Трумен Капоте

Если я забуду тебя: ранние рассказы

Truman Capote

THE EARLY STORIES OF TRUMAN CAPOTE

Печатается с разрешения издательства Random House, a division of Penguin Random House LLC и литературного агентства Nova Littera SIA.

© Hilton Als, 2015

© Penguin Random House LLC, 1993, 2015

© Перевод. И. Я. Доронина, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

Трумен Капоте (настоящее имя – Трумен Стрекфус Персоне, 1924–1984) – хорошо известный российскому читателю автор произведений «Другие голоса, другие комнаты», «Завтрак у Тиффани», первого в истории мировой литературы документального «романа-исследования» «Хладнокровное убийство». Однако в англоязычных странах Капоте принято считать прежде всего талантливым рассказчиком – ведь именно рассказ «Мириам», написанный им в 20 лет и отмеченный премией О. Генри, открыл ему путь в большую литературу.

***

Изумительные рассказы, в которых юный Капоте пытается совместить в своем творческом сознании детство на провинциальном Юге и жизнь в мегаполисе, стать голосом для тех, чьи чувства и мысли обычно остаются невысказанными.

«USA Today»

Никто и никогда не смог сравниться с Капоте в умении выразить место, время и настроение в паре коротких фраз!

«Associated Press»

Предисловие

Трумен Капоте стоит посреди своего номера в мотеле и смотрит на экран телевизора. Мотель находится в центре страны – в Канзасе. Это 1963 год. Дрянной ковер у него под ногами жесткий, но именно его жесткость помогает ему сохранять равновесие – при том количестве спиртного, которое он выпил. На улице дует западный ветер, а Трумен Капоте со стаканом скотча в руке смотрит телевизор. Это один из способов расслабиться после долгого дня, проведенного в Гарден-Сити или его окрестностях, там он собирает материал для своего романа «Хладнокровное убийство», основанного на реальных событиях, – о групповом убийстве и его последствиях. Капоте приступил к этой работе в 1959 году, но задумывал ее не как книгу, а как статью для журнала «Нью-Йоркер». По первоначальному замыслу, автор собирался описать в статье маленькую провинциальную общину и ее реакцию на убийство. Однако к тому времени, когда он приехал в Гарден-Сити – убийство было совершено неподалеку от поселка Холкомб, – Перри Смит и Ричард Хикок были уже арестованы, и им предъявили обвинение в убийстве владельцев фермы мистера и миссис Герберт Клаттер и их малолетних детей Нэнси и Кеньона; в результате этого ареста фокус замысла у Капоте сместился, интерес стал более глубоким.

Впрочем, в то утро, о котором идет речь, до написания «Хладнокровного убийства» остается еще около двух лет. Пока – год 1963-й, и Трумен Капоте стоит перед телевизором. Ему скоро сорок лет, и пишет он почти столько же, сколько помнит себя. Слова, рассказы, сказки он начал сочинять еще в детстве, которое провел в Луизиане и сельской Алабаме, затем переехал в Коннектикут, потом в Нью-Йорк, став, таким образом, человеком, сформированным разделенным миром противостоящих культур: на его родном Юге царила сегрегация, на Севере, по крайней мере на словах, – идея ассимиляции. И здесь, и там его воспринимали как странного упрямца, одержимого желанием стать писателем. «Я начал писать в восьмилетнем возрасте, – рассказал однажды Капоте. – Ни с того ни с сего, без какого бы то ни было внешнего побуждения. Я никогда не был знаком ни с кем, кто писал, правда, знал нескольких людей, которые читали». Писательство, стало быть, являлось для него врожденным свойством, как и его гомосексуальность – или, точнее, его созерцательная, критическая, заинтересованная гомосексуальная восприимчивость. Одно служило другому.

«Самым интересным, что я написал в то время, – сообщает Капоте о своих «вундеркиндских» годах, – это повседневные простодушные наблюдения, которые я запечатлевал в дневнике. Описание соседа… Местные сплетни… Своего рода репортажи в стиле «что видел» и «что слышал», которые позднее оказали на меня серьезное влияние, хотя тогда я этого и не сознавал, потому что все мои «официальные» писания, то есть то, что я публиковал, тщательно перепечатав на машинке, были в большей или меньшей степени вымыслом». Тем не менее репортерский голос и в ранних рассказах Капоте, собранных в этом издании, остается наиболее выразительной их особенностью – наряду с умением тщательно отличать одно от другого. Вот цитата из «Мисс Белл Ранкин» – написанного Труменом Капоте в семнадцатилетнем возрасте рассказа о женщине из маленького южного городка, не вписывающейся в окружающую ее жизнь.

Мне было восемь, когда я впервые увидел мисс Белл Ранкин. Стоял жаркий августовский день. На расчерченном багровыми полосами небе солнце клонилось к закату, и сухой раскаленный воздух, дрожа, поднимался от земли.

Я сидел на ступеньках парадного крыльца, наблюдая за приближающейся негритянкой и недоумевая, как ей удается тащить такой огромный тюк выстиранного белья на голове. Она остановилась и, ответив на мое приветствие, рассмеялась характерным негритянским смехом – протяжным и темным. Именно в тот момент на противоположной стороне улицы появилась медленно идущая мисс Белл. Увидев ее, прачка словно вдруг испугалась и, оборвав фразу на середине, заспешила восвояси.

Я долго и пристально смотрел на проходившую мимо незнакомку, которая стала причиной столь странного поведения прачки. Незнакомка была маленькой, одетой во все черное с какой-то полоской и пыльное, она выглядела неправдоподобно старой и морщинистой. Пряди жидких седых волос, мокрых от пота, прилипли к ее лбу. Она шла, опустив голову и уставившись в немощеный тротуар, словно искала что-то. Старая черно-рыжая собака брела за ней, отрешенно ступая по следам хозяйки.

После этого я видел ее много раз, но то первое впечатление, почти видение, навсегда осталось самым запоминающимся – мисс Белл, бесшумно идущая по улице, маленькие облачка красной пыли вьются вокруг ее ног, и она постепенно исчезает в сумерках.

Мы еще вернемся к этой негритянке и отношению Капоте к черным в ранний период его творчества. А пока отметим ее как реальный плод воображения автора, связанный со временем и местом его происхождения, как своего рода болезненный литературный артефакт, черную «тень», по выражению Тони Моррисон, которая принимает множество обличий в романах белых авторов-тяжеловесов эпохи Депрессии, таких как Хемингуэй, Фолкнер и обожаемая Труменом Капоте Уилла Кэсер. Когда эта фигура возникает в «Мисс Белл Ранкин», повествователь из рассказа Капоте, явно не отождествляемый с автором, откровенно дистанцируется от нее, обращая внимание читателя на ее «протяжный и темный» смех и на то, как легко она пугается: самого рассказчика спасает от испуга принадлежность к белым.

Рассказ 1941 года «Люси» ведется от имени другого молодого человека. И на сей раз протагонист пытается идентифицировать себя с черной женщиной, к которой окружающие относятся как к собственности. Капоте пишет:

Люси появилась у нас благодаря маминой любви к южной кухне. Я проводил летние каникулы на Юге, у своей тети, когда мама написала ей письмо с просьбой найти для нее цветную женщину, которая умела бы хорошо готовить и согласилась бы приехать в Нью-Йорк.

Обшарив всю округу, тетя остановила выбор на Люси.

Люси жизнерадостна и любит музыкальные представления так же, как ее юный белый «компаньон». Более того, она любит подражать тем певицам – среди них Этель Уотерс, – которыми восхищаются они оба. Но Люси – а вероятно, и Этель? – скорее всего представляет собой лишь тип негритянского поведения, который вызывает восхищение лишь потому, что он привычен. Люси не являет собой личности, так как Капоте не придает ей индивидуальности. В то же время ему хочется создать некий характер, обладающий душой и телом, который соответствовал бы тому, что на самом деле исследует автор и что тоже является одной из его главных тем, – аутсайдерство.

Важнее, чем расовая принадлежность, «южность» Люси, перемещенная в холодный климат, – климат, с которым повествователь, явно одинокий мальчик вроде самого Капоте, единственного сына матери-алкоголички, видимо, идентифицирует себя самого. Тем не менее создатель Люси не может сделать ее реальной, ибо его собственное ощущение различия между черными и белыми неясно пока ему самому – и он хочет найти ключ к этому ощущению. (В рассказе 1979 года Капоте пишет о себе, каким он был в 1932-м: «У меня была тайна, нечто, что меня беспокоило, нечто, что по-настоящему очень тревожило меня, нечто, о чем я боялся рассказать кому бы то ни было, – я не мог представить себе, какова будет их реакция, ведь это было так странно, то, что меня тревожило, то, что я переживал уже почти два года». Капоте хотел быть девочкой. И когда он признался в этом некой особе, которая, как он думал, могла помочь ему достичь этой цели, та лишь рассмеялась.) В «Люси», да и в остальных рассказах, острое и оригинальное видение Капоте заглушается чувством; Люси – следствие его желания принадлежать к какому-нибудь сообществу, как литературному, так и просто человеческому: когда он писал этот рассказ, он еще не был готов отказаться от мира белых, не мог сменить принадлежность к большинству на обособленность, которая приходит, когда человек становится художником.

Рассказ «Движение в западном направлении» был шагом в нужную сторону, или предшествием его зрелого стиля. Построенный как серия коротких эпизодов, он представляет собой своего рода детектив на тему веры и законности. Вот начало:

Четыре стула и стол. На столе – бумага, на стульях – мужчины. Окна – над улицей. На улице – люди, в окна – дождь. Вероятно, это было бы абстракцией, всего-навсего нарисованной картиной, но эти люди, ни в чем не повинные, ничего не подозревающие, действительно двигались там, внизу, и окно действительно было мокрым от дождя.

Люди сидели, не шелохнувшись, юридические выверенные документы на столе тоже лежали неподвижно.

Кинематографический глаз Капоте – кино повлияло на него не меньше, чем книги и разговоры, – уже был острым, когда он создавал эти ученические рассказы, и их истинная ценность заключается в том, что они показывают, куда сочинения типа «Движения в западном направлении» ведут его в техническом смысле. Конечно же, это была еще ученическая работа, которую ему требовалось написать, чтобы подобраться к «Мириам» – потрясающей истории о престарелой одинокой женщине, живущей в чужом заснеженном Нью-Йорке. (Капоте опубликовал «Мириам», когда ему было всего двадцать лет.) И конечно же, такие рассказы, как «Мириам», привели к другим вдохновленным кинематографом повествованиям вроде «Бриллиантовой гитары», а эти, в свою очередь, предвосхитили те темы, которые Капоте так блестяще исследовал в «Хладнокровном убийстве» и в рассказе 1979 года «Вот так и получилось» – о сообщнике Чарлза Мэнсона Бобби Босолее. И так далее, и так далее. В процессе писания и преодоления Капоте, духовный бродяга вроде ребенка без реального местожительства, обрел свой фокус, а быть может, и миссию: артикулировать то, чего прежде общество не выносило на всеобщее обозрение, особенно те моменты гетеросексуальной любви или замкнутого молчаливого гомоэротизма, которые плотным кольцом окружают человека, отделяя от других. В трогательном рассказе «Если я забуду тебя» женщина ждет любви или предается любовной иллюзии, игнорируя реальную ситуацию. Рассказ субъективен; любовь, сталкивающаяся с препятствием, всегда такова. В «Знакомом незнакомце» Капоте продолжает исследовать упущенные возможности и утраченную любовь с точки зрения женщины. Пожилой белой даме по имени Нэнни снится, будто к ней приходит мужчина, одновременно и умиротворяющий, и пугающий – каким иногда воспринимается секс. Как и у героини, от лица которой ведется повествование в мастерски написанном рассказе Кэтрин Энн Портер «Как была брошена бабушка Вэзеролл» (1930), трудный характер Нэнни – голос у нее всегда недовольный – следствие того, что некогда она была отвергнута, обманута любимым и оттого стала очень ранима. Вызванный этой ранимостью скептицизм выплескивается наружу, в мир, который, в сущности, составляет для нее только черная служанка Бьюла. Бьюла всегда под рукой – готовая поддержать, помочь, сочувствующая, – и тем не менее у нее нет лица, она бесплотна, она – скорее эмоция, а не человек. Снова талант изменяет Капоте, когда дело доходит до вопроса расы. Бьюла – не создание, основанное на реальности, она – вымысел, некое представление о том, что есть черная женщина, что подразумевает это понятие.

Но оставим Бьюлу и перейдем к другим произведениям Капоте, тем, в которых его блестящее чувство реальности проявляется через вымысел и придает ему особое звучание. Когда в середине – конце 1940-х годов Капоте начал публиковать свои документальные произведения, писатели-беллетристы редко вторгались в область журналистики, если вообще вторгались, – этот жанр представлялся менее значительным, несмотря на важность, какую придавали ему ранние мастера английского романа, такие как Даниель Дэфо и Чарлз Диккенс, оба начинавшие как репортеры. (Захватывающий и глубокий роман Даниеля Дэфо отчасти основывался на дневниках реального путешественника, а в «Холодном доме» Диккенса – шедевре, написанном им в 1853 году, – повествование попеременно ведется то от первого лица, то от третьего – в форме репортажей журналиста на тему английских законов и жизни общества.) Тогдашние беллетристы редко отказывались от относительной свободы вымысла ради журналистской приверженности фактам, но я думаю, что Капоте нравилось то напряжение, которое требуется, чтобы «обмануть» правду. Он всегда хотел приподнять реальность над банальностью факта. (В его первом, написанном в 1948 году романе «Другие голоса, другие комнаты» этим свойством наделен герой, Джоул Харрисон Нокс. Когда черная служанка Миссури ловит Джоула на лжи, она говорит: «Длинную сказку завернул». И Капоте продолжает: «Почему-то, сочиняя эту небылицу, Джоул сам верил каждому слову»[1].)

Позднее, в эссе 1972 года «Автопортрет» читаем:

Вопрос: Вы правдивый человек?

Ответ: Как писатель – да, полагаю. Как человек – видите ли, это как посмотреть; некоторые из моих друзей считают, что, когда речь идет о фактах или новостях, я склонен переиначивать и усложнять. Сам я называю это «делать их более живыми». Иными словами, – формой искусства. Искусство и правда факта не всегда уживаются в одной постели».

В своих замечательных ранних документальных книгах «Местный колорит» (1950) и странной, веселой «Музы слышны» (1956), рассказывающей о труппе чернокожих исполнителей, гастролирующей в коммунистической России со спектаклем «Порги и Бесс», и о порой расистской реакции русской публики на актеров, автор использовал реальные события в качестве отправной точки для собственных размышлений на тему аутсайдерства. И большинство его последующих документальных произведений будут о том же – обо всех этих бродягах и трудягах, пытающихся найти свое место в чуждых мирах. В «Ужасе на болоте» и «Магазине у мельницы» – оба рассказа написаны в начале сороковых годов – Капоте рисует затерянные в некой лесной глухомани мирки со своим сложившимся укладом. Действие этих рассказов происходит в замкнутых общинах, стиснутых рамками мачизма, нищеты, смятения и стыда, которые каждый рискует навлечь на себя, шагнув за эти рамки. Эти рассказы – «тени» «Других голосов, других комнат», романа, который следует читать как репортаж из той эмоциональной и расовой атмосферы, в условиях которой формировался автор. (Капоте где-то сказал, что эта книга завершила первую фазу его писательской биографии. Она также стала вехой в «литературе вымысла». В сущности, роман отвечает на вопрос «в чем разница». В нем есть эпизод, где Нокс слушает, как девочка долго рассказывает о своей мужеподобной сестре, которая хочет стать фермершей. «Ну, и что в этом плохого?» – спрашивает Джоул. И в самом деле, что в этом плохого?)

В «Других голосах», драматичном произведении южного готического символизма, мы знакомимся с Миссури, или Зу, как ее иногда называют. В отличие от своих литературных предшественниц, она не согласна жить в тени, вынося горшки и слушая ссоры белых обитателей нарисованного Труменом Капоте нездорового дома. Но Зу не может освободиться, путь к свободе преграждают ей тот же уклад мужского превосходства, невежество и жестокость, которые автор так живо описал в «Ужасе на болоте» и «Магазине у мельницы». Зу совершает побег, но вынуждена вернуться назад, к прежней жизни. Когда Джоул спрашивает ее, сумела ли она добраться до Севера и видела ли снег, о чем всегда мечтала, она кричит ему в ответ: «Снег видела? <…> Снег видела! <…> Нету снегу! <…> Глупости это, снег и все такое. Солнце! Оно всегда! <…> Негритянское это солнце, и душа у меня тоже черная»[2]. Зу изнасиловали по дороге, и насильники были белыми.

Несмотря на заявления Капоте, что он к политике отношения не имеет («Я никогда не голосовал. Хотя, если бы меня позвали, думаю, мог бы присоединиться к любому протестному шествию: антивоенному, «Свободу Анджеле», за права женщин, за права геев и так далее»), политика всегда составляла часть его жизни, потому что он был не таким, как другие, и ему приходилось выживать, то есть понимать, как использовать свою особость и почему он должен это делать. Трумен Капоте – художник воплощал действительность в форме метафоры, за которой он мог спрятаться, чтобы иметь возможность предстать перед миром в образе, не вполне совпадающем с образом южанина-травести с тонким голосом, однажды сказавшего неодобрительно посмотревшему на него водителю грузовика: «Ну, что уставился? Я бы не поцеловал тебя и за доллар». Поступая так, он позволял своим читателям, обычным и необычным, самим представлять себе его реальную сущность в любой реальной ситуации – например, в Канзасе, где он собирал материал для «Хладнокровного убийства», стоящим перед телевизором и смотрящим новости, потому что интересно ведь думать, что, вероятно, из этих новостей он черпает сюжеты, такие как история о четырех чернокожих девушках из его родного штата Алабама, растерзанных в церкви из-за расизма и предрассудков, и, может быть, удивляться, как он в «Завтраке у Тиффани» (1958) мог создать образ симпатичной героини Холли Голайтли, которая, попросив одного мужчину зажечь ей сигарету, при этом говорит другому: «Это я не тебе, О. Д. Ты зануда. Тупой, как ниггер». В лучших образцах своей прозы Капоте верен своей особости по существу и слабее всего оказывается тогда, когда ему не удается отрешиться от конкретности поведения единственного реального прообраза гея (с которым он, вероятно, был знаком в юности в Луизиане или Алабаме) при создании образа меланхоличного, лукавого, погруженного в ностальгию женоподобного кузена Рандольфа, который «понимает» Зу лишь потому, что ее реальность не вторгается в его нарциссизм. Пребывая в своем времени и описывая его, Капоте как художник вышел за его пределы и предвосхитил наши времена, очертив то, что еще только формировалось.

Хилтон Алс

Расставание с дорогой

Наступили сумерки; в городе, видневшемся вдали, начали загораться огни; по раскалившейся за день пыльной дороге, ведущей из города, шли двое: один – огромный могучий мужчина, другой – молодой и хлипкий.

Лицо Джейка обрамляли огненно-рыжие волосы, брови напоминали рога, накачанные мускулы производили устрашающее впечатление; одежда на нем была вылинявшая и рваная, из прорех в туфлях торчали кончики пальцев. Повернувшись к шедшему рядом молодому человеку, он сказал:

– Похоже, пора разбивать лагерь на ночь. Давай-ка, малыш, возьми мешок и положи его вон там, а потом набери сучьев – да попроворнее. Я хочу приготовить харч до темноты. Не надо, чтобы нас кто-нибудь видел. Ну, давай, шевелись.

Тим повиновался приказу и принялся собирать хворост. От натуги плечи его ссутулились, и на изможденном лице резко обозначились обтянутые кожей кости. Глаза у него были подслеповатые, но добрые, губы бантиком от усилий слегка выпятились.

Он аккуратно складывал хворост, пока Джейк нарезал бекон пластинками и клал их на смазанную жиром сковороду. Когда костер был сложен, он стал шарить по карманам в поисках спичек.

– Черт, куда я подевал эти спички? Да где же они? Ты не брал, малыш? Нет, не думаю, ах, черт, вот они. – Джейк достал из кармана картонку спичек, зажег одну и грубой ладонью заслонил крохотный фитилек от ветра.

Тим поставил сковороду с беконом на костерок, который быстро разгорался. С минуту бекон тихо лежал на сковороде, потом послышалось глухое потрескивание, бекон начал поджариваться. От мяса пошел тухлый запах. И без того болезненное лицо Тима приняло еще более болезненное выражение.

– Слушай, Джейк, я не знаю, смогу ли я есть эти отбросы. Мне кажется, не стоит этого делать. Они тухлые.

– Будешь есть это или ничего. Если бы ты не был таким скупердяем и поделился той мелочью, которая у тебя есть, мы бы могли достать на ужин что-нибудь поприличнее. Слушай, парень, у тебя целых десять монет. Это же больше, чем нужно, чтобы доехать до дома.

– Нет, меньше. Я все посчитал. Билет на поезд стоит пять, и я хочу купить новый костюм доллара за три, потом маме привезти что-нибудь примерно за доллар, поэтому на еду я могу потратить только один доллар. Я хочу выглядеть прилично. Мама и остальные не знают, что я два последних года бродяжничал по всей стране, они считают, что я разъездной торговец – я им так писал; они думают, что я приезжаю домой ненадолго, а потом снова отправлюсь куда-нибудь в «командировку».

– Надо было отнять у тебя эти деньги – я голодный, как черт, – и мне ничего не стоило бы их у тебя отнять.

Тим встал и принял воинственную позу. Его слабое хрупкое тело было насмешкой по сравнению с накачанными мускулами Джейка. Джейк посмотрел на него и рассмеялся, потом, прислонившись спиной к дереву и не переставая хохотать, прорыдал:

– Нет, вы посмотрите на него! Да я вмиг скручу тебя, мешок ты с костями. Я могу переломать тебе все кости, но ты кое-что делал для меня – тырил всякую всячину, например, – так что уж оставлю тебе твою мелочь. – Он снова захохотал. Тим подозрительно посмотрел на него и сел обратно на камень.

Джейк достал из мешка две оловянные тарелки, положил три пластинки бекона себе и одну – Тиму. Тим возмущенно посмотрел на него.

– А где еще один мой кусок? Всего их четыре. Два тебе, два – мне. Где мой второй кусок? – требовательно спросил он.

– Ты, кажется, сказал, что не будешь есть эти отбросы. – Упершись в бока руками, Джейк произнес последние слова с сарказмом, тоненьким женским голоском.

Тим не забыл, что сказал это, но он был голоден, очень голоден.

– Это неважно. Отдай мой кусок. Я есть хочу. Сейчас я могу съесть все что угодно. Ладно, Джейк, отдай мне мой кусок.

Джейк, хохоча, запихнул в рот все три куска.

Больше не было произнесено ни слова. Тим надулся, отошел и, набрав сосновых веточек, стал аккуратно раскладывать их на земле. Покончив с этим, он больше не смог терпеть тягостного молчания.

– Прости, Джейк, ты же знаешь, из-за чего все это. Я нервничаю перед возвращением домой и все такое. Я тоже очень хочу есть, но, черт возьми, наверное, мне остается только потуже затянуть пояс.

– Да уж, черт побери. Мог бы отслюнить немного от того, что у тебя есть, и устроить нам приличный ужин. Знаю, о чем ты думаешь. Почему мы не украли себе еды? Нет, в этом треклятом городишке меня на воровстве не поймают. Я слышал от корешей, что это, – он пальцем показал на огни, обозначавшие город, – одно из самых злобных мест в этом захолустье. Они тут за бродягами, как коршуны, следят.

– Наверное, ты прав, но, понимаешь, я просто не могу, ну никак не могу взять хоть цент из этих денег. Я их должен сохранить, потому что это все, что у меня есть, и, возможно, в следующие несколько лет ничего больше не будет. Я ни за что на свете не хочу огорчить маму.

Наступление утра было величественным: огромный оранжевый диск, известный под названием Солнце, словно посланец небес, вставал над далеким горизонтом. Тим проснулся как раз вовремя, чтобы наблюдать этот торжественный восход.

Он потряс за плечо Джейка, который вскинулся с недовольным видом и спросил:

– Чего тебе? А-а, пора вставать? Будь оно все проклято, как же я не люблю просыпаться. – Он мощно зевнул и во всю длину вытянул могучие руки.

– Кажись, сегодня будет пекло, Джейк. Хорошо, что мне не придется ходить по жаре – ну, только обратно в город, до вокзала.

– Ага, парень. А ты обо мне подумай. Мне идти некуда, но я все равно пойду, буду просто топать под этим шпарящим солнцем куда глаза глядят. Эх, была бы всегда ранняя весна – не слишком жарко, не слишком холодно. А то летом потом истекаешь, а зимой в ледышку превращаешься. Чертов климат. Я бы на зиму во Флориду подался, но там теперь уже особо не поживишься. – Он подошел к мешку и снова начал вытаскивать из него приспособления для жарки, потом протянул Тиму ведро.

– Вот, парень, сходи-ка ты на ферму – это с четверть мили отсюда – и принеси воды.

Взяв ведро, Тим пошел по дороге.

– Эй, парень, ты куртку свою не берешь, что ли? Не боишься, что я стырю твою заначку?

– Не-а. Думаю, тебе можно доверять. – Однако в глубине души Тим знал, что доверять нельзя, и не повернул обратно только потому, что не хотел, чтобы Джейк знал, что он ему не доверяет. Впрочем, вполне вероятно, что Джейк и так это знал.

Тим тащился по дороге, она была немощеной, и даже рано утром над ней стояла пыль. До белого фермерского дома оставалось совсем немного. Подойдя к воротам, он увидел хозяина, выходившего из коровника с бадьей в руках.

– Эй, мистер, можно мне набрать ведро воды?

– А чего ж не набрать? У меня вон колонка. – Грязным пальцем хозяин указал на колонку, стоявшую во дворе. Тим вошел, взявшись за ручку, нажал ее вниз, потом отпустил. Вода вдруг хлынула из крана холодной струей. Наклонившись, он подставил рот и стал, захлебываясь и обливаясь, пить. Потом наполнил ведро и пошел по дороге обратно.

Продравшись сквозь кусты, Тим вышел на поляну. Джейк стоял, склонившись над мешком.

– Черт побери, ничего не осталось. Я думал, хоть пара кусочков бекона еще есть.

– Да ладно. Когда доберемся до города, я куплю себе настоящий завтрак, а тебе, может быть, чашку кофе и булочку.

– Ну, ты и щедр! – Джейк посмотрел на него с отвращением.

Тим поднял куртку, вынул из кармана потертый кожаный бумажник и расстегнул его. Поглаживая бумажник ладонью, он несколько раз повторил:

– Вот это привезет меня домой.

Потом он сунул руку внутрь и тут же отдернул ее, рука оказалась пустой. Ужас отразился у него на лице. Не в состоянии поверить в случившееся, он распахнул бумажник во всю ширину, а потом бросился обшаривать хвою, устилавшую землю. Он метался по кругу, как пойманный в западню дикий зверь, и тут его взгляд наткнулся на Джейка. Его худая маленькая фигурка задрожала от ярости, и он бешено накинулся на него.

– Отдай мои деньги, вор, жулик, ты их украл! Я убью тебя, если не отдашь. Отдавай сейчас же! Я убью тебя! Ты обещал, что не тронешь их! Вор, жулик, обманщик! Отдай деньги, или я тебя убью.

Джейк ошеломленно посмотрел на него и сказал:

– Да ты чего, парень? Не брал я их. Может, ты их сам посеял? Может, они там, на земле, хвоей присыпаны? Успокойся, мы их найдем.

– Нет, их там нет! Я искал. Ты украл их. Больше некому – тут никого, кроме тебя, нет. Это ты. Куда ты их спрятал? Отдай, они у тебя… отдай!

– Клянусь, я их не брал. Клянусь по всем понятиям.

– Нет у тебя никаких понятий. Джейк, посмотри мне в глаза и скажи, что готов умереть, если взял мои деньги.

Джейк развернулся к нему лицом. Его рыжие волосы казались еще более огненными в ярком утреннем свете, а брови еще больше напоминали рога. Небритый подбородок выпятился вперед, между перекошенными губами были видны желтые зубы.

– Я клянусь, что у меня нет твоих десяти монет. Если я тебе вру, пусть меня поезд переедет.

– Ладно, Джейк, я тебе верю. Только куда же тогда могли подеваться мои деньги? Ты знаешь, что с собой я их не брал. Если они не у тебя, то где?

– Ты еще не обыскивал лагерь. Посмотри везде вокруг. Они должны быть где-то здесь. Давай, я тебе помогу искать. Не могли же они сами уйти.

Тим нервно бегал туда-сюда, без конца повторяя:

– Что будет, если я их не найду? Я не смогу поехать домой, я не смогу поехать домой в таком виде.

Джейк искал без особого усердия, сгибая свое большое тело, лениво рылся в хвое, заглядывал в мешок. Тим в поисках денег сбросил с себя всю одежду и стоял посреди лагеря нагишом, разрывая отрепья по швам.

В конце концов, чуть не плача, он сел на бревно.

– Можно больше не искать. Их здесь нет. Я не могу ехать домой. А я хочу домой! Господи, что скажет мама? Джейк, пожалуйста, они у тебя?

– Черт тебя дери, последний раз говорю – НЕТ! Еще раз спросишь – я из тебя все мозги вышибу.

– Ладно, Джейк, наверное, придется мне еще с тобой побродяжничать – пока снова не накоплю достаточно денег, чтобы поехать домой. Надо будет написать маме открытку, сказать, что меня срочно послали в поездку и я приеду повидать ее позже.

– Ну уж нет, со мной ты больше бродяжничать не будешь. Устал я от таких, как ты. Придется тебе самому ходить и самому добывать себе поживу, – заявил Джейк, а про себя подумал: «Я бы и хотел взять парня с собой, да не должен. Может, если он оторвется от меня, поумнеет, вернется домой – глядишь, что-нибудь из него и получится. Да, именно это ему и нужно: вернуться домой и рассказать правду».

Некоторое время они сидели рядышком на бревне. Наконец Джейк сказал:

– Малыш, если ты собираешься идти, лучше бы тебе уже двигать. Ну, давай, вставай, уже около семи часов, пора.

Тим поднял свой мешок, и они вместе вышли на дорогу. Джейк, крупный и мощный, рядом с Тимом выглядел как его отец. Можно было подумать, что маленький ребенок находится под его защитой. Дойдя до дороги, они повернулись лицом друг к другу, чтобы попрощаться.

Джейк посмотрел в ясные, наполненные слезами голубые глаза Тима.

– Ну, пока, малыш. Давай пожмем руки и разойдемся друзьями.

Тим протянул худенькую ладошку. Джейк обхватил ее своей огромной лапой и тряхнул от всей души – рука парнишки безвольно качнулась в его ладони. Когда Джейк отпустил ее, Тим почувствовал, что в руке что-то есть. Он разжал ладонь – на ней лежала десятидолларовая бумажка. Джейк поспешно удалялся, и Тим торопливо направился за ним. Быть может, то был лишь солнечный свет, отразившийся в его глазах раз, другой, а может, то и впрямь были слезы.

Ужас на болоте

– Слышь, Джеп, говорю тебе, ты все мозги, какие у тебя были, потерял, если собираешься переться дальше по лесу за этим каторжником.

Говоривший это мальчик был маленьким, с коричневым, как ореховая скорлупа, усеянным веснушками лицом.

– Это ты слышь, – отвечал Джеп. – Я очень хорошо знаю, что делаю, и твои дурацкие советы мне по фигу, так что заткни свой поганый рот.

– Господи, да ты рехнулся. Точно. Знай ма, что ты шастаешь по этому старому лесу, где полно привидений, и гоняешься за каким-то чертовым каторжником, она бы сказала: ты что творишь?!

– Лемми, тебя никто не спрашивает. И я вааще не просил тебя таскаться за мной. Можешь катиться домой, а мы с Питом пойдем дальше и найдем этого козла, а потом мы двое – слышь, только мы двое! – явимся и скажем поисковикам, где он. Правда, Пит, старичок? – Он погладил черно-рыжего пса, семенившего рядом.

Они молча прошли еще немного вперед. Мальчик, которого звали Лемми, не знал, что ему делать. Лес был темным, и в нем стояла пугающая тишина! Лишь иногда в деревьях вспархивала или подавала голос какая-нибудь птица, да когда тропинка бежала вдоль ручья, они слышали, как вода журчит по камням и бурлит в крохотных водопадах. Да, тут и впрямь было слишком тихо. Лемми бросало в дрожь при мысли, что придется возвращаться на опушку одному, но идти дальше в лес с Джепом было еще страшнее.

– Знаешь, Джеп, – сказал он наконец, – я, пожалуй, все же сматываюсь. Дальше я туда не пойду: этот каторжник может прятаться за любым деревом или кустом, а потом как выпрыгнет прямо на тебя – и убьет, совсем, до смерти.

– Да катись ты, слабак! Девчонка! Надеюсь, он сцапает тебя, когда ты будешь тащиться назад по лесу один.

– Ладно, пока. Авось завтра в школе увидимся.

– Может, и увидимся. Пока.

Джеп слышал, как Лемми стремительно продирается сквозь подлесок, быстро перебирая ногами, как испуганный кролик.

«Точно, он и есть испуганный кролик, – подумал Джеп. – Маменькин сынок. Нам с тобой вообще не надо было брать его с собой, правда, Пит?»

Последний вопрос он задал вслух, и черно-рыжий старый пес, наверное, испугавшись того, что тишина была так внезапно нарушена, тревожно и отрывисто гавкнул.

Они двинулись дальше в тишине. Время от времени Джеп останавливался и внимательно вслушивался в лес. Но ни малейший звук не указывал на чье-либо присутствие, кроме его собственного. Иногда они выходили на какую-нибудь полянку, покрытую мягким зеленым мхом и затененную раскидистыми магнолиевыми деревьями, которые были усыпаны огромными белыми цветами и пахли смертью.

«Может, надо было послушаться Лемми. Тут как пить дать полно привидений». Джеп поднял голову и стал смотреть на кроны деревьев, в просветах между которыми виднелась синева. Здесь, в этой части леса, было так темно – прямо как ночью. И вдруг он услышал какой-то трескучий звук. Почти в тот же миг он узнал его и замер от страха, как парализованный, потом Пит устрашающе, отрывисто взлаял – и это разрушило наваждение. Джеп резко развернулся и увидел большую гремучую змею, изготовившуюся к броску. Он что было мочи отпрыгнул в сторону, споткнулся и плашмя рухнул на землю. О Боже! Это конец! Он заставил себя, не поднимая головы, сколько мог, оглядеться, ожидая увидеть змею, стрелой летящую в воздухе прямо на него, но когда его взгляд немного сфокусировался, ничего вокруг не оказалось. А потом он заметил кончик хвоста и длинный, расцвеченный круглыми подпалинами канат, уползающий в подлесок.

Несколько минут он не мог пошевелиться, оцепенев от шока, тело сковал ужас. Наконец он приподнялся на локтях и поискал глазами Пита, но того нигде не было видно. Джеп вскочил и стал лихорадочно метаться в поисках пса. Когда он нашел его, Пит лежал на дне красного оврага мертвый, распухший и окоченевший. Джеп даже не вскрикнул – он был слишком напуган, чтобы кричать.

Что же теперь делать? Он не знал, где находится, и побежал, как сумасшедший, продираясь через лес, но не мог найти тропинку. О, какой толк бегать? Он заблудился. Потом он вспомнил о ручье, однако и это было бесполезно. Он рванул через болото, но кое-где оно было слишком глубоким, чтобы перейти его вброд, к тому же летом наверняка кишело щитомордниками. Стремительно наступала темнота, деревья начинали отбрасывать вокруг причудливо-устрашающие тени.

«И как этот чертов каторжник может здесь находиться? – подумал Джеп. – О Господи, каторжник! Я же совсем забыл о нем. Надо как-то выбираться отсюда».

Он бежал, не останавливаясь, и наконец очутился на какой-то полянке. Луна светила прямо у него над головой. Место было похоже на храм.

«Может, если влезть на дерево, станут видны окрестности, и я пойму, куда идти?»

Он огляделся в поисках самого высокого дерева. Это оказалась прямая, гладкая сикомора, совсем без ветвей в нижней части ствола. Но он отлично умел лазать по деревьям и подумал, что, вероятно, сумеет взобраться на нее.

Обхватив ствол маленькими, но сильными ногами, Джеп начал подтягиваться дюйм за дюймом. Один раз, взобравшись фута на два, съехал вниз, а возобновив попытку, все время смотрел вверх, выискивая ближайшую ветку, за которую можно было бы ухватиться. Добравшись до первой такой ветки, он вцепился в нее руками и отпустил ноги, они повисли над землей. Он проболтался так с минуту, думая, что вот-вот упадет. Потом закинул ногу на соседний сук и оседлал его, тяжело дыша. Немного отдохнув, он полез выше, перебираясь с ветки на ветку. Земля становилась все дальше и дальше. Добравшись до вершины, Джеп просунул голову вверх сквозь листву и огляделся, но не увидел ничего, кроме деревьев – кругом одни деревья.

Он спустился на самый широкий и крепкий сук, земля была далеко внизу. Здесь, наверху, его никто не увидит. Он мог бы просидеть тут всю ночь, если бы только удалось не заснуть. Но он так устал, что ему казалось, будто все вокруг ходит ходуном. Закрыв глаза всего на минуту, он чуть не потерял равновесие, от страха очнулся и стал бить себя по щекам.

Здесь стояла мертвая тишина, сюда не доносились даже трескотня сверчков и ночные серенады лягушек-быков. Было тихо, страшно и таинственно. Но что это? Он даже подпрыгнул от испуга: голоса, где-то совсем рядом, приближаются, они уже здесь! Он посмотрел вниз, на землю, и увидел две фигуры, продиравшиеся через подлесок. Они шли прямо к полянке. О, о, слава богу! Наверное, это поисковики.

Однако в следующий момент он услышал голос – тоненький, испуганный, визгливый:

– Подождите! Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня! Я хочу домой!

Где же Джеп слышал этот голос? Ну конечно, это же голос Лемми!!!

Но что Лемми делает там, в лесу? Он ведь ушел домой. И с кем это он? Все эти вопросы вихрем пронеслись в голове Джепа, а потом вдруг его осенило, он понял, что происходит: беглый каторжник и Лемми!

Низкий, угрожающий голос сотряс воздух:

– Заткнись, сопляк!

Джеп услышал судорожные всхлипывания Лемми. Теперь голоса звучали совсем близко, почти прямо под деревом. От страха он затаил дыхание, ему стало слышно, как колотится его сердце, и в животе что-то больно сжалось.

– Сядь здесь, парень, – скомандовал каторжник, – и кончай хныкать, черт тебя дери!

Джеп видел, как Лемми беспомощно плюхнулся на землю и, перекатившись на живот, уткнулся лицом в мягкий мох, отчаянно пытаясь заглушить рыдания.

Каторжник остался стоять. Он был огромный, с мощными мускулами. Его волос Джеп не видел, их скрывала широкополая соломенная шляпа – такие шляпы носили каторжники, когда работали, скованные цепью.

– А теперь скажи мне, парень, – потребовал каторжник, толкая Лемми ногой, – сколько там этих, которые ищут меня?

Лемми молчал.

– Отвечай!

– Я не знаю, – еле слышно произнес Лемми.

– Ладно. Хорошо. Тогда скажи, какие части леса они уже прошерстили?

– Я не знаю.

– Черт бы тебя побрал! – Каторжник ударил Лемми по лицу, и тот снова зашелся в истерике.

«О нет! Нет! Не может быть, чтобы это происходило на самом деле, – подумал Джеп. – Это все сон, страшный сон. Я проснусь – и ничего этого не будет».

Он закрыл глаза и снова открыл их, пытаясь доказать самому себе, что все это лишь кошмарный сон. Но они остались на месте: каторжник и Лемми – и он, торчащий на дереве и не смеющий даже дышать от страха. Если бы у него было что-нибудь тяжелое, он бы сбросил это каторжнику на голову и вырубил бы его. Но у него ничего нет. Он оборвал свои размышления, так как каторжник заговорил снова:

– Ну, давай, вставай, парень, мы не можем торчать здесь всю ночь. Вон луна за тучи заходит – видно, дождь собирается.

Он стал смотреть на небо сквозь кроны деревьев.

У Джепа от страха кровь в жилах застыла; казалось, каторжник смотрит прямо на ту ветку, где он сидит. В любой момент он мог заметить его. Джеп закрыл глаза. Минуты тянулись долго, словно часы. Когда же наконец он набрался храбрости снова посмотреть вниз, то увидел, что каторжник пытается поднять Лемми. Значит, он его не увидел – слава богу!

– Давай, парень, пошел, пока я не задал тебе трепку! – Оторвав Лемми от земли, он держал его на весу, как мешок с картошкой. А потом неожиданно выронил. – А ну заткнись, сейчас же! – завопил он, и голос его был таким взвинченным, что Лемми замер на месте. Что-то происходило. Каторжник стоял под деревом, внимательно вслушиваясь в лес.

А потом Джеп тоже услышал. Что-то надвигалось сквозь подлесок: потрескивали ветки, шуршали потревоженные кусты. Оттуда, где он сидел, ему было видно: десять человек, окружив поляну, стягивали кольцо. Но каторжник лишь слышал шум, он не мог знать, что это, и запаниковал.

– Сюда, мы здесь! Сюда… сюда!.. – завопил Лемми. Но каторжник схватил его за затылок и вжал лицом в землю. Мальчик извивался и лягал его ногами, а потом вдруг обмяк и сделался неподвижен. Джеп увидел, как каторжник отнял руку от его затылка. Что-то случилось с Лемми. В голове у Джепа как будто произошел взрыв: он понял – Лемми мертв! Каторжник удушил его до смерти!

Люди больше не таились, они бешено вырвались из подлеска. Каторжник понял, что попался, он попятился к дереву, на котором сидел Джеп, прислонился к нему спиной и завыл.

Все было кончено. Джеп заорал, мужчины увидели его, подставили руки, чтобы поймать, он прыгнул и без единой царапины оказался на руках у одного из них.

На каторжника надели наручники, а он продолжал кричать:

– Чертов сопляк! Это все из-за него!

Джеп взглянул на Лемми. Один из поисковиков склонился над ним, и Джеп услышал, как, повернувшись к стоявшему рядом товарищу, тот сказал:

– Всё, мертвее мертвого.

И тут Джеп начал хохотать, он хохотал истерически, и горячие соленые слезы катились по его щекам.

Если я забуду тебя

Вот уже почти час Грейс стояла на крыльце, ожидая его. Когда они встретились сегодня днем в городе, он сказал, что придет в восемь. Было уже десять минут девятого. Она села на стоявшие на крыльце качели и постаралась не думать о его приходе и даже не смотреть в ту сторону дороги, где находился его дом, потому что знала: если о чем-то думать, это никогда не случится. Он просто не придет.

– Грейс, ты все еще там? Он еще не пришел?

– Нет, мама.

– Ну не можешь же ты просидеть там всю ночь, иди в дом.

Она не хотела идти в дом, сидеть в старой душной гостиной и смотреть, как отец читает новости, а мать разгадывает кроссворд. Она хотела оставаться здесь, в ночи, которую можно было вдохнуть, почувствовать ее запах и даже потрогать. Ночь казалась настолько осязаемой, что она словно ощущала ее прикосновение, подобно прикосновению нежного синего атласа.

– Вон он идет, мама, – солгала она, – идет сюда по дороге, я побегу ему навстречу.

– Ничего подобного ты не сделаешь, Грейс Ли, – ответила мать зычным голосом.

– Нет, мама, нет, я побегу! Скоро вернусь, только попрощаюсь.

Она сбежала по ступенькам крыльца и припустила по дороге, прежде чем мать успела сказать что-нибудь еще, – решила, что просто будет идти вперед, пока не встретится с ним, даже если придется дойти до самого его дома. Это была очень важная для нее ночь, не то чтобы счастливая, но в любом случае прекрасная.

Спустя все эти годы он уезжал из города. После его отъезда все станет таким странным. Она знала: ничто не будет больше таким, каким было. Однажды в школе, когда мисс Саарон задала им написать стихотворение, Грейс сочинила стихи о нем, они оказались такими хорошими, что их напечатали в городской газете. Назвала она свое стихотворение «В сердце ночи», и сейчас, неспешно идя по освещенной луной дороге, вспомнила две первые строки:

Моя любовь – как яркий солнца свет,

Что без следа разгонит ночи тьму.

Однажды он спросил ее, действительно ли она его любит. Она ответила: «Сейчас я тебя люблю, но мы ведь еще дети, и это детская любовь». Однако теперь она понимала, что солгала, солгала самой себе, потому что в этот краткий миг не сомневалась: она по-настоящему любит его, а тогда, всего месяц назад, была совершенно уверена, что все это ребячество и глупость. Теперь, когда он уезжал, она точно знала, что это не так. Как-то после эпизода со стихотворением он сказал ей, что не следует принимать свои чувства всерьез, в конце концов, ей всего шестнадцать. «К тому времени, когда нам будет по двадцать лет, если кто-нибудь упомянет при тебе мое или при мне твое имя, мы, может быть, даже не вспомним, о ком речь». Ей это показалось ужасным. Да, он ее, вероятно, забудет. Вот уедет сейчас, и, возможно, она его больше никогда не увидит. Он станет выдающимся инженером, как мечтает, а она будет по-прежнему прозябать в этом маленьком южном городишке, о существовании которого никто никогда и не слышал. «А может, он не забудет меня? – сказала она себе. – Может, он вернется за мной и увезет отсюда в какой-нибудь большой город вроде Нового Орлеана, или Чикаго, или даже Нью-Йорка?» От одной мысли об этом глаза ее засверкали безумным счастьем.

Запах сосен, с обеих сторон окружавших дорогу, пробудил в ней воспоминания о радостных временах, когда они вместе участвовали в пикниках, совершали прогулки верхом и ходили на танцы.

Она вспомнила, как он попросил ее пойти с ним на школьный бал. Это было сразу после того как они познакомились. Он был очень хорош собой, и она страшно гордилась: ведь никто и подумать не мог, что малышка Грейс Ли со своими зелеными глазами и веснушками получит такой приз. Она была так горда и взволнованна, что почти забыла все танцевальные па и очень смутилась, пойдя не с той ноги, из-за чего он невольно наступил ей на ногу и порвал шелковый чулок.

И как раз когда она убедила себя, что это настоящая любовь, вмешалась ее мать и заявила, что они еще дети, а дети просто не в состоянии понять, что такое настоящая «привязанность», как она выразилась.

Потом девчонки, которые зеленели от зависти, начали кампанию «Нам не нравится Грейс Ли». «Вы только посмотрите на эту дурочку, – шептались они. – Она же прямо вешается ему на шею». «Она ничуть не лучше, чем какая-нибудь… какая-нибудь… шлюшка». «Чего бы я ни отдала, чтобы узнать, что там между ними происходит, но, боюсь, это было бы слишком скандально для моих ушей».

При воспоминании об этих маленьких самодовольных лицемерках Грейс невольно ускорила шаг. Ей никогда не забыть драку, которая случилась между ней и Луизой Биверс, когда она застала ту за чтением ее письма куче хохочущих девчонок в туалете. Луиза выкрала это письмо из книги Грейс и читала его им вслух, сопровождая чтение преувеличенными издевательскими жестами и потешаясь над тем, что вовсе не было смешным.

«Да ладно, все это ничего не стоящая чепуха», – подумала она.

Луна ярко сияла в небе, окутанная бледными тусклыми облаками, словно тонкой кружевной шалью. Грейс засмотрелась на нее. Скоро она дойдет до его дома. Осталось лишь подняться на этот пригорок, потом спуститься – и вот она уже там. Это был славный маленький дом, крепкий и основательный – идеальное место для него, подумала она.

Иногда ей казалось, что это просто сентиментальность, детская любовь, но сейчас она была уверена, что это не так. Он уезжает. Будет жить у своей тети в Новом Орлеане. Его тетя актриса, Грейс это не очень нравилось, она слышала, что актеры – народ сомнительный.

О своем отъезде он сообщил ей только вчера. «Должно быть, побаивался, – подумала она, – теперь настала моя очередь бояться». О, как все будут злорадствовать, что он уехал и она осталась одна, Грейс так и видела их смеющиеся физиономии.

Она откинула со лба светлую прядь. В вершинах деревьев гулял прохладный ветерок. Уже почти поднявшись на пригорок, она вдруг почувствовала, что он поднимается с другой стороны и что они сойдутся как раз на вершине. Ее даже бросило в жар, таким отчетливым было предчувствие. Она не хотела плакать, она хотела улыбаться. Грейс нащупала в кармане свою фотографию, которую он просил принести. Это был плохой любительский снимок, который сделал какой-то мужчина во время карнавала, проходившего через их город. На снимке она даже была мало на себя похожа.

Дойдя почти до вершины, она не захотела идти дальше. До тех пор пока она не сказала ему «до свидания», он все еще словно бы оставался с ней. Грейс села в мягкую вечернюю траву у обочины дороги и стала ждать его.

«Все, чего я хочу и на что надеюсь, – мысленно сказала она, уставившись в темное, заполненное луной небо, – это чтобы он не забыл меня. Наверное, это все, на что я имею право надеяться».

Мисс Белл Ранкин

Мне было восемь, когда я впервые увидел мисс Белл Ранкин. Стоял жаркий августовский день. На расчерченном багровыми полосами небе солнце клонилось к закату, и сухой раскаленный воздух, дрожа, поднимался от земли.

Я сидел на ступеньках парадного крыльца, наблюдая за приближающейся негритянкой и недоумевая, как ей удается тащить такой огромный тюк выстиранного белья на голове. Она остановилась и, ответив на мое приветствие, рассмеялась характерным негритянским смехом – протяжным и темным. Именно в тот момент на противоположной стороне улицы появилась медленно идущая мисс Белл. Увидев ее, прачка словно вдруг испугалась и, оборвав фразу на середине, заспешила восвояси.

Я долго и пристально смотрел на проходившую мимо незнакомку, которая стала причиной столь странного поведения прачки. Незнакомка была маленькой, одетой во все черное с какой-то полоской и пыльное, она выглядела неправдоподобно старой и морщинистой. Пряди жидких седых мокрых от пота волос прилипли ко лбу. Она шла, опустив голову и уставившись в немощеный тротуар, словно искала что-то. Старая черно-рыжая собака брела за ней, отрешенно ступая по следам хозяйки.

После этого я видел ее много раз, но то первое впечатление, почти видение, навсегда осталось самым запомнившимся – мисс Белл, бесшумно идущая по улице, маленькие облачка красной пыли вьются вокруг ее ног, и она постепенно исчезает в сумерках.

Несколько лет спустя я сидел в угловой аптеке-закусочной мистера Джоуба, взбалтывая в стакане его фирменный молочный коктейль. Я занимал табурет у дальнего конца стойки, а на другом ее конце сидели два известных в городе ковбоя – завсегдатаи закусочной и какой-то чужак.

На вид этот чужак был гораздо более респектабелен, чем обычные посетители заведения мистера Джоуба. Но внимание мое привлекло не это, а то, что он говорил, – хриплым голосом, растягивая слова.

– Парни, вы не знаете кого-нибудь в округе, у кого можно купить саженцы японской камелии? Я ищу их для сада одной восточной дамы, которая обустраивает усадьбу в Натчезе.

Парни переглянулись, потом один из них, толстый, с выпученными глазами, любивший поддевать меня, ответил:

– Я вам так скажу, мистер, из всех, кого я знаю в округе, единственный человек, у которого есть обалденная камелия, – это чокнутая старая кукла мисс Белл Ранкин. Она живет в полумиле отсюда, в, прямо скажем, ведьмовском на вид доме. Он старый и наполовину развалившийся, построенный еще до Гражданской войны. Очень чудной дом, но если вы ищете японские камелии, то у хозяйки они – самые клёвые, какие я только видел.

– Да, – подхватил другой парень, прыщавый блондин, подпевала толстяка. – Авось она вам продаст. По тому, что я слыхал про нее, она там у себя помирает с голоду. У нее нет ни фига, кроме старого негра, который живет при доме и копается в земле на заросшем сорняками клочке, который они называют садом. Да вот тут на днях говорили, что она таскается на Грошовый рынок и подбирает там подгнившие овощи, ей их торговец Оли Петерсон дает. Вы такой чудной ведьмы отродясь не видали – выглядит так, будто ее пыльным мешком огрели. Негры ее настолько боятся, что…

Но незнакомец прервал этот бурный поток информации и спросил:

– Так значит, вы считаете, она может продать?

– А то! – сказал толстяк, самодовольно ухмыляясь, – уж ему ли, мол, не знать.

Мужчина поблагодарил собеседников и направился к выходу, но потом вдруг обернулся и сказал:

– А как, ребята, насчет того, чтобы проехаться со мной и показать, где это? Я вас потом привезу обратно.

Два бездельника согласились, не раздумывая. Лодырей вроде них хлебом не корми – дай только покрасоваться в автомобиле, особенно с чужаком; им казалось, что это придает обоим значительность людей со связями, к тому же их наверняка угостят папиросами.

Приблизительно неделю спустя я снова зашел к мистеру Джоубу и узнал, чем та поездка закончилась. Толстяк с жаром поведал об этом аудитории, состоявшей из двух человек: мистера Джоуба и меня. Чем дольше он говорил, тем громче и драматичнее звучал рассказ.

– Говорю вам, эту старую ведьму надо метлой гнать из города. Она чокнутая, как настоящий псих. Когда мы туда подъехали, она перво-наперво попыталась нас выставить. Потом натравила на нас своего придурочного старого пса. Тот как пить дать еще более древний, чем хозяйка. Ну так вот, этот дворняга вознамерился выдрать из меня кусок мяса, я, знамо дело, засветил ему ногой прямо по зубам, тогда она подняла дикий ор. Потом наконец старый негр унял ее, так что мы смогли все-таки поговорить. Мистер Фергюсон, ну, тот чужак, объяснил ей, как он хочет купить ее цветы, ну, знаете, те старые японские камелии. А она ему: ничего, мол, и слышать не желаю, а кроме того, не стану продавать никакие свои цветы, потому что люблю их больше всего на свете. А теперь слушайте главное: мистер Фергюсон предложил ей двести долларов всего за одно такое деревце. Вы представляете?! Две сотни монет! А старая карга велела ему убираться из ее дома. Так что в конце концов мы поняли: это бесполезно – и уехали. Мистер Фергюсон дико расстроился, он-то рассчитывал, что деревья уже у него в кармане; сказал, что у старухи они самые красивые, какие он когда-либо видел.

Толстяк откинулся назад и глубоко вздохнул, утомленный собственным длинным повествованием.

– Черт! – сказал он. – Чего еще можно хотеть за эти старые коряги? Две сотни монет за штуку! Поди, нехилые деньги.

Выйдя от мистера Джоуба, я всю дорогу до дома думал о мисс Белл. Я вообще часто размышлял о ней. Мне казалось, она слишком старая, чтобы быть еще живой. Должно быть, ужасно дожить до такой старости. И я не мог понять, почему она так держалась за свои камелии. Конечно, они красивые, но если она такая бедная… Впрочем, я был молод, а она очень стара, и у нее мало чего оставалось в этой жизни. Я был так молод, что и представить себе не мог, будто когда-нибудь тоже состарюсь и могу даже умереть.

Было первое февраля. Рассвет занялся унылый, серый, небо было исполосовано перламутрово-белыми прожилками. На улице сильно похолодало, дул порывистый ветер, жадно набрасывавшийся на серые голые ветви деревьев, окружавших печальные руины когда-то величественной усадьбы «Розовая поляна», где жила мисс Ранкин.

В комнате было холодно, когда она проснулась, с карниза крыши свисали длинные ледяные слезы. Окинув взглядом этот унылый вид, она поежилась и с трудом заставила себя вылезти из-под сшитого из разноцветных лоскутов веселенького одеяла. Опустившись на колени перед очагом, стала разжигать сухие ветки, которые Лен собрал накануне. Ее сморщенная желтая ручка долго боролась со спичкой, чиркая ею по шершавой поверхности кремниевого бруска.

Через некоторое время огонь занялся, послышалось шипение вспыхивавших языков пламени и потрескивание поленьев, напоминавшее перестук костей. Постояв немного перед излучавшим тепло очагом, она неуверенно двинулась к ледяному умывальнику.

Одевшись, мисс Белл подошла к окну. Начинал падать снег, редкий водянистый снег, какой бывает на Юге зимой. Он таял, едва коснувшись земли, но при воспоминании о предстоящем ей днем долгом пути в город за едой мисс Белл почувствовала себя неважно, у нее закружилась голова. А потом она открыла рот от изумления, увидев, что внизу, в саду, зацвели японские камелии, они были прекраснее, чем когда бы то ни было прежде. Живые красные лепестки замерзли и стали неподвижны.

Однажды, много лет назад, вспомнила она, когда Лилли была маленькой девочкой, она набрала огромную корзину этих лепестков, и просторные пустые комнаты «Розовой поляны» наполнились их нежным ароматом, а Лилли потихоньку таскала их и раздавала негритянским детям. Вот уже по меньшей мере двенадцать лет как она не видела Лилли.

«Бедная Лилли, она и сама уже старуха. Мне только исполнилось девятнадцать, когда она родилась, я была тогда молодой и хорошенькой. Джед, бывало, говорил, что я – самая красивая девушка из всех, кого он когда-либо знал, – но это было так давно. Даже припомнить не могу, когда я начала становиться такой, как сейчас. Не помню, когда я обеднела, когда начала стареть. Наверное, после того как ушел Джед. Интересно, что с ним сталось? Он тогда просто встал и сказал, что я сделалась уродливой, измочаленной, и ушел, оставив меня одну, если не считать Лилли, но от Лилли не было никакого толку, никакого…»

Она закрыла лицо руками, ей все еще было больно вспоминать, и все же она почти каждый день вспоминала одно и то же, и иногда чуть с ума не сходила от этого, начинала кричать и визжать, как тогда, когда приехал человек с двумя этими болванами-зубоскалами, который хотел купить ее камелии, она бы никогда их не продала. Но мужчина напугал ее, она боялась, что он украдет ее деревья, – и что она сможет сделать? А люди будут смеяться, как всегда. Вот почему она кричала на них, вот почему она ненавидела их всех.

В комнату вошел Лен. Это был негр невысокого роста, старый и сгорбленный, со шрамом через весь лоб.

– Мисс Белл, – спросил он сиплым голосом, – вы никак в город идти надумали? Я бы на вашем месте никуда не ходил, мисс Белл. Там сегодня жуть какая погода. – Когда он говорил, изо рта у него в холодном воздухе вырывались клубочки мутного пара.

– Нет, Лен, я должна пойти сегодня в город. Подожду еще немного и пойду, хочу вернуться засветло.

Снаружи из дряхлого дымохода ленивыми кольцами поднимался дым, повисая над крышей синим туманом, будто замороженный, – а потом резкий порыв ветра уносил его прочь.

К тому времени, когда мисс Белл, возвращаясь домой, начала взбираться по склону холма, уже стояли сумерки. В эти зимние дни темнота наступала быстро. Сегодня она обрушилась так стремительно, что мисс Белл даже поначалу испугалась. Никакого сияющего заката – только жемчужная серость неба, переходящая в густую черноту. Снег не прекращался, и дорога была покрыта холодной слякотью. Ветер усилился, и под его порывами резко потрескивали сухие ветви деревьев. Мисс Белл сгибалась под тяжестью корзины. День оказался удачным. Мистер Джонсон дал ей почти треть окорока, а коротышка Оли Петерсон – целую кучу подпорченных овощей. Ей не придется ходить за едой минимум недели две.

Дойдя до дома, она опустила корзину на землю и остановилась на минутку, чтобы отдышаться. Потом подошла к своим камелиям и начала срывать самые большие, похожие на розы цветки. Один из них она прижала к лицу, но не почувствовала прикосновения. Набрав столько, сколько могла унести в одной руке, она направилась обратно к корзине, когда ей вдруг послышался голос. Она замерла на месте и прислушалась, однако единственным звуком было завывание ветра.

Внезапно она почувствовала, что оседает на землю, но ничего не могла поделать. Протянув руку, она попыталась схватиться за что-нибудь, но там, в темноте, ничего не было. Лишь огромные волны пустоты накатывали на нее, принося мимолетные вспышки воспоминаний всей ее жизни – Лилли, Джед и отчетливый образ матери с длинной тонкой розгой.

Я помню тот холодный зимний день, когда тетя Дженни взяла меня с собой в старую развалюху, где жила мисс Белл. Мисс Белл умерла накануне ночью, ее нашел цветной старик, который жил у нее в усадьбе. Посмотреть на нее собрались едва ли не все жители городка. Ее еще не увезли – ждали разрешения коронера, – поэтому мы увидели ее в том положении, в каком она умерла. Я тогда впервые в жизни смотрел на мертвого человека и никогда этого не забуду.

Она лежала во дворе возле тех самых своих японских камелий. Морщины на лице разгладились, а вокруг повсюду были разбросаны яркие цветы.

Она казалась такой маленькой и совсем молодой. Крохотные снежинки припорошили ее волосы, а один цветок был прижат к щеке. Я подумал тогда, что это одно из самых красивых зрелищ, какие мне доводилось видеть.

Все говорили о том, как это печально и все такое, но мне это казалось странным, потому что там были те же люди, которые всегда смеялись и отпускали шуточки на ее счет.

Да, мисс Белл Ранкин была, конечно, странной и, может быть, немного чокнутой, но в то февральское утро, уже остывшая, с цветком, прижатым к щеке, неподвижная и умиротворенная, она выглядела прелестно.

Хильда

I

– Хильда! Хильда Вебер! Подойди-ка сюда на минутку.

Девочка быстро прошла в переднюю часть класса и встала возле стола мисс Армстронг.

– Хильда, – тихо сказала мисс Армстронг, – мистер Йорк хочет видеть тебя после уроков.

Хильда удивленно посмотрела на учительницу, а потом качнула головой, при этом ее длинные черные волосы крутанулись из стороны в сторону, прикрыв ее прелестное лицо.

– Вы уверены, что меня, мисс Армстронг? Я ничего не сделала. – Голос у нее был испуганный, но очень взрослый для шестнадцатилетней девочки.

Мисс Армстронг выказала некоторое недовольство.

– Я сообщаю тебе только то, что написано в этой записке. – Она передала девочке листок белой бумаги.

Хильде Вебер явиться в кабинет – в 3.30.

М-р Йорк, директор.

Хильда медленно побрела назад, к своей парте. Солнце ярко светило в окно, и она заморгала. Зачем ее вызывают к директору? Ее впервые вызывали в его кабинет, а она училась в старшей школе «Маунт-Хоуп» уже два года.

II

Где-то в глубине души у нее зашевелился страх. Появилось смутное ощущение, что она знает, зачем директор хочет ее видеть, – но нет, не может быть, чтобы из-за этого; об этом никто не знает и даже не подозревает. Ведь она – Хильда Вебер, трудолюбивая, прилежная, застенчивая и скромная. Никто не знает. Откуда им знать?

Она немного успокоилась. Должно быть, мистер Йорк хочет видеть ее по какому-то другому поводу. Вероятно, предложит, чтобы она вошла в комитет по подготовке выпускного вечера. Она едва заметно улыбнулась и открыла большой зеленый учебник латыни.

После звонка с последнего урока Хильда направилась прямиком в кабинет мистера Йорка и предъявила записку любезной секретарше, сидевшей в приемной. Когда ей велели войти, она почувствовала, что у нее вот-вот подкосятся ноги. Нервно и взволнованно она тряхнула головой.

Хильда видела мистера Йорка в школьных коридорах и слышала, как он выступал на общих собраниях, но не могла припомнить, чтобы когда-нибудь он обращался лично к ней. Это был высокий мужчина с узким лицом, увенчанным огромным рыжим чубом, и глазами цвета бледной морской волны, в настоящий момент он выглядел исключительно доброжелательным.

Хильда вошла в маленький, скромно обставленный кабинет бледная, с озабоченным видом.

III

– Вы – Хильда Вебер? – Его слова прозвучали скорее как утверждение, а не вопрос. Голос у мистера Йорка был серьезный, но приветливый.

– Да, сэр, это я. – Хильда сама удивилась тому, как спокойно прозвучал ее собственный голос. Внутри ее пробирала дрожь, и все заледенело, а руки сжимали учебники так крепко, что она чувствовала, как вспотели и стали горячими ладони. Было что-то ужасно пугающее в том, чтобы стоять вот так перед директором, но его дружелюбный взгляд обезоружил ее.

– Из вашего аттестата, – он приподнял над столом большую желтую карту, – следует, что вы одна из лучших учениц, что вы поступили к нам из школы-интерната в Огайо и сейчас являетесь ученицей предпоследнего класса старшей школы «Маунт-Хоуп». Все верно? – спросил он.

Она кивнула, неотрывно глядя на него.

– Скажите мне, Хильда, чем вы больше всего интересуетесь?

– В каком смысле, сэр? – Она знала, что надо быть настороже.

– Я имею в виду будущую профессию. – Он взял со стола золотой брелок и стал вертеть его на пальце.

– Ну, я еще не знаю, сэр, думаю, я хотела бы стать актрисой, меня всегда очень интересовал театр. – Она перевела взгляд с его лица на расплывчатое очертание вертящегося брелока.

– Понятно, – сказал директор. – Я это спрашиваю только потому, что хочу лучше понять вас. Очень важно, чтобы я вас понимал. – Он развернул кресло сиденьем к себе и сел за стол. – Да, очень важно.

Она заметила, что вид его перестал быть непринужденным.

IV

Хильда нервно затеребила учебники. Он ни в чем еще ее не обвинил, но она почувствовала, что краснеет, жар разлился по всему телу. Комната вдруг показалась невыносимо тесной.

Директор положил брелок и приготовился говорить, она поняла это по тому, как он резко втянул в себя воздух, но не смела посмотреть на него, потому что знала, что он собирается сказать.

– Хильда, полагаю, вам известно, что в раздевалках у девочек часто пропадают вещи. – Он сделал паузу. – Это происходит уже давно, но мы не могли засечь, кто из девочек ворует у своих одноклассниц. – Директор говорил теперь сурово и взвешенно. – Ворам не место в нашей школе! – горячо произнес он.

Хильда стояла, уставившись на свои учебники. Она чувствовала, как дрожит ее подбородок, и кусала губы. Мистер Йорк привстал с кресла, потом сел снова. Несколько секунд прошло в напряженном молчании. Наконец директор выдвинул ящик стола, достал оттуда маленькую синюю коробочку и высыпал на стол ее содержимое. Два золотых колечка, браслет с подвесками и несколько монет.

– Вы узнаете эти вещи? – спросил он.

Она долго, секунд сорок пять, стояла, уставившись на эти вещи, расплывавшиеся у нее перед глазами.

– Но я не крала их, мистер Йорк, если вы это имели в виду!

V

Мистер Йорк вздохнул.

– Их нашли в вашем шкафчике, а кроме того, мы уже некоторое время наблюдаем за вами.

– Но я не… – Она оборвала себя. Это было бессмысленно.

В конце концов мистер Йорк сказал:

– Чего я не могу понять, так это зачем такому ребенку, как вы, делать подобные вещи. Вы блестящая ученица и, насколько мне удалось выяснить, происходите из прекрасной семьи. Скажу честно, я совершенно ошеломлен.

Она продолжала молчать, теребя учебники и чувствуя, будто стены смыкаются вокруг нее, словно желая задушить.

– Ну, – продолжил директор, – если вы не желаете хоть как-то это объяснить, боюсь, я мало что могу для вас сделать. Вы отдаете себе отчет в том, насколько серьезно это обвинение?

– Дело не в этом, – робко пробормотала она, – не в том, что я не хочу объяснить вам, зачем украла эти вещи… Просто не знаю, как вам это сказать, потому что я сама этого не знаю.

Ее худенькие плечи задрожали, а потом отчаянная дрожь охватила все ее тело.

Он посмотрел ей в лицо – как трудно наказывать слабость в ребенке. Она видела, что директор искренне расстроен. Подойдя к окну, он поправил штору.

Хильда резко вскинула голову. Ее переполняла тошнотворная ненависть к этому кабинету и этим блестящим безделушкам на столе. Голос мистера Йорка доносился до нее откуда-то издалека.

VI

– Дело очень серьезное, боюсь, мне придется поговорить с вашими родителями.

В ее глазах полыхнул страх.

– Но вы ведь не собираетесь сказать моим…

– Конечно, собираюсь, – перебил ее мистер Йорк.

И вдруг ей стало абсолютно все равно, единственное, чего ей хотелось, это убраться из этого тесного кабинета с уродливой мебелью, с его рыжеволосым хозяином, кольцами, браслетом и монетками. Она ненавидела все это!

– Сейчас вы можете идти.

– Да, сэр.

Когда она покидала кабинет, директор складывал безделушки обратно в синюю коробочку. Она медленно прошла через приемную, потом по длинному пустому коридору – и вышла на яркий солнечный свет апрельского дня.

А потом вдруг бросилась бежать и бежала все быстрее и быстрее. Вдоль по улице, мимо школы и дальше, по длинной главной улице города. Ей было безразлично, что люди смотрят на нее с изумлением, единственное, чего ей хотелось, это убежать как можно дальше. Она домчалась до парка в другом конце города. Там гуляли лишь несколько молодых мамаш с колясками. Хильда рухнула на свободную скамейку и прижала руку к болевшему боку. Спустя некоторое время боль утихла, она открыла большой зеленый учебник латыни и, прикрываясь им, тихо заплакала, бессознательно поглаживая пальцами лежавший у нее на коленях золотой брелок.

Магазин у мельницы

Женщина стояла у заднего окна «Магазина у мельницы», ее внимание было приковано к детям, беззаботно резвившимся в сверкающей воде ручья. На небе не виднелось ни облачка, южное солнце жгло землю. Женщина вытерла пот со лба красным платком. Вода, быстро бежавшая по блестящим камешкам, выглядела холодной и манящей. «Если бы там не было сейчас этих отдыхающих, – подумала она, – клянусь, я бы пошла, села в нее и долго сидела бы, чтобы охладиться. Фу-у!..»

Почти каждую субботу горожане приезжали сюда на пикники и проводили здесь целый день, веселясь и угощаясь на прибрежной белой гальке Мельничного ручья, между тем как их дети бродили в мелкой воде. Сегодня, в одну из суббот конца августа, тут был в разгаре пикник учеников воскресной школы. Три немолодые женщины, учительницы, укрывшись в тени, зорко следили за своими юными подопечными.

Женщина из «Магазина у мельницы» отвернулась от окна, перевела взгляд на довольно темное внутреннее помещение и поискала глазами пачку сигарет. Это была крупная загорелая женщина с черными волосами, густыми, но коротко остриженными. Одета она была в дешевое ситцевое платье. Женщина закурила сигарету, прищурилась от дыма и поморщилась. Единственная беда от этого проклятого курения, так это то, что дым раздражал болячки во рту. Она резко втянула его в себя – боль на миг притупилась.

«Должно быть, они от воды, – подумала она. – Я не привыкла к такой колодезной воде. Она приехала в город всего три недели назад в поисках работы. Мистер Бенсон дал ей работу в этом «Магазине у мельницы». Ей здесь не нравилось. Магазин находился в пяти милях от города, а она не была охоча до хождения. Здесь слишком тихо, и по ночам, когда начинали стрекотать сверчки и лягушки-быки заводили свое хриплое кваканье, у нее начиналось то, что сама она называла «нервными припадками».

Женщина взглянула на дешевый будильник. Половина четвертого – самое тоскливое, нескончаемо долгое для нее время. Воздух в магазине был спертым, пропахшим керосином, свежемолотой кукурузной мукой и залежалыми конфетами. Она снова выглянула в окно. Август, раскаленное послеполуденное солнце висело высоко в небе.

Магазин находился на крутом красно-глиняном берегу, подъем начинался прямо от ручья. С одной стороны от магазина стояла большая разрушающаяся мельница, которой никто не пользовался уже лет шесть или семь. С другой – шаткая плотина из посеревшего дерева отводила в запруду воду из ручья, бежавшего сквозь лес и напоминавшего матово-оливковую ленту. Приезжающие на пикник должны были заплатить в магазине доллар за право отдыхать на берегу и ловить рыбу в пруду над плотиной. Как-то раз женщина тоже пошла порыбачить в этом пруду, но поймала лишь пару тощих костлявых зубаток да двух щитомордников. Как же она вопила, когда вытащила их из воды, извивающихся, блестящих на солнце слизистыми телами, с разинутыми, насаженными на крючок губами. В тот же миг, бросив удочку, она рванула обратно в магазин и весь остаток душного влажного дня утешалась разглядыванием киношных журналов и бутылкой бурбона.

Глядя на детей, плескавшихся в воде, она вспомнила об этом, посмеялась над воспоминанием, но те извивающиеся существа и теперь внушали ей страх.

Вдруг у нее за спиной раздался робкий голос:

– Мисс?..

Она вздрогнула от неожиданности, испуганно дернулась и развернулась, свирепо глядя на вошедшего.

– Не смейте подкрадываться!.. Ах… Тебе чего, малышка?

Маленькая девочка указала на старомодную стеклянную витрину с выставленными в ней дешевыми конфетами – мармеладным горошком, круглыми леденцами, мятными палочками и твердой карамелью. Девочка указывала на конфету, которую хотела получить, а продавщица доставала ее из-под стекла и бросала в маленький пакет из коричневой бумаги, внимательно наблюдая при этом за тем, как девочка выбирает свои покупки. Кого-то она ей напоминала. Дело было в глазах – блестящих, как стеклянные шарики, и бледно-синих, как небо. Волосы у девочки ниспадали почти до плеч – красивые, медового цвета. Ноги, лицо, руки загорели чуть ли не до черноты. Женщина поняла, что девочка очень много времени проводит на солнце. Она не могла отвести от нее взгляд.

Подняв голову от витрины, девочка робко спросила:

– У меня что-то не в порядке? – Она окинула взглядом свое платье – не порвалось ли.

Женщина смутилась, быстро опустила глаза и начала заворачивать край бумажного пакета.

– Нет-нет, все нормально.

– Хорошо, а то я подумала, что-то не так: вы на меня так странно смотрели. – Девочка, судя по всему, успокоилась.

Передавая девочке пакет, женщина склонилась над прилавком и коснулась ее волос – не смогла удержаться: они казались густыми и мягкими, как шоколадное масло.

– Как тебя зовут, малышка? – спросила она.

Девочка немного испугалась.

– Элейн, – ответила она, схватила пакет, положила на прилавок несколько согревшихся в руке монет и быстро пошла к выходу.

– Пока, Элейн! – крикнула ей вслед женщина, но девочка уже вышла из магазина и бежала через мост, чтобы присоединиться к своим друзьям.

«Вот черт, – подумала женщина, – у этой девчушки глаза точно как у него. Эти проклятые глаза». Она уселась в кресло, стоявшее в углу, сделала последнюю затяжку и, бросив окурок на голый пол, с силой раздавила его. Потом опустила голову на колени и, разморенная жарой, задремала. «Господи, – бормотала она в полусне, – эти глаза, эти проклятые болячки…»

Ее разбудили четверо мальчишек, которые в диком возбуждении метались по магазину, один из них тряс ее за плечо.

– Проснитесь! – вопили они. – Проснитесь!

Она открыла глаза, но некоторое время не могла сфокусировать взгляд. Щеки у нее были горячими. Болячки во рту горели огнем. Она осторожно провела по ним языком.

– Что? Что такое? – спросила она. – Что случилось?

– Простите, леди, у вас есть телефон или машина? – воскликнул один из взбудораженных мальчиков.

– Нет, нету, – ответила она, окончательно проснувшись. – А что такое? Что стряслось? Уж не рухнула ли плотина, а?

Мальчики прыгали вокруг нее. Они были слишком взволнованы, чтобы стоять на месте, поэтому беспрерывно подскакивали и причитали:

– Ой, ну что же нам делать?! Она умрет! Умрет!

Женщина разозлилась.

– Да что, черт вас побери, случилось-то? А ну, быстро говорите!

– Девочку змея укусила, – прорыдал маленький щекастый мальчишка.

– Господи помилуй! Где?

– Там, в ручье! – Он махнул рукой в сторону окна.

Женщина выскочила из магазина, почти перелетела через мост и бросилась дальше по устланному галькой берегу. В конце пляжа собралась толпа народу. Одна из учительниц воскресной школы носилась вокруг и кричала, как безумная. В сторонке сгрудились дети, в ужасе, остановившимся взглядом уставившись на то, что нарушило их праздник.

Растолкав всех, женщина протиснулась вперед и увидела лежавшего на песке ребенка. Это была девочка с глазами, как синие блестящие стеклянные шарики.

– Элейн, – позвала ее женщина.

Внимание присутствующих переключилось на вновь прибывшую. Та встала возле ребенка на колени и осмотрела ранку. Она уже начинала опухать, и кожа меняла цвет. Девочка дрожала, плакала и била себя ладошкой по голове.

– У вас нет машины? – спросила женщина у одной из школьных учительниц. – На чем же вы сюда приехали?

– Мы пришли пешком, – ответила за нее другая учительница, в глазах у которой застыли страх и растерянность.

Женщина гневно всплеснула руками.

– Слушайте, – сказала она, – с этим ребенком… это не шутки, девочка может умереть.

Все уставились на нее. Что они могли сделать? Они были бессильны – три глупые женщины и куча ребятишек.

– Ладно, ладно! – крикнула женщина и, обращаясь к мальчикам, скомандовала: – Вы бегите к дому и поймайте двух-трех кур. А вы, женщины, пошлите кого-нибудь в город за врачом. Живей, живей! Нельзя терять ни минуты.

– Но чем можно помочь девочке прямо сейчас? – спросила одна из учительниц.

– Сейчас покажу, – ответила женщина.

Стоя на коленях рядом с ребенком, она снова осмотрела укус. Кожа вокруг него вздулась еще больше. Ни секунды не колеблясь, женщина склонилась и припала к ранке губами. Она отсасывала и отсасывала яд, каждые несколько секунд поднимая голову и сплевывая скапливавшуюся во рту слюну. Возле нее остались лишь несколько детей и одна учительница, которые, словно завороженные, с ужасом и восхищением, неотрывно смотрели на нее. Лицо девочки стало белым, как мел, она теряла сознание. Женщина в очередной раз сплюнула слюну, смешанную с ядом, и наконец, поднявшись на ноги и подбежав к ручью, начала прополаскивать рот, яростно булькая водой.

Прибежали дети с курами, тремя большими жирными курами. Женщина схватила одну из них, зажала между колен и большим складным ножом вспорола ей горло – горячая кровь брызнула во все стороны.

– Кровь вытянет весь яд, какой там еще остался, – объяснила она.

Когда курица позеленела, она зарезала вторую и приложила ее к ранке на теле девочки.

– А теперь, – сказала женщина, – давайте возьмем и перенесем ее в дом. Там будем ждать врача.

Дети с готовностью подбежали, аккуратно подняли девочку и общими усилиями понесли к дому. Когда они переходили мост, учительница сказала:

– Я даже не знаю, как мы сможем вас отблагодарить. Это было так… так…

Женщина оттолкнула ее и быстро побежала вперед. От яда болячки во рту горели огнем, и при мысли о том, что она сделала, ей стало плохо.

Мотылек в пламени

Часть I

Всю вторую половину дня Эм пролежала на кровати со стальной рамой, укрыв ноги лоскутным одеялом. Она просто лежала и думала. Погода испортилась, стало холодно, насколько может быть холодно в Алабаме.

Джордж и остальные мужчины со всей округи отправились на поиски безумной старухи Сейди Хопкинс, сбежавшей из тюрьмы. «Бедная старая Сейди, – думала Эм, – каково ей мотаться по этим полям и болотам. Говорят, когда-то она была очень славной девочкой, но, наверное, связалась с неправильными людьми. И совсем съехала с катушек».

Эм посмотрела в окно своей хижины; небо было темным, аспидно-серым, и поле выглядело так, будто замерзло бороздами. Она плотнее завернулась в одеяло. Конечно, здесь было одиноко, на четыре мили вокруг – ни одного другого дома, с одной стороны – поля, с другой – болото и лес. Ей подумалось: может, она родилась такой, одинокой, как другие люди рождаются слепыми или глухими?

Она окинула взглядом маленькую комнату, в четырех стенах которой была замкнута, и прислушалась к тиканью дешевого будильника: тик-так, тик-так.

Внезапно по спине у нее поползли мурашки от какого-то странного чувства – чувства необъяснимого страха и ужаса. Кожу на голове стало покалывать. Словно ослепительная вспышка света, в голове пронеслось: кто-то наблюдает за ней, кто-то стоит совсем рядом и смотрит на нее холодным, расчетливым безумным взглядом.

С минуту она лежала так тихо, что слышала даже стук собственного сердца, а тиканье будильника казалось таким громким, будто кто-то бил кувалдой по пустой трубе. Эм знала, что не склонна к фантазиям, и не сомневалась: какая-то причина для страха была, это подсказывала ей интуиция, и ощущение было таким явным и живым, что заполняло все ее существо.

Она медленно встала и обвела взглядом комнату, но ничего не увидела; тем не менее она чувствовала, что кто-то смотрит на нее, следит за каждым ее движением.

Схватив первое, что попалось под руку, – сосновое полено для разжигания очага, она уверенным голосом произнесла:

– Кто тут? Что тебе надо?

Ответом ей была лишь ледяная тишина. Несмотря на холод, Эм почувствовала, как жар разливается по всему телу, щеки у нее запылали.

– Я знаю, что ты здесь! – истерически закричала она. – Что тебе нужно? Почему ты прячешься? А ну, выходи, трус…

И тут она услышала позади себя голос, усталый и испуганный:

– Эм, это всего лишь я – Сейди, ты меня знаешь, Сейди Хопкинс.

Эм резко развернулась. Стоявшая перед ней женщина была полуголой, растрепанные волосы обрамляли исцарапанное, все в ссадинах лицо, ноги перепачканы кровью.

– Эм, – умоляюще произнесла она, – помоги мне. Пожалуйста. Я устала и страшно хочу есть. Спрячь меня где-нибудь. Не дай им меня схватить. Пожалуйста, прошу тебя. Они линчуют меня, потому что думают, будто я сумасшедшая. А я не сумасшедшая, ты же меня знаешь, Эм. Ну пожалуйста, Эм! – Она плакала.

От потрясения Эм оцепенела и была не в силах отвечать. Она попятилась, села на край кровати и наконец сказала:

– Что ты тут делаешь, Сейди? Как ты вошла?

– Вошла через заднюю дверь, – ответила сумасшедшая. – Мне нужно где-нибудь спрятаться. Они идут сюда через болота и скоро найдут его. Ох, я не хотела этого, Эм, не хотела. Бог свидетель, не хотела.

Эм тупо смотрела на нее.

– Ты о чем это? – спросила она.

– Ну, о мальчишке Хендерсоне, – рыдала Сейди. – Он нагнал меня в лесу. Схватил, стал издеваться и закричал, подзывая остальных. Я не знала, что делать; я испугалась и толкнула его, он упал на спину, а я прыгнула на него и стала бить по голове большим камнем – просто не могла остановиться. Я хотела только вырубить его, а потом посмотрела – О ГОСПОДИ!

Сейди прислонилась к двери и сдавленно захихикала, а потом разразилась громким смехом. Вскоре всю комнату заполнил ее дикий, истерический хохот. Уже наступили сумерки, и языки пламени, плясавшие в каменном очаге, отбрасывали причудливые тени на стены и потолок. Они плясали и в черноте безумных глаз женщины, подстегивая, казалось, ее истерику, доводя до еще большего неистовства.

Эм сидела на кровати, охваченная ужасом, оцепеневшая, в глазах застыли ошеломление и страх. Казалось, Сейди своим темным зловещим смехом гипнотизирует ее.

– Но ты же позволишь мне остаться, правда, Эм? – пронзительно взвизгнула женщина, а потом посмотрела прямо в глаза Эм и перестала смеяться. – Пожалуйста, Эм, – взмолилась она. – Я не хочу, чтобы меня поймали. Не хочу умирать, я жить хочу. Это они виноваты, они сделали меня такой, какая я есть.

Она посмотрела на огонь, понимая, что все равно придется уйти. А потом спросила:

– Эм, какую часть болота они не собираются прочесывать сегодня?

Глаза Эм жгли истерические слезы. Подумав, она выпрямилась и ответила:

– До завтра они не будут прочесывать участок Хокинса. – Солгав, она почувствовала, как у нее подскочил к горлу желудок, словно сама она стремительно падала сквозь тысячу лет.

– До свидания, Эм.

– До свидания, Сейди.

Сейди вышла через переднюю дверь, и Эм провожала ее взглядом до тех пор, пока она не дошла до края болота и не скрылась в темной чащобе леса.

Часть II

Эм рухнула на кровать, разрыдалась и рыдала, пока не забылась в лихорадочном сне. Очнулась она от того, что где-то рядом разговаривали мужчины. Она выглянула в темный двор и увидела подходивших к дому Джорджа и Хэнка Симмонсов и Бони Йарбера.

Эм быстро вскочила, схватила влажное полотенце и обтерла лицо, потом подкрутила фитиль в лампе на кухне, села на стул и, когда мужчины вошли, сделала вид, что читает.

– Привет, детка, – сказал Джордж, целуя ее в щеку. – Эй, да ты вся горишь. Ты нормально себя чувствуешь?

Она лишь кивнула.

– Привет, Эм, – поздоровались двое других мужчин.

Она не потрудилась ответить. Сидела и читала. Мужчины попили воды из графина.

– Вода – это, конечно, хорошо, – сказал Джордж. – Но как насчет того, чтобы добавить в нее немного чего-нибудь покрепче, ребята? – Он ткнул Бони локтем.

Эм вдруг отложила журнал и осторожно обвела мужчин взглядом.

– Вы… вы… – Голос ее немного дрожал. – Вы нашли Сейди?

– Да, – ответил Джордж. – Мы нашли ее в трясине на заболоченном участке Хокинса. Она утонула – думаю, покончила с собой. Но давайте не будем об этом говорить, это было ужасно. Это было…

Он не успел закончить фразу – Эм вскочила из-за стола, опрокинув лампу, и убежала в спальню.

– Интересно, какая муха ее укусила? – удивился Джордж.

Знакомый незнакомец

– И еще, Бьюла! – крикнула Нэнни. – Прежде чем уйдешь, зайди сюда и поправь мне подушки, эти кресла-качалки такие неудобные.

– Ага, мэм, щас зайду.

Нэнни тяжело вздохнула, взяла газету и пролистала первые страницы, пока не дошла до рубрики «Жизнь общества», а точнее, до колонки местных новостей, поскольку общества как такового в Колинвилле не было.

– Посмотрим-посмотрим, – сказала она, поправляя очки в роговой оправе на внушительном носу. – «Мистер и миссис Йэнси Бейтс собираются в Мобайл навестить родственников». Невелика новость, люди постоянно навещают друг друга, – пробормотала она себе под нос и перешла к объявлениям о смертях, ей всегда доставляло мрачное удовольствие читать этот раздел. День за днем люди, которых она знала всю жизнь, мужчины и женщины, с которыми она вместе росла, умирали один за другим, и она гордилась тем, что сама до сих пор жива, между тем как они, холодные и неподвижные, лежат в своих могилах.

Бьюла вошла в комнату, приблизилась к креслу-качалке, в которой сидела и читала газету мисс Нэнни, вынула подушки из-за спины престарелой хозяйки, взбила их и снова подложила поудобнее ей под спину.

– Так гораздо лучше, Бьюла. Ты же знаешь, что в это время года у меня всегда разыгрывается ревматизм. Это так болезненно, и я чувствую себя такой беспомощной, да, совершенно беспомощной.

Бьюла кивнула понимающе и сочувственно.

– Ага, мэм, уж я знаю, каково это. У меня дядя был, так он раз чуть не помер от этого.

– Слушай, тут в газете написано, что старик Уилл Ларсон умер. Странно, что никто не пригласил меня на похороны и даже не сообщил о его смерти. А ведь мы с ним когда-то были друзьями, знаешь ли, Бьюла, очень хорошими друзьями. – Она игриво покачала головой, подразумевая, конечно, что Уилл Ларсон был одним из легиона ее воображаемых поклонников.

– Ну, – сказала Бьюла, посмотрев на старинные напольные часы, стоявшие у стены, – лучше мне уже пойти к доку за вашим снадобьем. А вы сидите здесь – я мигом.

Она исчезла за дверью, и минут через пять Нэнни услышала, как хлопнула входная дверь. Она снова принялась за газету, попытавшись сосредоточиться на редакционной статье, потом – на статье о предполагаемом строительстве новой мебельной фабрики, но какая-то непреодолимая сила вновь и вновь притягивала ее к разделу некрологов. Она перечла все два или три раза. Да, она знала всех усопших.

Нэнни перевела взгляд на яркие красные и синие языки пламени, плясавшего в камине. Сколько же раз вглядывалась она в этот очаг? Сколько раз холодными зимними утрами вылезала из-под своего пестрого лоскутного одеяла, допрыгивала по ледяному полу до камина и мучительно разжигала его? Тысячи! Она всегда жила в этом доме на главной улице, как до нее ее отец, а до него – его отец. Они были первыми поселенцами, и она гордилась своим наследием. Но все это было уже в прошлом, мать и отец умерли, а старые друзья уходили постепенно, неторопливо, почти незаметно, и едва ли кто-нибудь задумывался о том, что это уходит своего рода династия, династия старой южной аристократии – поселение, деревня, город… Они уходили в ночи, крохотные фитильки их жизней задувала чужая невидимая сила.

Нэнни сбросила газету с колен и закрыла глаза. Тепло и духота в комнате клонили ко сну. И она почти было уже заснула, когда ее разбудил бой дедовских часов: один, два, три, четыре…

Она подняла голову и ощутила какой-то смутный страх: ей почудилось, будто в комнате, кроме нее, кто-то есть. Она потянулась за очками и, надев их, окинула комнату взглядом. Вроде бы все оставалось на своих местах, и стояла мертвая тишина, не было слышно даже, как по улице проезжают машины.

Но когда ее взгляд сфокусировался, она увидела его. Он стоял прямо перед ней. Она даже слегка задохнулась от неожиданности.

– Ах! – воскликнула она. – Это вы?

– Значит, вы меня узнали? – спросил молодой человек.

– Ваше лицо кажется мне знакомым. – Ее голос звучал спокойно, разве что немного удивленно.

– Ничего странного. – Молодой человек говорил уверенно. – Я очень хорошо вас знаю. Помню, видел однажды, когда вы были еще совсем маленькой девочкой, вы были очаровательным ребенком. Разве вы не помните, как я приходил к вашей матери?

Нэнни посмотрела на него тяжелым взглядом.

– Нет, не помню, вы не могли знать мою маму, вы слишком молоды. Я сама уже старуха, а моя мать умерла еще до вашего рождения.

– О, нет-нет. Нет. Я очень хорошо помню вашу мать. Очень разумная женщина. Вы чем-то на нее похожи. Нос, глаза, и у обеих одинаковые белые волосы. Весьма примечательно, весьма! – Мужчина смотрел на нее сверху вниз, у него были очень черные глаза и очень яркие красные губы, словно он накрасил их помадой. Молодой человек показался старой женщине привлекательным, ее манило к нему.

– Теперь я вас вспоминаю. Да, конечно, я была еще совсем маленькой девочкой. Но я вас помню, как-то раз вы пришли и разбудили меня очень поздно, очень поздно той ночью… – Она вдруг ахнула, искорка узнавания и ужаса промелькнула в ее глазах. – Той ночью, когда умерла моя мать!

– Совершенно верно. А у вас выдающаяся память для вашего возраста! – Он намеренно подчеркнул последние слова. – Но вы видели меня с тех пор еще много раз. В ночь, когда ушел ваш отец, и бессчетное число раз потом. Да, да, конечно, мы виделись с вами много раз, и только теперь, в этот момент, нам предстоит познакомиться. Кстати, я только на днях разговаривал с вашим старым другом Уиллом Ларсоном.

Лицо Нэнни побелело, глаза стало нестерпимо жечь, она не могла отвести их от лица мужчины. Она не хотела, чтобы он прикасался к ней: до тех пор пока он ее не коснется, она в безопасности. Наконец она произнесла глухим голосом:

– Тогда вы, должно быть…

– Давайте, милая дама, не будем отклоняться в сторону, – перебил он. – Все будет совсем не так страшно, в сущности, это весьма приятное ощущение.

Она вцепилась в подлокотники кресла и начала судорожно раскачиваться.

– Убирайтесь, – хрипло прошептала она. – Убирайтесь, не смейте ко мне прикасаться! Нет, не теперь! Неужели это все, что я получила от жизни? Это несправедливо. Отойдите! Пожалуйста!

– О! – Элегантный молодой человек рассмеялся. – Мадам, вы ведете себя как ребенок, которому дают касторку, уверяю вас, это ничуточки не неприятно. Просто наклонитесь ко мне, ближе, дайте поцеловать вас в лоб, это будет совершенно безболезненно, вы почувствуете себя такой спокойной и умиротворенной, это все равно что заснуть.

Нэнни отпрянула назад, насколько позволяло кресло. Его накрашенные алые губы все приближались. Ей хотелось закричать, но она не могла даже вздохнуть. Никогда не думала она, что это будет вот так. Она забилась как можно глубже в кресло и плотно прижала к лицу подушку. Но мужчина был силен, она чувствовала, как он вырывает подушку у нее из рук. Его лицо, пухлые губы, эротичный взгляд… Он напоминал гротескное воплощение образа любовника.

Нэнни услышала, как хлопнула входная дверь, и закричала что было мочи:

– Бьюла, Бьюла, Бьюла!

Послышался топот. Она отбросила подушку. Над ней склонялось лицо глядевшей сверху чернокожей женщины.

– Где болит, мисс Нэнни? Худо вам? Хотите, чтоб я позвонила доку?

– Где он?

– Где – кто, мисс Нэнни? Вы про кого?

– Он был здесь, я видела его, он приходил за мной. Ах, Бьюла, говорю тебе, он был здесь.

– Ох, мисс Нэнни, опять у вас эти кушмары.

Фиолетовая искра истерики погасла в глазах Нэнни, она отвела взгляд от встревоженной Бьюлы. Огонь в камине медленно затухал, зловеще вспыхивали последние язычки пламени.

– Кошмар? На этот раз лишь кошмар? Хотела бы я знать.

Луиза

I

Этель украдкой открыла дверь в темный коридор, посмотрела направо, налево. Никого не было, она с облегчением вздохнула, вышла и закрыла за собой дверь. Ну что ж, по крайней мере она проверила, и единственное, что удалось выяснить, так это то, что Луиза либо хранит свою корреспонденцию не здесь, либо сжигает ее. «Все, должно быть, уже внизу, обедают, – подумала она, – скажу, что у меня страшно болела голова».

Она тихонько спустилась по лестнице, быстро пересекла просторный вестибюль, потом террасу и вошла в столовую. В комнате звенели голоса смеющихся и болтающих девочек. Никем не замеченная, она заняла место рядом с мадам, за четвертым столом умеренно претенциозного обеденного зала Академии для девушек мисс Берк.

В ответ на вопросительный взгляд мадам она солгала:

– У меня чудовищно болела голова, я прилегла отдохнуть и, должно быть, задремала, поэтому не услышала колокольчика на обед.

Она говорила с безупречной гладкостью и правильностью интонаций, коих мисс Берк добивалась от всех своих учениц, – юная леди семнадцати лет от роду, с родословной, материальным достатком и, разумеется, в высшей степени блестящим умом. Большинство ее однокашниц, однако, считали Этель весьма глупой в том, что касалось повседневной жизни. Этель же возлагала вину за свою непопулярность на Луизу Симон – француженку, обладавшую изысканной красотой.

Луиза была признана всеми в Академии «первой леди». Девушки ее боготворили, а преподаватели ревниво восхищались как ее умом, так и почти неправдоподобной красотой. Она была высокой, восхитительно сложенной, с темно-оливковой кожей. Гагатово-черные волосы обрамляли лицо и пышными волнами струились к плечам – при определенном освещении они излучали синеватый ореол. Ее глаза, как воскликнула однажды мадам наставница четвертого стола в порыве восхищения, были черны как ночь. Ее искренне любили все – все, кроме Этель и, вероятно, самой мисс Берк, которой не очень нравилось, что девушка оказывает на всю школу такое влияние. Она не считала, что это хорошо как для школы, так и для самой девушки. У Луизы были превосходные рекомендации из «Пти эколь» во Франции и Ментонской академии в Швейцарии. Мисс Берк не встречалась с ее родителями, которые жили в своем шале в Женеве. Все формальности были исполнены при посредничестве некоего мистера Николла, американского опекуна Луизы, от которого мисс Берк ежегодно получала и чек на оплату ее обучения. Луиза приехала в начале осеннего семестра, и через пять месяцев уже вся Академия буквально ела у нее из рук.

Этель презирала эту Симон, которая, по слухам, являлась дочерью французского графа и корсиканки – наследницы богатых родителей. Все в ней было ей ненавистно – ее внешность, ее популярность, малейшие особенности ее характера и манеры поведения. И Этель даже сама не могла понять – почему. Не только из ревности, хотя ревность играла значительную роль, не потому, что она думала, будто Луиза втайне смеется над ней или ведет себя так, словно ее вовсе не существует. Дело было в чем-то другом. У Этель имелись насчет Луизы подозрения, которые никому другому даже в голову не приходили, и она была решительно настроена выяснить, справедливы ли они. Вероятно, Луиза окажется вовсе не такой уж замечательной. Пусть сегодня Этель ничего не нашла в ее комнате, даже какого-нибудь письма – вообще ничего, но она улыбалась, глядя через весь зал на стол, за которым Луиза, весело смеясь и болтая, являла собой центр всеобщего внимания, потому что вечером собиралась кое о чем поговорить с мисс Берк.

II

Старинные напольные часы в приемной мисс Берк, где в нервном ожидании стояла Этель, пробили восемь. При тусклом освещении углы комнаты тонули в темноте – вся атмосфера приемной была холодной и сугубо викторианской. Этель ждала у окна, глядя на первый в этом году снегопад, укрывавший белым серебристым покровом голые деревья и пыльную землю. «Надо будет когда-нибудь написать об этом стихотворение – Этель Пендлтон. «Первый снегопад». Она вымученно улыбнулась и села на стул с гобеленовой обивкой.

На другом конце приемной открылась дверь, и из личной гостиной мисс Берк появилась Милдред Барнетт.

– Доброй ночи, мисс Берк, и огромное спасибо за помощь.

Этель вышла из тени и быстро пересекла приемную. У двери, ведущей в гостиную мисс Берк, она задержалась и сделала глубокий вдох. Она отдавала себе отчет в том, что собирается сказать, – в конце концов, мисс Берк должна знать о ее подозрениях. Этель убеждала себя, что делает это ради блага школы – не более того. Но в глубине души знала, что обманывает себя. Она тихо постучалась и подождала, пока не услышала высокий голос мисс Берк:

– Входите, пожалуйста.

Мисс Берк сидела перед камином с маленькой фарфоровой чашечкой кофе в руке. Другого света в комнате не было, и, усаживаясь на мягкую подушку у ног мисс Берк, Этель подумала, что все это чем-то напоминает мирную идиллическую сценку с рождественской открытки.

– Как мило с вашей стороны навестить меня, Этель, дорогая. Могу ли я быть вам чем-нибудь полезна?

Этель чуть не рассмеялась, настолько забавной и ироничной была ситуация. Через пятнадцать минут эта пожилая невозмутимая дама испытает глубокое потрясение.

– Мисс Берк, я случайно узнала кое-что, несомненно, требующее вашего безотлагательного внимания. – Она тщательно выбирала слова и произносила их с той интонацией, которую мисс Берк искренне считала правильной и благородной. – Это касается Луизы Симон. Видите ли, друг нашей семьи, врач, недавно позвонил мне сюда, в школу, и…

Мисс Берк отставила чашечку и в полном изумлении слушала историю, которую рассказывала Этель. Ее величественное лицо раскраснелось. В какой-то момент она прервала девушку, воскликнув:

– Но это не может быть правдой, Этель! В процессе оформления я имела дело с человеком, безусловно заслуживающим доверия, неким мистером Николлом, разумеется, ему известно, что мы никогда не допустили бы подобной… подобной ужасной вещи!

– Я уверена, это правда! – воскликнула Этель, раздраженная недоверием. – Я клянусь! Позвоните завтра этому мистеру Николлу и спросите его, скажите, что подобная ситуация нетерпима и угрожает устоям вашей школы, если я окажусь права. А я знаю, что права. Нет, не полагайтесь только на мистера Николла. Есть ведь официальные учреждения…

И мисс Берк кивнула. Ее убежденность и потрясение росли с каждой минутой. В комнате слышались только голос Этель, мягкое потрескивание горящих поленьев и тихий шепот невидимого снега, падающего на оконный карниз.

III

Только одна тусклая лампочка горела в коридоре, когда Этель подходила к своей комнате. Сигнал отбоя был дан добрый час назад, свет выключили. Придется раздеваться в темноте. Войдя к себе, она в первый же миг поняла: что-то не так. Этель точно знала, что в комнате не одна.

– Кто здесь? – спросила она испуганным шепотом и с ужасом подумала: «Это Луиза. Она каким-то образом обнаружила… узнала… и вот она здесь».

Потом послышался шелест шелкового платья, заглушивший стук ее сердца, и кто-то крепко схватил ее за плечо.

– Это я, Милдред.

– Милдред Барнетт?

– Да, я пришла, чтобы остановить то, что ты собираешься сделать!

Этель попыталась рассмеяться, но смех застрял где-то в горле, и вместо этого она закашлялась.

– Не имею ни малейшего, даже самого отдаленного представления, о чем ты говоришь. Что остановить?

Но она и сама слышала фальшь в своем голосе и была напугана.

Милдред тряхнула ее.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! Сегодня ты ходила к мисс Берк, и я подслушала ваш разговор. Быть может, это и не самый благородный поступок, но я рада, что таким образом сумею спасти Луизу от той напраслины, которую ты на нее возвела.

Этель попыталась сбросить с себя руку обвинительницы.

– Прекрати! Ты делаешь мне больно!

– Ты ведь солгала, признайся! – Голос Милдред хрипел от ярости.

– Нет… нет… это правда, клянусь. Мисс Берк собирается официально выяснить, правда ли это, тогда увидишь сама. И не будешь больше думать, что маленькая мисс Симон такая уж расчудесная!

Милдред отпустила руку Этель.

– Знаешь, мне совершенно все равно, правда это или нет. Ты ведь даже не учишься в одном классе с этой девочкой. – Она помолчала, тщательно подбирая слова. – Послушай моего совета: пойди к мисс Берк и скажи, что ты солгала, иначе я не поручусь за твое здоровье, Этель Пендлтон. Ты играешь с огнем!

С таким прощальным словом она открыла дверь и громко захлопнула ее за собой.

Этель стояла в пугающей темноте и дрожала. Не из-за Луизы – та ее ничуть не беспокоила – из-за остальных. Милдред наверняка всем расскажет. Этель вдруг поняла, что сейчас заплачет.

IV

Мисс Берк лежала на диване у себя в гостиной, ее голова высоко покоилась на большой розовой шелковой подушке. Плотно прижав ладони к глазам, она старалась унять тупую боль, которая терзала натянутые нервы.

Мисс Берк с содроганием представляла себе, что было бы, если бы Этель поделилась новостью не с ней, а с остальными ученицами, а те, в свою очередь, – со своими родителями. Да, Этель можно поздравить.

Когда Этель входила в личные владения директрисы, часы в приемной били пять. Тусклое зимнее солнце исчезло, и серые январские сумерки слабо пробивались сквозь щель в тяжелых оконных шторах. Девушка заметила, что мисс Берк пребывает в смятении.

– Добрый день, дорогая, – произнесла она усталым сдавленным голосом.

– Вы хотели меня видеть? – Этель решила держать себя по крайней мере внешне как можно более невинно.

Мисс Берк раздраженно отмахнулась.

– Давайте перейдем сразу к делу. Вы были правы. Я позвонила мистеру Николлу и потребовала полного отчета о родителях девушки. Ее мать – американская негритянка, мулатка, если быть точной, с Запада. Она танцевала когда-то в парижском варьете, а потом вышла замуж за богатого французского аристократа Алексиса Симона. Так что Луиза, как вы и предполагали, – цветная. Кажется, по-научному это называется квартеронка. К большому сожалению. Но ситуация, естественно, недопустимая, как я и объяснила мистеру Николлу. Разумеется, я поговорила с Луизой и обрисовала ей создавшееся положение насколько могла деликатно… Ах, к чему вдаваться в подробности?

Она посмотрела на Этель так, словно искала сочувствия, но единственное, что увидела, это девичье лицо с губами, поджатыми в триумфальной злобной улыбке. Мисс Берк внезапно со всей очевидностью осознала, что сыграла на руку этой ревнивой девушке, и резко сказала:

– Оставьте меня, пожалуйста.

Когда Этель ушла, мисс Берк, все так же лежа на диване, стала с жестокой ясностью вспоминать все, что сказала ей Луиза в свое оправдание. Какое это имеет значение? Она не похожа на цветную. Она не менее умна и обаятельна, чем любая другая девушка, и при этом лучше образованна, чем другие. Здесь ей было хорошо. И разве Америка не демократическая страна?

Мисс Берк попыталась успокоить себя тем, что поступила так, как должна была поступить, – в конце концов, у нее привилегированная школа. И ее обманом заставили принять эту девочку. Но какой-то внутренний голос продолжал твердить, что она не права, а права Луиза.

V

Было пять часов, Этель лежала на кровати, уставившись в потолок и стараясь не думать ни о чем и ничего не слышать. Ей хотелось заснуть и все забыть.

Внезапно послышался тихий стук в дверь. Потом дверь отворилась, на пороге появилась Луиза Симон.

Этель зажмурилась – на такое она не рассчитывала.

– Чего ты хочешь? – не поворачивая головы, обратилась она к потолку.

Красивая девочка стояла возле кровати и сверху смотрела прямо в лицо Этель. Та чувствовала на себе взгляд черных глаз и знала, что в них застыли слезы.

– Я пришла спросить, почему ты так со мной поступила? Я настолько тебе не нравлюсь?

– Я тебя ненавижу.

– Почему? – Луиза спросила это совершенно серьезно.

– Не знаю. Пожалуйста, уйди, оставь меня в покое!

Она слышала, как Луиза открыла дверь.

– Ты странная девочка, Этель. Боюсь, я никогда не смогу этого понять. – И дверь закрылась.

Несколько минут спустя Этель услышала, как на подъездной аллее заурчал автомобильный мотор. Она подошла к окну и посмотрела вниз. Черный лимузин выезжал из каменных ворот, покидая территорию школы. Обернувшись, Этель увидела прямо перед собой лицо Милдред Барнетт, которая очень спокойно сказала:

– Ну что ж, Этель, ты победила – и одновременно потеряла все. Я предупреждала, что ты играешь с огнем. Да, Этель, в некотором роде ты устроила весьма впечатляющее представление – думаешь, мне следует поаплодировать?

Это для Джейми

Почти каждое утро, кроме воскресений, мисс Джули водила Тедди в парк. Тедди обожал эти ежедневные прогулки. Он брал с собой велосипед или какую-нибудь игрушку и развлекался, как хотел, пока мисс Джули, довольная, что избавилась от него, сплетничала с другими нянями и флиртовала с военными. Больше всего парк нравился Тедди по утрам, когда солнце было ласково теплым, а фонтаны извергали хрустальные струи.

– Тут все прямо как золотое, правда, мисс Джули? – спрашивал Тедди свою одетую во все белое и тщательно подкрашенную няню.

– Если бы! – бормотала мисс Джули.

Ночью накануне того дня, когда Тедди познакомился с мамой Джейми, прошел дождь, и утром парк был свежим и ярко-зеленым. Хотя к концу подходил уже сентябрь, утро казалось скорее весенним. Тедди в бурном восторге бегал по мощеным дорожкам. Он был то индейцем, то сыщиком, то разбойником, то сказочным принцем, то ангелом, он убегал от грабителей, продираясь сквозь кустарник, и был счастлив, что на целых два часа предоставлен самому себе.

Мальчик играл со своим ковбойским лассо, когда увидел ее. Она пришла по дорожке и села на одну из свободных скамеек. Сначала его внимание привлекла собака, которую она привела с собой. Он обожал собак, и ему страшно хотелось, чтобы у него тоже была собака, но папа сказал нет, потому что не хотел приучать к порядку щенка, а взять взрослую собаку – это уже совсем не то. У этой женщины была именно такая собака, какую ему всегда хотелось иметь, – жесткошерстный терьер размером чуть больше щенка.

Тедди, немного смущенный, медленно подошел к скамейке и погладил собачку по голове.

«Дружочек, хороший мальчик», – так ласково обращались к собакам в кино и в приключенческих рассказах, которые читала ему мисс Джули.

Женщина посмотрела на него. Тедди решил, что ей примерно столько же лет, сколько его маме, но у мамы не было таких красивых волос. Они были как золото, волнистые и мягкие на вид.

– Какой хорошенький песик. Вот бы мне такого!

Женщина улыбнулась и в этот момент показалась ему очень красивой.

– Он не мой, – сказала она. – Это собака моего маленького сына. – Голос у нее тоже был приятный.

Глаза у Тедди вмиг загорелись.

– У вас есть такой же сын, как я?

– Он немного постарше тебя. Ему девять лет.

– А мне уже восемь, ну, почти! – горячо воскликнул Тедди. На вид ему можно было дать меньше. Он был мал ростом для своего возраста и очень смугл. Его нельзя было назвать красивым ребенком, но подкупали дружелюбное выражение лица и непосредственная манера поведения. – А как зовут вашего сына?

– Джейми. Его зовут Джейми. – Казалось, ей доставляет удовольствие произносить это имя.

Тедди забрался на скамейку и сел рядом с ней. Песику хотелось поиграть, он все время прыгал на Тедди и скреб его ноги.

– Сидеть, Фриски, – скомандовала женщина.

– Это его так зовут? – спросил Тедди. – Ой, какое симпатичное имя. Он такой хорошенький песик. Если бы у меня была собака! Я бы каждый день приводил ее в парк, и мы бы тут играли, а вечером он сидел бы у меня в комнате, и тогда я разговаривал бы с ним, а не с мисс Джули, Фриски ведь было бы все равно, что я там говорю, правда?

Женщина рассмеялась низким и каким-то печальным смехом.

– Наверное, именно поэтому Джейми так обожает Фриски.

Тедди ласково прижал собаку к ноге.

– А Джейми бегает с ним в парке, они играют в индейцев и другие игры?

Улыбка сошла с лица женщины. Она отвела взгляд к бассейну, и Тедди на миг показалось, что она рассердилась на него.

– Нет, – ответила женщина, – нет, он не бегает с Фриски. Он только играет с ним на полу, потому что не может выходить из дому. Поэтому Фриски на прогулку вожу я. Джейми никогда не был в парке – он болен.

– Ой, я не знал. – Тедди покраснел. Вдруг он увидел, что по дорожке к ним приближается мисс Джули; мальчик знал, что она рассердится, если увидит, что он разговаривает с незнакомым человеком.

– Надеюсь, мы с вами еще увидимся, – сказал он. – Передайте от меня привет Джейми, мне нужно идти. А вы завтра снова сюда не придете?

Женщина улыбнулась, и он опять подумал: какая она милая и красивая, а потом бросился по дорожке навстречу мисс Джули, которая кормила хлебными крошками голубей. Обернувшись, он крикнул:

– До свидания, Фриски!

Волнистые волосы женщины ярко сияли на солнце.

Весь тот вечер он думал о женщине и ее сыне Джейми. Наверное, мальчик очень болен, если не может выходить из дома. А потом, лежа в постели, Тедди снова и снова представлял себе Фриски и надеялся, что на следующий день женщина снова придет с ним в парк.

Утром мисс Джули разбудила его, тряхнув за плечо и резко скомандовав:

– Вставай, лодырь! Сейчас же вылезай из постели, а то не пойдешь в парк.

Он тотчас спрыгнул с кровати и подбежал к окну. На улице было ясно, прохладно и пахло утренней свежестью. В парке сегодня будет так красиво!

– Ура! Ура! – закричал он и помчался в ванную.

– И что за бесенок вселился в этого ребенка? – в крайнем изумлении сказала мисс Джули, глядя на сияющего Тедди.

Когда они пришли в парк, Тедди улизнул от мисс Джули, разговорившейся с двумя другими нянями. Длинные извилистые дорожки парка были почти безлюдны. Чувствуя себя совершенно свободным, предоставленным самому себе, он пробрался через какие-то заросли, вышел к бассейну и увидел приближавшуюся по дорожке женщину с собакой.

Когда песик залаял на Тедди, она подняла голову.

– Привет, Тедди, – ласково сказала она.

Ему было приятно, что она запомнила его имя. Какая она добрая!

– Здравствуйте! Привет, Фриски!

Он сел на скамейку, и собака, запрыгнув ему на колени, стала тыкаться носом в ребра и лизать руки.

– Ой-ей, – визжал Тедди, – щекотно.

– Я жду тебя уже минут десять, – сказала женщина.

– Вы меня ждали?! – изумился мальчик, и от радости у него даже что-то сжалось внутри.

– Да, – рассмеялась она. – Мне нужно вернуться к Джейми не слишком поздно.

– Да, – поспешно и радостно согласился Тедди, – да, конечно, а как же! Он наверняка скучает без Фриски, пока тот гуляет в парке. Если бы Фриски был мой, я ни на минуту не отпускал бы его от себя.

– Но Джейми не посчастливилось так, как тебе, – сказала она. – Он не может бегать и играть.

Тедди нежно гладил собаку, прижимая холодный нос Фриски к разрумянившейся щеке. Он слышал, что собака, у которой нос холодный, здорова.

– А чем болен Джейми?

– Ну… – неопределенно протянула женщина. – Это что-то вроде простуды, тяжелой простуды.

– А, тогда он не может быть очень болен, – бодро сказал Тедди. – У меня столько раз была простуда, но я никогда не лежал в постели больше двух или трех дней.

Она едва заметно улыбнулась. Они сидели молча. Тедди ласкал песика у себя на коленях и мечтал вскочить и помчаться вместе с ним по зеленой лужайке, на которой стояла табличка «Траву не топтать».

Наконец женщина встала, подобрала поводок и сказала:

– Мне нужно идти.

– Вы уже уходите?

– Да, боюсь, мне пора. Я обещала Джейми, что скоро вернусь. Мне еще нужно дойти до табачной лавки и купить ему какие-нибудь журналы с комиксами. Если я не потороплюсь, он, чего доброго, позвонит в полицию!

– Ой! – горячо воскликнул мальчик. – У меня дома куча журналов с комиксами! Я завтра принесу какие-нибудь для Джейми.

– Хорошо, – сказала женщина. – Я ему скажу. Он обожает такие журналы. – И она зашагала по дорожке.

– Встретимся завтра здесь же, я принесу журналы. Очень много журналов! – крикнул мальчик ей вдогонку.

– Хорошо! – звонко крикнула она в ответ. – До завтра!

Глядя, как женщина исчезает из виду, он подумал: как, должно быть, чудесно иметь такую маму, как она, и такую собаку, как Фриски. Вот повезло Джейми. И тут он услышал резкий голос мисс Джули:

– Тедди, ау-у-у! Тедди, немедленно иди сюда! Мисс Джули уже тебя обыскалась. Непослушный мальчик, мисс Джули сердится на тебя.

Он со смехом развернулся и помчался ей навстречу что было сил, ощущая себя молодым побегом, гнущимся на ветру.

Тем вечером, поужинав и приняв ванну, он принялся подбирать журналы с комиксами. Ими были беспорядочно набиты его шкаф, сундучок из кедрового дерева и книжная полка. Кроме этих журналов в ярких обложках, остальные книги на полке были серьезными – Детская энциклопедия, детский «Сад стихов» и серия «Книги, которые должен прочесть каждый ребенок».

Тедди успел отобрать около тридцати самых последних выпусков, когда мама и папа пришли пожелать ему спокойной ночи. Мама была в длинном цветастом вечернем платье, надушенная, с цветком в волосах. Мальчик обожал этот сладковато-пряный запах гардений. Папа был в смокинге и держал в руке цилиндр.

– Ты зачем вытащил все эти журналы? – спросила мама.

– Это для друга, – ответил Тедди, надеясь, что мама не станет расспрашивать дальше. Потому что, если она узнает, все станет не таким таинственным и волнующим.

– Пойдем, Эллен, – нетерпеливо сказал папа. – Занавес поднимают в восемь тридцать, и мне надоело приходить на спектакль в разгар действия.

– Спокойной ночи, дорогой!

– Спокойной ночи, сын.

Он послал им воздушный поцелуй, когда они уже закрывали за собой дверь, и тут же вернулся к журналам. Взяв оберточную бумагу, в которой доставили из магазина его новый костюм, он неловко упаковал их в нее. Получившийся большой сверток обвязал грубой толстой веревкой. Потом отступил назад и осмотрел его. Чего-то не хватает, подумал он. Недостаточно красиво, не похоже на подарок.

Он пошел к столу, порылся в нем и достал коробку цветных карандашей. Чередуя красные и зеленые печатные буквы, написал: «ЭТО ДЛЯ, – потом заменил зеленый карандаш синим и закончил: – ДЖЕЙМИ – ОТ ТЕДДИ».

Оставшись доволен, он убрал пакет, прежде чем мисс Джули зашла, чтобы выключить свет и открыть окно.

На следующее утро, перед тем как отправиться в парк с мисс Джули, он достал свою большую красную педальную машину, положил в нее сверток и забросал его сверху игрушками. Когда они направлялись к парку, Тедди понял, что улизнуть от мисс Джули будет совсем нетрудно: на ней было ее лучшее платье, она очень волновалась и губы накрасила ярче, чем обычно. Это означало, что она собирается встретиться в парке с офицером О’Флаэрти, который был ее женихом, – по крайней мере мисс Джули так считала.

– Ну, Тэдди, беги играй, но не забудь, мисс Джули будет ждать тебя на детской площадке.

Он быстро – насколько позволяла тяжелая машина, которую приходилось тащить за собой и которая не позволяла срезать путь, – побежал к бассейну.

Фриски и женщина уже сидели на скамейке.

– Ну, вижу, сегодня ты вовремя, – рассмеялась она, увидев его.

Тедди подкатил машину к скамейке, повыбрасывал из нее игрушки и с гордостью продемонстрировал большой пакет с журналами.

– О, – воскликнула женщина, – какой большой пакет! Джейми не хватит времени все это прочесть. Тедди, он будет счастлив. Подойди сюда, дай я тебя поцелую.

Тедди немного покраснел, когда она целовала его в щеку.

– Ты очень славный мальчик, – ласково сказала она, вставая и запахивая пальто. – Вчера вечером нам пришлось отвезти Джейми в больницу.

– Значит, он не сможет читать комиксы? – озабоченно спросил Тедди.

– Сможет, – улыбнулась она, – конечно, сможет, и это скрасит ему время пребывания в больнице. Единственное, что меня беспокоит, сумею ли я донести все эти журналы. – Она подняла огромный пакет и устало вздохнула. Фриски прыгал вокруг, дергая поводок так, что женщина едва не уронила сверток.

– Прекрати, Фриски! – прикрикнул на него Тедди.

– Ну, Тедди, еще раз спасибо тебе. Сегодня я не могу долго задерживаться. – Она помахала ему рукой и пошла по дорожке. Фриски рвался назад к Тедди, натягивая поводок.

– А завтра вы придете? – крикнул Тедди.

– Не знаю… Может быть! – крикнула она в ответ и вскоре скрылась за поворотом дорожки.

Ему так хотелось побежать за ней, пойти с ней в больницу, познакомиться с Джейми, поиграть с Фриски и чтобы женщина еще раз поцеловала его в щеку и сказала, что он славный мальчик, но вместо этого он побрел на детскую площадку, где его ждала мисс Джули, и они отправились домой.

Придя в парк на следующий день, он пошел прямиком к той скамейке, но на ней никого не было. Он прождал полтора часа, когда его внезапно пронзило горькое чувство: она не придет, она не придет больше никогда, и он никогда больше не увидит ни ее, ни Фриски. Ему хотелось плакать, но он не позволил себе разреветься.

Следующий день был воскресеньем, так что в парк он не ходил. Утром его повели в церковь. Потом к ним в гости приехала бабушка и весь день хлопотала над ним.

– Если хочешь знать мое мнение, Эллен, ребенок болен, – сокрушалась она. – Он весь день странно ведет себя. Я дала ему денег, чтобы он пошел купил себе газированной воды, а он отказался, сказал, что хочет собаку, жесткошерстного терьера, которого назвал бы Фриски. Ну, не странно ли это?!

А вечером папа попытался разговорить его.

– Сын, ты хорошо себя чувствуешь? Если что-то не так, ты всегда можешь поделиться со мной.

Тедди поджал маленькие губки.

– Ну, это все из-за собаки, папа, из-за маленькой собачки, его зовут Фриски… Мама больного мальчика… Джейми… он…

В этот момент вошла мама.

– Билл, если мы собираемся к Эбботам, поторопись. Они ждут нас на коктейли к семи.

Папа встал, посмотрел на часы и сказал:

– Поговорим об этом в другой раз, сын. – Он вышел из комнаты, и вскоре после этого Тедди услышал, как хлопнула входная дверь.

Он лежал, растянувшись поперек кровати, и плакал, когда явилась мисс Джули. Она была очень взволнована, лицо у нее горело. Она обняла его и погладила по голове. То было первый раз в жизни, когда он видел, как она кого-то утешает. На миг она почти начала ему нравиться.

– Догадайся, что случилось, Тедди! Никогда не догадаешься. Знаешь, что произошло?

Он поднял голову и перестал плакать.

– Я не хочу догадываться. У меня совсем другое настроение. Мама и папа меня не любят, никто меня не любит… по крайней мере никто из тех, кого вы знаете.

Мисс Джули насмешливо улыбнулась.

– Ах, Тедди, какой же ты дурачок. Глупый мальчик… Впрочем, наверное, все мы через это проходим в твоем возрасте.

Ох уж эта мисс Джули с ее рассуждениями о возрастах.

– Ну, ты еще не догадался? Ладно, сама расскажу. Мистер О’Флаэрти попросил меня выйти за него замуж! – Ее лицо расплылось в улыбке.

– И вы согласились? – спросил мальчик.

Она протянула руку и продемонстрировала ему серебряное кольцо с аметистом – обручальное, как понял Тедди.

Потом она встала и заспешила в свою комнату. В тот вечер она не пришла ни уложить его в постель, ни открыть окно.

На следующий день он проснулся очень рано. Никто еще не вставал, даже мисс Джули, ни звука не доносилось ни из родительской спальни, ни из комнаты горничной. Он осторожно и тихо оделся, выскользнул из квартиры и прошел по длинному коридору к лестнице. Вызвать лифт он не решился.

В парке было холодно, красиво и безлюдно, если не считать мужчины, спавшего на скамейке. Он так скрючился и казался таким замерзшим, голодным и уродливым, что Тедди проскочил мимо, не решившись взглянуть на него еще раз.

Дойдя до бассейна, он сел на знакомую скамейку и решил сидеть там до тех пор, пока не придет мама Джейми с Фриски, даже если придется просидеть весь день.

Вода в бассейне была очень красивой. Он представил себе, что это великий океан и он отплывает на парусном судне, чтобы пересечь его, а где-то там, на берегу, прямо как в кино, играет оркестр.

Он сидел очень долго, прежде чем увидел первого наездника и понял, что уже довольно поздно, раз наездники выезжают на прогулку. После этого первого их количество стало быстро увеличиваться. Они проезжали мимо него, и он считал их. Наверняка среди них было много знаменитостей, но без мисс Джули он не мог их узнать и не отличал от обычных людей.

Следом начали появляться няни с колясками. Значит, было около десяти часов. Солнце уже светило в небе высоко и ярко. В его пригревающих лучах Тедди стало клонить ко сну.

Вдруг он услышал повизгивание и лай. Маленький жесткошерстный терьер запрыгнул на скамейку и уселся рядом.

– Фриски! Фриски! – закричал Тедди. – Это ты!

На другом конце поводка он увидел высокого худого мужчину и удивленно уставился на него.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил незнакомец.

– Тедди, – ответил мальчик тоненьким испуганным голоском.

Мужчина протянул ему конверт.

– Тогда это тебе.

Тедди взволнованно разорвал конверт. Письмо было написано изящным почерком с продолговатыми буквами, он с трудом разбирал их.

Дорогой Тедди!

Фриски теперь твой. Джейми хотел бы, чтобы он жил у тебя.

Подписи не было. Тедди долго вглядывался в письмо, пока перестал вообще что-либо видеть. Он обнял собаку и прижал ее к себе крепко, как только мог. Маме и папе он уж как-нибудь все объяснит.

Потом он вспомнил о мужчине, поднял голову и осмотрелся, но мужчина уже ушел; единственное, что увидел мальчик, – это дорожка, деревья, трава и бассейн с мерцавшей под утренним солнцем водой.

Люси

Люси появилась у нас благодаря маминой любви к южной кухне. Я проводил летние каникулы на Юге, у своей тети, когда мама написала ей письмо с просьбой найти для нее цветную женщину, которая умела бы хорошо готовить и согласилась бы приехать в Нью-Йорк.

Обшарив всю округу, тетя остановила выбор на Люси. Ее кожа была темно-оливковой, а лицо более утонченным и светлым, чем у большинства негров. Она была высокой и в меру округлой. Люси преподавала в школе для цветных детей и обладала врожденным, а не почерпнутым из книг умом, она являла собой человека от земли с глубоким пониманием и сочувствием ко всему живому. Как большинство негров с Юга, она была очень религиозна, у меня и теперь перед глазами стоит картина: Люси сидит на кухне, читает Библию и заявляет мне со всей серьезностью, что она – «чадо Божие».

Итак, мы заполучили Люси, и в то сентябрьское утро, когда она вышла из поезда на Пенсильванском вокзале, в ее глазах светились гордость и триумф. Позже она призналась мне, что всю жизнь мечтала поехать на Север и, как она выразилась, «пожить по-человечески». Тем утром Люси верила, что больше никогда в жизни не захочет увидеть края Джима Кроу[3] с их фанатичной покорностью с одной и жестокостью с другой стороны.

В те времена мы жили в квартире на Риверсайд-драйв. Из наших передних окон открывался превосходный вид на реку Гудзон и парк «Палисады», который возвышался на фоне неба на противоположном берегу. По утрам отвесный частокол его обрыва напоминал строй герольдов, приветствующих зарю, а по вечерам, на закате, когда вода окрашивалась малиновыми тенями разных тонов, каменные столбы сияли волшебным светом, подобные стражам древнего мира.

Иногда на закате Люси садилась перед окнами и восторженно наблюдала спектакль угасания дня в величайшей из метрополий мира.

– Ох-ох! – восклицала она бывало. – Если бы только мама и Джордж могли это увидеть!

Поначалу ей нравились яркие огни и городской шум. Почти каждую субботу она возила меня на Бродвей, и мы ходили на театральные постановки. Она была без ума от водевилей, а живая неоновая реклама жвачки «Ригли» сама по себе казалась ей целым представлением.

Мы с Люси проводили очень много времени вместе. Иногда после школы она помогала мне делать домашние задания по математике, она хорошо знала школьную математику и читала огромное количество стихов, но ничего не знала о поэзии – ей просто нравилось звучание поэтических строк, и иногда она угадывала чувство, стоящее за той или иной из них. Именно во время одного из таких чтений я впервые осознал, как она на самом деле тоскует по дому. Стихи о Юге она читала прекрасно, с исключительным сопереживанием. Ее мягкий голос звучал нежно, с глубоким пониманием, и, бросив на нее в этот момент быстрый взгляд, я замечал порой слезу, блестевшую в изысканной черноте негритянских глаз. Но если я заговаривал об этом, она смеялась и пожимала плечами.

– Это же так красиво, правда?

Работая, Люси постоянно что-то негромко напевала, мелодии всегда были блюзовыми. Мне нравилось, как она поет. Однажды мы пошли на концерт Этель Уотерс, и Люси долго после этого изображала ее, а потом объявила, что собирается принять участие в любительском конкурсе. Никогда не забуду тот конкурс. Люси заняла второе место, а я отбил ладони, аплодируя. Она исполняла песню Эллы Фицджеральд «Это восхитительно, это чудесно, это очаровательно». По сей день помню слова этой песни, мы ведь столько раз ее репетировали. Люси до смерти боялась забыть их, и когда вышла на сцену, голос ее слегка дрожал, но как раз это и придавало ему схожесть с «размытым» голосом Этель.

Однако в конце концов Люси отказалась от музыкальной карьеры, потому что встретила Педро, и времени на пение у нее больше не оставалось. Педро был одним из рабочих, трудившихся в подвале здания; кожа у них с Люси была одинакового цвета густой черной патоки. Люси прожила в Нью-Йорке всего пять месяцев, когда они познакомились, и была еще, так сказать, зеленой горожанкой. Педро же был каким-то скользким и одевался кричаще, а кроме всего прочего, я бесился от того, что мы больше не ходили с Люси в театр. Мама смеялась и говорила: «Ну, боюсь, мы ее потеряли, она тоже скоро станет северянкой». Маму это, судя по всему, не слишком беспокоило, а меня – очень.

В конце концов Педро разонравился Люси, и она стала чувствовать себя более одиноко, чем прежде. Иногда я заглядывал в ее письма, если они лежали открытыми на виду. Обычно там было что-нибудь вроде:

Дарагая Люси,

папа хварает, лежит в пастели. Он шлет тибе привет. Похоже, у тибя типерь там нет время на нас, бедолаг. Твой брат Джордж он уехал в Песаколу, работает там на бутылачной фабрике. Мы тибя очень любим,

мама.

Иногда, поздно ночью, я слышал, как она тихо плачет у себя в комнате, и понимал: рано или поздно она уедет домой. Нью-Йорк был для нее лишь необъятным пространством одиночества. В шепоте Гудзона ей чудился шепот Алабамы, да, реки Алабамы с ее мутными красными водами, заливающими берега, и маленькими заболоченными притоками.

Во всех здешних ярких огнях она видела те несколько фонарей, что светили в темноте там, дома, и вспоминала одинокий жалобный голос козодоя, пронзительный крик паровоза в ночи, твердый цемент, холодный блеск стали, дым, глухой рокот поезда в сыром подземном туннеле… Грохот, дребезжание… мягкая зеленая трава… и солнце, да, горячее, очень горячее, но ласковое… босые ноги в прохладном ручье, песок и гладкие, как мыло, круглые камешки, устилающие дно… Большой город – не место для человека от земли. Мама зовет домой. Джордж… Я – чадо Божие.

Да, я знал, что Люси собирается вернуться домой, поэтому, когда она сказала мне, что уезжает, не удивился. Открыл рот, беззвучно закрыл его и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а в животе образуется пустота.

Она уехала в мае. Вечер был теплым, а ночное небо над городом – красным. Я подарил ей коробку конфет «Вишня в шоколаде» (потому что она любила их больше всего) и пачку журналов.

Мама с папой отвезли ее на автобусную станцию. Когда они вышли из дома, я помчался к окну, лег животом на подоконник и смотрел, как они садятся в машину и медленно, плавно ускользают из виду.

До сих пор слышу ее голос: «Ох, мамочки, Нью-Йорк такой чудесный, здесь столько людей, и я своими глазами видела кинозвезд, ох, мамочки!»

Движение в западном направлении

Четыре

Четыре стула и стол. На столе – бумага, на стульях – мужчины. Окна – над улицей. На улице – люди, в окна – дождь. Вероятно, это было бы абстракцией, всего-навсего нарисованной картиной, но люди, ни в чем не повинные, ничего не подозревающие, действительно двигались там, внизу, и окно действительно было мокрым от дождя.

Мужчины сидели, не шелохнувшись, выверенные юридические документы на столе тоже лежали неподвижно. А потом…

– Господа, интересы всех четырех сторон примирены, сверены и согласованы. Теперь действия каждого из нас следует соотносить с нашими договоренностями. Таким образом, я предлагаю одобрить документ, поставив под ним наши подписи, и разойтись. – Это сказал один из четверых, поднявшись и держа бумаги в руке.

Второй тоже встал, бегло просмотрел документ и сказал:

– Это отвечает нашим интересам, документ составлен грамотно. Наши компании благодаря ему получают гарантию выгоды и надежности. Да, я вижу в этом документе будущую большую прибыль и подпишу его.

Встал третий. Снял очки и внимательно перечел меморандум, безмолвно шевеля губами, когда же речь его обрела звучание, каждое слово было весомым.

– Следует признать – наши юристы с этим тоже согласны, – что содержание этой ноты и ее формулировки не вызывают никаких сомнений. Это подтверждают все мои советники, таким образом, несмотря на усилия, которые потребуются для реализации проекта, с юридической точки зрения, согласно букве закона, документ безупречен. Итак, я подпишу. – Он перечел документ еще раз и передал его четвертому, такому же руководителю высшего звена, как и остальные. Ожидалось, что тот также присоединит свою подпись и они разойдутся. Однако этот четвертый нахмурился, принялся, сидя, внимательно читать, изучать, вникать. Потом отложил бумагу.

– Я не могу, при всем понимании, подписать этот документ. И вы тоже не можете. – Он обвел взглядом их насторожившиеся лица. – Как раз в широте прав, которые он предоставляет, кроется его порок – в тех самых аргументах, которые вы только что привели, в законности мер, которые он допускает. Исключительно широко обозначенные цели, неограниченные гарантии поддержки, дозволенные решительные меры, обеспечивающие все это, хотя и законны, но они не для нас. Если бы они были незаконными, мы могли бы рискнуть, так как закон тогда действовал бы против нас, поддерживая, а не подавляя тысячи рабочих, защищая, а не нарушая интересы более слабых.

Но если закон и наше правительство разрешают нам это, то мы официально имеем право, скрепив законными подписями, поставить этот трактат на службу своим интересам, распоряжаясь судьбами десятков тысяч человек, – хуже того, мы имеем законное право злоупотребить интересами людей, чьи права представляем, поэтому мы обязаны провести четкую линию, которая обозначит предел, за которым наши действия являются рискованными для благосостояния тех, кто находится под нашим попечением.

Мы располагаем властью, как и все, кто служит великим интересам. Но по божеским законам, наш долг сделать то, что является самым трудным для людей, оперирующих финансовыми категориями и обладающих властью, – исполнить свой долг по отношению к «простому человеку», а посему, джентльмены, я убедительно прошу вас не совершать подобного эгоистического поступка.

В комнате снова наступила тишина. Бизнесмен только что у них на глазах разрушил один кодекс и этим действием обнажил другой.

Трое остальных прониклись его доводами, а проникшись, отказались от старых, сугубо предпринимательских ценностей, заместив их ценностью человеческого братства.

– Пойдемте-ка отсюда, сядем на автобус и не будем вводить документ в законную силу.

Три

Яркое утреннее солнце быстро заливало лучами ряды застывших в ожидании утра крыш и испещряло полосами плотно закрытые ставни дома на холме.

Внутри дома одеяло на огромной средневековой кровати зашевелилось, и сонная голова на подушке повернулась на стук в дверь.

Два чисто выбритых, элегантно одетых молодых человека просочились в комнату.

– Доброе утро, дядя. Твой апельсиновый сок, – приветственно сказал один из них, между тем как другой направился к окнам и стал поднимать жалюзи. Получившее приглашение солнце с готовностью хлынуло в комнату.

– Ты поздно, Грегори, – проворчал человек в постели, отпил сока и сел. – Черт возьми! Если Минни еще раз оставит косточки в соке, я ее выгоню. – Он сплюнул косточку на ковер и приказал: – Подними, Генри, и брось в мусорную корзину.

– Дядя, – осклабился Грегори, возвращаясь от мусорной корзины, – как твоя нога? У нас хорошие новости…

– Заткнись, – скрипучим голосом перебил его старик. – Когда я велю Генри что-то сделать, то хочу, чтобы это сделал именно Генри. Может, вы и близнецы, но я умею вас различать. Так что, Грегори, вынь косточку из мусорной корзины, и пусть Генри сделает то, что я ему велел.

Всю жизнь я следил за тем, чтобы все было как положено. Так я содержал свою библиотеку. Так я содержал свою комнату. Так я содержал дом. Я ездил в город и работал. Я ходил в церковь и молился – все точно, как положено. Я думал и действовал так, как мне полагалось. И моя сила как мэра заключалась не во мне самом, а в моих здоровых привычках…

– О, дядя, тебя выберут снова, – бодро вставил один из братьев. – А пока у нас есть для тебя хорошая новость…

– Черт возьми, конечно, меня выберут! – перебил старик. – Я говорю не об этом. – Нетерпеливым жестом он показал, чтобы ему подложили под спину еще одну подушку. – Моя самая большая головная боль – вы двое. Ваш покойный отец хотел, чтобы я о вас позаботился. Но, Господи, что я могу сделать? Я сломал ногу, так уж случилось, вы знаете. И я призвал вас к себе для того, чтобы вы присмотрели за моей канцелярией, пока я не поправлюсь. Черт! Одно дело потерять ногу, но совсем другое – проиграть выборы из-за чьей-то глупости. И кстати, кто-то из вас трогал мой кроссворд на полу?

– Ну да, я трогал, надо же мне было немного развлечься.

– Дядя, у нас хорошая новость…

Но тот уже снова зарылся в одеяло. Гнев его затухал. Он заметил солнечный луч, игравший на спинке кровати.

– Сначала послушайте меня. – Голос его стал печален. – Я прожил хорошую жизнь. – Он повернулся к племянникам. – Но я никогда по-настоящему не развлекался. Ни капельки. Был слишком занят, чтобы веселиться. Я не интересовался женщинами. Не курил, не пил, не руг… Ладно, ругался, но это же не развлечение. И мне никогда не нравился гольф, я так и не смог пройти все лунки меньше чем за девяносто минут. Я никогда не любил ни музыку, ни поэзию, ни… – Он вспомнил о своем кроссворде и надолго замолчал. Его размышления приняли направление, какого не принимали никогда прежде.

Теперь солнце приветствовало его, заглядывая прямо в лицо.

– Господи, ребята! – воскликнул он наконец. – Я никогда не смотрел на это под таким углом! Государственное устройство – это один большой кроссворд! Восхитительно! И, – он резко сел в кровати, – жизнь – тоже! А-а-а-а-а-а! – Он никогда еще так не улыбался. – Прошлой ночью, Генри, я думал, что мог бы еще что-то сделать в жизни, только если бы у меня было две ноги. Но теперь – хромой или не хромой – я вижу, что могу быть прямо как… прямо как… – Он окинул взглядом комнату. – Да! Прямо как солнце!!!

Дрожащим пальцем он радостно указал на огненный шар.

– Вот это наш дядюшка! – рассмеялись близнецы, и Генри сказал:

– Твои ноги при тебе. Это и есть хорошая новость! Врач сказал, что ампутация не нужна. Очень скоро ты снова сможешь ходить. Завтра мы втроем поедем в город на автобусе!

Два

На проигрывателе крутилась десятидюймовая пластинка. Из маленького динамика лилось красивое волнующее соло трубы. Девушка встала с табуретки, на которой сидела, дотянулась до переключателя, и высокий звук трубы захлебнулся в булькающем вздохе.

Музыка растревожила ее, она вспоминала детство. Возле кабинки для прослушивания, в обрамлении стеллажей с альбомами грампластинок, стояли двое мужчин. Один из них снял с полки бетховенский квартет и передал другому.

– Послушайте это, сэр, когда девушка освободит проигрыватель.

– Нет необходимости, – рассмеялся другой. – Я могу слышать Будапештский струнный квартет и без проигрывателя.

Девушка вышла из кабинки и положила на прилавок пятьдесят пять центов.

– Я беру это, – сказала она, указывая на пластинку, которую держала в руке.

Мужчина и девушка одновременно вышли из музыкального магазина с пластинками под мышкой.

– Сегодня теплый день, – заметила она.

– Ах, – ответил он, – день для меня больше ничего не значит. Как и ночь.

– У вас тоже такое чувство? – Она быстро повернулась к нему. – Вам тоже кажется, что вы – словно паровоз, катитесь по рельсам, сами не зная куда? – Она покраснела, в конце концов, этот мужчина был ей совершенно незнаком. – Нет, я серьезно. Вы видите какой-нибудь смысл в том, чтобы жить?

– Для меня нет ни ночи, ни дня, – искренне произнес он. – Для меня существует только одно. – Он продемонстрировал купленный альбом в протянутой руке. – Моя жизнь висит на музыке, как на волоске. – Он повернулся к девушке и увидел, что она миловидна, но было в ней что-то более обаятельное, чем лицо. Он дружески взял ее за руку. – Вам – через парк?

– Можно, – ответила она.

Они пошли рядом по дорожке и минуту спустя оказались возле деревянной скамейки между двумя деревьями.

– Я всегда останавливаюсь здесь немного посидеть, – сказал он, отпуская ее руку. – Может быть, мы с вами еще когда-нибудь встретимся.

Румянец стал заливать ее щеки. Она слегка дрожала и, прикоснувшись к его рукаву, прошептала:

– Вы не возражаете, если я посижу вместе с вами? О, пожалуйста! Мне это нужно! – Она замолчала, стоя неподвижно.

Он прикусил губу, осторожно взял ее пластинку, положил ее на скамейку вместе со своей, потянул девушку за руку и усадил рядом с собой. Спустя мгновение он привлек ее ближе, потом медленно обнял одной рукой.

– Я и надеяться боялся, – пробормотал он, – потому что с первой минуты, когда увидел вас, понял, почему музыка так много для меня значит. Она была чем-то вроде замены – великолепной замены – чего-то более прекрасного… чего-то… чего-то… – Он взглянул на нее. – Чего-то такого, как вы.

Они сидели, передавая друг другу особую вибрацию.

– Земля сейчас вращается вокруг нас, как пластинка на проигрывателе, – продолжал он. – И на этой пластинке… слышите? Прислушайтесь. Это же песнь жизни!

– Музыка звучит повсюду. Деревья, трава, небо – все кружится в нашем ритме.

Он протянул руку и воскликнул:

– О, любовь! – А потом склонился и поцеловал ее. – Завтра утром мы сядем в автобус, поедем в город, получим разрешение на венчание и все прочее.

– Да, – пропела она, поправляя ему воротник.

Один

Дорогая мама!

Я пишу тебе эту записку, мамочка, с чувством искреннего смирения. Только сегодня утром, когда встало солнце, я отчетливо увидел наконец свои слабости и вообще людские слабости.

Первые десять лет своей жизни я заполнял собой, собой, собой и только собой. Мне было важно лишь то, что ты мне давала. Я хотел есть, спать и развлекаться. Я был сосредоточен на себе, как обезьяна. Мне было безразлично, кто рядом со мной и почему.

Потом, в течение нескольких следующих лет, во мне постепенно росло осознание присутствия чего-то неземного. Чего-то для меня важного. Я словно бы знал: если поступаю правильно, это неземное улыбается. Но когда я думал только о себе и тем самым наносил вред другому, это неземное смотрело на меня сердито.

Со временем я научился любить это «неземное присутствие» и называть его Богом. Это помогло мне осознать, что в нем – правда жизни. Я понял, что за ним надо следовать, и попытался приблизиться. Но оно сказало: «Ты еще не готов» – и воспарило надо мной.

Я был обескуражен, обнаружив, что оно покинуло меня, вяло обругал его и вернулся чуть ли не на первую ступеньку своей жизни. Стал курить, ругаться, повесничать – думал, что мне море по колено.

Но потом это самое неземное стало нашептывать мне нечто воодушевляющее. Я слушал. Оно указывало мне такой свет впереди, что я не мог не попытаться дойти до него. Единственное, чего я боялся, так это что смерть настигнет меня раньше, чем я до него доберусь.

С трудом продираясь к свету, я познал собственную слабость. Но Божий шепот напоминал мне о моей силе. И так я открыл совершенно другой путь: чтобы постичь как свои таланты, так и свои слабости, необходима личная вера.

Она и в самом деле творит чудеса, потому что стремление к этой личной вере дало мне возможность познать и испытать свою силу.

Однако узнал я и то, что невозможно насытить свою веру, и тогда я укрепил ее «Присутствием Бога», и это, безо всякого сомнения, сделало все муки и неудобства ненапрасными.

Но даже при этом свет не снисходил на меня. Теперь я боролся только за ЕГО ПРИСУТСТВИЕ внутри меня, и все равно его не было. Я позволял Ему говорить со мной, я умолял Его, я следовал за Ним, я старался исполнять Его волю.

И вот сегодня солнце принесло мне дар. Дорогая мама, «оно» явилось мне – притом в самый подходящий день. Идеальный день, потому что у меня в руке – повестка о призыве в Вооруженные силы Соединенных Штатов Америки. Автобус отправляется завтра.

Твой любящий сын…

Ноль

«Ассошиэйтед пресс»: «Десять человек погибли сегодня в самой страшной дорожной катастрофе этого года. Во второй половине дня автобус столкнулся со встречным грузовиком и перевернулся. В катастрофе погибли четыре руководителя крупных компаний, мэр небольшого города, молодая женщина…» (Окончание списка погибших – на с. 32.)

«Ибо каждый человек должен попасть на небеса своим путем»[4].

Родственные души

– Конечно же, это придало моей жизни новый оборот, он упал в реку с огромной высоты, перевалившись через перила моста, и при этом раздался лишь тихий всплеск. А поблизости вообще никого не было. – Миссис Мартин Риттенхаус сделала паузу, чтобы вздохнуть и помешать чай в чашке. – Когда это случилось, на мне было голубое платье. Такое чудесное платье – оно шло к моим глазам. Бедняга Мартин его очень любил.

– Говорят, что тонуть приятно, – сказала миссис Грин.

– О да, это так: чрезвычайно приятный способ… ухода. Да, полагаю, если бы бедолага сам выбирал, как ему уйти, он предпочел бы… воду. Однако, как бы цинично это ни прозвучало, не стану притворяться, будто я не была весьма рада избавиться от него.

– Вот как?..

– Кроме всего прочего, он любил выпить, – безжалостно сообщила миссис Риттенхаус. – А также был излишне любвеобилен, склонен волочиться и кривить душой.

– Вы хотите сказать, лгать?

– И это тоже.

Две дамы беседовали в узкой комнате с высоким потолком, обставленной весьма комфортабельно, но без особой индивидуальности. От зимнего ветра спасали задернутые поблекшие зеленые шторы, огонь, сонно гудевший в камине, плескался в желтых озерцах глаз кота, лениво свернувшегося перед очагом, гроздь колокольчиков на его ошейнике позвякивала всякий раз, когда он шевелился.

– Никогда не любила мужчин, которых зовут Мартин, – сказала миссис Грин.

Гостья, миссис Риттенхаус, кивнула. Она сидела, выпрямив спину, на хрупком с виду стуле, без конца помешивая свой чай с ломтиком лимона. На ней было темно-лиловое платье и черная шляпка с полями, загнутыми по бокам, поседевшие волосы напоминали парик. Лицо было тонким, но словно бы сконструированным вокруг суровых линий, организованных со строгой дисциплиной: лицо, которое, казалось, довольствовалось единственным чеканным выражением.

– Как и мужчин по имени Гарри, – добавила миссис Грин, чьего мужа именно так и звали. Миссис Грин со своими двумястами с лишком фунтами (задрапированными пеньюаром телесного цвета) вольготно оккупировала большую часть дивана, рассчитанного на троих. Ее лицо было широким и добродушным, а выщипанным почти полностью бровям карандаш придал такую странную форму, что казалось, будто миссис Грин испуганно подняла их, когда ее застали за каким-то интимным занятием. Все время разговора она полировала ногти.

Между двумя этими женщинами существовала связь, с трудом поддающаяся определению: не дружба, а нечто большее. Быть может, миссис Риттенхаус ближе всего подошла к точному определению, когда сказала однажды: «Мы с вами родственные души».

– Все это, кажется, случилось в Италии?

– Во Франции, – поправила подругу миссис Риттенхаус. – В Марселе, если быть точной. Чудесный город, с неуловимым обаянием – весь из светотеней. Пока Мартин падал, я слышала, как он кричит: очень зловещая картина. Да, Марсель производит волнующее впечатление. Он не умел плавать – совсем, – бедняга.

Миссис Грин засунула пилочку для ногтей между диванными подушками.

– Лично мне его ничуть не жаль, – заметила она. – Будь я на вашем месте… я бы еще и чуточку помогла ему перевалиться через перила.

– Правда? – спросила миссис Риттенхаус, ее лицо едва заметно просветлело.

– Разумеется. Я всегда его на дух не переносила. Помните, что вы мне рассказывали об инциденте в Венеции? А кроме того, он ведь производил колбасу или что-то в этом роде, если не ошибаюсь?

Миссис Риттенхаус презрительно поджала губы.

– Он был колбасным королем. Во всяком случае, так он всегда утверждал. Но мне грех жаловаться: компания продана за фантастическую сумму, хотя это выше моего разумения: почему люди так любят колбасу?

– И вот посмотрите на себя! – протрубила миссис Грин, взмахнув упитанной рукой. – Посмотрите на себя: свободная женщина! Вы вольны покупать и делать все, что вам заблагорассудится. Между тем как я… – Она сплела пальцы и скорбно покачала головой. – Еще чашечку чая?

– Благодарю. Один кусочек сахара, пожалуйста.

В камине свалилось полено, и посыпались искры. Позолоченные бронзовые часы с музыкальными валиками внутри, стоявшие на каминной полке, тихо проиграли пять часов.

После паузы миссис Риттенхаус голосом, печальным от воспоминаний, сказала:

– То голубое платье я отдала горничной в отеле: у него был порван воротник там, где Мартин, падая, схватился за меня. После этого я поехала в Париж и до весны жила там в очаровательной квартире. Это была восхитительная весна: дети в парке выглядели такими аккуратными и спокойными, я дни напролет сиживала на скамейке, кормя крошками голубей. Парижане неврастеники.

– Дорого ли обошлись похороны? Я имею в виду – похороны Мартина.

Миссис Риттенхаус сдавленно хихикнула, наклонилась вперед и прошептала:

– Я его кремировала. А это ведь ничего не стоит. Да, просто ссыпала прах в коробку из-под обуви и отослала в Египет. Почему именно в Египет? Сама не знаю. Разве лишь потому, что он Египет ненавидел. А я обожала. Дивная страна, но он ни за что не хотел туда поехать. Вот почему его похороны мне ничего не стоили. Впрочем, кое-что оказалось чрезвычайно утешительным: я написала на посылке свой обратный адрес, но она так и не вернулась. Полагаю, он нашел в конце концов подобающее ему место упокоения.

Миссис Грин хлопнула себя по бедру и проревела:

– Колбасный король среди фараонов!

Миссис Риттенхаус шутка понравилась, и она продемонстрировала это настолько, насколько позволяла свойственная ей невозмутимость.

– Ах, Египет! – вздохнула миссис Грин, вытирая слезы, выступившие у нее от смеха. – Я всегда говорю себе: Хильда, ты рождена для путешествий – Индия, Восток, Гавайи… Да, так я всегда себе говорю. – А потом с некоторым отвращением добавила: – Вы ведь никогда не встречались с Гарри? О, Боже мой! Он безнадежно скучен. Безнадежно буржуазен. Безнадежно!

– Знаю я эту породу, – язвительно сказала миссис Риттенхаус. – Они называют себя хребтом нации. Ха, даже на индекс вредности[5] не тянут. Моя дорогая, все сводится к следующему: если у них нет денег – избавляйся от них. Если есть – кто лучше распорядится ими, если не ты?

– Как вы правы!

– Жалко и бессмысленно тратить время на таких мужчин. Да и вообще на мужчин.

– Это точно, – прокомментировала миссис Грин. Она сменила позу – при этом ее необъятное тело заколыхалось под пеньюаром – и задумчиво подперла пальцем мясистую щеку. – Я часто задумываюсь о том, чтобы развестись с Гарри, – сказала она. – Но это очень, очень дорого. И потом, мы женаты девятнадцать лет (а до того еще пять лет были помолвлены), и если я только заикнусь о разводе, уверена, что такой шок…

– Убьет его, – закончила за нее миссис Риттенхаус, быстро опуская глаза в чашку. Легкий румянец окрасил ее щеки, и она с пугающей скоростью стала поджимать и разжимать губы, а спустя несколько секунд сказала: – Я подумываю о путешествии в Мексику. Там на побережье есть сказочное место, называется Акапулько. Оно облюбовано художниками, их там видимо-невидимо: они рисуют море при луне…

– Мексика. Ме-хи-ко, – произнесла по слогам миссис Грин. – Завораживающие названия: А-ка-пуль-ко, Ме-хи-ко. – Она хлопнула рукой по подлокотнику дивана. – Господи, чего бы я не отдала, чтобы поехать с вами.

– А что мешает?

– Что мешает? О, я так и слышу, как Гарри говорит: «Да, конечно. А сколько тебе понадобится денег?» Так и слышу! – Она снова ударила по подлокотнику. – Естественно, если бы у меня были свои деньги… Но у меня их нет, так что…

Миссис Риттенхаус задумчиво подняла глаза к потолку. Когда она заговорила, ее губы едва шевелились:

– Но у Гарри они есть, так ведь?

– Немного… Его страховка… тысяч восемь или около того в банке. Это все, – ответила миссис Грин тоном, в котором не было и намека на легкость.

– Это было бы идеально, – сказала миссис Риттенхаус, кладя костлявую, обтянутую тонкой кожей руку на колено приятельницы. – Идеально. Только мы вдвоем. Мы снимем маленький каменный домик в горах с видом на море. А в патио (потому что мы арендуем дом с патио) будут расти фруктовые деревья и жасмин. Иногда по вечерам мы будем развешивать японские фонарики и устраивать вечеринки для художников…

– Какая прелесть!

– …и нанимать гитариста, чтобы он пел серенады. Это будет сплошная череда восхитительных закатов, звездных ночей и пленительных прогулок у моря.

Какое-то время они сверлили друг друга многозначительными испытующими взглядами, пока таинственное понимание, возникшее между ними, не расцвело взаимными улыбками, в случае миссис Грин улыбка завершилась хихиканьем.

– Глупости, – фыркнула она. – Я никогда не смогу этого сделать. Буду бояться, что меня поймают.

– Из Парижа я отправилась в Лондон, – продолжила свой рассказ миссис Риттенхаус, убрав руку с колена миссис Грин и склонив голову к плечу, однако скрыть разочарование не сумела. – Унылое место, чудовищная жара летом. Один друг представил меня премьер-министру. Он оказался…

– Яд?

– …очаровательным человеком.

Звякнули колокольчики – это кот растянулся перед камином и принялся вылизывать лапки. Потом тенью прошествовал через комнату, выгнув хвост пушистым веером, и потерся боками о монументальную ногу хозяйки. Она взяла его на руки, прижала к груди и шумно поцеловала в носик.

– Мамин ангел.

– Бактерии, – объявила миссис Риттенхаус.

Кот вольготно разлегся на руках у хозяйки и вперил наглый взгляд в миссис Риттенхаус.

– Я слышала про нераспознаваемые яды, но все это смутно и как-то книжно, – сказала миссис Грин.

– Никаких ядов. Слишком опасно, слишком легко определяется.

– Но давайте просто представим себе, что мы решили… от кого-то избавиться. С чего бы вы начали?

Миссис Риттенхаус закрыла глаза и обвела пальцем ободок чашки. Какие-то слова вертелись у нее на языке, но она молчала.

– Пистолет?

– Нет. Определенно нет. Огнестрельное оружие связано с кучей осложнений. В любом случае я не верю, что страховая компания признает факт самоубийства, – а ведь придется имитировать именно его. Нет, лучше несчастный случай.

– Но это дело Господа.

– Не обязательно.

Миссис Грин подергала себя за седую прядь и сказала:

– Ах, перестаньте дразнить меня и говорить загадками: каков же ответ?

– Боюсь, единственно правильного ответа не существует, – признала миссис Риттенхаус. – Все зависит как от места, так и от ситуации. Если бы это происходило за границей, все было бы проще. Например, марсельская полиция без особого интереса отнеслась к происшествию с Мартином: расследование было в высшей степени поверхностным.

Лицо миссис Грин приняло немного удивленное выражение.

– Понимаю, – медленно произнесла она. – Но здесь же не Марсель. – Потом по собственной инициативе добавила: – А плавает Генри, как рыба: он в Йеле кубок по плаванию выиграл.

– В любом случае, – продолжила миссис Риттенхаус, – это невозможно. Вот я вам расскажу то, что прочла недавно в «Трибюн»: каждый год растет процент смертей, случающихся вследствие падения людей в собственной ванне, он уже превышает процент всех остальных смертей, вместе взятых. – Она замолчала и пристально посмотрела на миссис Грин. – Весьма заманчиво, вы не находите?

– Не уверена, что я понимаю…

Раздраженная улыбка заиграла в уголках губ миссис Риттенхаус; она сложила ладони подушечками пальцев друг к другу, образовав сухую, испещренную голубыми прожилками пирамидку.

– Ну, – начала она, – давайте представим себе, что в тот вечер, на который… будет назначена трагедия, что-то случится с затычкой в ванне. Что делает женщина в таком случае?

– Что она делает?

– А вот что: она зовет мужа, показывает на затычку и, когда он наклоняется посмотреть, бьет его по основанию черепа – прямо вот сюда, видите? – чем-нибудь тяжелым. Проще простого.

Но миссис Грин упорно хмурилась.

– Честно признаться, я не понимаю, какой же это несчастный случай?

– Ну, если вы все воспринимаете так буквально…

– Но я правда не понимаю…

– Молчите и слушайте, – сказала миссис Риттенхаус. – Вот что делает женщина дальше: раздевает его, наполняет ванну до краев, бросает в нее кусок мыла и погружает… труп в воду. – Улыбка вернулась на ее лицо и изогнула губы широким полумесяцем. – И каков очевидный вывод?

Миссис Грин слушала с безраздельным интересом, широко раскрыв глаза.

– Каков вывод? – выдохнула она.

– Он поскользнулся на мыле, ударился головой и… утонул.

Часы заиграли шесть, звуки мелодии, вибрируя, канули в тишину. Дрова в камине постепенно прогорели до тлеющей горки углей, холод, казалось, окутал комнату сотканной изо льда сетью. Колокольчики раскололи тишину, когда миссис Грин сбросила кота на пол, встала и направилась к окну. Она раздвинула шторы и посмотрела на улицу. Небо потускнело, начинался дождь, первые капли уже усеяли стекло, причудливо исказив отражение миссис Риттенхаус, которому миссис Грин адресовала следующую свою реплику:

– Бедный мужчина.

Где начинается настоящая жизнь

Вот уже почти двадцать минут мисс Картер объясняла какие-то алгебраические выкрутасы. Салли с отвращением смотрела на стрелки классных часов, похожие на улиток. Еще двадцать пять минут, и – свобода, сладостная, драгоценная свобода.

В сотый раз она перевела взгляд на лежавший перед ней желтый лист бумаги. Пустой. Ну и ладно! Салли презрительно оглядела пыхтевших над заданием одноклассников. «Фу, – подумала она. – Неужели они собираются добиться успеха в жизни исключительно сложением кучи цифр и какими-то иксами, в которых нет никакого смысла? Ха, посмотрим, что с ними будет, когда они выйдут в мир!»

Что конкретно означает выйти в мир, или в жизнь, она точно не знала, однако старшие всегда внушали ей, что это некое тяжкое бремя, которое она должна будет принять на себя в некоем определенном будущем.

«Ох-ох! – мысленно простонала она, склоняясь над бумагой. – Вот идет Робот. – Так она называла мисс Картер, потому что та напоминала ей именно робота, совершенную машину, безотказную, хорошо смазанную, холодную и блестящую, как сталь. – По крайней мере так она подумает, что я работаю».

Мисс Картер проплыла мимо, даже не взглянув на нее. Салли выдохнула с облегчением. Робот!

Ее парта стояла прямо возле окна. Классная комната находилась на третьем этаже старшей школы, и оттуда, где сидела Салли, открывался красивый вид. Она повернула голову и стала изучать его. Глаза ее широко раскрылись, взгляд стал остекленевшим, невидящим…

«В нынешнем году премию Академии за создание лучшего женского образа мы с радостью вручаем мисс Салли Лэмб, бесподобно исполнившей свою роль в фильме «Желание». Мисс Лэмб, от своего имени и от имени моих коллег я счастлив вручить вам этот «Оскар».

Красивая, эффектная дама протягивает руки и принимает золотую статуэтку.

«Благодарю вас, – говорит она глубоким низким голосом. – Наверное, когда с кем-нибудь происходит нечто столь же замечательное, как сегодняшнее событие, нужно что-то сказать, но я настолько переполнена благодарностью, что у меня нет слов».

И она возвращается на свое место под гром аплодисментов, звучащих у нее в ушах. Браво, мисс Лэмб! Ура! Аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты… Шампанское. Вам действительно понравилось? Автограф? Ну разумеется… Как, вы сказали, вас зовут, милый юноша? Джон? Ах, по-французски Жан. Хорошо. Дорогому другу Жану, Салли Лэмб. Мисс Лэмб, пожалуйста, автограф, автограф, автограф… Звезда… Деньги, слава… Красивая, восхитительная… Кларк Гейбл…

– Салли, вы слушаете? – Голос мисс Картер прозвучал очень сердито. Салли подпрыгнула от испуга.

– Да, мэм.

– Ну что ж, если вы так безраздельно внимательны, может быть, сумеете нам объяснить последнюю задачу, условие которой я написала на доске? – Мисс Картер обвела класс надменным взглядом.

Салли беспомощно уставилась на доску. Она ощущала на себе холодный взгляд Робота и слышала смешки одноклассников за спиной. Ей хотелось придушить их всех, чтобы у них языки повываливались наружу. Черт бы их побрал! Но она хорошо воспитана, ладно… Цифры, корни квадратные, идиотские иксы – китайская грамота!

– Я так и думала, – победно провозгласила Робот. – Да, так я и думала! Вы опять витали в облаках. Хотелось бы мне знать, что творится у вас в голове. Разумеется, ваши мысли не имеют никакого отношения к школьным занятиям. Со стороны такой… такой глупой девушки было бы весьма любезно, если бы вы хотя бы удостаивали нас своим вниманием. Дело не только в вас, Салли, вы ведь отвлекаете весь класс.

Понурив голову, Салли чертила на бумаге какие-то бессмысленные значки. Она знала, что лицо у нее вишневого цвета, но не собиралась подражать всем этим тупицам, которые хихикали и как ни в чем не бывало продолжали дальше каждый раз, когда учитель орал на них, – даже если это была старуха Робот.

Колонка светских новостей:

«Далеко не в первый раз дебютантка нынешнего сезона, которую зовут Салли Лэмб, была замечена в клубе «Аист» в сопровождении плейбоя-миллионера Стива Свифта».

– Мари, Мари! – позвала служанку красивая девушка, лежавшая на необъятно широкой кровати, застланной шелковым бельем, – принеси мне свежий выпуск «Лайфа».

– Да, мисс Лэмб, – ответила чопорная французская горничная.

– Поскорее, пожалуйста! – нетерпеливо крикнула вдогонку богатая наследница. – Я хочу посмотреть, воздал ли мне этот фотограф должное. Моя фотография на обложке номера на этой неделе. Да, и заодно принеси мне таблетку алкозельцера – эта гнусная головная боль: наверное, перепила шампанского вчера.

Радио:

«Дебют молодой богачки. Долгожданное светское событие сезона: Салли Лэмб предстала сегодня в свете на великолепном балу, участие в котором стоит десять тысяч долларов. Чудесное мероприятие, если вы можете себе его позволить!»

Вспышка, вспышка…

– Будьте любезны, передайте мне вашу работу, побыстрее, пожалуйста! – Мисс Картер нетерпеливо постукивала пальцами по столу.

Салли протянула листок через плечо краснощекого мальчика, сидевшего перед ней. Дети. Ха! Заслонившись большой тетрадью с обложкой в шотландскую клетку, она пошарила в парте и достала компактную пудру, помаду, расческу и салфетки «Клинекс».

Глядя в пыльное зеркальце пудреницы, она стала накладывать помаду на свои очаровательной формы губы – ни дать ни взять малина.

В одной из самых великолепных резиденций Германии высокая изящная женщина любовалась своим отражением в огромном зеркале с позолоченной рамой. Она заправила выбившуюся прядь в изысканную прическу из серебристых волос.

Красивый темноволосый джентльмен склонился и поцеловал ее обнаженное плечо. Она едва заметно улыбнулась.

– Ах, Люпе, как очаровательно вы сегодня выглядите. Как вы прекрасны, Люпе. Ваша кожа так бела, ваши глаза – о! – вы представить себе не можете, что я чувствую, глядя в них.

– Мм, – протянула леди, – а вот тут, генерал, вы ошибаетесь.

Она взяла с мраморного столика два бокала с вином и подала генералу тот, в который раньше незаметно бросила три таблетки.

– Люпе, я должен чаще видеть вас. Когда я вернусь с фронта, мы будем ужинать вместе каждый вечер.

– О, неужели мой маленький мальчик должен ехать туда, где идут все эти бои? – Ее малиновые губы приблизились к его губам. «Как же ты умна, Салли», – подумала девушка.

– Люпе, вы же знаете, я должен доставить на фронт план армейской операции.

– И этот план с вами? – допытывалась очаровательная «пятая колонна».

– А что? Да, конечно. – Она видела, что он теряет сознание, глаза его стекленеют, он становился похожим на очень пьяного человека. К тому моменту, когда эта Мата Хари допила свой бокал марочного вина 1928 года, генерал уже лежал распростертым у ее ног.

Она наклонилась и начала обшаривать его карманы. И вдруг сердце у нее подскочило: она услышала за дверью шаги тяжелых ботинок…

* * *

Звонок выстрелил в уши металлическим лязгом. Ученики толпой бросились к дверям. Салли убрала косметику, сложила учебники и направилась к выходу.

– Одну минуту, Салли Лэмб! – окликнула ее мисс Картер. Опять этот Робот. – Вернитесь, я хочу с вами поговорить.

К тому моменту, когда Салли подошла к столу, Мисс Картер закончила заполнять какую-то форму и вручила ее девушке.

– Это карточка оставления после уроков. Вы пойдете сейчас в соответствующий класс и будете сидеть там до конца дня. Я неоднократно говорила вам, что не желаю видеть, как вы прихорашиваетесь в классе. Вы хотите, чтобы мы все заразились вашими микробами?

Салли покраснела. Она терпеть не могла каких бы то ни было упоминаний о своей внешности.

– И еще одно, юная леди, вы не сдали свою домашнюю работу. Что ж, я уже говорила вам: ваше дело, хотите вы выполнять задания или нет – мне от этого ни холодно, ни жарко…

У Салли в голове смутно промелькнуло: интересно, когда ей холодно, бывают у нее на коже мурашки или кожа у нее стальная?

– …вы, конечно, понимаете, что мой предмет вы провалили. Для меня полная загадка: как можно настолько впустую тратить время. Я этого не понимаю. Совсем не понимаю. Думаю, вам лучше отказаться от моего предмета, потому что, если быть до конца откровенной, я не верю, что ваши умственные способности позволят вам его осилить. Я… Постойте! Куда вы?..

Швырнув учебники на учительский стол, Салли бросилась вон из класса. Она чувствовала, что вот-вот расплачется, и не хотела этого – по крайней мере на глазах у Робота.

Да пошла она! Что она знает о жизни? Она вообще ничего не знает, кроме своих дурацких чисел – пошла она к черту!!!

Салли бежала по коридорам, локтями прокладывая себе путь в толпе.

Торпеда взорвалась около получаса назад, и корабль быстро погружался в воду. Это был ее шанс! Салли Лэмб, самая выдающаяся газетчица Америки, в эпицентре события. Она успела выхватить свой фотоаппарат из каюты, которая стремительно заполнялась водой. И вот она уже снимает бегущих с корабля пассажиров, пробивающихся в спасательные шлюпки, и своих товарищей по несчастью, борющихся за жизнь в бушующих морских волнах.

– Эй, мисс! – кричит ей один из матросов. – Давайте-ка лучше забирайтесь в эту шлюпку, думаю, она – последняя!

– Нет, спасибо! – отвечает она, стараясь перекричать вой ветра и рев волн. – Я буду оставаться здесь, пока все не закончится.

Салли вдруг рассмеялась. Ей показалось, что мисс Картер со всеми ее иксами и числами отодвинулась куда-то далеко-далеко. А она, Салли, была счастлива здесь, где ветер трепал ей волосы и смерть поджидала за углом.

Послесловие

Четырнадцать рассказов, вошедших в этот сборник, Трумен Капоте написал в подростковом и юношеском возрасте. Они представляют собой ранние произведения автора, которому предстояло стать одним из мастеров прозы двадцатого века. По существу, это еще не зрелые работы, а скорее первые опыты молодого писателя, осваивающего ремесло. «Я начал писать более-менее серьезно, когда мне было лет одиннадцать, – говорил Капоте. – Серьезно в том смысле, что, как другие дети, приходя домой, начинают заниматься на скрипке или фортепьяно, я каждый день, возвращаясь из школы, в течение трех часов писал. Я был одержим этим занятием».

Многие рукописи – собранные в архивах Трумена Капоте, хранящихся в Нью-Йоркской публичной библиотеке, – показывают, как он редактировал и переписывал свои тексты. Вычеркивания и заметки на полях позволяют судить о нем как о талантливом молодом писателе, трудолюбивом, не по летам стремящемся совершенствовать свои умения. Уже в этих рассказах заметны проблески будущей фирменной прозы Капоте – четкая фразировка, тщательность проработки образов, язык, одновременно и энергичный, и легкий. В таких фразах, как «огонь, сонно гудевший в камине, плескался в желтых озерцах глаз кота» или «когда солнце было ласково теплым, а фонтаны извергали хрустальные струи», уже можно расслышать тот голос, который будет пленять нас в рассказах «Дерево ночи» и «Бриллиантовая гитара». Эти рукописи предоставляют редкую возможность подглядеть, как автор, от рождения наделенный незаурядным дарованием, тем не менее должен усердно трудиться. Ранние рассказы со всей очевидностью свидетельствуют о том, что Капоте, совсем уже в юном возрасте найдя свой неповторимый голос, продолжал кропотливо оттачивать его.

В этих рассказах проявился и один из наиболее мощных талантов Капоте – способность к сопереживанию. В большинстве своих произведений он сострадает аутсайдерам – мужчинам и женщинам, мальчикам и девочкам, которые пребывают на обочине общества. Уже в этих юношеских рассказах мы ощущаем, что симпатии Капоте на стороне тех, у кого нет возможности жить в центре своего мира: бездомных, сирот, цветной девочки, которая учится в школе, предназначенной только для белых, старой женщины на пороге смерти, афроамериканки с Юга, очутившейся в Нью-Йорке… Так же как рукописи позволяют увидеть процесс совершенствования молодым автором своего языка посредством тщательной работы и исправлений, так и эти рассказы дают представление о том, как углублялась способность Капоте к сопереживанию в процессе придумывания сюжетов о жизни самых разных людей. То глубочайшее чувство сострадания, которое свойственно лучшим произведениям Капоте, отчасти было вскормлено его ранним творчеством.

Как обычно бывает с первыми писательскими опытами, результат их несовершенен. Хилтон Алс в своем предисловии отмечает неудачу Капоте в попытках оживить характеры персонажей-афроамериканцев. Не полагаясь на собственное воображение, он порой прибегает к иносказаниям и стереотипам. Иные женские персонажи этих рассказов скорее загадочно-романтичны, нежели сложны. Иные – скорее архетипичны, нежели жизненны. Тем не менее по сюжетам и по сути эти рассказы показывают, что Трумена Капоте уже на самой ранней стадии его писательской деятельности больше вдохновляли маргиналы и люди незащищенные, нежели могущественные и приспособленные к жизни. Одно из объяснений этого феномена – в сексуальной ориентации Капоте, которая и его самого делала маргиналом в окружавшем мире, где он подвергался осуждению, остракизму, а то и хуже. Как многие писатели-геи до и после него, Капоте использовал свою особость, чтобы исследовать собственную душу. Впрочем, большинство молодых писателей начинают с описания в своих произведениях некой версии себя самого. Во многих из этих рассказов мы видим Капоте, который всматривается в других людей, словно в зеркало, как если бы он уже понял, что сопереживание станет центральной темой его творчества. И это свойство, выстраданное и глубоко воспринятое на протяжении долгих лет писательской работы, обеспечило Капоте блестящую карьеру, в конце концов приведшую его в 1959 году в Канзас. В своем шедевре «Хладнокровное убийство» Капоте делает гораздо больше, чем просто рассказывает историю семьи фермеров, убитых в собственном доме. Он использует все свои способности, особенно способность к сопереживанию, чтобы понять и всесторонне описать жестокое преступление, которое большинство людей сочло бы просто бессмысленным.

Невозможно определить точные даты написания всех этих рассказов. Семь из них впервые были опубликованы между 1940 и 1942 годами в «Грин Вич», литературном журнале старшей школы «Гринвич» в Коннектикуте, где Капоте учился с 1939 по 1942 год. Это «Ужас на болоте», «Мотылек в пламени», «Расставание с дорогой», «Люси», «Хильда», «Мисс Белл Ранкин» и «Луиза», которые завоевали второе место на школьном литературном конкурсе. По словам победительницы этого конкурса, Капоте «был в ярости» от того, что не занял первого места. Много лет спустя в интервью некой газете Дороти Дойл Гейван вспоминала: «[Трумен] подошел ко мне прямо в классе и обругал». Написанный, судя по всему, между 1945 и 1947 годами рассказ «Родственные души», похоже, последний из тех, которые можно причислить к раннему творчеству Капоте; действие, помещенное в дом на окраине города, и тоскующие странные персонажи свидетельствуют о том, как жизнь в Нью-Йорке и взросление изменили его как писателя.

Представленные здесь рассказы были отредактированы – кое-где исправлена орфография, подкорректированы нестыковки и иногда прояснен смысл, но своеобразие речи Капоте было сохранено везде, если оно не затрудняло понимания. Заголовки принадлежат автору за одним исключением: в рукописи рассказ «Это для Джейми» назван «Это в Джейми», однако, исходя из содержания, можно с уверенностью сказать, что «в» здесь – просто описка.

Посмертная публикация требует баланса бережности и свободы. Бережность нужна для того, чтобы не нарушить авторского права, а свобода – для того, чтобы расширить наше понимание творческого развития автора, а также довести до читателя то, что обычно доступно лишь немногим. Этот сборник включает не все, что он написал в начале своей литературной карьеры. Архивы Капоте хранят и другие рассказы, которые не были включены в книгу, поскольку показались составителям слишком незрелыми (один из них написан автором в одиннадцатилетнем возрасте). Литературный фонд Трумена Капоте, издательство «Рэндом-Хаус» и несколько других заинтересованных организаций с глубоким уважением к памяти Капоте и его литературному наследию тщательно обдумали состав сборника. При желании ученые и студенты могут сами увидеть оригиналы опубликованных и не опубликованных здесь рассказов в его архиве.

После того как в 1984 году Трумен Капоте умер во сне в Лос-Анджелесе, осталось его литературное наследие, привлекающее миллионы читателей. Остался и его неприглядный публичный образ – образ человека пьющего, озлобленного, неверного и, что, наверное, самое прискорбное, непишущего. В течение многих последних лет он, в сущности, ничего не писал. К моменту его смерти кое-кто полагал, что, несмотря на литературное наследие, включавшее «Другие голоса, другие комнаты», «Завтрак у Тиффани», дюжину рассказов и «Хладнокровное убийство», он растратил свой талант впустую. Эти ранние рассказы составляют контраст его позднему образу. Молодой писатель, корпящий над пишущей машинкой, стараясь усовершенствовать свой талант, – не тот Трумен Капоте, который несет нечто оскорбительное с экрана телевизора, участвуя в некоем ток-шоу, а тот, который одержим поиском точного слова. Джон Макфи написал однажды: «Таков закон спорта: все, что происходит сейчас, сказывается на том, что произойдет в будущем». Таков же и закон творчества. Публикуемые здесь рассказы помогли Трумену Капоте впоследствии написать те книги, которые столь многим из нас так нравятся. Они показывают нам талант, еще не вступивший в пору расцвета.

Дэвид Эберсхофф, издательство «Рэндом-Хаус»

Биографическая справка

Трумен Капоте, урожденный Трумен Стрекфус Персонс, родился 30 сентября 1924 года в Новом Орлеане. Его ранние годы были осложнены неустроенностью семейной жизни. Он был препоручен заботам родственников матери, живших в городе Монровилль в Алабаме; его отца посадили за мошенничество; родители развелись и начали между собой долгую тяжбу за Трумена. В конце концов он с матерью и ее вторым мужем, кубинским бизнесменом, усыновившим его, переехал в Нью-Йорк. В начале сороковых годов юный Капоте получил место рассыльного в «Нью-Йоркере», но был уволен за непреднамеренное оскорбление известного поэта Роберта Фроста.

В двадцать с небольшим лет благодаря публикации ранних рассказов в журнале «Харперс базар» он обрел литературную репутацию. Роман «Другие голоса, другие комнаты» (1948) – готический рассказ о переходном возрасте героя, который сам Капоте охарактеризовал как «попытку изгнания бесов», и новелла «Голоса травы» (1951), менее мрачная фантазия, уходящая корнями в детство автора, проведенное в Алабаме, укрепили его раннюю не по годам славу.

С самого начала карьеры Капоте причисляли к широкому кругу писателей и художников, представителей высшего света и международных знаменитостей, привлекавших постоянное внимание прессы своей бурной публичной жизнью. В 1949 году он опубликовал сборник «Дерево ночи и другие рассказы», а в 1958 году новеллу «Завтрак у Тиффани», но все больше энергии уделял театру (переделал в пьесу «Голоса травы» и написал либретто мюзикла «Цветочный дом», 1954) – и журналистике (ранними примерами его журналистских работ являются «Местный колорит», 1950, и «Музы слышны»). Совершил он и короткую вылазку в кинематограф, написав сценарий к фильму Джона Хьюстона «Посрами дьявола» (1953).

Интерес Капоте к убийству семьи фермеров в Канзасе вылился в долгое расследование, результаты которого легли в основу «Хладнокровного убийства» (1966) – его самой успешной, нашумевшей книги. «Представляя реальные события в беллетристической технике», Капоте намеревался создать новый синтез – нечто «строго документальное» и в то же время являющееся художественным произведением. Как бы ни определять ее жанр, книга эта с того момента, когда начала печататься с продолжением в «Нью-Йоркере», вызвала восхищение более широкого круга читающей публики, нежели любая из предыдущих. Шумно разрекламированный бал-маскарад в отеле «Плаза», устроенный им в честь окончания публикации «Хладнокровного убийства», стал знаковым событием 1960-х, и на некоторое время Капоте оказался постоянным участником телевизионных шоу и героем журнальных публикаций и даже попробовал себя в кино, исполнив одну из ролей в комедии «Ужин с убийством» Роберта Мура (1976).

Много лет Капоте работал над «Услышанными молитвами», так и не законченным романом, в котором он намеревался показать квинтэссенцию всего, что подметил, вращаясь в кругу богатых и знаменитых. Фрагмент, опубликованный в 1975 году в журнале «Эсквайр», вызвал возмущение многих богатых друзей Капоте тем, что в нем были выставлены напоказ их интимные секреты. Капоте оказался исключенным из мира, в котором некогда верховодил.

В последние годы он выпустил два сборника: прозы – «Собаки лают» (1973) и эссеистики – «Музыка для хамелеонов» (1980). Он умер в Лос-Анджелесе 25 августа 1984 года после нескольких лет злоупотребления наркотиками и алкоголем.

«Полное собрание рассказов Трумена Капоте» и «Короткое удовольствие: письма Трумена Капоте» были опубликованы в 2004 году.

О Литературном фонде Трумена Капоте

Литературный фонд Трумена Капоте был учрежден на основании его завещания и является хранилищем всех его работ. Согласно его последней воле, все доходы от фонда идут на поддержание ежегодной премии за лучшее произведение в области литературной критики на английском языке, а также на стипендии ученым, занимающимся исследованием литературы; эти стипендии получают колледжи и университеты по всем Соединенным Штатам. Для литературного сообщества, которым Капоте так дорожил, фонд – наряду с его собственными сочинениями – представляет собой часть его продолжающего свою жизнь как в творческом, так и в финансовом смысле литературного наследия.

Примечания

1

Перевод Е. Кассировой. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Перевод Е. Кассировой.

3

Законы Джима Кроу – бытовавшее в южных штатах название законов о расовой сегрегации, действовавших, несмотря на отмену рабства в 1865 г., с 1883 по 1954 г. Первоначально «Джим Кроу» было уничижительным названием чернокожего.

4

Высказывание, приписываемое древнегреческому философу Эпиктету (55–135 н. э.).

5

В страховых операциях сумма, которую страховщик готов выплатить для того, чтобы удовлетворить претензию, но не потому, что претензия является обоснованной, а потому, что страховщик считает ее величину приемлемой по сравнению с той суммой, которую фактически потребовалось бы выплатить для урегулирования претензии в обычном порядке.

Content

Трумен Капоте
Если я забуду тебя: ранние рассказы

Предисловие

Расставание с дорогой

Ужас на болоте

Если я забуду тебя

Мисс Белл Ранкин

Хильда

Магазин у мельницы

Мотылек в пламени

Знакомый незнакомец

Луиза

Это для Джейми

Люси

Движение в западном направлении

Родственные души

Где начинается настоящая жизнь

Послесловие

Биографическая справка

О Литературном фонде Трумена Капоте

Примечания