнес, говорила о том, что он не питает иллюзий относительно ценности Владимира как лекаря по душевным болезням.

– Да не стойте вы, Владимир Иванович, словно красна девица перед сватами, присаживайтесь! – пророкотал следователь. – Есть очень важный разговор!

Владимир сел на стул и выжидающе посмотрел на следователя, потом на заведующего: кто и что ему сообщит?

– Вы уже знаете, что в городе произошло три ужасных убийства и убийца до сих пор не найден, – заговорил следователь. – Мотивы убийцы неизвестны, способ умерщвления – обескровливание, что крайне удивительно. Убиты две молодые женщины и молодой человек. Предположительно женщины пропали в вечернее время, так как днем у них работает прислуга. О том, где женщины намеревались провести вечер, никто не знает. Одна женщина была замужем, муж находился в отъезде, другая – вдова. Каким образом они оказались в руках убийцы, неизвестно. Молодой человек пропал также вечером. С работы он ушел, а домой так и не пришел. Все три тела были обнаружены в Стрижне, недалеко от Красного моста. Неизвестно, были ли жертвы между собой знакомы, по крайней мере близкие это отрицают. Версии о мести, грабеже, сведении личных счетов, домогательствах были тщательно проверены и отвергнуты ввиду их несостоятельности. Остается предположить, что преступник психически болен и совершает убийства под влиянием своих жутких фантазий.

«Значит, адвокат рассказал Катасонову о нашем разговоре», – догадался Владимир.

– Поэтому требуется проверить всех, кто находился на излечении в психиатрическом отделении, на их причастность к этим убийствам. Хотя бы тех, кто здесь лечился последние пять лет.

Когда следователь закончил свою речь, заговорил заведующий отделением, доктор Бобров:

– Господин Катасонов попросил меня предоставить ему истории болезни наших пациентов, но, к сожалению, это невозможно, так как по закону мы обязаны соблюдать врачебную тайну. Dura lex, sed lex![21]

У следователя от возмущения вытянулось и побагровело лицо, видно было, что он едва сдерживается, чтобы не броситься в словесную атаку.

– Другое дело, если истории болезни наших пациентов изучит врач, состоящий в штате больницы, и после этого передаст господину следователю список лиц, которые теоретически, – заведующий отделением повторил с нажимом, – только теоретически могли быть причастны к этим ужасным преступлениям. Владимир Иванович, как вы смотрите на то, чтобы оказать помощь нашей полиции в этом деле – проанализировать информацию, содержащуюся в историях болезни наших бывших пациентов? Вы уже имеете представление о нашей работе, к тому же всегда можете получить квалифицированный совет, если что-то будет неясно.

– Все же я хотел бы самолично ознакомиться с этими документами! – прервал его следователь. – Или мой помощник мог бы этим заняться.

– Вот Владимир Иванович и будет вашим помощником. А если вас это не устраивает, выходите на попечительский совет, пусть он даст письменное указание на этот счет! – твердо произнес заведующий.

Следователь еще сильнее побагровел, но, видимо, все взвесив, согласился на эти условия.

Владимир понял, что его согласие – только формальность, за него уже все решено.

– Я не против, но если доктор Нестеренко не будет возражать.

– Не волнуйтесь, договориться с ним предоставьте мне, – сказал доктор Бобров и обратился к следователю: – Надеюсь, вы удовлетворены?

– Благодарю, Геннадий Львович! – с кислым выражением лица отозвался Катасонов.

– Тогда не смею вас задерживать! Владимир Иванович ожидает от вас дополнительных указаний.

– У меня вопрос, Геннадий Львович. Где я буду ознакомляться с историями болезни? – поспешил уточнить Владимир. – Кабинета у меня нет.

– Фельдшерская будет в вашем распоряжении, или вы хотите, чтобы я потеснил доктора Нестеренко?

– Подойдет и фельдшерская, – поспешно согласился Владимир.

– Владимир Иванович, будьте любезны, попросите доктора Нестеренко зайти ко мне – хочу его проинформировать о том, какое вы будете выполнять поручение.

Выйдя из кабинета, следователь, пытливо всматриваясь в лицо Владимира, пояснил:

– Вечером, к концу рабочего дня, будет приходить мой помощник, господин Лифшиц, и вы будете ему докладывать о результатах. Ему поручено проверять подозрительных особ, на которых вы укажете. Если вы найдете что-то чрезвычайно важное, то незамедлительно сообщите лично мне! И вас прошу, Владимир Иванович, будьте очень внимательны, не упускайте ничего из виду – убийца не должен проскользнуть сквозь расставленную нами сеть!

– Я все для этого сделаю! – пообещал Владимир.

– Мы на вас очень надеемся! – и Катасонов, откланявшись, ушел из больницы.

Владимир отправился к доктору Нестеренко, понимая, что разговор с ним будет неприятным. Нестеренко находился в своем кабинете и записывал в журнал, какие процедуры были проведены и какие лекарства выданы больным. В толстый блокнот он записывал свои наблюдения о состоянии больных, результатах лечения, и всегда после этого клал его в шкаф, дверцу которого закрывал на ключ. Владимиру было бы весьма любопытно ознакомиться с этими записями, он даже один раз осторожно намекнул на это Нестеренко, но тот сухо пояснил, что всё имеющее отношение к лечению больных отражено в журнале, а записи его личные и к работе не относятся.

Владимир не стал скрывать от доктора Нестеренко, по какой причине его хочет видеть заведующий отделением, и ожидал услышать от него упреки. Но тот спокойно это воспринял, правда, едко заметил:

– Раз уже все решено, так тому и быть. Выполняйте данное вам поручение, надеюсь, хоть в этом преуспеете.

Владимир обиделся подобной оценке его работы, но решил промолчать. Ведь он тут работает чуть больше двух недель, так что, понятное дело, у него пока не было возможности себя проявить. К тому же каждая работа имеет свою специфику и требует приобретения навыков и опыта.

Не дожидаясь возвращения Нестеренко, Владимир отправился к вездесущему Ловцову, у которого хранился ключ от архива. Тот не удивился его просьбе.

– Я уже получил указания от Геннадия Львовича на этот счет. – Ловцов, как всегда, был в курсе событий. – Вы будете работать в фельдшерской, я буду выдавать вам документы для работы, а вы в конце дня будете мне их возвращать.

– Я хотел бы сам подбирать истории болезни. – Владимир чувствовал раздражение и даже злость.

– Помилуй Бог, Владимир Иванович, вы там не сориентируетесь, утонете в этих бумагах! – со смехом произнес Ловцов. – Я вам помогу разобраться, да и Геннадий Львович считает, что так будет правильно. Вы в больнице человек новый и пока еще здесь не освоились.

– Давайте начнем работать, а там будет видно! – Владимир решил, что, если ему будут чинить препятствия, он сразу сообщит об этом следователю – так будет вернее.

Ловцов провел Владимира в архив. Это была крохотная комнатушка без окна, здесь едва помещались два стеллажа, плотно заполненные папками, журналами. Даже им двоим внутри было очень тесно. К торцам полок стеллажей были прикреплены таблички с непонятной аббревиатурой. Владимир растерялся при виде этого обилия документов, к тому же он все время за что-то зацеплялся.

– С какого года желаете начать? – поинтересовался Ловцов, на лице которого было написано: «Я же вам говорил!»

– С нынешнего. Наверное, были пациенты, выписанные не позднее чем два месяца назад?

– В наше отделение люди попадают на кратковременное излечение, а лечатся они тут годами, бывает, и до конца своей жизни, лишь ненадолго покидая эти стены, – сказал Ловцов. – За последние два месяца были выписаны три пациента, сейчас найду их истории болезни. – Ловцов вытащил стопку папок, видимо, мешавших ему добраться до нужных, и положил их плашмя на папки, стоящие вертикально. – Это уже умершие пациенты, – пояснил он.

Ловцов стал разбираться в бумажном царстве, сортируя папки, Владимир к нему приблизился, случайно плечом задел высунувшиеся с полки папки, и они свалились на пол. Владимир сконфузился и стал собирать папки, его взгляд невольно пробежал по надписям на них – там были указаны имя и фамилия пациента, дата открытия истории болезни, фамилия лечащего врача. Стоящие там даты его крайне удивили:

– Я понимаю, что надпись «выбыл» означает смерть. Тут эпидемия случилась, раз трое больных скончались за столь короткий период?

– Ни один из умерших не может быть тем убийцей, которого вы разыскиваете с помощью историй болезни, разве я не прав? – въедливо поинтересовался Ловцов.

– Не может, – вынужден был согласиться Владимир.

– Раз так, то вам и дела до них нет, – заключил Ловцов.

«А ведь он действительно прав. Тут хоть бы хватило времени и сил управиться с просмотром историй болезни живых пациентов», – подумал Владимир.

Ловцов передал ему внушительную стопку папок и напомнил:

– Не забудьте их вернуть вечером.

Выйдя из архива последним, Ловцов тщательно закрыл дверь на ключ.

Владимир отправился в фельдшерскую, где стояли несколько шкафов для одежды и личных вещей, а посредине – стол, за которым медперсонал чаевничал и обедал. Место было беспокойное и неудобное, фельдшер и санитар из отделения доктора Топалова как раз чаевничали, заняв часть стола, и, похоже, пили не только чай, так как недовольно и нервно заерзали при виде малознакомого лекаря с ворохом папок. Те, кто работал с доктором Топаловым, беря с него пример, держались независимо, вели себя заносчиво, как будто, непонятно по каким причинам, чувствовали свое превосходство над другими. Поэтому Владимир сразу, без обиняков сообщил:

– Геннадий Львович распорядился, чтобы я здесь выполнял порученную мне работу. Так что попрошу освободить стол!

Бурча что-то неразборчивое, фельдшер и санитар быстро все убрали со стола и покинули комнату. Владимир выбрал следующую тактику: в папке он находил историю болезни, внимательно ее изучал, знакомился с диагнозом, методами лечения, а затем просматривал журнал, в который ежедневно вносились записи, характеризующие состояние больного. Он искал упоминания о приступах агрессии и каких-нибудь необычных проявлениях заболевания. Время шло, дело продвигалось медленно, некоторые названия болезней были ему незнакомы, поэтому Владимир, чтобы не отрывать каждый раз от работы доктора Нестеренко, взял у него несколько толстых книг по психиатрии, чтобы в них находить нужную ему информацию. Только теперь Владимир осознал, как сложно будет выполнить данное ему поручение и насколько загадочна и удивительна человеческая психика.

Уже был поздний вечер, а Владимиру удалось пересмотреть документы только в половине полученных папок, в голове у него гудело, как буйный ветер в печной трубе. К нему заглянул Ловцов:

– Как ваши успехи? Вычислили злодея?

– Я не фокусник, чтобы вынуть его из кармана. Очень много информации приходится анализировать, поэтому работа продвигается не так быстро, как я рассчитывал. Я хотел бы взять оставшиеся папки домой, как вы на это смотрите? Поработаю перед сном.

– Прошу прощения, но Геннадий Львович категорически против того, чтобы папки со сведениями о больных покидали эти стены.

– Нельзя так нельзя. – Владимир пожал плечами. – Эти истории болезни подписаны лечащими врачами, Геннадием Львовичем и Ильей Никодимовичем. Выходит, никто из пациентов доктора Топалова не выписывался из отделения?

– Получить разрешение на ознакомление с историями болезни пациентов доктора Топалова можно только у него.

– Разве распоряжение заведующего отделением его не касается?

– Все же вам следует лично поговорить с доктором Топаловым, а лучше попросите об этом Геннадия Львовича, – уклончиво ответил Ловцов.

«Что это за тайны мадридского двора в обычной лечебнице для умалишенных? И почему у доктора Топалова особое положение, везде подчеркиваемое? Только из-за того, что он долгое время работал в знаменитой американской лечебнице и набрался там знаний? Поэтому у него необычные пациенты вроде девицы Волобуевой?» – рассуждал Владимир и подумал, что, пожалуй, стоит начать поиски как раз с пациентов доктора Топалова. Необычный доктор, необычные пациенты и необычные убийства – не прослеживается ли тут связь?

– Премного благодарен. – Владимир передал папки Ловцову, подумав, что стоило бы свести с этим шельмой более тесное знакомство. С его помощью он сможет получить интересующую его информацию быстрее, чем ломая голову над мудреными названиями психических заболеваний. Вот только чем его заинтересовать? Ему ничего не было известно о пристрастиях Ловцова, его предпочтениях.

– Дмитрий Фролович, как вы смотрите на то, чтобы нам вместе поужинать? Разумеется, я угощаю! Вы наверняка знаете приличный ресторан с музыкой, мы отлично проведем там время. – Владимир выжидающе посмотрел на Ловцова.

– Благодарю за предложение, но на этот вечер у меня другие планы. Может, как-нибудь в другой раз. – В глазах Ловцова читалась насмешка, он прекрасно понял, чем было вызвано приглашение, и Владимир вряд ли мог рассчитывать, что «другой раз» наступит.

«За что же так ценят Ловцова заведующий отделением и доктора? Я что-то не замечал, чтобы он делал то, чего не могут делать другие фельдшеры. Не считая того, что он больше хозяйственник, как и положено старшему фельдшеру. – И тут Владимира осенило: – Ловцов умеет хранить тайны! И значит, он многое знает! Но какие тайны скрывает эта обычная лечебница?»

– Всего вам хорошего и приятно провести вечер! – пожелал Ловцову Владимир, и тот ушел.

Владимир, выйдя из отделения, решил пройтись пешком до гостиницы, чтобы снять головную боль. Он шел не спеша, получая удовольствие от ходьбы, и дал себе обещание совершать такие прогулки регулярно и еще по утрам заниматься гимнастическими упражнениями, которые он перестал делать после отъезда из Киева. Отец будил его по утрам и строго следил за тем, чтобы Владимир занимался как следует.

Неожиданно его обогнал куда-то спешащий долговязый человек. Эта нескладная фигура Владимиру показалась очень знакомой!

– Господин Ташко? – крикнул Владимир, напрягшись: «Каким образом этот больной оказался здесь, в городе, в то время, когда он находится на излечении в психиатрическом отделении больницы? Или его сегодня выписали?» – Куда вы так спешите?

Ташко от неожиданности вздрогнул, взвизгнул, словно щенок, и даже немного присел. Развернувшись, он бросился к Владимиру и стал умолять его:

– Не губите, Владимир Иванович! Прошу вас!

– Как вы здесь оказались и почему? Кто вас отпустил?

– Владимир Иванович, голубчик, вы ведь понимаете, как тяжко находиться в неволе, все время взаперти, да и по домашней еде соскучился. Матушка вкусный борщец готовит, а какие телячьи котлетки! – Ташко плотоядно облизнулся в предвкушении трапезы. – Это нечасто бывает, ведь мы люди бедные, а требуется определенная мзда… ну, вы понимаете… чтобы дежурный санитар отпустил до утра. Но вы не подумайте ничего такого – я больше не безобразничаю!

– И все же ваше место в больнице!

Владимир хотел кликнуть извозчика и отвезти Ташко в больницу, но тут подумал: «Если безобидный Ташко может свободно за деньги выйти из отделения, то почему себе этого не мог позволить богач-психопат Лещинский? А ведь это удобно – иметь такое алиби: вроде сидишь под замком и в то же время вечером свободно гуляешь по городу. – Владимир тут же себя осадил: – Почему именно Лещинский сразу оказался у меня под подозрением? Только из-за того, что мне он неприятен? – Ему вспомнились слова Нестеренко в отношении Лещинского и „тихонь“, у которых неизвестно что на уме. – Надо присмотреться ко всем больным в отделении, ведь часто психические заболевания сопутствуют гениальности».

Убийца, имея такое «железное» алиби, может ничего не опасаться. «Но как узнать, что вечерами, ночами творится в палатах больных? Санитары не расскажут, не признаются в своем проступке, они ведь держатся за денежное место».

– Хорошо, господин Ташко, – сказал Владимир понурившемуся долговязому мужчине, наверняка в голове прокручивающему весь ворох неприятностей, которые грозят ему за самовольную отлучку. – Пожалуй, я пойду на то, чтобы не задерживать вас и не сообщать об этом вашем проступке заведующему отделением.

– Благодарю вас, Владимир Иванович! Вы меня спасли! – Ташко бросился к нему, порываясь поцеловать ему руку, но тот успел ее брезгливо отдернуть.

– Но, как говорится, услуга за услугу! – продолжил Владимир. – Вы должны мне сообщать, что делается поздним вечером и ночью в палатах отделения, кто из больных, как и вы, покидает их за деньги и кто из санитаров им это позволяет.

Долговязый Ташко снова загрустил, понимая, что легко покинуть больницу у него больше не получится. Чтобы закрепить соглашение, Владимир завел его в ближайший трактир и досыта накормил и даже разрешил выпить стопку водки. У быстро опьяневшего Ташко развязался язык.

Он рассказал, что услугами дежурных санитаров пациенты пользуются по мере необходимости, но нечасто и не все. Из их палаты это Яков Берштейн (Владимиру припомнился находящийся все время в движении улыбающийся коротышка, больной шизофренией), Петр Сидоров, когда его не тревожат лягушки в животе, и Костицкий (Владимир вспомнил застывшего во время их первой встречи в позе креста больного).

– Лещинский покидал лечебницу вечерами? – спросил Владимир о том, что больше всего его интересовало.

– А почему вы спрашиваете? Ведь Лещинский уже выписался, – удивился простодушный Ташко.

– Мы договорились, что вы ответите на все мои вопросы! – жестко напомнил Владимир.

– Да, он уезжал, и очень часто. За ним приезжала карета.

– Какая карета?! – насторожился Владимир, вспомнив вечернюю встречу с удивительной пассажиркой не менее странной кареты, которая до этого его пугала.

– В темноте не рассмотрел – большая, много лошадей запряжено. Я вышел следом за ним, но не успел дойти до кареты, как Лещинский уже на ней уехал.

– А из других палат кто вечером уходил? В частности, из палат доктора Топалова.

– Не помню, ведь кому-то надо сегодня, а другому завтра или послезавтра. Я ведь специально не вел наблюдения.

– Теперь вам придется их вести и обо всем рассказывать мне. Как и о любых странных событиях, происходящих ночью в отделении.

– Странных?! – Ташко рассмеялся кудахчущим смехом. – Ведь мы там все странные.

– Не поверю, чтобы вы не видели, как кто-то из больных Топалова уходит из отделения! Раз вы не хотите быть со мной откровенным, наше соглашение недействительно!

Ташко поменялся в лице и оглянулся перед тем, как едва слышно сообщить:

– Художник вечером уходил… А еще Скибинский.

– Почему вы их не хотели называть? Чего вы боитесь? – строго спросил Владимир.

Ташко наклонился к нему, обдав запахом недавно съеденного – сильнее всего пахло луком, – и тихо произнес:

– Доктор Топалов – страшный человек! Он не любит, когда кто-нибудь сует нос в его дела, интересуется его пациентами.

– Что это за художник?

– Иероним Велиал, наш местный художник, настоящее имя – Иван Половица. Стал рисовать всякую чертовщину, взял этот ужасный псевдоним – вы же знаете, что он означает?

– Велиал, или Белиал – падший ангел. За картины не попадают в психиатрическую лечебницу, как он тут оказался?

– Не знаю, нам запрещено общаться с пациентами доктора Топалова.

– Но уши у вас, Ташко, есть? Как он себя ведет? Проявлял ли агрессию?

– Не слышал ни о чем таком – вроде тихий.

Владимиру вновь припомнились слова Нестеренко, что следует опасаться «тихонь». А тут «тихий» художник, считающий себя падшим ангелом и свободно покидающий лечебницу вечерами. Сама судьба послала Владимиру удачу в виде неожиданной встречи с Ташко! Он почувствовал, что напал на след убийцы, хотя внутренний голос советовал не торопиться, не делать скоропалительных выводов.

– А Скибинский что собой представляет?

– Григорий попал в наше отделение на почве употребления крепких напитков, черти ему мерещатся и тому подобное.

«Не может быть, чтобы у доктора Топалова был на излечении обычный алкоголик!» – подумал Владимир.

– Кто он, чем занимался?

– Богатый человек, в Алексеевском пассаже у него пошивочное ателье.

Вскоре, поняв, что больше ничего интересного у Ташко не выведает, Владимир его отпустил и в хорошем настроении отправился в гостиницу.

12

Разговор с Ташко не выходил у Владимира из головы. Он убедился в том, что в лечебнице происходит что-то необычное и связано это с доктором Топаловым и его пациентами. То, что любой больной имеет возможность покинуть вечером лечебницу, убеждало его в том, что убийцу следует искать именно здесь. Психически больные могут сильно отличаться друг от друга, лишь часть их склонна к агрессии – явной или скрытой. Внешние признаки агрессивного поведения могут и не присутствовать, агрессивность может проявиться внезапно, без каких-либо видимых причин, как реакция на внутренние стимулы, фантазии.

Лещинский – психопат, и доктор Нестеренко прав, он не станет заранее планировать убийство, он может его совершить под воздействием нахлынувших эмоций. Ташко упомянул о черной карете, ожидавшей Лещинского возле больницы, но неужели таинственная барышня хоть как-то с ним связана? Или это просто совпадение? Мало ли в городе карет! Ночью, в темноте, они все выглядят черными. Владимиру очень хотелось, чтобы это оказалось всего лишь совпадением.

Более загадочные личности – больной художник и сам доктор Топалов. Безусловно, если сообщить следователю, что рассказал Ташко, он сразу возьмет в оборот художника, возможно, выбьет из него признательные показания. Санитаров-мздоимцев уволят, в отделении наведут порядок, и в ночное время никто не сможет его покинуть. Но что, если убийца не художник? Тогда он затаится, какое-то время не будет убивать, косвенно подтверждая вину художника. Однако рано или поздно убийца покинет лечебницу, снова возьмется за свое – и вскоре обнаружат очередной труп.

Поэтому Владимир решил пока не рассказывать всего следователю, попытаться самому в этом разобраться. К тому же теперь Ташко станет его глазами и ушами в отделении. Но его мучили сомнения в правильности своего решения.

«А если у меня не получится вычислить убийцу? Если он вновь отправится на охоту и будет новая жертва, а я не смогу ему помешать? – Тут Владимира осенило: – Убийца обескровливает жертвы не на улице, а в своем логове. Это должно быть обособленное здание, где никто не бывает. Возможно, это его собственный дом или дом, в котором давно никто не живет». Перед мысленным взором Владимира возник заброшенный дворец Дунина-Борковского – он вполне подходил для этого! Нужно было выяснить, в чьей собственности он сейчас находится и возможно ли туда проникнуть, а кроме того, где проживают доктор Топалов, безумный художник Половица, больной Скибинский. Неизвестно, как пропали женщины, но брат Кати Феликс явно шел на встречу. Поэтому надо расспросить Катю, узнать, с кем поддерживал отношения ее брат, хотя, наверное, об этом полиции уже известно.

Для более оперативной связи с Ташко Владимир решил найти себе жилище как можно ближе к больнице. Его план заключался в следующем: когда за Иваном Половицей приедет карета, Ташко должен будет заплатить санитарам, раньше художника выйти из отделения и сообщить об этом Владимиру. А он уже проследит за каретой, и если подозрения получат подтверждение, то он немедленно сообщит обо всем следователю, в противном случае исключит художника из списка подозреваемых.

На следующий день Владимир снова засел за изучение журналов и историй болезни, но делал это уже не так рьяно и дотошно, как накануне. Он считал, что важнее узнать как можно больше о докторе Топалове и художнике Половице.

В обед Владимир отправился в библиотеку.

– Ваш брат был знаком с художником Иваном Половицей?

Катя крайне удивилась вопросу.

– Художник Половица известен всему городу благодаря своим странным выходкам. Но не думаю, что Феликс был с ним близко знаком – они совершенно разные люди.

– Интересно, чем же «прославился» художник?

– Он рисовал обнаженных блудниц в объятиях мужчин… с ликами всем известных святых! Церковь была возмущена! Объявил себя падшим ангелом, повелителем духов потустороннего мира, обрядился в монашескую рясу, поверх нее надевал черный плащ с остроконечным капюшоном – и в таком виде ходил по городу.

Владимир вспомнил, что так был одет кучер, сидевший на облучке кареты незнакомки. «Художник убегает из лечебницы для того, чтобы стать кучером, пусть и прелестной барышни? А почему бы и нет, если он влюблен? Влюбленные готовы совершать сумасбродства».

– Где и на что художник жил? Ведь не продажей своих картин!

– У него свой дом, доставшийся ему после смерти родителей. Он расположен за Стрижнем, где именно – не знаю. Он рисовал вывески для трактиров, магазинов, писал на заказ картины, делал копии полотен знаменитых художников. О нем говорили, что очень талантлив, вот только бес в нем сидит.

У Владимира четко заработала мысль: «У художника есть свой дом, где он живет один. Он вполне может привозить туда свои жертвы и без помех расправляться с ними. И освобождаться от тел ему просто – переезжая ночью Красный мост. В темноте мертвеца не отличишь от живого, одно движение – и тело летит с кареты через перила моста в реку! – Тут Владимира обдало жаром. – Но в таком случае пассажирка в карете не могла не знать обо всем этом!»

– Кареты у него нет?

– Вы что?! – Катя опешила. – Он и на извозчика не мог потратиться, в основном ходил пешком в своем странном одеянии.

– Жаль, что неизвестен адрес его места жительства.

– Если нужно, я узнаю.

– Буду весьма признателен. – Владимир посмотрел на часы и вздохнул. – Пора на работу! – Он видел по глазам девушки, что она хочет продолжить разговор, но больше задерживаться не мог.

В отделении его поджидал следователь Катасонов со своим помощником – молодым человеком с тонкими усиками, в темном пиджаке и котелке.

– Лифшиц, Яков Давыдович, – представил Катасонов помощника и недовольным тоном добавил: – Как я погляжу, вы не особенно горите, выполняя мое поручение! Мы вас полчаса дожидаемся!

– Прошу меня простить, я ездил обедать. Работа продвигается, но не так быстро, как нам хотелось бы.

Владимир завел их в фельдшерскую, усадил за стол и показал, как он изучает документы в каждой папке, сверяется с журналом, в книгах выискивает симптомы заболеваний, узнает, характерно ли для того или иного заболевания агрессивное поведение. В заключение Владимир высказал свое мнение об убийце:

– Если убийца и в самом деле психически больной человек и был на излечении в нашем отделении, то о нем можно сказать следующее. Он не психопат, не истерик, а больной, живущий своими фантазиями. Для него они само собой разумеющееся и не требуют доказательств своей реальности, как растущее дерево во дворе, дом, в котором он живет. Своими фантазиями он ни с кем не делится, полагает, что обладает чрезвычайной тайной. В поведении его окружающие замечают странности, но не видят в них ничего угрожающего, считают его чудаком. Свои преступления он готовит заранее, скорее всего, придумал какой-то ритуал или прочитал о чем-нибудь подобном. И во время этого ритуала он расправляется с жертвой. Для него главное не само убийство, а соблюдение некого ритуального действа. По натуре этот человек замкнут, неразговорчив.

Катасонов пару раз хлопнул в ладоши и иронично произнес:

– Достойным окончанием вашего спича, Владимир Иванович, было бы назвать имя убийцы, но раз оно вам неизвестно, это все домыслы! Верны или неверны ваши умозаключения, мы узнаем, лишь когда разоблачим преступника.

– Я предполагал, что мои рассуждения вас заинтересуют и помогут хотя бы составить представление о том, кого мы ловим, – разочарованно произнес Владимир.

– Преступников разыскиваем мы, а вы нам только помогаете! – напыщенно произнес Катасонов, потом, очевидно решив, что был излишне резким, добавил: – Мы делаем общее дело, но каждый на своем месте. Я вас очень прошу, Владимир Иванович, как можно быстрее закончить просматривать папки и выявить подозреваемых для проверки. Для этого у вас все есть!

– К сожалению, имеются сложности, требуется ваша помощь, – возразил Владимир и рассказал об особом положении доктора Топалова и его пациентов.

Лицо Катасонова от злости стало свекольного цвета, и он сразу направился в кабинет заведующего отделением. Владимир посчитал, что его вскоре позовут, но Бобров и Катасонов обошлись без него и, судя по всему, не поскандалили. Торжествующий, сияющий Катасонов вышел из кабинета, а заведующий отделением велел позвать доктора Топалова:

– Вам предоставят любые документы и без всяких ограничений! – сказал следователь Владимиру.

– Как вам это удалось? – поразился тот, не ожидая, что так легко решится вопрос.

– Позвонили председателю попечительского совета, господину Верещагину, умнейшему человеку. Он сразу дал разрешение, а указания Олега Вениаминовича не обсуждаются. Так что, Владимир Иванович, за работу! Ожидаем от вас более конкретных результатов.

Попрощавшись со следователем и его помощником, Владимир пошел искать Ловцова и в коридоре столкнулся с доктором Топаловым. У него, как обычно, был невозмутимый вид и горделивая осанка, но в этот раз он не прошел мимо Владимира, как мимо пустого места, а скользнул по нему мерзким взглядом, от которого молодого человека передернуло. В этом взгляде не было эмоций, а только холодная расчетливость – так смотрит кобра, оценивая ситуацию перед тем, как напасть на жертву.

Ловцов, когда Владимир попросил принести ему истории болезни пациентов доктора Топалова, в частности Ивана Половицы и Григория Скибинского, удивленно на него посмотрел:

– Вас ведь интересуют больные, которые уже покинули наше отделение!

– Мне поручено ознакомиться с историями болезни всех больных отделения, без исключения. И мне сказали, что препятствий не будет. А что, вас об этом не предупредили?

– Дело в том, что истории больных, которых сейчас лечит доктор Топалов, находятся в его кабинете, и они ему постоянно нужны.

– Все же сходите к нему и попросите необходимые мне истории болезни! – потребовал Владимир.

Ловцов посмотрел на него с удивлением, в его взгляде читалось: «Новичок слишком много на себя берет! Еще недавно заглядывал мне в рот, а сейчас командует». Прищурившись, зло блеснув глазами, он отправился к доктору Топалову. И произошло невероятное – он вернулся через пятнадцать минут с нужными Владимиру историями болезни.

– Доктору Топалову сегодня требуется раньше уйти, поэтому можете с ними поработать. Завтра, если вам еще что-нибудь понадобится, доктор Топалов вам это предоставит, но только в том случае, если это не нарушит процесс лечения больных, – все же здесь больница, а не полицейское сыскное отделение.

13

С того времени, как Владимир приехал в Чернигов, он впервые испытал удовлетворение от своей работы. Одно дело ходить тенью за доктором Нестеренко, обучаясь азам психиатрии, специальности, с которой он не думал связывать свое будущее, другое – получить свободу действий и рассчитывать на свои ум и умения, занимаясь чем-то сродни творчеству. Правда, это занятие тоже было временным, но теперь он ощущал свою значимость, видел практическую пользу от своих действий – а он был уверен, что напал на след преступника!

Художник Половица идеально подходил на роль убийцы. В его истории болезни значился диагноз «маниакально-депрессивный психоз», а когда Владимир подробно познакомился с описаниями этого заболевания, то был поражен многоликостью его проявлений. В частности, у больного могут возникать бредовые идеи, которые обусловливают в дальнейшем проявление агрессии. Жил художник в одиночестве в собственном доме за Стрижнем, в любой день вечером мог покинуть больницу, и если это он был кучером черной кареты, то и транспорт у него для похищения жертв и избавления от их тел имелся.

Владимир задумался: «Художник из-за своего заболевания вполне соответствует нарисованному мною портрету преступника. Теперь осталось только найти доказательства того, что это он совершил преступления, и этим пусть займется полиция». Однако Владимира что-то остановило, и он не отправился к следователю сразу же сообщить о сделанных им выводах.

Внешности художник был обычной, непримечательной, хилого сложения, говорил тихо, умно, ничто в нем не настораживало. Сообщи Владимир следователю все, что узнал о нем, тот, наверное, посчитал бы, что убийца найден, и стал бы допрашивать его с пристрастием, как часто случается в полиции. Владимир не ломал себе голову над тем, виновен или невиновен художник, и обязательно рассказал бы о нем следователю, если бы не незнакомка из парка. Что-то тут не сходилось: прелестная пассажирка, видимо, владелица экипажа, произведшая на него самое приятное впечатление, и безумный художник, ночами сбегающий из лечебницы, чтобы исполнять обязанности кучера, а еще поохотиться за потенциальными жертвами и расправиться с ними чудовищным способом? Ташко упоминал о черной карете, которая приезжала за Лещинским, но, по-видимому, это были две различные кареты. Владимир горел желанием вновь встретиться с незнакомкой из кареты, он решил разобраться во всем этом, а уж потом сообщить следователю о том, что стало ему известно.

Для начала Владимир вечером прошелся по улицам, расположенным возле больницы, и нашел дом, в котором сдавалась комната, вернее, уговорил хозяев, пожилую семейную пару, сдать ее ему. Хозяев прельстила не столько возможность подзаработать, сколько то, что он лекарь и всегда сможет дать совет, ведь хозяин, крючконосый старик, ужасно страдал от подагры. Условия жизни в этом доме были гораздо хуже, чем в гостинице: не было электричества, умываться приходилось, налив воду в тазик, обстановка была убогая, по двору вольготно разгуливали три десятка кур, повсюду оставляя следы своего пребывания. Не было под боком ресторана и услужливого мальчишки, которого можно послать за съестным или еще за чем-нибудь. Зато новое место жительства имело одно неоспоримое преимущество – окна комнаты Владимира смотрели прямо на входную дверь психиатрического отделения больницы. В его намерения не входило по ночам следить за тем, кто и когда выходит из отделения, да и невозможно было бы что-либо разглядеть в темноте, которую не могли рассеять редкие уличные фонари. Эта роль отводилась Ташко, с недавних пор глазам и ушам Владимира, и теперь тот сможет своевременно сообщить ему о том, что художник покинул отделение.

Переселяться Владимиру предстояло на следующий день, так как хозяева должны были привести комнату в надлежащий порядок, и он надеялся, что этой ночью ничего не произойдет.

Выйдя из дома, в котором ему теперь предстояло жить, Владимир отправился на поиски экипажа, собираясь поехать в гостиницу. Для этого ему требовалось пройти к главному больничному корпусу, выходящему фасадом на улицу.

И тут он увидел, как к психиатрическому отделению подъехала карета, из нее вышли двое и вошли внутрь. У Владимира от неожиданности екнуло сердце. Он чуть ли не бегом бросился к отделению. Когда он, запыхавшийся, оказался там, карета продолжала стоять у входа. Это был частный экипаж и совсем не тот, на котором разъезжала незнакомка. Кучер, широкоплечий усатый мужчина, флегматично, с сонным видом, сидел на облучке.

– Скажи, любезный, кого ты сюда привез? – обратился к нему Владимир.

– Тебе какое дело?! – бросил кучер и презрительно сплюнул сквозь зубы.

– Я работаю здесь лекарем! – со злостью произнес Владимир, возмущенный наглостью кучера. – Ты, верно, больного сюда привез?

– Кого я привез, вас не касается, – слегка понизил тон кучер.

Владимир стал нервно барабанить в дверь, но дежурный санитар Прохор долго не открывал.

– Кто только что вошел в отделение? – напустился на него Владимир, намереваясь войти внутрь, но санитар загородил вход своей громоздкой фигурой.

– А вы куда? – Санитар и не думал его впускать.

– На работу! Ты что, меня не узнаешь, Прохор?! – Владимир готов был наброситься на санитара.

– Я-то вас узнал, только вы работаете днем, а сейчас почти что ночь!

– Кого ты впустил в отделение?! Посторонних?! На каком основании не впускаешь меня – лекаря, тут работающего?! Чья карета стоит у входа?! Я сейчас же поеду к Геннадию Львовичу и сообщу о творящихся здесь безобразиях!

Санитар перепугался:

– Успокойтесь, Владимир Иванович! Тут полный порядок, в отделении нет посторонних. Это приехал доктор Топалов, возле входа стоит его карета.

– У доктора Топалова есть собственная карета? – переспросил ошеломленный Владимир. – Почему я раньше ее не видел?

– Откуда мне знать, Владимир Иванович. – Санитар, решив не нервировать сумасшедшего лекаря, пояснил: – Карета только привозит и отвозит господина Топалова, не ожидает его у входа, поэтому вы ее и не видели.

– Кто с ним приехал?

– Никого с ним не было! – быстро произнес Прохор, но по его бегающему взгляду Владимир понял, что тот говорит неправду. – Если желаете, можете сами спросить об этом у доктора Топалова, – хитро прищурившись, предложил санитар, предполагая, что к высокомерному доктору новенький лекарь побоится обратиться.

– Очень хорошо, я так и сделаю, – и Владимир, отстранив пораженного санитара, вошел в отделение.

Доктора Топалова он застал в кабинете, там больше никого не было.

– Что вам здесь нужно?! – резким тоном спросил доктор, когда Владимир, постучав, вошел, не дожидаясь ответа.

– Увидел, что вы приехали в отделение, подумал, может, здесь что-нибудь произошло, и вернулся.

– Благодарствую! Ваша помощь мне не требуется сейчас и не потребуется впредь. Я вечерами часто приезжаю сюда поработать, понаблюдать за тем, как ведут себя мои больные.

– Прошу прощения, но мне показалось, что вы зашли в отделение не один.

– Вы ошибаетесь! – повысил голос всегда холодно-спокойный доктор Топалов, видимо, вопрос Владимира был ему очень неприятен. – Вас приняли на работу лекарем, а не полицейским шпиком! Немедленно покиньте мой кабинет, и впредь попрошу со мной общаться через третьих лиц, через того же фельдшера Ловцова!

Владимир понял, что перегнул палку, проявив настойчивость, доктор не должен отчитываться перед младшим лекарем. Он молча развернулся и, не попрощавшись, вышел из кабинета.

«Топалов, конечно же, может не отвечать на мои вопросы, но я уверен в том, что он приехал не один. Кого он привез и зачем такая таинственность? Что за этим кроется?»

Доктор Топалов вызывал у Владимира все больше подозрений: простой врач может позволить себе иметь карету, и для чего она ему? Гораздо проще и дешевле ездить на работу и с работы в наемном экипаже, чем содержать карету, лошадей, платить жалованье кучеру. И ведь это не открытая коляска, а большая крытая карета! Нужна она разве что для того, чтобы не было видно, кто в ней едет. Пассажир, приехавший с доктором, все более интересовал Владимира и представлялся ему загадочной особой.

Внезапно молнией сверкнула мысль: «А ведь таинственному убийце нужен транспорт, чтобы похищать жертв и избавляться от их тел, и крытая карета лучше всего для этого подходит! Доктор Топалов – убийца?!»

Несмотря на неприязненное отношение к этому человеку, это предположение показалось Владимиру абсолютно нелепым, абсурдным! Разве может врач, давший клятву Гиппократа, быть убийцей? Но тогда что за тайну скрывает доктор Топалов?

Владимир хотел вызвать из палаты Ташко, но санитар Прохор поджидал его в коридоре и сопроводил до выхода. Показать, что его и Ташко связывают какие-то особые отношения, Владимир посчитал недопустимым, ведь этот пациент не должен был вызывать подозрений.

Владимира мучили все эти вопросы, и он должен был хотя бы попытаться найти на них ответы, поэтому он решил отправиться в гости к адвокату Семыкину, знающему много чего обо всех известных людях Чернигова. А такой неординарный человек, как доктор Топалов, вряд ли не удостоился внимания адвоката.

На этот раз горничная Клава встретила Владимира любезной улыбкой и сразу проводила в гостиную, и лишь потом отправилась звать хозяина, работавшего в кабинете. Петр Семенович незамедлительно вышел к гостю. Он был в богато вышитом длинном халате, из-под которого виднелись брюки и тапочки с загнутыми носками на восточный манер. На голове у него красовалась красная турецкая феска с кисточкой.

– Я безмерно рад вашему приходу! – воскликнул адвокат. – Сейчас я веду порядком поднадоевшие мне скучные дела – рутина рутиной! А я человек творческий, мне бы что-нибудь интересное, чтобы был полет фантазии. Пусть дело будет весьма сложное, но не обыденное. Нам, адвокатам-крючкотворцам, иногда хочется чего-нибудь неординарного. Хотя бы этого! – Петр Семенович скользнул рукой по своему наряду. – Представил, что нахожусь в кофейне на берегу Золотого Рога, напротив того места, где смешиваются воды залива и Мраморного моря. Пью чудесный ароматный кофе! Вы бывали в Стамбуле?

– К сожалению, нет. – Владимир не стал уточнять, что дальше Киева и его окрестностей никуда не ездил и свое первое более дальнее путешествие совершил в Чернигов.

Адвокат усадил Владимира на диван, приговаривая:

– Обязательно побывайте! Чем вы желаете угоститься, пока я буду приводить себя в надлежащий вид? Может, кофе – крепкий, настоящий турецкий? Или красный чай, тоже турецкий? А может, вы предпочитаете зеленый или черный чай?

– Благодарю, красный чай – это для меня более заманчиво. Но зачем же вам переодеваться? Это же не званый вечер.

– Мой дорогой друг, у каждого свои причуды, и раз вы не против, то я не буду менять свой наряд. – Адвокат сел рядом с Владимиром на диван и крикнул: – Клава, принеси нам красного чаю в турецких стаканчиках!

Затем он продолжил:

– Везде хватает чудиков, наверное, каждый в душе немного чудак, вот только не каждый рискнет таковым себя проявить. Лет двадцать тому назад в Чернигове жил врач Степан Данилович Нос. В своей усадьбе он устроил «курень» по запорожскому образцу, носил синие шаровары и прочие атрибуты украинского одеяния, распевал под звуки бандуры и гитары украинские песни. На этой почве у него даже вышел нешуточный конфликт с полицмейстером, и, как истинный запорожец, исчерпав аргументы, он разбил об голову полицейского старинную гитару. Ну а я, когда дела держат меня в Чернигове на привязи, а скука одолевает, путешествую, не выходя из дома. Для этого требуется не так много – что-нибудь из колорита той местности, куда вы мысленно отправляетесь. Например, гаванские сигары – для путешествия на Кубу, пончо – если вы собрались к американским индейцам, любая местная мастерица вам его изготовит. Но если вы решили прогуляться по храмам Индии, вам потребуется значительно больше антуража.

– Очень любопытно! – вежливо произнес Владимир, его мысли были далеки от рассуждений романтичного адвоката.

– Судя по вашему сосредоточенному виду, вы явились ко мне, так как вас что-то беспокоит, – улыбнулся адвокат, наконец почувствовав состояние своего собеседника. – Неужели это как-то связано с упырем Дуниным-Борковским?

– Отнюдь. Меня интересует другой человек. Что вы можете сказать о докторе Топалове из городской больницы?

В гостиную вошла Клава, неся на подносе необычные изящные стаканчики, слегка суженные в пояске и наполненные красноватым чаем. По форме они напомнили Владимиру лабораторную посуду.

– Это же ваш коллега, а вы спрашиваете у меня? – удивился адвокат, но, заметив, что Владимир нахмурился, мягко продолжил: – С доктором Топаловым Максимом Максимовичем я знаком лично, обращался он ко мне с поручением. Согласен, он мало располагает к поддержанию дружеских отношений, внутри он словно натянутая струна.

– Я слышал, он работал в известной американской клинике, затем вынужден был приехать сюда, чтобы поддержать больную престарелую маму.

– Верно, они живут по соседству. Его мама уже года три, как не выходит и никого не принимает.

– У Топалова свой дом?

– Построил этот дом его отец, Максим Петрович, имевший в собственности несколько лесопилен. Он отправил юного Максима Максимовича на учебу за границу, где тот прижился и, по-видимому, не собирался возвращаться. Когда скоропостижно скончался от инсульта отец, больная мама вызвала сюда сына, и тот незамедлительно приехал. Это было лет пять назад.

– Кто в их доме живет кроме него и матери?

– Наверное, прислуга имеется, я у них не был. И не слышал, чтобы они кого-нибудь принимали после смерти его отца.

– Далеко этот дом находится?

– Любопытствуете? Даже не спрашиваю, почему он вас так интересует. – Петр Семенович взял листок бумаги и нарисовал, как к нему подъехать.

– Огромное спасибо.

– Пока мы с вами беседовали, чай наш слегка остыл, не желаете ли подогреть его коньячком? Есть чудесный, ароматный с Кавказа. – Заметив ироничную улыбку, промелькнувшую у Владимира на губах, он понял ее смысл. – Не из нашего «Кавказа», а с настоящего – мне привезли. Получше «шустовского» будет. А может, наливочки?

Отведав коньяка и допив чай, Владимир распрощался с гостеприимным хозяином. Сев в коляску, он показал извозчику нарисованный адвокатом план.

– Вначале заедем сюда, а потом отвезешь меня к гостинице «Царьград».

Извозчик флегматично кивнул, и коляска тронулась. Дом Топалова находился не на главной в этом месте улице, а на одной из небольших улочек. Владимир понял, почему адвокат нарисовал план, – было трудно объяснить местоположение дома. Выйди сейчас Владимир из коляски и останься тут один и без плана, обратной дороги он бы не нашел.

Дом Топалова был самым крайним, стоял на отшибе, дальний конец участка выходил к заболоченному берегу речки Стрижень. Это был длинный одноэтажный серый дом с мансардой, на очень высоком цоколе, видимо, из-за весенних разливов речки. Владимир велел кучеру остановиться, не подъезжать к дому, и вышел из коляски.

Усадьбу окружал высокий глухой забор, за которым виднелись запущенные фруктовые деревья. Не успел Владимир приблизиться к этому забору, как из-за него донеслось злобное рычание собаки, перешедшее в яростный лай. Было слышно, как крупное животное прыгает на забор, сотрясая его, гремя цепью. Владимиру оставалось только отступить подальше в темноту.

Несмотря на непрекращающийся собачий лай, дом оставался неосвещенным. Он выглядел каким-то необжитым. Однако Владимир не сомневался, что в окно кто-то смотрит, чтобы узнать причину ярости собаки. От усадьбы исходила враждебность, место было безлюдное, вроде и в городе, но поодаль от других усадеб. Владимир посмотрел в сторону заросшего камышом выше человеческого роста берега Стрижня и невольно подумал, что если тут бросить что-нибудь в воду, то это обязательно снесет вниз, к Красному мосту, туда, где были найдены тела трех жертв таинственного убийцы. В памяти всплыло обнаженное сизое тело Феликса, брата Кати, только оно было не на секционном столе, как во время вскрытия, а медленно двигалось по течению реки, то поднимаясь к поверхности, то опускаясь ближе к дну, шевеля руками и ногами, как живой человек. Владимир потряс головой, чтобы отогнать наваждение.

14

Ранним утром Владимир переехал на новое место жительства. Своим внезапным отъездом он привел в недоумение и заставил нервничать портье гостиницы: неужто не понравилось жильцу обслуживание или он нашел гостиницу получше? Владимир ловко ушел от расспросов портье, заставив того еще больше переживать и ломать голову, пытаясь найти причину. Но как бы портье удивился, если бы узнал, куда переехал Владимир, сменив комфортный номер на полутемную комнату и отсутствие всяких удобств. Владимир, конечно же, был не в восторге от своего переезда. «Даст Бог, все благополучно закончится, немедленно подыщу себе приличное, с удобствами жилье», – подумал он.

Днем Владимир нашел возможность переговорить с Ташко, не дав тому выйти из уборной. Хотя в отделении везде поддерживались чистота и порядок, место это было малопригодным для беседы по многим обстоятельствам. Но ничего другого Владимир не мог придумать, ведь вести больного в фельдшерскую или общаться с ним на виду у всех в коридоре было бы еще хуже. Поэтому Владимир с ходу атаковал Ташко вопросами, пытаясь прояснить события вчерашнего вечера.

– С кем вчера вечером приехал доктор Топалов?

Ташко, утром принявший лекарство на основе брома, был полусонный и заторможенный, он недоумевающе смотрел на Владимира, видимо, не совсем понимая, чего от него хочет приставучий лекарь.

– С кем приезжал доктор Топалов? – переспросил Ташко, пытаясь уловить суть вопроса. – С кем мог приехать доктор, как не сам с собой?

– Ташко! Вы хотите безвылазно и бессрочно находиться в отделении?! – угрожающе произнес Владимир. – Забыть о борще и котлетах вашей маменьки? Это я вам устрою! И много еще другого не менее приятного!

– Что вам нужно? – В глазах Ташко появилась тревога, его взгляд стал осмысленным.

– Вчера вечером я видел, как доктор Топалов приехал сюда, и он был не один. Кто с ним приехал?!

– А, вот вы о чем… – Ташко, похоже, немного успокоился. – Он привез женщину, как обычно.

– Какую женщину? Вы ее видели? – Владимир был поражен и почему-то сразу вспомнил незнакомку из парка.

– Ту, что и всегда… Или другую… Я ее не видел, в это время нам запрещают выходить в коридор, и мы только слышим кое-что. А многое можно услышать, даже если прикладывать ухо к двери?

– Топалов ее привез, а потом отвез?

– Обычно он ее здесь оставляет на некоторое время.

– Где?

– Не знаю, она никогда не выходит в коридор.

– Вы уверены, что она все еще находится здесь?

Послышались приближающиеся шаги, и Владимир, резко оборвав разговор, вышел из уборной. Навстречу, улыбаясь, шел Ловцов.

– А я вас обыскался, Владимир Иванович, – произнес фельдшер, пытливо вглядываясь в лицо Владимира. – Нигде нет! Я принес вами заказанные истории болезни пациентов доктора Топалова, в фельдшерской вас нет, а я эти документы без присмотра оставить не могу и времени ждать у меня нет.

– Прошу меня простить – легкое недомогание. Видимо, вчера за ужином что-то несвежее съел.

– Проблемы с желудком, Владимир Иванович? Может, помощь нужна?

Из уборной вышел Ташко, сейчас он сутулился больше обычного, низко наклонив голову. Взгляд Ловцова сразу переметнулся на больного, он сощурился, словно пытаясь понять: то, что лекарь и больной оказались здесь одновременно, – это случайность или нет?

– Благодарю, сам справлюсь, ведь и я кое-чему научен.

– Не хотел вас обидеть, Владимир Иванович. Предложил, не подумав, от чистого сердца!

По коридору удалялась жалкая фигура Ташко, в нем ощущалась обреченность, словно он шел на заклание.

– Что мы стоим? Идемте, и у меня, и у вас работы невпроворот, – стал торопить его Владимир.

Усевшись в фельдшерской за стол, Владимир не спешил приступать к изучению историй болезни. «Выходит, если Ташко не ошибается, доктор Топалов привез сюда женщину, и это происходит не в первый раз. Пациентка? Любовница? Второе вряд ли – здесь самое неподходящее место для встреч такого рода. Кто она ему и зачем ему ее здесь прятать, ведь он хозяин большого дома?» И тут же он сам себе ответил: «Ведь никто не догадается искать пропавшего человека среди психически больных! А прятать человека в своем доме Топалов, видимо, опасается».

Поработав часок, Владимир прошелся по больничному коридору, раздумывая, где держит пленницу доктор Топалов. Палаты, в которых содержатся пациенты, естественно, отпадают, остаются палаты, где изолируют больных, когда те пребывают в возбужденном состоянии или имеют заразные болезни. Таких палат четыре, все они рассчитаны на двух пациентов. Это узкие, продолговатые комнаты, и пациенты там в основном находятся в лежачем положении, при необходимости в смирительных рубашках или под действием успокоительных лекарств. Обычно, как только буйная фаза заканчивается, больного сразу переводят в общую палату.

Проходя мимо дверей изоляторов, Владимир специально замедлил шаг, чутко прислушиваясь, не донесется ли из-за какой-нибудь двери шум, свидетельствующий о том, что пленница именно там? Но ничего подозрительного Владимир не услышал и, разочарованный, вернулся в фельдшерскую и снова засел за истории болезни.

Перед обедом к нему зашел сыщик Лифшиц, помощник следователя Катасонова. У сыщика было невыразительное, незапоминающееся лицо, и только тонкие, мышиные усики, нисколько ему не шедшие, привлекали внимание. Докладывая о результатах своей работы, Владимир никак не мог решить, что ему делать с информацией о художнике и Лещинском, об их ночных отлучках, странном поведении доктора Топалова и его загадочной затворнице.

Проще было бы сейчас обо всем этом рассказать сыщику, сбросить с себя груз ответственности. Катасонов незамедлительно выяснит, кого прячет доктор Топалов в отделении, если только это не фантазии Ташко. Полицейские проверят алиби художника, Лещинского и того же доктора Топалова, и, возможно, следствие сдвинется с мертвой точки. Дальше закрутится полицейская машина, а следователь Катасонов не захочет делить лавры победителя, вычислившего хитроумного убийцу, с кем-либо. Он уже высказывался на этот счет. Но Владимир втянулся в это дело, захватившее его целиком, и самое главное, он был уверен, что вышел на след преступника, тогда как полиция все еще топталась на месте. Еще немного – и станет известно, кто этот загадочный убийца! И вычислить его сможет он сам, без помощи полиции. Если он самолично разоблачит убийцу, об этом непременно напишут в газетах, конечно же, и киевская пресса не оставит без внимания такую новость. Какой был бы для отца сюрприз, если бы он, открыв свежие «Губернские ведомости», прочел бы статью о том, как молодой врач сумел разоблачить убийцу! Он будет гордиться своим сыном! Так что Владимир решил пока утаивать эту информацию от полиции.

– Не густо, господин Шульженко! – с нажимом произнес Лифшиц, выслушав отчет Владимира. – Мне кажется, вы подошли к выполнению поручения формально, не творчески, без огонька. Надо изучать не все подряд истории болезни, а выборочно, наиболее подозрительных пациентов, а то вы тут засядете надолго.

«Что ж это за город такой? Адвокаты и полицейские сетуют на то, что их работа недостаточно творческая!» – подумал Владимир и раздраженно поинтересовался:

– А вы, выходит, специалист в этом вопросе? С радостью воспользуюсь вашим советом!

– Не кипятитесь, Владимир Иванович. Давайте вместе будем рассматривать эти документы, вы – как врач, а я – как полицейский.

– Извольте! С превеликим удовольствием! – Владимиру совсем не улыбалось проводить здесь время со шпиком, он понимал, что это его свяжет по рукам и ногам.

«Отказаться от поручения? Тогда я вернусь к своим обязанностям лекаря, которые не столько тяжелы, сколько неприятны и требуют моего присутствия здесь до вечера, а ведь многое еще предстоит узнать за пределами больницы». Взвесив все за и против, Владимир решил подыграть полицейскому, не портить с ним отношения.

Лифшиц устроился за столом рядом с ним. Владимир, сама любезность и предупредительность, подсовывал ему папки с документами, одновременно давая краткие пояснения. Как он и предполагал, через час такой работы оптимизм у полицейского угас, энергия иссякла, и, сославшись на неотложные дела, он собрался уходить. Но Владимир задержал его:

– Яков Давыдович, не могли бы вы мне подробно рассказать о жертвах убийцы, которого мы ищем?

– Зачем это вам? – насторожился полицейский.

– Если убийца психически больной человек, то на совершение преступлений его толкает какая-то безумная идея. Она же является мотивом преступления.

– Вы хотите сказать, что у психа был один и тот же мотив всех этих убийств? – недоверчиво произнес полицейский.

– Безусловно! Его безумная идея может быть связана с чем угодно – внешностью жертвы, одеждой, ее профессиональной деятельностью, местом жительства и многим другим. Нам надо найти то, что объединяет эти жертвы.

– Мы уже пытались таким образом анализировать преступления, – признался Лифшиц, – но не нашли ничего общего между жертвами. Женщины и мужчина разного возраста, социального положения, проживали в разных районах города.

– Вдруг я, посмотрев на это все свежим взглядом, найду нечто общее?

Сыщик минуту напряженно размышлял, поигрывая желваками, и согласился:

– Хорошо, слушайте. Первая жертва – Прасковья Николаевна Чижевская, двадцати шести лет, замужняя, бездетная, ее муж работает в почтовом ведомстве и в тот момент был в отъезде по служебным делам.

– Где она проживала?

– Ее муж арендовал квартиру в доходном доме купца Веретенникова, на Ковалевке. Вторая жертва – Прокопенко Людмила Васильевна, белошвея, вдова, двадцати восьми лет, бездетная, проживала вместе с сестрой в районе Березок. Третья жертва – Феликс Ефимович Добронравов, двадцати шести лет, не был женат, работал в городском архиве, жил с матерью и сестрой на Типографской улице. Его тело вы видели в прозекторской, снимки остальных жертв, сделанные судебным фотографом, я вам принесу – ничего примечательного в нарядах и внешности.

– Благодарю вас, буду очень признателен.

Провожая полицейского к выходу, Владимир в коридоре вновь столкнулся с девицей Волобуевой, которую на этот раз сопровождал отец. Владимир и сыщик дали им пройти, чуть ли не прижавшись к стене. У девицы, как обычно, был отрешенный вид, казалось, что она ничего вокруг себя не замечает. Однако, уже поравнявшись с ними, вдруг девица резко подняла голову, словно опомнилась, и пристально посмотрела на Владимира. У нее был вполне осмысленный взгляд, и пока она на него смотрела, он прочитал в ее глазах любопытство и скрываемый страх. Затем она снова наклонила голову и с тем же отрешенным видом пошла дальше по коридору. Вернувшись в фельдшерскую, Владимир, чтобы не забыть, записал на листке бумаги:

1) Чижевская Прасковья Николаевна, жена почтового служащего, Ковалевка.

2) Прокопенко Людмила Васильевна, вдова, белошвея, Березки.

3) Феликс Ефимович Добронравов, Типографская улица.

Неожиданно в фельдшерскую вошел Ловцов.

– К вам барышня пришла, ожидает у входа, – сообщил он и пробежал взглядом по листку бумаги с написанными на нем фамилиями.

– Какая барышня?

– Вам лучше знать, – ухмыльнулся Ловцов.

У Владимира радостно забилось сердце: «Неужели та незнакомка сама ко мне пришла? Я ведь назвал ей свое имя и сказал, где работаю!» Он сложил листок пополам, сунул его в карман халата и буквально выскочил из комнаты, но тут же налетел на доктора Нестеренко.

– Куда вы несетесь?! – недовольно произнес доктор. – Если бы вы с таким же рвением относились к порученной работе, цены бы вам не было!

– Прошу прощения, Илья Никодимович, я очень спешу! – сказал Владимир и быстрым шагом направился к выходу из отделения.

Но надежды не оправдались – его ожидала радостно-смущенная Катя. От нее не укрылось, что при виде ее лицо Владимира померкло – он явно был разочарован, и она еще больше смутилась и погрустнела.

– Я здесь неподалеку была и решила зайти, наверное, я поступила опрометчиво, отвлекла вас от работы, – произнесла Катя.

– Мне очень приятно вас видеть, но здесь у нас строгие правила, руководство больницы против того, чтобы сотрудники в рабочее время отвлекались на личные дела.

Катя покраснела:

– Я пришла не по личному делу… Впрочем, в какой-то мере это так… Видите ли, я, вспомнив наши с Феликсом разговоры, подумала, что, возможно, его странное увольнение связано с тем, что с ним произошло потом.

– Вы имеете в виду убийство? – уточнил Владимир.

Катя с печальным видом кивнула.

– Почему странное увольнение? Вы сказали, что он давно хотел уйти, ему его работа не нравилась.

– Феликс по секрету мне открыл истинную причину увольнения и взял с меня слово, что я никому об этом не расскажу… – Катя колебалась, по ее лицу было видно, что внутри нее идет борьба.

– Ваш брат мертв, – от этих слов Владимира Катя вздрогнула, будто только что это услышала, – и дело не в том, что в этом случае данное вами слово теряет силу, а в том, что если это поможет найти убийцу, то вы просто обязаны об этом рассказать!

– Не знаю… Может, я ошибаюсь… – девушка все еще не могла решиться.

– Даю вам слово, что, если то, что вы мне расскажете, никак не поможет в поисках убийцы, я никому об этом не скажу.

– Спасибо, Владимир. – И Катя решилась: – Дело в том, что Феликс проводил исследования анализов для гинеколога городской больницы.

– Да, вы говорили, что он был в подчинении у доктора Фортунатова.

– Фортунатов тайно лечил пациентов от дурных болезней, и это были не единичные случаи. Но есть еще кое-что.

– Странно, в больнице есть венеролог – доктор Стрельбицкий. Врач обязан сохранять в тайне диагноз больного, особенно в таком случае. Но если партнер… если один из супругов заболевает подобной болезнью, то чрезвычайно высока вероятность, что второй супруг ею заразится еще до того, как у больного проявятся настораживающие симптомы заболевания. Выходит, это секрет полишинеля, и зачем обращаться тайком к доктору Фортунатову, когда для этого есть доктор Стрельбицкий? Все равно дурную болезнь от супруга не утаишь.

– Доктор Фортунатов тайно не только лечил от дурных болезней, но и прерывал интересные положения у женщин, хотя это запрещено законом.

– Фортунатов тайно делал аборты, чтобы супруг ничего не узнал?

– Когда возникали сомнения в том, кто отец будущего ребенка.

– Если честно, я не представляю себе, какое это может иметь отношение к убийствам в городе? Предположим, доктор Фортунатов испугался того, что ваш брат предаст это огласке, но разве он имел какое-либо отношение к предыдущим убийствам молодых особ?

– Я уже говорила, это были не единичные случаи… Феликс узнал, что у нас в городе есть тайное место, куда приходят замужние женщины, когда муж в отъезде, или просто улучив подходящий момент. За это… – Катя вновь покраснела, – им платят деньги.

– И все равно я не представляю себе, какое это может иметь отношение к убийствам молодых женщин… Хорошо, я подумаю над этим. В отношении вашего брата у доктора Фортунатова был мотив – за подпольные аборты полагается тюрьма и лишение медицинского диплома.

Владимир вспомнил, как в театральном ресторане на Валах его познакомил с доктором Фортунатовым адвокат Семыкин. По работе ему не приходилось общаться с Фортунатовым. Этого большого, грузного, с трудом передвигающегося человека было трудно представить хитроумным убийцей, да и для чего бы ему понадобилось выкачивать из жертвы кровь? Для отвода глаз?

– Вы вечером не могли бы зайти в библиотеку? – смущаясь, попросила Катя.

– Очень много работы, боюсь, задержусь допоздна, – ушел от прямого ответа Владимир.

Общество Кати его не особенно привлекало. Ему нравились яркие, неординарные личности, а Катя была тихая, скромная провинциальная девушка. Из таких получаются отличные жены, но из-за них не сходят с ума, не совершают сумасбродные поступки.

– После работы я всегда дома, буду рада, если вы решитесь зайти ко мне на чай. Это мой адрес. – Катя протянула ему бумажку.

Тут у Владимира внезапно возникло предположение, которое он тут же решил проверить.

– Ваш брат не называл имена тех женщин? А может, имеются какие-то записи, касающиеся их?

– Есть журнал, в который Феликс записывал результаты анализов, ведь в обычный больничный журнал он не мог их заносить. Вам нужен этот журнал?

Владимир сам этого не знал. Разве что…

– Я дам вам фамилии жертв убийцы, проверьте по журналу, может, они были тайными пациентками доктора Фортунатова. – Владимир сунул руку в карман и понял, что выронил листок. – Похоже, я потерял листок с их фамилиями. Тогда при нашей следующей встрече я их вам дам.

Вдруг рядом послышался громкий женский голос с хрипотцой:

– Позвольте вас отвлечь от беседы, сударь. – Это была женщина средних лет, в глаза бросались властное выражение ее лица и бедное, поношенное, но чистое платье. – Судя по вашему халату, вы работаете в этом отделении?

– Вы правы, сударыня, я здесь работаю врачом.

– Позвольте представиться – я вдова героя Турецкой войны капитана Ташко! У меня тут находится на излечении сын. – Ее тон был одновременно и властным, и просительным. Видимо, когда-то она ощущала себя на гребне волны, а сейчас ей горько было осознавать, насколько бедственно ее положение. – Могу ли я просить вас передать продукты моему сыну?

– Хорошо, я ему их передам.

– Не могли бы вы позволить ему выйти ко мне, чтобы мы могли с ним перекинуться хоть парой слов? – Тон женщины стал униженно-просительный.

– Сударыня, это запрещено, у нас строгие правила.

– Но я вас очень-очень прошу! – Вдова умоляюще смотрела на Владимира.

Катя наклонилась к Владимиру, ее глаза увлажнились, и она шепнула:

– Я вас очень прошу, помогите бедной женщине – видите, как она страдает!

– Хорошо, я сейчас спрошу разрешения у доктора Нестеренко, – хмурясь, согласился Владимир и попрощался с Катей.

Ему не хотелось показывать, что у них с Ташко, его тайным агентом, особые отношения. К удивлению Владимира, Нестеренко сразу дал разрешение на свидание больного с матерью:

– Что ж, пусть пообщаются. Ташко вполне адекватен, его состояние стабильное.

Когда Владимир вернулся в фельдшерскую, то на столе сразу увидел потерянный листок с записанными фамилиями.

«Видимо, кто-то его нашел, но как этот человек узнал, что это мой листок?»

Вечером, как обычно, появился Ловцов, чтобы забрать больничные документы. Владимир обратился к нему с просьбой:

– Дмитрий Фролович, не могли бы вы пойти мне навстречу и дать еще поработать с некоторыми документами? Обещаю, что они не покинут стен отделения.

– Вы же знаете, что это категорически запрещено! Геннадий Львович был бы против.

– Меня интересуют лишь три истории болезни, которые я сегодня не успел просмотреть, – и Владимир быстро перечислил фамилии больных.

На самом деле он с этими документами ознакомился еще днем, в них ничего не привлекло его внимание, и эти больные недавно были пациентами доктора Нестеренко. Владимиру просто нужен был повод допоздна задержаться в отделении, чтобы дождаться момента, когда доктор Топалов отправится домой.

– Ничем не могу помочь. – Ловцов с сожалением развел руками. – Завтра мог бы находиться здесь с вами хоть до третьих петухов, а сегодня – никак. – Фельдшер стал собирать папки. – И не выполнить распоряжение Геннадия Львовича тоже не могу. Можете попытаться завтра получить у него разрешение, а я человек маленький, сам не имею права принимать такие решения. – И фельдшер, прихватив папки, вышел из комнаты.

Владимир, как мог, тянул время, но ему все равно пришлось уйти раньше доктора Топалова. Переехав в свое новое жилище, Владимир сразу дал понять хозяевам, что человек он занятой, не привык вести пустые застольные разговоры по вечерам и не любит, чтобы его отвлекали. Сейчас, зайдя в свою комнату, Владимир сразу сел возле окна и стал вести наблюдение за входной дверью отделения, с нетерпением ожидая, когда доктор Топалов наконец отправится домой.

Стемнело, зажглись редкие фонари, а доктор Топалов все не уходил. Владимир из-за этого нервничал, как и из-за того, что вряд ли сможет в столь позднее время попасть в отделение. Его самолюбие ранили воспоминания о вчерашней стычке с санитаром Прохором. Сегодня дежурят другие санитары, но вряд ли с ними будет легче договориться. Но даже если ему удастся каким-то образом попасть в отделение, как разыскать спутницу или пленницу доктора Топалова? Скорее всего, он держит ее под замком в одном из изоляторов, ключи от которых находятся у дежурных санитаров, но они, даже если им заплатить, изолятор не откроют – весь персонал боится доктора Топалова как черт ладана.

За окном совсем стемнело. Осознание того, что он оказался неподготовленным к роли сыщика, вызвало у Владимира болезненные ощущения. И тут он увидел, как к отделению подъехала карета. Владимир быстро вышел из дома, намереваясь подойти поближе, так как не исключал вероятности того, что доктор заберет свою вчерашнюю спутницу. Не доходя до здания метров двадцать, Владимир спрятался за стволом дерева и стал ждать.

Вскоре из отделения вышел доктор Топалов. Грузный кучер с удивительной для него ловкостью буквально слетел с облучка и открыл перед хозяином дверцу кареты. Через минуту она тронулась, тарахтя и подскакивая на неровностях дороги.

– Теперь, Владимир Иванович, признавайтесь как на духу, что вы надумали и за кем следите? – раздался позади насмешливый голос помощника следователя.

Владимир в растерянности обернулся – Лифшиц стоял в шаге от него.

– Как вы здесь оказались?! – пробормотал Владимир.

– Вы считаете полицейских агентов тупицами? Но это не так! Сегодня утром я заехал к вам в гостиницу и узнал, что вы вдруг, ни с того ни с сего, сменили место жительства. Мне не составило особого труда найти извозчика, перевозившего вас, и узнать ваш новый адрес. Признаюсь, вначале я недоумевал, даже подумал, что вы игрок, проигрались, имеете проблемы с деньгами. Однако получил на вас только положительные характеристики, и картина начала проясняться.

«Одну из положительных характеристик наверняка дал адвокат Семыкин», – догадался Владимир.

– После общения с вами я понял: вы заигрались в детектива-любителя, и не исключил вероятности того, что вам удалось узнать нечто важное. Так что я видел, как вы вели наблюдение, сидя у окна, и наблюдал за вами. Теперь рассказывайте! – потребовал сыщик категорическим тоном.

Владимиру ничего не оставалось, кроме как рассказать о своих подозрениях в отношении доктора Топалова и о том, что тот тайно держит в психиатрическом отделении женщину.

– Если бы вы мне все это рассказали днем, мы уже смогли бы принять необходимые меры и осторожно все проверить, – осуждающим тоном произнес Лифшиц. – Что вы порекомендуете делать сейчас, поздним вечером? Отправиться к господину следователю, затем с ним к господину прокурору за выдачей ордера на обыск в психиатрическом отделении? На основании ваших подозрений и, возможно, фантазий психически больного? Если мы там ничего такого не найдем, представляете, какой будет конфуз? Скандал! Весь город будет смеяться над нами!

– Я понимаю, – сокрушенно произнес Владимир, – но все же…

– Ничего вы не понимаете! – резко прервал его Лифшиц. – Считаете, что доктор прячет в психушке женщину, а у меня нет сведений, что кого-либо разыскивают как пропавшего без вести. Как это понимать? Или никто не пропадал, или женщина там находится добровольно, по причине болезни.

– Вам решать – вы власть. – Владимир вяло махнул рукой. От разговора с полицейским у него разболелась голова и он никак не мог сосредоточиться.

– Теперь вы все перекладываете на полицию, а совсем недавно в своих мечтах купались в лучах славы, – ехидно заметил Лифшиц и вдруг направился к входной двери отделения.

Владимир, не ожидавший от плюгавенького на вид полицейского такой решительности, поспешил за ним. У самой двери Лифшиц достал из кармана револьвер, проверил его и снова спрятал. После этого он сделал знак Владимиру, чтобы тот постучал. Дверь открыл санитар Данила. Увидев Владимира, он нахмурился и поинтересовался:

– Чего вам, господин лекарь?

Лифшиц резко выдвинулся вперед и показал полицейский жетон.

– Я преследовал преступника, он пропал из виду возле этого здания, вероятно, вошел внутрь. Так что я должен все здесь осмотреть!

– Никто к нам не заходил, дверь все время на замке! – возразил санитар.

– Ты будешь мне указывать, что мне делать и чего не делать?! – со злостью выкрикнул Лифшиц, даже подскочив на месте от негодования. – Скрылся опасный государственный преступник, а ты намерен мне помешать в его поисках?! Сгною! Отправишься на нары, на каторгу за укрывательство! Как тебя звать? Фамилия? Предъяви паспорт!

Данила побелел от бешеного напора полицейского.

– Ваше благородие, идите смотрите, но у нас нет никого чужого! – Санитар широко распахнул дверь, пропуская полицейского внутрь.

– Он пойдет со мной и поможет в поисках! – бросил Лифшиц, указав на Владимира.

Для видимости они прошлись по общим палатам, Данила следовал за ними, вид у него был растерянный и несчастный. Как бы ни развивались дальнейшие события, Данила не сомневался, что неприятностей у него уже хоть отбавляй.

– Открывай! – скомандовал сыщик, когда они подошли к двери одного из изоляторов.

– Этого я сделать не могу, у меня ключей нет, – пролепетал насмерть перепуганный Данила.

– Как – нет? Кого ты там скрываешь?!

– Никого там нет, – заявил санитар, нервно крутя в руках связку ключей.

– Никого нет?! – Сыщик ловко выхватил ключи из рук санитара.

Тот взревел, как зверь, и, уже ничего не соображая, ринулся на низкорослого сыщика, но тот молниеносно выхватил револьвер, ткнул стволом санитару в шею, и он сразу обмяк.

– А ну к стене, бестия! – приказал сыщик, грозно поводя револьвером. – Дать бы тебе в зубы, чтоб знал, как на полицейского лезть с кулаками!

Санитар, полностью сломленный, послушно отступил. Лифшиц находил в связке нужный ключ и открывал поочередно двери изоляторов – одного, второго, третьего…

Когда в глубине палаты Владимир увидел девушку, сидящую на кровати спиной к ним, у него перехватило дыхание. Она никак не отреагировала на вошедших, даже не повернулась.

– Кто вы, барышня? – Сыщик сразу направился к ней.

У Владимира замерло сердце, он одновременно надеялся и боялся узнать в ней встреченную в парке незнакомку. Барышня, словно очнувшись ото сна, медленно повернулась к ним…

15

Владимир с облегчением вздохнул. Это была совершенно незнакомая ему очень бледная барышня лет двадцати пяти. У нее был остановившийся, отрешенный взгляд, суженные зрачки, как бывает при употреблении опиума, морфия. Теперь Владимиру стало понятно, почему ничто не говорило о том, что в изоляторе находится барышня, почему она не звала на помощь – доктор Топалов держал ее под воздействием наркотиков! Для лечения психических заболеваний наркотические средства широко использовались, вот только Владимир сильно сомневался, что в данном случае это делалось с разрешения самой больной или, если она недееспособна, ее опекунов. Уже то, что пребывание барышни в отделении скрывалось, говорило о нечистоплотности намерений в отношении нее. Необходимо было срочно во всем разобраться, пока сюда не примчался доктор Топалов и не устроил грандиозный скандал! В том, что он не будет посыпать голову пеплом, а пойдет в наступление, возможно, при поддержке адвокатов, Владимир не сомневался. Он взял барышню за руку, которая оказалась ледяной, пульс едва прослушивался.

– Кто вы? Как сюда попали? Назовите свое имя! – безуспешно задавал вопросы сыщик.

Владимир напряг память, вспоминая лекции по фармакологии, – надо было как можно скорее нейтрализовать действие наркотика. А время шло!

– Немедленно принесите аппарат Гаусмана[22] и раствор Рингера[23], два флакона по 300 мл! – жестко приказал он санитару Даниле.

В палату опасливо заглядывали два других дежурных санитара.

– Это больная доктора… – попытался возразить Данила, но тут сыщик, отметая любые возражения, грозно рявкнул:

– Делай, что тебе доктор приказал!

Самолюбие Владимира потешило то, что его величают доктором, но уже в следующее мгновение он был занят только больной. Данила принес аппарат на вращающейся деревянной подставке, с двумя флаконами раствора Рингера, от которых отходили короткие резиновые трубки, соединяясь в трехходном кране, от которого шла длинная резиновая трубка, заканчиваясь иглодержателем с иглой «Рекорд». Перетянув предплечье резиновым жгутом, он с некоторым внутренним трепетом взялся за иглодержатель – до этого он никогда не вводил иглу, здесь этим занимались фельдшеры. А сейчас перед ним было непростое задание – ввести иглу человеку, находящемуся в беспамятстве. И ко всему прочему, он не был уверен, что его действия помогут привести барышню в сознание. На тонкой, хрупкой руке барышни едва были заметны вены, и по ней было видно, что ей неоднократно ставили капельницы и делали уколы. Прогнав страх, Владимир твердой рукой сделал прокол вены и ввел иглу, барышня, видно, этого даже не почувствовала, так как никак не отреагировала. Потянулось время, сыщик Лифшиц то и дело нетерпеливо доставал из кармана часы и посматривал на них, но молчал.

На исходе второго флакона раствора Владимир заметил, что барышня постепенно приходит в себя. Неожиданно она открыла глаза, теперь ее взгляд стал более осмысленным, и в нем читался испуг. Она было дернула рукой с иголкой, но Владимир был начеку и удержал руку. Посчитав, что капельница уже сделала свое дело, Владимир мягко сказал:

– Лежите спокойно, я сейчас вытащу иглу. – И тут же проделал это ловким движением, очень довольный тем, что все у него получилось.

– Кто вы? Что вам от меня нужно? Зачем вы мучаете меня? – в отчаянии слабым голосом прошептала барышня.

Сыщик решил, что она готова отвечать на вопросы.

– Я полицейский, вот мой жетон, – произнес он доверительным тоном. – Как вас зовут?

– Меня? Даша… Где я?

– Вы в больнице, в психиатрическом отделении, куда вас поместил доктор Топалов. Он вам знаком?

– Топалов – чудовище! – с отвращением воскликнула девушка.

– Как вы здесь оказались? Вы дали согласие на госпитализацию?

Девушка разрыдалась, содрогаясь всем телом. Владимир понял, что сыщик больше ничего не добьется от нее, пока она не успокоится.

– Я введу барышне успокоительное, и примерно через полчаса она сможет отвечать на ваши вопросы.

– Ждать мы не будем, надо действовать! – воинственно воскликнул Лифшиц. – Похоже, тут мрачная история, и неизвестно, чем все это может закончиться! Я немедленно еду к следователю, затем мы отправимся к прокурору, а вы оставайтесь здесь и держите все под контролем. Жаль, что барышня не сообщила свою фамилию, но ничего – позже узнаем.

– Она в шоке, – пояснил Владимир.

– Не оставляйте ее без присмотра и никого к ней не допускайте! – еще раз проинструктировал сыщик Владимира и не забыл о санитарах: – Эй вы, шельмы! Выходит, вы все знали и молчали?! Неукоснительно исполняйте приказы господина доктора, авось вам это зачтется в суде!

Сыщик уехал, санитары разбежались по углам, в палате с девушкой остался только Владимир. Вдруг девушка, до этого лежавшая на боку, спиной к нему, быстро перевернулась на спину и пристально посмотрела на Владимира. Теперь она мало была похожа на бедную запуганную жертву вероломного доктора.

– Прошу вас, дайте мне воды! – попросила девушка.

Владимир встал, кликнул санитара и велел ему принести воды. Вскоре тот вернулся с графином с водой и стаканом. Когда Владимир налил воды в стакан, она сделала пару глотков и отставила стакан.

– Меня зовут Дарья Ефимовна Бушкова. Мой отец сахарозаводчик, он вас щедро отблагодарит за то, что вы меня спасли от этого чудовища.

– Мне ничего не надо, я рад, что смог вам помочь.

– Вы не представляете, что он делает с больными! Вот, смотрите! – Девушка вдруг открыла рот, сунула туда пальцы и вытащила обе челюсти. Ее лицо сразу изменилось, стало старушечьим.

Владимира передернуло от омерзения.

– Он удалил мне все зубы, все до одного, – прошамкала барышня и, отвернувшись, вернула челюсти на место. – Мне нужно уехать домой. Найдите извозчика, – очень спокойно произнесла Дарья, словно с ней не произошло ничего необычного.

– Дарья Ефимовна, вы должны дождаться приезда прокурора и следователя, им обязательно надо с вами поговорить. Ваших родных поставят в известность, и они приедут за вами. Одной вам не следует ехать, вы очень слабы.

– Видимо, я в вас ошиблась, – все так же спокойно, без эмоций, произнесла девушка. – Вы, верно, надеетесь получить щедрое вознаграждение от доктора? Но мой отец и я будем гораздо щедрее.

– Мне не надо никакого вознаграждения, я просто пытаюсь помочь вам.

– Но что вами движет?

– Человеколюбие, я врач и дал клятву Гиппократа.

– Вы врач?!

– Да, и работаю в этой больнице.

– Любопытно… Так вы меня не отпустите?

– Вы абсолютно свободны, никто не собирается удерживать вас здесь силой, но вам обязательно надо поговорить с прокурором и следователем. Они должны вскоре приехать.

– Все равно я чувствую себя пленницей, – произнесла девушка и, протянув руку к стакану, вдруг резким движением столкнула его с тумбочки. От неожиданности Владимир проводил его взглядом до пола, где тот разлетелся на осколки, и в то же мгновение его голову пронзила ужасная боль, словно на нее свалился потолок…

Сознание медленно возвращалось к Владимиру, лежащему на кровати в изоляторе. Здесь было полно людей, и они что-то оживленно обсуждали. Он не мог разобрать ни слова, у него было ощущение, что уши плотно забили ватой. Ужасно болела голова, прикоснувшись к ней, Владимир нащупал плотную повязку. Напрягшись, он с трудом приподнялся и сел на кровати. Он сглотнул и стал лучше слышать, различать голоса. Владимир обвел взглядом палату, узнал доктора Нестеренко, следователя Катасонова, сыщика Лифшица. Напротив него на кровати сидел холеный мужчина в дорогом сюртуке и с любопытством обводил взглядом присутствующих.

– Пришли в себя? – воскликнул взбудораженный Катасонов, бросив взгляд на Владимира. – Как это понимать, Владимир Иванович? Что с вами произошло и где находившаяся здесь барышня? Куда она подевалась?!

– Не знаю, – со стоном произнес Владимир. – Внезапно в голове словно граната разорвалась. Не знаю, что это было.

– Это как раз известно, милейший Владимир Иванович. Барышня, а может, кто-то другой, саданул вас графином по голове, и тот, не выдержав соприкосновения, разлетелся на осколки. Санитар обнаружил вас здесь без сознания, с окровавленной головой.

Владимир снова дотронулся до раскалывающейся головы и попытался сосредоточиться:

– Барышня стояла там, графин находился на тумбочке, рядом с ней, так что ударить им никто, кроме нее, не мог… – Владимир явно был озадачен. – Графин был полон воды – тяжеловат для барышни в таком состоянии! Казалось, что после пережитого сил в ней совсем не осталось.

– Получается, вы чем-то не угодили этой барышне. Как ее имя, откуда она? Вы не поинтересовались у нее?

– Дарья Ефимовна Бушкова, дочь сахарозаводчика. Порывалась немедленно отправиться домой.

Катасонов нахмурился:

– Ефим Бушков, сахарозаводчик? Не знаю такого.

Мужчина в сюртуке, сидевший на другой кровати, рассудительно произнес:

– И мне он неизвестен. Предполагаю, барышня назвалась вымышленным именем. Спрашивается, какой резон ей, освобожденной полицией, убегать при таких обстоятельствах?

В комнату заглянул санитар Данила, уже более уверенный в себе, и произнес:

– Приехали-с заведующий отделением, Геннадий Львович, и доктор Топалов. Они-с просят господ в кабинет Геннадия Львовича, где будут даны все пояснения.

Господа вышли в коридор, но когда Владимир попытался пойти за ними следом, санитар не дал ему этого сделать.

– Геннадий Львович распорядились, чтобы вы находились здесь и не мешали своим присутствием и вздорными выдумками, – едко произнес он, окинув лекаря злющим взглядом – мол, из-за тебя вся эта кутерьма!

Лифшиц услышал слова санитара и успокоил Владимира:

– Не волнуйтесь! Я там буду и расскажу, как все было, им не удастся выкрутиться!

«Хотелось бы в это верить», – подумал Владимир, и у него возникло плохое предчувствие.

16

Предчувствие Владимира не обмануло. Когда следователь и сыщик вернулись в изолятор в сопровождении заведующего отделением, у них уже было другое настроение.

– Оказывается, сударь мой, натворили вы тут делов! – раздраженно произнес Катасонов. – Возомнили себя сыщиком и придумали невесть что, напраслину возвели на уважаемых людей! Господин Топалов решительно настроен против вас и желает привлечь вас к ответственности за поклеп и вмешательство в его врачебную деятельность, ведь это могло иметь весьма плачевные последствия!

– Бучу подняли! – поддержал своего начальника Лифшиц. – Господин следователь поверил вам, господина прокурора дома побеспокоил, уговорил сюда приехать. А тут такой пассаж! Нехорошо вы поступили, Владимир Иванович!

– Ты тоже хорош! – окрысился следователь на своего помощника. – Не смог сразу разобраться!

– Виноват-с, господин следователь! – вытянулся в струнку Лифшиц.

Владимир почувствовал, что закипает.

– О чем вы говорите?! Здесь барышню удерживали насильно, под воздействием наркотиков! – Владимиру вспомнилось, как девушка вытащила изо рта челюсти и превратилась в старушку. – С ней творили чудовищные вещи!

Заведующий отделением осуждающе покачал головой:

– Владимир Иванович, вы берете на себя функции, не сообразные своим обязанностям, знаниям и опыту! Вы работаете у нас без году неделя на должности младшего лекаря, по сути, только начинаете вникать в специфику нашей работы, и поэтому вам не было позволено самостоятельно лечить больных. Не имея опыта и необходимых знаний, вы набрались смелости делать самостоятельные выводы! – Геннадий Львович побагровел от возмущения. – Вы чрезвычайно заносчивы, горды и себялюбивы, именно поэтому вы не удосужились обратиться ко мне, когда у вас возникли вопросы, а устроили здесь буквально цирковое представление, оторвав от работы уважаемых людей! – Геннадий Львович почтительно кивнул следователю. Затем его голос набрал еще большую силу: – Если бы вы сразу обратились ко мне, я бы вам все пояснил! Во-первых, находившаяся здесь Елизавета Топалова, – Геннадий Львович с удовольствием отметил, что у Владимира от удивления вытянулось лицо, – да-да, она является младшей сестрой господина Топалова и находится здесь официально, на основании письменного заявления опекуна – все того же господина Топалова! Стоит ли мне называть причины, по которым господин Топалов не хочет, чтобы о болезни его младшей сестры, признанной недееспособной, стало широко известно?

– Я не знал, что у доктора Топалова есть сестра. Слышал только, что он заботится о больной матери, – сказал Владимир. – Но ведь, с ее слов, брат подвергал ее чудовищным истязаниям! Удалил зубы…

– Елизавета психически больна, и между тем, что ей видится и что происходит на самом деле, существует огромная разница. Она находилась на излечении в американском госпитале, где доктор Топалов работал ассистентом у доктора Коттона[24]. Методы лечения доктора Коттона основаны на его теории, что психические заболевания вызывают инфекции, попадающие в мозг через десны, поэтому больных там лечат хирургическим путем. Теория доктора Коттона пользуется огромной популярностью на американском континенте и уже прокладывает себе путь в Европу.

– Выходит, удаление зубов – это такой метод лечения?! – Владимир был шокирован услышанным.

– Это было сделано еще в американской клинике. Я не одобряю методов доктора Коттона, и в нашем отделении они не применяются. Доктор Топалов лечит больных по нашим методикам.

– Но почему же работа доктора Топалова так засекречена? – пробормотал Владимир, ощущая, что летит в тартарары. «Пациентка доктора Топалова – его сестра, все законно!» – Никто мне об этом не рассказал, даже санитар.

– Потому что в моем отделении каждый занимается своим делом! И держит язык за зубами, ведь мы должны сохранять врачебную тайну! Как оказалось, для вас это пустой звук! – Геннадий Львович хищно прищурился. – Во-вторых, вы всего лишь младший лекарь, вернее, помощник лекаря, и ваш интерес не должен простираться дальше того, с чем вас знакомят в силу необходимости! А вы с грациозностью слона в посудной лавке влезли туда, куда не следует! Сестра доктора Топалова, она же его пациентка, сбежала, прервано ее лечение, и это может иметь непредсказуемые последствия! У нее случаются истерические припадки, во время которых она ведет себя очень агрессивно.

– Я уволен?

– Пока только отстранены от работы. Решение о вашем увольнении должен одобрить попечительский совет, так что ожидайте его вердикта в ближайшее время! Хотя я считаю, что речь может идти только об увольнении за действия, порочащие звание лекаря. И конечно же, будет подано соответствующее представление во врачебную управу. А еще ожидайте судебной повестки – господин Топалов решительно настроен отстаивать в суде свои честь и достоинство, он не намерен прощать вам ваш проступок!

Видимо, оберегая рассудок от обрушившегося на него негатива, сознание у Владимира частично отключилось, и он, подобно заводной механической кукле, направился к выходу. Уже за дверью психиатрического отделения на него обрушился шквал негативных эмоций, заставив его содрогнуться всем телом.

«Как отреагирует отец, узнав о моем позорном увольнении? А я ведь и месяца не проработал в больнице! В придачу судебное разбирательство! Обо всем этом узнают его друзья, коллеги, постоянные клиенты! Мои друзья по университету! Не исключено, что меня лишат медицинского диплома или отстранят на длительный срок от врачебной практики! Мы с отцом оба будем опозорены! Как же я его подвел! Конечно, он меня поддержит, но от этого мне будет еще больнее! Зачем я ввязался во все это?! Но теперь уже ничего не исправишь».

Владимиру казалось, что жизнь кончена. Наверняка уже завтра горожане будут потешаться над горе-лекарем, возомнившим себя детективом. Он не представлял себе, как будет объяснять отцу случившееся. Владимир не видел для себя другого выхода, кроме как умереть. «Мертвые сраму не имут!»

Вернувшись в снимаемую им комнатушку, Владимир укрепился в мысли, что только пуля спасет его от позора. Он решил на следующий день купить револьвер и покончить счеты с жизнью тотчас же после того, как отправит отцу прощальное письмо. Владимир, понурившись, уселся возле окна. Эта ночь будет последней в его жизни, лишь отсутствие револьвера вынуждало его дождаться наступления следующего дня, вернее, открытия местного оружейного магазина. Но если бы ему стало совсем уж невтерпеж, пришлось бы выбрать иной способ сведения счетов с жизнью.

«Веревка и петля? На виселицу отправляют преступников, такая смерть позорна и унизительна. Утопиться? – Владимиру вспомнились темные, грязные воды Стрижня, на которые он смотрел с Красного моста, и он вздрогнул от омерзения. – Пусть не удалось мне достойно прожить жизнь, но умереть следует благородно! Что может быть благороднее пули? От нее в результате дуэли умерли Пушкин и Лермонтов. – Владимир тяжко вздохнул. – Но ведь самоубийство – это смертный грех!» – Он с ненавистью посмотрел в окно.

В темноте едва просматривались очертания здания психиатрического отделения с тускло светящимися окнами – было включено лишь дежурное освещение. Это отделение оказалось дьявольской западней, хитроумно уничтожившей его. Владимира терзали стыд, воспоминания о недавно пережитом позоре. Он испытывал горячее желание умереть, поскорее упокоиться в вечном безмолвии. Он не мог заставить себя не вспоминать о недавних событиях и с каждой минутой все больше отчаивался.

Время приближалось к полуночи, в голове Владимира сменялись картинки счастливого детства, когда была жива мама, юношества, студенческих лет, и вдруг снова все это заслонила давешняя позорная ситуация, перечеркнувшая всю его жизнь! А ведь он так мало увидел за свои двадцать два года, нигде не побывал!

Владимиру вспомнилась актриса Настя-Эльза, в которую он был влюблен. Его жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, если бы он уехал вслед за ней в Петербург! Они бы тайно обвенчались в церкви, как в большинстве любовных романах, и отец смирился бы с этим. Неизвестно, была бы его жизнь счастливой, но, главное, она бы не оборвалась так нелепо. Уже никогда не станут реальностью его мечты о дальних путешествиях в экзотические страны на корабле, где он мог бы работать судовым врачом! Истекали драгоценные последние часы его жизни, которые он проживал в душной, убогой комнатушке! Ему вспомнился впечатляющий рассказ Эдгара По, в котором обреченные на смерть страшной болезнью провели последние часы жизни веселясь и пируя, а не трясясь от страха и не в бесполезных мольбах. Владимира потрясла мысль: а ведь у него схожая ситуация, и он также может провести последние часы жизни не в этой жалкой каморке, терзаемый воспоминаниями!

Строгое воспитание, полученное Владимиром, делало его редким участником веселых студенческих забав, которые не отвечали принятым в обществе нравственным нормам, а зачастую и не дружили с законом. Даже то единственное посещение дома терпимости на Эспланадной было результатом заговора студентов-товарищей, которые вначале его подпоили коварным напитком – вишневкой, щедро разбавленной водкой, и в полубессознательном состоянии занесли в комнату проститутки. Когда Владимир стал понимать, чего от него добивается обнаженная девица, то, благодаря ее умению, половой инстинкт возобладал над внушенными ему нравственными запретами, подтвердив постулат Фрейда: либидо правит миром! Владимиру несколько раз после его «грехопадения» в сновидениях приходила та проститутка, и они предавались плотским утехам. Дрожа от возбуждения, прилива крови в паху, он просыпался среди ночи, преисполненный решимости уже на следующий день в реальности навестить ее, но приходил день, и решимость его слабела. С актрисой Настей-Эльзой отношения не зашли дальше робких поцелуев.

Владимир быстро оделся, взял все деньги, какие у него были (все равно они ему больше не понадобятся), и быстро вышел из дома. Он ощущал приятное возбуждение, вытеснившее недавнее депрессивное состояние. Улица в свете тусклых фонарей приобрела завораживающее, романтическое очарование. Необычным было все: неожиданный прилив сил, насыщенный цветочными ароматами воздух (Владимир вспомнил название приятно пахнущего цветка – левкой), преображение хорошо знакомой местности, словно его чудесным образом перенесли в совершенно незнакомое место. Чернильная темнота улиц, переулков не пугала, а, наоборот, словно подпитывала его энергией. Ему пришлось пройти с полверсты, прежде чем он встретил неторопливо движущийся экипаж. Владимир осознавал, что все это видит в последний раз, и ему стало до слез жалко себя и свою неудавшуюся жизнь.

Забравшись в коляску, Владимир сказал извозчику:

– Отвези-ка меня, братец, туда, где можно развлечься с девицами и шампанским! Чтобы было очень весело, – и Владимир неожиданно для себя добавил: – И опасно!

– Видать, барин любит приключения! – осклабился извозчик в неприятной ухмылке. – В такую пору у нас везде опасно, где весело. Каких барышень барин любит? По два-три рубля или тех, за которых и десятки не жалко?

– Цена меня не волнует, лишь бы все мне было по душе.

– Есть одно местечко, где девицы ладные, все как на подбор, и «желтых билетов»[25] у них нет. Веселятся там до утра, и никому это не мешает – дом стоит далеко от дороги. И запрета на напитки нет, хошь водку пей, хошь – коньяк[26]. И пей сколько влезет!

– Нет «желтых билетов» – на осмотр к врачу не ходят. Там можно заразу подцепить! – Владимир поморщился: какая инфекция может угрожать человеку, которому осталось жить всего несколько часов?

– В этом барин ошибается. Чище слезы они – все замужние, с хорошими манерами, поэтому и цена каждой – не один червонец. Я сразу понял, что вы, барин, нездешний, иначе об этом тайном месте не рассказал бы.

– Тайное место? – переспросил Владимир.

Чернигов, показавшийся ему вначале сонным городком, все больше его поражал: пропавшее из могилы тело, обескровленные тела жертв убийцы, удивительные пациенты в психлечебнице – взять хотя бы того же художника, сбегавшего ночами, чтобы стать кучером у таинственной незнакомки. А теперь еще и бордель, куда тайком приходят замужние дамы!

– Как же относятся их мужья к… этому?

– Они об этом не знают и не узнают никогда. В том месте все женщины надевают маски, что делает их неузнаваемыми. Впрочем, мужчины тоже предпочитают скрывать лицо под маской.

– Заинтриговал ты меня, братец! Вези!

– С вас, барин, «десятка», а то, что от щедрот прибавите, – это как вам заблагорассудится.

Владимир достал две «красненькие» и сунул их извозчику, отчего тот еще больше зауважал своего седока. «Еще бы, это почти моя месячная зарплата в больнице, которую я так и не получил!» – подумал Владимир.

Он даже не удивился, когда они отправились в Застриженье. Там жили те, кто до недавних пор находился у него под подозрением, – художник Половица и доктор Топалов, а теперь, оказывается, там же находится и тайный дом разврата, где предаются плотским утехам благородные дамы, пряча лицо под маской. «А может, это все обман? И никакие почтенные жены не занимаются тайным блудом, а под масками скрываются те же падшие девицы из домов терпимости, только подучившиеся приличным манерам?»

Коляска миновала Красный мост, въехала в Застриженье, миновала дом адвоката Семыкина. Усадьба, к которой они через какое-то время подъехали, ничем не отличалась от находившихся рядом, только дом скрывался в глубине участка и был окружен фруктовыми деревьями. Остановившись у ворот, извозчик проворно соскочил на землю, подошел к калитке и несколько раз стукнул по ней висевшим на веревке деревянным молотком. Владимир догадался, что тот подал условленный знак, потому что калитка сразу открылась и извозчик проскользнул внутрь. Через пару минут он появился и, подойдя к Владимиру, довольным тоном шепотом сообщил:

– Вас ожидают, барин. Привратнику дадите двадцать рублей – столько стоит входной билет. Сколько вы пожелаете оставить понравившейся барышне – это ваше дело. Некоторых девиц можно заполучить, только поучаствовав в аукционе, это если двое и больше гостей выбирают одну и ту же барышню. – Ухмыльнувшись, извозчик добавил: – Я чуть дальше проеду и схоронюсь, чтобы не маячить у входа. Буду вас дожидаться, барин. Если понадоблюсь, скажете привратнику – он знает, где меня найти.

Владимир, ощущая щемление в сердце, как бывало, когда он ступал на незнакомую стезю, выбрался из коляски. Им владели двойственные чувства: с одной стороны, ему было любопытно побывать в этом заведении, с другой – он уже не понимал, зачем ему это нужно – чтобы вываляться в грязи, перед тем как уйти в мир иной?

Привратником оказался широкоплечий господин с бандитской физиономией, претендующей попасть в коллекцию доктора Ломброзо[27]. Получив деньги за «входной билет», он провел Владимира к дому, прятавшемуся за фруктовыми деревьями, с виду вполне обычному – одноэтажное строение с высокой мансардой, но довольно больших размеров. Окна в доме были темными, и вообще не было никаких признаков того, что внутри теплится хоть какая-то жизнь. Подойдя ближе, он увидел, что все окна закрыты наружными ставнями, как делают в тех случаях, когда хозяева на какой-то срок покидают свое жилище. Владимир почувствовал страх: вдруг это ловушка и здесь его ограбят злодеи? Мелькнула мысль: если это так и есть, надо будет активно сопротивляться, и тогда, может быть, не придется кончать жизнь самоубийством, поскольку расстаться с ней ему помогут бандиты. Он ощутил страх и тоскливое чувство, как при приближении чего-то ужасного.

Привратник открыл дверь – внутри было светло и шумно, играли на скрипке и пианино. В небольшой прихожей привратник подал ему маску сатира.

– Мне сказали, что вы хотите надеть маску, – произнес он грубым, хриплым голосом, и это были первые слова, которые услышал от него Владимир.

– Я не рассчитывал на маску козла, впрочем, сойдет и она.

Привратник довел Владимира до двери гостиной, распахнул ее перед ним, приглашая войти. Сам он остался в прихожей. Владимир, мучимый тревогой и сомнением, вошел в мягко освещенную гостиную.

Это была громадная комната, больше похожая на бальный зал, видимо, ее расширили за счет других помещений. Здесь стояла дорогая мягкая мебель, на стенах висели огромные зеркала, что говорило о том, что тут публика степенная и в пьяном угаре не устраивает погромов, как частенько бывает в обычных домах терпимости. В углу, у огромного фикуса, стояло пианино, на котором музицировал тапер, а рядом с ним играл скрипач. У обоих на лицах были маски, как и у находящихся здесь мужчин и женщин, коих тут было человек пятнадцать. Некоторые парочки сидели на изящных мягких диванчиках «тет-а-тет», обтянутых полосатой тканью, с гнутыми ножками, держа бокалы с вином и о чем-то тихо разговаривая; три пары умело вальсировали в центре комнаты. В противоположном от музыкантов углу за ломберным столиком, судя по всему, шла нешуточная баталия – играли в карты четверо мужчин, а их окружили и, видимо, поддерживали женщины. Все присутствующие здесь женщины были в дорогих и очень откровенных нарядах, с переливающимися украшениями, а мужчины – во фраках. Владимир в своем недорогом костюме почувствовал себя неловко. Ничто не напоминало дом терпимости, все это было похоже на званую вечеринку с танцами, где маски – лишь причуда хозяев и все тут друг друга хорошо знают.

– Доброй ночи, господин Сатир! Рада, что вы удостоили нас своим вниманием! – раздался женский голос, и Владимир, сообразив, что обращаются к нему, резко обернулся.

Прямо перед ним стояла высокая женщина, верхнюю часть ее лица скрывала хорошо подогнанная полумаска, так что были видны лишь ее яркие полные губы и острый подбородок. Владимир по цвету и состоянию кожи, а также другим признакам определил, что женщине слегка за тридцать.

– Здравствуйте, откуда вы меня знаете?

Женщина рассмеялась приятным грудным смехом, прикрывая нижнюю часть лица испанским веером.

– Что за странный вопрос, сударь? Я ничего о вас не знаю, а маска сатира говорит о том, что вы здесь первый раз. Этого для меня достаточно, – женщина снова рассмеялась.

– Достаточно для чего? – Ее смех задел Владимира.

– Чтобы покровительствовать вам и ввести вас в наше общество.

– Вы называете тех, кого я здесь вижу, обществом?

– Вернее, это клуб по интересам, где исполняются обоюдные желания. Здесь каждый может удовлетворить свои тайные желания и реализовать самые смелые фантазии.

Владимир хотел было заметить, что все здесь крутится вокруг денег, и немалых, но промолчал.

– Благодаря маске вы здесь инкогнито, и это дает вам возможность быть другим, настоящим. Ведь провозглашенные устои общества, нормы морали влияют на вас в повседневной жизни именно из-за того, что каждый ваш проступок в глазах общества на долгое время будет соотноситься с вами. А благодаря маске все ваши поступки будут приписаны никому не известному сатиру. Вот вы, я думаю, – только прошу не обижаться на меня – были обделены женским вниманием…

– Да, моя мама рано умерла, – оборвал ее Владимир.

– Вы прекрасно понимаете, о каком женском внимании я говорю. Но здесь вы – король!

– Еще скажите: «король в желтом»!

– Что вы имеете в виду? – насторожилась женщина.

– Вспомнился рассказ Чамберса «Король в желтом». Может, вы не читаете на французском? – въедливо произнес, усмехнувшись, Владимир, рассчитывая задеть женщину, – ее самоуверенность его раздражала.

– Читаю и интересуюсь новинками, мне присылают из Парижа. Вы не читали новый роман Гастона Леру «Le FantÔme de l’Opéra»?[28] Он печатался в журнале «Le Golue».

– Нет, хотя произведения этого автора мне очень нравятся. Роман «Le Mystère de la chambre jaune»[29] произвел на меня впечатление. – И тут он подумал: «И у Чамберса, и у Леру в названиях разных по жанру произведений присутствует слово „желтый“, это просто совпадение или с этим что-то связано?»

– Le presbytère n’a rien perdu de son charme, ni le jardin de sonéclat[30], – с улыбкой процитировала женщина. – Разгадка тайны может быть самой неожиданной и принести больше огорчения, чем радости.

«Что она хотела этим сказать?»

– Осваивайтесь, сударь, если возникнут какие-либо затруднения, обращайтесь ко мне, я всегда к вашим услугам! – Женщина, кивнув, отошла к игрокам за ломберным столиком.

Владимир присел на свободный диванчик у стены и продолжил рассматривать присутствующих. Его внимание привлек господин в маске Гая Фокса[31] с застывшей улыбкой. Что-то в его фигуре и движениях было знакомо или ему это только показалось?

А через четверть часа наблюдений у Владимира возникло ощущение дежавю. Ему стало казаться, что здесь собрались все те, с кем он познакомился в Чернигове, только они прятали от него под масками свои лица.

«Это следствие общения с психическими больными», – подумал Владимир. Он решительно встал и направился к барышне в маске египетской царицы Клеопатры, так же, как и он, в одиночестве скучающей на диванчике. Хотя громоздкая маска закрывала все лицо, по гладкой коже шеи, плеч и рук Владимир определил, что перед ним очень молодая девушка.

– Вы разрешите присесть рядом с вами? Давайте поскучаем вместе, – предложил он.

Барышня молча кивнула, и Владимир сел рядом с ней на диванчик. Ему до сих пор не верилось, что это тайный бордель и все находящиеся здесь женщины – жрицы любви.

– Я здесь первый раз, а вы тут уже бывали?

– Здесь не принято спрашивать о личном, говорите о чем угодно – художниках, моде, архитектуре, политике, погоде. – Голос девушки искажала маска и делала его глуховатым. – Или молчите – молчание бывает красноречивее слов…

– В городе есть художник Иван Половица, он называет себя Иеронимом Велиалом, так вот, он пишет весьма любопытные картины. Вы знакомы с его работами?

«Клеопатра» не сразу нашлась что ответить. Поразмышляв, она сказала:

– Разве что с вывесками, которые он рисует для магазинов, других работ я не видела. Ничего выдающегося.

– А меня его картины потрясли. – Владимир по интонации девушки догадался, что она чего-то недоговаривает, и это возбудило его любопытство. На самом деле он не видел ни одной работы этого художника.

– Вы сюда пришли ради того, чтобы поговорить? – спросила девушка раздраженно, словно Владимир своим упоминанием о художнике чем-то ее задел. – Нужны ли вам слова для того, ради чего вы сюда пришли?

У Владимира учащенно забилось сердце. Девушка без стеснения напомнила ему, для чего они здесь. Конечно, можно было бы сразу, без предисловий, отправиться с ней в одну из комнат, но разве он только для этого сюда пришел?

«Это моя последняя ночь, и мне крайне необходимо выговориться, это даже важнее, чем обладание ее телом».

– А если я нарушу правила этого… заведения и немного расскажу о себе, не называя своего имени?

– Это ваше право, никто вам этого не запретит, – холодно ответила девушка. – Но, если честно, мне нет никакого дела до ваших проблем.

– Некоторые обстоятельства вынуждают меня свести счеты с жизнью. Да-да, как только наступит день, я застрелюсь! Так что это последние часы моей жизни, и мне хотелось бы провести их необычно.

– Сударь, тот, кто задумал распрощаться с жизнью, не станет этим бахвалиться. Раз-два – и его больше нет на этом свете!

Владимир почувствовал, что краснеет. «Она не верит мне! Считает меня болтуном!»

– Если бы у меня сейчас был револьвер, я бы…

– Но его нет, есть только слова, и они вылетают и улетают, как птицы. Они есть – и вот их уже нет!

Владимира сильно задело сказанное барышней. «Да кто она такая?! Какое она имеет право насмехаться надо мной?! Ведь она, по сути, продажная женщина, здесь отдается любому за деньги!» Владимиру захотелось больно уколоть эту барышню, и он сказал:

– Вы тут из-за денег, как и все они. Чего вам не хватает? Доходов вашего мужа? Приключений?

– У некоторых присутствующих здесь дам есть мужья, которые очень расстроились бы, узнав, чем занимаются их милые женушки. У одних мужья скупцы, и эти женщины и в самом деле здесь из-за денег. Другим мало ласк их мужей, и они ищут удовольствия на стороне, третьи хотят отомстить мужьям-предателям их же монетой.

– К какой же из перечисленных категорий присутствующих здесь женщин относитесь вы?

– Я – это я, и это моя тайна.

Вдруг рядом заиграла знакомая мелодия брегета – «Сердце Пандоры»! Владимир посмотрел в ту сторону и увидел мужчину в маске Гая Фокса, привычным жестом доставшего часы, чтобы взглянуть на циферблат. Он понял, почему тот даже в маске показался ему знакомым – ведь есть характерные жесты, повадки, которые выдают человека. Неужели это доктор Нестеренко?!

Владимир подумал, что степенный и, казалось, положительный во всех отношениях доктор Нестеренко был последним человеком, которого он ожидал тут встретить, и все же он здесь! Какие еще сюрпризы преподнесет ему доктор Нестеренко?

17

– И все же, вы сюда пришли поговорить или за чем-то другим? – въедливо поинтересовалась «Клеопатра».

– А я еще не определился, – небрежно бросил Владимир, подумав, что в его положении можно забыть о приличиях.

Он встал и направился к доктору Нестеренко, который как раз собирался подняться с дамой по лестнице наверх – очевидно, там были комнаты для свиданий.

– Добрый вечер, Илья Никодимович! Не ожидал вас тут встретить.

Мужчина в маске Гая Фокса вздрогнул, остановился, бросил взгляд на Владимира.

– Прошу прощения, но вы ошиблись. Не имею чести и удовольствия вас знать! – произнес он явно измененным голосом, но слух Владимира уловил в нем знакомые нотки.

Мужчина продолжил свой путь наверх, однако ступать он стал как-то менее уверенно.

– Вы нарушили правила нашего заведения и должны немедленно его покинуть! – Возле Владимира оказалась та самая дама в черной полумаске, видимо, она выполняла тут функции распорядительницы и следила за порядком. – Вы сами уйдете, или мне позвать охрану, чтобы вам помогли?

– У вас слишком скучно и предсказуемо. Пойду искать местечко повеселее! – сказал Владимир и вышел из гостиной.

Грозный привратник встретил его у двери:

– Надо ли мне вам напоминать, что вам следует держать язык за зубами, чтоб не потерять его вместе с головой?

Тон и зверское выражение лица привратника говорили, что это не пустая угроза.

– Вы очень убедительны, и я прислушаюсь к вашему совету, – поспешил успокоить его Владимир.

Он вдруг понял, что жизнь прекрасна и уходить из нее добровольно – большая глупость. У каждого возникают проблемы, и не надо перед ними пасовать. Да, он попал в неприятную ситуацию, повел себя неосмотрительно, но ведь им двигали благие намерения – он хотел найти убийцу! Доктор Топалов по-прежнему вызывал у него подозрения, а сейчас добавился еще один подозреваемый – доктор Нестеренко. Что-то тайное и нехорошее происходит в стенах этой больницы, вот и Катя рассказала, что доктор Фортунатов делает подпольные аборты, из-за этого и уволился ее брат Феликс. Как оказалось, тайное место, о котором Катенька сегодня рассказывала, существует на самом деле, и, возможно, если удалось бы заглянуть под маски находившихся там людей, он увидел бы и другие знакомые лица, не только доктора Нестеренко.

Привратник довел Владимира до ожидавшей его коляски, в которой мирно дремал извозчик, мгновенно пробудившийся при их приближении.

– Барин, что-то вы слишком быстро! – развязно сказал извозчик.

Привратник отвел его в сторону и что-то сказал, отчего тот сразу притих и даже испугался.

– Куда вас везти, барин?

По его голосу можно было понять, что, несмотря на щедрость ездока, он сожалеет, что привез его сюда.

– Проедь немного вперед, но недалеко, чтобы я мог видеть тех, кто выходит из дома.

– Вы из полиции?! – еще больше испугался извозчик.

– Не бойся, я не полицейский, просто встретил там одного знакомого, думаю, он скоро выйдет.

– Ну да, – вслух размышлял извозчик, – стал бы полицейский разбрасываться «красненькими»! Сунул бы под нос жетон, да еще и кулаком врезал бы.

– Делай, как я говорю, получишь еще одну «красненькую»!

– Чует мое сердце, что ваши «красненькие» до добра не доведут, но устоять я не в силах. Ведь нечасто удается отхватить такой куш! – пожаловался-простонал извозчик, судя по всему, за обещанную десятку готовый на все.

Как Владимир и ожидал, Нестеренко вскоре покинул дом свиданий, видимо, то, что его разоблачили, испортило ему настроение. Сев в поджидавшую его двуколку, он уехал, а Владимир велел своему извозчику следовать за ним. К его удивлению, ехать пришлось недолго: усадьба доктора Нестеренко находилась недалеко от усадьбы доктора Топалова, только не на отшибе, у реки, а в окружении подобных ей, утопающих в садах.

«Что это они все обосновались в Застриженье, что тут, медом намазано? Это совпадение, или есть на то причины?» – размышлял Владимир, издали наблюдая за тем, как Нестеренко вышел из экипажа, рассчитался с извозчиком и направился к дому.

– Я немного пройдусь, а ты жди меня! – приказал Владимир извозчику.

– Ох, барин, чует мое сердце, не миновать беды ни мне, ни вам! Вы начудили в том доме, обозлили Федора, а с ним так нельзя…

– Кто такой Федор?

– Привратник! Ему человека зарезать, что муху убить. Десять лет он отбыл на каторге за убийство и грабеж.

– Что же полиция им не займется?

– Над ним стоят большие люди, не будет этого Федора – будет другой. Зря вы растревожили этот улей!

– Да я вообще там ничего такого не сделал, – пожал плечами Владимир. – И к тому же претензии у них могут быть ко мне, а не к тебе. Твое дело маленькое: привез, увез.

– В том-то и дело, что я привез вас, а не кто-то другой. – Извозчик тяжко вздохнул.

Владимир соскочил на землю и направился к усадьбе доктора Нестеренко. Деревянный штакетный забор был невысокий, да и калитка не заперта, а закрыта лишь на задвижку. Владимир без труда просунул руку и открыл ее. Он увидел, что в одном из трех окон дома появился свет, видимо, зажгли лампу. Сам не понимая, зачем он это делает, Владимир подошел к освещенному окну, чтобы заглянуть внутрь. Проходя под неосвещенными окнами, он наклонялся, чтобы его случаем не заметили. Он знал, что доктор Нестеренко женат, имеет двоих детей, и не ожидал увидеть его среди ночи в столь неподобающем для приличного человека месте.

– Не кажется ли вам, Владимир Иванович, что заглядывать в чужие окна крайне неприлично? – вдруг раздался позади насмешливый голос доктора Нестеренко.

Владимир резко обернулся. Тот стоял черной тенью в трех шагах от него. Послышался сухой щелчок.

– У меня в руке заряженный револьвер, поэтому прошу не делать резких движений, и не вздумайте бежать. Раз вы решили навестить меня, то милости прошу!

– Я хотел лишь убедиться, что не ошибся, что это именно вы были в том месте, – сказал Владимир первое, что пришло в голову.

– Как видите, не ошиблись.

Глядящее на Владимира дуло револьвера заставило его занервничать, он не знал, что у доктора в голове, почему тот угрожает ему оружием. Боится, что если станет известно о его посещениях тайного публичного дома, то это может нанести здесь, в провинции, непоправимый вред его репутации врача?

– Илья Никодимович, зря вы волнуетесь, рассказывать о нашей встрече в таком месте мне также крайне невыгодно. К тому же Геннадий Львович меня отстранил от работы в отделении.

– Ко мне вечером заходил Ловцов, рассказал об этом.

«Слухи тут распространяются с молниеносной быстротой. Ловцова в отделении не было – откуда он узнал о случившемся и почему поспешил рассказать Нестеренко? Ведь он живет довольно далеко отсюда. Прошло всего несколько часов после произошедшего с пациенткой доктора Топалова, а об этом уже всем известно».

– Так, может, я пойду? Вам завтра, вернее, уже сегодня, через несколько часов, на работу ехать, а вы не отдохнули.

– Ну разве гостеприимный хозяин так просто отпустит гостя, пусть и незваного? Как-то неприлично!

От тона Нестеренко Владимира обдало морозом. «Вдруг он и есть убийца? Нестеренко знает, что меня полицейские привлекли к расследованию, что я собираю для них информацию». Тут Владимир вспомнил, что, когда выронил листок с именами и адресами жертв убийцы, в коридоре столкнулся с доктором Нестеренко. По-видимому, доктор его поднял, а потом положил на стол.

– Не хочу потревожить вашу супругу, детей.

– В доме никого нет, – «успокоил» его Нестеренко.

Страх все больше овладевал Владимиром: неизвестно, что задумал доктор. Ему вспомнился труп Феликса, физически сильного парня, с которым убийца справился без особых хлопот – не было на теле следов борьбы.

«Может, крикнуть, поднять шум? Соседи могут услышать. Зачем это Нестеренко? Впрочем, он может меня спокойно пристрелить, а потом скажет, что принял за грабителя. Ведь он у себя дома, а я неизвестно зачем сюда явился».

– Идемте! – приказным тоном произнес Нестеренко. Он повел Владимира за дом, где стояло длинное строение, вроде как сарай, но с окнами. – Стойте там! – Нестеренко, настороженно поглядывая на Владимира, достал ключ из кармана и открыл дверь в строение. – Заходите, справа от входа на столе лампа и спички. Зажгите лампу!

Владимир послушно выполнил его требование, хотя внутренний голос буквально вопил: «Ни в коем случае не входи! Кричи, поднимай шум, вряд ли он решится стрелять! Если он и есть убийца, то будет действовать втихомолку, хитрым способом обездвижит жертву!»

Владимир зажег лампу и вздрогнул от ужаса: перед ним находились человеческие головы, одна из них смотрела прямо на него, и это была голова Ташко!

18

Пораженный Владимир, держа в руке керосиновую лампу, переходил от головы к голове, внимательно их рассматривая. Жуткое ощущение, что они живые, не покидало его. Эти копии были очень искусно выполнены, максимально было передано сходство с прототипом. Они были изготовлены из гипса, а потом эти головы раскрасили, вставили стеклянные глаза и надели на них парики. Здесь были почти все нынешние пациенты доктора Нестеренко. Владимир обошел всех их и, не увидев среди них голов убитых, испытал невероятное облегчение.

– Вы удивлены? – Нестеренко издал смешок.

– Точнее будет сказать, поражен. Боюсь вас спросить, для чего вы создали это?

– Видите ли, я разработал метод лечения психических заболеваний. Честно признаюсь, я отталкивался от теории Зигмунда Фрейда о переносе. Вы же знакомы с ней?

– Должен признаться, книгу Фрейда, которую вы мне дали, еще не осилил.

– Вы не замечали, что дети, как только научатся говорить, начинают безудержно фантазировать? По Фрейду, так проявляется принцип удовольствия. Фантазирование начинается еще с детских игр, потом это что-то вроде снов наяву, без поиска опоры в реальных объектах. По мере взросления происходит замена принципа удовольствия принципом реальности со всеми вытекающими последствиями. Все психические отклонения закладываются именно в детстве. С помощью методов психоанализа, изобретенного Фрейдом, я погружаюсь в прошлое пациента, выявляю, что именно послужило источником невротического состояния. Перенос – это когда пациент своим поведением копирует что-либо из прошлого, но это оказывается неуместным в настоящем. Вам понятно?

– Не совсем, – признался Владимир.

– Вам нужен пример. Известный вам пациент Ташко в детстве воспитывался матерью-узурпаторшей, она подавляла все его детские фантазии и желания. В результате у Ташко выработался комплекс неполноценности, который загнал в узкие рамки его либидо. Когда Ташко был еще подростком, мать обзывала евнухом, импотентом его отца и однажды добавила в сердцах: «Таким ты растишь и своего сына». Ташко запомнил эти слова и в словаре нашел их значение. Казалось бы, ну и что с того? Но мать для него была царь и бог, и ее слово было законом. Так что эти слова засели в его подсознании. Он ведь не страшилище, но с женщинами у него не получалось общаться. Даже когда он рискнул посетить публичный дом, у него там ничего не получилось, несмотря на старания проститутки, которая в конце концов его также обозвала импотентом. А либидо играет, и вот в результате переноса он стал получать удовольствие, показывая свои гениталии незнакомым женщинам, что и привело его в психиатрическое отделение.

Во время сеанса психоанализа врач невольно делает перенос на свою личность. А я придумал научить пациента делать перенос на самого себя, но другого! Вот я и решил вспомнить свое увлечение рисованием и скульптурой, против чего был категорически настроен мой отец. Он считал, что я должен пойти по его стопам. Так я и стал врачом, а не скульптором. Но я отвлекся!

– Мне все это очень интересно, и вы потрясающе передали сходство – у вас талант скульптора. – Владимир, заинтересовавшись разговором, уже не опасался Нестеренко, продолжавшего держать револьвер.

– Я решил научить пациентов делать перенос своих мешающих невротических компонентов «на другую голову». Мне пришлось изготовить эти головы пациентов, чтобы было проще работать со зрительным образом. Эти головы копируют облик пациента, но он знает, что это лишь видимость. Вначале я работаю с пациентами, погружая их в гипнотическое состояние, затем они учатся все это делать осознанно, сами работают со своей «головой».

– И каковы же результаты применения этого метода? – осторожно спросил Владимир.

– Вам ли этого не знать? – Нестеренко усмехнулся. – Вы достаточно поработали со мной, чтобы судить о состоянии моих пациентов.

– Ташко, по-моему, уже вполне адекватен, – сказал Владимир.

– Он был первый, на ком я испробовал свой метод. – Нестеренко кивнул, явно довольный собой. – Метод еще сыроват, и я применяю его выборочно, не на всех больных.

– Хотя изготовили головы почти всех своих пациентов, – заметил Владимир.

– Не смог остановиться, попробовав себя в скульптуре. Я мечтал работать не с глиной, гипсом, а с камнем. Вы только представьте: перед вами бесформенная каменная глыба, а вы уже видите, кто или что в итоге получится. Как сказал великий Микеланджело Буонарроти, «беру камень и отсекаю все лишнее».

– Возможно, вам когда-нибудь удастся воплотить свою мечту в жизнь.

– Не с моими доходами врача. Семья, растут дети, а с ними и расходы. – Нестеренко сокрушенно покачал головой и словно только что заметил револьвер в своей руке. Он разрядил его и сунул в карман. – Идемте, я угощу вас чаем. Как я вам сказал, в доме никого нет, прислуга приходящая, а моя семья отдыхает в имении родителей жены.

Следуя за доктором в дом, Владимир внутренне собрался – чувство опасности вновь вернулось к нему. После разговора с Ильей Никодимовичем он уже готов был вычеркнуть его из списка подозреваемых, однако что-то не давало ему это сделать. Может, сказанное им ранее, что надо бояться «тихонь»? Ведь доктор Нестеренко был как раз таким «тихоней», о котором никто слова худого не скажет, и вот выяснилось, что он тайком посещает притон, зная, что спит там не с продажной девкой, а с чьей-то женой.

Пока Илья Никодимович занимался самоваром в кухне, Владимир осматривался. Гостиная была скромно обставлена, видимо, семья Нестеренко жила на его врачебное жалованье. Стеклянный шкаф с хрусталем, круглый стол посреди комнаты, шесть мягких стульев, комод, диван с подушками – вот и все. На стенах – несколько дешевых репродукций.

– Через четверть часа вода нагреется до нужного градуса, – сообщил, вернувшись, Илья Никодимович. Он принес банку с вареньем, из шкафа достал фарфоровые чашки с блюдцами и заварник. – Будем чаевничать!

– А вы не пробовали свой метод на Лещинском?

– В противоположность Ташко, Лещинский воспитывался в семье, где им постоянно восхищались и никогда не произносили слово «нельзя», а на его проказы не обращали внимания. Поэтому и вырос он эгоистом и подлецом, а вседозволенность и дурная наследственность сделали его психопатом. Если бы, к примеру, Иван Грозный родился не в царской семье, а в другой, где воспитывался бы в строгости, то и во взрослой жизни он вел бы себя по-другому. Хотя истерия все же проявилась бы. Если бы у него случился перенос на творчество, то он, несомненно, прославился бы на этой стезе. К сожалению, гениальность и истерия идут рядом, это доказано на примере множества исторических особ. Что же касается Лещинского, то он единственный из моих пациентов не поддается гипнозу. Такое бывает, особенно у людей с его диагнозом, а может, моего уровня владения гипнозом маловато.

– Я видел, как вы вводили пациентов в гипнотическое состояние, и восхищался вами, – не удержался Владимир.

– При желании, если не оставите занятие психиатрией, вы сможете освоить приемы гипнотического внушения.

– Через вас прошло множество психически больных, как вы думаете, кто из них может быть таинственным преступником, совершившим три убийства?

– Этого убийцу горожане прозвали упырем. – Нестеренко задумался. – Так сразу не скажу. Впрочем, не думаю, что это дело рук психически больного.

– Ну не восстал же из могилы Дунин-Борковский! – с усмешкой произнес Владимир.

– Это может быть его преемник, мечтающий о его лаврах. Он, конечно, не мертвец, хотя в городе ходят слухи, что пропавший мертвец Кузякин и есть этот упырь.

– Прошу прощения, Илья Никодимович, за нескромный вопрос. Скажите, почему вы оказались в тайном борделе? Если честно, я был поражен, когда узнал вас по часам.

– Я ожидал от вас этого вопроса и отвечу на него. Я посещал его всего несколько раз. А вам разве иногда не хочется попрать нормы морали и сделать что-то запретное? – Нестеренко хитро посмотрел на Владимира. – Можете не отвечать – ведь вы тоже оказались в том борделе.

– Выходит, и мне этого захотелось, – согласился Владимир, решив не рассказывать Нестеренко о своем недавнем намерении покончить жизнь самоубийством.

– Чай уже готов! – спохватился хозяин дома.

Посидев еще с полчаса, Владимир стал прощаться. Илья Никодимович пообещал походатайствовать перед заведующим психиатрическим отделением о восстановлении его на работе и переговорить с доктором Топаловым.

– Ах да, вы же соседи! – вспомнил Владимир. – Вы часто бываете в гостях у доктора Топалова?

– Ни разу не был. Он ведет уединенный образ жизни.

– Видимо, не хочет, чтобы беспокоили его больную мать, да у него еще и сестра психически больна.

– Его мама умерла два года назад, он похоронил ее без всякой помпы и знакомых не оповещал. Про сестру я кое-что не так давно узнал. Он держит ее взаперти, не выпускает из дома, но она периодически сбегает. У нее чрезвычайно редкое заболевание.

– Какое? Я с ней немного пообщался, и она показалась мне вполне нормальной, если не учитывать то, что она натворила. – Владимир пощупал ушибленную макушку.

– В ней одновременно уживаются две особы – она сама и дочь богатого сахарозаводчика.

– Разве такое бывает? – поразился Владимир. – Две особы?!

– Подсознание человека скрывает огромное количество тайн, больше, чем дикие джунгли Бразилии.

Покинув дом доктора, Владимир не нашел на месте извозчика, очевидно, тот сбежал, решив, что долгое отсутствие пассажира – сигнал об опасности. Владимиру пришлось идти пешком. Когда он дошел до Красного моста, уже начало светать. Проходя по мосту, он посмотрел в темные, мрачные воды Стрижня, и ему стало не по себе. Вдруг ему показалось, что на противоположном берегу что-то движется, но, сколько он ни вглядывался, ничего не увидел. Вскоре он остановил экипаж и поехал к дому, где снимал комнату.

19

Утром, разбитый после бессонной ночи, Владимир, придя в отделение, сразу направился в кабинет заведующего. На этот раз Геннадий Львович встретил его любезно, однако и пожурил по-отечески:

– Заварили вы кашу, Владимир Иванович, а расхлебывать ее приходится нам. Доктор Топалов ничего не хочет слышать о вас – его сестру до сих пор ищут. Она как сквозь землю провалилась. Вы бы пошли к доктору Топалову, повинились бы, может, тогда и удастся все решить полюбовно. Зачем вам неприятности и суд?

– Конечно, я виноват и попрошу прощения у доктора Топалова, но не из страха перед увольнением и судебным разбирательством.

– «Придет гордость, придет и посрамление, но со смиренными – мудрость»[32], – сказано в библейской притче. – Геннадий Львович осуждающе покачал головой. – Для вас сказано, ибо гордыня вами владеет. Что поделаешь – молодость, а в молодые годы человек много глупостей совершает. Мне не хочется с вами расставаться.

– Вам решать, оставить меня или уволить.

– Вон доктор Нестеренко утром, как только пришел, так сразу ко мне – за вас просить. Не знал я, что вы у него незаменимый помощник. Прошу вас, найдите общий язык с доктором Топаловым, и забудем об этом инциденте. А пока вы отстранены от работы, с докладной в попечительский совет я повременю до обеда – даю вам время переговорить с доктором Топаловым.

– Благодарю вас.

Владимир, выйдя из кабинета заведующего, отправился искать доктора Топалова, который в это время обычно делал обход своих больных. В коридоре он встретил помощника следователя Лифшица, беседующего с Ловцовым.

– Владимир Иванович, вы очень кстати! – сказал Лифшиц. – Теперь просматривать истории болезни будет господин Ловцов, он давно здесь работает и многих выписавшихся больных знает лично. – Лифшиц говорил энергично, размахивая руками. – Если у вас есть какие-то новые соображения относительно изученных вами историй болезни, то прошу поделиться.

– Я все рассказал вам вчера, мне нечего добавить. – Владимир по-прежнему не хотел рассказывать о художнике Иване Половице.

– Тогда всего вам хорошего, – и Лифшиц вернулся к разговору с Ловцовым.

Доктор Топалов встретил Владимира враждебно:

– Что вам нужно?

– Я пришел попросить у вас прощения за допущенные мною промахи. Но у меня есть оправдание: если бы не было все тут окутано тайной, неизвестно для чего, ничего подобного не произошло бы.

– Мне не нужны ваши оправдания, и вам они не помогут! Вы вмешались в процесс лечения, больная сбежала!

– Я попросил у вас прощения, потому что считаю себя виноватым, но на ваше снисхождение не рассчитываю. Честь имею! – Владимир развернулся и вышел из кабинета.

– А есть ли у вас честь? – крикнул ему вдогонку Топалов.

Выйдя из психиатрического отделения, Владимир отправился в библиотеку. Катя держалась скованно и была смущена, видимо, до сих пор упрекала себя за то, что вчера пришла к нему на работу. Владимир рассказал ей о вчерашних событиях в психиатрическом отделении и о том, что его отстранили от работы, но умолчал о своих похождениях ночью. После этого он достал из кармана листок с фамилиями жертв.

– Фамилии Чижевская и Прокопенко вам знакомы?

Катя задумалась.

– Вроде никогда их не слышала.

– Они стали первыми жертвами убийцы. Вы не могли бы посмотреть в записях вашего брата, обращались ли они к доктору Фортунатову?

– Вы вчера об этом говорили, и я, предчувствуя, что сегодня вас увижу, захватила журнал, в который Феликс записывал результаты анализов.

Катя достала из-под стойки книгу, похожую на конторскую. Все ее страницы были разграфлены на колонки. В первой значились фамилия, имя и отчество пациента, далее – виды анализов, а ниже, напротив фамилии, записывались результаты исследований на наличие венерических заболеваний и беременности. Фамилий было более трех десятков. Графы с анализами крови и мочи тоже делились на колонки со странными аббревиатурами. Еще большее недоумение вызвали у Владимира значки в результатах анализов. В графе «Фамилии» они без труда нашли Чижевскую и Прокопенко, и Владимир обрадовался – значит, он был на верном пути! Теперь ему пришлось напрячь свою память, вспоминая лекции в университете. Увлекшись, он стал размышлять вслух:

– Эти микроскопические исследования показали, что трихомонады в моче не обнаружены. А это проверка на беременность… – Тут Владимир, спохватившись, посмотрел на покрасневшую девушку: – Простите меня!

– Феликс много рассказывал о своих лабораторных исследованиях, так что мне это не в новинку.

– Странно. – Владимир был разочарован. – Обе эти женщины не были ни беременны, ни заражены плохими болезнями. Отсюда вывод: к Фортунатову они не обращались по поводу лечения или аборта. Выходит, результаты анализов нам ничего не дают. Все же я перепишу на листок результаты их анализов.

– В этом нет необходимости – возьмите журнал, он мне не нужен.

– Спасибо, Катя. – Владимир пока не представлял себе, для чего ему может понадобиться журнал.

– Вы кино любите? – спросила Катя и снова покраснела.

– Очень. Я часто посещал синематографы в Киеве.

– В нашем синематографе сейчас идет новый американский фильм «Отель с привидениями». Название такое, что мне страшно одной идти его смотреть.

– Тогда разрешите вас пригласить в синематограф. – Владимир обрадовался: это будет для него небольшим развлечением.

– С огромным удовольствием принимаю ваше приглашение, – сказала Катя. – Вот только получается, что не вы меня, а я вас пригласила.

– Не будьте так придирчивы. Я здесь человек новый, даже не знаю, где находится тот синематограф, в который я вас пригласил.

– У нас два синематографа, и оба находятся на улице Шоссейной. Один из них – «Иллюзион», а другой – «Мираж».

– Занятные названия.

– Это еще что! Совсем недавно синематограф «Иллюзион» имел другое название – «Мефистофель», но городские власти с подачи служителей церкви выдвинули ультиматум его хозяину: закрыть синематограф или сменить его название.

– Так мы пойдем в этот мистический синематограф?

– Давайте лучше в «Мираж».

Через три часа Владимир заехал за Катей в библиотеку и они отправились в синематограф. Фильм «Отель с привидениями» был довольно занятный. Некий молодой человек останавливается в сельской гостинице, несмотря на предостережения молодой девушки. Ночью начинает происходить нечто странное – появляется и исчезает еда на столе, пропадает верхняя одежда. Его пугает целый сонм ужасных призраков, скелетов, которые то появляются, то неожиданно исчезают. Он хочет покинуть отель, но не может – дверь не открывается. В финальной сцене из стены выходит демон и забирает молодого человека с собой. Тапер, сопровождавший игрой на пианино фильм, в самые жуткие моменты брал пронзительные аккорды, и уже от них одних стыла кровь в жилах. После окончания сеанса Владимир посмотрел на Катю и испугался – она сильно побледнела. Он приказал извозчику отвезти их в кондитерскую, где заказал кофе и пирожные.

– Вы так близко приняли к сердцу происходящее на экране! – с улыбкой произнес Владимир и попытался подбодрить девушку: – Но ведь там все неправда. Призраки и привидения существуют только в нашем воображении. Обычно люди, которые их видят, являются пациентами психиатрических больниц.

Катя вздрогнула и испуганно на него посмотрела:

– В таком случае я сумасшедшая? Позапрошлой ночью я видела призрак Феликса, и он пообещал забрать меня с собой.

– А вы уверены, что видели призрак наяву, а не во сне? Порой сновидящему очень трудно отличить происходящее во сне от реальных событий.

– Это было ночью, я проснулась и увидела Феликса – он стоял у окна и улыбался. Я даже не испугалась, ведь я знаю, что он любил и любит меня. Я протянула к нему руки, рассчитывая, что он подойдет ко мне. А он покачал головой и сказал, что еще рано, но скоро все закончится и он обязательно заберет меня к себе. – Катя вздрогнула и жалобно спросила: – Наверное, я умру?

– Вам категорически нельзя смотреть подобные фильмы! – заявил Владимир. – Вы потрясены смертью брата, все время думаете о нем, поэтому вам это привиделось, но я думаю, что это был сон. Вы здоровая, нормальная девушка, только у вас шалят нервы, поэтому вам надо показаться врачу.

– Вы желаете меня лечить?

– К сожалению, я только начинающий врач и мало что умею. – Владимир подумал о докторе Нестеренко. – Вам надо пройти курс психоанализа, это поможет определить, что вас тревожит, и справиться с проблемой. Я знаю прекрасного специалиста, он, безусловно, поможет вам. Его зовут Илья Никодимович Нестеренко, я, будучи младшим лекарем, работал с ним.

– Нестеренко? Он работает в городской больнице?

– Вы его знаете?

– Дело в том, что некоторое время тому назад в библиотеку записался некий Нестеренко, имя-отчество уже не помню. Он также интересовался всем, что связано с Василием Дуниным-Борковским.

– Возможно, это совпадение? Одинаковые фамилии? – Но у Владимира учащенно застучало сердце – уж слишком странное совпадение!

– Может, и так, – согласилась Катя. – Помню, что он был в очках, приятной наружности, уже в возрасте. У него были часы с музыкой!

– Конечно совпадение! – с фальшивой уверенностью воскликнул Владимир: «тихоня» Нестеренко продолжал преподносить сюрпризы.

– Мне страшно! – Катя с мольбой посмотрела на Владимира. Он взял ее руку в свою и крепко сжал, почувствовав, как та дрожит. – Еще и мама уехала к сестре в Нежин.

– Все будет хорошо!

– Я верю вам. – Катя, поймав взгляд Владимира, отвела глаза. – Но мне кажется, что вы не осознаете всей опасности происходящего. Мой бедный брат Феликс тоже этого не осознавал, хотя и видел упыря вживую. Странно говорить так про мертвеца.

– Катя, вы так это сказали, как будто убеждены, что упыри, вампиры, то бишь живые мертвецы, существуют.

– А вы в это не верите? – искренне удивилась Катя. – Я вам уже говорила, что Феликс своими глазами видел восставшего мертвеца – Кузякина! Если мертвец «оживает», то только для того, чтобы стать упырем! – убежденно воскликнула она. – А сейчас я попробую вам доказать их существование выдержкой из Евангелия от Матфея. – Она открыла сумочку и достала томик карманного формата; текст с микроскопическими буковками был напечатан на папиросной бумаге.

Катя, открыв книжечку, стала читать:

– Глава восьмая, стихи 28 и 29. «И когда Он прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас». – Катя торжествующе посмотрела на Владимира. – Теперь вы поняли?

– А что, по-вашему, я должен понять?

– «…бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые…» – произнесла Катя. – В гробах ведь находятся мертвецы, а не живые! И они, видимо, из-за того, что совершали неправедные дела при жизни, после смерти становятся живыми мертвецами.

– Я не специалист в толковании Библии, но как врач трактовал бы этот отрывок иначе. Бесноватые, то есть психически больные, могут вести себя неадекватно, например находиться какое-то время в гробах. Ведь там прямо не сказано, что они мертвецы?

– Хотелось бы мне верить, что я ошибаюсь, но, боюсь, что будут еще смерти, и полицейские не смогут это остановить, так как тут замешаны темные силы. В легенде про упыря Дунина-Борковского его смог остановить лишь крестный ход и праведный пастырь – архимандрит Иоанн Максимович. Думаю, без помощи церкви и здесь не обойтись!

Владимир не стал спорить с девушкой, заметив, что она сильно нервничает, не в последнюю очередь из-за просмотра мистического фильма, и ловко сменил тему разговора. Он стал рассказывать о театральной жизни в Киеве, спектаклях и водевилях, которые ему привелось посмотреть. Катя слушала его с интересом и постепенно успокоилась, а Владимир пообещал сводить ее в местный театр. Когда они вышли из кондитерской, Владимир отвез Катю домой. Она пригласила его зайти на чай, но он отказался, пообещав, что в следующий раз обязательно воспользуется ее приглашением. Владимир отправился к адвокату Семыкину, чтобы посоветоваться с ним по поводу ситуации с доктором Топаловым.

Адвокат встретил Владимира сдержанно, не так, как раньше.

– Господин Топалов обратился ко мне с просьбой подготовить документы – хочет судиться с вами. – Семыкин выдержал паузу. – Но я отказался, сославшись на то, что сейчас веду много дел, поэтому не смогу быть ему полезен.

– Благодарю вас!

– Не стоит благодарить меня, я и в самом деле очень загружен работой. И то, что я отказался, не меняет дела – в Чернигове достаточно умелых адвокатов.

– Я очень доволен, что мы с вами не встретимся в суде и я могу по-прежнему рассчитывать на ваш дружеский совет.

– Рад буду вам помочь. Сразу скажу, что положение ваше незавидное, для вас крайне важно, чтобы сестра Топалова нашлась и оказалась целой и невредимой. Если с ней что-нибудь случится, то… Даже не хочу об этом говорить!

У Владимира сжалось сердце – Семыкин не будет зря нагнетать обстановку! Владимир решил: как бы ни развивались дальше события, он будет бороться до конца, отбросив мысли о самоубийстве.

Во входную дверь кто-то позвонил. Владимир вопросительно посмотрел на адвоката:

– Вы кого-то ожидаете?

– Нет. Возможно, это новый клиент и он не знает, что дома я не принимаю, только в конторе. Если это так, то Клава все ему доходчиво объяснит.

Однако вскоре в гостиную вошел, сопровождаемый Клавой, угрюмый следователь Катасонов. Увидев Владимира, он недовольно поморщился:

– И вы здесь, для полного счастья!

– Что случилось, Олег Борисович? – поинтересовался Семыкин. – Судя по всему, у вас был тяжелый день.

– И кошмарная ночь благодаря этому господину! – Катасонов, сев на стул, раздраженно указал на Владимира. – У меня был неприятный разговор с прокурором! Я уговорил полицмейстера организовать ночные поиски сбежавшей из психиатрического отделения барышни, но все усилия были тщетны – она бесследно пропала, испарилась! А день начался с новости об обнаружении очередной обескровленной жертвы – и опять в Стрижне! Меня вызвал губернатор, не дал мне и слова сказать – распекал, как мог, затем снова был разговор с прокурором. А после этого меня вызвал полицмейстер, и тоже не для того, чтобы сообщить радостные вести.

– Олег Борисович, нервное напряжение надо обязательно снять. Что вам предложить – коньяк, наливку, водку, вино?

– Водку! – рявкнул Катасонов.

Клава быстро накрыла на стол, поставила графин с водкой и блюда с закусками. Адвокат, не мешкая, разлил водку по рюмкам:

– У меня в Киеве есть знакомый морской офицер, участник японской войны, год пробыл в плену у япошек. Так он всегда в начале застолья произносил короткий японский тост – «камлай», что в переводе означает «сухое дно», то есть призывал пить до дна. У немцев также есть короткий тост – «прозит», у англичан – «чирс». Но мне всегда нравился короткий казацкий тост. – Семыкин поднял рюмку и громко воскликнул: – Будьмо!

За первым тостом последовали второй и третий, лицо у следователя, который каждый раз осушал рюмку до дна, покраснело, а Владимир и адвокат только пригубливали свои, поддерживая компанию.

– Известно, кто стал новой жертвой убийцы? – поинтересовался Семыкин.

– Жена купца Веретенникова, Ефросинья Никитична, двадцати пяти лет от роду. Веретенников приехал на пароходе из Киева, дома не застал жену, приходящая прислуга с утра ее не видела, и, судя по всему, Ефросинья не ночевала дома. Он сразу обратился в полицию, приметы совпали, и он опознал тело жены. Со слов судмедэксперта, смерть наступила между десятью часами вечера и двумя часами ночи от потери крови, в реку ее бросили уже мертвой. Если тело находится в воде на протяжении нескольких часов, невозможно более точно установить время смерти.

– Я под утро шел по Красному мосту и заметил какое-то движение на берегу, – вспомнил Владимир.

– Что конкретно вы видели? – вскинулся Катасонов.

– Какие-то тени, – растерянно произнес Владимир. – Метрах в пятидесяти от моста, выше по течению, со стороны города.

– Завтра пошлю туда Лифшица с полицейскими, пусть осмотрят это место.

– А что вы в столь позднюю или раннюю пору там делали? – подозрительно прищурился Катасонов.

– Возвращался из гостей.

– Вы очень быстро освоились здесь и обросли знакомствами, – с явным недовольством заметил Катасонов.

– Поразительно! За столь короткое время уже четверо молодых людей пали от рук убийцы! – вклинился Семакин. – Неужели никак нельзя выйти на его след?

Лицо Катасонова стало свекольного цвета, он возопил:

– Что вы все как сговорились?! Как будто я не хочу поймать этого преступника! Нет ни малейшей зацепки! Неизвестно, каким образом и куда он заманивает жертвы, – на телах нет следов, говорящих о том, что они сопротивлялись. Ну ладно женщины, но ведь убили и молодого крепкого мужчину, и что, он, как теленок, дал выцедить из себя кровь? Непонятен мотив убийцы и для чего он использует такой способ убийства – обескровливанием. Ритуальные действа? Слишком короткий промежуток между убийствами, и неизвестно, ради какого идола, божества, беса это совершается. Я уже обратился к ученым-историкам с этим вопросом, но они лишь руками разводят. Остается только думать, что есть тайная секта, члены которой поклоняются кровавому божеству ацтеков, но во время их ритуалов помимо обескровливания еще и сердце вырезается. Или Тору древних викингов, но ведь и ему приносили кровавые жертвы только перед какими-то важными событиями. В полицейских архивах не нашли ни одного подобного случая. Разве что когда мужик по пьяни убил своего дружка, с которым пил, мозги от водки у него размякли, нацедил он стакан крови и выпил, сам не понимая зачем. Но на этом все! Протрезвев, он не стал вампиром, не пил больше кровь. Сейчас он на каторге, пожизненно.

– Значит, остается только версия, что кто-то решил стать новым «черниговским вампиром», о чем мы уже раньше с вами говорили, – напомнил адвокат.

– Психов мы тоже проверяем, раньше нам в этом оказывал помощь Владимир Иванович, сейчас этим занимается фельдшер. Но результатов нет! – устало произнес Катасонов, сам налил себе рюмку водки и одним глотком выпил.

– А если предположить, что кто-то такими действиями хочет посеять страх и панику в городе? Ведь об этих убийствах говорят на каждом углу! – выдвинул версию адвокат. – Может, убийца хочет прославиться подобно лондонскому Джеку-потрошителю? И поэтому он выбрал столь необычный способ убийства, как обескровливание?

– И при этом остаться безнаказанным! – раздраженно бросил Катасонов. – Я все равно его вычислю, как бы он ни прятался! Но для этого мне нужно время, а его у меня нет! Губернатор дал мне неделю сроку, если не найду – лишусь должности, а это для меня катастрофа! Что я буду делать, если уйду из полиции?!

– С вашим опытом работу вы всегда найдете, но почему вы думаете, что не поймаете преступника в этот срок? – спросил Семакин. – Кстати, уверенность в своей правоте, а также в том, что цель будет достигнута, помогает добиться результата. Поэтому я не сомневаюсь, что вы поймаете убийцу!

20

На обратном пути Владимир вспомнил страхи Кати, ее наивную веру в то, что причиной смертей в городе мог послужить двухсотлетний дневник Василия Дунина-Борковского с магическими заклинаниями, поднявшими из могилы мертвеца-упыря. Возможно, ее брат Феликс был мистиком и оказывал влияние на девушку. Владимир чувствовал, что нравится Кате. Она была ему симпатична, но не могло быть и речи о более близких отношениях с ней. А вот таинственная незнакомка из парка продолжала волновать воображение Владимира, и он горел желанием ее увидеть, однако даже не представлял себе, где ее искать. Единственное, что он мог сделать, – это попытаться проследить за художником Половицей. Но как? Сидеть ночами у окна и наблюдать за входом в психиатрическое отделение? Связываться с Ташко теперь было проблематично – он ведь отстранен от работы, и в психиатрическое отделение его не пустят.

Уже подходя к дому, где снимал комнату, Владимир увидел перед зданием психиатрического отделения двуколку, похожую на ту, которой пользовался доктор Нестеренко, и у него возникла идея. Он быстрым шагом направился к входу в отделение. На месте кучера восседал крупный бородатый мужчина и, по обыкновению извозчиков, ожидающих возвращения седока, дремал. Владимира всегда удивляла их уникальная способность засыпать в любое время и при любых обстоятельствах. Он позвонил в дверь.

Открыл санитар Прохор и при виде его нахмурился:

– Чего вам? Вас не велено сюда пускать!

– Мне надо поговорить с доктором Нестеренко. Будь добр, сообщи ему!

Санитар недоуменно пожал плечами и закрыл дверь. Время шло, дверь не открывалась, Владимир не знал, что и думать: санитар проигнорировал его просьбу или доктор Нестеренко? Владимир, взглянув на свои входившие в моду наручные часы от Луи Картье, решил подождать еще пять минут, а затем снова позвонить, но тут дверь открылась. Прохор был еще более мрачен, чем перед этим.

– Проходите, доктор Нестеренко вас ожидает, – сказал он.

Владимир быстро вошел и с удивлением понял, что соскучился по отделению, что оно стало для него почти родным. Доктор Нестеренко находился в своем кабинете. У него был крайне уставший вид, и, судя по идеальному порядку на его столе, он уже собрался уходить. Нестеренко, уверенный, что приход Владимира связан с его отстранением от работы, начал без предисловий:

– Я говорил сегодня о вас с заведующим отделением и главным врачом больницы – они лишь разводят руками и ждут решения попечительского совета, так как непримиримая позиция доктора Топалова вынудила их обо всем происшедшем туда доложить. Все будет зависеть от позиции председателя попечительского совета господина Верещагина.

– Благодарю вас, Илья Никодимович. Я к вам по другому вопросу. Буду говорить прямо, без околичностей. Извините, но в библиотеке я случайно узнал, что вы некоторое время тому назад заинтересовались Василием Дуниным-Борковским, «черниговским упырем», и был крайне удивлен. Ведь вы давно живете в Чернигове, наверняка знали легенды об этом упыре, и тут внезапно такой интерес!

– Мой интерес был вызван тем, что в городе поползли слухи о том, что пропажа погребенного тела Кузякина связана с первым убийством и обнаружением обескровленного тела. Заговорили о мести «черниговского упыря», – доктор Нестеренко усмехнулся, – то ли воскресшего старого, то ли нового. Вернее будет сказать, «надевшего» на себя личину упыря. Кстати, Кузякин лечился в нашем отделении.

– Где Кузякин умер?

– Здесь и умер, от сердечного припадка.

– Но ведь Кузякин был очень молодым человеком! Кто был его лечащим врачом?

– Геннадий Львович, наш заведующий. Сердце – это ящик Пандоры, туда не заглянешь, и никто не может знать, какой сюрприз оно может преподнести. Случаи заболеваний сердца у молодых не редкость.

Доктор Нестеренко импонировал Владимиру как человек с самого начала его работы в отделении. После недавнего ночного доверительного разговора Владимир исключил его из числа подозреваемых, но разговор с Катей заставил усомниться в невиновности Нестеренко.

– Выходит, вы полагаете, что я имею непосредственное отношение к этим жутким смертям в городе. – Илья Никодимович добродушно усмехнулся.

– Я лишь спросил, почему вы вдруг заинтересовались личностью Василия Дунина-Борковского?

– Мне интересен главный персонаж легенды как пациент, и я хотел бы узнать, чем он был болен.

– Пациент, который уже почти двести лет как умер?

– Я не верил и не верю во всю эту чепуху – выставили известного казацкого старшину, много сделавшего для Чернигова, восстановившего и построившего здесь церкви, упырем, вампиром. Я специально познакомился с письменными историческими источниками, где упоминается Василий Дунин-Борковский, описываются изменения его внешности и поведения. Это позволило мне поставить ему диагноз, по крайней мере объясняющий, что с ним произошло, без всякой мистики и колдовства.

– Даже так? И каков ваш диагноз?

– Дунин-Борковский был болен акромегалией, говоря проще, гигантизмом. При этом заболевании увеличиваются кисти и стопы, изменяются черты лица вследствие роста лицевых костей. Вот почему он изменился внешне. Когда это заболевание поражает человека в раннем детстве, он вырастает очень высоким, значительно реже наблюдается это заболевание у людей среднего и пожилого возраста, как у Дунина-Борковского. Это заболевание характеризуется еще дневной сонливостью, это тоже объясняет, почему Дунин-Борковский изменил образ жизни. Но, конечно, главная причина – это уродливые изменения внешности. Он старался не появляться на людях при свете дня, избегал массовых мероприятий, перестал бывать в церкви. Думаю, у него была своя, домашняя, часовенка, и там приходящий священник отправлял службы. Деловые встречи проходили у него дома, при свечах, чтобы в полумраке нельзя было его как следует рассмотреть. Обычно отпевания людей такого высокого ранга проводились прилюдно, в церкви, но он, желая скрыть свою уродливость, завещал, чтобы его отпели дома, в присутствии одних лишь домочадцев, и похоронили в закрытом гробу. Все это породило слухи и домыслы, а позднее – легенду об упыре.

– А как быть с достоверными сведениями о том, что в том году примерно тридцать человек пропали, а двадцать скончались вследствие анемии? Как вы это объясните?

– И сейчас люди пропадают. Предполагаю, что в нашем городе, население которого с тех пор во много раз увеличилось, теперь пропадает гораздо больше людей – кто-то уезжает в поисках лучшей доли, а кто-то – вследствие психических отклонений, кто-то сбегает от кредиторов или назойливых родителей, – продолжил доктор Нестеренко. – Случается, человека убивают, а тело не находят. Что уж говорить о том неспокойном времени! Ну а анемия может возникнуть из-за голодания, недоедания, а не потому, что из человека высасывают кровь.

– Выходит, Дунину-Борковскому после смерти не пробивали сердце осиновым колом и легенда возникла значительно позже?

– Я высказал свое мнение. Косвенно это подтверждает доска со славословием Василию Дунину-Борковскому над его могилой в Успенском соборе Елецкого монастыря, где хоронят лишь за выдающиеся заслуги перед Церковью. Никогда церковники не согласились бы на это, если было бы хоть малейшее сомнение в его религиозности и вере.

– А как объяснить то, что доска с перечнем славных дел Дунина-Борковского была установлена через тринадцать лет после его смерти?

– Генеральный обозный Дунин-Борковский был очень близок к тогдашнему гетману Ивану Мазепе. Я думаю, что на установленной сразу после захоронения доске упоминался Мазепа, а после известных событий, когда по приказу Петра I были уничтожены даже все прижизненные портреты этого гетмана, наверное, уничтожалось и все, где значилось его имя.

– Все-таки непонятно. Вторую доску установили только через шесть лет после смерти Мазепы и через тринадцать – после смерти Дунина-Борковского!

– Это наша ментальность – все делать не спеша.

– Хотя я совсем немного проработал в психиатрическом отделении, но как-то привык к этой работе и больным, – здесь Владимир не покривил душой, – хотелось бы пообщаться с ними. Возможно, в последний раз, если меня не восстановят на работе. А то как-то не по-людски получается. Вы разрешите, Илья Никодимович, в последний раз заглянуть в ваши палаты?

Нестеренко с удивлением посмотрел на Владимира – такого он от него не ожидал. Минуту поразмышляв, он кивнул:

– Хорошо, хотя уверен, что вы вскоре вернетесь к исполнению своих обязанностей. Составить вам компанию?

– Благодарю, Илья Никодимович, но мне хотелось бы одному пообщаться с больными – вы меня понимаете? – Владимир и сам не знал, что хотел этим сказать. – Лишь попрошу вас сказать санитару Прохору, что вы мне это разрешили, а то он никуда меня не допускает, как Цербер.

– Скажите ему, чтобы он ко мне зашел.

Когда санитар скрылся за дверью кабинета Нестеренко, Владимир поспешил в палату Ташко. Тот лежал на кровати и читал книгу, вытянув ноги в носках, один из которых был дырявый. Увидев Владимира, он выпучил глаза от удивления.

– Лежите, лежите! – Владимир присел к нему на койку. – Как вы себя чувствуете?

Краем глаза он заметил, что реакция у большинства больных в палате такая же, как и у Ташко. Их любопытные взгляды были прикованы к Владимиру, и, естественно, они будут ловить каждое его слово. Однако Владимир был к этому готов.

– Как вы спали этой ночью? Не было ли головных болей? – Владимир громко задавал вопросы, не прислушиваясь к бессвязным ответам ошалевшего от происходящего Ташко, а тем временем незаметно сунул ему в руку листок с завернутыми в него несколькими ассигнациями.

В этом тайном послании Владимир сообщал Ташко, где он теперь живет, и просил немедленно сообщить ему, если художник отправится в очередной ночной поход. Деньги предназначались для подкупа дежурного санитара – чтобы тот выпустил Ташко из отделения.

Ташко, ощутив в руке свернутый листок, вначале еще больше округлил глаза и даже попытался задать вопрос, но Владимир взглядом приказал ему молчать. Ташко, поразмышляв, понимающе кивнул. Убедившись в том, что он все правильно понял, Владимир встал и перешел к другому больному. Когда санитар Прохор зашел в палату, Владимир задавал вопросы очередному больному, кровать которого стояла далеко от кровати Ташко. Прохор явно не собирался оставлять Владимира наедине с пациентами, но тот, словно его не замечал, обошел всех больных. После этого он снова зашел к Илье Никодимовичу, чтобы попрощаться.

– Остались удовлетворены осмотром? – улыбаясь, поинтересовался тот.

– Вполне. – Владимир приготовился к вопросам Нестеренко о состоянии больных, но тот поднялся из-за стола:

– Я тоже ухожу. Меня ожидает извозчик, могу вас подвезти, Владимир Иванович.

– Благодарю, я недавно снял комнату поблизости, чтобы было проще добираться на работу, не думал, что так все обернется, рассчитывал значительно дольше тут поработать.

– Даже так… Владимир Иванович, не будьте пессимистом, пока никто вас не увольнял.

– Вы правильно подметили, Илья Никодимович, – пока!

– Как ваши успехи в поисках убийцы?

– Шутите, Илья Никодимович? Этим занимается следователь, полиция, а я всего лишь лекарь, к тому же отстраненный от работы.

– Владимир Иванович, зачем нам играть в прятки? Ведь прошлой ночью вы следили за мной, подозревали, что я и есть таинственный убийца. Не спорьте, вам не дают покоя лавры литературных детективов-любителей из произведений Эдгара По, Конан Дойла, Эмиля Габорио, и в этом нет ничего зазорного. Пути Господни неисповедимы, и не исключено, что вы в поисках убийцы преуспеете больше, чем полиция.

– Вы надо мной насмехаетесь! – Владимир обиделся.

– Помилуй Бог, и в мыслях этого не было! – заявил Нестеренко. – Я тоже люблю читать книги, где действуют сыщики-любители и добиваются успеха там, где полицейские ищейки терпят фиаско. Все дело в том, что сыщики-любители совершенно по-иному подходят к решению головоломки, и порой это им помогает. А почему бы и вам не попробовать?

– Я чувствую, что вы хотите меня подтолкнуть к чему-то. Не хотите говорить прямо?

– В математике часто принимается принцип contradictio in contrarium – доказательства от противного. Почему бы вам его не применить?

– Вы хотите сказать…

– А что, если принять за исходное суждение, что к убийствам, происходящим в нашем городе, причастен восставший из могилы мертвец?

21

Утром, прогуливаясь недалеко от больницы, Владимир вдруг подумал, что тесно связан невидимыми нитями с ней, и даже сейчас, будучи отстраненным от работы, он кружит вокруг нее, словно привязанный. Ведь как здорово было бы в этот жаркий день сходить в купальни на Десне, а еще лучше побывать в знаменитых Антониевых пещерах, ведь он в Чернигове уже сколько времени, а еще не посетил эту древнюю святыню. Да и возле кургана, где, по преданию, похоронен князь Черный, основатель Чернигова, он тоже еще не был.

Владимир остановился в тени дерева, но и она не служила защитой от зноя. Солнце еще не так высоко стояло в небе, а уже припекало немилосердно.

«В купальни! Только прохладная вода быстрой Десны спасет от жары!» – решил Владимир, и в этот момент обратил внимание на необычайное оживление возле входа в больницу. Очередь больных, как обычно, была немаленькой, но какие-то люди то входили, то выходили из здания. Владимир поспешил туда, чтобы узнать, в чем дело. У входа он увидел сыщика Лифшица, отдающего распоряжения двум субъектам, видимо, полицейским агентам. Не раздумывая, Владимир направился к Лифшицу:

– Мое почтение, Яков Давыдович! Какими судьбами?

– Тот же вопрос я хотел задать вам. Что вы тут делаете? Вы же отстранены от работы!

– Но никто не может запретить мне прогуливаться поблизости, разве нет? Я человек вольный, а вы при исполнении и просто так тут не могли оказаться.

Лифшиц скривился, как от зубной боли, тем не менее ответил:

– Доктора Фортунатова нашли мертвым в своем доме. Обнаружила утром прислуга.

– Что с ним произошло?! – спросил потрясенный Владимир.

– Нашли повешенным. Вначале думали, что это самоубийство, насторожило то, что не было предсмертной записки, и вскоре прибывший врач обнаружил на шее покойника две странгуляционные борозды – следы удушения. Одна едва заметная, видимо, доктора слегка придушили, чтобы он потерял сознание, а затем повесили.

– Выходит, это пятая жертва?

– Это вы о чем?! – испугался Лифшиц. – Что вы такое надумали? Никакого отношения смерть доктора к тем убийствам не имеет! Там обескровливание, а тут удушение и грабеж. Судя по всему, кто-то спугнул убийцу, и он не успел забрать все ценности из дома! – Сыщик отвернулся, дав понять, что разговор окончен.

Владимир ощутил, как его стал бить озноб от нервного напряжения. Интуиция ему подсказывала, что смерть старого доктора имеет отношение к предыдущим смертям, хотя в этом случае способ убийства другой. И именно это отличие говорило о том, что убийцу что-то вынудило экстренно его совершить. Полиция не видит между этими преступлениями связи и наверняка уверена, что мотив убийства Фортунатова – банальный грабеж, правда, с трупом. «Надо все хорошенько обдумать!» – решил Владимир и, увидев лавочку, на которую падала тень от яблонь, выглядывающих из-за деревянного забора, присел на нее.

«Прав был доктор Нестеренко, утверждая, что необычное преступление, не укладывающееся в шаблон, больше шансов раскрыть у человека неординарно мыслящего, чем у полиции, которая все пытается втиснуть в рамки понятного и привычного. Сумею ли я?»

Владимир попытался проанализировать происшедшие события и найти логику.

«Фельдшер Феликс Добронравов непосредственно подчинялся доктору Фортунатову, который поручал ему исследовать официальные и тайные анализы. У них возник конфликт, Феликс уволился и устроился в городской архив на низкооплачиваемую должность. И как раз в это время Феликс вдруг заинтересовался легендой о „черниговском упыре“ – казацком обозном Дунине-Борковском. Это никак не связанные события или звенья одной цепи? Со слов его сестры, Феликс в архиве нашел рукопись потомка обозного, прочтя которую сделал вывод, что знаменитый дневник Дунина-Борковского с магическими заклинаниями существует, и он даже знал, где тот находится. Но раз он это знал, то почему не нашел дневник? Выходит, дневник находился в таком месте, откуда его затруднительно было извлечь? Или у такого человека, который ни за что его не отдал бы? Второе более вероятно. Происходят убийства двух молодых женщин, их имена есть в журнале, в который Феликс записывал результаты исследования анализов. Анализы показали, что у этих женщин все в порядке со здоровьем. Видимо, они случайно попали в этот список и результаты анализов не могут быть мотивом убийства. Надо узнать, есть ли в этом списке третья жертва женского пола – жена купца Веретенникова.

Тела жертв обескровлены. Затем таким же способом убивают Феликса, его сестра говорила, что у него была назначена с кем-то встреча. С мужчиной или женщиной, неизвестно. Теперь убийство доктора Фортунатова. Феликса и Фортунатова связывало тайное проведение анализов, вот только они ничего не показали».

Тут Владимира осенило, и он чуть не подскочил.

«Почему не показали? Согласно им эти молодые женщины совершенно здоровы!»

– Добрый день, сударь!

Не замечавший за размышлениями ничего вокруг, Владимир вздрогнул и не сразу узнал стоящую перед ним женщину с большим узлом в руках. Это была вдова Ташко. Она сразу же присела рядом с ним.

– Хорошо, что я вас встретила, не придется передавать Олежику харчи и смену белья через санитаров. Они, канальи, требуют за это гривенник! Где я, вдова, возьму столько денег?

– Простите, госпожа Ташко, но я временно не работаю в психиатрическом отделении и не смогу выполнить вашу просьбу.

– Прошу вас, сударь, уважьте вдову! – взмолилась пожилая женщина.

– Я рад бы вам помочь, да не смогу – не пускают меня в психиатрическое отделение.

– Ну вот раз рады, то и окажите помощь!

– Ну не могу я, при всем моем желании!

– А коль желаете помочь, так и помогите! – настойчиво требовала женщина, пытаясь всучить Владимиру узел с вещами, слыша только то, что хотела слышать.

Владимир, поняв, что от нее не отвязаться, достал из кармана изрядно похудевший за это время бумажник. Монет не нашлось, и Владимир достал ассигнацию:

– Прошу принять от меня рубль в силу вашего бедственного положения и самой передать эти вещи через санитаров.

– Сударь, вы меня позорите! – Женщина напустила на себя оскорбленный вид. – Подаяния я не прошу!

– Великодушно простите, не хотел вас обидеть. – Владимир вознамерился вернуть рубль в бумажник, но женщина очень ловко выхватила ассигнацию и спрятала в складках одежды.

– Но помощь от чистого сердца принимаю! – сказала она и хищно усмехнулась.

– Именно помощь, не более того, – пробормотал Владимир, надеясь, что женщина уйдет и он снова может спокойно поразмышлять.

Однако вдова Ташко не спешила нести передачу сыну.

– Если бы вы знали, как я умаялась, идя сюда почитай через весь город. Извозчики, подлецы, требуют чуть ли не полтинник, где мне его взять? У вас дети есть?

– Нет, я не женат.

Владимир раздумывал: встать и уйти или дождаться, когда уйдет женщина? Скамейка в тени была очень удобная, да еще с нее хорошо были видны больничные корпуса.

Женщина начала монотонно рассказывать о своей жизни, о том, каким замечательным человеком был ее муж и каким неблагодарным оказался сын, для которого они так много сделали. Владимир уже хотел было встать и уйти, но вдруг слова женщины его заинтересовали.

– Прошу прощения, что вы только что сказали? – спросил он.

– Когда Олежик был подростком, у него по лицу пошли всякие прыщики, страшно было глядеть. Поили его пивными дрожжами, брали здесь же, на заводе, самые свежие, но они не помогали. И кто-то нам подсказал, что есть чудодейственное средство – свежая кровь! Повели мы Олежика на бойню, от первой кружки его там стошнило, сударь. Но затем он привык, ему понравилось. Прыщи с лица ушли и больше не возвращались.

– Как давно это было?

– Да уже более десятка лет прошло с тех пор. Олежик после вспоминал, что сам иногда тайком ходил на бойню. Кровь там телячья ничего не стоит, льется, как вода, уходит в землю. Хоть бы колбасу из нее делали, а то такое расточительство!.. Отдохнула я, пойду отнесу передачу Олежику. Спасибо вам, сударь, что оказали помощь бедной вдове!

Женщина поднялась и пошла в направлении психиатрического отделения. Владимир находился в оцепенении от услышанного. Безобидный, на первый взгляд, Ташко любит пить кровь, пусть даже животных! Владимир представил себе Ташко с громадной жестяной кружкой, полной густой темной крови. Ташко пил кровь маленькими глоточками, смакуя и довольно урча. Вот он оторвался от кружки, толстые губы стали алого цвета, с их краев стекают тонкие струйки крови. Владимира от этой картинки чуть ли не стошнило.

После разговора с вдовой Владимиру уже не думалось, так что он взял извозчика и отправился в библиотеку к Кате.

– Хорошо, что вы приехали! – воскликнула чем-то встревоженная Катя. – Полагаю, вы уже слышали, что произошло с доктором Фортунатовым?

– Вроде как вооруженный грабеж – ведь такое случается? – делано спокойным тоном, чтобы хоть немного успокоить девушку, произнес Владимир. – Я разговаривал с помощником следователя, тот считает это обычным разбойным нападением.

– Разве можно его назвать обычным, если в результате погиб человек?! Смерть человека – обычное дело?! Хотя в последнее время в нашем городе так оно и есть! Кругом смерть! И все из-за проклятого дневника!

– Вы слишком взволнованы. Господин Лифшиц, как и господин следователь, считают, что предыдущие убийства и убийство доктора Фортунатова никак не связаны. Наверное, у них есть для этого веские основания. Катя, я вас очень прошу, успокойтесь! Возьмите себя в руки!

– Я снова видела Феликса во сне.

– Это было всего лишь сновидение, и видели вы не Феликса, а его воображаемый образ.

– Он сказал, что скоро мы будем вместе!

– Ваша мама приехала?

– Приезжает завтра.

– Кошмары и всякая чертовщина вам снятся из-за того, что вы одна в доме.

– Феликс – это не чертовщина!

– Прошу простить меня. Вы можете кого-нибудь из подруг попросить ночевать у вас, пока не приедет ваша мама?

– У меня уже появилась компаньонка – в доме я не одна.

– И кто же это?

– Само небо послало ее, иначе как чудом это не назовешь!

– Вы можете подробнее рассказать об этом чуде?

– В тот день, когда мы с вами ходили в синематограф, вернувшись домой, я постелила себе и собиралась лечь спать, хотя понимала, что не засну. Было полнолуние. Огромная красноватая луна настойчиво заглядывала в окно, словно собиралась поделиться со мной тайной. И тут я услышала странные звуки, вначале подумала, что скулит щенок, затем поняла, что это кто-то горько плачет. Несмотря на позднее время, я вышла из дома и обнаружила плачущую молодую барышню. Невзирая на ее возражения, я отвела ее в дом и напоила чаем.

– Весьма опрометчиво ночью приводить в дом незнакомого человека, пусть и плачущую барышню, – осуждающе произнес Владимир.

– А как поступили бы вы? Оставили бы ее на улице?! – У Кати от возмущения заблестели глазки.

– Боюсь, что поступил бы точно так же, как и вы, – признался Владимир.

– Ее история трагическая. Отец, богатый сахарозаводчик, насильно выдал ее замуж за нелюбимого человека, и муж ужасно с ней обращался. Она встретила свою любовь и собиралась с ним сбежать от нелюбимого мужа, но тот каким-то образом об этом узнал. По его приказу ее похитили на черной карете…

– На черной карете? – переспросил Владимир.

– Держали под замком. Ей чудом удалось бежать, и она ночью оказалась в незнакомом месте, не зная, что ей делать. Представляете, насколько ужасно ее положение?! Опасаясь, что вот-вот снова покажется та жуткая карета и ее вернут в заточение, она расплакалась под окнами моего дома.

– Она сказала, как ее зовут? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Дарья, дочь сахарозаводчика, господина Бушкова Ефима Игнатьевича.

– Где она сейчас?

– У меня дома. Вчера она ходила на почту и отослала весточку любимому, рассчитывает, что он сегодня приедет за ней. Почему вы так разволновались?

– Она сказала вам неправду и назвалась вымышленным именем. Ее настоящее имя – Елизавета Топалова, сестра и пациентка доктора Топалова!

– Не может быть! Она показалась мне такой искренней!

– Необходимо немедленно сообщить о ней в полицию и доктору Топалову.

– Это было бы низко с моей стороны, ведь она доверилась мне!

– Она психически больна и может выкинуть что угодно. Поймите, Катя, находясь рядом с ней, вы подвергаете свою жизнь и здоровье опасности. То, что она может быть агрессивной, я ощутил на себе – она разбила мне голову. А могло это иметь и более плачевные для меня последствия, если бы в ее руках оказалось что-нибудь покрепче, чем стеклянный графин.

– Все равно я не могу предать ее! – со слезами на глазах воскликнула Катя. – Это низко! Низко!

– Успокойтесь, Катя, – я ничего без вашего разрешения предпринимать не буду.

– В самом деле?

– Мне ваше расположение гораздо важнее. Пусть ее ловит полиция, доктор Топалов – мне до этого нет дела.

– Вы очень добры, Владимир!

– Я вот что думаю, Катя. Лиза убежала из больницы за сутки до того, как оказалась возле вашего дома. Где она могла находиться все это время? Ведь ее искала полиция, а Чернигов город небольшой, чтобы можно было где-то укрыться. Больница, как и ваш дом, находится в районе Землянки – так в старину называлась эта часть города. То есть, по-видимому, она отсюда никуда и не уходила. Вам не кажется это странным?

– Может, кто-то ее приютил, как я теперь, – неуверенно произнесла Катя.

– Не кажется ли вам еще более странным, что Лиза оказалась именно возле вашего дома?

– Это дело случая, совпадение.

– О чем вы говорили с ней? Вы же не сидели молча?

– Даша… То есть Лиза рассказывала о своей семье, что у нее отец очень строгий, а мать умерла шесть лет тому назад.

– На самом деле ее отец умер давно, а мать – два года назад. Дело в том, что в ней уживаются одновременно несколько личностей. Одна из них Дарья Бушкова, историю которой она вам рассказала. Истинная – Елизавета Топалова, психически больная. Так что можно ожидать всяких неожиданностей.

Катя занервничала.

– Я боюсь, – сказала она. – Вы проводите меня домой?

– Конечно. Я сейчас пойду поищу извозчика, а вы минут через десять спускайтесь.

Владимир, выйдя на улицу, быстро нашел извозчика и спросил у него:

– Ты знаешь, где находится городская больница?

– А кто этого не знает, барин? – ухмыльнулся тот.

– Вот тебе рубль, поезжай в больницу и передай доктору Нестеренко, что Дарья Бушкова находится… – и он продиктовал адрес Кати. – Тебе все понятно?

– Надо бы, барин, еще хоть полтину добавить, поручение ведь ответственное!

Владимир не стал с ним спорить и успел найти другой экипаж до того, как Катя вышла на улицу. Его мучила совесть из-за того, что он нарушил данное девушке слово, но его оправдывало то, что делает он это для ее же блага. Владимир прикинул, что извозчик сообщит о местонахождении беглянки минут за десять до того, как они подъедут к дому Кати, и у доктора Нестеренко будет слишком мало времени, чтобы он смог что-либо предпринять. Поэтому он решил немного потянуть время.

– Простите меня, Катя, но мне необходима «История Малороссии» Маркевича, которую я у вас уже брал. Мы заговорились, и я забыл вам об этом сказать. – Владимир развел руками – мол, виноват, каюсь.

– Что ж, если эта книга вам важна, я сейчас ее принесу. – Катя вновь поднялась в библиотеку, но пробыла там недолго, однако Владимир посчитал, что теперь доктору Нестеренко времени должно хватить.

И тем не менее, когда они подъехали к дому Кати, там не оказалось полиции, как рассчитывал Владимир. Он терялся в догадках, выполнил ли его поручение извозчик? А что, если доктор Нестеренко как раз куда-то отлучился и извозчик не смог передать ему сообщение? Оставить Катю наедине с психически больной, которая бывает агрессивной, Владимир не мог.

– Помнится, в прошлый раз вы пригласили меня на чай, но тогда я был занят, а сегодня свободен и с удовольствием с вами почаевничаю! – решительно произнес он, помогая Кате выйти из экипажа.

Катя не возражала:

– Прекрасно! И мне будет спокойнее, а то вы мне такое рассказали!

Дом, где жила Катя, был небольшой, одноэтажный, он стоял в окружении фруктовых деревьев, в основном это были вишни, буквально усыпанные ягодами. Катя открыла ключом дверь, и Владимир, готовый ко всяким неожиданностям, проследовал за ней в дом. Они обошли все три комнаты и кухню, но Елизавету нигде не обнаружили.

– Чудеса! – только и могла сказать Катя. – Ведь я заперла входную дверь на ключ, окна тоже были закрыты – куда же она делась?

Позади Владимира послышался шорох, и, прежде чем он успел среагировать, острое жало кухонного ножа больно укололо его в шею.

– Ты предала меня! – послышался голос Елизаветы.

Владимир боялся пошевелиться – нож, который держала Елизавета, продолжал упираться в шею вблизи сонной артерии.

– Даша, убери нож! Это мой друг Владимир Шульженко!

– Это он похитил меня в черной карете! Это он издевался надо мной в психушке! – истерично выкрикнула Лиза.

– Ты ошибаешься, он мой друг! Он приехал, чтобы помочь тебе!

– Он приехал, чтобы умереть! – вдруг совершенно спокойно произнесла Лиза, и Владимир, закрыв глаза, приготовился умереть, молясь про себя.

22

– Остановись, Даша! – крикнула Катя.

– Меня зовут Лиза. Где я? – произнесла потрясенная беглянка, и Владимир с облегчением почувствовал, что нажим ножа чуть ослаб.

– У меня дома! Я – Катя! Я приютила тебя у себя! Прошу, отпусти, пожалуйста, Владимира! Хочешь, я стану перед тобой на колени? – И, не раздумывая, Катя опустилась на колени.

По ее виду Владимир понял, что она на грани истерики.

– Не знаю, что мне этот господин сделал, но внутренний голос твердит, что он должен умереть! – И тут же нож стал сильнее упираться в шею.

Вдруг скрипнула, открываясь, дверь и в комнату вошел доктор Топалов. Он мгновенно среагировал на ситуацию и потребовал громким командным голосом:

– Лиза, стой! Смотри на меня! Твою руку тянет к земле невероятно тяжелый груз, и ты не в силах этому противиться!

Ощутив, что кончик ножа, раня кожу, скользнул вниз, Владимир отскочил в сторону, тяжело дыша. Он увидел, как рука у Лизы опустилась, словно ею завладела невидимая сила и притянула к полу.

– Ручка ножа раскалена и обжигает руку! Ты испытываешь невыносимую боль! – продолжал Топалов, и Лиза, вскрикнув, выпустила нож.

Топалов обернулся, что-то сказал, и в комнату вошли санитары. Взяв Лизу под руки, они вывели ее из дома.

К Владимиру бросилась Катя, обнимая его и плача, она проговорила:

– Я очень испугалась за вас! Вы были правы, а я – глупая ослица, не послушалась вас! Вы были на волосок от смерти из-за меня! Простите меня, глупую!

Через пару минут Катя пришла в себя, покраснела и отстранилась.

– Простите меня! – смущенно произнесла она.

– Все хорошо, что хорошо заканчивается! – послышался рядом голос доктора Нестеренко. – Едва не опоздали, вы уж простите и нас, Владимир Иванович.

– Как доктору Топалову удалось совладать с сестрой только с помощью слов? – поинтересовался потрясенный Владимир. – Он может это проделать с каждым человеком?

Владимиру вспомнилась аутопсия, изрезанное тело Феликса на секционном столе и недоумение хирурга: каким образом убийца смог справиться с сильным молодым человеком и почему тот не оказывал сопротивления?

– Когда врач постоянно проводит сеансы гипноза с больным, то с каждым разом ему все проще вводить пациента в гипнотическое состояние, и происходит это все быстрее и быстрее. И через какое-то время больной мгновенно и неосознанно реагирует на голос гипнотизера, безоговорочно выполняет его команды. А Топалов на протяжении нескольких лет лечит сестру. Что же касается того, может ли доктор Топалов мгновенно загипнотизировать любого человека, думаю, это маловероятно, хотя бывают феномены среди реципиентов, легко поддающиеся гипнозу. Но такие люди встречаются чрезвычайно редко. Насколько быстро пациент впадает в гипнотическое состояние, зависит от его внушаемости, хотя и от самого гипнотизера тоже многое зависит. Главное, все тут благополучно разрешилось, а ведь вам угрожала серьезная опасность.

Вскоре все уехали, в доме остались только Владимир и Катя. Повисла неловкая пауза.

– Больше не заводите столь необычных знакомств, – наконец сказал Владимир. – Я пойду. Всего хорошего!

– Побудьте еще хоть немного со мной, – жалобно попросила Катя. – Давайте я вас чаем угощу!

– Благодарю, но мне пора.

– Ну хоть самую малость!

Владимир посмотрел в печальные глаза девушки, в глубине которых по-прежнему таился страх, и остался на чай. Пока девушка занималась самоваром, Владимир, чтобы чем-то занять себя, подошел к шкафу, забитому книгами, и стал их рассматривать. Историческая литература, в основном античная, философские труды эпохи Возрождения и начала девятнадцатого столетия, а также целая подборка «вампирских» историй от ранних до недавно вышедшего романа барона Олшеври о наследниках графа Дракулы. Рядом с ними средневековый трактат о методах преследования ведьм инквизитора Генриха Крамера «Молот ведьм», «Дневник города Рима» Стефано Инфессуры и ряд книг по медицине, включая переведенную с японского старинную книгу «Трактат Желтого Императора о внутреннем».

Владимир похвалил поданные к чаю кисло-сладкое кизиловое варенье и печенье домашнего приготовления. Он отметил, что девушка полностью успокоилась.

– В вашей домашней библиотеке много книг о вампирах, исторические трактаты о ведовстве, – отметил Владимир. – Наверное, отсюда интерес Феликса к легенде о Дунине-Борковском.

– Как я вам уже рассказывала, Феликс собирался написать роман, сюжет которого был бы основан на найденной им рукописи. Но идея романа у него возникла значительно раньше, его заинтересовало другое историческое событие.

– Интересно, какое?

– Он прочитал у средневекового автора, Стефано Инфессуры, что папе Иннокентию VIII, желающему продлить себе жизнь и омолодиться, влили кровь трех мальчиков. Однако это папе не помогло и он умер. От большой потери крови умерли и эти мальчики. «Это не папа, а вурдалак!» – возмутился Феликс и стал собирать о нем факты, их оказалось довольно много. Значительно позже он заинтересовался легендой о Дунине-Борковском.

Владимир представил себе немощного старца, лежащего на широком ложе под балдахином; вот к нему приводят испуганных мальчиков в светлых туниках, к ним подступает крючконосый лекарь, готовясь взять у них кровь…

– Думаю, это тоже всего лишь легенда. Это же Иннокентий VIII прославился буллой, направленной против ведьм и давшей толчок преследованию их инквизицией?

– Феликс об этом упоминал.

– Каким образом тогда могли перелить кровь, если в то время не существовало никаких приспособлений для этого? Ведь даже шприц с тонкой полой иглой изобретен всего полстолетия тому назад! Да и кровь имеет способность мгновенно сворачиваться.

– Не знаю. – Катя недоуменно пожала плечами.

– Можно мне взять эту книгу с собой? Мне интересно, описывается ли в ней этот процесс.

– Берите и держите у себя столько, сколько вам потребуется. Мне она не нужна. Хочу, чтобы вы посмотрели еще одну книгу, ее читал Феликс, и она его очень заинтересовала. Думаю, вам она будет полезна.

Катя вышла в другую комнату и вернулась с книгой. Владимир прочел на обложке название – «Красная звезда». Эта книга почему-то сразу ему не понравилась, но он ее взял, так как неудобно было отказываться.

– Спасибо, Катя. Если не возражаете, я пойду.

– Если я буду возражать, ваши намерения изменятся? – с горечью произнесла девушка.

– Мне очень приятно ваше общество, нравится беседовать с вами, но, к сожалению, есть кое-какие неотложные дела.

– Идите, я не держу вас. Но если бы вы уделили мне время этим вечером, я была бы очень рада. Мне так одиноко, а с наступлением темноты становится страшно.

– Ей-богу, Катя, вы как маленький ребенок! – укоризненно произнес Владимир, но, взглянув на опечаленную девушку, сдался: – Постараюсь навестить вас вечером. Сходим в кондитерскую или ресторан. Или в синематограф. По вашему желанию.

– Владимир, возможно, вы меня считаете взбалмошной девицей, страхи которой надуманы, но это не так!

– Ничего подобного у меня в мыслях нет.

– Мне правда очень страшно! Каждую ночь вижу ужасные сны, мне кажется, что моей жизни угрожает опасность! Недаром Феликс являлся ко мне и говорил, что мы скоро встретимся!

– Вы своими необдуманными действиями, впустив в дом незнакомую барышню, оказавшуюся психически больной, и в самом деле подвергли свою жизнь опасности, но, слава Богу, все уже позади. Если вы будете держать дверь на запоре и не впускать в дом незнакомых людей, то ничего плохого не случится.

– Идите, Владимир, я вас не держу. Надеюсь, мы увидимся вечером.

Возвращаться в арендованную комнату Владимир не стал, отправился на Валы, в полюбившийся ему ресторан. Сев за столик, он стал просматривать взятую у Кати книгу «Дневник города Рима» Стефано Инфессуры, и вскоре чтение захватило его. В книге рассказывалось о том, что творилось в 1489–1492 годах в папском Риме и подчиненных ему областях. Сплошные интриги и междоусобные войны, продажная судебная система и алчущий наживы папский двор во главе с Иннокентием VIII. За деньги здесь откупались преступники, покупались высокие церковные должности. Племянник папы стал кардиналом в тринадцать лет. Особенно поразила Владимира история графини Катерины Сфорца[33]. Местные жители, тайно подстрекаемые посланниками папы Иннокентия, позарившегося на владения ее мужа, Джироламо Риарио, убили его у нее на глазах, а ее, беременную, захватили вместе с двумя малолетними сыновьями и взяли в осаду замок-крепость. Катерина пообещала, что, если ее отпустят в замок, взяв в заложники ее сыновей, она сдаст твердыню. Однако, оказавшись в крепости, графиня приказала обстрелять город из пушек и заявила, что, даже если восставшие горожане убьют двоих ее сыновей, у нее останется еще двое – одного она носит под сердцем, а другой ожидает ее в безопасном месте. Горожане были потрясены ее бесстрашием, и, когда к ней подоспела помощь, они сдались. В итоге графиня снова стала владеть городом и жестоко расправилась с зачинщиками мятежа. В книге папа Иннокентий VIII был показан в крайне негативном свете. Чудовищно разжиревший, уже не способный передвигаться, он перед смертью питался грудным женским молоком, и, чтобы его омолодить, лекарь ввел ему кровь трех мальчиков. Вот только автор не указал, каким образом это было сделано.

Увлекшись чтением, Владимир не заметил, как наступил вечер. Вспомнив об обещании навестить Катю, он покинул ресторан и через сквер направился к Соборной площади, намереваясь там найти экипаж.

Выйдя на площадь, Владимир увидел подъезжавшую черную карету с возницей в плаще с остроконечным капюшоном. Все было, как в прошлый раз, когда он встретил таинственную незнакомку!

«Неужели это художник Половица правит лошадьми?» – задал себе вопрос Владимир и решительно направился к экипажу, чтобы окончательно все выяснить. Но еще больше он желал встретиться с таинственной незнакомкой!

Однако не успел Владимир приблизиться к карете, как она отъехала. И как назло, поблизости не было ни одного свободного экипажа! Расстроенный Владимир обвел взглядом площадь и заметил, как высокая женщина, вся в темном, подошла к двери Спасского собора. У Владимира перехватило дыхание от волнения: неужели это та самая незнакомка? Но почему она отпустила карету?

Он быстрым шагом направился к собору. Сняв шляпу и перекрестившись, Владимир вошел внутрь. Вечерняя служба уже закончилась, людей было немного, так что он сразу заметил девушку в темном. Она подошла к иконе святого Пантелеймона, зажгла и поставила перед ней свечу и, опустившись на колени, стала молиться. Владимир встал позади нее, в двух шагах, и, не имея возможности увидеть лицо девушки, терзался сомнениями.

Барышня молилась долго, периодически крестясь. Но вот она встала и подошла к священнику, который ее благословил. Наблюдая за ними издали, Владимир по выражению лица священника понял, что тот ее хорошо знает. Они разговаривали несколько минут, потом барышня попрощалась со священником, поцеловала ему руку и пошла к выходу. Владимир устремился ей наперерез и сразу ее узнал – это была незнакомка из парка! В этот раз темная полупрозрачная шаль не скрывала ее лицо, и цвет кожи был обычным, не то что при первой встрече.

– Здравствуйте, я рад вас снова увидеть! – быстро проговорил Владимир, став перед ней. – Я искал вас!

Незнакомка смерила его насмешливо-ироничным взглядом:

– Вы не находите, сударь, что Дом Божий – не место для светской беседы?

– Простите меня, я так обрадовался, увидев вас, что потерял голову.

– Если совершать необдуманные поступки, то с головой можно потерять и жизнь.

– Вы позволите проводить вас?

Незнакомка молча кивнула и направилась к выходу.

– Мы с вами встретились в парке на Валах, вы меня не помните? Меня зовут Владимир Шульженко, врач здешней городской больницы. Видите, случай снова свел нас в одном месте, значит, так угодно Небесам.

– Это не удивительно для Чернигова – город совсем небольшой.

– Я рад такому стечению обстоятельств. Я очень хотел с вами встретиться!

– Зачем?

– Иногда на простые вопросы очень сложно ответить. Сказать, что мне приятно и интересно было с вами общаться? Это банально. Сказать, что вы поразили меня прямо в сердце? Может, и так, а может, и нет. Я знаю наверняка лишь то, что очень рад нашей встрече, с нетерпением ждал ее и был уверен, что мы обязательно встретимся!

– Теперь припоминаю вас. Вы были моим добровольным охранником в парке, где мне ничего не угрожало.

– В городе происходят таинственные убийства, и неизвестно, кого и где может подстерегать опасность.

– В этот раз вы тоже меня оберегаете от опасности?

– Как бы ни смешно это звучало, я ради вас, для меня все еще прекрасной незнакомки, не пожалею и своей жизни!

– Со своей жизнью расстаться несложно, гораздо труднее перебороть себя и не забирать жизнь у другого. Вы и на это готовы?

Владимир остолбенел от такого вопроса и не знал, что ответить.

– Я пошутила! – Незнакомка рассмеялась. – Лишь хотела узнать, всем ли вы готовы пожертвовать ради меня.

Владимир, растерявшись, молчал. Они уже почти дошли до кареты, которая, как оказалось, стояла неподалеку. Кучер соскочил на землю и открыл перед девушкой дверцу. Надвинутый капюшон закрывал верхнюю часть его лица, и Владимир не мог понять, это художник Половица или нет. Телосложением возница на него походил. «Стянуть с него капюшон?»

– Не желаете ли прокатиться вместе со мной? – Незнакомка бросила насмешливый взгляд на Владимира. – Если, конечно, вы, мой телохранитель, не боитесь меня!

У Владимира мелькнула мысль: «Уже поздно, меня ожидает Катя, а сколько времени займет эта поездка, неизвестно».

– С большим удовольствием! – ответил он, помог незнакомке сесть в карету, а потом сам туда юркнул.

Владимир осознал, что теперь к радости примешивалось непонятно откуда взявшееся чувство тревоги. Карета тронулась.

Какое-то время они ехали молча. Владимир сидел напротив незнакомки, на устах которой блуждала довольная улыбка.

– Великодушно простите меня, но мне хотелось бы узнать ваше имя. – Владимир решил, что момент для этого подходящий.

– Для вас имеет значение, каким именем я назовусь?

– Не знаю, как к вам обращаться.

– Ирина вас устроит? Или Аделия – какое имя вам больше нравится?

– Вижу, вы насмехаетесь надо мной!

– Я задала вопрос! – В голосе незнакомки зазвучали жесткие нотки. – Какое имя вы выбираете – Ирина или Аделия?

«Аделия лучше звучит, но…»

– Ирина! – ответил Владимир.

Незнакомка, явно довольная, рассмеялась:

– Верно, я – Ирина!

– Позвольте и мне задать вопрос. Ваш кучер – художник Иван Половица? Это действительно так?

– Его имя – Иероним Велиал, так я его нарекла, и он на самом деле художник.

– Но ведь он находится на излечении в психиатрической больнице! Что его вынуждает ночами покидать ее, чтобы служить кучером у вас?

– Его сердце принадлежит мне! – Ирина постучала в стенку кареты позади себя. Карета остановилась.

– Выходите! – потребовала Ирина. – Наша прогулка закончилась.

– Может…

– Немедленно выходите! – В руке у Ирины появился уже знакомый Владимиру пистолетик.

Ему ничего не оставалось, кроме как покинуть карету. Как только он оказался на земле, карета тронулась. Кучер обернулся – это был безбородый молодой человек, довольно смазливый, совсем не похожий на художника Ивана Половицу! Он презрительно сплюнул через плечо.

Владимир осмотрелся. Местность была незнакомая, по-видимому, окраина города или даже пригород. Он долго шел, пока не понял, куда попал, – увидел дом тайных свиданий, где он встретил доктора Нестеренко. Выходит, это Застриженье. Вскоре ему удалось найти извозчика, и он заехал к адвокату, который, похоже, знал всех и вся в городе. Тот был дома, и Владимир рассказал ему о странной незнакомке по имени Ирина.

– Даже не представляю себе, кто это может быть. Единственное, в чем я уверен, что она не из круга моих знакомых.

Адвокат уговорил Владимира поужинать с ним, за едой они обсуждали последние городские новости, и адвокат сказал, что Катасонов до сих пор не вышел на след убийцы. Лишь в конце ужина Владимир вспомнил, что так и не навестил Катю, но, взглянув на часы, понял, что уже очень поздно для визита. Да и после выпитого коньяка его клонило ко сну.

«Завтра утром съезжу к Кате», – решил Владимир и отправился на извозчике к своему жилищу. Лежа в постели, он думал о незнакомке и задавался вопросом, почему его так влечет к ней и почему она так странно себя ведет, совсем не как провинциальные барышни.

«Интересно, Ирина – ее настоящее имя? Она не стала скрывать, что кучер у нее – художник Половица, но сразу же выпроводила меня из кареты. Однако кучером у нее был другой мужчина… Почему она пригласила меня в свою карету, а потом неожиданно высадила? Ей не понравилось, что я стал задавать вопросы о художнике? И что означают ее слова, что она будто бы завладела душой художника?»

* * *

– Ку-ку!

Кукушка в настенных часах своим кукованием сообщила, что прошел еще один час. Время близилось к вечеру, и в Катину душу начала закрадываться тревога. Услышав шум на улице, она подбегала к окну и смотрела в сторону калитки, но там никого не было. За окном темнело, а Владимира все не было.

«Неужели он не придет? – Эта мысль ее испугала, и она попыталась себя успокоить: – У него много неотложных дел, но он обязательно придет, раз обещал! Такого не может быть, чтобы Володя не исполнил своего обещания! Ведь он знает, как мне страшно!»

Раньше Катя спокойно переносила одиночество дома. Когда она оставалась одна, ей на помощь приходили книги – читать она любила. Поэтому, окончив женскую гимназию, она стала работать в библиотеке, несмотря на мизерную зарплату. Эта работа ее вполне устраивала – находилось время для знакомства с очередным любовным романом. Она жила жизнью книжных героев, более интересной и насыщенной и все больше подменявшей реальную. Несмотря на то что ей уже исполнилось девятнадцать лет, у нее еще не было настоящего кавалера, в отличие от многих ее подруг, а Надя и Леся даже уже успели выйти замуж! Возможно, причиной тому были ее застенчивость и излишняя скромность? Так получилось, что в свой богатый внутренний мир она боялась пускать посторонних, поэтому так и не обзавелась близкой подругой, даже когда училась в гимназии. Знакомые барышни нечасто брали ее с собой на танцы, идти туда одна она стеснялась и считала это неприличным. К тому же ей больше нравилось ходить в синематограф или театр, а туда можно было пойти и одной. Феликс, заметив тягу Кати к одиночеству, пытался изменить ситуацию, знакомил сестру со своими приятелями, однако безуспешно – никто из них не затронул струн ее души, а по ее мнению, строить отношения в таком случае не имеет смысла. Внезапная смерть брата и дальнейшие события посеяли в ее душе страх. Ночами ей снились кошмары, во сне она видела мертвого Феликса, он звал ее к себе. Она боялась, что убийца брата придет и за ней. Мать, заметив состояние дочери, узнала о мучивших ее страхах и предложила Кате уехать на время к своей сестре, Катиной тетке, посчитав, что это поможет дочери вернуть душевное спокойствие. Возможно, Катя и последовала бы этому совету, если бы не одно «но»…

Катю впервые в жизни неудержимо тянуло к мужчине, и мужчиной этим был Владимир. При виде его она терялась, густо краснела, не могла выдерживать его взгляд. Она постоянно думала о нем, то и дело пыталась представить, что он в эту минуту делает. Постепенно Владимир, сам того не ведая, заслонил собой от нее весь мир. Ей хотелось быть ему полезной, стать для него незаменимой, даже совершить ради него какой-нибудь отчаянный поступок, и тогда Владимир поймет, как сильно она любит его. Катя очень переживала из-за того, что у Владимира к ней был исключительно деловой интерес. Она надеялась, что однажды у него откроются глаза и он увидит, что она замечательная, но время шло, а он по-прежнему держался отстраненно.

Совсем стемнело, зажглись уличные фонари.

«Почему Владимир не пришел? Что ему помешало? А может, он еще придет? Да, он обязательно придет, ведь он верен своему слову!»

Катя достала из буфета пасьянсные карты и стала их раскладывать, желая узнать, что у Владимира на сердце. Оказалось, что пиковая дама – «ведьма»! У Кати на глаза навернулись слезы.

Кукушка в очередной раз напомнила о неумолимом ходе времени, и Кате стало тревожно за Владимира.

«Вдруг с ним что-нибудь стряслось? Ведь он пытается выйти на таинственного убийцу, а это смертельно опасно!»

Тут раздался стук в дверь и страхи мгновенно покинули Катю. Она, радостная, побежала открывать дверь, уверенная, что пришел Владимир…

23

Ночью Владимиру приснилась Катя, очень встревоженная. Она его о чем-то предупреждала, но, как только он проснулся, подробности сна исчезли из памяти. Однако осталось чувство тревоги, к тому же его терзали муки совести, ведь не выполнил своего обещания навестить Катю накануне вечером.

«Но я же не должен выполнять каждый каприз впечатлительной барышни! – попытался Владимир как-то оправдаться перед внутренним голосом. – Я сочувствую Кате, понимаю, что это большое горе – потерять брата, но это не значит, что я должен ее опекать. Если бы ей грозила реальная опасность, тогда другое дело. Она видела ужасные сны, приснился брат-покойник, ну и что с того? По поверьям наших предков покойники снятся к дождю, но уж никак не к чему-то плохому».

И все же Владимир, выйдя из дома, сразу кликнул извозчика и отправился к Кате, чтобы принести свои извинения.

«Хорошо, что сегодня приезжает ее мать, теперь мне не нужно будет ее опекать», – думал Владимир.

Он понимал, что нравится Кате, возможно, она рассчитывала на более близкие отношения, но мысли его были не о ней. Владимир все еще находился под впечатлением от вчерашней встречи с прекрасной незнакомкой, впрочем, теперь у нее было имя. Он не знал, где она живет, кто она такая, встретятся ли они снова. Надежда где-нибудь встретить ее все же была: Чернигов – город небольшой, и люди здесь время от времени сталкиваются, даже не желая того.

Но теперь ему надо было придумать, как объяснить Кате, почему вчера он не приехал. Сказать ей правду? Она больно ранит девушку – ведь он встретился с другой, вместо того чтобы приехать к ней. Солгать, придумать важную причину? Однако это было не в его характере, и он решил, по возможности, отмолчаться.

Подъехал Владимир к дому Кати в начале одиннадцатого, посчитав, что это и не слишком рано, и не поздно. Он знал, что она ходит на работу в библиотеку к двенадцати.

«Почему я должен перед Катей оправдываться? Могли же у меня вчера вечером поменяться планы!»

Владимир вошел в калитку и прошел к дому. Созревшие, почти черные вишни соблазнительно свисали с веток прямо над его головой, и, не выдержав, он протянул руку и сорвал ягоду. После кисло-сладкой вишенки во рту осталось приятное послевкусие. Владимир стал крутить ручку дверного звонка, и внутри раздалось треньканье. Однако после этого в доме не раздалось ни звука.

«Катя обиделась на меня и специально ушла в библиотеку раньше?» Это объяснение было вполне логичным, так что Владимиру оставалось лишь уйти. Однако тут ему вспомнились страхи девушки, и его охватила тревога. Внутренний голос настаивал: «Кати нет дома, ты можешь уйти со спокойной совестью! Что тебе до того, что ей снилось нечто ужасное?»

«Разве совесть может быть спокойной?» – возразил он внутреннему голосу.

«Что ты будешь делать? – издевательским тоном поинтересовался тот. – Ломиться в дверь или сидеть под ней, как верный пес, дожидающийся хозяйку?»

«Необходимо что-то предпринять!» – ответил он внутреннему голосу, потянул за ручку, и дверь открылась!

Владимира все больше охватывала тревога. Катя не могла уйти, не заперев дом, и она не могла не услышать дверного звонка!

Не раздумывая, он переступил порог и громко крикнул:

– Катерина Ефимовна! Катя! Вы здесь?

Зловещая тишина была ему ответом. Владимир ступал осторожно, словно опасался какой-то реакции на звук своих шагов. В гостиной никого не было, стол был накрыт на две персоны, на нем стояли чашки, десертные тарелочки, розетки, полные варенья, в хрустальной вазе было понравившееся ему печенье, на блюде – пирог. Видимо, все это осталось еще со вчерашнего вечера, она ведь его ожидала. С нетронутым столом контрастировал царящий вокруг беспорядок: на полу валялись вещи, были выдвинуты ящички серванта. Здесь были грабители?!

У Владимира перехватило дыхание, сжалось сердце, но он все же надеялся…

Катю он обнаружил в другой комнате. Она лежала одетая на кровати. Ее руки были разведены в стороны и привязаны к перекладине спинки кровати. На лице были кровоподтеки, запекшаяся кровь, платье на плече было разорвано. Она невидящим взглядом смотрела в даль, открывшуюся только ей одной. Все же надеясь на чудо, Владимир проверил пульс на шее девушки, и его рука дрогнула, когда он ощутил леденящий холод ее кожи. Пульса не было. Катя была мертва, и, судя по окоченению тела, уже много часов!

Владимиру хотелось взвыть, биться головой об стенку – ведь это он виноват в ее смерти! Если бы вчера вечером он пришел к Кате, этого бы не произошло! Девушка ждала его допоздна, но только вместо него к ней явился убийца!

А дальше было какое-то наваждение. Владимир внутренним взглядом видел опечаленную Катю, ожидавшую его прихода, книгу, которую она пыталась читать, чтобы отвлечься, но смысл прочитанного ускользал от ее сознания. Все мысли девушки были сосредоточены на одном: придет Владимир или нет? Что его задерживает?

Звонок в дверь вызвал у Кати всплеск радости. Она поспешила к двери и, не спрашивая, кто пришел, открыла ее. И тут радость на ее лице сменилась удивлением, затем страхом, она попыталась отступить и закрыть дверь, но было уже поздно…

Все промелькнувшее перед глазами выглядело очень реалистично, и Владимир не сомневался, что все так и произошло. Вот только он не увидел лица убийцы и непонятен был мотив. Тело Кати не было обескровлено, и это вроде бы говорило о том, что убил ее не тот, кто погубил ее брата. Судя по беспорядку в комнатах, здесь что-то искали. Деньги? Драгоценности? Катя и Феликс жили небогато, на всем экономили, поэтому было непонятно, почему их решили ограбить. Грабитель здесь оказался случайно и, не найдя ценностей, выместил свою злость на Кате?

В Катиной комнате был такой же разгром, как и в гостиной. Владимир, вернувшись в гостиную, окинул все внимательным взглядом, хотя понимал, что надо как можно быстрее сообщить о случившемся в полицию. Но он знал, что полицейские сразу же выдворят его отсюда и больше он в Катин дом не попадет. Он был уверен, что у него больше шансов обнаружить какую-нибудь зацепку, чем у полиции, ведь он много общался с Катей. Время шло, а Владимиру все казалось, что он упускает из виду нечто важное, причем лежащее на поверхности. Он заставил себя перестать заниматься самобичеванием и сосредоточиться на поиске того, что поможет ему выйти на след преступника.

Вдруг дверь открылась, в комнату вошла растерянная женщина средних лет, в которой Владимир узнал маму Кати, хотя всего раз, и то мельком, видел ее в коридоре морга.

Заметив Владимира, стоящего посреди этого разгрома, женщина закричала, пятясь к двери, и в ее голосе слышались страх и отчаяние:

– Что вы здесь делаете?! Где Катя?!

Владимир понял, в какое глупое и опасное положение попал. И как ей сообщить о смерти дочери?

– Здравствуйте. Пожалуйста, не кричите, я сейчас все вам поясню. – Владимир стал приближаться к женщине, но та тут же выскочила за дверь, продолжая громко кричать.

Понимая, что ничем хорошим это для него не закончится, Владимир пошел за ней следом. На улице, увидев, что мама Кати забежала в соседний дом, он остановил извозчика, дал ему рубль и попросил съездить в полицейское управление и передать следователю Катасонову, чтобы тот срочно приехал по этому адресу, так как здесь произошло убийство.

– Убийство?! – испугался извозчик.

– Убийство! – подтвердил Владимир. – И теперь ты знаешь о нем и ответственен перед законом, так что если не выполнишь мое поручение, тюрьмы, а то и каторги тебе не миновать.

– А кого убили?

– Поезжай, после все узнаешь.

Тем временем из соседнего дома вышла мама Кати в сопровождении троих мужчин, весьма агрессивно настроенных, и двух женщин. Владимир спокойно их ожидал у калитки, и его поведение их весьма озадачило. Подойдя к нему, они приступили к расспросам:

– Ты кто таков?! Что делал в доме Анастасии Владимировны? – спросил самый старший по возрасту.

– Я врач городской больницы, здесь оказался случайно. Я вызвал… – Владимир не успел закончить – удар кулака веснушчатого крепыша в челюсть свалил его с ног, и перед глазами у него все поплыло.

– Что его слушать?! Вяжи его! Вор он, раз оказался в чужом доме! Полицию вызывать надо! – услышал он голос над собой.

– Спросите его, что с Катенькой, – слезливо попросила Анастасия Владимировна. – Куда он ее дел, супостат?

– Обо всем спросим, и за все он ответит! – отозвался тот же голос, и кто-то ногой врезал Владимиру по ребрам так, что тот взвыл от боли.

Его перевернули на живот, выкрутили и связали руки. Когда Владимира подняли на ноги, он увидел, что тут уже находится городовой, и всей большой компанией они направились к дому.

– Подождите, сейчас приедут из сыскного, – сказал Владимир городовому. – Я их вызвал. Там ограбление, а вы следы преступников затопчете.

Владимир хотел потянуть время до приезда полиции, поскольку представлял, как с ним поступят, обнаружив в доме труп Кати.

Городовой вытаращил глаза:

– Впервые вижу, чтобы злодей сам вызывал полицию!

– Я не преступник, а добрый знакомый Катерины Ефимовны.

Городовой обратился к матери Кати:

– Вы его знаете?

– Впервые вижу!

– Мы сейчас поглядим, добрый ты знакомый или недобрый! – зловеще произнес веснушчатый, примеряясь, как бы снова ударить Владимира, который старался держаться от него в стороне, прикрываясь грузным городовым.

Владимира втащили в дом и усадили на стул. Услышав протяжный женский вопль, Владимир понял, что обнаружили тело Кати. Через пару секунд к нему подскочил веснушчатый, сбил кулаком на пол и стал месить ногами. Судя по участившимся ударам, к крепышу присоединились другие мужчины, и Владимир осознал: жить ему осталось считаные минуты.

– Убивец! Супостат! Злодей!

Как сквозь вату, до его затуманенного сознания доносились сверху мужские и женские выкрики. Неожиданно удары прекратились, но боль осталась, словно его тело пропустили через молотилку. Владимира подняли и усадили на стул. Левый подбитый глаз почти закрылся, с правым тоже было не все в порядке, в голове гудело, как в колоколе. Наконец он немного пришел в себя и почувствовал, что руки стали свободными. Перед ним стоял следователь Катасонов и, судя по всему, уже не первый раз задавал вопросы казенным голосом:

– Господин Шульженко, вы меня слышите? Как вы здесь оказались и что тут произошло? Говорите, ничего не утаивая!

Владимир попытался навести порядок в мыслях и, запинаясь, рассказал, как вчера помог задержать в этом доме сестру доктора Топалова, потом пообещал Кате прийти к ней вечером, но не смог. Утром приехал навестить Катю и извиниться, увидел, что все здесь разгромлено, а потом обнаружил мертвую девушку.

В комнату вошел хирург Осип Гаврилович, очевидно, осматривавший тело убитой. Катасонов сразу переключился на него:

– Установили время смерти?

– Ориентировочно смерть наступила двенадцать-четырнадцать часов назад, более точное время сообщу после вскрытия.

Тут раздался истошный женский крик:

– Не позволю, чтобы мою бедную девочку резали!

Хирург поморщился, как от зубной боли. Катасонов приказал Лифшицу:

– Уведите отсюда мать убитой! Дайте ей успокоительного или хотя бы воды!

Потом Катасонов стал рассуждать вслух:

– Выходит, барышню убили часов в восемь или девять вечера. – И сразу обратился к Владимиру. – Кто-нибудь может подтвердить, что вас здесь не было в это время?

«Что мне делать? Рассказать о незнакомке Ирине? Но я понятия не имею, где ее можно найти! Хотя художник Половица должен это знать!»

– Я катался в карете с барышней по имени Ирина. Пациент психиатрического отделения Иван Половица должен знать, где найти эту барышню, он частенько был у нее кучером. – Владимир подумал: «Даже если она назвала свое настоящее имя, оно мало поможет без фамилии». – Затем ужинал с господином Семыкиным.

– Где найти этого Половицу и барышню Ирину? – прогремел Катасонов.

– Половица находится в психиатрическом отделении, он пациент доктора Топалова. – Услышав фамилию доктора, Катасонов скривился, словно съел лимон, – недавние воспоминания о казусе с сестрой Топалова были еще свежи. – А где разыскать барышню Ирину, мне неизвестно, ее фамилии я тоже не знаю, но, как я уже говорил, Иван Половица должен это знать.

– Как же он мог быть кучером, если находится на излечении в психиатрическом отделении?!

– Вечерами больных отпускают дежурные санитары за деньги.

– Господин Шульженко, я вынужден вас задержать, пока ваше алиби не подтвердят вышеуказанные особы, – сказал следователь. – Алиби у вас хлипкое, разве что и впрямь отыщется барышня Ирина и подтвердит, что весь вечер была с вами.

– А вот с этим, господин следователь, я не согласен! Вечером господин Шульженко был у меня! Не вижу оснований для задержания моего подзащитного! – раздался голос адвоката Семыкина, который неслышно вошел в комнату. Он вопросительно посмотрел на Владимира: – Вы не возражаете, Владимир Иванович, что я буду вашим адвокатом?

– Я безмерно благодарен вам за это, Петр Семенович. Вы пришли очень вовремя! – При виде Семыкина Владимир воспрянул духом. – Лучшего адвоката мне не найти!

– В котором часу господин Шульженко к вам пришел и до которого часа находился у вас? – бросился в атаку следователь. – С удовольствием задам этот вопрос и вашей прислуге.

Следователь и адвокат начали словесную дуэль, а Владимир даже не пытался вникнуть в смысл того, что они говорили, голова, да и все тело очень болели, и единственным его желанием было лечь в постель. К адвокату он вчера пришел в начале десятого вечера, а хирург, Осип Гаврилович, предварительно, до вскрытия, предполагал, что смерть Кати наступила между 19-м и 21-м часом, что не давало ему алиби. Наконец следователь и адвокат пришли к соглашению. Было решено, что сейчас все отправятся в психиатрическое отделение, и если больной Половица признается, что знает барышню Ирину, и расскажет, где ее разыскать, полиция займется ее поисками и на время оставит в покое Владимира.

В психиатрическом отделении они застали переполох – утром больного Ивана Половицы не оказалось в палате! Дежурные санитары божились, что ничего не знают, и уверяли, что тут не обошлось без нечистой силы, с которой художник ладил. И это только отчасти подтверждало слова Владимира, но не его алиби. И самое главное, где искать свидетеля – барышню Ирину? Все же адвокату удалось убедить следователя отпустить Владимира, не последнюю роль здесь сыграли их приятельские отношения и его личное поручительство за клиента.

Адвокат проводил Владимира до дома, в котором он снимал комнату, но, увидев, в каких тот живет условиях, ужаснулся и увез к себе. Изможденного Владимира вполне устроил приведенный им довод:

– Я за вас поручился, и теперь вы все время должны быть у меня перед глазами.

Адвокат отвел Владимиру одну из своих гостевых комнат и поручил его заботам горничной Клавы, после чего отбыл по делам. С помощью горничной Владимир привел себя в порядок, Клава то и дело ахала при виде синяков и ссадин на его теле. Весь в пластырях, с забинтованным левым глазом, он, оказавшись в постели, сразу же забылся тяжелым сном.

Проснулся Владимир уже во второй половине дня. Ужасные события этого утра всплыли в памяти. Чувствовал он себя чуть лучше, но больше, чем последствия побоев, его мучила вина за смерть Кати – милой, немного наивной девушки, которая не раз говорила, что ей угрожает опасность, а он не принимал ее слова всерьез. За что же ее убили? Судя по разгрому в ее доме, там что-то искали. Маловероятно, что деньги и ценности. Тогда что? Неужели дневник Дунина-Борковского и в самом деле существует и именно его там искали? Ничего другого Владимиру в голову не приходило.

Несмотря на возражения горничной, Владимир оделся и попросил ее найти извозчика. Приехав в больницу, он сразу направился в кабинет хирурга.

– Осип Гаврилович, я должен присутствовать при вскрытии! – заявил Владимир.

– Опоздали, голубчик. Девицу я уже вскрыл в присутствии следователя.

– И какова причина смерти?

– У барышни оказалось слабое сердечко, вот оно и не выдержало. По-видимому, ее перед смертью жестоко пытали. Если вас это интересует, она так и осталась девицей, над ней насильственных действий в этом плане не совершали.

– Как долго ее пытали?

Хирург пожал плечами:

– Одному Богу известно. Но не слишком долго – у нее был скрытый порок сердца.

У Владимира мысль работала четко. Неизвестно, нашел ли преступник то, что искал. Если это и в самом деле дневник Дунина-Борковского, то Катя его уже обыскалась и дома, и в библиотеке. Поэтому, если предположить, что преступник дневник не нашел, то следующим его шагом будет проникновение в библиотеку и архив, где раньше работал Феликс. Вот там его можно будет схватить!

Окрыленный этой идеей, Владимир отправился к следователю. Тот воспринял его соображения скептически:

– Вы говорите о поисках какого-то мифического дневника давно умершего Дунина-Борковского, который якобы связывает все эти убийства. Но они ведь отличаются и способом умерщвления, и местом нахождения жертв. Или вы просто хотите отвести подозрение от себя?

– Каким образом? – удивился Владимир.

– Все очень просто. Первое убийство произошло, когда вас еще не было в городе, поэтому и к следующим двум вы не имеете отношения. Если же существует связь между ними и убийством Катерины Добронравовой, то выходит, что убийца один и тот же, а значит, с вас снимаются подозрения. А если эти убийства не связаны между собой, то вы – главный подозреваемый, так как других нет. – Катасонов смотрел на Владимира, как кот на сметану.

– Я думал о том, как выйти на преступника, а не о том, как оправдаться, – сухо произнес Владимир.

– Хорошо, я подумаю над вашей версией. Как я понимаю, больше вам нечего сказать, так что я вас не задерживаю.

24

Катасонов появился в доме адвоката на следующее утро. Семыкин, любитель поспать, только встал. Он пил традиционную перед завтраком чашечку крепкого кофе и курил сигару. Что касается кофе, Владимир составил ему компанию, а от сигары отказался. Следователь был чрезвычайно зол, он готов был испепелить Владимира взглядом.

– В какие игры вы задумали играть, господин Шульженко?

– Что случилось, уважаемый Олег Борисович? – сразу же вскинулся Семыкин. – Вы же не забыли, что я адвокат господина Шульженко?

– Если бы не вы, Петр Семенович, господин Шульженко сейчас находился бы в каталажке, а не пил бы тут кофий! – сказал следователь.

– Вы не ответили на мой вопрос. Так что произошло?

– Решив проверить версию, которую мне вчера преподнес господин Шульженко, я послал агентов тайно наблюдать за зданием, где находятся городской архив и библиотека. И ничего!

– Что с того? Не пришел в эту ночь, придет в другой раз! – заметил Владимир, довольный тем, что следователь все же устроил полицейскую засаду.

– А как вы изволите объяснить нападение на ваших хозяев? Тот маскарад, который там устроили? А разрытую могилу как объясните?! – Следователь уже закипал от злости.

– Петр Семенович, возьмите себя в руки и толком расскажите, что произошло! – Куда и подевалось благодушие адвоката, теперь его голос звучал резко, а тон был повелительный.

– Извольте! В дом, расположенный возле больницы, где вы до недавних пор снимали комнату, этой ночью наведался некто! Он был в погребальном саване, от него воняло ужасно. Он насмерть перепугал хозяев дома, а искал вас! Те в один голос твердят, что это был не иначе как живой мертвец! Утром на кладбище обнаружили разрытую могилу Добронравова, а сам мертвец исчез! Второе мертвое тело исчезает с кладбища, когда еще не нашли первое!

– Феликс! – произнес Владимир, его обдало холодом, поджилки у него затряслись: он понял, что это означает!

– Сегодня будут хоронить его сестру Катерину, – продолжил следователь. – Ее бедная мать в истерике, не знает, что делать, – вдруг и тело дочери похитят? Город взбудоражен, ползут фантастические слухи об упыре, бургомистр и полицмейстер в бешенстве! Они понимают, что, когда известие о том, что происходит в нашем городе, дойдет до генерал-губернатора в Киеве, то полетят головы! Моя будет первой!

– Пока ваша голова при вас, и не надо ее терять раньше времени. – Адвокат был сосредоточен и напряженно думал. – Создалось интересное положеньице!

– Интересное?! Катастрофическое! – рявкнул Катасонов и обмяк, словно лишился сил.

Владимира стал бить озноб от крутившихся в голове невероятных предположений.

«В дневнике Дунина-Борковского были магические формулы по оживлению мертвецов, кто-то уже завладел им, и теперь оживший мертвец Феликс также является оружием в его руках, как ранее Кузякин! И на меня натравили этого мертвеца! Мне повезло, что я не ночевал в том доме. Но если я все это изложу следователю, тот сразу отправит меня на излечение в психиатрическое отделение!»

Семыкин, как мог, подбадривал совсем павшего духом Катасонова, которому не помогли даже подряд выпитые три рюмки коньяка. Затем следователь и Семыкин уехали по своим делам.

К тому времени Владимир уже немного успокоился, убедив себя, что разрытая могила и странный человек, разыскивавший его поздним вечером, – это два не связанные между собой события.

«Да и как я мог даже на мгновение поверить в то, что можно с помощью магии оживить мертвеца и отправить его творить Зло? Хорошо, что я об этом не сказал следователю, а то наслушался бы от него насмешек, и что обо мне подумал бы Семыкин?»

Не зная, чем себя занять, и чтобы окончательно успокоиться и отвлечься, Владимир решил почитать. Привезенные с собой книги, в которых описывались мистические явления и непонятные события, он сразу забраковал – этого у него хватало в жизни. Его внимание привлекла книга, которую ему дала Катя вместе с «Дневником города Рима» Инфессуры Стефано.

Оформление обложки не вызывало желания читать книгу: рабочий с молотом на плече, но почему-то в шляпе, смотрит на необычный купол с красной звездой в своей вершине, и красноречивая надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Книга так и называлась – «Красная звезда»[34]. Аполитичный Владимир обычно подобных книг избегал, но Катя почему-то настойчиво рекомендовала ее. Владимир решил быстро просмотреть книгу, не думая, что она может вызвать у него интерес. Но Катю этот роман заинтересовал! Почему?

Читая отдельные предложения и отрывки, Владимир вскоре понял, что это фантастический роман. Некий революционер Леонид получает от своего товарища, как оказалось, марсианина, скрывающего свой настоящий облик, предложение полететь на Марс. Леонид соглашается, и они на неком антигравитационном аппарате покидают Землю. Уже во время полета Леонид знакомится с достижениями науки, языком и социальным устройством на Марсе, где уже построен коммунизм.

Владимир зевнул и раздраженно перевернул несколько страниц, собираясь зашвырнуть эту книгу куда подальше. Но вдруг его как током ударило! Он прочитал:

«Вы знаете уже и применение кровяных сывороток для передачи от одного существа другому элементов жизнеспособности, так сказать, по частям – в виде, например, повышенного сопротивления той или другой болезни. Мы же идем дальше и устраиваем обмен крови между двумя человеческими существами…»

Потом его взгляд, скользнув ниже, натолкнулся на следующую фразу:

«…Кровь одного человека продолжает жить в организме другого, смешиваясь там с его кровью и внося глубокое обновление во все его ткани».

А дальше марсианка, по профессии врач, объясняет Леониду, что обмен кровью между старым и молодым человеком позволяет каждому организму усвоить все лучшее, что есть у другого.

– Какой же я дурак! – громко воскликнул Владимир. – И почему сам раньше не догадался? Теперь все сходится! Убийце нужна кровь здоровых людей определенной группы для ее переливания! Феликс делал анализы крови обращавшихся к доктору Фортунатову людей, и результатами этих исследований воспользовался убийца. Видимо, Феликс что-то заподозрил, поделился своими подозрениями с Фортунатовым, и его заставили замолчать. Участь Фортунатова тоже была предрешена – ведь только он знал того, кому сообщал результаты анализов. И смерть Кати тоже понятна – искали журнал, который вел Феликс. Возможно, я своей возней, попытками разоблачить убийцу, при этом постоянно общаясь с Катей, подтолкнул его к этому шагу.

Владимир достал из чемодана конспекты лекций, прослушанных в университете, и нашел лекцию по трансфузии – новому предмету, всего два года назад включенному в программу. Захватив журнал с результатами анализов, он быстро собрался и поехал в полицейское управление. Катасонова он нашел в его кабинете. Тот был мрачен и подавлен – наверняка недавно получил от начальства очередной нагоняй за то, что следствие все еще топчется на месте.

– С чем пожаловали, господин Шульженко? Может, желаете сделать чистосердечное признание в совершенном преступлении? – угрюмо поинтересовался следователь.

– Вы можете назвать имя третьей женщины, которая была обескровлена?

– Зачем это вам?

– Сейчас проведем эксперимент, который вам очень поможет.

– Веретенникова Ефросинья Никитична? Удовлетворены?

Владимир достал журнал, провел пальцем по столбику с фамилиями.

– Есть! – радостно воскликнул он. – И группа крови та же, что и у двух убитых ранее женщин!

– Что с того? – Следователь смотрел на него недоуменно, не понимая, чему тот радуется.

– На основании результатов анализов крови, записанных в этот журнал, убийца подыскивал себе жертвы.

– Вы только что нашли нечто общее у трех обескровленных жертв, а их было четыре!

– Феликса Добронравова убили не для того, чтобы использовать его кровь для переливания. Он, видимо, заподозрил неладное и стал задавать вопросы Фортунатову. Тогда от него решили избавиться столь необычным способом.

– Переливания чего? – переспросил следователь.

– Переливания крови. – И Владимир прочел следователю небольшую лекцию: – Уже в древности считалось, что кровь имеет чудодейственные свойства, вот откуда обычай у некоторых народов пить кровь поверженных могущественных врагов, чтобы перенять их силу. А в Древнем Риме пожилые патриции для омоложения пили кровь умирающих гладиаторов. Также были попытки использовать кровь для лечения различных заболеваний. Известен случай из Средневековья, когда страдающему от обжорства, уже старому папе Иннокентию VIII давали пить кровь трех мальчиков, и все трое умерли. В семнадцатом столетии были попытки влить человеку кровь ягненка, но люди умирали. Даже Церковь восстала против этих экспериментов. В начале девятнадцатого столетия англичанин Джеймс Бланделл успешно перелил кровь с помощью шприца, но дальнейшие попытки приводили к огромному проценту смертности при переливании. Только в 1901 году Карл Ландштейнер разделил человеческую кровь на группы, сначала их было три, позднее была выделена и четвертая. С 1907 года переливание крови делают, предварительно проверяя кровь на совместимость. Кровь первой группы подходит людям с любой другой группой, а вот людям с первой группой можно вливать кровь только первой группы.

Катасонов заглянул в журнал:

– Все жертвы имеют первую группу крови, выходит, у того, кому переливают, тоже первая группа?

– Выходит, так, – согласился Владимир. – Знать бы еще, для чего переливают. Неужели в лечебных целях, как бы кощунственно это ни звучало? Ведь тех, у кого убийца берет кровь, он заранее обрекает на смерть. Думаю, что в таких количествах кровь понадобилась для омоложения – хотя наукой не доказано, что кровь этому способствует, но не доказано и обратное.

– Надо узнать, кому передавал результаты анализов Фортунатов, – сказал воспрянувший духом Катасонов. – Думаю, главный врач больницы может помочь в этом. Он же должен знать обо всем, что делается в больнице. – Катасонов широко улыбнулся и протянул Владимиру руку: – Вот сейчас вы действительно помогли следствию, Владимир Иванович!

– Теперь и вы понимаете, что убийство Катерины Добронравовой связано с предыдущими убийствами? Я думаю, у нее искали записи ее брата, которые она незадолго до своей смерти отдала мне.

– Даже под пытками не сказала, где они. – Катасонов тяжко вздохнул. – Видимо, она питала к вам очень теплые чувства.

Сердце у Владимира сжалось, глаза увлажнились. «Катя была чудесным, верным товарищем! Как я мог в тот вечер проигнорировать ее общество?! Тем самым навлек на нее смерть! Мой долг найти ее убийцу! Убийце несложно было догадаться, кому именно она передала записи брата, поэтому следующей ночью он пришел ко мне. Только зачем нужен был маскарад с „покойником“?» Владимир поднялся и, ни слова не говоря, выскочил из кабинета, услышав, как Катасонов бросил ему вслед:

– Вам надо будет пояснить, почему, получив журнал Добронравова, вы ничего мне об этом не сказали!

25

Владимир всматривался в свое отражение, и ему казалось, что это не он, кто-то другой. Фрак изменил его облик, сделал старше и солиднее, придал некую важность. Белые галстук-бабочка и жилетка приятно контрастировали с его смуглым от загара лицом.

– Отлично выглядите! Фрак сидит как влитой! – высказал свое мнение адвокат Семыкин, выступив в роли эксперта.

– Мы сделали невозможное – за три дня пошили фрак, и какой! Он просто чудо! – не удержался и похвалил себя за мастерство хозяин ателье.

– Отправьте его ко мне домой, а у нас дела! – сказал Семыкин, увлекая переодевшегося в повседневный костюм Владимира к выходу из ателье.

На улице они расстались – адвокат поехал в свою контору, а Владимир решил немного пройтись. Он задержался перед витриной мастерской по соседству, в которой стоял манекен в виде девушки, произведший на него впечатление в первый раз. Но это уже был другой манекен, гораздо хуже.

«Жизнь изменчива не только у людей, но и у манекенов».

За прошедшие три дня произошло множество событий. Главное, жизнь у него словно по мановению волшебной палочки изменилась к лучшему, и ему даже не верилось, что всего несколько дней тому назад он собирался покончить с собой. Воистину, жизнь человеческая состоит из чередующихся черных и белых полос. Все началось с того, что вечером в дом адвоката явился фельдшер Ловцов и принес Владимиру приглашение на традиционный бал, который устраивал попечительский совет в зале Дворянского собрания.

Владимир с недоверием уставился на билет, напечатанный на дорогой бумаге, с тиснениями и позолотой; в него было вписано красивым каллиграфическим почерком его имя – «Шульженко Владимиру Ивановичу».

– Как это понимать? – спросил он у Ловцова, с хитрой усмешкой наблюдавшего за ним.

– Ах, вы не знаете! – с наигранным удивлением произнес Ловцов. – Доктор Топалов отозвал свое заявление в суд, попечительский совет принял решение оставить вас на работе и не накладывать взысканий – по-видимому, этому поспособствовало то, что вы помогли найти сестру Топалова. Геннадий Львович просил передать, что будет ждать вас завтра на работе. Из попечительского совета прислали билеты на благотворительный бал, там был и на ваше имя.

– Весь персонал больницы приглашен на бал?

– Да вы что! – Ловцов криво усмехнулся. – Такой чести удостаиваются только руководство больницы и доктора, да и то не все. Для вас это большая честь!

– Неужели она оказана мне только потому, что сестра Топалова нашлась?

– Наверное, у вас будет возможность это узнать. Прощайте! – и Ловцов ушел.

– Все это так странно! – сказал Владимир.

– У меня тоже есть билет на этот бал, – сообщил Семыкин. – Пойдем туда вместе. Там будет лишь избранная публика, цвет нашего города.

– В чем там надо быть?

– Для мужчин обязателен фрак.

– У меня его нет. Где-нибудь можно взять его напрокат?

– Напрокат – нет, а пошить, может, и успеют. Я знаю прекрасное ателье, где быстро и качественно шьют. Предложил бы вам один из моих фрачных костюмов, но вы гораздо выше меня. Идемте, нельзя терять ни минуты, пошив фрака – дело непростое, а в запасе всего несколько дней.

Адвокат отвел Владимира в ателье в Алексеевском пассаже, где с него сняли мерку и пообещали управиться в срок.

За стеклянной витриной стоял другой манекен, платье на нем сидело не так ладно, как на прежнем. Этот манекен изображал скуластую, ширококостную девицу с грубо размалеванным лицом. Вдруг муха села на ее лицо и попробовала проникнуть в ноздрю. Лицо муляжа дернулось, сгоняя муху! Владимир не поверил своим глазам: «Неужели галлюцинация?» Он зашел в мастерскую по пошиву, подойдя к приказчику, стоявшему за прилавком, спросил:

– Что это у вас живые люди в витрине стоят?

У приказчика забегали глазки.

– Манекен пришел в негодность, пока поправляют, договорился с девчонкой, что будет стоять в витрине по четыре часа. Платим ей хорошо, но нам дополнительный расход – манекен же не требует денег! – пояснил он и хрипло рассмеялся.

– Она ведь живой человек! – воскликнул возмущенный Владимир. – Кто хозяин?

– Господин Скибинский.

Владимир вспомнил больного доктора Топалова с такой же фамилией, одного из подозреваемых, о котором он почти ничего не знал, так как был увлечен другими версиями. Его запал иссяк, он подумал: «Ее не заставляли, она сама взялась за такую работу!» – и молча вышел.

На Преображенской улице Владимир взял экипаж и велел извозчику ехать к дворцу Дунина-Борковского, который давно хотел осмотреть, хотя от Лифшица знал, что полиция там уже побывала. Переезжая через речку Стрижень, Владимир подумал: «По легенде на Красном мосту окончил свой путь вурдалак Дунин-Борковский, за мостом находятся жилища главных подозреваемых в убийствах. Неужели существует связь между легендой и нынешними реальными событиями?»

За ограду дворца Владимир попал без всяких затруднений и прошелся по широкой аллее к облупленному и мрачному зданию. При свете дня оно напоминало старика-забулдыгу, знававшего лучшие дни. «Вряд ли этот дворец выглядел так во время генерального обозного Дунина-Борковского. Скорее всего, не было этих псевдобашенок и помпезных колонн главного входа, примыкающих флигелей. Да и дворцом он не был. Дом был проще, меньше по площади и в высоту, без декоративных излишеств, более похожий на сохранившийся „дом Мазепы“»[35].

Владимир обошел снаружи весь дом, но не нашел возможности проникнуть внутрь – двери были заперты, а стрельчатые окна закрыты ставнями. Теперь дом ему представился спрятавшейся в свою раковину улиткой, но за его стенами скрывалось нечто очень опасное, и оно сейчас исподтишка наблюдало за ним, оберегая тайну более ужасную, чем секреты барона Жиля де Рэ[36].

– Придет же такое в голову! – Владимир усмехнулся и решил через Катасонова выйти на владельцев дома-дворца, надеясь получить разрешение на его осмотр.

После этого он отправился в дом адвоката.

В указанный в пригласительном билете день оставшееся до начала бала время Владимир хотел провести за чтением какой-нибудь книги из библиотеки адвоката. Однако ему не удалось сосредоточиться на чтении, его мысли по-прежнему занимал вопрос, как найти убийцу. Хотя уже был понятен мотив преступника, полиция пока на него не вышла. Владимира по ночам мучили кошмары, и действующими лицами в них были знакомые ему люди: Ловцов, оба доктора психиатрического отделения, Софья Волобуева, ее жених Новицкий, психопат Лещинский и даже Ташко.

Умственное напряжение вызвало головную боль. Глянув на часы, Владимир увидел, что уже пора собираться и ехать на бал. Клава ему сообщила, что Семыкин задерживается на работе, и он решил не дожидаться его. Надев манишку с жестким накрахмаленным воротником, туго сжавший шею шелковый галстук-бабочку, белоснежный жилет, а затем и фрак, Владимир почувствовал себя неловко – одеяние было для него непривычным. Еще и новые лаковые туфли жали. Набросив на плечи темно-синий плащ, надев цилиндр и белые перчатки, Владимир вышел из дома и сел в экипаж, за которым сходила Клава.

Дом дворянского собрания находился по соседству с Константиновским сквером. Его первый этаж был высокий, полуторный, со стрельчатыми окнами. По бокам здания имелись флигели с полукруглыми крышами и отдельным входом, они были значительно выдвинуты вперед, и между ними, прямо под окнами первого этажа, находился ухоженный цветник. Когда Владимир подъехал, поодаль уже стояло довольно много карет. То и дело подъезжали экипажи и, высадив пассажиров, тут же отъезжали – за этим строго следили два лакея в ливреях.

На входе к Владимиру сразу подошел один из них и проверил, есть ли его фамилия в списке гостей.

– Добро пожаловать, сударь! – сказал лакей и широко распахнул двери.

Владимир, ощущая стеснение в груди и неудобство от непривычной одежды, вошел внутрь. Здесь лакей принял у него цилиндр, перчатки, плащ и трость и провел к входу в зал, где было уже много народу. Все мужчины были во фраках или мундирах, некоторые с орденами, дамы – в бальных платьях, со сверкающими, переливающимися в свете громадной электрической хрустальной люстры драгоценными украшениями. Мужчины, разбившись на небольшие группки, вели разговоры, то и дело прерывающиеся смехом после удачной шутки или остроумного замечания. Некоторые дамы расположились на стульях, расставленных вдоль стены, они обмахивались очень красивыми веерами и зорко поглядывали по сторонам. Другие дамы, под руку с кавалером или в сопровождении нескольких спутников, дефилировали по залу, представляя себя королевами. Владимир, мучившийся из-за неудобной одежды, чувствовал себя не в своей тарелке в обществе важных чиновников, преуспевающих дельцов, промышленников, банкиров. Он встал у стены, рядом с сидящей на стуле пожилой дамой, обвешанной брильянтами, рассматривающей окружающих через лорнетку.

Владимир увидел докторов Нестеренко и Топалова с бокалами шампанского в руках, в компании трех господ; они чувствовали себя свободно и о чем-то весело разговаривали. Даже Топалов улыбался, а Владимир думал, что тот давно разучился это делать. Поодаль прохаживался Геннадий Львович вместе с чрезвычайно толстым и румяным господином, что-то рассказывающим с пренебрежительным выражением лица.

В конце зала на подиуме разместился целый оркестр, музыканты как раз настраивали инструменты. Перед ними стоял длинный тощий дирижер, чем-то похожий на больного Ташко. Но вот дирижер взмахнул палочкой и, словно по волшебству, оркестр ожил и сыграл небольшую музыкальную пьесу, чем привлек к себе внимание. Только музыканты закончили играть, как на подиум вскочил лысоватый господин и громким голосом объявил:

– Господа! Внимание! Попрошу поприветствовать хозяина нашего бала, председателя попечительского совета, господина Верещагина Олега Вениаминовича, а также его дочерей Аделию и Ирину!

Господин тут же захлопал, и зал вторил ему. Оркестр сыграл туш. Через двери в конце зала вошел широко улыбающийся Верещагин, ведя под руку своих дочерей. Владимир подался вперед и остолбенел – и было от чего! Дочери Верещагина были близнецами, их невозможно было отличить друг от друга, тем более что на них были одинаковые платья и даже улыбались они одинаково. Хотя различие все же имелось – одна из них была чрезвычайно бледной, вернее, излишне напудренной, из-за чего лицо у нее было, как у куклы. Владимиру вспомнился найденный им в парке платочек в пудре, и он решил, что эта барышня и есть незнакомка, запавшая ему в сердце. Первый раз он видел именно ее, а вот второй раз, очевидно, встретил ее сестру. Вот почему при второй встрече кучером был не художник Половица!

Верещагин произнес краткую речь, в которой отметил, что попечительский совет уже четвертый год подряд устраивает бал с благотворительными целями и что вырученные средства пойдут в фонд городской земской больницы. Когда он закончил говорить, присутствующие дружно захлопали. Вновь на подиум заскочил лысоватый господин, видимо, распорядитель, и громко объявил:

– Бал начинается! Господа, венский вальс!

Заиграл оркестр, и в центре зала закружились пары под бессмертную музыку Иоганна Штрауса. Владимир продолжал стоять возле престарелой дамы с моноклем. У него было горько на душе. Он вспомнил несчастную Катю, которая теперь покоится на городском кладбище. После того как она погибла, он часто вспоминал ее, гораздо чаще, чем при ее жизни. Когда она находилась рядом, ему было тепло и уютно, а здесь, на празднике, он ощущал себя чужим. В очередной раз он корил себя за то, что тогда сел в карету к Ирине, а не отправился к Кате.

Среди кружащих пар Владимир заметил Артема Новицкого с девицей Волобуевой. У девушки был, как всегда, отрешенный взгляд, словно тут находилось только ее тело, а душа пребывала в другом мире. Новицкий явно скучал, словно исполнял тяготившую его обязанность.

– Милейший Владимир Иванович, почему вы не танцуете? – послышался рядом насмешливый голос Семыкина. – Тут собрался цвет общества нашего города. Столько незамужних девиц с завидным даже для Киева приданым!

– В последнюю очередь меня интересует приданое моей будущей избранницы, – холодно ответил Владимир. – Давно хотел спросить, почему вы не женаты, раз тут такой большой выбор завидных невест?

– Мне сорок пять, имею укоренившиеся вредные привычки и возрастные причуды, так что я не приспособлен к супружеской жизни. Вот вы – другое дело, у вас жизнь только начинается, поэтому не затягивайте с женитьбой, иначе болото одиночества затянет, как произошло в моем случае. Если желаете, могу рассказать о любой из присутствующих здесь девиц. Скажите, вам какая-нибудь из них приглянулась?

– Я увидел здесь незнакомку, которая так долго занимала мои мысли. Вернее, их оказалось две!

– Дочери Верещагина? Ирина и Аделия? – Семыкин усмехнулся. – Вот к ним я не рекомендую приближаться и на пушечный выстрел.

– Когда я вас спрашивал о незнакомке, вы уже догадались, кто она! – возмутился Владимир.

– К моему великому стыду, я вынужденно вам солгал. Но только из добрых побуждений – хотел вас уберечь от знакомства с ними.

– Вы так говорите о них, словно они тигрицы, а не девицы! Расскажите мне об обеих.

– Ирина училась на Бестужевских курсах[37] в Санкт-Петербурге, оттуда все эти вольности. – Адвокат многозначительно хмыкнул. – Была у нее как-то плохо закончившаяся любовная история, подробностей я не знаю. Известно, что она общалась с литературной богемой, в том числе и со скандально известной парочкой – Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Мережковским. Тогда же она попала под влияние медиума Анны Минцловой[38], участвовала в сеансах вызывания духов. Отец спохватился и привез дочь сюда, чтобы присматривать за ней, но было уже поздно. Ирина то и дело шокирует наше консервативное черниговское общество экстравагантными выходками. Взять хотя бы то, что у нее экипаж черного цвета. Первое время, когда она выезжала в своей карете, набожные старушки крестились и плевали ей в след. Тогда она выбрала для прогулок в карете вечернее и ночное время, а кучера обрядила в монашескую одежду с капюшоном. Представьте себе состояние путника, возвращающегося ночью домой, когда он видит такую карету со странным кучером!

«Не только представляю, я ведь испытал это на себе», – мысленно ответил ему Владимир.

– Почему вы не рассказали об Ирине Верещагиной Катасонову? Ее свидетельство сняло бы с меня подозрение.

– Я ему все сказал, не прилюдно. Поэтому вас и не взяли под стражу. Но вызвать мадемуазель Ирину на допрос, расстроив этим господина Верещагина, он не решился.

– А что вы скажете об Аделии?

– О ней мне меньше известно. В шестнадцать лет она влюбилась в местного художника и сбежала с ним.

– С Иваном Половицей? – поразился Владимир.

– Да. Она тогда была подростком, он гораздо старше ее. Не понимаю, на что рассчитывал художник, зная ее отца? Верещагин человек очень жесткий, с крутым нравом. Любовников вскоре поймали, обвенчаться они не успели. Аделию отправили в закрытую женскую школу, до этого она училась в местной женской гимназии. А через месяц после этого художника избили неизвестные, врачи едва спасли его. В результате этого он тронулся умом, взял себе странное имя – Иероним. Говорят, он боится женщин, как черт ладана. То ли опасается, что снова может быть наказан, то ли от того, что ему повредили мужское достоинство и они ему теперь безразличны.

«Все, кроме одной. Вернее, кроме ее образа», – промелькнуло в голове у Владимира. Теперь стали понятны слова Ирины о сердце и душе художника. Он не знает, что под видом Аделии за ним приезжает Ирина.

– Все же странно, что дочка магната влюбилась в бедного художника.

– Что касается происхождения этого художника, все так запутано… Ходят слухи, что он незаконнорожденный сын Ивана Яковлевича Дунина-Борковского – помните, я вам о нем рассказывал? Мать художника служила у неженатого и бездетного Ивана Яковлевича горничной. Прямых доказательств, что Иван Половица его сын, нет, но у них одинаковые имена, и эта горничная вдруг оказалась владелицей дома, притом что ее муж был горьким пьяницей, из-за чего и утоп в Десне, когда жена еще была беременна. Думаю, что все эти слухи создали некий ореол вокруг художника в глазах юной наивной девушки, к этому следует добавить, что он был красавцем с хорошо подвешенным языком. Это после того, что с ним сделали, он опустился, а до этого блистал, пользовался вниманием местных барышень.

– И больше они не встречались? После возвращения Аделии после учебы?

– Думаю, нет. Прошло столько лет, к тому же после физической и душевной травмы художник уже был не таким, каким она его помнила. Даже если они встретились, то Аделия, увидев, каким он стал, вычеркнула из своей жизни, постаралась его забыть.

– Я так понял, других грехов за Аделией не водится, – сказал Владимир.

– Собираетесь за ней приударить? Не советую влюбляться в нее и строить какие-либо планы на будущее. Недавно у Аделии обнаружили смертельную болезнь, и, к великому сожалению, ее дни сочтены. Но это очень большой секрет, и я рассчитываю на ваше молчание.

– Вы так спокойно произнесли «ее дни сочтены»! – возмутился Владимир.

– А надо было с надрывом, со слезой? Но такова жизнь, и никуда от этого не денешься. Смерть и Жизнь всегда идут рядышком.

– Чем больна Аделия?

– Желаете стать ее лечащим врачом? Это будет сложнее, чем обнаружить таинственного убийцу, держащего в страхе весь город.

– Вы не знаете или не хотите сказать?

– Не знаю и не думаю, чтобы господин Верещагин с кем-нибудь поделился этой информацией.

– Мне очень любопытно знать, чем больна Аделия, – сказал Владимир.

– Есть новости более важные. Господина Катасонова отстранили от работы, и это в тот момент, когда он вышел на след убийцы!

– Неприятная новость, но радует то, что следствие сдвинулось с мертвой точки. И кто же он, этот предполагаемый убийца? Я его знаю?

– Его имя в интересах следствия пока держится в тайне. Но вам я могу его назвать, если пообещаете никому не говорить. Тем более что вы его знаете.

– Обещаю его имя никому не называть.

– Это Иван Половица! Он сбежал из психиатрического отделения, его ищет полиция, но пока безрезультатно.

– Боюсь, и в этот раз Катасонов ошибся. Одно время я тоже подозревал художника, но теперь уверен, что убийца не он.

– Олег Борисович из тех следователей, которые находят доказательства, прежде чем предъявляют обвинение, не в пример другим, которые силой выбивают нужные показания. Видимо, у него есть причины его подозревать.

– Вы высоко цените вашего друга.

– Простите, Владимир Иванович, мне надо пообщаться с прокурором, – сказал Семыкин и направился к высокому господину с холеным лицом, у которого в петлице красовался золотой крест Святого Станислава III степени.

Владимир вспомнил его – этот господин был в изоляторе психиатрического отделения, когда Катасонов расспрашивал его, куда делась пациентка доктора Топалова.

Владимир прошелся по залу в надежде отыскать Аделию и пригласить ее на танец. На откровенный разговор с ней он не рассчитывал, ведь сестры, даже когда он не знал, кто они такие, были немногословны. Он всматривался в лица, но ни среди танцующих, ни среди отдыхающих ее не было. Владимир был уверен, что не спутает Аделию с сестрой из-за ее неестественной бледности, которая его несколько напугала в парке. А вот Ирина, раскрасневшаяся и радостная, порхала, как бабочка, танцуя то с одним, то с другим кавалером, и чаще всего с хлыщом Лещинским!

Владимир решил не слоняться по залу, а избрать одно место и оттуда вести наблюдение.

Он увидел доктора Нестеренко, разговаривавшего с Новицким, и разговор этот, похоже, был неприятен им обоим. Девица Волобуева стояла в сторонке, по ее затуманенному взгляду было понятно, что ее мысли витают далеко отсюда.

«Что может связывать Новицкого и доктора Нестеренко? Ведь лечащий врач Волобуевой – доктор Топалов», – размышлял Владимир.

– Вы ведете себя крайне неприлично!

Владимир остолбенел: он узнал голос. Повернувшись, он убедился в том, что рядом с ним стоит Ирина Верещагина! Она насмешливо смотрела на него. Владимир вспомнил, как она выставила его из кареты в безлюдном месте и что из-за нее он в тот вечер не поехал к Кате, и с раздражением спросил:

– Позвольте узнать, что я делаю не так?

– До сих пор не пригласили меня на танец!

– Разве я обязан был? – вырвалось у Владимира.

– Да вы нахал! Вы знаете, что я могу с вами сделать?

– Пистолет при вас? Тогда застрелите меня, поскольку вы больше ничего не сможете сделать без помощи вашего папеньки!

Владимиром овладело неукротимое желание как-нибудь уколоть эту взбалмошную девицу. Он понимал, что, если он ее обидит, его снова могут отстранить от работы, но уже ничего не мог с собой поделать.

– Я дарую вам жизнь, и мы с вами будем танцевать мазурку! – со смехом сказала Ирина.

– Пусть вас пригласит Лещинский, я не умею танцевать!

– Вы будете танцевать в наказание за ваше поведение!

Ирина, сделав два шага к центру зала, где уже танцевали мазурку, обернулась:

– Вы кавалер или прыщавый гимназист?

Владимир умел и любил танцевать. Уже после нескольких па Ирина заметила:

– А вы недурно танцуете!

– А у вас хорошо получается командовать! – отозвался Владимир.

После нескольких танцев Ирина наконец-то решила отдохнуть.

– Вы знаете, что художник Иван Половица, которого вы называете Иеронимом Велиалом, исчез? – прямо спросил Владимир.

– И что с того? – равнодушно отреагировала Ирина.

– Вы сказали, что его сердце принадлежит вам!

– Сердце, а не тело.

– И вам безразлично, что с ним?

– Абсолютно.

– Верно, ведь на самом деле его сердце принадлежит вашей сестре Аделии, а не вам. Вы лишь воспользовались вашей схожестью!

– Почему это вас так волнует? – иронично поинтересовалась Ирина. – Художник безумен, мало ли что могло прийти ему в голову!

– Где ваша сестра? Почему ее нигде не видно?

– Вам больше нравится Аделия?

– Дело в том, что она меня заинтриговала. Слышал, что ваша сестра серьезно больна.

– Для приезжего вы слишком много знаете!

– А вам многое известно обо мне.

– Дочери председателя попечительского совета нетрудно было кое-что о вас разузнать. Не волнуйтесь, я обратилась не к отцу, а к одному из его помощников. Разве он мог мне отказать?

– Чем же вас я так заинтересовал? Ведь мы с вами лишь раз виделись. В первый раз я встретил вашу сестру, поэтому вы не сразу меня «вспомнили».

– Аделия рассказала мне о вашей чудной встрече, и грешно было бы не воспользоваться нашей схожестью и вашей доверчивостью.

– И все же, чем больна ваша сестра?

– Вам она интересна, а вы ей – нет!

Ирина не отпускала Владимира, и его удивлял ее интерес к его особе. И хотя он помнил о предостережении адвоката, его самолюбие тешило то, что многие мужчины смотрят на него завистливо и враждебно.

По окончании бала Ирина предложила Владимиру:

– Я могу вас довезти до дома в своей карете. У вас же нет своего экипажа?

– Благодарю вас, но после поездки с вами мне пришлось долго идти пешком! – напомнил ей Владимир.

– Если вы будете продолжать интересоваться моей сестрой, а не мной, то в следующий раз я завезу вас еще дальше!

Владимир не успел ответить, как к ним подошел сам улыбающийся Верещагин:

– Моя дочь хлопотала за вас, и, не скрою, это сыграло свою роль. Не могу понять, чем вы ее покорили? Я был удивлен, узнав, что вы знакомы.

Владимир, ошеломленный вниманием столь важной особы и тем, что Ирина просила за него, молчал, не зная, что на это сказать.

Верещагин покровительственно похлопал его по плечу:

– Не робейте, молодой человек. Думаю, вас ждет большое будущее, если вы не наделаете глупостей. Вопрос о введении в штат больницы еще одной должности хирурга уже решен, и в ближайшее время вы сможете приступить к новой работе. – Он повернулся к дочери: – Дорогая, мне нужно с тобой поговорить.

Верещагин с Ириной отошли в другой конец зала.

Владимир несколько минут не мог прийти в себя. Совсем недавно он был на грани отчаяния, а теперь, словно из рога изобилия, на него сыплются всевозможные блага! И это было бы замечательно, если бы не смерть Кати.

У Владимира испортилось настроение. «Девушка мертва, и в этом я виноват, пусть косвенно! Она лежит в сырой земле, а я развлекаюсь!» Не раздумывая, Владимир пошел к выходу. Получив свои вещи, он вышел на улицу. Кроме частных экипажей у входа стояли наемные. Извозчики съехались сюда со всего города, рассчитывая на щедрые чаевые. Однако Владимир решил прогуляться и направился к Валам.

26

В вечернее время, после окончания представления в летнем театре, пустеет терраса находящегося рядом ресторана, и по мере того, как все окутывает темнота, на Валах начинает главенствовать тишина. Редкие фонари в скверах не борются с мраком ночи, а лишь служат ориентирами для одиноких, не иначе как чудаковатых путников, оказавшихся здесь.

Тишина подействовала на Владимира успокаивающе, и он снова стал размышлять о таинственном убийце. Он не сомневался в том, что смерть Кати – дело рук того самого преступника, на счету которого обескровленные жертвы, с этим согласился и Катасонов. Очень плохо, что этим делом занимается новый следователь, ему потребуется время, чтобы войти в курс дела. Адвокат Семыкин уверен, что у Катасонова есть доказательства причастности к этим убийствам безумного художника, которого ищут по всему городу. Но из того, что Владимир узнал от адвоката о художнике, у него сложилось другое мнение. Любовь к Аделии, дочери магната, их неудачное бегство и жестокая расплата. Верещагин производит приятное впечатление, неужели он причастен к расправе над бедным художником?

Как обычно, вмешался внутренний голос: «В художнике течет кровь упыря, которая через несколько поколений проявила себя! Возможно, на преступления его толкало безумие!» Но чем больше Владимир размышлял, вспоминая аккуратные разрезы на венах Феликса, тем больше уверялся в невиновности художника. Скорее всего, убийца привык пользоваться скальпелем. Психически больной художник сделал бы неровные, слишком глубокие разрезы, а тут действовал не иначе как хирург. Владимир горел желанием встретиться с художником и догадывался, где он может скрываться, если еще не покинул город.

Владимир нашел извозчика и поехал сначала в дом адвоката, где переоделся – не ехать же туда, куда он запланировал, во фраке и в цилиндре! – и прихватил с собой керосиновую лампу.

Владимир велел извозчику остановиться, не доезжая до дома-дворца Дунина-Борковского, и ожидать его. На этот раз Владимир благодаря полной луне издали увидел затаившийся среди деревьев дом. Он перелез через невысокую ограду со стороны запущенного сада, считая, что так художник, если он в доме и ведет наблюдение, его не заметит. Прячась за деревьями, Владимир подобрался почти к самому дому – до него оставалось метров десять. Он не рассчитывал попасть внутрь, ведь в прошлый раз убедился, что это невозможно. Он планировал лишь понаблюдать за домом и прилегающей территорией, насколько позволяла ему выбранная позиция. Вдруг тишину уснувшего города нарушило приближающееся цоканье копыт, внезапно стихшее невдалеке.

Владимир осторожно двинулся в ту сторону, откуда донеслись эти звуки. Это могли быть полицейские, сделавшие те же умозаключения, что и Владимир. Двигаясь между деревьями вдоль здания, Владимир в лунном свете заметил приближающуюся к нему по аллее женскую фигуру. Она двигалась быстро и, не доходя до парадного входа, свернула влево, а затем зашла за флигель и исчезла из виду.

Владимир чертыхнулся и двинулся назад, к тыльной стороне здания, прячась за стволами деревьев. Появление женщины подтвердило догадку Владимира, что художник прячется здесь. Видимо, в дом как-то можно было проникнуть. «Кто из дочерей Верещагина это может быть? Скорее всего Аделия, покинувшая бал в самом начале».

На то, чтобы, соблюдая осторожность, обойти дом, понадобилось много времени, к тому же с тыльной стороны к дому примыкал газон, теперь заросший бурьянами и невысокими кустами, это было открытое место, через которое ему не удалось бы пройти незамеченным при свете полной луны.

Владимир метнулся к зданию и стал двигаться, прижимаясь к стене и пригибаясь под окнами. Теперь его можно было заметить из дома, только высунувшись из окна второго этажа, на котором не было ставен, и посмотрев вниз. Однако Владимир рассчитывал, что беглец и его гостья, увлеченные беседой, делать этого не будут.

Не доходя до угла здания, Владимир обнаружил дверь черного хода, через которую, скорее всего, вошла в дом женщина. Ведь не через окно же она туда проникла! Владимир попробовал открыть дверь – она была заперта. Он стал ожидать, отойдя на десяток шагов назад и прижавшись к стене. Ждать пришлось долго. Но вот дверь открылась, из нее вышли двое и застыли, видимо, прощаясь. Владимир стал осторожно приближаться к ним, и тут у него под ногой хрустнула сухая ветка.

– Беги! – крикнул мужчина, и женщина кинулась наутек.

Мужчина, вместо того чтобы юркнуть в открытую дверь и затаиться, бросился к Владимиру, дав тем самым возможность спутнице скрыться. Владимир и мужчина сцепились и покатились по траве. Это не входило в намерения Владимира, он хотел всего лишь поговорить с художником, что и пытался втолковать ему, но безуспешно.

Бородатый мужчина, у которого неприятно пахло изо рта, все пытался заломить Владимиру руки за спину, а тот лишь уворачивался, надеясь на силу слова. Поняв, что это бесполезно, Владимир вспомнил, чему его учил цирковой борец на платных занятиях по вольной борьбе, которые он посещал вместе с приятелем по университету. Он схватил противника, физически довольно слабого, за запястье и применил болевой прием. Тот закричал от невыносимой боли и сдался. Владимир, тяжело дыша, поднялся, а мужчина продолжал лежать, жалобно поскуливая и держась здоровой рукой за пострадавшее запястье.

– Вы из полиции? – спросил художник – а это был он.

– Вставайте! Я не полицейский, мне нужно с вами поговорить.

– Кто вы?

– Я врач, Шульженко Владимир Иванович, работаю в психиатрическом отделении, где вы лечились.

– Вы вернете меня в больницу?

– Я хочу помочь вам, но вы должны быть со мной откровенны. К вам приходила Аделия Верещагина?

– Я не хочу с вами об этом говорить! Зачем она вам? Везите меня в больницу! – истерически прокричал художник, продолжая лежать на траве.

– Вас ожидает не больница, а тюрьма, потом суд и виселица.

– Почему виселица?! Я ничего не сделал такого, за что меня отправили бы на виселицу!

– Вас подозревают в убийстве как минимум трех человек, а могут обвинить во всех пяти убийствах! Вся полиция губернии вас разыскивает!

– Я не хочу на виселицу! – завизжал художник. – А-а-а!

– С вами этого не случится, если вы честно ответите на мои вопросы. Вы согласны?

– Спрашивайте, я не хочу на виселицу!

– Я знаю вашу историю, как вы сбежали вместе с Аделией, и уверен, что сейчас к вам приходила она. Я не спрашиваю зачем, так как знаю – она принесла вам деньги и попросила немедленно уехать.

– Вы все знаете! – устало произнес мужчина, поднявшись. – Так зачем спрашиваете?

– Она сказала, почему вам надо бежать?

– Сказала, что мне угрожает смертельная опасность.

– С каких пор вы стали кучером у Аделии?

– Больше месяца назад, мне тогда санитар принес от нее деньги, продукты и записку. В ней Аделия потребовала, чтобы я, во имя нашей любви, стал ее ночным кучером.

– Как зовут санитара, который передал вам записку?

– Прохор, во время своих дежурств он сообщал мне, что карета меня ожидает, и я покидал психиатричку.

– Он говорил, что вас ждет именно Аделия? Вспомните, это очень важно! И это был только Прохор или и другие санитары?

– Только он, и всегда говорил «карета ждет», а ее имени не упоминал.

– Что происходило после того, как вы покидали больницу?

– Кучер освобождал мне свое место, давал мне балахон с капюшоном, и я его надевал. Мы ездили по городу два-три часа, пока Аделия не приказывала возвращаться к больнице. Там кучер снова занимал свое место.

– Какова была цель этих поездок? Вы разговаривали с Аделией?

– Нет, она лишь говорила, что надо делать. Мы колесили по городу, иногда останавливались возле церкви, и она шла туда молиться.

– Почему вы убежали из больницы?

– Аделия снова передала мне записку, в которой потребовала, чтобы я здесь спрятался, назначила время нашей встречи – как раз сегодня.

– Передала записку через Прохора?

– Нет, через Степана.

– Ты же перед этим сказал, что она вызывала тебя только через Прохора!

– Прохор только раз принес записку, а потом передавал мне на словах. Вторую записку мне принес Степан.

– Много денег тебе принесла Аделия?

– Очень много – семьсот рублей!

– О чем вы разговаривали?

– Вспомнили прошлые денечки. Затем она дала деньги и сказала, чтобы я немедленно уезжал, но не шел на вокзал, не садился в дилижанс, а воспользовался лодкой и спустился вниз по Десне. Она купила лодку и сказала, где мне ее найти.

– О чем еще говорили?

– Я упрашивал ее бежать вместе со мной, как в прошлый раз. Она грустно на меня посмотрела и сказала, что смертельно больна и дни ее сочтены. Такое чудное название ее болезни – порфироносец, что ли. Нет, но что-то связанное с этим словом.

Владимир напряг память, но ничего подходящего не мог вспомнить.

– На самом деле вы служили кучером не у Аделии, а у ее сестры Ирины.

– Разве такое возможно?! Нет, это была Аделия!

Владимир не стал убеждать художника в обратном. Ему стало ясно, что Ирина манипулировала им, а Аделия, узнав об этом, не стала открывать ему правду. Для нее было важнее, чтобы художник уехал из города, иначе его могли обвинить в убийствах.

– Вам лучше не бежать, а сдаться полиции и все рассказать.

– Вы сдадите меня полиции?! – Голос у художника дрожал.

– Я буду свидетельствовать в вашу пользу, и мы докажем, что вы невиновны.

– Так мне не бежать на лодке?

– Нет! Мы сейчас с вами отправимся к следователю. – Про себя Владимир добавил: «Бывшему». – Вы ему расскажете то же, что и мне.

– Я боюсь! Меня сразу посадят в тюрьму!

– Этого не произойдет, следователь порядочный человек.

После долгих уговоров художник согласился поехать с Владимиром к следователю. Оставив своего спутника в экипаже, Владимир поднялся к Катасонову. Когда он рассказал ему историю художника, тот скривился:

– Я уже не следователь, я теперь никто!

– Вас в полиции и прокуратуре знают, ваши слова имеют больший вес, чем мои. Ведь вы понимаете, что Ивана Половицу использовали в хитроумной комбинации, он всего лишь разменная монета. Ирина Верещагина каким-то образом со всем этим связана, и через нее можно выйти на настоящего убийцу.

– Я с вами согласен, но вы понимаете, чью дочь пытаетесь связать с преступлениями? Да Верещагин в порошок сотрет вас и меня в придачу!

– Так что, пусть лучше безобидного художника-психа повесят, а настоящий убийца останется безнаказанным и будет продолжать совершать преступления?

– Вы не представляете себе, во что суете нос, да еще и меня хотите к этому приплести! – Катасонов покачал головой.

– Раз вы боитесь, я сам поеду к новому следователю и попробую все ему объяснить.

Катасонов встал:

– Поедем к прокурору домой. Новый следователь как флюгер – куда подует, туда и повернется.

Несмотря на опасения Катасонова, прокурор благожелательно их выслушал, фамилия Верещагина его не испугала. Перед тем как попрощаться, он поблагодарил Владимира, пожав ему руку, и сказал:

– Было бы побольше таких сознательных граждан, сколько преступлений удалось бы предотвратить! Ивана Половицу мы задержим, ведь мой приказ о его розыске отменить не так просто. Половица для его же безопасности побудет в Тюремном замке. В этом деле замешана такая известная здесь и влиятельная особа… Обещаю распорядиться, чтобы Половице обеспечили приемлемые условия содержания – ну он же не преступник.

Окрыленный Владимир помчался в дом адвоката. Семыкин не спал и явно был встревожен его отсутствием.

– Где это вас носит глубокой ночью, Владимир Иванович? Мадемуазель Ирина Верещагина о вас спрашивала, была возмущена тем, что вы внезапно покинули бал. Ох, зря вы не послушали меня, а я ведь говорил, что от этих тигриц надо держаться подальше!

– Что касается тигриц, то вы это очень верно подметили, – согласился Владимир и рассказал адвокату о событиях этой ночи и своих подозрениях.

– Похоже, что с предупреждением я опоздал – вы уже сунули голову тигру в пасть, – озабоченно произнес Семыкин. – Удивляюсь Катасонову! Как он, человек, которому известно не меньше, чем мне, пошел на такую авантюру?

– Да, я расшевелил здешний муравейник, но вскоре тут снова воцарятся тишь и благодать! – гордо произнес Владимир.

– К великому моему сожалению, похоже, вы на муравейник сели голым задом, прошу простить меня, Владимир Иванович, за такое сравнение.

27

Владимир, поднявшись ранним утром, сразу же стал рыться в привезенных медицинских учебниках и справочниках в поисках названия болезни, имеющего нечто схожее со словом «порфир»[39], и таковым оказалось одно-единственное заболевание – порфирия. Это загадочное кожное заболевание впервые было описано в 1874 году доктором Шульцем, и механизм его возникновения до конца еще не был изучен. У человека, заболевшего одной из разновидностей порфирии, наблюдается повышенная чувствительность кожи, которая истончается под действием солнечного и даже дневного света, что способствует появлению волдырей, язв, кровоточивости десен. Кожа местами приобретает красновато-коричневый цвет, бывает, что и зрачки имеют красноватый оттенок, прогрессирует анемия – малокровие. Этому заболеванию сопутствуют тяжелые психические расстройства, у больного могут возникать галлюцинации, случаются судорожные припадки, как при эпилепсии, он подвержен вспышкам агрессии. В особо тяжелых случаях полностью меняется облик больного, деформируются хрящи, изменяются черты лица, губы и десны как бы усыхают, обнажая зубы до корней, так что они кажутся огромными и приобретают красноватый оттенок. Волосы нередко начинают усиленно расти, темнеют и становятся жестче. Процент смертности среди таких больных очень высокий.

Ученые пришли к выводу, что порфирия – наследственное заболевание, которое может проявляться в разных поколениях. Яркий пример тому король Великобритании Георг III (Безумный) из Ганноверской династии, который страдал порфирией, как и некоторые его предки. В периоды обострения болезни у него отмечались вспышки безумия. В итоге это привело к тому, что над ним было установлено регентство. Заболевание порфирией может проявляться как в раннем детстве, так и в старшем возрасте.

Владимир ужаснулся, представив, какой уродливой может стать красавица Аделия. В учебнике для наглядности был приведен рисованный портрет больного: перекошенное лицо, выпученные глаза и огромные оскаленные зубы. Там же делалось предположение, что вампиры из легенд – это не кто иные, как люди, больные порфирией. Их ужасный облик пугал окружающих, этих больных наделяли всевозможными отрицательными качествами и уничтожали. Однако кровь внутрь больные порфирией не употребляют, а вот переливание крови вполне может принести им некоторое облегчение, но подобные опыты пока не проводились.

Владимир вздохнул с облегчением: теперь все сошлось! Заболевшей порфирией Аделии Верещагиной постоянно переливают кровь, но не так, как это делали папе Иннокентию VIII, а уже с использованием современных достижений науки. Понятен заказчик – председатель попечительского совета господин Верещагин, который пошел на преступление ради спасения дочери. Вот для чего его вторая дочь обхаживала художника – ему была отведена роль убийцы. Врач-гинеколог Фортунатов, используя результаты проведенных Феликсом исследований анализов, составил список будущих «доноров», которых, естественно, похищал не сам Верещагин, а его подручные. Кто-то из персонала больницы делал переливание крови Аделии, но кто именно? Впрочем, это уже дело следователя – проследить всю цепочку, ведь и ему теперь должно быть ясно, что действовал не безумный убийца-одиночка, а группа преступников, и каждый исполнял свою роль!

«Кто же придумал эту чудовищную комбинацию и руководит всеми? Сколько погибло людей! Их, подобно пешкам, убрали с шахматной доски! Вряд ли Верещагин додумался до этого – этот человек должен знать, что требуется для переливания крови, учитывать все детали. Это кто-то из больницы. Топалов или Нестеренко? Но они психиатры, это не их профиль. Это кто-то из другого отделения больницы». Владимир перебирал известных ему врачей, и под подозрение попал хирург Осип Гаврилович. Он принимал участие в русско-турецкой войне, а ведь именно во время нее впервые в мире переливание крови делалось в полевых условиях, правда, не всех раненых удавалось спасти, так как тогда еще не было известно о группах крови. Несмотря на свои пятьдесят три года, Осип Гаврилович очень здоровый и физически крепкий мужчина. Но каким надо быть жестоким и бездушным человеком, чтобы вскрывать людей, которых сам же и умертвил для переливания крови!

Владимир находился в радостно-возбужденном состоянии: таинственные убийства в городе так и не смогла раскрыть полиция, разыскивающая убийцу-одиночку, а ему удалось разоблачить целую группу преступников!

Но внутренний голос, вечный скептик, как всегда, попытался остудить его пыл и вступил с ним во внутренний диалог:

– Но это всего лишь твоя версия! Где весомые доказательства? Кто делает эти переливания крови?

– Я это знаю – Осип Гаврилович, хирург!

– Ты поймал его за руку или знаешь, где он это делает? К тому же неизвестно, кто похищал жертв для переливания крови, это может быть кто угодно! У тебя одни лишь догадки! Поговори с адвокатом, он тебе скажет то же самое! А как в твою версию вписывается похищение тела Феликса, а затем появление его «живого» в том доме, где ты снимал комнату?

– При чем тут тело Феликса? Мне известны мотив и главный заказчик!

– А ведь еще до похищения тела Феликса был похищен один покойник! Не кажется ли тебе это странным?

– Покойники и упыри к этим убийствам отношения не имеют!

– Как знать!

За завтраком Владимир спросил у Семыкина:

– Не могли бы вы меня проконсультировать по весьма деликатному и секретному делу?

Адвокат добродушно рассмеялся:

– К чему такая преамбула, Владимир Иванович? Вы же знаете, что я вам обязательно помогу чем смогу.

Владимир набрался решимости и поделился с Семыкиным своими умозаключениями, к которым пришел после того, как узнал, чем больна дочь Верещагина. По мере того, как он рассказывал, адвокат все больше мрачнел и, не дослушав, прервал Владимира:

– Послушайтесь моего совета, Владимир Иванович, больше никому об этом не рассказывайте! Господин Верещагин здесь царь и бог, а при необходимости может быть и Громовержцем – если возникает необходимость расправиться с теми, кто пошел против него.

– И все же, Петр Семенович, может, обратиться к Катасонову?

– У вас на Верещагина ничего весомого нет, и пока вы будете искать доказательства – а он обязательно узнает об этом, если вы пойдете в полицию со своей версией, – он вас в порошок сотрет! Владимир Иванович, давайте договоримся так: вы мне ничего не рассказывали, я ничего об этом деле не знаю!

– Меня и господина Катасонова очень благосклонно принял прокурор и пообещал свою помощь! А ведь в разговоре с ним тоже фигурировала фамилия Верещагина, вернее, его дочери.

– Что ей можно предъявить? То, что она использовала в качестве кучера психически больного? Причуда у нее была такая!

Владимир покраснел, по его виду адвокат догадался, что тот был не готов к такому повороту в разговоре.

– Ваше право, Владимир Иванович, поступать, как вам заблагорассудится, но прошу вас, ради бога, не впутывайте в это меня!

– Спасибо, Петр Семенович, за гостеприимство, за хлеб-соль. Думаю, пора мне вернуться в гостиницу «Царьград». – Владимир явно был обижен.

– Спасибо, Владимир Иванович, за приятную компанию, буду рад видеть вас у себя в гостях в любой день и час. Мне понятно ваше решение – вы молоды, у вас другие интересы, но я уже старик.

Владимир видел, что адвокат не на шутку испугался и только рад, что столь опасный жилец покинет его дом. Он решил не затягивать с переездом и сразу собрал вещи, нанял извозчика и велел ему ехать в гостиницу.

На работу Владимир явился со значительным опозданием, но рассчитывал, что доктор Нестеренко отнесется с пониманием к обстоятельствам, ставшим тому причиной. Владимир не собирался делиться с ним, из-за чего ему снова пришлось сменить место жительства. Хотя доктора Нестеренко он уже исключил из списка подозреваемых, но решил с ним не откровенничать.

Перед входом в больницу стояла полицейская карета, и Владимир направился к главному зданию, чтобы узнать, в чем там дело.

Привратника татарина на месте не было, вместо него дежурил санитар, которого Владимир знал только в лицо.

– По какой причине сюда приехала полиция? – по-приятельски улыбаясь санитару, поинтересовался Владимир.

– Вашего привезли, который недавно сбег, умалишенного, – пояснил тот.

Владимир удивился, а затем подумал: «Лучше ему находиться здесь, а не в Тюремном замке с преступниками. К больнице художник привык».

– Почему к вам, а не к нам в отделение?

– У вас морга нет.

Владимир оторопел:

– А при чем тут морг?

– Покойник он, руки на себя наложил.

– Где его тело находится?

Владимира стала бить нервная дрожь. Еще вчера вечером он общался с Иваном Половицей, а когда он с Катасоновым был у прокурора, тот пообещал позаботиться об условиях содержания художника в тюремном изоляторе, но наутро тот оказывается мертвым! Не мог Половица свести счеты с жизнью, не было у него подобных намерений!

– Час назад везли тело в прозекторскую, где оно сейчас, не знаю.

Владимир быстрым шагом проследовал в прозекторскую. Там он обнаружил всегда присутствующего при вскрытии помощника следователя Лифшица, заведующего психиатрическим отделением Геннадия Львовича, видимо, приглашенного для процедуры опознания, хирурга Осипа Гавриловича, уже мывшего руки после проведенного вскрытия. Над телом вовсю трудился фельдшер, зашивая разрезы, готовя его к выдаче родственникам, если таковые найдутся. Владимир сразу подошел к Лифшицу и резким тоном потребовал объяснения:

– Я вчера с господином Катасоновым был у прокурора, и тот пообещал, что в тюрьме художник Половица будет в безопасности! Что произошло?

– Не знаю, что вам обещал господин прокурор, но я не обязан перед вами отчитываться! – осадил молодого человека Лифшиц и тут же смягчился: – Но в силу сложившихся между нами отношений могу вам сообщить следующее: задержанный по подозрению в совершении ряда убийств…

Владимир резко его прервал:

– Господин Половица вчера сам добровольно сдался полиции!

Лифшиц продолжил казенным слогом, не обратив внимания на эту реплику:

– …мещанин Половица Иван Федосеевич, ранее проходивший лечение в нервно-психиатрическом отделении и сбежавший оттуда, добровольно написал чистосердечное признание в совершении целого ряда убийств, совершенных вследствие психического расстройства. После чего он был помещен в отдельную камеру, куда имел доступ лишь дежурный надзиратель. Этим утром вышеназванный мещанин был найден повесившимся на собственном брючном ремне. При нем имелась предсмертная записка – «Я виновен!». Проведенная судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что смерть мещанина Половицы наступила от механической асфиксии – удушения. Следов принуждения к самоубийству не обнаружено. Удовлетворены, Владимир Иванович?

– Не может этого быть! – буквально взорвался Владимир. – Я вчера с ним общался, и он не помышлял о самоубийстве, наоборот, хотел жить!

– К чему слова? – послышался ироничный голос Осипа Гавриловича. – Вы по образованию хирург, так что можете сами посмотреть. Тело перед вами, только наденьте халат и перчатки – для вашего же блага. А то будет, как с Базаровым![40]

– Когда тут закончите, зайдите ко мне, – сказал Владимиру Геннадий Львович, направляясь к двери, – желания присутствовать при разборках у него не было.

Хирург велел фельдшеру помочь Владимиру экипироваться соответствующим образом. Владимир первым делом обследовал шею повешенного – странгуляционная борозда была одна и ровная, не смещалась. Осмотрев тело, он не обнаружил ни синяков, ни ссадин, ничто не говорило, что на шею художника силой накинули петлю. Владимир был вынужден признать, что следы физического принуждения к написанию признания в убийствах и самоубийству отсутствуют.

– Может, желаете взглянуть на внутренности – вдруг его сначала отравили? – словно желая помочь во всем разобраться, предложил Осип Гаврилович, а Владимир уловил в его словах скрытую насмешку. – С чего начнете – с желудка, печени, почек?

– Благодарю, думаю, это лишнее, – сухо ответил Владимир.

Он буквально кипел от возмущения, ему захотелось бросить обвинения хирургу в лицо, такому спокойному и даже вроде бы сочувствующему.

Лифшиц, убедившись, что врач-простачок, доморощенный детектив, в очередной раз потерпел фиаско, довольно усмехнулся и ушел. В прозекторской остались хирург, Владимир и фельдшер, продолживший приводить в порядок тело несчастного художника. Владимир не выдержал:

– Осип Гаврилович, давно хотел вас спросить. Вы участвовали в русско-турецкой войне, оперировали раненых. Я недавно узнал, что тогда впервые переливали кровь в полевых условиях. Вы, случайно, в этом не участвовали? Мне любопытно, как это все происходило?

Владимир заметил, что хирург, уже переодевшийся и начавший писать отчет о вскрытии, застыл, будто после этих слов превратился в статую. Затем, не поднимая головы и сохраняя видимое спокойствие, ответил:

– Не приходилось. Я был тогда совсем молодым, моложе, чем вы сейчас. Отправился на войну прямо со студенческой скамьи, не закончив учебу, – боялся, что не успею. А когда началась японская и мне предложили отправиться туда, где велись боевые действия, я отказался.

Хирург искоса бросил на Владимира острый, как лезвие скальпеля, взгляд, и у того холодок пробежал по спине – он понял, что Осип Гаврилович догадался, чем вызван этот вопрос. Ведь он только что дал понять убийце или руководившему убийцей, что ему известен мотив преступлений – переливание крови!

Владимир по-прежнему был убежден, что художник Половица умер не по своей воле, а его убийца – человек умный, расчетливый, способный мгновенно наносить удар и имеющий могущественного покровителя, ведь не так просто проникнуть в Тюремный замок.

– Война – это ужасно! – продолжил хирург. – Я был молод и неопытен, поэтому полез в самое горнило. Чудо, что я оттуда вернулся живым и не покалеченным. Не дай вам Бог увидеть и испытать нечто подобное!

«Он предупреждает меня? Или пугает? Художника убили в самом охраняемом месте – тюрьме, разве нужны какие-то запугивания? Может, мне лучше уехать из Чернигова и забыть обо всем этом? Но тогда Катя и другие невинные жертвы останутся неотомщенными! Судя по поведению Лифшица, нет смысла обращаться в полицию. Страх перед всесильным Верещагиным всех парализовал, даже Семыкина. Возможно, адвокат себя так повел, потому что понимает бесполезность противостоять Верещагину, покрывающему убийцу?»

– Мне надо идти, Геннадий Львович желает со мной побеседовать.

– Я вас не держу, Владимир Иванович! При случае заходите, пообщаемся, расскажу о войне. Завтра я уеду на пару дней, хочу навестить могилу жены в селе, а когда вернусь, милости прошу!

Когда Владимир вошел в кабинет заведующего отделением, Геннадий Львович что-то сосредоточенно писал. Увидев вошедшего, он приветливо улыбнулся и указал на стул, предлагая Владимиру сесть. Это означало, что разговор будет долгим. Обычно Геннадий Львович лишь отдавал распоряжения, которые никто не имел права обсуждать.

– Главный врач больницы сообщил мне, что вводится еще одна должность хирурга. У него был разговор с Олегом Вениаминовичем, и тот одобрил вашу кандидатуру.

– Сам господин Верещагин? – не удержался от иронии Владимир, а Геннадий Львович посмотрел на него с живейшим интересом.

– Видимо, вы произвели на него впечатление, – Геннадий Львович широко улыбнулся, – особенно на балу. Вы не обижайтесь, Владимир Иванович, только слепой мог не заметить, что вы не отходили от дочери Верещагина.

– Вы об этом со мной хотели поговорить? – сухо поинтересовался Владимир.

– Я хотел узнать, как вы относитесь к вашему предполагаемому переводу в другое отделение. Хотя вы не так много поработали у нас, мне не хотелось бы, чтобы вы покинули наше отделение. Доктор Нестеренко о вас самого лучшего мнения. Так какое будет ваше решение?

– Мне никто ничего не предлагал официально, поэтому и решения пока нет.

– Поэтому я и хотел донести до вас мою и доктора Нестеренко позицию в отношении вашего перевода.

Владимир вышел из кабинета в недоумении – пока он доставлял своему начальству лишь беспокойство. Одна история с сестрой доктора Топалова чего стоит! И тут оказывается, что все заинтересованы в том, чтобы он продолжал работать в отделении! Это было приятно, но весьма неожиданно…

Однако сюрпризы на этом не закончились. Вечером Геннадий Львович провел в своем кабинете обычное совещание с докторами, подводящее итоги недели. Необычным было, что на него пригласили Владимира. Доктор Топалов бросил на него ненавидящий и гневный взгляд, но промолчал. Доктора проинформировали заведующего отделением о ходе лечения больных, какие возникали сложности и какие меры были предприняты. Владимиру интересно было послушать отчет доктора Топалова, особенно о том, как проходит лечение Григория Скибинского, у которого периодически случались вспышки агрессии, вследствие чего его даже помещали в изолятор в смирительной рубашке. Владимиру вспомнилось, что Скибинский, как и художник Половица, ночами покидал отделение, давая мзду санитарам. Где он бывал и чем занимался, пока отсутствовал в отделении, было неизвестно.

– Во время гипнотических сеансов, – говорил Топалов, – Скибинский продолжает рассказывать о своих необычных фантазиях, связанных с культом смерти. О них я уже вам докладывал, Геннадий Львович.

Владимир насторожился: «Культ смерти? Не связано ли это с разрытием могил и похищением тел покойников?» Ему вспомнилось, что журналы из папок с документами на трех умерших пациентов были заполнены одним почерком. Кто из докторов их вел? Почерк доктора Нестеренко был ему знаком, но не настолько, чтобы, мельком взглянув на написанное, сразу узнать его.

– Я помню, Максим Максимович, – кивнул заведующий отделением и подытожил: – Значит, особых проблем с пациентами у нас нет, и завтра выходной. Желаю вам всем хорошо его провести и как следует отдохнуть. – Геннадий Львович по-отечески улыбнулся. – Не устроить ли нам чаепитие? Угощу вас прекрасным чаем, который я привез из Америки. Сейчас распоряжусь, – и он покинул кабинет.

– Геннадий Львович был в Америке? – удивился Владимир.

– Он побывал во многих странах, так как работал врачом на пассажирском судне, – пояснил доктор Нестеренко.

– Это было моей мечтой, – признался Владимир, и в его памяти всплыли слова Геннадия Львовича во время их первой встречи: «В свое время я был хирургом, и даже очень хорошим, и не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге!» И он спросил: – Геннадий Львович как-то упомянул, что работал хирургом в самой столице.

– Он не любит говорить о том периоде, хотя он работал тогда с известным профессором Тарасевичем, занимался научными исследованиями. – Нестеренко нетерпеливо достал карманные часы и взглянул на циферблат. Видимо, он куда-то спешил и чаепитие не входило в его планы.

– А как так вышло, что Геннадий Львович оказался в захолустном Чернигове?

– Не знаю, что именно заставило Геннадия Львовича отказаться от карьеры ученого и отправиться в плавание по морям и океанам, но он с удовольствием вспоминает разные экзотические страны, где ему довелось побывать.

– Cherchez la femme![41] – неожиданно вставил доктор Топалов, до этого безучастно слушавший разговор.

Тут вернулся Геннадий Львович с санитаром Прохором, несшим клокочущий самовар, на котором стоял заварочный чайник. Геннадий Львович сам наливал в чашки заварку, словно священнодействовал, а санитар добавлял туда кипяток.

– Какой запах! А вкус! – Геннадий Львович от удовольствия закрывал глаза и чуть ли не причмокивал. – Настоящий чай с Цейлона со специями – имбирем и бадьяном.

К чаю Геннадий Львович выставил на стол большую вазу с баранками и печеньем. Владимиру понравился необычный вкус чая. Однако чаепитие продолжалось недолго. Примерно через полчаса Геннадий Львович поднялся, давая тем самым знак, что пора расходиться.

Владимир, по своему обыкновению, поехал на Валы, предполагая поужинать в ресторане театра. После сегодняшнего разговора с адвокатом он решил свести общение с ним до минимума. Подъезжая к Константиновскому скверу, Владимир почувствовал, что у него закружилась голова, и он уже хотел поехать в гостиницу, но головокружение прошло, хотя осталась некая скованность в мыслях и теле. Владимир решил прогуляться по скверу, подышать свежим воздухом. Уже в сквере он ощутил, что с ним все же что-то не в порядке, и ему становилось все хуже. Вернуться к экипажу у него не было сил, и он едва добрел до ближайшей скамейки, ощущая, что тело словно деревенеет. Сначала отказали ноги, затем стали неметь руки, и вскоре он перестал их чувствовать. Владимир попытался позвать на помощь, хотя бы ту парочку, которая проходила мимо, но с ужасом понял, что и говорить он не может! Он был не в состоянии повернуть голову, даже посмотреть в сторону! В голове туманилось, мысли путались.

Затем его посетила галлюцинация: Геннадий Львович уселся рядом с ним на скамейку. Этого никак не могло быть наяву!

28

– Тем не менее это я, – мягко улыбаясь, произнес Геннадий Львович. – Судя по вашим остановившимся зрачкам, снадобье уже подействовало. Вы прекрасно слышите меня и даже видите – пока. Я знаю, что вы интересовались упырями, живыми мертвецами, и думали, что это выдумка. Ошибаетесь, и скоро вы убедитесь в этом на собственном примере. На острове Гаити «живые мертвецы» не пьют кровь у неосторожных путников, не боятся солнечного света, они всего лишь работают. Их называют зомби[42]. И все благодаря этому снадобью, на время превращающему их в мнимых мертвецов, которых не отличишь от настоящих. Мне стоило большого труда и немалых денег получить немного этого порошка[43] у местных колдунов – бокоров. Но вас ожидает не работа, а мучительная медленная смерть в тесном гробу. Не каждому суждено узнать на собственных похоронах, что о нем говорят.

Вы не знаете, как порошок попал в вашу чашку, поскольку чай пили не только вы? Ловкость рук и ничего более. Немного расскажу о своей жизни. Когда я был молодым врачом, как вы, казалось, что весь мир принадлежит мне. С отличием окончив столичный университет, я занялся научной деятельностью, вернее, находился в тени известных ученых. Я подсказывал им новые идеи, проводил опыты, а они в своих печатных трудах даже не упоминали моего имени. Успокаивали – «в свое время мы тоже мыли пробирки и ожидали свой звездный час». Меня заинтересовала кровь, ее структура, я предполагал, что она обладает чудодейственными свойствами, только надо научиться их использовать.

Как вы понимаете, оказавшись в таком положении, я не мог рассчитывать ни на деньги, ни на имя в научном мире. Я увлекся карточной игрой, вначале мне удивительно везло, а затем я проигрался в пух и прах. Тогда я овладел некоторыми шулерскими приемами, и везение снова ко мне вернулось. Однажды во время игры мои соперники заметили, как я передергиваю карты, и разразился грандиозный скандал. В то время я был помолвлен с девицей из знатной и богатой семьи, женитьба на которой должна была принести мне положение и деньги. И все рухнуло! Мне пришлось срочно уехать из столицы. Я устроился судовым лекарем и десять лет бороздил на судне моря и океаны. По возвращении я узнал, что некоторые мои идеи принесли ученым, с которыми я работал, мировую славу. Попытка вернуться к научной деятельности окончилась неудачей: ничего не было забыто, возможно, кое-кто просто не захотел забыть. Мне пришлось переехать из столицы сюда, в тьмутаракань, к своему приятелю по университету, руководившему больницей, и начать лечить психов. Непросто мне было добиться должности заведующего отделением и хоть какого-то положения в провинциальном обществе. Впереди меня ничего хорошего не ожидало.

Чуть больше года тому назад я влюбился в девицу Софью Волобуеву, она сводила меня с ума. Часто бывал у них в доме, постоянно оказывал ей знаки внимания. Когда я решился сделать ей предложение, мне было отказано. Ее батюшка посмел заявить, что между нами слишком большая разница в возрасте и положении! Мол, она дочь богача, а я бедняк, провинциальный лекарь, да еще и в возрасте. Вскоре у нее появился жених – хлыщ Новицкий!

Получив отказ, я вначале чуть не обезумел, затем решил добиться своего с помощью колдовского порошка. Вначале я поэкспериментировал над больными в моем отделении, отправляя одного за другим на кладбище, а ночью выкапывая их из могил. Пока я подобрал нужную концентрацию, двое умерли по-настоящему. И только один, Кузякин, ожил, вошел в состояние «зомби». Я его перевез к себе домой и держу под воздействием дурмана, «огурца зомби» – неплохое название! Я его тоже вывез из Гаити. Моей целью было проверить на практике действие порошка и возможные побочные эффекты. Кузякин находился словно в сомнамбулическом состоянии, был полностью подчинен моей воле. А время поджимало – вскоре должна была состояться свадьба Софьи. Накануне свадьбы мне удалось подсыпать ей колдовской порошок, и она «умерла». Я заранее позаботился о гробе, в нем были сделаны незаметные отверстия, чтобы она не задохнулась. Вначале я предполагал ее «оживить», продемонстрировав свое мастерство врача. Зная ее батюшку и отношение Софьи ко мне – это только в сказках благодарные принцессы выходят замуж за спасителя, – я решил поступить по-другому. Пусть я не имел возможности получить ее богатое приданое, зато ее телом мог обладать! Я намеревался выкрасть Софью из склепа и держать у себя дома, где я живу один, подпаивая ее дурманом. Таким образом, я намеревался удовлетворить лишь свою похоть.

Однако случайность мне помешала – меня опередили грабители, забравшиеся в склеп. Благодаря им Софья вернулась домой. Повторно применить порошок я не мог – зная о ее склонности к «летаргическому сну», родители теперь не будут спешить с похоронами. Вдруг я узнаю, что заболела дочь самого Верещагина и что к ней приглашали Фортунатова. Я его уговорил в следующий раз взять меня с собой – у меня знаний больше, чем у него, всю жизнь проработавшего провинциальным лекарем. Я поставил страшный диагноз: болезнь Гюнтера, это одна из разновидностей порфирии. Это неизлечимое заболевание, но, если больного поддерживать, он может долго прожить, только станет ужасным уродом. Представляете, каково это – молодой красавице узнать о грозящем ей уродстве! Да это хуже смерти! Верещагин взмолился: делайте что хотите, но сохраните внешность моей дочери! После долгих размышлений я пришел к выводу, что можно попробовать применить процедуру переливания крови. Вот только где ее взять в таких количествах? Объявление в газете о заборе крови – это не выход из ситуации. Во-первых, Верещагин хотел сохранить в тайне болезнь дочери, а делая прямое переливание крови Аделии от донора, тайну не сохранишь. По-другому не получалось – кровь очень быстро сворачивается[44]. Вот тогда я придумал эту комбинацию, словно гроссмейстер в шахматной партии, а люди для меня были фигурами на доске.

Я давно посещал тайный дом терпимости, где в качестве проституток были замужние дамы, и решил из них набрать доноров крови. Мне удалось внушить Эльзе, смотрительнице этого вертепа, «мадам», что ее подопечным следует обязательно проходить проверку на наличие дурных болезней и беременности. Пообещал, что обследование будет делаться тайно и за гроши. Договорился об этом с Фортунатовым, пообещав ему платить за результаты анализов, – мол, это мне нужно для научных исследований, которые я провожу уже не один год. Для похищения доноров мне никого не пришлось привлекать. Я узнал у привратника в доме терпимости, какими масками прикрываются интересующие меня дамы, и, уединяясь с ними поочередно в отдельной комнате, подсыпал им порошок в напиток. Потом я называл даме ее настоящее имя и обещал, что мужу станет все известно, если она не поедет со мной. Все они, страшась возможного разоблачения, сразу соглашались. Я выходил первый, через какое-то время – дама. Уже в карете, которой управлял мой зомби Кузякин, они впадали в состояние, в котором сейчас находитесь вы. Затем ко мне привозили Аделию. Я все устроил так, чтобы она не видела донора и не знала, в каком он находится состоянии. Верещагину я сказал, что доноры соглашаются сдавать кровь за деньги. Подробности его не интересовали, для него главным был результат – здоровая и красивая дочь. Меня ожидает приз – четверть миллиона рублей! Тогда я стану по-настоящему свободным и немедленно уеду отсюда!

Крови похищенной дамы хватало на два-три переливания, затем она умирала от анемии – кровь не успевала восполняться.

Верещагин, узнав об обескровленных трупах, заподозрил неладное, но оставил все как есть – лечение дочери давало положительные результаты! Чтобы хоть как-то объяснить появление обескровленных трупов, я устроил так, чтобы люди увидели моего зомби Кузякина, а разве могли они принять «живого мертвеца» не за упыря? Легенда о Дунине-Борковском мне в этом способствовала.

Моя комбинация стала разваливаться из-за жадности и лености Фортунатова. Вместо того чтобы самому исследовать анализы, за что я щедро платил, он поручил эту работу своему фельдшеру, Добронравову. Тот через какое-то время уволился из больницы. Когда появился второй труп из списка тех, у кого брали кровь на анализ, Добронравов смекнул, что дело нечисто, и потребовал у Фортунатова объяснений. Тот ужасно перепугался и сослался на меня. Я договорился с Добронравовым о встрече и снова воспользовался порошком. Мне не нужна была кровь Добронравова, но я был на него зол и выкачал ее всю из него, до капли. Увидев черную карету Ирины Верещагиной, управляемой безумным художником Половицей, я и этим воспользовался. Теперь мой зомби сидел на облучке в таком же наряде, что и художник, да и приобретенная мною карета была похожа на Иринину.

Устранив Добронравова, я успокоился, но ненадолго! Вы заинтересовались расследованием убийств, а еще подружились с сестрой Добронравова. Вот тогда я занервничал, предположив, что он вел свой журнал, ведь не по памяти через месяц после увольнения он назвал имена тех, кому делал анализы!

Тут еще и привратник Федор стал требовать с меня большую мзду, смекнув, что дамочки из дома терпимости не случайно погибают. От него и Эльзы, его любовницы, избавиться было бы несложно, но я решил не спешить с этим и воспользоваться услугами этого каторжника. Это он проник в дом сестры Добронравова, действовал там крайне неуклюже и так и не сумел разыскать записи. Он же расправился с доктором Фортунатовым, который стал опасен – через него могли выйти на меня. Я решил избавиться и от вас, поскольку не знал и не знаю, подозревали вы меня или нет. Мне было достаточно вашей реакции на известие о новой должности хирурга, интереса к вам Верещагина. Так что прощайте! Мне жаль, что вы, молодой и довольно умный, так рано уходите из жизни, но вы сами в этом виноваты!

Геннадий Львович поднялся и не спеша удалился. Владимир продолжал сидеть, не в силах пошевелиться, – он не чувствовал своего тела, голова была как в тумане. Он слышал все, что рассказал ему Геннадий Львович, но не мог это осмыслить. В глазах у него потемнело, и все окутала непроглядная тьма.

– Сударь, что с вами? Вам плохо? – послышался женский голос, а затем раздался вопль ужаса, видимо, женщина поняла, что перед ней мертвец.

«Я мертвый?!»

– Городовой! Господа! Прошу сюда! – закричала женщина.

Шум голосов, приближающиеся звуки свистка городового, встревоженные голоса рядом.

– Он мертв! Никаких сомнений! Что делать?

– Как – что? Останавливайте извозчика, и пусть он везет тело в больничный морг!

У Владимира слабо зашевелились мысли: «Меня привезут в морг, и хирург, Осип Гаврилович, разделает „тело“, словно поросенка! И лишь тогда поймет, что я еще был жив! Как он поступит? Признается в убийстве или скроет это?» В памяти всплыл процесс аутопсии, которую он сам неоднократно проводил, – вскрытие грудной клетки, извлечение по очереди групп органов… Внутри у него все сжалось в предчувствии невыносимой боли. «Выходит, я не умер, раз могу мыслить и ощущать?»

Затем шум подъезжающего экипажа, возражения извозчика, не желающего везти «мертвяка». «Меня!»

– Да это тот самый барин, который искал опасные приключения! – вдруг воскликнул извозчик, видимо, он возил Владимира в тайный дом терпимости. – Доискался на свою голову!

Дальше шум, тарахтение колес и резкий запах конского пота – Владимир обрадовался тому, что ощутил его, надеясь, что проявятся еще какие-нибудь органы чувств. Может, доза колдовского порошка не очень большая и он вскоре придет в себя? Дальше снова туман, путаница мыслей.

– Да это наш лекарь Шульженко из психиатрического! – пробился в сознание голос, и Владимир понял, что его привезли в больницу. – Куда его?

– Как – куда? На ледник! Завтра Антон Харлампиевич распорядится, как с телом поступить.

«Меня уже нет – я только „тело“!»

Шум, скрип открываемых дверей и половиц, когда его спускали в подвал, где был оборудован для подобных случаев ледник – глыбы речного льда, вырезанные зимой, но уже подтаявшие. Затем все стихло. От того, что больше ничего не происходило, в голове вновь образовался туман, с которым бороться не было сил. И наступило долгое небытие.

Туман рассеялся, когда Владимир услышал голоса. Разговаривали двое, смысл их слов не сразу дошел до сознания Владимира.

– Чего это вскрытие не производили и такая спешка с похоронами? – Голос был въедливый.

– Жара вон какая стоит, в леднике лужи, да и Осип Гаврилович отсутствует – кто будет мертвяка резать? Не нашего с тобой ума это дело.

Раздался скрип двери.

– Уходите, потом закончите! – По голосу Владимир узнал главного врача больницы Антона Харлампиевича.

– Вот смотри, Антон, все признаки того, что Шульженко скончался от сердечного приступа. Губы синие, веко поднимаю – зрачок суженный, роговица побледнела! – убеждал его Геннадий Львович.

«Хочет, негодяй, продлить мои мучения, как и обещал! Не умереть мне более легкой смертью от скальпеля!»

– Так ведь молодой он какой!

– Мало молодых мы видели на нашем веку, которые неожиданно умирали? Тебе решать, Антон. Если надо делать вскрытие, тряхну стариной, сделаю – не будем ожидать Осипа Гавриловича. Ты же знаешь, не хуже, чем он, смогу!

– Знаю, Геннадий, еще с университетских времен. С одной стороны, надо делать вскрытие, с другой – следов насильственной смерти не наблюдается, и пятен, как бывает при отравлении, тоже нет – лежит свеженький, как будто только что умер. Даже трупные пятна не проявились.

– Так он на ледник сразу попал, откуда им взяться? Так как – делать или не делать вскрытие?

«Не сомневаюсь, если будешь делать, то постараешься, чтобы я помучился!»

– Однако надо иметь разрешение родственников на вскрытие, – размышлял Антон Харлампиевич. – Если сделаем, а они будут против, – скандала не избежать!

– И я об этом же, Антон. С похоронами тянуть не стоит – сегодня и похороним. А ты письмецо в Киев, в управу, пошли о случившемся, пусть там родственников Шульженко поищут. Он у нас без году неделя, а столько с ним хлопот!

– На том и порешим, Геннадий. Он числился у тебя, вот ты похоронами и займись. Но без излишней помпы – он себя никак не проявил. А письмо во врачебную управу сегодня же отошлю. Отпевать в церкви – это лишнее, пригласи священника сюда, на прощании пусть присутствуют только сотрудники больницы – те, у кого будет такое желание. И гроб простой, из готовых, – бюджет больницы похороны не предусматривает!

Скрипнули двери, сообщив об их уходе.

– Покойника надо подмарафетить, сегодня отправится в последний путь, – послышался въедливый голос. – А то слишком бледный, на покойника похож!

Оба санитара засмеялись шутке.

– Может, забальзамируем его? Вон жара какая стоит, как бы не потек!

– Давай шприцем впрыснем ему в ноздрю.

«Такая смерть, пусть не совсем приятная, – это лучше, чем задохнуться в гробу», – рассудил Владимир, но тут вернулся Геннадий Львович и запретил бальзамировать «тело». Вскоре пришел священник с певчими и началось отпевание.

Запах ладана и молитвы: лития, тропари, ектения, псалмы, кафизма, в основном произносящиеся нараспев, подействовали на Владимира умиротворяюще, и он смирился со своей участью: «Чему бывать, того не миновать!»

– Господь наш Иисус Христос, Божественною Своею благодатию, даром же и властию, данною святым Его учеником и Апостолом, во еже вязати и решити грехи человеков… – скороговоркой читал разрешительную молитву священник, и Владимир понял, что близится к завершению его пребывание в этом мире.

По звукам и разговорам санитаров Владимир понял, что его вынесли в гробу и поместили на катафалк. Судя по доходящим до него звукам, катафалк вез его в последний путь.

На кладбище священник прочитал молитву и произнес:

– Подходите прощаться с новопреставленным. Первыми подходят родственники, близкие друзья.

– Пусть земля тебе будет пухом! – громко произнес вероломный Геннадий Львович и тихо добавил: – Приятного, незабываемого путешествия в ад!

– Я тебя предупреждал, но ты не послушался меня, по этой причине столь печальный исход, – трагическим голосом произнес адвокат Семыкин. – Царствие небесное!

– Жаль тебя, толковый ты был человек, но… – Катасонов закашлялся. – Земля тебе пухом!

– Жаль, очень жаль! – произнес доктор Нестеренко. – Царствие небесное!

– Опускайте гроб! – послышался голос Ловцова.

«Как же без тебя, незаменимого!» – подумал Владимир. Ему вспомнился сон в его вторую ночь в Чернигове, в котором Ловцов хоронил его живого. Думал, что это сновидение навеяли события рассказа «Тайный знак», а оказалось, что сон был пророческим!

По крышке гроба громко забарабанили комья земли, затем звуки стали стихать и наступила тишина. Мертвая тишина! Владимир понял, что это конец и его жизнь продлится ровно столько, сколько осталось воздуха в гробу, и мучиться он будет довольно долго, так как его дыхание было очень поверхностным. Он вспоминал свою жизнь, такую короткую и, как ему теперь казалось, бестолковую. Но он уже ничего не сможет переиграть. Время шло незаметно, и порой ему казалось, что он уже умер.

Внезапно он ощутил, что может пошевелить пальцами правой руки, затем левой. Паралич, оцепенение постепенно отпускали его, но вместо того, чтобы обрадоваться, он испугался! Вместе с ощущением тела он почувствовал ужасную тесноту гроба, где едва мог шевелиться, двигая затекшими конечностями. Он, запаниковав, часто задышал полной грудью и в результате стал задыхаться! Перед глазами забегали красные концентрические круги, и он подумал: вот и все! Вскоре он окажется в Ином мире, встретится с мамой, попросит прощения у Кати, она познакомит его с братом Феликсом, а затем все они отправятся к старичку с мудрым взглядом и седой, аккуратно подстриженной бородкой в богатом казачьем платье и поинтересуются у него, был он после смерти упырем или нет?

Владимир погрузился в небытие, из которого нет возврата.

29

Владимир очнулся от тряски и, не открывая глаз, прокрутил в памяти недавние события – они пронеслись с молниеносной скоростью. Встреча с загробным миром ему представлялась совершенно иной, а тут его куда-то везут! Возможно, вопреки распространенному мнению, грешников черти в Ад не волокут, а везут в экипаже? А может, в рай – ведь грешил, как и жил, он совсем немного?

Набравшись мужества, Владимир открыл глаза. Он и в самом деле находился в экипаже, который ехал по дороге, по обе стороны которой стеной стоял лес. Напротив него сидела Ирина, она сосредоточенно смотрела в окно, словно пыталась разглядеть в лесной чаще что-то очень важное для нее.

– Вы тоже умерли, Ирина Олеговна?

– Очень давно, еще в нашем мире. – Барышня посмотрела на него с грустной улыбкой. – С воскресением вас, Владимир Иванович!

– Так я не умер?! Ничего не пойму. – Владимир занервничал. – Мне стало плохо в скверике на Валах, затем пригрезилась всякая чертовщина, как будто меня похоронили заживо. Выходит, это все мне привиделось в бреду? Что со мной было?!

– К сожалению, все это произошло на самом деле, а спасла вас я! Знала о вашей мнимой смерти и, дождавшись ночи, наняла людей, они выкопали гроб и освободили вас. Похоже, мы чуть не опоздали. Вы несколько раз то приходили в себя и бормотали что-то невразумительное, то снова теряли сознание.

– Такое бывает при длительном кислородном голодании мозга, – сообразил Владимир. – Ничего этого не помню.

– Ну и хорошо. Как ваше самочувствие, Владимир Иванович?

– Голова сильно болит, но, как для воскресшего, самочувствие отличное. Куда мы едем?

– Далеко! В Воронежскую губернию, в имение моего дяди. Погостим там какое-то время и решим, что делать дальше.

– Я безмерно вам благодарен, Ирина Олеговна, за спасение! Никакими словами это не выразить!

– Лучше благодарить не словами, а делами!

– Сделаю все, что вам будет угодно!

– Отдадите ваше сердце? Согласны?

– Простите, не понял?

– Я пошутила. По принуждению или в благодарность сердце не отдают – для этого нужны чувства.

– Как вы узнали, что меня похоронили живого? Не думаю, что этот упырь, Геннадий Львович, кому-либо об этом говорил.

– Я не буду ничего скрывать, раз решилась на такой шаг… Когда лечением моей сестры занялся Геннадий Львович, я сразу заподозрила неладное. Уже после того, как обнаружили первое обескровленное тело несчастной женщины, я догадалась, что он к этому причастен. Я приехала вечером к нему домой и потребовала объяснений. Он ничего не стал скрывать… Рассказал, какое страшное уродство ожидает мою сестру и что единственный способ ее спасти – это несколько раз перелить ей кровь. Увлеченно стал говорить о том, что это действенный способ и что со временем ученые научатся сохранять кровь длительное время, и тогда не придется ради жизни одного человека жертвовать жизнью другого. Вначале я возражала, говорила, что это чудовищно! Но Геннадий Львович обладает даром убеждать и увлекать. Возможно, в тот вечер он мне подсыпал в чай какой-то из своих магических порошков, так как я была как во сне… Он не только сумел убедить меня, но даже вызвал восхищение, показался мне этаким Прометеем! – Ирина горестно вздохнула. – Я стала его любовницей… Какое-то время мне даже казалось, что я влюблена в него… Или одурманена им… Он намеревался просить моей руки у моего отца, но я уговорила его дождаться, когда окончательно излечится моя сестра. Он согласился… Со мной он был откровенен, рассказал о колдовском порошке, с помощью которого он может ввести человека в состояние, похожее на смерть. Он его держит в сейфе в баночке с этикеткой «Бертолетова соль». То, что была найдена вторая обескровленная молодая женщина, как-то прошло мимо моего внимания, видимо, я и в самом деле была одурманена. Но когда обнаружили третью жертву, как будто пелена спала с моих глаз и я ужаснулась и потребовала от него объяснений – ведь он убеждал меня, что первая женщина умерла случайно… Я назвала его злодеем… И тогда он заявил, что я, моя сестра и отец являемся соучастниками этих преступлений и, если это откроется, обязательно отправимся на каторгу, и наше богатство нас не спасет! И на этот раз он был очень убедителен…

– Как это ужасно! – только и смог сказать Владимир в ответ на исповедь молодой женщины.

– Скажите, что я должна была делать? Узнай моя сестра правду, она немедленно свела бы счеты с жизнью, да и переливания ей помогли, задержали развитие болезни. Правда была бы губительна для сестры и отца, которых я люблю больше жизни. В тот вечер, когда мы с вами встретились, я ездила в церковь помолиться и спросить у Господа, что мне делать? Как дальше жить, как поступить? Просила дать знак. И когда вы подошли ко мне, перепутав меня с сестрой – в первый раз она встретилась вам в парке, – я посчитала, что это и есть тот Знак, который дал мне Господь. Поэтому на балу я сама подошла к вам и не отпускала от себя.

Владимир слушал Ирину, и у него возникло ощущение дежавю. Это была его третья встреча с Ириной, и каждый раз эта женщина была другой. Первый раз – загадочной, притягательной незнакомкой; второй раз, на балу – взбалмошной, избалованной эгоисткой, которая привыкла, чтобы все было по ее желанию, издевалась над бедным художником и игнорировала чувства своей сестры; сейчас она казалась заблудшей овечкой, переживала за своих близких и ради них закрывала глаза на чудовищные преступления. Когда она была настоящей? Сколько в ней еще скрыто разных ипостасей? Но, как бы то ни было, только благодаря ей он остался жив!

– Сложно вам дать совет – положение, в котором вы очутились, весьма… необычное, – тщательно подбирая слова, сказал Владимир. – Но зачем ехать так далеко, в Воронежскую губернию? Поедемте в Киев, мой отец адвокат, он подскажет, как лучше поступить.

– Мой дядя там имеет большой вес, и он очень любит нас с сестрой. Мы там будем в безопасности. Неужели вы думаете, что этот злодей, Геннадий Львович, не захочет с вами покончить, узнав, что вы живы? Я делаю все это только ради вас!

«И ради себя, своего отца и сестры. В Воронежской губернии я окажусь полностью во власти ее всесильного дяди и ничего не смогу сделать. А в Чернигове тем временем будут находить обескровленные тела несчастных женщин. Меня она спасла, но сделала своим пленником. Она, конечно же, готова на все для спасения сестры, но не слишком ли много смертей ради одного человека?»

Владимир был благодарен Ирине за чудесное спасение от неминуемой смерти и в то же время он не мог допустить, чтобы злодей по-прежнему творил свои черные дела в Чернигове. К тому же ему невыносимо было чувствовать себя ее пленником. Владимир решил сбежать от Ирины, но пока не знал, как это сделать. Пока он полностью зависел от нее.

Когда они заночевали на почтовой станции в Сумском уезде, Владимир ночью ушел, покинув Ирину. Пешком, оборванный и голодный, он добрался до Сум, где жил двоюродный брат его покойной матери. Тот не сразу признал в явившемся к нему оборванце двоюродного племянника, но потом обрадовался, приютил Владимира, одел и снабдил деньгами на дорогу до Киева.

Предполагая, что дома его могут ждать «сюрпризы» как от Геннадия Львовича, так и от покинутой Ирины, Владимир действовал очень осмотрительно. Он отправился домой к однокурснику по университету, ужасно испугав его. Тот сообщил Владимиру, что его отец, узнав о смерти сына, уехал в Чернигов, чтобы перевезти гроб с его телом в Киев. Однако, чтобы раскопать могилу и перевезти гроб, требовалось соблюсти много формальностей, и отец Владимира все еще находится в Чернигове.

Владимир, не медля, отправился в полицейское управление, расположенное возле Софиевской площади. Там он сделал заявление, что его отравил неизвестным ядом заведующий психиатрическим отделением черниговской земской больницы Геннадий Львович Бобров, испытывавший к нему личную неприязнь, а также что он был заживо похоронен. Владимир пояснил, что спасла его Ирина Олеговна Верещагина, которой приснился вещий сон. Она наняла рабочих, и те ночью раскопали могилу, где обнаружили его еще живого. Владимир не вдавался в подробности этой истории, не желая причинять неприятности спасшей его Ирине. Он решил, что, если Геннадий Львович получит по заслугам, этого будет достаточно и похищения людей прекратятся. За покушение на убийство Геннадия Львовича ожидала каторга, и Владимир надеялся, что его отец поспособствует тому, чтобы срок ему дали максимальный. Он не сомневался в том, что Геннадий Львович умолчит об иных своих страшных злодеяниях, за которые ему грозила виселица.

Оставался еще привратник тайного дома терпимости Федор, убивший Катю и Фортунатова, но Владимир пока не знал, как сделать так, чтобы полиция вышла на него, и хотел посоветоваться по этому поводу с отцом.

Уже на следующий день Владимир вместе с судебным следователем Артемом Всеволодовичем Конюшенко приехал в Чернигов.

Тем временем отец Владимира после долгих чиновничьих проволочек наконец получил разрешение на вскрытие могилы и транспортировку тела сына в Киев. Этим утром он, пригласив священника, адвоката Семыкина и четверых рабочих, должных разрыть могилу и перенести гроб на нанятый дилижанс, отправился на кладбище. За те несколько дней, что Иван Никодимович находился в Чернигове, он наслушался ужасных историй о похищениях покойников из могил и блуждающих оживших мертвецах-упырях. Поэтому, когда один из рабочих, поднимавших гроб из могилы, громко произнес, что «гроб с покойником на удивление легок», приказал немедленно его открыть. Рабочий поддел лезвием топора крышку, и та, скрипнув, поддалась, открыв удивленным и испуганным взорам присутствующих, что покойника в гробу нет.

– Не иначе еще один вурдалак объявится! – громко произнес самый старший из рабочих.

Иван Никодимович побледнел и зашатался, а Семыкин зло прикрикнул на болтливого рабочего.

– Так будете грузить гроб иль нет? – задался вопросом возничий дилижанса.

Отец Владимира, обескураженный и убитый горем, незамедлительно явился в полицейское управление, чтоб подать заявление о похищении тела сына. Каков был для него и сопровождавшего его Семыкина шок, когда в коридоре они столкнулись с пропавшим «покойником»! У Ивана Никодимовича чуть не случился сердечный приступ, но все обошлось, и счастливый отец обнял «воскресшего» сына.

Вместе с полицейскими из городской управы следователь Конюшенко и Владимир прибыли в психиатрическое отделение. Увидев вошедшего в кабинет Владимира и полицейских, Геннадий Львович, уверенный, что тот лежит в могиле, растерялся лишь на мгновение и сразу взял себя в руки.

– Вот мы и встретились снова, Геннадий Львович! – произнес Владимир, с ненавистью глядя на преступника, на совести которого было столько смертей.

Судебный следователь тут же предъявил ордер на задержание Боброва, пояснив:

– Вы подозреваетесь в покушении на убийство господина Шульженко!

– Я вижу господина Шульженко живого и здорового, хотя четыре дня назад его похоронили! – изобразил недоумение Геннадий Львович.

– Везите его к нему домой, – приказал судебный следователь двум местным полицейским. – А мы сейчас здесь произведем обыск и тоже приедем туда.

– Мне бы естественную нужду справить, – попросил Геннадий Львович.

– Хорошо, – сказал следователь и приказал полицейским: – Не спускайте с него глаз!

– В уборной на окнах решетки, как и везде здесь, – успокоил его Владимир.

Двое оставшихся полицейских начали обыскивать кабинет. Открыв шкафы и сейф, они стали выставлять на стол их содержимое.

– Мы ищем порошок, – пояснил следователь, – но пока не знаем, какого он цвета и в чем хранится, так что изымем все!

Бутылочек и коробочек со всевозможными порошками оказалось великое множество, и вскоре ими был заставлен весь стол.

– Господин следователь! – В кабинет ворвался один из полицейских, охранявших Геннадия Львовича. – Бобров сбег! Через окно – решетка оказалась бутафорская, только для виду была поставлена, легко снималась!

– Почему ты здесь?! – разозлился следователь. – Беги за ним, догоняй!

– Овсянников за ним побег, а я, значит, сюда, чтобы вам доложить, – объяснил полицейский.

– Пошел вон! – прикрикнул на него следователь. – Доложишь, когда поймаешь Боброва!

Полицейский как ошпаренный выскочил из кабинета.

Следователь и Владимир прошли в уборную. Оконная решетка и в самом деле легко снималась и ставилась на место.

– Я этого не знал, – пробормотал Владимир, чувствуя себя виноватым. – Вряд ли это сделали больные – они давали деньги дежурному санитару, чтобы вечерами выходить из отделения.

– Ловок, подлец! Ничего, сыщем его – никуда не денется!

Они вернулись в кабинет, где продолжался обыск, и тут Владимир, неловко повернувшись, случайно свалил на пол несколько баночек с порошками, к счастью, не разбившихся.

– Прошу прощения! – Владимир наклонился, чтобы их поднять, и прочел на одной из упавших баночек этикетку – «Бертолетова соль».

Остальные баночки он поставил на стол, а эту спрятал в карман. Для чего он это сделал, лишив полицию главной улики, Владимир не знал, действовал по наитию.

Обыски в кабинете и в доме Геннадия Львовича ничего не дали. Было обнаружено медицинское оборудование непонятного назначения, баночки и коробочки с мазями и порошками – и все. Все это было изъято в качестве вещественных доказательств и передано в криминалистическую лабораторию в Киеве для исследования. Геннадий Львович исчез, его поиски ничего не дали – он как под землю провалился. Судя по тому, что в его доме полицейские не нашли ни денег, ни паспорта, ни ценных вещей, он заранее подготовился к такому повороту событий. Так что судебный следователь особо не рассчитывал на то, что преступника удастся разыскать.

Владимир баночку с этикеткой «Бертолетова соль» вначале хотел уничтожить, затем все же решил оставить себе.

Эпилог

Лето 1914 года. Ницца

Владимир Иванович Шульженко с женой Верой и двухлетним сыном Иваном устроились под полосатым зонтом уличного кафе на площади Массена. Они заказали себе итальянское абрикосовое мороженое, а малышу – взбитые сливки с клубникой. Сегодня они не пошли на море по той причине, что в городе проходил карнавал с темой «Персей на Пегасе». Они отдыхали в тени зонта, спасаясь от безжалостного солнца, а на центральной площади бушевало и радовало глаз разноцветное людское море. В центре находились шутейные фигуры короля и королевы карнавала вместе со свитой шутов, подпрыгивающих, гримасничающих, дудящих в дудки и гремящих бубнами. Как обычно, несмотря на шутливый тон карнавала, затрагивались и политические темы. Было много смешных изображений германского кайзера Вильгельма и австрийского императора Франца-Иосифа I.

– Этот карнавал называют еще «Персей на желтом Пегасе», хотя в официальном названии слово «желтый» не присутствует, и никто из местных жителей, кого я спрашивал, не смог этого пояснить. Мне невольно вспомнился сборник рассказов «Король в желтом», мое давнее увлечение, – сказал Владимир супруге Вере. – Там все события разворачивались вокруг прочтения пьесы, содержание которой автор не раскрывает, а лишь дает отдельные недомолвки. Ты не находишь, что в их недосказанности есть нечто общее, скрывающее тайну?

– Не ищи то, чего нет, – мягко произнесла Вера и, положив руку на руку мужа, почувствовала, что она дрожит. – Я знаю, что тебе до сих пор не дает спокойствия, поэтому прошу – забудь о тех событиях. Все это в прошлом, которое больше никогда не станет на твоем пути.

– Ты, как всегда, права, Вера, – согласился Владимир, а сам подумал: «Как знать!»

Он посмотрел на свой перстень с крупным сапфиром. Его он заказал в ювелирной мастерской сразу по возвращении из Чернигова в Киев. Отец, Иван Никодимович, счел это его причудой, впрочем, он стал замечать и другие странности в поведении сына.

После бегства вероломного убийцы, Геннадия Львовича, отец Владимира настоял на том, чтобы сын уволился из больницы и уехал с ним в Киев. Владимир этому не особенно противился. Собственная «смерть» не прошла для него бесследно, у него началась депрессия, его вновь стали посещать мысли о самоубийстве, и он в течение полугода по настоянию отца наблюдался у психиатра из Кирилловской больницы и проходил лечение в домашних условиях. Вот так на время Владимир, работавший ранее врачом в психиатрической лечебнице, сам стал пациентом психиатра. Тем не менее вскоре Владимир начал работать хирургом в Александровской больнице, у него завязались дружеские отношения с дочерью главного врача больницы, приятелем его отца. Вскоре отношения между молодыми людьми стали более чем дружескими, и они обвенчались. Через год у них родился сын.

Все это время Владимир продолжал поддерживать отношения с адвокатом Семыкиным и был в курсе происходящих в Чернигове событий. Тайный дом терпимости был закрыт, выяснилось, что большинство «работающих» там женщин попали туда не по своей воле. Смотрительница этого необычного борделя, «мадам Эльза», как она себя называла, в прошлом была проституткой. У нее была своя печальная жизненная история. Учась в последнем классе женской гимназии, она влюбилась и убежала с любовником из родительского дома. Чтобы помочь любовнику выпутаться из бесконечных карточных долгов, она стала торговать своим телом. Задержанная полицией, она получила «желтый билет». Ее любовник после крупного проигрыша застрелился, и она, чтобы на что-то жить, уже официально стала работать проституткой в доме терпимости и спустя какое-то время загорелась идеей стать самой «мадам», но на открытие собственного публичного дома у нее не было денег. Она обокрала хозяйку заведения, в котором работала, и уехала в провинциальный Чернигов, где ее никто не знал, и жила там по подложным документам. Для воплощения своей идеи в жизнь она использовала нового любовника, каторжанина Федора, и его дружка Семена, тоже уголовника. Благодаря своей приятной внешности, общительности и хорошим манерам, Эльза заводила необходимые знакомства, втиралась в доверие к молодым замужним женщинам, узнавала их слабые стороны и затем манипулировала ими. А кого-то из них просто шантажировала, создав для этого необходимую ситуацию. Полиция не смогла обвинить Федора в убийстве Кати и Фортунатова, так как он сам был убит вечером в тот же день, когда из больницы сбежал заказчик этих убийств Бобров Геннадий Львович. Тело дружка Федора, Семена, через месяц выловили из Десны.

Не миновала беда и семью Верещагиных. Болезнь Аделии стала прогрессировать, и она наложила на себя руки – отравилась. Сам Верещагин Олег Вениаминович ненадолго пережил дочь, он утонул при странных обстоятельствах, купаясь в Десне. Возможно, это не была случайность, а просто в нем заговорила совесть. Ирина в Чернигов не вернулась, Семыкин узнал, что она уехала за границу, а больше о ней ничего не было известно.

Зомби Геннадия Львовича, Кузякин, после длительного лечения в психиатрическом отделении у доктора Нестеренко вернулся к относительно нормальной жизни, вот только он не все помнил из того, что с ним произошло.

Владимира все эти годы не покидала уверенность, что он обязательно встретит Геннадия Львовича. Он не знал, когда и где это произойдет, при каких обстоятельствах, но не сомневался в том, что иначе быть не может. Рано или поздно они вновь встретятся, и это будет смертельный поединок.

– Прекрасный вечер, вы не находите? – Загоревший и цветущий Геннадий Львович, улыбаясь, оказался возле их столика, поигрывая тростью. – Я ведь не ошибся – мы с вами соотечественники? Услышал краем уха ваш разговор – прошу простить меня за это – и осмелился подойти.

Сколько раз Владимир представлял себе, как произойдет эта встреча, как он внезапно появится перед злодеем и тот растеряется и сникнет, услышав гневные слова в свой адрес, будет просить прощения! Однако вышло наоборот – злодей Бобров, не таясь, сам подошел к нему! Владимир, опешив, молчал – он не был готов к такому повороту событий.

– Мы приехали из Киева, – сказала Вера, приветливо улыбнувшись. – В Ницце всего второй день.

– А я прибыл из Харькова и, с учетом проведенного здесь времени, могу считаться чуть ли не местным жителем, по крайней мере могу быть чичероне. – Бобров снял шляпу и поклонился: – Разрешите представиться – Ахметов Николай Николаевич, врач.

– Присаживайтесь к нашему столику, – предложила Вера, недоумевая по поводу молчания Владимира, и, сама представив свое семейство, добавила: – Мой супруг тоже врач.

Мысли проносились у Владимира в голове, словно лошади на дерби. «Немедленно разоблачить негодяя-убийцу и позвать полицию? Что я смогу предоставить им, кроме своих слов? Ничего! Подняться и влепить мерзавцу пощечину? После всех этих ужасных преступлений это для него меньше, чем укус комара. Вера, узнав, что это тот убийца, который похоронил меня заживо, испугается и потребует, чтобы мы завтра же покинули город. Убийца останется безнаказанным, будет жить себе припеваючи, а меня будут терзать укоры совести из-за того, что я ничего не сделал, чтобы его наказать? Надо принять его игру и узнать о нем как можно больше, чтобы подготовиться и выбрать момент для решительного удара!»

– Очень приятно находиться в компании с коллегой! – радостно воскликнул Бобров. – В какой области медицины вы специализируетесь?

– Хирург, работаю в городской больнице, – выдавил из себя Владимир.

– Какое совпадение – я тоже хирург! – Бобров вроде бы обрадовался, но смотрел на Владимира насмешливо. – Три совпадения: соотечественник, врач, да еще и хирург! За это надо обязательно выпить! Я угощаю! – Он обратился к Вере: – Вы позволите, мадам?

– Если вы не слишком переусердствуете с вином, у нас много планов на этот вечер.

Бобров повернулся к Владимиру:

– А вы, сударь, составите мне компанию?

У Владимира внутри все сжалось, и он едва не запаниковал – вспомнил, чем закончилось чаепитие в кабинете заведующего отделением. Через силу он произнес:

– С превеликим удовольствием!

Бобров крикнул официанту:

– Нам бутылочку бордо 1910 года, – и, глядя на Владимира, добавил: – Прекрасный был год для винограда.

«Специально упомянул тот год! Он все время меня провоцирует, и это неспроста, видимо, он что-то задумал. Мне надо сохранять спокойствие и не терять бдительность».

– Любопытная у вас фамилия, в ней есть что-то восточное, хотя у вас внешность славянина, – сказала Вера, по-прежнему не понимая, почему муж так странно себя ведет.

– Думаю, фамилия произошла от древнеарабского имени Ахмет, и мои далекие пращуры были той крови, какой во мне микроскопическое количество. «Ахмет» означает «самый знаменитый, достойный похвалы». В древности люди верили, что имя влияет на судьбу человека. К сожалению, я не знаю ни одного из своих предков, который оправдал бы эту фамилию, это касается и меня. – Он сокрушенно покачал головой, словно это его печалило.

Маленький Ваня, ухватившись за подол маминого платья, заныл:

– Ма! Хочу туда! – Малыш показал в сторону веселящих людей уличных клоунов.

– У вас прекрасный сын. Сколько ему лет? – поинтересовался Бобров.

– Два с половиной.

– О, и так хорошо уже разговаривает! Это достойно восхищения! – Бобров захлопал в ладоши.

Вера порозовела от удовольствия, а Владимир насторожился: «Что этот упырь задумал? Неужели подбирается к моему сыну?!»

Гарсон принес бутылку вина и, налив его в бокалы, удалился. Бобров поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на солнце и снова поставил на стол.

– Ницца – любопытный город с очень славной историей. Здесь, как и в других древних городах, есть свои легенды. Одна из них – про местную жительницу, прачку Катрин Сегюран, которая действовала героически, когда горожане защищали город от пиратов, возглавляемых знаменитым Красной Бородой[45]. Вам ее еще не рассказывали?

– Было бы любопытно послушать, – произнесла Вера, пытаясь утихомирить малыша. – Так она помогла отстоять город?

– Убив взобравшегося на стену солдата валиком для стирки, она завладела знаменем, которое он держал, а затем, повернувшись, показала пиратам голый зад! – Бобров захохотал.

– Фу! – Вера сморщила носик.

– Прошу простить мне некоторую вольность, но так гласит легенда. – Бобров скосил глаза на Владимира, пытаясь определить, на сколько у того хватит выдержки.

Вдруг Ваня протянул ручку, схватил вазочку с мороженым и бросил ее на землю. Несколько капель растаявшего мороженого попали на платье Веры, и та стала торопливо вытирать их платочком.

– Ваня! Так поступать нельзя! – строго произнесла Вера, и малыш сразу стал хныкать.

Молодая женщина обняла сына, успокаивая его.

– Вера, ребенок засиделся, сходи с ним к клоунам, а мы пока выпьем вина.

– Хорошо, милый, как скажешь.

Вера, продолжая раздумывать над странным поведением мужа, взяла Ваню за ручку и направилась с ним к веселящейся толпе. Ее немного раздражал надоедливый новый знакомый.

– Удивлены, Владимир Иванович? – въедливо поинтересовался Бобров. – Я тоже – ожидал более «горячего» приема от вас. Или время все стерло, и вы больше на меня не в обиде?

– Прощения вам ни от меня, ни от других пострадавших от вас никогда не будет. Я не вызвал полицию только потому, что это бесполезно.

– Я и раньше считал вас человеком неглупым. – Бобров противно захихикал и поднял бокал: – Выпьем за встречу?

– Я поднимаю бокал без всякого удовольствия. – Владимир замер, настороженно глядя на Боброва. – Зная вашу ловкость рук и помня то роковое чаепитие, я все же не рискну пить вино.

– К сожалению, весь колдовской порошок достался полиции. – Бобров тяжело вздохнул и с ненавистью посмотрел на Владимира. – Благодаря вам!

– Вот за это стоит выпить, но, зная, как вы умеете блефовать, предосторожность не помешает. Вдруг вы приобрели какой-нибудь яд, чтобы навсегда со мной покончить? Давайте поменяемся бокалами!

– Как хотите. – Бобров протянул ему свой бокал, а Владимир пододвинул к нему свой.

– Как я понимаю, каждый из нас будет пить за свое, – сказал Бобров, и они, не чокаясь, выпили.

После второго бокала Бобров взорвался:

– Ненавижу вас! Если бы не вы, я был бы богат и знаменит, а не скрывался бы под чужим именем!

– Воспринимаю это как угрозу!

– Как хотите воспринимайте, но я вас уничтожу! Никуда вы не денетесь от меня! Но смерть ваша будет более медленной и страшной, чем тогда в гробу! Вы ощущали боль потери близкого человека? А если это будет ваша жена? Сын? Отец?

– Вы не посмеете! – Владимир едва сдерживался, а Бобров заливался сардоническим смехом, видя боль в его глазах.

– Еще как посмею! Моя фантазия безгранична. С этого момента вы будете постоянно думать обо мне и моей мести, но она вас настигнет в такой момент, когда вы меньше всего будете этого ждать, станет такой же неожиданностью, как сегодняшняя встреча!

Владимир побледнел, его душил гнев, и ему стоило больших усилий сдерживать себя.

Вернулась Вера с Ваней.

– Может, мы пройдемся? Тут так много интересного! – попросила она.

– Обязательно повеселитесь! А мне уже пора! – Бобров поднялся со стула. – Очень рад знакомству, и до новых встреч! – Он подозвал гарсона и рассчитался за вино.

А Владимир с Верой и Ваней смешались с веселящейся толпой. Спустя какое-то время послышались встревоженные крики. Вера испугалась и прижала к себе Ваню – она хорошо помнила террористические акты эсеров-бомбистов в Киеве, а вдруг и тут происходит что-то подобное? Она не владела французским языком так, как Владимир. А он стал пробиваться сквозь толпу к тому месту, откуда слышались крики.

– Володя, что происходит?

– Человеку плохо, зовут врача. А я врач, и мой долг оказать помощь нуждающемуся в ней!

Владимир освобождал себе дорогу, говоря:

– Manque le! Je suis un docteur![46]

На земле лежал человек, взгляд у него был блуждающим. Вера сразу узнала в нем недавнего знакомого, Николая Николаевича, и испуганно вскрикнула.

Владимир наклонился над ним, развязал галстук, расстегнул рубашку, чтобы ему легче было дышать. Бобров узнал Владимира, его лицо исказила гримаса ярости.

– Ты! – только и смог он выдавить из себя, и его глаза закатились.

Владимир добросовестно делал все то, что положено делать при сердечном приступе, но уже минут через десять с сожалением произнес:

– Он мертв! Я сделал все возможное! Сердце остановилось, по-видимому, у него обширный инфаркт.

Владимир сообщил подошедшему полицейскому свои данные, адрес гостиницы, в которой остановился со своим семейством, и пообещал прибыть в департамент полиции для дачи свидетельских показаний.

– Как это ужасно! Недавно с ним разговаривали, он смеялся, и вот его уже нет! Владимир, давай поедем в гостиницу, я не могу сейчас смотреть на это веселье!

– Поступим, как считаешь нужным, дорогая!

Внутри у Владимира все пело, он буквально излучал радость. Все получилось, как он задумал несколько лет тому назад, когда утаил от полиции колдовской порошок и заказал себе перстень с сапфиром. Перстень был сделан по подобию старинных, камень легко сдвигался в сторону, а в открывавшейся полости помещался контейнер с порошком. Разговаривая с Бобровым, он ждал удобного момента, и этот момент наступил, когда Ваня сбросил на пол вазочку с мороженым. Геннадий Львович на мгновение отвлекся, и Владимир высыпал порошок в свой бокал. Затем, вроде бы испугавшись, он предложил Боброву поменяться бокалами.

«Прощайте, Геннадий Львович! Надеюсь, ваш последний путь будет так же долог, как и мой. Вас ожидает смерть от удушья в гробу или на секционном столе под скальпелем судебного патологоанатома. Мне удалось отомстить за все преступления, которые вы совершили!»

Ему вспомнилась наивная, скромная Катя из библиотеки, и он решил в ближайшее время помянуть ее, заказать в церкви панихиду.

Примечания

1

Черниговский окольный град – самая многолюдная ремесленно-торговая часть города.

2

Выборная гражданская власть в Чернигове, но при верховенстве власти черниговского полковника. Имелась еще одна ветвь власти – назначенный царем воевода, в подчинении у которого находились стрельцы из Московского государства.

3

Евгений Базаров – персонаж романа И. С. Тургенева «Отцы и дети».

4

Так в Российской империи именовалась квалификация, полученная после обучения в высшем учебном медицинском заведении.

5

Персонаж романа Жюля Верна «Таинственный остров».

6

Филипп-Огюст-Матиас де Вилье де Лиль-Адан (1838–1889) – французский писатель и драматург.

7

Амброз Гвиннет Бирс (1842–1914) – американский писатель, автор юмористических и «страшных» рассказов.

8

Жорис-Карл Гюисманс (1848–1914) – французский писатель.

9

Роберт Уильям Чамберс (1865–1933) – американский писатель.

10

Имеется в виду старый Пассаж на Крещатике, 35, который имел выход на ул. Пушкинскую; он был разрушен в 1941 году.

11

Первозданный вид был возвращен ему, насколько это было возможно, в результате реставрации в 1960 году.

12

Посполитые – крестьяне Левобережной и Слободской Украины, которые не несли постоянно воинскую службу, но могли быть мобилизованы в подразделения местной самообороны (земские хоругви) при всеобщей мобилизации.

13

Официальное название рынка, прозванного в народе Еврейским (Евбаз). Снесен в 50-х годах прошлого века.

14

Иван Яковлевич Дунин-Борковский (1832–1902) занимался благотворительной деятельностью в области образования, за свои средства построил здание реального училища, выплачивал стипендии, оказывал помощь учебным заведениям. Общая сумма его пожертвований на образование в Чернигове при жизни и завещанных после смерти составила более 1,4 миллиона рублей.

15

Перестроенный дом Василия Дунина-Борковского сохранился до наших дней, находится на ул. Шевченко, на территории воинской части.

16

Более знакомое нам название – маттиола.

17

Холодное оружие, разновидность булавы с головкой из металлических перьев. Пернач служил также символом власти казачьих атаманов.

18

Применяемые в крепостях дульнозарядные ружья с крюками (гаками) под стволом, которыми зацеплялись за стену крепости для уменьшения отдачи при выстреле.

19

Здесь: часть крепостного вала между бастионами.

20

Измаил Иванович Срезневский (1812–1880) – русский филолог-славист, этнограф, академик Петербургской академии наук.

21

Закон есть закон (лат.).

22

Капельница, название по медицинскому каталогу 1910 года. В то время использовались капельницы разных конструкций, так, например, еще была капельница доктора Черногубова.

23

Многокомпонентный физиологический раствор на основе дистиллированной воды, в то время включал соли натрия, калия и кальция в определенных пропорциях.

24

Генри Эндрюс Коттон (1876–1933) – американский психиатр, медицинский директор госпиталя в Трентоне, штат Нью-Джерси, с 1907 по 1930 гг. Считал, что психические заболевания вызывают инфекции, попадающие в мозг через десны. Поэтому больным удаляли вначале зубы, затем гланды, желчный пузырь, толстый кишечник, яичники у женщин и тестикулы у мужчин, что часто приводило к смерти пациентов. В 1925 г. сенат США инициировал расследование, однако его результаты ничем плохим для Коттона не закончились, он в 1930 г. с почетом ушел на пенсию.

25

В Российской империи женщина, официально занимающаяся проституцией, получала в полиции взамен паспорта так называемый заменительный билет желтого цвета со смотровой книжкой с ее фотографией, отметками врача и правилами поведения. «Желтобилетницами» становились как по доброй воле, так и после первого привода в полицию.

26

В домах терпимости Российской империи были запрещены крепкие напитки.

27

Чезаре Ломброзо (1835–1909) – итальянский врач-психиатр, он выдвинул теорию, что по некоторым анатомическим особенностям можно определить, есть ли у человека преступные наклонности.

28

«Призрак оперы» (фр.).

29

«Тайна желтой комнаты» (фр.).

30

«Дом священника все так же очарователен, сад все так же свеж» – ставшая в то время популярной фраза, смысл которой менялся в зависимости от используемого контекста (фр.).

31

Английский дворянин-католик, участник Порохового заговора в XVII веке, целью которого было взорвать здание парламента.

32

Книга Притчей Соломоновых, 11: 2.

33

Катерина Сфорца (1463–1509) – внебрачная дочь миланского герцога, одна из самых знаменитых женщин итальянского Возрождения, за характер и поступки прозванная «львица Романьи»; ее история описывается в романах автора «Проклятие рукописи» и «Знак ведьмы».

34

Роман-утопия Александра Богданова о Марсе, опубликованная в 1908 г. Видный революционер, экономист, писатель, ученый-естествоиспытатель Богданов позднее, пытаясь воплотить в жизнь некоторые идеи романа, основал Институт переливания крови. Он считал, что переливание крови способствует омоложению организма, но не только. Он видел в этом возможность изменить человека, поскольку эта процедура воздействует на психику и эндокринную систему. Богданов был одним из тех ученых, которые предпочитали ставить эксперименты на себе, и во время одного из таких экспериментов он погиб.

35

Ныне историческая достопримечательность Чернигова, построил его для себя полковник Яков Лизогуб, после его смерти был продан гетману Мазепе, затем там была обустроена полковая канцелярия.

36

Маршал Франции, сподвижник и телохранитель Жанны д’Арк; после отставки занимался магией и некромантией, был казнен по обвинению в серийных убийствах. Прототип Синей Бороды. Достоверность выдвинутых барону обвинений в настоящее время вызывает сомнение.

37

Высшее учебное заведение для женщин, слушательницы курсов отличались прогрессивными взглядами и порой непривычным для патриархальной царской России поведением.

38

Переводчица, оккультистка, руководитель теософского кружка, оказавшая влияние на многих известных личностей, в том числе Максимилиана Волошина и Вячеслава Иванова. В 1910 г. передала перстень розенкрейцеров Андрею Белому, объявив его своим преемником, и вскоре бесследно исчезла; ее дальнейшая судьба неизвестна.

39

«Порфиреос» по-гречески означает темно-красный, пурпурный, багряный.

40

Персонаж повести Тургенева «Отцы и дети», который поранился при вскрытии трупа и умер от трупного яда.

41

Ищите женщину (фр.).

42

От слова nzambi, означающего «дух мертвого человека». Бокоры создают зомби не по собственной прихоти, а на основании решения «тайного круга», неформального судебного органа гаитянской деревни. После того как человеку вынесен приговор на «смерть», бокор с помощью магических заклинаний и специального порошка отделяет часть духа, которая называется «маленький добрый ангел», от физического тела осужденного, которое в вуду называется «тело трупа». Когда физическое тело, зомби, «воскресает», его забирают и принуждают работать под началом бокора на другой части острова.

43

Ученый Уэйд Дэвис, на протяжении ряда лет изучавший зомбификацию, полагает, что основной компонент этого порошка – яд тетродотоксин, добываемый из рыбы иглобрюх и слизи местной жабы.

44

В то время еще не был известен способ длительного сохранения крови донора.

45

Хайреддин Барбаросса, османский корсар, ставший правителем Алжира, затем главнокомандующим флотом Османской империи при султане Сулеймане Великолепном.

46

Пропустите! Я врач! (фр.)

Content

Сергей Пономаренко
Вурдалак

Пролог Чернигов. 1702 год

Чернигов. 1910 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог Лето 1914 года. Ницца

Примечания