Трумен Капоте

Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

Truman Capote

Answered Prayers a Christmas Memory

© Alan U. Schwartz, 1987, 1995

© Truman Capote, 1967, 1983, 1984

Школа перевода В. Баканова, 2019

© Предисловие. Д. Захаров, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Предисловие. Неуслышанный гений

В девять лет Трумен написал рассказ «Старая миссис Хлопотун», где в завуалированной форме изобразил родственников и соседей. В персонаже по имени Лулу Белл можно было легко узнать мать писателя – вечно недовольную Лилли Мей; выпивоха дядя Уильям очень походил на дядюшку Бада – большого любителя виски; озорные дети – Лиззи, Освальд и Эндрю напоминали соседских ребят.

За бытовыми сценками проглядывала ирония внимательного наблюдателя, сумевшего через диалоги раскрыть характеры героев и передать типичную атмосферу американского Юга – суетливую, громкую и немного чудаковатую.

Юный автор планировал отправить сочинение в местную газету, там как раз объявили конкурс на лучший рассказ. Однако тетушка Дженни, в доме которой жил маленький Трумен, вовремя перехватила рукопись. Она прочла и поняла, что публикация принесет мальчику одни неприятности. Прототипы без труда узнают себя – и тогда Трумену несдобровать.

Дженни спасла его, спрятав рукопись от греха подальше. «Нечего трясти грязным бельем и трубить на весь свет о недостатках родных и знакомых», – рассудила мудрая женщина.

Спустя сорок два года история повторилась. На этот раз сочинение получило название «Услышанные молитвы». Вот только спасать Трумена было уже некому.

* * *

30 сентября 1924 года в 3 часа пополудни в больнице Тоуро в Новом Орлеане на свет появился ребенок. Мальчика назвали Труменом Стрекфусом Персонсом в память о Трумене Море – друге юности его отца Арча. Промежуточное имя возникло в честь Верна Стрекфуса – владельца пароходной компании, в которой Арч в то время работал.

Мать будущего писателя Лилли Мей разочаровалась в браке почти сразу. Муж не мог исполнить ее мечты. Вместо ярких огней Нью-Йорка беременную жену ожидали темные улицы Монровилля – города ее сиротского детства.

После смерти родителей Лилли Мей воспитывали Дженни, Соук и Келли Фолк – дальние родственницы, которых для простоты называли тетушками. Детей у них не было, да и замуж ни одна так и не вышла. Вместе с сестрами Лилли Мей жила в доме со старыми девами – скучнее и придумать нельзя.

Она росла дерзким и непослушным подростком, рано осознавшим свою привлекательность. В педагогическом институте за ней толпами ходили воздыхатели, а вскоре ее красоту признали официально. Как-то раз Лилли Мей отправила фотографию на конкурс – и заняла первое место. Главным призом стала поездка в Нью-Йорк на стажировку в косметическую империю Элизабет Арден. Тогда она и «заболела» этим городом. Жить на Манхэттене, устраивать вечеринки, общаться со знаменитостями – вот о чем она грезила, когда в 18 лет выходила замуж за Арча Персонса, человека на восемь лет старше ее. Впрочем, слушать упреки и наставления тетушек ей тоже порядком надоело. Она считала, что, выйдя замуж, обретет долгожданную свободу. Но брак оказался очередной иллюзией.

Родители Арча деньгами сына не баловали, и Персонс крутился как мог. Увезти жену в город ее мечты тоже не получилось – дальше Нового Орлеана молодая семья не поехала. А тут еще беременность, случившаяся совершенно некстати. Она и ребенка совсем не хотела, но родственницы вмешались: рожай, мы поможем.

После нескольких лет скитаний с малышом по съемным квартирам и гостиничным номерам Лилли Мей устала от кочевой жизни. Арч постоянно пропадал на работе или занимался какими-то авантюрами. Он закрывал глаза на ее многочисленных любовников и даже не показывал, что ревнует. Чувств к нему совсем не осталось.

Последней каплей стало то, что муж втянул ее в опасную историю с контрабандой алкоголя. Во времена Сухого закона нелегальным бизнесом занимались самые отчаянные люди. Когда Лилли Мей узнала правду, Арч перестал для нее существовать. Она собрала вещи и вернулась в Монровилль.

«Вы обещали помочь с воспитанием мальчика, – вот вам ребенок, а мне нужно устраивать собственную жизнь», – заявила Лилли.

Она оставила трехлетнего Трумена на попечение престарелых родственниц, которые когда-то воспитывали ее, и отправилась в Нью-Йорк на поиски счастья.

* * *

«У меня была пожилая родственница, женщина из рассказа “Вспоминая Рождество”. Истинный гений! Она, конечно, об этом не знала, да и другие тоже. Большинство видели в ней чудаковатую старушку небольшого ума, которая прекрасно шьет лоскутные одеяла», – так вспоминал писатель о своей «подружке» Нэнни Рамбли Соук Фолк. Трумен был ее любимцем: они вместе играли, мастерили воздушных змеев, вырезали рисунки из журналов, ходили собирать лекарственные травы.

Соук была худенькой, невысокой (меньше 152 сантиметров) женщиной. В детстве она перенесла тиф и едва не умерла. Родные считали, что болезнь повлияла на ее умственные способности. Поэтому сестра Дженни заботилась о ней, словно о беспомощном ребенке.

Соук всегда носила простые бесформенные платья из ситца. С подозрением относилась к темному времени суток и после захода солнца никогда не выходила из дома, полагая, что снаружи притаились вредные испарения, смертельная болотная лихорадка и вечная сырость, которые сильно вредят организму. По той же причине окна в ее спальне постоянно оставались закрытыми, и в комнате стоял стойкий запах пота.

Она тайком жевала табак, пила много кофе и знала один секрет, доставшийся ей от матери, – рецепт особого эликсира «от всех болезней», который Соук сама готовила и продавала всей округе. Именно тетушки Соук и Дженни стали прототипами Долли и Верены Талбо в повести «Голоса травы» (1951) – самого автобиографического произведения писателя.

О любимой Соук Трумен напишет еще не раз. «Вспоминая Рождество», «Незваный гость», «Однажды в Рождество» – во всех этих лирических новеллах он с теплой грустью расскажет о своей престарелой подруге, заменившей ему мать.

Когда в 1932 году Лилли Мей приехала забирать сына к себе в Нью-Йорк, расставание мальчика с Соук стало самой драматичной страницей в жизни обоих. Нет, конечно, потом они встретятся, и не раз, но именно той осенью у Трумена закончилось детство.

Соук Фолк не доведется увидеть своего воспитанника в ореоле писательской славы, да и рассказы, в которых он поведает об их дружбе, выйдут значительно позже. 23 января 1946 года Соук умерла от онкологического заболевания в возрасте 74 лет.

* * *

Первый рассказ, который принес Капоте известность, назывался «Мириам». Его опубликовал журнал «Мадемуазель» в июньском номере за 1945 год. Открытый финал заставлял читателей вскрикивать от ужаса и с опаской озираться по сторонам. Многих поразила изобретательность автора. Трумен даже получил литературную премию О’Генри и очень этим гордился.

С молодым дарованием хотели познакомиться редакторы модных журналов и литературных альманахов, а глава издательства «Рэндом хаус» заключил долгосрочный контракт.

Такому успеху Трумен был отчасти обязан Джорджу Дэвису (1906–1957) – выдающемуся литературному редактору, ставшему «крестным отцом» для Карсон Маккалерс, Рея Бредбери, Джейн Боулз и многих других талантливых авторов.

С 1936 по 1941 год Дэвис работал в «Харперс базар», а затем перешел в «Мадемуазель», где восемь лет руководил отделом художественной прозы. Он был гомосексуалистом и этого почти не скрывал. Именно к нему в офис Капоте явился без приглашения и предложил свои рассказы. Знаменитый викторианский кабинет редактора с плотными красновато-коричневыми портьерами Трумен потом опишет в «Услышанных молитвах».

Дэвис прочитал и отверг обе рукописи. Они показались ему перепевками чужих произведений, но авторский стиль в целом понравился. Он захотел посмотреть что-нибудь еще. В следующий раз Трумен принес «Мириам» – историю одного кошмара.

Сделав достаточно много правок и замечаний, Дэвис все-таки взял текст в работу, а заодно пригласил молодого человека на вечеринку. В доме у редактора собирался весь цвет литературного бомонда. Интеллектуальные беседы, споры и, конечно же, сплетни.

Капоте знал много пикантных историй. Обычно он добавлял что-нибудь от себя – для усиления драматического эффекта – и, к радости слушателей, выдавал очередную уморительную байку. Он органично вписался в литературный круг Нью-Йорка, завел полезные знакомства и нужные связи. А после публикации «Мириам» перед ним открылись двери многих светских салонов.

По правде сказать, Дэвис недолюбливал Трумена и в шутку называл его «примадонной». У него всегда находились замечания к его текстам, в то время как сам автор расценивал их как необоснованные придирки. Возможно, поэтому Капоте припомнил Дэвису редакторскую щепетильность, изобразив его в «Услышанных молитвах» под именем Тернера Ботрайта (Боти).

Многое из того, что написано про Боти в романе, является правдой, кроме, пожалуй, обстоятельств его неприглядной смерти. Дэвис не был забит насмерть любовником – он скончался в Берлине от сердечного приступа. Однако история с нападением не была выдумана Капоте. В начале пятидесятых один из «парней-на-час» жестоко избил Дэвиса и сломал ему челюсть. Редактор выжил, но после громкого инцидента решил перебраться в Париж.

К тому времени, когда одна из глав «Услышанных молитв» появилась в «Эсквайре», Джордж Дэвис уже давно лежал в могиле. Его имя помнили профессионалы и те, кому он помог раскрыть литературный талант. Прочитав о нем такое, многие посчитали, что редактор наверняка перевернулся в гробу.

* * *

Первый роман Капоте «Другие голоса, другие комнаты» в 1948 году стал сенсацией. Даже одиозная «Литературная газета» посвятила ему один из своих обзоров.

«[Капоте] точно улавливает “веяния времени” и, занимаясь поставкой своего “товара”, уверенно спекулирует на “трудном”, но высоко котирующемся в современной капиталистической Америке “искусстве изображения всевозможных извращений и разложения”. И если для этой цели автору приходится изображать даже свою собственную персону в виде законченного дегенерата, да еще вдобавок “лежащего совершенно без движения”, он готов это делать без всяких колебаний»[1].

Советский рецензент не объяснил читателям, что он подразумевал под фразой «лежащий без движения», а ведь речь шла о знаменитой фотографии писателя, наделавшей столько шума на Западе и так возмутившей критика.

В 1947 году Трумен часто посещал нью-йоркскую квартиру гей-пары Эндрю Линдона и Гарольда Хальмы. Последний был талантливым фотографом, работавшим для популярных журналов. В его гостиной стояла кушетка, на которой Капоте обожал потягивать «мартини» и обсуждать с друзьями последние новости. Хальма запечатлел как раз один из таких моментов. На снимке рука у Трумена безвольно лежит на ширинке, а в томном взгляде угадывается скрытая сексуальность.

Когда «Другие голоса, другие комнаты» появились на полках книжных магазинов, пуританская Америка усмотрела в фотографии, размещенной на суперобложке, вызов общественной морали. В те времена андрогинность воспринималась как нечто непристойное. К такой откровенности публика не была готова.

Первое время критика осторожничала. Книгу не рекомендовали к распространению в библиотеках, но потом общественное мнение изменилось. Люди будто бы вчитались. В этой топкой вязи слов они увидели пронзительную историю о взрослении, полную невыразимого очарования и символизма. Роман стал хорошо расходиться, а вокруг автора возникла шумиха.

Кто этот молодой человек? Откуда он взялся? На Трумена посыпались просьбы об интервью: журналы «Лайф» и «Пари матч», книжный обзор «Нью-Йорк таймс», затем «Вог» и «Харперс базар». Писатель не без удовольствия рассказывал о своем одиноком детстве, о том, как в одиннадцать лет был усыновлен кубинским бизнесменом Джо Капоте (вторым мужем Лилли Мей). Наконец все узнали, как правильно следует произносить эту странную фамилию: Ка-у-по́-ти – как чай (tea) на конце.

Первый крупный гонорар молодой автор потратил на путешествия. Весной 1948 года Трумен прибыл в Европу. В Париже его ждали Альбер Камю, который стал литературным редактором французского издания «Других голосов», а также поэтесса Натали Барни и редактор Гертруды Стайн Алиса Токлас. Про всех этих людей Трумен потом расскажет в «Услышанных молитвах».

Жан Кокто представил его Сидони-Габриэль Колетт. О встрече с легендой французской литературы Капоте напишет автобиографический очерк «Белая роза» (1971) и, конечно, не забудет упомянуть в «Услышанных молитвах», но уже от лица альтерэго писателя – рассказчика П. Б. Джонса[2].

«Мы с П.Б. разные, но психологически я могу отождествлять себя с ним. Я не П. Б. Джонс, но очень близко с ним знаком», – объяснял Капоте.

Там же, в Париже, история со скандальным снимком на суперобложке получила неожиданное продолжение. Как-то вечером Трумену передали странную записку, в которой было всего одно слово – «Приходи» и адрес: рю-дю-Бак, 44. Явившегося на свидание юного автора встречал сам Денем Фаутс, красавец и бонвиван, вскруживший голову многим известным современникам. Трумен прозвал Денема «самым желанным парнем на свете». Вот уж кто действительно обладал сексуальной харизмой, перед которой мало кому удалось устоять. Фаутс был музой для писателей Кристофера Ишервуда, Гора Видала, Гэвина Ламберта, Сомерсета Моэма… По нему сходили с ума аристократы, монаршьи особы, богатые наследники и знаменитые плейбои. Но к тому времени, когда Капоте с ним встретился, Денем уже стал законченным наркоманом. Своими декадентскими манерами он навевал страх, а не восхищение. Со свидания писатель вернулся разочарованным.

История жизни Денема Фаутса имеет параллели с некоторыми деталями биографии П. Б. Джонса. Оба отчаянно искали место под солнцем, прокладывая путь через чужие постели.

В «Услышанных молитвах» автор не стал прятать Фаутса за псевдонимом, как и не стал скрывать имени его главного благодетеля – английского аристократа и коллекционера Питера Уотсона (1908–1956). Их любовная связь с переменным успехом длилась более десяти лет и закончилась довольно нелепо. Накануне Рождества 1948 года «самый желанный парень на свете» умер в забвении в дешевой римской гостинице. Питер Уотсон пережил Денема всего на восемь лет. 3 мая 1956 года он был найден утонувшим в собственной ванне. В убийстве подозревали его любовника – американского моряка Нормана Фаулера, который унаследовал бо́льшую часть состояния Уотсона и спустя пятнадцать лет был обнаружен мертвым при аналогичных обстоятельствах.

* * *

Новелла «Завтрак у Тиффани», вышедшая в свет в 1958 году, закрепила за Труменом славу человека талантливого и неординарного. Писатель Норман Мейлер назвал историю совершенным литературным произведением, а другие коллеги признали в Капоте искусного стилиста. Его сочный и живой язык стал эталоном того, как вообще нужно писать.

Недовольным оказался лишь Уильям Гойен (1915–1983), автор сборников рассказов, пьес и пяти романов, которые так и не снискали широкого внимания публики.

Гойен называл себя другом Капоте, однако его откровенно хамская рецензия на книгу «“Завтрак у Тиффани” и другие рассказы» шокировала писателя. Трумен не простил Уильяму такой подлости и спустя восемнадцать лет решил поквитаться.

Капоте прекрасно знал про любовную связь Гойена с гранд-дамой американской литературы Кэтрин Энн Портер (1890–1980). Их роман длился два года. Уильяму в то время было тридцать пять, ей – шестьдесят лет. Кэтрин помогала Гойену получать гранты от всевозможных фондов, писала хвалебные рецензии на его книги, но это не принесло автору желанной известности. Кроме того, Гойен оказался бисексуалом, а Портер никак не могла смириться с тем, что возлюбленный сбегал от нее к мужчинам. В итоге они расстались, подарив Трумену отличный повод рассказать про их нелепый союз в одной из глав «Услышанных молитв». Кэтрин Энн Портер получила имя Элис Ли Лэнгман, а Гойен в этой части истории стал самим П. Б. Джонсом. Месть удалась – многие современники без труда догадались, о ком Капоте так залихватски скабрезничал.

Все это случится намного позже, а тогда, в 1958 году, писатель пожинал плоды своей популярности. Он продал права на экранизацию «Завтрака у Тиффани» и очень надеялся сыграть в фильме вместе с Мэрилин Монро. Но главный успех заключался в другом. Оказалось, что половина манхэттенских красавиц узнала себя в Холли Голайтли – героине новеллы.

Глория Гиннесс, Кэрол Маркус, Уна О’Нилл, Дорис Лилли, Глория Вандербильт, Дориан Лей… каждая из «лебедушек» Капоте (так он называл своих обожаемых подруг) наперебой шептала знакомым, что Холли – это она. Кажется, теперь ему наконец удалось добиться признания богатых и знаменитых.

В ответ на домыслы об истинном прототипе Холли Голайтли Трумен лишь хитро улыбался. Одна мысль не давала ему покоя: коль многие из его «лебедушек» так страстно желают попасть в большую литературу, почему бы не сделать их героями светского романа в стиле Марселя Пруста?

В прустовской эпопее «В поисках утраченного времени» все эти дамы полусвета, хозяйки светских салонов, герцогини, бароны и принцы имели в жизни реальных прототипов. Автор не пожалел сатирических красок ни для изображения черствости и высокомерия светских людей, ни для описания простодушной жестокости служанок и гризеток. Действие французского романа разворачивалось на рубеже XIX–XX столетий. Полвека минуло, а светская жизнь почти не изменилась: все то же высокомерие, маскируемое правилами хорошего тона, расовая нетерпимость и классовые предрассудки.

Идея лежала на поверхности, и Капоте за нее ухватился. Он набросал план восьми глав и составил примерный список героев. Название «Услышанные молитвы» подсказало популярное в протестантских кругах изречение Святой Терезы Авильской: «Больше слез пролито из-за услышанных молитв, нежели из-за тех, что остались без ответа».

Трумен знал цену исполненным желаниям каждой из его многочисленных подружек. Необходимость изображать счастливый брак на фоне постоянных измен мужа, бесконечная борьба за влияние и превосходство, потребность быть той, кем ты не являешься, при этом совершенно некому доверить свои тайны. Кругом обман и лицемерие. И вдруг, среди тотального притворства, – блещущий остроумием южанин, совершенно искренний и настоящий, умеющий слушать и давать дельные советы. Писатель всегда располагал к интимному общению. Немудрено, что он стал хранителем их секретов.

«Это будет черная комедия о богатых и знаменитых», – решил Капоте и начал собирать истории «избалованных монстров». Благо, герои сами открыли ему двери особняков и загородных поместий, пустили на борт своих дорогих яхт и частных самолетов.

«Моя книга – своего рода roman á clef[3], взятый из жизни, но наполненный художественными элементами, созданный при равном участии моего воображения и журналистского опыта. Не стоит считать, что описанные события происходили именно с этими людьми, нет. Но, так или иначе, они имели место», – признавался Капоте[4].

Работа по сбору фактов едва успела начаться, когда писателя неожиданно увлек другой проект. От богатых и знаменитых он обратился к бедным и безвестным.

Осенью 1959 года в газете «Нью-Йорк таймс» Капоте прочитал об одном странном преступлении: «Убита семья канзасского фермера, следы взлома отсутствовали, из дома ничего не украдено». Удивляла жестокость, с которой расправились с людьми: это было совершенно хладнокровное убийство. Кто способен на подобное зверство? Какие тайны скрывают жители провинциального Холкомба?

Ответы на эти вопросы оказались важнее романа о светской жизни.

* * *

«Хладнокровное убийство» стало прорывом в жанре документальной прозы, созданной с элементами художественного стиля. Авторское «я» в романе отсутствовало, а метод реконструкции событий, описанных от лица разных персонажей, выглядел новаторским.

Книга получила всеобщее признание. Даже в СССР роман был переведен почти сразу, хотя и публиковался в «Иностранной литературе» с некоторыми сокращениями.

К 1966 году Капоте стал миллионером. Он приобрел роскошные апартаменты в небоскребе напротив здания ООН в Нью-Йорке. На том же 22-м этаже поселились Роберт Кеннеди и популярный телеведущий Джонни Карсон. Супруга Карсона тоже нашла в Трумене доверенное лицо и частенько рассказывала об изменах мужа (писатель выведет эту парочку в «Услышанных молитвах» под именами Бобби и Джейн).

Отметить успех «Хладнокровного убийства» Капоте решил в большом зале гостиницы «Плаза» в центре Манхэттена. И хотя официальной хозяйкой вечера была провозглашена Кэтрин Грэм (издатель газеты «Вашингтон пост»), все понимали, кто истинный распорядитель мероприятия.

Гости должны были явиться на бал в масках и нарядах в стиле персонажей фильма «Моя прекрасная леди» (1964). Каждого участника Трумен отбирал лично. Те, кто не получил приглашения, автоматически попали в группу светских изгоев. Многие из них были этим оскорблены и затаили тихую обиду.

Вечеринка века получила название «Черно-Белый бал Трумена Капоте» и стала главным событием осени 1966 года. Пятьсот приглашенных, и все до единого из высшего общества. Складывалось впечатление, что перед новым стартом Капоте решил собрать в одном месте всех героев будущего романа.

Тем не менее работа над «Услышанными молитвами» откладывалась. Сначала писатель пропадал в Канзасе, на съемочной площадке фильма «Хладнокровное убийство». Затем Трумену поступило интересное предложение от телекомпании «ABC». Режиссер Фрэнк Пэрри решил снять фильм по новелле «Вспоминая Рождество». На роль Соук он пригласил прославленную актрису Джеральдин Пейдж. Идея Капоте понравилась, как и решение снимать картину в местах его детства.

В итоге фильм собрал множество призов и был тепло встречен зрителями. Многим захотелось увидеть продолжение приключений маленького Трумена и его великовозрастной подружки. Капоте срочно сел писать новый рассказ. История получила название «Незваный гость» («The Thanksgiving Visitor») и после публикации в журнале «Макколс» была экранизирована той же командой. И вновь громкий успех и разговоры про одаренность автора.

Казалось, что дальше его ждет триумф и слава нового Пруста, но все вышло как нельзя хуже.

* * *

Осенью 1972 года журнал «Эсквайр» опубликовал первую строчку из романа «Услышанные молитвы». Это должно было убедить читателей, что работа над многообещающим проектом близится к завершению.

На самом деле, кроме отдельных набросков и первоначального плана, у писателя на тот момент не было ничего. Зато был подписанный контракт с издательством «Рэндом хаус» и 25 тысяч долларов аванса. Кроме того, кинокомпания «XX век фокс» за 200 тысяч долларов выкупила права на экранизацию. С финансовой точки зрения все складывалось хорошо, а с творческой…

В общей сложности Капоте четыре раза переносил сроки сдачи романа, а гонорар за ненаписанный сценарий пришлось вернуть Голливуду. Признаться, автор и сам запутался в этом хаосе из черновиков, писем и личных воспоминаний. Пришло время упорядочить то, что он столько лет держал в голове.

«Я начал работать над книгой с последней главы: всегда полезно знать, куда идешь. Потом написал первую главу “Неизбалованные монстры”, потом пятую – “Тяжелое поражение мозга”. Потом седьмую – “Ужин в ресторане «Берег Басков»”. И продолжал в том же духе, сочиняя главы не по порядку. Удавалось это только потому, что фабула, вернее, фабулы́, были взяты из жизни, действующие лица – реальные люди, и было нетрудно все держать в голове, поскольку я ничего не выдумывал»[5].

Редактор «Ньюйоркера» предложил хороший гонорар за публикацию одной из глав широко разрекламированного романа, но кто-то из друзей сказал, что снобистский журнал нынче читают только в очереди к стоматологу. Капоте это не устроило. Он искал выход на более молодую аудиторию.

«Эсквайр» согласился заплатить шестнадцать тысяч долларов (на две тысячи меньше, чем «Ньюйоркер»), зато предоставил писателю право вносить изменения на любом этапе верстки и пообещал Трумену две обложки.

В июне 1975 года свет увидела «Мохаве» – глава, которая по плану шла второй в романе, но именно ей суждено было стать первым отрывком «Услышанных молитв», представленным на суд публики.

Увы, читатели вместе с критиками историю не оценили. «“Мохаве” смотрится замшело. Автор потерял форму, и текст наглядно это демонстрирует. Перед нами не более чем проблески самолюбования», – заметил обозреватель «Бостон глоб»[6]. Спустя пять лет писатель вообще исключил «Мохаве» из «Услышанных молитв», сделав главу самостоятельным рассказом для сборника «Музыка для хамелеонов» (1980).

Раздосадованный такой реакцией публики, Капоте решил пойти ва-банк. К осени того же года он подготовил новый фрагмент для «Эсквайра». Глава называлась «Ужин в ресторане “Берег Басков”». Трумен дал почитать ее нескольким знакомым. Друзья попытались отговорить его печатать столь откровенный текст: герои слишком узнаваемы, скандал неминуем, но Капоте отмахнулся: «Люди глупы и в жизни не догадаются, кто есть кто».

Гром грянул за десять дней до выхода журнала. Одна из героинь «Берега Басков» покончила с собой. Притом что сам текст она даже не читала. Хватило информации о планах Капоте поведать ее скандальную историю на страницах «Эсквайра».

Смерть прототипа шокировала Трумена, но это стало лишь началом череды скандалов, к которым писатель не был готов.

* * *

Светская львица Энн Вудворд (1915–1975) после «случайного» убийства своего богатого супруга отправилась в Европу, дабы не мозолить глаза нью-йоркским журналистам. Пусть страсти улягутся. К удивлению многих, суд признал происшествие несчастным случаем и отпустил Энн на все четыре стороны.

Состоятельная вдова поместила сыновей в школы-интернаты Швейцарии, а сама решила задержаться на французском курорте.

…Инцидент произошел в одном из кафе в Биаррице. Кто-то показал ей прославленного автора Трумена Капоте, сидевшего за соседним столиком. «Ах вот как выглядит этот педик», – громко воскликнула Энн и рассмеялась.

Капоте сделал вид, что не услышал оскорбления. На следующий день, столкнувшись с Энн в фойе гостиницы, Трумен направил на нее свой указательный палец, изображая дуло пистолета, и сардонически заметил: «Ах вот как выглядит миссис Пиф-Паф». Очевидцы подумали, что конфликт на этом исчерпан. Однако Трумен так не считал.

Спустя много лет он сделал миссис Вудворд одной из героинь главы «Ужин в ресторане “Берег Басков”». Он даже не стал менять имя безжалостной охотницы за деньгами. В книге ее звали Энн Хопкинс. Как оказалось, все это время писатель собирал информацию об убийстве Уильяма Вудворда, совершенном Энн в октябре 1955 года. Он расспрашивал друзей и знакомых, делал вырезки из газет и даже заказал копию полицейского отчета, в котором содержались свидетельские показания любовниц мистера Вудворда. Трумен кропотливо собирал фактуру, чтобы однажды поведать миру о том, кем на самом деле была Ангелина Кроуэлл, стриптизерша, ставшая дамой света.

В начале октября 1975 года близкий друг сообщил Энн, что «Эсквайр» собирается опубликовать материал Капоте, где подзабытая история о «выстреле века» вновь окажется в центре внимания. Вудворд не стала дожидаться выхода журнала. Она приняла душ, надела новое платье, накрасилась, выпила таблетку цианида и легла в постель. Утром 10 октября остывшее тело обнаружила горничная.

Спустя шесть недель после похорон Энн ее свекровь заметила: «Вот и всё: она застрелила моего сына, а Трумен убил ее. Теперь, я полагаю, мне можно успокоиться».

Но до покоя этой семье было еще далеко. Через три года после смерти Энн ее 31-летний сын Джимми выбросился из окна, а в 1999 году второй сын Уильям покончил с собой тем же способом.

* * *

«В тот день я в блаженном неведении отдыхала в гостиной, – писала Слим Кит в своей биографии. – Вдруг зазвонил телефон. Это была Бейб Пэйли. “Ты уже читала фрагмент из романа Трумена?”, – спросила она с волнением, и по ее тону я поняла, что дело нечисто. “Еще нет”, – ответила я. “Тогда сходи почитай, а потом перезвони”. Часом позже у меня отвисла челюсть. Я не могла поверить, что меня так одурачили, что Трумен использовал нашу дружбу для своих омерзительных целей. Увы, я потеряла друга»[7].

Леди Кит, ставшая прототипом Айны Кулбирт, с грустью вспоминала ту осень 1975 года. «Если бы глава [ «Берег Басков»] была написана лучше, я бы изменила свое мнение, но в ней нет и намека на стиль Марселя Пруста. Создавалось впечатление, что хирург провел операцию садовыми ножницами. Куда делись его деликатность, утонченность, изысканность слога? Трумен словно выронил скальпель и попросил вместо него гаечный ключ. Он променял свой прекрасный стиль на нечто чуждое»[8].

Светская львица Бейб Пэйли, ставшая прототипом Клео Диллон, к сожалению, не оставила воспоминаний, но и без них понятно, когда и как завершились ее отношения с писателем.

Двадцать лет дружбы перечеркнула грязная история о связи ее мужа Уильяма Пэйли с женой губернатора Маргарет Рокфеллер (1926–2015). Трумен описал ее на страницах «Эсквайра» во всех подробностях.

Как он мог обмануть ее доверие? Ведь он так обожал Бейб! Пусть муж – предатель, но его измены – только ее проблема. Зачем он унизил ее? Зачем вообще стал рассказывать то, о чем было поведано в минуты отчаяния?

Трумен напоминал горе-священника, который приторговывал исповедальными тайнами своих прихожан. Ни Бейб, ни Слим, ни Глория Вандербильт больше с ним не общались, а все попытки писателя объясниться окончились полным провалом. Похоже, он зашел слишком далеко.

В один момент Капоте стал персоной нон грата. Его больше не приглашали на светские рауты, не звали покататься на яхте, ему даже не подавали руки при встрече. Прежнюю популярность затмила дурная слава «маленькой бестии», как стали именовать его журналисты. «Предатель», «мерзкий гомик», «грязная жаба» – вот лишь малая часть унизительных кличек, которыми его наградили бывшие друзья. Это была катастрофа.

Черную комедию восприняли как циничный и злобный фарс, написанный к тому же плохим языком. «Услышанные молитвы» поняли превратно, а концепция романа многим показалась крайне сомнительной. Стоит ли тогда продолжать? Но он продолжил. И спасать Трумена больше никто не решился. Старые друзья отвернулись, а новых он пока не завел.

Глава «Неизбалованные монстры» вышла в свет в мае 1976 года. На обложке «Эсквайра» красовался сам Капоте, одетый в элегантное пальто и черную шляпу. В руках он держал остро заточенный стилет – намек на колкую прозу автора. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

В этой части истории Трумен беззастенчиво прошелся по личности эксцентричного драматурга Теннесси Уильямса, изобразив его под именем мистера Уоллеса; затем плохо отозвался о галеристке Пегги Гуггенхайм, в венецианском палаццо которой он однажды укрылся, чтобы закончить работу над репортажем о России «Музы слышны» (1956). С нескрываемой иронией Капоте описал экстравагантные манеры богатой наследницы Барбары Хаттон и дал нелестную характеристику чилийскому промышленнику Артуро Лопесу-Уилшоу, сделавшему состояние на птичьем дерьме.

Еще одна близкая подруга писателя, Марелла Аньелли, вспоминала: «Я пыталась его предостеречь тогда, на яхте, когда он показал мне отрывок из будущей книги. То, что он написал, оказалось очень поверхностным. Я помню, как однажды довольно откровенно сказала ему: “Трумен, это просто колонка сплетен. Во что ты ввязался?”»[9].

И вновь светское общество оказалось в замешательстве. Зачем он это делает?

Композитор Нед Рорем, которого писатель не стал прятать за псевдонимом, с грустью отметил: «Трумен описывает таких важных людей и не находит для них ни одного доброго слова. Все, о чем автор способен говорить, – это секс. И меня это тревожит. Похоже, он занимается саморазрушением. Я действительно не понимаю, чего он добивается?»[10]

К сожалению, никто из друзей не разгадал психологического трюка, на который пошел писатель, рискнув своей репутацией. А ведь концепция романа спрятана в его эпиграфе: «Больше слез пролито из-за услышанных молитв, нежели из-за тех, что остались без ответа». Люди несовершенны в своих желаниях и зачастую хотят того, что в итоге делает их несчастными. Ради исполнения мечты они готовы спать с нелюбимыми, отказываться от собственного «Я», быть игрушкой в чужих руках, терпеть, страдать и вновь желать чего-то совершенно чуждого их природе.

Писатель устал от такого лицемерия. Он собрал в своем романе всех, кого знал, о ком был наслышан, и показал оборотную сторону золотой медали. Капоте писал о тех, чья глянцевая жизнь стала сделкой с совестью.

Даже скабрезные истории поданы в книге не ради смакования интимных подробностей, а с целью растормошить людей, заставить их задуматься над собственной жизнью.

«Исполнение мечты – чаще всего не начало, а конец счастья, – признавался Трумен в интервью. – И все мы участвуем в этой круговерти желаний: в тот момент, когда одно сбывается, на его место приходит другое, и мы опять бежим за новой мечтой… Думаю, в этом заключается один из смыслов “Услышанных молитв”: не быть избалованным, развивать в себе безразличие к такой жизни, которая может показаться захватывающей и чарующей, особенно если ты ею не жил»[11].

Эту идею писатель отстаивал и в следующей публикации, появившейся в декабре 1976 года. Капоте продолжал сыпать именами плейбоев и светских львиц в главе «Кейт Макклауд».

«В книге сотни персонажей, и каждый из них с легкостью узнает себя. Это единственный роман, который нужно выпустить с алфавитным указателем, чтобы избавить всех моих героев от необходимости читать произведение целиком»[12].

Прототипом Кейт Макклауд автор выбрал «Несравненную Мону фон Бисмарк» – дочь лошадника, ставшую иконой стиля. Ее судьба всегда завораживала Капоте. В конце сороковых он однажды имел честь отужинать с Моной в ее роскошных апартаментах на Пятой авеню. С тех пор писатель живо интересовался этой женщиной с восхитительной кожей и огромными аквамариновыми глазами.

Правда, когда Трумен писал о ней в 1976 году, Моне на тот момент уже исполнилось 79 лет. Она мирно жила на острове Капри и даже не удостоила комментарием скандальный опус знаменитого автора.

В той же главе Трумен вволю поиздевался над «священными старухами» театрального мира Америки – Таллулой Бенкхэд и Эстель Уинвуд, – раскрыл постыдный секрет Монтгомери Клифта и вновь коснулся темного прошлого «Черной графини» Перлы Апфельдорф, в которой легко угадывалась светская красавица Глория Гиннесс.

Стоит признать, Капоте выбрал не самый простой способ достучаться до друзей и знакомых. Он сделал это через боль, посредством злого колючего текста. К сожалению, большинство увидели в этом попытку перетрясти грязное белье ради дешевого успеха. Концепцию романа поняли лишь единицы. Их голоса заглушили недовольные крики тех, о ком он писал.

Теннесси Уильямс сначала даже не поверил, что текст вышел из-под пера его друга. Вместо того чтобы оценить авторский прием, драматург недовольно заметил: «То, что написал Капоте, ужасно отвратительно и выглядит совершенно клеветнически. Он чудовище первой гильдии и в глубине души – хладнокровный убийца»[13].

* * *

«В сентябре 1977 года я прекратил работу над “Услышанными молитвами”, и это никак не было связано с реакцией людей на опубликованные части книги, – признался Капоте спустя несколько лет. – Остановка произошла, потому что у меня случилась чертовская неприятность: я переживал и творческий, и личный кризис одновременно. <…> Снова и снова я перечитывал все, что написал в “Услышанных молитвах”, и засомневался – не в материале и моем к нему подходе, а в самой текстуре письма. <…> Я вернулся к роману. Убрал одну главу и переписал две другие. Стало лучше, определенно лучше»[14]. А потом эти записи куда-то исчезли.

После смерти писателя биограф Джеральд Кларк вместе с адвокатом Аланом Шварцем и редактором Джо Фоксом обыскали нью-йоркскую квартиру Капоте. Следов рукописи найти не удалось. Затем они заглянули в каждый угол летнего домика на Лонг-Айленде. И там пусто. Но ведь столько друзей вспоминали, как Трумен зачитывал им целые куски из завершенного романа. Где же теперь этот восьмисотстраничный текст?

Вопрос до сих пор остается открытым.

Джеральд Кларк не верит в то, что рукопись вообще существует. Он полагает, что писатель всех обманул, делая вид, что работает. На самом деле, кроме вышедших в «Эсквайре» четырех фрагментов, других глав просто нет.

Редактор «Рэндом хаус» считает, что Капоте уничтожил свое произведение: сжег, выбросил, намеренно забыл в такси или гостиничном номере. Он уже проделывал нечто подобное с рукописью первой повести «Летний круиз». Ее потом случайно нашли в личных вещах человека, у которого Трумен арендовал квартиру в Бруклине. В 2004 году «Летний круиз» вышел в свет и стал литературной сенсацией.

Близкая подруга Джоан Карсон, в доме которой Капоте скончался 25 августа 1984 года, как-то призналась, что Трумен упоминал в разговоре некую банковскую ячейку – якобы там хранится манускрипт «Услышанных молитв» и однажды он будет обнаружен. Но других деталей Капоте не сообщил.

Какому из трех свидетельств стоит доверять – не совсем понятно. Каждый уверен в том, во что писатель заставил их поверить. И каждая версия может оказаться правдой.

Поклонники Капоте все же надеются, что рукопись когда-нибудь найдется и мы сможем прочесть роман в том виде, в котором он и был задуман.

А пока у нас есть лишь несколько глав, расположенных в хронологической последовательности, – именно такая версия «неоконченного романа Капоте» вышла в США в 1987 году. Она же и предлагается сегодня вниманию российских читателей.

Денис Захаров,

исследователь творчества писателя,

кандидат исторических наук

Услышанные молитвы

Больше слез пролито из-за услышанных молитв, нежели из-за тех, что остались без ответа.

Святая Тереза Авильская

Часть первая. Неизбалованные монстры

Живет в нашем мире незаурядный философ по имени Флори Ротондо.

Недавно я случайно наткнулся в журнале на одно ее высказывание, опубликованное в рубрике детских сочинений. Вот оно: «Если бы я могла делать все, что угодно, я отправилась бы в самый центр нашей планеты Земля на поиски урана, рубинов и золота. Еще я попробовала бы отыскать там Неизбалованных монстров. А потом уехала бы жить в деревню. Флори Ротондо, 8 лет».

Флори, родная, я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду, – даже если ты сама пока этого не знаешь (да и откуда тебе, восьмилетней, знать?).

Дело в том, что я уже побывал в центре нашей планеты; во всяком случае, пережил все злоключения, какие могли бы поджидать меня на подобном пути. Я искал уран, рубины, золото и попутно наблюдал за другими такими же искателями. И представь себе, Флори, я встречал Неизбалованных монстров! И Избалованных тоже. Но Неизбалованные – это большая редкость, диковина, белые трюфели в сравнении с черными, горькая дикая спаржа в сравнении с тепличной. Единственное, чего я не удосужился сделать, так это уехать жить в деревню.

Между прочим, эти строки я пишу на казенной бумаге: месяц назад я поселился в манхэттенской общаге Ассоциации молодых христиан. Комната моя с видом в никуда находится на втором этаже. Вообще я предпочел бы шестой этаж – если уж задумаю сигануть в окно, это может существенно повлиять на успех предприятия. Вероятно, все-таки сменю комнату. А может, и нет. Я ведь трусоват. Правда, не настолько, чтобы выброситься из окна.

Зовут меня П. Б. Джонс, и я в нерешительности: поведать вам о себе прямо сейчас или понемногу вплетать необходимые факты в повествование. А еще можно вообще ничего не рассказывать или открыть лишь самую малость, ведь я привык считать себя репортером, а не сколько-нибудь значимым участником событий. Но, вероятно, проще все-таки начать с себя.

Итак, как я уже сказал, меня зовут П. Б. Джонс. Мне то ли тридцать пять, то ли тридцать шесть лет – точная дата моего рождения неизвестна, как и имена моих родителей. Известно, что меня – новорожденного – подбросили на балкон театра-варьете в Сент-Луисе. Это случилось 20 января 1936 года. Рос я под надзором католических монахинь, в сиротском приюте, угрюмое кирпичное здание которого возвышалось над Миссисипи.

Монахини души во мне не чаяли – еще бы, такой умница и очаровашка. Они упорно не замечали моего коварства и двуличия, не понимали, как глубоко я презирал их серость, их запахи: ладан и помои, свечи и креозот. Белые пятна пота на черных одеждах. Одна из них мне даже нравилась, сестра Марта, – она преподавала английский и была так уверена в моем писательском даре, что заразила этой уверенностью меня самого. И все же, сбежав из приюта, я не оставил ей даже записки и больше никогда не пытался выйти на связь – еще одно типичное проявление моей черствой беспринципной натуры.

Я поехал по стране автостопом – без всякой цели. Однажды меня подобрал водитель белого «Кадиллака» – верзила со сломанным носом и багровой веснушчатой мордой ирландца. На педика он не был похож, но именно им и оказался. Сперва спросил, куда я держу путь (я лишь пожал плечами), затем пожелал знать, сколько мне лет. Я ответил, что восемнадцать, хотя мне было на три года меньше. Тогда он ухмыльнулся и сказал:

– Я не из тех, кто растлевает несовершеннолетних.

Ну-ну. Было бы кого растлевать!

– Ты симпатичный, – мрачно добавил он.

Что правда, то правда: я был небольшого роста (тогда – пять футов семь дюймов[15], потом еще подрос на дюйм), но крепкий и хорошо сложенный; русые кудри, карие глаза в зеленую крапинку и выразительно очерченное лицо. Я любил разглядывать себя в зеркале, занятие это неизменно придавало мне сил. Словом, Нед, решив подкатить, надеялся лишить меня девственности. Хо-хо! Начиная лет с семи или восьми я охотно предавался самым разнообразным сексуальным утехам со старшими мальчиками, священниками и даже чернокожим красавцем-садовником. Из меня получилась отменная потаскуха: за шоколадку я был готов на что угодно.

Забавно, я даже не помню фамилии Неда, хотя прожил с ним несколько месяцев. Эймс, что ли?.. Он был старшим массажистом при большой гостинице в Майами-бич – из тех, что выкрашены в цвет пломбира и названы на французский манер в расчете на еврейскую публику. Нед обучил меня своему ремеслу, и, бросив его, я стал промышлять массажем сразу в нескольких местных гостиницах. Еще у меня появились частные клиенты обоего пола, которых я массажировал и обучал упражнениям для лица и тела. Впрочем, поверьте, упражнения для лица – пустая трата времени, единственное эффективное занятие – сосание члена. Честное слово, лучше средства для укрепления линии подбородка я не знаю.

С моей помощью Агнес Бирбом сделала себе восхитительный овал лица. Миссис Бирбом была вдовой детройтского стоматолога, который вышел на пенсию и переехал в Форт-Лодердейл, курортный городок на восточном побережье Флориды, где с ним незамедлительно случился инфаркт. Богачкой она не была, но и в деньгах не нуждалась – а вот массаж спины ей бы не повредил. Я вошел в ее жизнь для облегчения болезненных мышечных спазмов и пробыл там достаточно долго, чтобы скопить (спасибо подаркам, полученным сверх установленной платы) около десяти тысяч долларов.

Вот когда следовало уезжать в деревню.

Вместо этого я купил билет на междугородный автобус и отправился в Нью-Йорк – с одним-единственным чемоданом, в котором не было ничего, кроме нижнего белья, рубашек, туалетных принадлежностей и множества блокнотов, куда я записывал свои стихи и немногочисленные рассказы. Стоял октябрь, мне было восемнадцать, и я на всю жизнь запомнил октябрьское мерцание Манхэттена в тот вечер, когда мой автобус въезжал в город сквозь вонючие топи Нью-Джерси. Как сказал бы Томас Вулф, некогда почитаемый, а ныне забытый кумир: «О, сколь много обещали эти окна, холодно-пламенные в зыбком сиянии закатного осеннего солнца!»

Потом я влюблялся и в другие города, но лишь оргазм длиною в час мог бы превзойти то счастье, которое я испытывал на протяжении всего первого года жизни в Нью-Йорке. А потом… потом я женился.

Быть может, я хотел получить в жены сам город – даруемое им счастье, предчувствие неминуемой славы и богатства. Увы, женился я на девушке, бескровной, белобрюхой, волоокой амазонке с белокурыми косами. Мы вместе учились в Колумбийском университете, где я посещал семинары по писательскому мастерству Марты Фоули – той самой, что основала журнал «Стори». В Хулге (да-да, я в курсе, что Хулгой звали героиню Фланнери О’Коннор, но я не стащил у нее имя, это просто совпадение) мне нравилось только одно: ее готовность без устали слушать, как я читаю вслух свою писанину. Суть моих тогдашних рассказов являла собой прямую противоположность моему характеру – то есть они были нежными и triste[16], но Хулга искренне их любила, и ее восхитительные лиловые глаза под конец чтения всякий раз наполнялись льстившими мне слезами.

Вскоре после свадьбы я разгадал причину ее чудесной безмятежной волоокости. Она была дурой. Или почти. Слегка умственно отсталой, это как пить дать. Старая, скучная, нескладная Хулга… и в то же время такая изящная, такая чистенькая и жеманная – хозяюшка. Она понятия не имела, как я к ней отношусь, пока не настало Рождество и к нам приехали погостить ее родители – шведы-зверюги из Миннесоты, исполинская парочка вдвое крупнее дочурки. Мы тогда жили в однушке неподалеку от квартала Морнингсайд-Хайтс. Хулга зачем-то купила огромную разлапистую елку под стать Рокфеллер-центру, занявшую почти всю нашу квартирку от пола до потолка и от стены до стены. Чертова тварь высасывала из воздуха весь кислород! А уж как Хулга хлопотала и сколько денег извела на это вулвортское дерьмо! Я, кстати, ненавижу Рождество, и причиной тому (уж простите меня за душещипательное отступление) – одна крайне досадная история, приключившаяся со мной в приюте. Итак, в самый сочельник, за несколько минут до приезда родителей Хулги аккурат к святочной кадрили я внезапно вышел из себя: опрокинул чертово дерево и начал по кускам отправлять его в окно под вспышки сгорающих предохранителей и звон бьющихся гирлянд. Все это время Хулга ревела, как разъяренный вепрь. (Внимание, студенты-филологи! Аллитерация – вы заметили? – самый безобидный из моих грехов.) Заодно я высказал женушке все, что о ней думаю. В кои-то веки эти глаза утратили идиотскую незамутненность!

Тут явились мамочка с папочкой, миннесотские великаны – звучит как название футбольной команды, да и вели они себя соответствующе: принялись швырять меня друг дружке и, прежде чем я отключился, успели поставить мне фингалы под оба глаза, сломать пять ребер и берцовую кость. Затем, судя по всему, великаны упаковали дочурку и убрались восвояси. За эти годы я не получил от Хулги ни единой весточки, но мы, насколько я понимаю, до сих пор женаты.

Слыхали когда-нибудь выражение «гомик-террорист»? Это такой педик, у которого вместо крови в венах фреон. Дягилев, к примеру. Или Дж. Эдгар Гувер. Адриан. Не то чтобы я сравниваю человека, о котором пойдет речь, с этими почтеннейшими персонажами, но мне сразу вспомнился Тернер Ботрайт, или Боти, как его называли приближенные.

Мистер Ботрайт был редактором литературной рубрики женского журнала мод, в котором печатали только «качественных» авторов. Он попал в поле моего зрения – точнее, я попал в его, – когда однажды он выступал у нас на курсе. Я сидел в первом ряду и сразу понял – по тому, как его холодный взор то и дело притягивался к моей промежности, – что́ творится в его хорошенькой головке с венчиком из седых кудрей. Да ради бога, но так просто ты меня не получишь, решил я. После беседы все студенты столпились вокруг Ботрайта. Все, кроме меня – я ушел, не дождавшись, когда нас познакомят. Минул месяц, и я успел как следует отшлифовать два своих рассказа, которые в ту пору казались мне лучшими: «Бронзовый загар» (о пляжных мальчиках по вызову в Майами-бич) и «Массаж» (о престарелой вдове стоматолога, готовой на всевозможные унижения ради любви юного массажиста).

Вооружившись этими рукописями, я отправился прямиком к мистеру Ботрайту – даже записываться не стал, просто явился в издательство и попросил секретаршу сказать ему, что пришел один из учеников Марты Фоули. Он наверняка сразу понял, который, хотя притворился, будто видит меня впервые. Но и я не лыком шит.

Не сказать, чтобы обстановка в его логове была совсем нерабочая. Оно скорее напоминало викторианскую гостиную, чем собственно кабинет. Мистер Ботрайт восседал в плетеном кресле-качалке у стола, застланного шалями с бахромой и служившего ему письменным. Второе такое же кресло стояло напротив. Сонным жестом, призванным замаскировать бдительность очковой кобры, редактор указал мне на это кресло (у него самого, как я позже заметил, под поясницей лежала подушечка с вышитым словом: «Мама»). Несмотря на весенний зной, тяжелые бархатные портьеры цвета пюс (кажется, так он называется) были задернуты. Свет исходил только от двух старинных настольных ламп на высоких ножках с темно-красным и зеленым абажурами. Занятное было местечко, логово мистера Ботрайта – редактор явно был на хорошем счету у начальства.

– Итак, мистер Джонс?

Я объяснил, зачем пришел: на меня, мол, произвела неизгладимое впечатление его лекция в Колумбийском университете, его искреннее стремление помогать начинающим авторам, и поэтому я решил представить на его суд два своих рассказа.

Пугающим, очаровательно саркастичным тоном он спросил:

– А почему вы решили принести их лично? Для этих целей принято использовать почту.

Я улыбнулся, а улыбка моя – это льстивое и непристойное предложение (по крайней мере, так ее обычно трактуют).

– Побоялся, что в таком случае вы никогда их не прочтете. Молодой автор без имени и агента… Думаю, подобные рассказы редко удостаиваются вашего внимания.

– Почему же, удостаиваются – если обладают художественной ценностью. Моя помощница, мисс Шоу, – поразительно толковый и вдумчивый читатель. Сколько вам лет?

– В августе исполнится двадцать.

– Вы считаете себя гением?

– Не знаю, – соврал я, ведь в ту пору не сомневался в своей гениальности. – За этим я и пришел. Хотел услышать ваше мнение.

– Могу сказать одно: вы амбициозны. Или попросту выскочка. Вы еврей?

– Возможно. Я вырос в сиротском приюте и ничего не знаю о родителях.

Да, этот ответ не делает мне чести. Хотя в целом я не склонен жалеть себя (или?..), я не брезгую использовать свое трудное детство в корыстных целях – чтобы добиться сочувствия от собеседника и таким образом получить над ним преимущество.

Однако сей джентльмен нанес мне меткий и могучий удар под дых. Он раскусил мои истинные намерения, а я? Раскусил ли? Как знать, как знать… В ту пору у меня еще не было порочных наклонностей – я не курил и почти не пил. А тут, не спросив позволения, я выбрал из стоявшей рядом черепаховой шкатулки сигарету и попытался ее прикурить, но ненароком поджог весь спичечный коробок, и он вспыхнул у меня в руках. Я вскочил и заскулил, размахивая обожженной рукой.

Ботрайт спокойно указал на горящие на полу спички.

– Осторожнее. Затопчите их, не то испортите ковер. – И следом: – Идите сюда. Покажите руку.

Он разомкнул губы и медленно обхватил губами мой указательный палец, который пострадал сильнее других. Засунув палец глубоко в рот, он почти вытащил его, опять погрузил – так охотник высасывает яд из змеиного укуса.

Закончив, он спросил:

– Так лучше?

Чаша весов склонилась в мою сторону: произошла передача власти (вернее, так я сдуру решил).

– Намного. Благодарю вас.

– Вот и славно, – сказал он и поднялся, чтобы запереть дверь изнутри. – Теперь продолжим лечение.

Нет, все было не так просто. Боти оказался крепким орешком; при необходимости он мог заплатить за удовольствие, но печатать мои рассказы ни за что бы не стал. О тех двух, что я принес ему в самом начале, он высказался так: «Рассказы плохие. Вообще-то я не имею обыкновения хвалить писателей со столь ограниченным талантом. На мой взгляд, это очень жестоко – убеждать человека, будто он обладает способностями, которых на самом деле у него нет. Однако я не скажу, что ты начисто лишен дара слова. Образы и характеры рисуешь неплохо. Быть может, из тебя даже выйдет толк. Если ты готов рискнуть, поставить на карту всю свою жизнь – я помогу. Но делать это не советую».

Жаль, я его не послушал. Надо было в тот самый миг собрать вещи и уехать в деревню. Увы, Боти опоздал: я уже начал свое путешествие к центру Земли.

Бумага заканчивается. Пойду приму душ. А потом, наверно, все-таки переберусь на шестой этаж.

Я в самом деле перебрался на шестой.

Впрочем, мое окно почти вплотную прилегает к стене здания напротив: даже если надумаю выпрыгнуть, в лучшем случае набью себе шишку на лбу. Стоит сентябрьская жара, а каморка моя так мала, так душна, что я вынужден круглыми сутками сидеть с открытой дверью – и это весьма неудобно. Как в большинстве общежитий Ассоциации, коридоры здесь полнятся шорохом шагов юных сладострастных христиан: открытая дверь часто воспринимается ими как приглашение. Но я никого не приглашаю, увольте.

Вчера, садясь за эту историю, я понятия не имел, стану ли ее продолжать. Но вот я вернулся из магазина, где приобрел упаковку простых карандашей «Блэквинг», точилку и дюжину толстых тетрадей. А чем мне еще заниматься? Разве что начать поиски работы. Но я понятия не имею, куда себя пристроить – кроме массажа, у меня и вариантов-то нет. Больше я ни на что не гожусь. И если быть совсем честным, я подумываю изменить несколько имен и выдать эту историю за роман. Терять-то мне нечего, черт возьми! Ну, наживу себе парочку новых врагов, которые захотят меня убить, – подумаешь! Этим они лишь окажут мне добрую услугу.

Двадцать рассказов спустя Боти все же купил у меня один. Зверски его отредактировал, чуть ли не начисто переписал, зато напечатал. «Мысли о Мортоне», автор П. Б. Джонс. Рассказ про монахиню, влюбившуюся в чернокожего садовника по имени Мортон (того самого, который влюбился в меня). Он привлек внимание читателей и был позже включен в сборник того же года «Лучшие американские рассказы», но самое главное – его заметила выдающаяся подруга Боти, мисс Элис Ли Лэнгмен.

Боти владел просторным старинным особняком из песчаника в Верхнем Ист-Сайде, на востоке одной из восьмидесятых улиц. Внутреннее убранство представляло собой увеличенную копию интерьера его рабочего кабинета: сборная солянка из викторианских предметов в темно-красной цветовой гамме, расшитые бисером занавески и чучела насупившихся сов под стеклянными колпаками. Этот стиль, ныне уже démodé[17], в ту пору встречался на удивление редко, и гостиная Боти была одним из самых людных общественных мест Манхэттена.

Там я познакомился с Жаном Кокто – ходячим лазерным лучом с бутоньеркой из muguet[18] в петлице. Он спросил, есть ли у меня татуировки. Я ответил, что нет, и тогда его чрезвычайно умный взгляд остекленел и заскользил дальше. К Боти регулярно наведывались и Дитрих, и Гарбо, причем последнюю непременно сопровождал Сесил Битон, с которым я познакомился чуть раньше, когда он фотографировал меня для журнала Боти. (Приведу случайно подслушанную беседу этой парочки. Битон: «Старею… Досаднее всего, что причинное место скукожилось». Гарбо, после скорбной паузы: «Ах, хотела бы я и про себя сказать то же самое».)

Вообще у Боти можно было повстречать прямо-таки невероятное количество знаменитостей, разнообразных актрис – от Марты Грэм до Джипси Розы Ли. Толпы красоток в пайетках перемежались художниками (Челищев, Кадмус, Риверс, Уорхол, Раушенберг) и композиторами (Бернстайн, Копленд, Бриттен, Барбер, Блицштайн, Дайамонд, Менотти). Больше всего было писателей (Оден, Ишервуд, Уэскотт, Мейлер, Уильямс, Стайрон, Портер и бывавший в Нью-Йорке наездами, одержимый «Лолитой» Фолкнер, неизменно угрюмый и обходительный под двойным гнетом нервных аристократических замашек и чудовищного похмелья после «Джека Дэниэлса»). И, разумеется, там бывала Элис Ли Лэнгмен, которую Боти считал первой американской леди от литературы.

Сейчас все эти люди – те, что еще живы, – вряд ли меня вспомнят. Конечно, не забыл бы и Боти (прямо слышу его язвительную тираду: «А, пройдоха П. Б. Джонс? Он, верно, торгует собой на базарах Марракеша – престарелые арабские пидоры таких любят»). Но Боти умер: какой-то обдолбанный пуэрториканец, думавший заработать на дозу быстрым перепихом, забил старика до смерти. Его нашли в гостиной среди великолепной мебели красного дерева – глазные яблоки вылезли у него из орбит и висели где-то в районе щек.

А в прошлом году умерла Элис Ли Лэнгмен.

«Нью-Йорк таймс» разместила на первой полосе ее некролог и знаменитый фотопортрет, сделанный Арнольдом Джентом в 1927 году в Берлине. Дамы искусства редко бывают хороши собой. Взять хотя бы Мэри Маккарти (которую почему-то принято считать красоткой). Но Элис Ли Лэнгмен была дивным лебедем наравне с другими лебедушками нашего века: Клео де Мерод, Фредой Дадли Уорд, Гарбо, Барбарой Кушинг Пейли, сестрами Уиндэм, Дианой Дафф Купер, Линой Хорн, Ричардом Финоккио (трансвеститом, который называл себя Харлоу), Глорией Гиннесс, Майей Плисецкой, Мэрилин Монро и, наконец, несравненной Кейт Макклауд. Отмечу здесь несколько внешне привлекательных лесбиянок: Колетт, Гертруду Стайн, Уиллу Кэсер, Айви Комптон-Бернетт, Карсон Маккалерс, Джейн Боулз. И к совсем другой категории – обаятельных милашек – стоит отнести Элеанор Кларк и Кэтрин Энн Портер.

Элис Ли Лэнгмен была безупречно хороша: глянцевая красавица с выраженными андрогинными чертами и ореолом двоякой сексуальности, что окружает некоторых звезд. Их таинственное обаяние одинаково действует на жертв обоего пола, причем свойственно оно не только женщинам, но и мужчинам. Им обладает Нуреев и обладал Неру, вечно молодой Марлон Брандо, Элвис Пресли, Монтгомери Клифт и Джеймс Дин.

Я называл ее «мисс Лэнгмен» и никак иначе, тогда ей было под шестьдесят, но она будто совсем не изменилась с тех пор, как ее запечатлел Арнольд Джент. У автора «Дикой спаржи» и «Пяти черных гитар» были глаза цвета анталийских вод и мягкие, зачесанные назад голубовато-серебристые волосы, которые напоминали тонкий воздушный чепец. Нос как у Павловой: выдающийся, чуть неправильной формы. Лицо бледное или, скорее, белоснежное – фарфоровое. Я с трудом понимал ее речь, ибо голос мисс Лэнгмен, в отличие от голоса большинства женщин с Юга, был не пронзительным и резким (гнусавый говорок свойствен только южным мужчинам), а приглушенным и виолончельно-контральтовым, как у плачущей горлицы.

В тот первый вечер у Боти она сказала мне:

– Проводите меня домой? Начинается гроза, и мне страшно!

Она не боялась грозы и вообще ничего не боялась – кроме безответной любви и коммерческого успеха. Своей невероятной литературной славой, хоть и заслуженной, мисс Лэнгмен была обязана одному-единственному роману и трем сборникам рассказов, которых за пределами филологических кругов и мира любителей искусства никто не читал. Как и ценность бриллиантов, ее престиж был обусловлен строгой ограниченностью производства; в этом смысле она добилась головокружительного успеха и была королевой грантодобычи, высокооплачиваемой литературной аферисткой, лауреатом в законе. Гранты сыпались на нее по первому щелчку. Все, включая фонды Форда и Гуггенхайма, Американскую академию искусств и литературы, Национальный совет по культуре и искусству, Библиотеку Конгресса и прочие, считали своим святым долгом завалить ее необлагаемой налогами зеленью, и мисс Лэнгмен подобно цирковым карликам, что боятся подрасти даже на дюйм и тем самым лишиться средств к существованию, всегда отдавала себе отчет: как только ее произведения заметит и полюбит простой люд, славным денькам наступит конец. А пока же она, как крупье, гребла лопатой благотворительные фишки: щедрых чаевых хватило на небольшую стильную квартирку на Парк-авеню.

За благопристойным детством в штате Теннесси – каковое и положено дочери методистского священника – последовала бурная богемная юность, проведенная в Берлине, Шанхае, Париже и Гаване. Мисс Лэнгмен сменила четверых мужей (одним из них был двадцатилетний смазливый серфер, с которым она познакомилась, когда преподавала в Калифорнийском университете в Беркли), а теперь, видно, решила вернуться – по крайней мере в практических вопросах – к исконным ценностям, о которых в действительности никогда не забывала.

Сейчас, вспоминая ее квартиру, я могу по достоинству оценить необычность интерьера, но тогда жилище мисс Лэнгмен показалось мне холодным и неуютным. Мягкая мебель была накрыта хрустящими льняными чехлами – белыми, как и пустые стены. На отполированных до блеска полах я не заметил ни единого коврика. Единственными яркими пятнами в этой белоснежной пустыне были жардиньерки, с которых каскадами спадала свежая зелень, да несколько именных предметов мебели (дородный и строгий письменный стол о двух тумбах и дивные книжные шкафы палисандрового дерева).

– Я предпочту иметь две очень хорошие вилки, чем дюжину просто хороших, – сказала мисс Лэнгмен. – Именно поэтому здесь мало мебели. Я могу существовать только среди самого лучшего, но окружить себя такими вещами не имею финансовых возможностей. Впрочем, захламленность чужда моей натуре. Пустой пляж в тихий зимний день – вот мой рай. В доме, как у Боти, я бы моментально спятила.

Интервьюеры часто описывали мисс Лэнгмен как остроумную собеседницу; разве может быть женщина остроумной, если у нее нет чувства юмора? А мисс Лэнгмен была начисто его лишена, и в этом состоял главный ее изъян как личности и как художника. Но болтать она и впрямь любила: не замолкала ни на секунду даже в спальне. «Нет, Билли, рубашку не снимай и носки тоже ведь мой первый он был в одной рубашке и носках. Мистер Билли Лэнгмен. Преподобный Билли. Есть что-то невероятно притягательное в мужчине у которого из-под рубашки торчит твердый… вот так Билли возьми подушку и подложи под мою… вот так Билли вот так очень хорошо ах! Билли как хорошо как с Наташей однажды у меня была интрижка с русской лесбиянкой Наташей она работала в русском посольстве в Варшаве и всегда была голодна так вот ей нравилось спрятать там ягоду черешни а потом съесть ах! Билли я просто умру если ты не… ну-ка давай сюда милый пососи ах! вот так вот так дай мне подержать твой член Билли почему он не твердеет?! Ну же! Твердей!»

Почему?! Да хотя бы потому, что мне для полного сексуального погружения необходима тишина – абсолютное безмолвие и сосредоточенность. Быть может, дело в моей юности, которую я провел в торговле телом за шоколадки, или в моем постоянном стремлении угодить куда менее разговорчивым партнерам – как бы то ни было, чтобы перейти грань и сорваться в пропасть, я неизменно (для правильной работы всех механизмов) призываю на помощь глубочайшие фантазии, пьянящее ментальное кино, просмотру которого болтовня только мешает.

Сказать по правде, в постели я редко думаю о том, с кем сплю. Уверен, что многие, даже большинство из нас, разделяют мою зависимость от мысленных пейзажей, воображаемых и припоминаемых эротических фрагментов, теней, что не имеют никакого отношения к телу, которое находится под или над нами, – образов, принимаемых нашим разумом в мгновенья сексуального экстаза, но отвергаемых сразу после, ибо, сколь терпимыми и свободомыслящими мы бы себя ни считали, эти яркие эпизоды невыносимы для злобных внутренних наблюдателей, что сидят у нас в голове. «Так-то лучше так лучше Билли дай мне свой член вот так ах ах ах вот так вот так теперь медленней медленней не спеши а теперь сильней сильней изо всех сил ай ай los cojones[19] хочу услышать их звон а теперь медленней вынимаааай и загоняй сильней сильней ай ай папочка иисусе смилуйся иисусе ахтычертподери господьвсемогущий кончай со мной Билли кончай! Кончай!» Да как же мне кончить, когда леди не дает сосредоточиться на областях куда более провокационных, чем ее шумное, кипучее, необузданное эго?! «Хочу-хочу услышать их звон», – приговаривала гранд-дама от мира высокой литературы в ходе шестьдесят второй по счету последовательности многократных триумфов. Наконец я сбежал от нее, растянулся в пустой холодной ванне и, предавшись необходимым фантазиям (совсем как мисс Лэнгмен в тиши, сокрытой под внешней бурливостью, припоминала… что? девичество? возбудительные портреты преподобного Билли – в одних носках и рубашке? сладкий девичий язычок, без устали лижущий леденец морозным зимним днем? или итальяшку с набитым пастой брюхом, которого она подобрала тысячу лет назад знойным сицилийским летом в Палермо, связала, как кабана на убой, и зверски отымела?), спокойно подрочил.

Есть у меня приятель, не педераст, но женщин не любит. Однажды он сказал: «Единственная баба, которая мне хоть на что-то сгодилась, – это госпожа Пятерня с дочками». Что ж, госпоже Пятерне и впрямь следует отдать должное: она гигиенична, сцен не закатывает, денег не требует и всегда готова услужить.

– Спасибо, – сказала мисс Лэнгмен, когда я вернулся. – Ты меня поразил: для своего возраста ты весьма искушен. И так уверен в себе! Я думала, что беру ученика, а его, по-видимому, учить уже нечему.

Последнее предложение она произнесла с характерным апломбом, искренне и проникновенно. Впрочем, я отлично понимал, какую пользу и честь может принести молодому амбициозному писателю связь с великой Элис Ли Лэнгмен. Я незамедлительно переехал в ее квартиру на Парк-авеню. Прослышав об этом, Боти (перечить мисс Лэнгмен он не смел, но надо же было как-то мне подгадить) позвонил ей и сказал: «Элис, я звоню лишь потому, что ты встретила эту тварь в моем доме, а значит, я несу ответственность. Берегись! Он готов трахать что угодно – мулов, мужиков, собак, пожарные гидранты… Вот только вчера я получил разгневанное письмо от Жана [Кокто]. Из Парижа. Он провел ночь с нашим другом в гостинице “Плаза”. И в доказательство может предъявить триппер! Одному богу известно, что там водится у этой твари. Я бы на твоем месте сходил к врачу. И еще одно: он вор. Подделывал мою подпись на чеках и украл таким образом больше пятисот долларов. Да я хоть завтра брошу его за решетку!» Это могло быть отчасти правдой, но не было. Теперь вы понимаете, что я имел в виду под фразой «гомик-террорист»?

Впрочем, Боти зря старался: мисс Лэнгмен было не остановить. Предъяви он неопровержимые доказательства того, что я украл последний рубль у горбатых сиамских близнецов из Советского Союза, она меня не прогнала бы. Она влюбилась, сама сказала – и я ей верил. Однажды вечером, когда ее голос то срывался, то тянулся от выпитого красного и желтого вина, она спросила (в своей притворно-жалостной, придурковато-трогательной манере! хотелось вышибить ей зубы и одновременно поцеловать), люблю ли я ее. Из глубокой порочности, если не из лживости, я ответил: «Конечно!» К счастью, все ужасы любви я испытал на себе лишь однажды – вы узнаете об этом, когда придет время, обещаю. Однако вернемся к трагедии мисс Лэнгмен. Возможно ли – я не вполне уверен – любить кого-то, если в первую очередь испытываешь к объекту любви корыстный интерес? Не мешают ли меркантильные мотивы – и сопутствующие им угрызения совести – развитию других чувств? Можно поспорить, что даже самые благопристойные союзы изначально основывались на магнетизме по принципу взаимной эксплуатации – люди хотят потешить свое эго, хотят секса, хотят получить крышу над головой; но ведь это так тривиально, так по-человечески: разница между искренним интересом и бесстыдной эксплуатацией партнера сродни разнице между съедобными грибами и смертельно ядовитыми – Неизбалованными монстрами.

Итак, с помощью мисс Лэнгмен я рассчитывал получить: агента, издательство и подписанную ее именем оду во славу автора в одном из протухших, но еще влиятельных в литературных кругах журналов. Все это я получил – и с лихвой. В результате ее благосклонных вмешательств на П. Б. Джонса вскоре посыпались: стипендия Гуггенхайма (3000 долларов), грант от Американской академии искусств и литературы (1000 долларов) и аванс от издательства на написание сборника рассказов (2000 долларов). Этим мисс Лэнгмен не ограничилась: она тщательно подготовила мои рассказы к печати, навела на них чемпионский лоск и написала две большие хвалебные рецензии, одну в «Партизан ревью», вторую в «Нью-йорк таймс бук ревью». Название тоже придумала она: «“Услышанные молитвы” и другие рассказы», хотя такого рассказа в сборнике не было.

– Оно замечательно подходит, – сказала мисс Лэнгмен. – Тереза Авильская говорила: «Больше слез пролито из-за услышанных молитв, нежели из-за тех, что остались без ответа». Возможно, я не совсем правильно цитирую, надо уточнить, но суть в том, что твои работы связывает одна общая идея: герой отчаянно стремится к некой цели, достижение которой дает неожиданный, прямо противоположный ожидаемому результат, только подчеркивающий и усиливающий его отчаяние.

Увы, молитвы мои так и не были услышаны. К моменту выхода книги очень многие ключевые фигуры литературного аппарата сошлись во мнении, что мисс Лэнгмен перестаралась с продвижением своего «маленького жиголо» (так меня прозвал Боти; еще он всем говорил: «Бедная Элис! Это же просто “Шери” и “Конец Шери” в одном томе!»). Многие даже сочли такое поведение недопустимым и непорядочным для столь чистоплотной художницы.

Я, разумеется, не думаю, что мои рассказы следует ставить в один ряд с произведениями Тургенева и Флобера, но вниманием их обошли незаслуженно. Нет, никто их не ругал. Любая критика лучше мучительного, тошнотворного серого вакуума, который отупляет и заставляет еще до полудня мечтать о бокальчике «мартини». Мисс Лэнгмен тоже страдала – якобы «болела за меня». На самом деле она, конечно, догадывалась, что в сладкие воды ее кристально прозрачной репутации попали нечистоты.

Никогда не забуду, как она сидела в своей безукоризненно обставленной гостиной, с красными от слез и джина глазами, и кивала, кивала, кивала, впитывая каждое слово моих злобных пьяных нападок: я свалил на нее всю вину за свой литературный крах, за этот позор, за холодный ад, в котором оказался. Мисс Лэнгмен лишь кивала и кусала губы, подавляя в себе даже малейшие намеки на обиду, принимая всю мою желчь без остатка, потому что она была столь же уверена в своих талантах, сколь я был слаб и параноидально неуверен в своих, и потому что она знала: одна правдивая фраза, оброненная ею, может оказаться смертельной. А еще она боялась, что если я уйду, то других «шери» ей не светит.

Старая техасская поговорка: «Женщины как гремучие змеи: последним у них умирает хвост».

Некоторые женщины готовы всю жизнь мириться с чем угодно ради секса; и мисс Лэнгмен, как мне говорили, была большой энтузиасткой по этой части, пока ее не убил инсульт. Кейт Макклауд однажды сказала: «Ради хорошего секса не грех весь свет объехать. И не по одному кругу». А мнению Кейт Макклауд, как известно, можно верить: господи, да если бы из нее торчали все члены, на которых она когда-либо скакала, она была бы похожа на дикобраза.

Однако покойная мисс Лэнгмен больше не появится в «Истории П. Б. Джонса» (производство компании «Параноид» совместно с «Приап-продакшн»), ведь П.Б. уже повстречал свою судьбу. Звали судьбу Денем Фаутс, или попросту Денни – для друзей, в числе которых были Кристофер Ишервуд и Гор Видал (оба посмертно увековечили его в своих произведениях: Видал – в рассказе «Страницы брошенного дневника», а Ишервуд – в романе «С визитом в аду»).

О Денни, легендарном персонаже, заслужившем титул «Самого желанного парня на свете», я был наслышан задолго до того, как он заплыл в мою тихую бухту.

Шестнадцатилетний Денни жил в захудалом флоридском городишке и работал в отцовской пекарне. Удача – или погибель, как скажут некоторые, – явилась ему в обличье толстого миллионера на новеньком, собранном на заказ кабриолете «Дюзенберг» 1936 года с откидным верхом. Промышленный магнат, хозяин косметической фабрики, сколотивший состояние на производстве и продаже знаменитого солнцезащитного лосьона, дважды был женат, но предпочитал юных ганимедов четырнадцати-семнадцати лет. Повстречав Денни, магнат почувствовал себя коллекционером старинного фарфора, который случайно забрел в сувенирную лавку и обнаружил на полке мейсенский «лебединый» сервиз: шок! восторг! желание обладать! Он купил пончики и предложил Денни покататься на «Дюзенберге», дал порулить. Той же ночью, даже не заехав домой переодеться, Денни укатил в Майами. Месяц спустя убитые горем родители, успевшие прочесать с поисковыми группами все местные болота, получили письмо из Парижа. Оно стало первым в многотомном памятном альбоме под названием «Вокруг света с нашим сыном Денемом Фаутсом».

Париж, Тунис, Берлин, Капри, Санкт-Мориц, Будапешт, Белград, Сен-Жан-Кап-Ферра, Биарриц, Венеция, Афины, Стамбул, Москва, Марокко, Эшторил, Лондон, Бомбей, Калькутта, Лондон, Лондон, Париж, Париж, Париж – а его первоначальный покровитель остался «о-очень далеко, на Капри, дорогуша»; ведь именно на Капри Денни приглянулся семидесятилетнему дедуле, директору «Датч петролеум». Этого почтенного господина он променял на августейшую особу – греческого принца (ставшего впоследствии королем Павлом I). Принц оказался куда моложе прежних его любовников, и у них сложились более гармоничные отношения – настолько, что они вместе посетили в Вене татуировщика и сделали себе одинаковые наколки: некий крошечный голубой символ на груди, повыше сердца, только вот я не помню ни самого символа, ни его значения.

Не помню я и того, чем закончился их роман – вроде бы Денни нюхал кокаин в баре гостиницы «Бо Риваж» в Лозанне, из-за чего и впал в немилость. Но к тому времени он, подобно Порфирио Рубиросе (имя которого в Европе было у всех на устах), уже снискал славу sine qua non[20] любого уважающего себя искателя приключений – загадки, которую каждый мечтал разгадать. Например, известно, что Дорис Дьюк и Барбара Хаттон заплатили в общей сложности около миллиона долларов, дабы узнать, не лукавят ли их приятельницы, превознося заслуги этого кучерявого распутника, Его превосходительства посла Доминиканской Республики Порфирио Рубиросы – сколько их кряхтело от удовольствия на его мясистом квартеронском члене, эдаком бревне цвета кофе с молоком длиной в одиннадцать дюймов[21] и толщиной с мужское запястье (если верить наездницам, объездившим обоих, у Рубиросы на конкурсе членов был единственный достойный соперник – иранский шах). Что же до почтенного и ныне покойного принца Али Хана (гетеросексуала и близкого друга Кейт Макклауд), то побывавшим на его простынях дамочкам, которым самое место в фейдовских водевилях, хотелось знать лишь одно: действительно ли этот жеребец способен скакать целый час без продыху и по пять раз в день, не кончая? Полагаю, ответ вам известен, но если нет, слушайте: это правда, есть такой восточный приемчик, по сути – хитрый фокус, называемый «карецца», где основной ингредиент – не столько выносливость яичек, сколько умение обуздывать собственное воображение: во время соития мужчина представляет себе обычную картонную коробку или бегущего пса. Разумеется, брюхо при этом должно быть набито икрой и устрицами и никакие другие занятия не должны препятствовать потреблению пищи, сну и фантазиям о картонных коробках.

Женщины тоже экспериментировали с Денни: достопочтенная Дейзи Феллоуз, наследница основателя империи швейных машинок «Зингер», катала его по Эгейскому морю на своей стильной яхточке под названием «Сестра Анна», но главными пополнителями банковских счетов Денни в женевском банке по-прежнему оставались богатейшие папики-двустволки того времени: чилиец от le tout Paris[22] Артуро Лопес-Уиллшоу, поставлявший всему миру гуано (окаменелое птичье дерьмо), и маркиз де Куэвас, эдакий гастролирующий Дягилев. В 1938 году в ходе очередного визита в Лондон Денни обрел своего последнего и главного покровителя – Питера Уотсона, наследника маргаринового магната. Тот был не просто очередным богатеньким гомиком, но – в своей сутулой, высокоинтеллектуальной, сардонической манере – одним из самых привлекательных мужчин Англии. Именно на его деньги существовал литературный журнал Сирила Коннолли «Горизонт». Друзья и приятели Уотсона пришли в смятение, когда этот довольно суровый любовник, демонстрировавший прежде вполне рядовую тягу к молодым морячкам, вдруг увлекся скандально известным Денни Фаутсом, «плейбоем-эксгибиционистом», наркоманом, американцем, говорившем так, словно рот его был набит кукурузной кашей.

Чтобы в полной мере оценить обаяние Денни Фаутса, нужно было испытать на себе его мертвую хватку, неумолимое притяжение, подводившее жертву опасно и соблазнительно близко к границам вечного сна. Денни годился для одной-единственной роли – Возлюбленного, ибо никем другим он никогда не был. И вот он стал Возлюбленным этого самого Уотсона, который, если не считать эпизодических свиданий с представителями морского ремесла, всегда обращался со своими поклонниками жестоко и в духе де Сада (однажды, к примеру, он отправился с юным опьяненным любовью аристократом в морское путешествие вокруг света и придумал для него наказание: любые прикосновения, поцелуи и ласки между ними были под строгим запретом, притом что каждую ночь они спали в одной постели – то есть мистер Уотсон спал, а его несчастный, чахнувший от неутоленной страсти любовник страдал бессонницей и мучительными болями в паху).

Конечно, как часто бывает у людей с садистской жилкой, Уотсоном параллельно овладевали и мазохистские наклонности. Денни, со свойственным púttána[23] чутьем разгадывавший самые постыдные и сокровенные желания клиентов, действовал исходя из этого. Когда точки над «i» расставлены, лишь унижающий способен оценить по достоинству всю прелесть унижения: подобно тому, как художник признает гений другого художника, Уотсон полюбил Денни за жестокость. Муки страсти загоняли хинно-элегантного мистера У. в сладостные комы ревности и восхитительного отчаяния. Для победы в этих садо-романтических играх Денни не гнушался использовать даже собственную наркотическую зависимость: Уотсон, вынужденный финансово поддерживать ненавистную привычку Возлюбленного, был искренне убежден, что рано или поздно любовь и внимание вытащат Денни из героиновой могилы. Манипулировать Уотсоном оказалось очень просто: чтобы в очередной раз закрутить гайки в отношениях, Денни достаточно было протянуть руку к «аптечке».

В 1940 году (когда немцы только начали бомбить Лондон) Уотсон, тревожась о благополучии Возлюбленного, настоял на его возвращении в Соединенные Штаты. Это путешествие Денни совершил под бдительным присмотром жены Сирила Коннолли по имени Джин. С тех пор супруги не виделись: Джин Коннолли, та еще гедонистка и сластолюбка, после шального опиумно-марихуанного заокеанского паломничества в обществе Денни, солдатиков и морячков, решила к мужу не возвращаться.

Военные годы Денни провел в Калифорнии, причем пару из них – заключенным в лагере для лиц, отказавшихся от воинской службы по соображениям совести. Однако в самом начале калифорнийского периода он успел познакомиться с Кристофером Ишервудом, работавшим тогда сценаристом в Голливуде. Процитирую его вышеупомянутый роман, который я сегодня утром нашел в библиотеке. Денни (точнее, Пол – так зовут персонажа) описан там следующим образом: «Когда я впервые увидел Пола, входившего в ресторан, помню, что обратил внимание на его чересчур прямую спину и странную поступь: парня словно парализовало от напряжения. Он всегда был подтянут, а в ту пору по-мальчишески тощ, да и одет как мальчишка. Своим преувеличенно невинным обликом он будто бы бросал всем нам вызов: ну-ка, угадайте, что на самом деле у меня внутри. Кургузый черный пиджачок без подплечников, белая рубашка и простой черный галстук придавали Полу сходство с учащимся религиозной школы-пансиона, и все же подростковый его наряд не показался мне нелепым, он был ему даже к лицу. Я знал, что на самом деле Полу под тридцать, и моложавость его производила зловещее впечатление – как нечто неправильное, противоестественное».

Семь лет спустя я приехал погостить в Париж, в дом Питера Уотсона на левом берегу Сены по адресу рю-дю-Бак, 33. Денем Фаутс был бледнее своей любимой опиумной трубки слоновой кости, но почти не изменился с тех пор, как дружил в Калифорнии с герром Исиву: он по-прежнему выглядел уязвимо юным, словно молодость была неким химическим раствором, в который Фаутса поместили навеки.

Какими же судьбами П. Б. Джонс очутился в Париже, гостем в этих сумрачных, извилистых комнатах с высокими потолками?

Минутку, пожалуйста: я только сбегаю вниз, в душевую. На седьмой день манхэттенского пекла столбик термометра подскочил до отметки девяноста градусов[24].

Некоторые из христолюбивых сатиров нашего общежития плещутся в душе так часто и так долго, что стали похожи на раздувшихся от воды кукол Кьюпи, но они молоды и – в большинстве своем – неплохо сложены. А самый одержимый из этих помешанных на гигиене развратников – и источник непрерывного шур-шур и шлеп-шлеп из коридора – старик по прозвищу Дёсны. Он хром, слеп на левый глаз, в уголке рта гноится вечная язва, и оспины покрывают его лицо подобно дьявольским чумным татуировкам. Вот сейчас он будто ненароком прикоснулся к моему бедру, а я сделал вид, что ничего не заметил; однако его прикосновение неприятно обожгло и оставило след, словно вместо пальцев у него – стебли крапивы.

«Услышанные молитвы» лежали на полках книжных магазинов уже несколько месяцев, когда я получил из Парижа немногословную записку: «Мистер Джонс, ваши рассказы великолепны, как и портрет, сделанный Сесилом Битоном. Приглашаю вас в гости и высылаю билет первого класса на “Королеву Елизавету”, отплывающую из Нью-Йорка в Гавр 24 апреля. Если хотите навести справки, обращайтесь к Битону – мы давно знакомы. Искренне ваш, Денем Фаутс».

Как я уже говорил, о мистере Фаутсе я был наслышан и потому прекрасно понимал, что отнюдь не мой литературный дар вдохновил его на сочинение этой дерзкой записки, но мой фотопортрет, сделанный Битоном для журнала Боти, который я затем использовал и для обложки книги. Позднее, уже познакомившись с Денни, я догадался, что́ так травмировало его в моем лице, раз он решил не полагаться на удачу и подкрепил свое послание непомерно дорогим подарком. Билет был ему не по карману: сытый по горло Питер Уотсон давно его бросил, и Денни проживал в парижской квартире Питера на самовольных началах, перебиваясь подачками верных друзей и давних, отчасти шантажируемых любовников. Мой фотопортрет никоим образом не соответствовал истине – Битон запечатлел меня эдаким хрустальным юношей, бесхитростным, незамаранным, свежим, как роса, и сверкающим, будто капля апрельского дождя. О-хо-хо.

О том, чтобы не ехать, даже мысли не было; не подумал я и предупредить Элис Ли Лэнгмен о своем отъезде. Вернувшись домой от стоматолога, та обнаружила, что я собрал вещи и смылся – ни с кем не попрощавшись. Да, я из таких людей (причем на свете их немало): могу быть вашим близким другом, общаться с вами хоть каждый день, но если вы хоть раз обделите меня вниманием, если вы не позвоните мне — это конец, так и знайте, потому что я лично никогда уже вам не позвоню. Знавал я таких типов с кровью ящериц в жилах – и никогда их не понимал, хотя сам такой же. Да, я просто уехал: отчалил в полночь под грохот собственного сердца, неистовый, словно лязг гонгов на борту и сиплый вой дымовых труб. Помню, как за дрожащими лентами серпантина мерцало и таяло сияние Манхэттена – увидеть эти огни вновь мне предстояло лишь двенадцать лет спустя. А еще помню, как пробирался неверной походкой в свою каюту второго класса (билет в первый класс я поменял, а разницу прикарманил), по дороге поскользнулся в луже блевотины, упал и повредил шею. Жаль, не сломал.

Когда я думаю о Париже, он видится мне романтичным, как залитый мочой писсуар, и соблазнительным, как раздутый труп утопленника в Сене. Воспоминания о нем ясны и прозрачны, словно сцены, что успевают возникать за мокрым окном автомобиля между неторопливыми и томными движениями стеклоочистителей. Обычно я вижу себя прыгающим через лужи, потому что в Париже постоянно зима и дождь, и еще вижу, как в одиночестве листаю «Тайм» на безлюдной террасе кафе «Дё маго», где опять же вечный воскресный августовский день. Я вижу, как просыпаюсь, похмельный от перно, в нетопленном гостиничном номере, и искривленные стены колышутся перед глазами. А на другом конце города плетусь вдоль витрин пустынного коридора между двумя входами гостиницы «Ритц» или подкарауливаю в баре той же гостиницы какого-нибудь американца-толстосума, клянчу напитки сперва там, а потом в «Беф-сюр-ле-туа» или в брассери «Липп», и торчу до рассвета в забитом шлюхами и черномазыми притоне, синем от дыма синих «Голуаз», и опять просыпаюсь в накренившихся стенах, таращась по сторонам стеклянным трупьим взглядом. Да, признаю, жизнь моя мало походила на рядовые будни парижан, но даже французы не выносят Францию. Точнее, они поклоняются своей стране, но презирают соотечественников – не способных, как и они сами, простить друг другу общие грешки: подозрительность, скаредность, завистливость и обыкновенную подлость. Когда начинаешь презирать какой-нибудь город или место, трудно бывает вспомнить, что раньше ты относился к нему иначе. Впрочем, одно время я действительно видел Париж так, как того хотел Денни и как он сам хотел бы его видеть.

(У Элис Ли Лэнгмен было несколько племянниц, и однажды старшая из них, благовоспитанная юная провинциалка по имени Дейзи, никогда прежде не выезжавшая за пределы родного Теннесси, решила посетить Нью-Йорк. Помню, я застонал, ведь ее приезд значил, что мне придется временно покинуть квартиру мисс Лэнгмен; хуже того, я буду вынужден таскаться с Дейзи по городу, идти с ней на «Рокетс», подниматься на вершину Эмпайр стейт билдинг, катать ее на пароме «Стейтен Айленд», кормить кони-айлендскими хот-догами в «Нэйтенс» и печеными бобами в «Автомате» – ну, вы поняли. Теперь я вспоминаю те дни с солоноватой ностальгией; она отлично провела время, эта Дейзи, а я – еще лучше, ведь я как будто забрался к ней в голову, смотрел на город и пробовал все изнутри этой девственной обсерватории. «О, – восклицала Дейзи, смакуя фисташковое мороженое в кондитерской “Румпельмайер”, – просто класс!» и «О! – кричала Дейзи, когда мы вошли в толпу зевак на Бродвее, призывавших самоубийцу выброситься из окна. – А это просто высший класс!»)

Вот и я был эдакой дейзи в Париже. Французского я не знал и никогда бы не узнал, если бы не Денни. Он заставил меня выучить язык: попросту отказался разговаривать со мной по-английски где бы то ни было, кроме постели. Тут я должен кое-что прояснить. Хоть мы и спали вместе, его интерес ко мне носил скорее романтический, нежели сексуальный характер. В ту пору у Денни вообще не было любовников: он говорил, что вот уже два года его «часики» все время на полшестого, ибо опиум и кокаин отбили ему всякую охоту. Мы часто ходили на дневные сеансы в кинематограф на Елисейских Полях, и в какой-то момент Денни покрывался испариной, убегал в туалет и принимал очередную дозу. Вечером он курил опиум или потягивал опиумный чай – варево, которое готовил из запекшегося на стенках трубки наркотика. Впрочем, меру он знал: я никогда не видел его в отключке.

Быть может, к концу ночи, когда рассветные лучи уже щекотали снаружи плотно задернутые шторы спальни, Денни немного терялся и проваливался в замысловатый мутный бред: «Скажи-ка, мальчик, слыхал ли ты когда-нибудь о “Кафе отца Фланагана для педиков, жидов и черномазых”? Слыхал, точно! Отвечаю! А если не слыхал и теперь подумал, что это какая-нибудь ночная гарлемская дыра, даже если так, то уж под каким-нибудь другим названием ты это местечко наверняка знаешь, знаешь, что это и где. Однажды я целый год медитировал в калифорнийском монастыре. Под… над… под надзором Его Святейшества, досточтимого и преподобного Джеральда Херда. Искал, значит, этот самый… Смысл. Ну, это самое… Божественное. Я старался, правда. Обнажил душу донельзя. Рано ложился и рано вставал, молился, молился, не бухал, не курил, не дрочил. И что же? Все эти гнусные испытания я перенес ради… “Кафе отца Фланагана для педиков, жидов и черномазых”! Найти его просто: едешь до конечной, где тебя выбрасывают у самой помойки. Только смотри под ноги – не наступи на отрезанную голову. Так, а теперь стучи. Тук-тук. Голос отца Фланагана: “Кто тебя послал?” Христос, ради всего святого, тупая ты скотина. А внутри… внутри так хорошо. Благостно. Потому что там нет ни одного состоявшегося человека, понимаешь? Одни отщепенцы, особенно много этих толстопузиков с аппетитными счетами в швейцарском “Кредит суисс”. Короче, можешь расслабиться, Золушка. И признать, что очутился на дне. Какое облегчение! Сбросить карты, заказать “колу” и поплясать от души с давним дружком, например с тем двенадцатилетним голливудским персиком, который показал мне в подворотне бойскаутский нож и отобрал мои восхитительные “Картье” с овальным циферблатом. “Кафе для педиков, жидов и черномазых”! Дно прохладное, зеленое и тихое, как могила! Вот зачем я употребляю наркотики: одними медитациями дорогу туда не проложишь и надолго там не останешься, а я хочу остаться, остаться в славном заветном краю отца Фланагана и его Тысячи изгоев: жидов, ниггеров, латиносов, гомиков, лесбиянок, нариков и коммуняк. О, как я рад очутиться среди своих: Таки да, сэр! Вот только цена слишком высока, я ведь себя гроблю. – Тут он отбрасывал мерзкий тон эстрадного комика и продолжал: – Ну да, гроблю и отдаю себе в этом отчет. Но после встречи с тобой я передумал. Теперь я не прочь еще пожить на этом свете. Но при условии, что ты будешь жить со мной, Джонси. Это значит, мне надо пойти на риск – чего доброго, исцелюсь. Поверь мне, это в самом деле риск. Я однажды попытался – лег в клинику в Веве. Каждую ночь на меня обрушивались горы, каждое утро я мечтал утопиться в Лемане. Но если я решусь, ты будешь рядом? Мы можем вернуться в Штаты и купить автозаправочную. Нет, я серьезно! Всегда мечтал о собственной автозаправочной станции. Где-нибудь в Аризоне. Или Неваде. “Ваш последний шанс наполнить бак” или как там было в рекламе. Кругом тишина, и ты сможешь рассказы пописывать. Здоровье у меня в целом крепкое. И готовить я умею».

Денни предлагал мне наркотики; я всякий раз отказывался, а он и не настаивал. Только однажды спросил: «Боишься?» Да, я боялся, но не наркотиков, а его неустроенной судьбы. Уподобляться Денни ничуть не хотелось. Как ни странно, вера моя по-прежнему была жива: я считал себя серьезным молодым человеком с серьезным писательским даром, а не каким-нибудь жалким оппортунистом и подстилкой – коварным манипулятором, бурившим мисс Лэнгмен до тех пор, покуда из нее не хлынули гуггенхаймы. Да, я был последним ублюдком и знал это, но не казнил себя – в конце концов, таким я родился: талантливым ублюдком, у которого одно-единственное обязательство – перед собственным талантом. Несмотря на ежевечерние попойки, бесконечные изжоги и расстройства желудка от бренди и вина, я каким-то образом умудрялся каждый день писать по пять-шесть страниц своего романа; ничто не должно было мешать работе, и Денни в этом смысле стал для меня зловещей обузой. Я чувствовал, что, если не избавлюсь от ноши, как Синдбад от старика-прилипалы, придется мне всю жизнь таскать Денни на закорках. Тем не менее он мне нравился – по крайней мере я не хотел бросать его в такое трудное время, пока он был во власти наркотиков.

Словом, я сказал, чтобы он начинал лечение. Однако добавил: «Только давай обойдемся без обещаний. Глядишь, ты после всего этого ударишься в религию или захочешь до конца жизни драить больничные судна у доктора Швейцера. А может, это мой удел». Поразительно, с каким оптимизмом я смотрел тогда в будущее! По сравнению с тяготами, что я пережил позднее, такая участь видится мне теперь медовой нирваной. Уж лучше бы я до скончания века отбивался от мух цеце и вылизывал судна собственным языком.

Было решено, что Денни поедет в Веве один и ляжет в клинику. Мы распрощались на Лионском вокзале; Денни был под кайфом и выглядел – свежий и румяный, со строгим ликом ангела мести – лет на двадцать. Он без умолку тараторил об автозаправочных станциях и своем путешествии на Тибет. Наконец он сказал: «Если до этого дойдет, сделай вот что: уничтожь все мои пожитки. Сожги мою одежду, письма. Не хочу оказывать Питеру такую честь».

Мы договорились не общаться до тех пор, покуда он не выпишется из клиники. А уж там можно вместе отдохнуть в какой-нибудь деревушке под Неаполем – Позитано или Равелло.

Поскольку я не имел ни малейшего желания это делать (да и вообще снова видеться с Денни), я переехал из квартиры на рю-дю-Бак в маленькую комнатку под крышей отеля «Пон Рояль». Тогда в подвальчике «Пон Рояля» имелся небольшой бар с кожаными диванами и стульями – любимая жральня богемных толстосумов. Рыбоглазый, вечно сосущий трубку, болезненно бледный Сартр со своей хрычовкой де Бовуар сидели обычно в одном и том же углу, словно забытые чревовещателем куклы. Нередко я встречал там Кёстлера – вечно пьяного и агрессивного заморыша, который не стеснялся пускать в ход кулаки. И, конечно, Камю, тщедушного, нерешительного и тонкого, как бритва, с каштановыми волосами, с живым блеском в глазах и встревоженным лицом человека, который постоянно к чему-то прислушивался (мне сразу захотелось с ним познакомиться). Я знал, что он работает редактором в «Галлимаре», и однажды просто подошел к нему – сказал, что приехал из Америки, где у меня недавно вышла книга рассказов. Быть может, он ознакомится с ними и «Галлимар» захочет их перевести? Позже Камю вернул мне экземпляр книги, который я послал ему по почте, с запиской: мол, английский у него не очень хороший и потому он не берется судить, но в моих рассказах чувствуется нерв и умение создавать яркие характеры. «Однако я нахожу их несколько скомканными, незавершенными. Если у вас появится новый материал, я с удовольствием посмотрю». Впоследствии, когда я встречал Камю в «Пон Рояле» (и как-то раз – на вечеринке «Галлимара», куда я явился без приглашения), он всегда мне кивал и ободряюще улыбался.

Еще одним завсегдатаем того бара была виконтесса Мари-Лора де Ноай, выдающаяся поэтесса, saloniste[25], собиравшая в своей гостиной множество творческих личностей, среди которых, казалось, вот-вот должны были материализоваться из эктоплазмы Марсель Пруст и Рейнальдо Ан. Эксцентричная супруга богатого марсельского аристократа и любителя спорта, любвеобильная и, вероятно, невзыскательная покровительница какого-нибудь Жюльена Сореля на современный лад – словом, идеальная дойная корова… Увы, этот куш уже сорвал другой молодой авантюрист из Америки, Нед Рорем. Несмотря на явные изъяны – обвислые морщинистые щеки, изжаленные пчелами губы, прическа с пробором посередине, придававшая ее лицу зловещее сходство с портретом Оскара Уайльда кисти Тулуз-Лотрека, – всем было ясно, что́ Рорем нашел в Мари-Лоре (фешенебельную крышу над головой и человека, способного продвигать его мелодии в стратосферах музыкальной Франции), но вот что нашла в нем она? Рорем был со Среднего Запада, квакер с нетрадиционной сексуальной ориентацией (что, согласитесь, диковато для квакера) – словом, гнусная комбинация скверного нрава и напускного благочестия. Себя он, несомненно, считал новым Алкивиадом – обласканным солнцем, золотым юношей, и многие разделяли это мнение, но только не я. Во-первых, у него был череп уголовника, плоский сзади, как у Диллинджера, а лицо гладкое и сладкое, будто кекс, – дурное сочетание слабости и самодурства. Впрочем, признаюсь: я завидовал его образованности, его куда более прочной репутации подающего надежды творца и блестящему успеху на поприще живого дилдо для «старых нор», как мы, жиголо, называем ходячие чековые книжки слабого пола. Если эта тема вас заинтересовала, почитайте весьма откровенные «Парижские дневники» Рорема: хлестко написаны. Серьезно, только чокнувшийся на правде квакер мог такое написать. Что подумала Мари-Лора, когда прочла эту книгу? Разумеется, на ее долю выпадали и не такие невзгоды – в конце концов сколько страданий могли причинить ей бесстыдные нюни Неда? Например, ее последний товарищ (по крайней мере, последний из известных мне), патлатый художник из Болгарии, покончил с собой следующим образом: вскрыл себе вены, взял кисть и, пользуясь раскуроченной рукой как палитрой, покрыл две стены смелой абстрактной росписью багряного цвета.

В самом деле, я обязан «Пон Роялю» многими знакомствами. В их числе главная американская эмигрантка, обосновавшаяся в Париже более шестидесяти лет назад, – мисс Натали Барни, богатая наследница и обладательница весьма гибких взглядов и столь же гибкой морали. Все эти шестьдесят лет она прожила в дивной квартире на Университетской улице с витражами на окнах и на потолке. Увидев ее жилище, старик Боти обезумел бы от восторга. Декоратор явно хотел отдать дань стилю ар-нуво: всюду цветное стекло, лампы «Лалик» в виде букетов роз и средневековые столики, загроможденные фотографиями друзей в золотых и черепаховых рамках: Аполлинера, Пруста, Жида, Пикассо, Кокто, Радиге, Колетт, Сары Бернар, Токлас и Стайн, Стравинского, королев Испании и Бельгии, Нади Буланже, Гарбо в вальяжной позе с подружкой Мерседес д’Акостой и Джуны Барнс (в этой обольстительной рыжеволосой красотке с губами цвета пименто я с трудом признал угрюмого автора лесбийского романа «Ночной лес», а позднее – героиню-затворницу Пэтчин-плейс). В любом возрасте (а было ей наверняка за восемьдесят) мисс Барни, одетая в мужской серый фланелевый костюм, всегда выглядела на твердые жемчужно-гладкие пятьдесят. Она любила автопрогулки и всюду разъезжала на изумрудном «Бугатти» с брезентовым верхом – обычно каталась вокруг Булонского леса, а в погожие деньки отправлялась в Версаль. Иногда мисс Барни и меня брала с собой, ведь она обожала поучать и читать лекции, а мне, по ее мнению, еще многое следовало узнать и многому научиться.

Как-то раз с нами поехала другая ее гостья, вдова Гертруды Стайн. Она хотела посетить некую итальянскую бакалейную лавку, где продавали редчайший белый трюфель, растущий на холмах в окрестностях Турина. Лавка была далеко, и по дороге туда вдова вдруг спросила:

– А не здесь ли находится студия Ромейн?

Мисс Барни, подозрительно оживившись, сказала:

– Заедем? У меня есть ключ.

Вдова, словно усатый паук, потерла лапками в черных перчатках и воскликнула:

– Я там лет тридцать не была!

Одолев шесть лестничных пролетов мрачного каменного дома, насквозь пропахшего этим персидским (да и римским) одеколоном – кошачьей мочой, мы очутились перед студией Ромейн. Мои спутницы не удосужились даже вкратце рассказать о своей товарке, но я сообразил, что некоторое время назад Ромейн, по всей видимости, отошла в мир иной, а мисс Барни превратила ее дом в эдакий запущенный музей-усыпальницу. Влажный дневной свет сочился сквозь закопченные потолочные окна, окутывая колоссальных размеров мебель: зачехленные кресла, прикрытое испанской шалью пианино, испанские подсвечники с оплывшими огарками. Когда мисс Барни щелкнула выключателем, ничего не произошло – свет не загорелся.

– А, пес с тобой! – вдруг очень по-ковбойски воскликнула она, зажгла подсвечник и понесла его по комнате, показывая нам картины Ромейн Брукс. Их было много, штук семьдесят, – сплошь ультрареалистичные портреты женщин в одинаковых мужских смокингах. Знакомо ли вам это чувство: когда сознаешь, что увиденное останется с тобой навсегда? Я никогда не забуду эту гостиную, заставленную портретами мужеподобных теток, запечатленных художницей – судя по прическам и макияжу – в период с 1917 по 1930 год.

– А вот Виолетта, – сообщила нам вдова, глядя на портрет тощей блондинки с прической «боб» и моноклем, увеличивающим острый, словно нож для колки льда, глаз. – Гертруде она нравилась, а мне всегда казалась слишком жестокой. Помню, у нее была сова. Она держала ее в крошечной клетке, где бедная птица не могла даже крылом пошевелить – просто сидела неподвижно, и перья торчали сквозь прутья. Виолетта еще жива?

Мисс Барни кивнула.

– У нее дом во Фьезоле. Выглядит превосходно – лечится у Пола Ниханса, говорят.

Наконец мы подошли к портрету, в котором я признал покойную супругу нашей безутешной вдовы: в одной руке она держала коньячный бокал, а в другой – скрученную из табака чируту с обрезанным кончиком. При этом она была нисколько не похожа на монументальную мать-землю в коричневых тонах, какой ее изобразил Пикассо, скорее – на персонажа в духе Бриллиантового Джима, эдакую брюхастую позерку (что, догадываюсь, было куда ближе к истине).

– Ромейн… – изрекла вдова, оглаживая хрупкие усики. – У нее был узнаваемый стиль. Но она не художник.

– Ромейн, – возразила мисс Барни ледяным, как альпийские склоны, голосом, – сознательно ограничивала себя в выборе выразительных средств. И она – великий художник!

Именно мисс Барни устроила мне встречу с Колетт. Я давно хотел с ней познакомиться, причем не из привычных оппортунистических соображений, а потому что Боти однажды подсунул мне ее книгу (прошу вас не забывать, что в интеллектуальном смысле я – автостопщик, собирающий крупицы опыта под мостами и по обочинам дорог), и я проникся к ней искренним уважением: «Дом Клодины» – несравненный шедевр, в котором невероятно искусно переданы особенности человеческого чувствования: вкуса, обоняния, осязания, видения.

Кроме того, эта женщина была мне любопытна; я подозревал, что у человека со столь насыщенной жизнью и незаурядным умом могли быть кое-какие ответы. Поэтому я был несказанно признателен мисс Барни, когда она устроила мне чаепитие с Колетт – прямо у нее дома, в квартире у Пале-Рояля. «Только не злоупотребляйте ее гостеприимством, – предупредила меня мисс Барни по телефону, – и не задерживайтесь. Она всю зиму болела».

Колетт действительно принимала меня в спальне – сидя в золотой кровати а-ля Людовик XIV во время утренней аудиенции. Но больной она выглядела ровно настолько, насколько кажется больным разукрашенный папуас в пылу ритуальной пляски. И maquillage[26] был соответствующий: раскосые, густо подведенные сурьмой глаза светились, как у веймарской легавой, на худом умном лице лежал слой клоунско-белой пудры, а губы, невзирая на почтенный возраст, влажно блестели алым, точно у какой-нибудь танцовщицы кабаре. Волосы огненные, или рыжеватые, завитые мелким бесом – румяный ореол. Пахло духами (потом я спросил, что это за аромат, и она ответила: «“Жики”. Любимый аромат императрицы Евгении. Я ценю его за старомодность и красивую историю. Он остроумен, но не груб – как хороший собеседник. Его носил Пруст. По крайней мере, так утверждает Кокто. Хотя ему не очень-то можно верить»). Духами, фруктами в красивых вазах и июньским ветерком, шевелившим вуалевые занавески.

Горничная принесла чай и поставила поднос прямо на постель, уже и без того заваленную подушками, дремлющими кошками, письмами, книгами, журналами и всевозможными безделушками. Особенно много было старинных французских хрустальных пресс-папье – они стояли рядами на столиках и каминной полке. Я таких никогда не видел; заметив мой интерес, Колетт выбрала одно и подставила его сверкающие грани под желтый свет лампы.

– Называется «Белая Роза». Как видите, в центре заключен единственный белоснежный цветок. Эта штучка изготовлена на фабрике «Клиши» в 1850 году. Все достойные пресс-папье были произведены между 1840 и 1900 годами на трех фабриках: «Клиши», «Баккара» и «Сен-Луи». Когда я только начинала коллекционировать эти вещицы, их было довольно много на блошиных рынках, и стоили они недорого, но в последние десятилетия собирать их стало модно, это превратилось в настоящую манию. И цены просто колоссальные! – Она показала мне шарик с зеленой ящеркой внутри и еще один – с корзинкой спелой черешни. – Я люблю их даже больше, чем ювелирные украшения, чем скульптуру. Эти хрустальные вселенные – как немая музыка. А теперь, – неожиданно перешла она к делу, – скажите, чего вы ждете от жизни. Ну, помимо славы и богатства, это само собой разумеется.

– Даже не знаю, чего жду… Могу лишь сказать, чего бы мне хотелось. Повзрослеть.

Цветные веки Колетт приподнялись и опали, словно крылья большого синего орла.

– Это единственное, что никому из нас не под силу. Стать взрослым. Что вы понимаете под взрослой личностью? Дух, облаченный лишь во вретище и пепел мудрости? Не знающий дурного – зависти, зломыслия, алчности, угрызений совести? Это невозможно! Вольтер, даже Вольтер всегда хранил в своей душе ребенка, завистливого, чумазого и скверного мальчишку, без конца обнюхивавшего собственные пальцы. Вольтер унес его в могилу – и мы унесем. Папа Римский на своем балконе… мечтающий о симпатичном гвардейце. Или английский судья в изящном парике… о чем он думает, отправляя человека на виселицу? О справедливости, вечности и прочих взрослых материях? Или о том, как бы ему получить членство в Жокей-клубе? Безусловно, в жизни человека изредка бывают и взрослые моменты – и самый важный из них, очевидно, смерть. От смерти этот чумазый мальчишка бежит, как от огня, оставляя за собой пустую оболочку, предмет безжизненный и чистый, как «Белая Роза». Держите. – Она подала мне кристалл с цветком. – Спрячьте в карман. Пусть она напоминает вам, что быть надежным и безупречным, то есть взрослым, – значит быть предметом, алтарем, фигуркой под слоем стекла, которую надлежит оберегать и лелеять. Куда приятнее – правда же? – чихать и чувствовать себя живым.

Однажды я показал пресс-папье Кейт Макклауд, в которой умер оценщик «Сотбис», и та сказала:

– Старушка, видно, совсем повредилась рассудком. С какой стати она сделала тебе такой подарок? Пресс-папье «Клиши» подобного качества стоит порядка… пяти тысяч долларов.

Лучше бы мне вовсе не знать стоимости «Белой Розы» – не хотелось думать о ней как о предмете, который можно продать в случае крайней нужды. Впрочем, я никогда ее не продам, тем более сейчас, когда я сир, убог и вконец опустился – слишком уж она мне дорога как талисман, освященный своего рода святой. Подобными талисманами категорически нельзя жертвовать в двух случаях: когда у тебя есть все и когда нет ничего. И то и другое, по сути, ад. В своих странствиях, умирая от голода и помышляя о смерти, пролежав целый год в покалеченной солнцем и засиженной мухами калькуттской больнице, куда меня загнал гепатит, я не расставался с «Белой Розой». Здесь, в общаге молодых христиан, я держу ее под кроватью, в желтом шерстяном носке Кейт Макклауд, а тот, в свою очередь, покоится на дне моей единственной сумки – саквояжа «Эйр франс» (из Саутгемптона я сбегал в большой спешке и вряд ли теперь когда-нибудь увижу те чемоданы «Луи Вюиттон», рубашки «Баттистони», костюмы «Ланвин», туфли «Пил»; да мне и не хочется их видеть, не хватало только захлебнуться в собственной блевотине).

Вот сейчас я достал ее, «Белую Розу», и в подмигивающих хрустальных гранях увидел заснеженные голубые склоны над Санкт-Морицем и Кейт Макклауд, рыжий призрак на белых лыжах фирмы «Кнайсл», летящий мимо размытой стрелой: ее чуть отклоненное назад тело грациозно и безупречно, как прохладный кристалл «Клиши».

Позавчера вечером лил дождь; к утру осеннее бегство сухого воздуха из Канады остановило следующую волну непогоды, я вышел прогуляться – и кого, думаете, встретил на улице? Вудроу Гамильтона собственной персоной! Человека, повинного – пусть и косвенным образом – в моем последнем фиаско. Стою я себе на аллее зверинца в Центральном парке, глубоко сопереживая зебре, как вдруг за моей спиной раздается потрясенный голос: «П.Б.?!» Это он, потомок двадцать восьмого президента США.

– Господи, П.Б., ты выглядишь…

Я знаю, как выглядел: серая кожа, засаленный жатый костюмчик…

– А с чего бы мне выглядеть иначе?

– Ох… Ну да. Я гадал, имеешь ли ты к этому отношение. Только из газет все и узнаю. История, конечно, прескверная… – Не дождавшись от меня ответа, он предложил: – Слушай, давай заглянем в «Пьер» и выпьем.

В «Пьере» меня бы даже не стали обслуживать: я был без галстука. Мы отправились в салон на Третьей авеню, но по дороге я решил, что не хочу обсуждать Кейт Макклауд и вообще все случившееся. Не из осторожности, нет, просто рана была слишком свежая: мои выпущенные кишки еще волочились по земле.

Вудроу не настаивал; он, хоть и похож на аккуратный целлулоидный квадратик, натуру имеет куда более сложную. Последний раз я видел его в «Трех колоколах», в Каннах, год назад. Гамильтон сообщил, что у него есть квартира в Бруклин-хайтс и он преподает греческий и латынь в какой-то частной манхэттенской подготовительной школе для мальчиков.

– Но, – лукаво добавил он, – есть у меня и кое-какая подработка. Интересно? Я смотрю, деньжата бы тебе не помешали…

Он заглянул в свой бумажник и протянул мне сперва стодолларовую купюру.

– Это я заработал вчера, покувыркавшись с выпускницей Вассара 1909 года.

Затем визитку:

– А вот – та, что свела меня с выпускницей. И со всеми остальными сводит – с мужчинами, женщинами, крокодилами. Секс ради удовольствия и денег. Ну, или просто ради денег, уже неплохо.

На визитке значилось: «Селф-сервис. Хозяйка: Виктория Селф». Далее были указаны адрес на Западной Сорок второй улице и телефонный номер.

– Так что давай, почисти перышки и отправляйся к мисс Селф. Она подыщет тебе работенку.

– Вряд ли эта работенка мне по зубам. Я на пределе. И снова пытаюсь писать.

Вудроу разгрыз луковку из своего «гибсон-мартини».

– Да брось, работа – это громко сказано. Всего пара часов в неделю. Какие, по-твоему, услуги предоставляет «Селф-сервис»?

– Сексуальные, разумеется. Жеребцы и мальчики по вызову.

– А, так ты все же меня слушал. Ну хорошо, а то вид у тебя был совсем потерянный. Да, мальчики по вызову – это оно. Но не совсем. Мисс Селф оказывает клиентам первоклассные услуги – что угодно, где угодно, как угодно, когда угодно.

– Странно. Я бы никогда не принял тебя за мальчика по вызову.

– Я бы тоже. Видишь ли, я отношусь к определенному типу мужчин: хорошие манеры, серый костюм, очки в роговой оправе. Поверь мне, спрос на таких очень велик. А контора мисс Селф этим и отличается от остальных – разнообразием. В списке работников типажи на любой вкус – от пуэрториканских головорезов до молодых копов и маклеров.

– Где она тебя нашла?

– А, долгая история, – отмахнулся Вудроу и заказал второй коктейль. Я решил воздержаться, поскольку не употреблял спиртного с нашей последней джинной пирушки с Кейт Макклауд. Кроме того, уже после первого бокала я начинаю глохнуть (алкоголь почему-то всегда в первую очередь бьет по моему слуху). – Скажу только, что нас познакомил мой давний приятель из Йеля, Дик Андерсон. Он работает на Уолл-стрит. Обычный парень с нормальной ориентацией, но дела у него шли не очень… А он, между прочим, живет в Гриниче с женой и тремя детьми, двое из которых учатся в «Эксетере». Прошлым летом я гостил у Андерсонов два дня – женушка у него что надо, правда! Мы с Диком сидели и попивали «холодную утку» – это такая отрава из шампанского и игристого бургундского… Господи, от одной мысли в кишках революция начинается!.. И Дик сказал: «Вообще-то меня от этого воротит. Ей богу, воротит. Но черт подери, на что только ни пойдешь, когда у тебя сыновья учатся в “Эксетере”!»

Вудроу хохотнул.

– Прямо Джон Чивер какой-то, правда? Респектабельный маклер из пригорода выходит на панель, чтобы расплатиться за членство в местном клубе и престижную школу для детишек…

– Нет.

– В смысле – нет?

– Чивер слишком осмотрителен, чтобы сделать своим героем маклера-проститута. Во-первых, ему никто не поверит. Его рассказы всегда реалистичны, даже самые нелепые – вроде «Исполинского радио» или «Пловца».

Вудроу начинал злиться. Я предусмотрительно спрятал его сотку во внутренний карман пиджака – мало ли, вдруг захочет отобрать.

– Это же правда! Почему не поверят?

– Правда не всегда убедительна – что в жизни, что в искусстве. Вспомни Пруста. По-твоему, его роман «В поисках утраченного времени» был бы столь же правдоподобен, если бы автор не пренебрег исторической точностью? Если бы не изменил события, пол и имена героев? Вздумай он придерживаться фактов, роман получился бы куда менее правдоподобным, но… – Замечу, что мне часто приходила в голову эта мысль. – Возможно, он был бы лучше. Его бы хуже приняли, но сам роман от этого только бы выиграл.

Я все-таки решил выпить.

– В этом-то и весь вопрос: истина – это иллюзия? А может, иллюзия – истина? А может, и разницы-то никакой нет? Лично мне совершенно плевать, что обо мне говорят другие люди – лишь бы правду не говорили.

– Похоже, тебе лучше больше не наливать…

– По-твоему, я пьян?

– Излагаешь сумбурно.

– Просто расслабился, вот и все.

Вудроу участливо сменил тему:

– Так ты, говоришь, опять начал писать? Роман задумал?

– Отчет. Репортаж. Ну да, можно сказать, что роман. Не знаю, закончу ли… Я ведь никогда ничего не заканчиваю.

– Название уже придумал?

О, Вудроу был в своем репертуаре – явно привык вести светские беседы.

– «Услышанные молитвы».

Он нахмурился.

– Где-то я это слышал…

– Не исключено – если ты из числа тех трех сотен ненормальных, что купили мою первую и единственную книгу. Она тоже называлась «Услышанные молитвы». Просто так, без повода. А теперь и повод есть.

– Услышанные молитвы… Это какая-то цитата?

– Да. Ее приписывают святой Терезе Авильской. Я сам не проверял и точного текста не знаю. Вроде бы она звучит так: «Больше слез пролито из-за услышанных молитв, нежели из-за тех, что остались без ответа».

– Ага, кажется, до меня дошло. Твой роман будет про… про Кейт Макклауд, да? И всю ее шайку-лейку?

– Ну, не то чтобы про них. Но они будут там фигурировать, да.

– Тогда про что роман?

– Истина – это иллюзия.

– А иллюзия – это истина?

– Нет, все-таки первое. Второе – мое предположение.

Вудроу хотел уточнить, что я имею в виду, но виски уже подействовало, я оглох и не желал вдаваться в объяснения. А вот что я мог бы сказать: поскольку истины не существует, она может быть только иллюзией, однако иллюзия, как побочный продукт разоблачения обмана, способна приблизиться к недостижимой вершине Абсолютной Истины. Возьмем, к примеру, пародистов, которые изображают женщин. Сам пародист – мужчина (истина), пока он не начнет строить из себя женщину (иллюзия) – но во время выступления именно иллюзия будет более правдоподобна.

Около пяти часов того же дня, когда конторы уже начинали пустеть, я очутился на Сорок второй улице – искал адрес, указанный на карточке мисс Селф. Заведение ее помещалось прямо над магазином порнографических журналов – из тех помоек, что от пола до потолка заклеены постерами с изображениями висячих концов и мохнатых щелок. Когда я подходил, из магазина выскочил забавный персонаж: респектабельного вида мужичок с толстым пакетом. Он так торопился, что обронил пакет, и все содержимое рассыпалось по мостовой – ничего эдакого, обычные черно-белые журнальчики с любительницами позы 69 и зефирными девчатами, которых имеют с трех сторон. Но прохожие невольно останавливались и глазели, как хозяин ползает по тротуару, собирая журналы. Общество, на мой взгляд, совершенно напрасно презирает порнографию: вовсе не на «клубничке» растут маньяки из темных подворотен. Скорее, это прибежище и утешение для всех сексуально убогих и обездоленных, ведь суть ее лишь в том, чтобы служить подспорьем при онанизме. А онанист, согласитесь, – куда более безобидная альтернатива жеребцу, которому неймется «покрыть кобылу», как говорят в коннозаводческих кругах.

На тротуаре стоял сутенер-пуэрториканец и дразнил нерасторопного покупателя («На что тебе эта макулатура, возьми лучше хорошенькую puta[27]»). Мне стало его жаль: несчастный показался мне моложавым одиноким священником, который накупил грязных журнальчиков на все воскресные пожертвования. Я решил ему помочь, однако не успел нагнуться, как священник – каратист, по всей видимости, – мощно двинул меня по лицу и едва не размозжил скулу.

– А ну вали! – прорычал он.

– Господи, да я просто хотел помочь…

– Вали, говорю. Пока я тебе все ребра не пересчитал.

Лицо у него вспыхнуло таким ярким багрянцем, что глазам стало больно. Тогда я осознал: красный – это не только цвет гнева, но и цвет стыда. Сперва я подумал, что он принял меня за воришку, тогда как на самом деле его взбесила жалость, которую он разглядел за моим простодушным предложением о помощи.

Хотя дело мисс Селф процветает, успехом она явно не кичится. Ее контора находится на четвертом этаже в здании без лифта. На матовом стекле входной двери простая надпись: «Селф-сервис». И все же я замешкался на пороге (а я точно хочу этим заниматься? даже если не хочу, нет ничего, что я делал бы с большей охотой, во всяком случае за деньги). Я причесался, подровнял стрелки на брюках «Роберт Холл», купленных на распродаже по полтиннику за пару, позвонил и вошел.

В приемной почти не было мебели – за исключением скамьи, письменного стола и двух молодых людей. Один явно секретарь, поскольку сидел за столом, а второй – красивый мулат в очень современном темно-синем шелковом костюме. Оба не обратили на меня никакого внимания.

– …ну вот, а потом, – говорил мулат, – я провел неделю в Сан-Диего со Спенсером. Спенсер! Бо-о-о-оженьки, вот это кобель! Как-то вечером мы с ним катили по автостраде Сан-Диего, и Спенсер подобрал черномазого морпеха. Натуральный деревенщина, копченой говядиной за милю разит. Я был за рулем, а Спенсер ему отсасывал на заднем сиденье. Потом парняга говорит: «Я-то понимаю, на кой мне это дело – приятно же! Но вам, ребятки, оно на кой?» И Спенсер отвечает: «Как это? Вкусноти-ища! Прямо манда на палке!»

Секретарь обратил на меня томный и неодобрительный взгляд своих бирюзовых глаз. Блондин, да какой! Его смуглая кожа сияла и лоснилась, как бывает после долгого отдыха на пляжах Черри-Грова. Но при этом от него веяло чем-то протухшим и заплесневелым. Эдакий Урия Хип, только подтянутый и загорелый.

– Слушаю? – молвил он с прохладцей. Его голос ментоловым дымом пополз по воздуху.

Я сказал, что пришел на встречу с мисс Селф. Он уточнил, с какой целью, и я ответил, что меня порекомендовал Вудроу Гамильтон.

– Тогда вам нужно заполнить анкету. Вы хотите стать нашим клиентом? Или сотрудником?

– Сотрудником.

– Ммммм, – промычал Черный Красавчик, – какая жалость. Я бы с удовольствием тебя пожарил, папаша.

Тут секретарь разозлился и зашипел:

– Кончай, Лестер! Оторви зад от стола и тащи его в «Американу». У тебя клиент на семнадцать тридцать. Номер пятьсот семь.

Когда я заполнил анкету – вопросы в ней были самые обычные (возраст, адрес, род занятий, семейное положение), дочь Дракулы удалился с листочком в кабинет начальства. Пока его не было, в приемную вошла девушка, пухловатая, но чертовски привлекательная, юная boule de suif[28] с круглым сливочно-розовым личиком и жирным бюстом в тесном лифе летнего розового платья.

Она присела рядом на скамейку, сунула в зубы сигарету и обратилась ко мне:

– Ну и?

Я ответил, что если ей нужны спички, то я ничем не могу помочь, так как бросил курить.

– Я тоже. Это я для виду просто. Ну и где Бутч? Вот что я имела в виду. Бутч! – крикнула она и поднялась, чтобы обнять вернувшегося секретаря.

– Мэгги!

– Бутч!

– Мэгги!

Наконец секретарь пришел в себя.

– Ах ты сучка! Где пять дней пропадала?!

– Неужто соскучился по Мэгги?

– Да причем тут я? Вот твой старикан из Сиэтла – тот да, соскучился. Ой, вей, он тут в четверг всех на уши поставил, когда ты его продинамила!

– Ах, ну надо же. Извини, Бутч.

– Так где ты была? Я дважды ходил в гостиницу, звонил раз сто! Могла бы и предупредить…

– Ну, прости, Бутч! Видишь ли, тут такое дело… Я замуж вышла.

– Замуж?! Мэгги!

– Ой, не пугайся так, Бутч. Ничего серьезного. Делу это не помешает.

– Даже не представляю, что скажет мисс Селф.

Наконец он вспомнил про меня.

– Ах да, – процедил он, словно бы стряхивая с плеча соринку. – Мисс Селф ждет вас в своем кабинете, мистер Джонс. Мисс Селф, – объявил он, открывая дверь в кабинет, – это мистер Джонс.

Она была похожа на Марианну Мур – кряжистую, онемеченную фроляйн Мур. Узкий ее череп обрамляли седые косы хаусфрау, косметики на лице не было, а костюм из синей саржи напоминал форму тюремной надзирательницы. Словом, роскошь была столь же чужда этой леди, сколь и самим ее владениям. Вот только… на ее запястье я заметил золотые овальные часики с римскими цифрами. У Кейт Макклауд были точно такие же – подаренные Джоном Кеннеди, из лондонского магазина «Картье», где они стоили тысячу двести долларов.

– Садитесь, пожалуйста. – Голос у нее был скромный, будто чайная чашка, но кобальтовые глаза сверкали холодной сталью, как у заправского гангстера-душегуба. Она взглянула на часики, плохо вязавшиеся с ее неэлегантным обликом, и сказала: – Составите мне компанию? Скоро уже шесть.

С этими словами мисс Селф извлекла из ящика письменного стола две рюмки и бутылку текилы – прежде я этого напитка не пробовал и вряд ли когда-нибудь полюблю.

– Вам понравится, – сказала она. – Ядреная штучка! Мой третий муж был мексиканец. Давайте сразу к делу. – Она постучала пальцем по анкете. – Скажите, у вас есть опыт? Вы этим уже занимались – профессионально?

Вопрос был интересный; я задумался.

– Не то чтобы профессионально… Но мне не впервой зарабатывать этим на жизнь.

– Значит, опыт есть. Выпьем! – Она резво опрокинула в себя целую рюмку текилы. Поморщилась. Содрогнулась. – Buenos Dios[29], забористая какая! Забор-ристая! Ну, давайте, не стесняйтесь. Вам понравится.

Текила была на вкус как бензин с отдушкой.

– А теперь я вам расскажу без прикрас, как тут все устроено, Джонс. Мужчины среднего возраста – это девяносто процентов нашей клиентуры, и половина из них – со странностями. Так что если вы думали работать исключительно жеребцом-натуралом, можем сразу попрощаться. Смекаете?

– А то!

Она подмигнула и налила себе еще рюмку.

– Скажите, Джонс, у вас есть табу? То, чего вы не станете делать ни при каких обстоятельствах?

– Я не принимаю. Только подаю. Но не принимаю.

– Фот как? – Тут я услышал в ней немку. Акцент был едва заметный, как легкий флер одеколона от видавшего виды платка. – Из моральных соображений?

– Нет. Геморрой.

– Как насчет садо-мазо? Фистинг?

– Что, все сразу?

– Да, милый. Кнуты. Цепи. Сигареты. Фистинг. Все в таком духе.

– Пожалуй, это не мое.

– Фот как? Ну теперь-то – из моральных соображений?

– Я не приемлю жестокости. Даже если она приносит кому-то удовольствие.

– Вы никогда не бывали жестоки?

– Этого я не говорил.

– Встаньте, – скомандовала она. – Снимите пиджак. Повернитесь. Медленней. Жаль, ростом вы не вышли… Фигура хорошая. Живот подтянутый. Как у вас с размером?

– Никто не жаловался.

– Здешняя публика может оказаться более взыскательной. Видите ли, первым делом они всегда спрашивают, большой ли у работника член.

– Хотите взглянуть? – спросил я, положив руку на ширинку моих распродажных брюк.

– Попрошу без грубостей, мистер Джонс. Со временем вы поймете, что я не грубый человек, хоть и церемониться не привыкла. Садитесь, – сказала она, наливая нам обоим еще текилы. – До сих пор вопросы задавала я. Вы, наверное, тоже хотите что-нибудь узнать?

Мне хотелось узнать историю ее жизни. Редко люди вызывают во мне столь моментальное любопытство. Кто она – беженка из гитлеровской Германии, ветеран знаменитой гамбургской Репербан, успевшая эмигрировать в Мексику до начала войны? Возможно, заведение и вовсе ей не принадлежит, ведь в Америке почти всеми борделями и секс-кафе владеет мафия, а «хозяек» и патронесс они держат лишь для вида.

– Ну, чего язык проглотили? Наверняка вас интересуют условия сотрудничества. Стандартная плата за ваши услуги – пятьдесят долларов в час. Половину вы отдаете мне, все чаевые остаются вам. Разумеется, некоторые услуги стоят дороже. Иногда вы будете получать в разы больше. За каждого нового клиента или сотрудника, которых приведете вы, положена премия. Далее. – Она наставила на меня пистолетные дула своих черных глаз. – Вы обязаны соблюдать некоторые правила. Никаких наркотиков. Спиртным тоже не злоупотребляйте. Ни при каких обстоятельствах не связывайтесь с клиентом напрямую – все заказы проходят через контору. Сотрудникам категорически запрещено проводить с клиентами свободное время. Если вы хоть раз попытаетесь договориться с клиентом о личной встрече, мы с вами сразу расстанемся. За любую попытку шантажировать или опорочить честь клиента предусмотрена суровая кара – простым расставанием дело не обойдется.

Ага, стало быть, эту паутину в самом деле плетут черные сицилийские пауки.

– Я понятно выражаюсь?

– Более чем.

Тут в кабинет заглянул секретарь.

– Звонит мистер Уоллес. Очень срочно. По-моему, вдрызг пьян.

– Твое мнение нас не интересует, Бутч. Соединяй. – Она тут же сняла трубку одного из телефонов. – Мисс Селф слушает. Как вы, сэр? Я думала, вы в Риме. Как откуда знаю? Из газет. В «Таймс» писали, что вы посетили Рим и были на аудиенции у Папы. О, вы совершенно правы: quell[30] бордель! Я прекрасно вас слышу. Понятно. Понятно. – Она нацарапала в блокноте адрес, а мне удалось его прочесть, поскольку я обладаю даром читать вверх ногами: «Отель “Плаза”, люкс Уоллеса – 713». – Увы, Гамбо больше у нас не работает, цветные мальчики очень ненадежны. Но мы незамедлительно кого-нибудь вам отправим. Не за что. Спасибо.

Она долго и пристально смотрела на меня, затем сказала:

– Мистер Уоллес – очень ценный клиент. – Снова долгий взгляд. – Разумеется, это не настоящее его имя. Всем нашим клиентам мы даем псевдонимы. И сотрудникам тоже. Вы Джонс. Мы будем называть вас Смит.

Она вырвала из блокнота листок, скомкала в шарик и бросила мне.

– Полагаю, вам это по зубам. Здесь вряд ли дойдет до… физической близости. Скорее, вам придется побыть… нянькой.

Я позвонил в номер мистера Уоллеса по мерзотному золоченому телефону, что стоят в вестибюле «Плазы». Ответила собака – на другом конце раздался грохот слетевшей трубки, за которым последовал могучий церберский лай.

– Хе-хе, это всего лишь мой песик, – пояснил голос с южным говорком. – Как телефон затрезвонит – тут же бежит трубку снимать. Ты из конторы, парень? Ну, подымайся.

Едва клиент открыл дверь, его пес кинулся на меня по коридору, точно защитник «Нью-Йорк джайентс». То был пегий английский бульдог двух футов в высоту и порядка трех – в ширину[31]. И вот эта стофунтовая[32] туша смела меня, как перышко, и пригвоздила к стенке. Конечно, я заорал. А хозяин песика только рассмеялся.

– Не бойся, старичок Билл просто любвеобилен.

Да уж. Эта скотина скакала на моей ноге, точно перевозбужденный жеребец.

– Билл, а ну прекрати! – скомандовал Уоллес. В его голосе звенела затушеванная джином смешинка. – Я что сказал? Хорош! – Наконец он взял своего пса-извращенца на поводок и стащил с меня. – Бедняга Билл. Я просто не в состоянии выйти с ним на прогулку. Два дня дома сидит, горемыка. Я отчасти потому тебя и вызвал. Первым делом мне надо, чтоб ты его хорошенько… выгулял.

Билл вел себя прилично, пока мы не добрались до парка.

По дороге туда я размышлял о мистере Уоллесе: коренастом, пузатом, с испитой физиономией и какими-то бутафорскими усиками над туго поджатым ртом. Время его не пощадило (раньше он выглядел куда презентабельнее), тем не менее я сразу же его узнал, хотя живьем видел только раз и лет десять тому назад. Но образ его по сей день отчетливо стоял у меня перед глазами, ведь тогда он был самым знаменитым американским драматургом – и, по мне, лучшим. Еще в памяти осталась любопытная mise-en-scène[33]: глубокая ночь, Париж, бар «Бёф-сюр-ле-туа», он сидит за столом, накрытым розовой скатертью, с тремя мужчинами, двое из которых – дорогие мальчики по вызову, корсиканские распутники в английской фланели, а третий – не кто иной, как Самнер Уэллес. Поклонники журнала «Конфиденциально» вспомнят аристократичного мистера Уэллеса, бывшего заместителя госсекретаря США – большого и доброго друга Братства проводников спальных вагонов. Картина, и без того весьма живописная, через некоторое время стала еще более vivant[34], когда Его Превосходительство, проспиртованный, как персик в бренди, начал нежно покусывать те самые корсиканские ушки.

По осенним аллеям темнеющего парка неторопливо прогуливались отдыхающие. Какая-то японская парочка остановилась приласкать Билла. Они, как сумасшедшие, принялись трепать его кривой хвост, обнимать… Ведь Билл, с его помятой мордой, лапами, как у Квазимодо, и причудливо искаженными очертаниями тела, был в глазах восточного человека объектом в высшей степени привлекательным – сродни дереву бонсай, карликовым оленям и исполинским золотым рыбкам. Однако я не восточный человек, и когда Билл вновь попытался меня отыметь на мягкой травке под деревом, я этого не оценил.

Быстро сообразив, что со столь пылким насильником мне не справиться, я решил просто лечь на траву и позволить ему завершить начатое, даже стал подбадривать: «Вот так, детка. Вжарь мне как следует! Не стесняйся!» Скоро у нас появились зрители: вдали, за этими океанами страсти – выпученными глазами моего любовника – замаячили человеческие лица. Какая-то женщина закричала: «Ах ты грязный извращенец! Прекрати насиловать животное! Почему никто не вызовет полицию?!» А другая заявила: «Альберт, сегодня же возвращаемся в Ютику». Со слюнявой одышкой Билл сполз с моей ноги.

Увы, сырыми брюками дело не обошлось. Когда все было кончено, мы с Биллом вернулись в «Плазу». Я вошел в номер и наступил в кучу влажного дерьма – собачьего дерьма, – поскользнулся и упал лицом в другую кучу. Негодование я решил оставить при себе и только спросил мистера Уоллеса:

– Можно принять душ?

Он ответил:

– Даже нужно! Я всегда на этом настаиваю.

Впрочем, как и предсказывала мисс Селф, мистер Уоллес в сексуальном плане недалеко ушел от Денема Фаутса и был скорее болтуном, чем сластолюбцем.

– Ты славный мальчик, – сообщил он мне. – Да знаю я, что никакой ты не мальчик – не настолько пьян. Пробег чувствуется. Но все равно ты славный, по глазам вижу. Глаза раненого. Униженного и оскорбленного. Достоевского читал? Ладно, не твое это, понимаю. Ты похож на его героев. Униженный и оскорбленный. Я и сам такой, поэтому мне с тобой хорошо, спокойно.

Подозрительно, словно агент разведки, он обвел глазами ярко освещенную спальню. По ней, казалось, недавно прошел торнадо: всюду грязное белье, скомканная одежда, собачье дерьмо, на ковриках – высыхающие лужицы собачьей мочи. Билл спал в изножье кровати и посткоитально-меланхолично храпел. В кровать он нас пустил: я при этом был совершенно наг, а хозяин полностью одет, вплоть до черных ботинок, очков в роговой оправе и жилета с карандашами в кармане. В одной руке мистер Уоллес держал стаканчик для зубных щеток, доверху наполненный неразбавленным скотчем, а во второй – сигару, на тлеющем кончике которой то и дело скапливался дрожащий пепел. Время от времени мистер Уоллес меня гладил и один раз уронил горячий пепел мне на пупок; я решил, что он сделал это нарочно, хотя утверждать не берусь.

– Насколько вообще может быть спокоен загнанный в угол человек. Человек, которого хотят убить. Я, вероятно, умру внезапно – и отнюдь не своей смертью. Все подстроят так, будто меня хватил удар. Или несчастный случай инсценируют. Но ты им не верь. Обещай мне! Обещай, что напишешь в «Таймс» и расскажешь, что это было убийство.

Когда имеешь дело с безумцами и алкоголиками, надо во что бы то ни стало сохранять здравомыслие.

– Почему же вы не обратились в полицию?

– Я не стукач. И потом, я ведь и без того умираю: у меня рак.

– Рак чего?

– Крови. Горла. Легких. Языка. Желудка. Мозга. Заднего прохода.

Алкоголики искренне ненавидят вкус алкоголя; мистера Уоллеса передернуло, когда он одним махом опрокинул в себя полстакана скотча.

– Все началось семь лет назад, когда на меня ополчились критики. У каждого писателя есть свои приемчики, и рано или поздно критики их замечают. Это хорошо, им приятно знать, что они тебя раскусили. Но я допустил ошибку. Старые приемчики мне надоели, и я решил освоить новые. Критики такое не прощают; писатель должен быть понятен и предсказуем. Рост и перемены недопустимы! Тогда-то меня и одолел рак. В газетах начали писать, мол, мои старые приемчики были «чистой поэзией», а новые – «жалкое притворство». Шесть пьес провалились, четыре на Бродвее и две за его пределами. Меня убивают из зависти и невежества. Без стыда и сожалений. Кому какое дело, что мой мозг пожирает рак! – Вдруг он успокоился и спросил весьма миролюбиво: – Не веришь мне, да?

– Трудновато поверить, что рак пожирает вас уже семь лет и до сих пор не сожрал. Так не бывает.

– Я умираю. А ты не веришь. Ты вообще не веришь, что у меня рак. Думаешь, по мне мозгоправы плачут.

Нет, думал я вот о чем: мистер Уоллес – неказистый коротышка. Любит драматизировать и, подобно неприкаянным героиням своих пьес, ищет сочувствия и понимания у незнакомцев, которых кормит сопливыми враками. Друзей у него нет, потому что жалеет он только своих персонажей и самого себя. Все остальные для него – просто публика.

– Да будет тебе известно, что у мозгоправов я уже был. Два года выкладывал одному подонку шестьдесят баксов за час, пять раз в неделю к нему ходил! А этот гад только и делал, что совал нос в мою личную жизнь.

– Им вроде за это и платят. Чтобы совали нос в личную жизнь пациента.

– Не умничай, старичок. Это тебе не шутки. Доктор Кьюи меня погубил. Убедил, что я не гомик и что Фреда на самом деле не люблю. Сказал, что мне, как писателю, крышка, если я не избавлюсь от Фреда. А Фред был единственной моей отрадой. Может, я его и не любил, зато он любил меня. Не давал мне раскисать. И делал это не ради денег, как считал мозгоправ. Кьюи мне твердил: Фред любит не тебя, а твои деньги. Ха! Кто любил деньги, так это Кьюи. В общем, Фреда я не бросил, и тогда мозгоправ сам ему позвонил, тайком, и сказал, что я умру от пьянства, если он не исчезнет. Фред собрал вещи и исчез, а я все гадал, почему да отчего – пока этот Кьюи не признался, что натворил. Да еще эдак с гордостью, хорошее дело, мол, сделал. Я ему говорю: ну, съел? Фред меня любил, он тебе поверил и пожертвовал собой ради любви! Но я ошибся. Когда я нанял Пинкертонов и разыскал Фреда в Пуэрто-Рико, тот сказал, что хочет только одного – набить мне морду. Мол, я струсил и уговорил доктора Кьюи ему позвонить. Потом-то мы, конечно, помирились. И не зря. Семнадцатого июня Фреда прооперировали в Мемориальной больнице, а четвертого июля он умер. Всего тридцать шесть ему было. Но он не притворялся: у него действительно был рак. Вот что бывает, когда пускаешь мозгоправов в свою жизнь! Погляди на этот содом! Приходится нанимать шлюх, чтобы гуляли с собакой.

– Я не шлюха. – Не знаю, с какой стати я ему возразил – я самая настоящая шлюха и никогда этого не отрицал.

Он саркастично хмыкнул. Как у всех сентиментальных придурков, сердце у него было холодное.

– Ну, как насчет?.. – сказал он, сдувая пепел с сигары. – Переворачивайся и раздвигай щечки.

– Извините, но я не принимаю. Подаю, но не принимаю.

– О-о-о! – воскликнул он похотливым и сладким, как пирог с бататом, голосом. – Да я и не собирался тебе трубы чистить, старичок! Я только хотел затушить сигару.

Ох, ну и дал я тогда стрекача! Сгреб все вещи, метнулся в ванную и запер дверь на замок. Пока я одевался, мистер Уоллес хихикал себе под нос.

– Старичок, ты ведь не подумал, что я это всерьез, а? Ну надо же, никакого чувства юмора у людей…

Когда я вышел, он уже спал и похрапывал, тихо аккомпанируя утробным руладам Билла. Сигара все еще тлела у него меж пальцев: не удивлюсь, если в один прекрасный день так он и покинет наш мир – когда спасать его будет некому.

Здесь, в общежитии, у меня есть сосед: шестидесятилетний слепой массажист, который уже несколько месяцев работает при спортзале на первом этаже. Зовут его Боб. От этого брюхастого мужика за милю несет детским маслом и бальзамом Слоуна. Однажды в разговоре с ним я обмолвился, что тоже работал массажистом; он захотел посмотреть, каков я в деле, и заодно обменяться опытом. Разминая мое тело крепкими и чувствительными руками слепца, Боб рассказывал о своей жизни. Женился он поздно, только в пятьдесят – на официантке из Сан-Диего.

– Хелен. Она говорила, что ей тридцать один, она в разводе, блондинка и вообще баба видная… Сочиняла, как пить дать – разве красотка бы за меня вышла? Но фигура у нее была хоть куда, и этими руками я неплохо ее ублажал. Купили мы с ней пикап марки «Форд», а к нему – небольшой алюминиевый трейлер, и переехали в Кафидрал-сити, это в Калифорнийской пустыне, рядом с Палм-спрингс. Я подумал, что смогу устроиться массажистом в какой-нибудь местный клуб – так оно и вышло. С ноября по июнь погода там сказочная, лучше климата и пожелать нельзя, днем тепло, ночью прохладно, зато летом… летом температура доходит до ста двадцати – ста тридцати градусов[35], и жар не сухой, как можно подумать. Там ведь миллион бассейнов, и от них воздух становится влажный, а высокая влажность при ста двадцати градусах невыносима для белого человека.

Хелен ужасно страдала, но я ничего не мог поделать – не успевал за зиму скопить достаточно денег, чтобы уезжать на лето. Мы просто заживо варились в нашем алюминиевом трейлере. Хелен торчала там целыми днями, телек смотрела – и потихоньку начинала меня ненавидеть. А может, она всегда меня ненавидела – или жизнь нашу непутевую, или свою жизнь. Впрочем, женщина она была тихая и мы почти не ссорились. До минувшего апреля я ведать не ведал, что у нее в голове творится. А в апреле мне пришлось лечь в больницу на операцию – варикоз на ногах. Денег у нас и без того не водилось, но тут было дело жизни и смерти, пришлось лечь под нож. Врач сказал, что иначе у меня эмболия случится в любую минуту. Хелен приехала только через три дня после операции. Не поцеловала, не спросила, как дела. Просто заявила с порога: «Мне ничего от тебя не надо, Боб. Все вещи я тебе привезла, чемодан внизу. Заберу только машину и трейлер». «Ты что такое говоришь?» – спрашиваю. А она мне: «Прости, Боб, я еще пожить хочу». Я испугался. Заплакал. Стал ее умолять: «Женщина, подумай обо мне! Куда мне деваться – слепому да бездомному, старику шестидесятилетнему? Совсем ведь пропаду!» И знаешь, что она ответила? «Будешь пропадать – пропадай пропадом!» И с этими словами уехала. Из больницы я вышел нищий – четырнадцать долларов и семьдесят восемь центов в кармане. Отправился в Нью-Йорк – автостопом. Где бы Хелен ни была, надеюсь, она счастлива. Я на нее зла не держу, но считаю ее поступок очень жестоким. Нелегко мне пришлось – ехать старому, слепому, хромому через всю Америку.

Беспомощный, в кромешной тьме, на обочине незнакомой дороги… Наверное, так себя чувствовал Денни Фаутс, ведь я обошелся с ним не лучше, чем Хелен – с Бобом.

Денни прислал мне два письма из клиники в Веве. Первое я разобрал с большим трудом: «Трудно писать, руки не слушаются. Отец Фланаган, знаменитый хозяин “Кафе для педиков, жидов и черномазых” вручил мне счет и показал на дверь. Merci Dieu pour toi[36]. Иначе мне было бы очень одиноко». Через шесть недель я получил карточку с коротким текстом, написанным уже твердой рукой: «Прошу позвонить мне в Веве. 46 27 14».

Я позвонил ему из бара в «Пон Рояле». Помню, пока я ждал, когда к телефону позовут Денни, Артур Кестлер методично крыл грязной бранью женщину, которая сидела с ним за столиком (говорили, что это его любовница). Она плакала, но защищаться не пыталась. Невыносимо смотреть, как плачет мужчина и как обижают женщину, однако никто не вмешался, а бармены и официанты делали вид, что не замечают происходящего.

Тут с горних вершин ко мне спустился голос Денни – казалось, его легкие полны алмазно-чистого воздуха. Он сказал, что ему пришлось нелегко, но теперь он готов выписаться из клиники. Можно встретиться во вторник в Риме, где принц Русполи (Дадо) любезно предоставил ему квартиру. Я трус – в самом фривольном и самом серьезном смысле слова, – ибо я никогда не признаюсь открыто в своих чувствах другому человеку. Я говорю «да», когда хочу сказать «нет». Как я мог ответить Денни, что не собираюсь с ним встречаться, потому что он меня пугает? Дело было не в наркотиках и не в хаосе. Я боялся окружавшего Денни скорбного ореола ущербности и растраченного таланта: казалось, тень его поражения каким-то образом омрачит мой собственный неотвратимый триумф.

Словом, я поехал в Италию, только не в Рим, а в Венецию. Лишь в начале зимы, когда я сидел один в баре «Гарри», мне стало известно, что спустя несколько дней после приезда в Рим Денни умер. Рассказал об этом Мими – жирный, толще Фарука I, египтянин, контрабандой возивший наркотики из Каира в Париж. Денни любил Мими (или наркотики, которые тот ему поставлял), но знал я его плохо и очень удивился, когда в баре он подошел и слюнявыми малиновыми губами поцеловал меня в щеку.

– Я смеюсь – ничего не могу поделать! Всякий раз хохочу, когда вспоминаю Денни – да он бы и сам посмеялся. Такая смерть! Только Денни мог так умереть. – Мими вскинул тонко выщипанные брови. – Ой, ты не знал? Он умер из-за лечения! Не завяжи он с наркотой, глядишь, прожил бы еще лет двадцать, а лечение его сгубило. Он присел на унитаз по большой нужде – и тут отказало сердце.

По словам Мими, Денни Фаутса похоронили на протестантском кладбище рядом с Римом. Весной я туда ездил и могилы не нашел.

Очень долго я был неравнодушен к Венеции и застал там все времена года. Особенно мне нравились осень и зима, когда по пьяццам плывет морская дымка и серебристый звон колокольцев на гондолах дрожит над мглистыми каналами. Я провел там всю свою первую европейскую зиму – в неотапливаемой квартирке на последнем этаже палаццо на Гранд-канале. Такого холода я никогда не испытывал; порой казалось, что мне можно ампутировать руку или ногу без всякой анестезии – ничего не почувствую. Однако я не унывал, поскольку роман, над которым я тогда работал – «Миллионы неспящих», – казался мне подлинным шедевром. Теперь-то я понимаю, что эта баланда по рецепту Вики Баум, приправленная щепоткой сюрреализма, на шедевр не тянула. Мне стыдно об этом писать, но для истории все же расскажу: книга была про десяток американцев (супруги на грани развода, четырнадцатилетняя девочка в номере мотеля с молодым, богатым и привлекательным вуайеристом, мастурбирующий адмирал и т. д.), которых объединяло лишь одно обстоятельство: все они смотрели по телевизору ночную киношку.

Каждый день с девяти утра до трех часов дня я работал над книгой, а в три, какая бы погода ни была за окном, отправлялся в пеший поход по лабиринту венецианских улиц. Гулял я до наступления темноты, после чего обязательно заходил в бар «Гарри» – врывался с мороза в натопленную и жизнерадостную атмосферу микроскопического дворца мистера Чиприани, открывавшего двери для всех любителей славной еды и напитков. Зимой в «Гарри» царит безумие совсем иного рода, нежели весной, осенью и летом. Да, там так же людно, но под Рождество бар попадает в распоряжение не англичан и американцев, а эксцентричной местной аристократии: бледных, расфуфыренных молодых графов и сварливых принцесс. Публика эта не появляется в баре до самого ноября, покуда не уедет последняя пара из Огайо. Каждый вечер я оставлял в «Гарри» девять-десять долларов – заказывал «мартини», сэндвичи с креветками и огромные блюда зеленой лапши с соусом «болоньезе». Хотя итальянский я знал неважно, у меня появилось немало друзей, о которых я могу рассказать много любопытного… (но, как говорила моя давняя новоорлеанская приятельница: «Малыш, к чему подробности!»).

Той зимой американцев я почти не встретил, если не считать Пегги Гуггенхайм и Джорджа Арвина. Арвин был художником, очень талантливым, хотя лицом и белокурым «ежиком» напоминал школьного баскетбольного тренера. Он влюбился в гондольера и много лет жил в Венеции – вместе с упомянутым гондольером, его женой и детьми (семейка почему-то в конце концов распалась, после чего Арвин ушел в итальянский монастырь и со временем, говорят, принял постриг).

Помните мою жену, Хулгу? Если бы не она, не наш законный союз, я мог бы жениться на этой Гуггенхайм, хоть она и была старше меня лет на тридцать, а то и больше. Но сделал бы я это вовсе не потому, что дама меня забавляла – хотя она премило бряцала вставными челюстями и очень смахивала на Берта Лара, только с длинными волосами. Нет, просто мне нравилось коротать зимние вечера в ее компактном белом палаццо деи Леони, где она проживала с одиннадцатью тибетскими терьерами и шотландцем-дворецким, который то и дело уматывал в Лондон к своему любовнику (последнее обстоятельство ничуть не расстраивало хозяйку, поскольку она была сноб, а любовник, говорят, был камердинером принца Филиппа); нравилось потягивать ее отменное красное вино и слушать россказни о многочисленных мужьях и любовниках. В этом сомнительном послужном списке я с удивлением услышал имя Сэмюэла Беккета. Ну и странная же парочка: богатая еврейка-космополитка и холодный анахорет, автор «Моллоя» и «В ожидании Годо». Невольно задумаешься о подлинной сути Беккета, о его напускной отчужденности и аскетизме. Чтобы нищий, никому не известный писатель (каковым и был Беккет в ту пору) связался с рыжей неказистенькой американкой, унаследовавшей отцовские медные прииски?.. Да бросьте, он явно не одной любовью руководствовался. Впрочем, и я, невзирая на искреннее мое восхищение Гуггенхайм, с удовольствием сорвал бы этот куш, да вот незадача: осуществить план по отъему у нее крупной суммы денег мне помешало собственное непомерное тщеславие и откровенная глупость; я считал, что мир падет к моим ногам, как только «Миллионы неспящих» окажутся на полках книжных магазинов.

Увы, этого не случилось.

В марте, закончив работу над рукописью, я послал копию Марго Даймонд – рябой литагентше-лесбиянке, которую уговорила заняться мною Элис Ли Лэнгмен, моя давняя и списанная в утиль подруга. Марго ответила, что отдала роман в то же издательство, которое напечатало первую мою книгу – «Услышанные молитвы». «Однако, – писала мне она, – я сделала это лишь из вежливости. Если они вам откажут, подыщите себе другого агента, поскольку я вас представлять не желаю – поверьте, это не в ваших и не в моих интересах. Не стану скрывать, что на мое мнение существенно повлияло то, как вы обошлись с мисс Лэнгмен, самым возмутительным образом отплатив ей за щедрость и доброту. Впрочем, я бы не позволила этому обстоятельству помешать нашему профессиональному общению, если бы считала вас действительно одаренным писателем. Но я не считаю вас таковым и никогда не считала. Вы не художник и даже не ремесленник, вам не хватает писательского мастерства и дисциплинированности. Ваши работы очень неровные, и до профессионализма вам далеко. Советую подыскать себе другое призвание, пока годы еще позволяют».

Ах ты мерзкая ковырялка! Ничего, ты еще пожалеешь (подумал я). Даже когда я приехал в Париж и обнаружил в отделении «Американ экспресс» письмо от издателя с отказом («К сожалению, нам бы не хотелось оказывать вам медвежью услугу, содействуя в публикации столь претенциозного, высосанного из пальца романа, ибо ваш дебют как писателя-романиста в таком случае будет обречен на провал») и вопросом, куда переслать полученную копию рукописи, даже тогда моя вера не дрогнула: я лишь предположил, что после моей размолвки с мисс Лэнгмен ее друзья решили подвергнуть меня литературному линчеванию.

К тому времени я успел всеми правдами и неправдами скопить четырнадцать тысяч долларов. Возвращаться в Штаты не хотелось, но другого выхода я не видел – надо же было как-то пристроить моих «Неспящих» в издательство, а сделать это с такого расстояния, да еще без агента, невозможно. Найти честного и толкового литературного агента даже труднее, чем достойного издателя. Марго Даймонд была одной из лучших в своем деле. Она водила дружбу как с сотрудниками высоколобых периодических изданий вроде «Книжное обозрение журнала “Нью-Йорк”», так и с редакторами «Плейбоя». Возможно, она и впрямь считала меня бездарью, однако в первую очередь ей не давала покоя ревность: она сама давно мечтала потискать Ли Лэнгмен.

От одной мысли о возвращении в Нью-Йорк мое нутро сжималось и ухало куда-то вниз, как на американских горках. Разве можно заново войти в этот город, где у меня теперь нет друзей, а врагов слишком много (если, конечно, меня не внесет туда на руках армия марширующих поклонников, рассыпающих конфетти в мою честь)? Вернуться побитым, с поджатым хвостом и отвергнутым романом под мышкой… Для этого надо иметь волю либо слишком слабую, либо железную.

Есть на нашей планете одно убогое племя – оно даже несчастнее горстки бездомных эскимосов, что живут впроголодь всю полярную ночь, то есть семь месяцев кряду: это американцы, решившие (кто честолюбия ради, кто из эстетических соображений, а кто по причине неудач на любовном или финансовом фронте) построить карьеру экспата. Сам факт проживания за границей в течение многих лет, погони за весной из январского Таруданта через Таормину и Афины в июньский Париж, считается большим достижением и поводом для чувства глубокого превосходства над окружающими. Что ж, это действительно достижение, когда у человека нет денег или их «едва хватает на жизнь», как у большинства поселившихся в Америке иностранцев, существующих на присылаемые с родины подачки близких. В юности еще можно помыкаться так пару лет, но тех, кто продолжает вести подобный образ жизни после двадцати пяти, максимум после тридцати лет, ждет неприятное открытие: то, что раньше казалось раем на Земле, – лишь пейзаж за окном, красивый занавес, скрывающий все те же вилы и адское пламя.

Однако и меня засосало в это гнусное кочевничество. Далеко не сразу я сообразил, что произошло. Началось лето, и я решил не возвращаться в Америку, а разослать свой роман по нескольким издательствам почтой. Мои дни, полные невыносимой головной боли, начинались с нескольких бокалов перно на террасе «Дё маго». Затем я переходил бульвар и заглядывал в брассери «Липп» за кислой капустой и пивом (пива было много), после чего устраивал себе сиесту в чудесном номере гостиницы «Набережная Вольтера» с видом на реку. Настоящая попойка начиналась около шести, когда я приезжал на такси в «Ритц». Первую половину вечера я клянчил «мартини» в баре. Если там мне не удавалось подцепить на крючок какого-нибудь скрытого гомика, путешествующих подруг или наивную американскую парочку, то я оставался без ужина. По моим подсчетам, я потреблял тогда – в виде пищи – около пятисот калорий в день. При этом вид у меня был здоровый и крепкий, даром что изнутри я разлагался – спасибо алкоголю, тошнотному «кальвадосу», который я пил галлонами каждый вечер в сенегальских кабаре и барах для укуренной публики вроде «Ле Фиакр» и «Мон жарден», «Мадам Артурс» и «Беф-сур-ле-туа». Несмотря на запои и тошноту (ее бесконечные каскады накрывали меня в течение всего дня), я искренне считал, что прекрасно провожу время и набираю необходимый всякому художнику опыт. Отчасти это было так: отдельные личности, которых я повстречал сквозь марево кальвадоса, навек оставили в моей душе глубокие шрамы-подписи.

Вот мы и добрались до Кейт Макклауд. Кейт! Макклауд! Моя любовь, моя боль, мое Götterdämmerung[37], моя личная «Смерть в Венеции»: неотвратимая и смертоносная, как змея на груди Клеопатры.

Был конец зимы в Париже. Я вернулся туда после нескольких месяцев беспробудного пьянства в Танжере, где успел стать habitué[38] пафосного кабачка Джея Хейзелвуда под названием «Ле Парад». Заправлял кабаком добрый и нескладный парень из Джорджии, сумевший сколотить средних размеров состояние на правильных «мартини» и гигантских бургерах, которые он готовил для истосковавшихся по родине американцев. Кроме того, для избранных иностранных клиентов у него в запасе всегда были аппетитные попки арабских мальчиков и девочек – они шли за счет заведения, разумеется.

Однажды вечером в «Ле Параде» я повстречал человека, оказавшего колоссальное влияние на будущие события. У него были прилизанные белокурые волосы, как в рекламе бальзама для волос двадцатых годов; опрятный, веснушчатый, румяный, он сверкал здоровой белоснежной улыбкой, пожалуй, чересчур многозубой. То и дело он доставал из кармана спичку и зажигал, чиркнув ею об ноготь. Ему было около сорока, он приехал из Америки, но разговаривал с каким-то странным, свойственным полиглотам акцентом: это не столько жеманство, сколько непостижимый дефект речи. Он угостил меня алкоголем, мы немного поиграли в кости; позже я спросил у Джея Хейзелвуда, кто он такой.

– Никто, – ответил Джей, с нарочитым джорджийским выговором растягивая гласные. – Зовут его Туз Нельсон.

– Чем занимается?

Джей сделал очень серьезное лицо и многозначительно ответил:

– Дружит с богачами.

– И все?

– Все?! Черт побери! – воскликнул Джей Хейзелвуд. – Водить дружбу с богатеями – та еще работенка! За один день устаешь так, как двадцать каторжных ниггеров за месяц не устают.

– Чем же он зарабатывает?

Хейзелвуд прищурил один глаз и вытаращил другой – эдакий барыжник с Юга, – но я не разыгрывал дурачка, а действительно не понимал.

– Слушай, да таких халявщиков, как Нельсон, полным-полно. Ничего особенного в нем нет, разве что мордашка посмазливей, чем у многих. Так-то малый он неплохой… Сравнительно. Два-три раза в год бывает в Танжере, все лето прыгает с яхты на яхту – «Гавиота», «Сиеста», «Кристина», «Сестра Анна», «Креолка», сам продолжи. Остальное время проводит в Альпах – в Санкт-Морице, или Гштаде, или на островах Вест-Индии. Антигуа. Лифорд Кей. В перерывах наведывается в Париж, Нью-Йорк, Беверли-хиллз, Гросс-пойнт. И всюду промышляет одним и тем же. Трудится за еду – с обеда и до поздней ночи. Играет в бридж, кункен, катает шары. «Старая дева», нарды – все это с ослепительной улыбочкой. Зубы у него искусственные. Старичье, что на яхтах по океанам плавает, от Нельсона без ума. Этим он зарабатывает на мелкие расходы, а остальное выкачивает из баб всех возрастов и богатеньких нимфоманок, мужьям которых глубоко плевать, кто трахает их жен, лишь бы самим не приходилось…

Джей Хейзелвуд не курил: как истинный сын Джорджии, он жевал табак. Пустив коричневую струйку в свою персональную плевательницу, он продолжил:

– Уж я-то знаю, какая это работенка! Врагу не пожелаешь. Валандаюсь, мать твою, с чертовыми кобрами – так и набрал песет, чтобы открыть этот бар. Но у меня была цель, я это делал для себя – хотел чего-то добиться в жизни. А Нельсон – конченый человек. Сейчас он тут шайку Бэб окучивает…

Танжер похож на белую скульптуру, которую художник-кубист установил на фоне гор, что стоят лицом к Гибралтарскому проливу. Если спускаться с вершины, проходишь сперва через менее респектабельный его пригород с уродливыми средиземноморскими виллами, затем попадаешь в «современный» город, всеми своими широченными бульварами и многоэтажками цвета цемента источающий знойные миазмы, а потом оказываешься в прилизанном лабиринте прибрежной Касбы. Практически все иностранцы Танжера – за исключением тех, кого занесло в город по долгу службы, – приехали сюда в поисках либо доступных наркотиков, либо похотливых несовершеннолетних проституток, либо способа избежать уплаты налогов, либо потому, что их нигде больше не ждут: то есть ни в одном городе севернее Порт-Саида их не выпустят с корабля или из аэропорта. Танжер – унылый город, в котором вашей жизни почти ничто не угрожает.

В ту пору Касбой правили пять «королев» – два англичанина и три американки. Одной из американок была Евгения Бэнкхед, большая оригиналка под стать своей сестре Таллуле; ее безумный солнечный свет озарял темные переулки гавани. Вторая – Джейн Боулз, гениальная чертовка, хохочущий, уморительный, измученный эльф. Автор зловеще прекрасного романа «Две серьезные дамы» и единственной, столь же зловеще прекрасной пьесы «В летнем доме», ныне покойная миссис Боулз жила в микроскопическом домике – настолько крошечном, что передвигаться из комнаты в комнату приходилось едва ли не ползком. С ней делила кров любовница-мавританка, знаменитая Шерифа, неотесанная старуха, императрица целебных трав и редких пряностей на крупнейшем танжерском базаре под открытым небом – скверный ее характер мог выносить лишь такой остроумный и небывало преданный гений, как миссис Боулз. («Я в самом деле ее люблю! – с ангельским смехом восклицала Джейн. – Я люблю Шерифу! А Шерифа меня не любит. Еще бы! Полюбить писательницу! Калеку-еврейку из Огайо! Нет, ей нужны только деньги. Мои деньги. Та малость, что у меня есть. И дом. Она мечтает заполучить мой дом и примерно раз в полгода всерьез пытается меня отравить. Нет, у меня не паранойя, я говорю чистую правду!»)

Кукольный дом миссис Боулз был полной противоположностью обнесенного высокой стеной дворца, принадлежавшего третьей королеве Касбы, махарани грошовых магазинов Барбаре Хаттон – эдакой Мамаше Баркер из «шайки Бэб», как выразился Джей Хейзелвуд. Мисс Хаттон со свитой из временных мужей, мимолетных любовников и прочих личностей неопределенного рода занятий (если они вообще чем-то занимались) проводила в своем марокканском дворце примерно месяц в году. Хрупкая и запуганная, она редко покидала его стены и не приглашала внутрь почти никого из местных. Вечная странница – сегодня в Мадриде, завтра в Мехико, – мисс Хаттон никогда не путешествовала, а лишь пересекала границы, возя за собой на багажных тележках сорок сундуков и маленькую личную ambiente[39].

– О, приветствую! Поехали на вечеринку? – То был Туз Нельсон. Он звал меня с террасы кафе на Пти Сокко, это такая небольшая площадь в Танжере и по совместительству – отличная круглосуточная кальянная под открытым небом. Время было уже позднее, за полночь.

– Слушайте! – восторженно обратился ко мне Туз. Нет, он ничего не употреблял (и в тот момент, кстати, пил кофе по-арабски), просто был в приподнятом настроении. – У меня для вас подарочек.

Он поднял в воздух вертлявого пузатого щенка, эдакую кучерявую негритяночку с большими испуганными глазами в белых ободках – она была похожа на панду, панду из гетто.

– Пять минут назад купил ее у испанского морячка. Он просто шел мимо, а из кармана его бушлата торчала эта кроха. Точнее, ее головушка. Какие у нее глазки – я сразу влюбился! А эти ушки – посмотрите, одно стоит торчком, а другое обвисло. Я спросил матроса про щенка, и он мне признался, что сестра хочет продать псину мистеру Ву, китайцу, который ест жареных собак. Я дал ему сто песет – и вуаля!

Туз протянул мне щенка, как калькуттские попрошайки суют прохожим больных младенцев.

– Сижу, значит, гадаю, зачем я ее купил, а тут вы! Мистер… Джонс? Я ведь правильно запомнил? Вот, мистер Джонс, держите. Вы нужны друг другу.

Собаки, кошки, дети… никогда в жизни я не был в ответе за другое живое существо – успевать бы менять собственные подгузники! Поэтому я сказал:

– Ну уж нет. Продайте ее лучше тому китайцу.

Туз смерил меня взглядом азартного игрока, затем поставил щенка на стол: там она минутку посидела, жалобно трясясь, и надула лужу. Туз! Чертов пройдоха. Я взял ее, завернул в шарф «Ланвин», давным-давно подаренный Денни Фаутсом, и прижал к себе. Трястись она перестала. Понюхала воздух, вздохнула и задремала.

– Как назовете? – спросил Туз.

– Дворняжка.

– Ах так? Раз уж я вас свел, могли бы назвать ее Тузиком.

– Нет, пусть будет Дворняжкой. Как вы. Как я. Дворняжка – в самый раз.

Он засмеялся.

– Alors[40]. Но я ведь обещал вам вечеринку, Джонс! Сегодня гостей собирает миссис Кэри Грант. Будет скучно. И все же поехали!

Туз всегда называл Хаттонтотку (прозвище, придуманное Уинчеллом) миссис Кэри Грант. «Я из уважения, правда. Из всех ее мужей только его и стоит упомянуть. Он души в ней не чаял, но Барбаре пришлось с ним расстаться: она просто физически не способна понять человека, которому не нужны ее деньги».

Семифутовый[41] сенегалец в алом тюрбане и белой джеллабе открыл кованые ворота, и мы очутились в саду, среди подсвеченных фонариками цветущих иудиных деревьев, где воздух был вышит гипнотическим ароматом туберозы. Затем мы попали в зал, где бледный свет струился сквозь ширмы слоновой кости с филигранной резьбой. Вдоль стен стояли парчовые банкетки, заваленные шелковисто-лимонными, серебристыми и алыми подушками. Дивные медные столики ломились от свечей и запотевших ведерок с шампанским. Ковры на полу, сотканные вручную мастерами Феса и Марракеша, были похожи на странные озера древнего, причудливого оттенка.

Немногочисленные гости вели себя тихо – как будто дожидались ухода хозяйки, чтобы дать себе волю и пуститься в пляс. С такой подчеркнутой сдержанностью придворные обычно ждут отречения короля от престола.

Наконец мы увидели лежавшую на подушках хозяйку в зеленом сари. На шее у нее поблескивало колье с темными изумрудами. Она глядела пусто, слепо, как глядят узники, много лет просидевшие в неволе, и неодушевленно-отрешенно – так же глядели изумруды в ее колье. Зрение у хозяйки было пугающе избирательным: меня она почему-то приметила, а вот мою собачонку – нет.

– О, милый Туз, – тихим тусклым голосом проговорила она, – кого вы мне привели на сей раз?

– Это мистер Джонс. П. Б. Джонс, если не ошибаюсь.

– И вы, конечно, поэт, мистер Джонс. Потому что я и сама поэт. Сразу вижу себе подобных.

И все-таки она была хороша… Ее трогательную увядшую красоту портило только смутное ощущение, что она постоянно балансирует на грани боли. Я вспомнил статью из воскресного приложения какого-то журнала, где говорилось, что в молодости она была невзрачной толстухой, а потом – по совету чудака-диетолога – проглотила пару бычьих цепней. Глядя на ее болезненную худобу и воздушную хрупкость, я невольно задумался: не эти ли черви составляют половину ее нынешнего веса? Она, видно, прочитала мои мысли:

– Безумие, правда? Я так исхудала, что и ходить-то не могу! Меня всюду носят. Почитайте же скорее ваши стихи!

– Я не поэт. Я массажист.

Она поморщилась.

– От массажа у меня синяки. Листок с дерева упадет – и я уже вся синяя.

– Вы говорили, что пишете, – встрял Туз.

– Пишу. Писал. Вроде как. Но, судя по всему, массаж я делаю куда лучше.

Мисс Хаттон поглядела на Туза: они словно перешептывались одними глазами.

– Не поможет ли он Кейт? – спросила она.

– Вы путешествуете? – обратился ко мне Туз.

– Могу. Делать мне все равно больше нечего.

– Когда будете в Париже? – деловито уточнил он.

– Хоть завтра.

– Нет. Давайте встретимся там на следующей неделе. В баре гостиницы «Ритц», со стороны рю Камбон, где-то в четверть второго.

Наследница утомленно выдохнула в набитую гусиным пухом парчу банкетки.

– Бедный мой мальчик, – сказала она и постучала глянцевым абрикосовым ноготком по бокалу шампанского – то был знак слуге-сенегальцу, что пора поднимать ее и нести прочь по ступеням, выложенным синей плиткой, в тускло освещенные живым огнем покои, где озорнику Морфею (что так любит дразнить исступленных и обиженных, а более всего – богатых и могущественных) уже не терпелось поиграть с ней в прятки.

Я продал кольцо с сапфиром, подаренное Денни Фаутсом (тому оно досталось в подарок от греческого принца), мулату по имени Дин – владельцу бара «У Дина», главному сопернику Джея Хейзелвуда в битве за публику haute monde[42].

Пришлось отдать кольцо за бесценок, но на билет до Парижа мне хватило – точнее, нам с Дворняжкой, которую я запихнул в саквояж «Эйр франс».

В четверг, ровно в пятнадцать минут второго, я вошел в бар гостиницы «Ритц» – с Дворняжкой под мышкой (она наотрез отказалась оставаться в номере дешевого отеля на рю-дю-Бак, где мы с ней поселились). За угловым столиком нас уже поджидал Туз Нельсон – прилизанный и сияюще-благодушный.

Он погладил щенка и сказал:

– Весьма рад и удивлен! Не думал, что вы появитесь.

– Надеюсь, я не зря сюда ехал.

Жоржес – главный бармен «Ритца» – большой специалист по «дайкири». Мы заказали ему по двойному коктейлю, и, пока они готовились, Туз спросил меня:

– Что вы знаете о Кейт Макклауд?

Я пожал плечами.

– Только то, что пишут в желтых газетенках. Умеет обращаться с винтовкой – вроде бы своими руками пристрелила белого леопарда…

– Нет, – задумчиво ответил Туз. – В Индии во время сафари она стреляла в человека, который убил белого леопарда. Человек, к счастью, выжил.

Принесли коктейли, и мы выпили их в полной тишине, которую нарушало лишь тявканье моей Дворняжки. Правильный «дайкири» имеет приятную кислинку и сладость, а плохой – это стакан кислоты. Жоржес знал толк в «дайкири». Мы заказали еще по коктейлю, и Туз продолжил:

– Здесь, в гостинице, у Кейт апартаменты. Я хочу вас познакомить. Она нас ждет. Но сперва я должен вам все о ней рассказать. Хотите сэндвич?

Мы заказали простые сэндвичи с курицей – других в баре «Ритца» не подают.

– В «Чоуте» у меня был сосед – Гарри Макклауд. Его мать была из балтиморских Отисов, а отец владел чуть ли не половиной Виргинии – в частности, ему принадлежало большое ранчо в Мидлбурге, где он разводил лошадей для верховой охоты. Гарри был малый напористый, агрессивный и завистливый. Но спрос с таких богачей и красавцев, как вы понимаете, невелик. Все считали его нормальным парнем, только водилась за ним одна странность: когда остальные ребята начинали шушукаться и рассказывать друг другу о любовных подвигах, Гарри молчал как рыба. Мы с ним два года прожили в одной комнате – и он ни разу не обмолвился о девчонке, ни разу не сходил на свидание. Кое-кто даже начал подозревать, что он голубой, хотя я-то знал, что это не так. Загадка, ей богу! И вот за неделю до выпускного мы все изрядно накачались пивом – о, где мои семнадцать лет! – и я спросил, приедут ли на выпускной его родные. Он ответил: «Ну да, брат приедет. И мама с папой». Тогда я спросил: «А подружка? Ой, извини, я забыл – у тебя же нет подружки». Он долго-долго на меня смотрел, словно гадал, промолчать или дать мне по морде. Наконец улыбнулся – в жизни не видел такой лютой улыбки! Не могу толком объяснить, но выражение его лица меня потрясло – я едва не заплакал. «Есть у меня подружка. Никто про это не знает. Ни ее родители, ни мои. Мы уже три года как помолвлены. В свой двадцать первый день рождения я на ней женюсь. В этом июле мне исполнится восемнадцать – и я бы сразу сыграл свадьбу, да не могу. Ей пока всего двенадцать».

Мало какие тайны следует раскрывать и особенно не стоит говорить о тех, что угрожают слушателю больше, чем рассказчику. Я боялся, как бы Гарри на меня не ополчился – ведь я, по сути, вынудил его исповедаться (а скорее, позволил ему это сделать). Однако Гарри было уже не остановить. Он говорил бессвязно и сбивчиво, как одержимый: отец девушки, некий мистер Муни, был ирландским иммигрантом, настоящей болотной крысой из графства Килдэр и конюхом на ранчо Макклаудов в Мидлбурге. А девушка – наша Кейт – была младшей из пяти его дочерей. Все уродины, как на подбор, кроме нее. «Впервые я ее увидел – точнее, приметил, – когда ей было шесть или семь. У всех сестер Муни рыжие волосы, а у нее… Даже обкромсанные коротко, как у мальчишки, они горели огнем. И она превосходно держалась в седле. Лошади под ней такие фортели выкидывали, что у меня сердце останавливалось! А глаза у нее зеленые. Не просто зеленые. Их и описать-то нельзя…»

У старшего Макклауда было два сына, Гарри и младший Винн. Но они всегда хотели дочку, и постепенно – не встречая никакого сопротивления со стороны родителей подраставшей девушки – практически взяли Кейт в дом, в семью. Миссис Макклауд была образованной женщиной – занималась лингвистикой, музыкой, коллекционированием. Она давала Кейт уроки французского и немецкого, научила ее играть на фортепиано. А самое главное – с корнем выдрала все эти «шобы» и «кабы» из ее речи, весь ирландский. Миссис Макклауд покупала девочке наряды и брала ее с собой в путешествия. «Я никого и никогда так не любил, – признался мне Гарри. – Три года назад я сделал ей предложение, и она пообещала, что на других и смотреть не будет, выйдет только за меня. Я подарил ей кольцо с бриллиантом – украл из бабушкиной шкатулки с драгоценностями. Бабушка решила, что потеряла его, даже обратилась в страховую. Кейт теперь прячет колечко в сундуке».

Когда нам принесли сэндвичи, Туз отложил свой в сторону – решил сперва покурить. Половину сэндвича я съел, а вторую половину скормил Дворняжке.

– Ну и, разумеется, четыре года спустя Гарри женился на этой удивительной девчонке – как только ей стукнуло шестнадцать. Я был на свадьбе. Церемония проходила в епископальной церкви Мидлбурга, и там я увидел ее впервые: папаша – болотный крыс – вел ее под венец. Скажу правду, было в ней что-то жуткое. Не от мира сего. Грация, поступь, величие: юный возраст не отменял ее актерского таланта. Вы любите Реймонда Чандлера, Джонс? Ага, славно. Славно. По мне, так он великий художник. Я это к чему? Кейт Муни напомнила мне одну из загадочных и богатых героинь Чандлера. Только шика в ней было еще больше. Помню, он писал: «Блондинка блондинке рознь». Истинная правда! Про рыжих это еще вернее. С ними всегда что-то не так. Волосы либо чересчур яркие, либо не того оттенка, либо темные и жесткие, либо бледные и жидкие. А кожа… кожа не выносит натиска стихий – ветра, солнца… Цвет моментально портится. По-настоящему красивая рыжая женщина – большая редкость вроде рубина цвета голубиной крови весом в сорок карат и без единого дефекта… или с дефектом, какая разница! Но Кейт… Кейт оказалась другой. Ее волосы были как зимний закат: от них исходило бледное сияние вечерней зари. А такой прекрасный цвет лица из всех рыжих, что я видел, был только у Памелы Черчилль. Но Памела англичанка, она выросла на свежем росистом воздухе – дерматологи должны разливать эти английские туманы в бутылки. И Гарри Макклауд не преувеличивал, описывая ее глаза. Врут, что у рыжих они зеленые. Обычно они серые или серо-голубые с зеленоватыми крапинками. Однажды в Бразилии я познакомился со светлокожим цветным парнем, у которого были такие же глаза – чуть раскосые, зеленые, – как у Кейт. Как изумруды миссис Грант.

Она была безупречна; Гарри на нее молился, его родители тоже. Но они кое-что упустили из виду… Кейт была ушлая, умнее всех их, вместе взятых, и планы строила грандиозные. Я сразу понял, что Макклаудами она не ограничится. Я ведь и сам из той же породы, только у меня нет и одной десятой ее ума.

Туз нашарил в кармане спичку, чиркнул ею об ноготь и снова закурил.

– Нет, – ответил он на оставшийся незаданным вопрос. – Детей у них не было. Шли годы; они исправно слали мне открытки на Рождество, обычно фотографию Кейт верхом, в стильном охотничьем наряде (Гарри стоял подле, держа в одной руке поводья, а в другой – охотничий рожок). Однажды на званом обеде у Джо Олсопа, в Джорджтауне, я встретил Баббера Хейдена, нашего общего знакомого из «Чоута». Он жил в Мидлбурге, и я спросил его, как дела у Макклаудов. Баббер ответил: «Так она с ним развелась! Уехала за границу – месяца три назад. Ужасная история, подробностей я не знаю. Знаю только, что Макклауды упрятали Гарри в одно уютное коннектикутское местечко, где окна забраны решетками, а на воротах стоит охрана». Я позвонил матери Гарри – дело было в начале августа, и она, конечно же, поехала в Саратогу на выставку-продажу жеребят-однолеток – и сказал, что хотел бы повидать Гарри. Она ответила «Нет», заплакала, извинилась и повесила трубку.

А потом я собрался на Рождество в Санкт-Мориц. По дороге заехал в Париж и позвонил Тутти Ружан, которая уже несколько лет работала vendeuse[43] в «Баленсиаге». Я пригласил ее на обед, она согласилась – при условии, что мы пойдем в «Максим». Я спросил, нельзя ли просто посидеть в каком-нибудь тихом бистро, но она хотела только в «Максим» – мол, так надо, скоро я сам все пойму.

Тутти забронировала нам столик в первом зале и, когда мы выпили по бокалу белого, показала мне на соседний свободный стол, демонстративно накрытый на одну персону. «Обожди немного, – сказала Тутти. – Скоро за этот столик сядет удивительной красоты женщина, совершенно одна. Кристобаль уже полгода ее одевает. Говорит, что мир не видел таких красавиц со времен Глории Рубио». (Замечу: мадам Рубио – чрезвычайно элегантная мексиканка, успевшая побывать замужем за немецким графом фон Фюрстенбергом, египетским принцем Факри и английским миллионером Лоэлем Гиннессом.) Le tout Paris[44] о ней гудит, но никто ничего про нее не знает. Известно только, что она американка. И обедает здесь каждый день. Всегда в полном одиночестве. Друзей у нее, видимо, нет. А вот и она!»

В отличие от всех остальных женщин в зале, она была в шляпе – великолепной черной шляпе с мягкими полями, формой напоминавшей мужскую «борсалино». Кейт небрежно повязала на шею серый шифоновый шарфик. Шляпа и шарф были эффектной частью ее образа, а остальное – простейший черный бомбазиновый костюм «Баленсиага» идеального кроя – гораздо меньше бросалось в глаза.

Тутти сказала: «Она с Юга, не знаю, откуда именно. Зовут миссис Макклауд». – «Миссис Гарри Клинтон Макклауд?» – «Так вы знакомы?!» – «По всей видимости, да. Я был свидетелем на их свадьбе. Фантастика! Боже, да ей не больше двадцати двух…»

Я попросил у официанта листок бумаги и написал ей записку: «Дорогая Кейт, не знаю, вспомните ли вы меня. Мы с Гарри делили комнату в студенческом общежитии, и я был свидетелем на вашей свадьбе. Пробуду в Париже еще несколько дней. Был бы очень рад с вами встретиться. Живу в гостинице “Лотти”. Туз Нельсон».

Она прочитала записку, взглянула на меня, улыбнулась и написала ответ: «Я вас помню. Если после обеда у вас найдется минутка, давайте выпьем коньяку за моим столиком. Искренне ваша, Кейт Макклауд».

Мою спутницу она не пригласила, однако Тутти была так ошеломлена, что даже не обиделась. «Сейчас я не стану наседать, Туз, а потом ты все-все мне про нее расскажешь! Таких красивых женщин я в жизни не встречала! Думала, ей лет тридцать – чувствуется зрелость, вкус, понимание жизни. Наверное, она из тех красоток неопределенного возраста…»

Как только Тутти ушла, я перешел за столик к Кейт и присел рядом с ней на красную банкетку. Она поцеловала меня в щеку! Я покраснел от удивления и удовольствия, а она засмеялась – какой у нее был смех! Я почему-то сразу представил себе стакан виски, сверкающий в свете огня. Так вот, она засмеялась и сказала: «Почему бы и нет? Сто лет не целовала мужчин! Да и разговариваю я с одними официантами, горничными и лавочниками. Я, знаете ли, постоянно хожу по магазинам. Столько мебели накупила – хоть Версаль обставляй!»

Я спросил, давно ли она в Париже, где живет и чем занимается. Кейт ответила, что живет в «Ритце» и пробыла в Париже почти год. «Что же до моих занятий… Хожу по магазинам, на примерки, в музеи и галереи, катаюсь верхом в Булонском лесу, читаю, с ума сойти сколько сплю и каждый день обедаю за этим самым столиком: не слишком изобретательно с моей стороны, зато можно прекрасно прогуляться пешком от гостиницы. И потом, на свете не так много приятных ресторанов, где обедающая в одиночестве девушка не вызовет ни у кого подозрения… Даже здешний хозяин, месье Водабль, похоже, сперва принял меня за куртизанку».

«Но вам, наверно, одиноко! – удивился я. – Разве вы не хотите общения с людьми, каких-то перемен в жизни?»

«Пожалуй, – ответила она. – Я бы заказала к кофе какой-нибудь новый ликер. Хочется чего-то необычайного. Посоветуете?»

Я рассказал ей про «Вервен», потому что он был такого же зеленого цвета, как ее глаза. Ликер готовят на основе горного разнотравья, и за пределами Франции его не найдешь – да и во Франции-то днем с огнем не сыскать. Вкус у напитка превосходный, а пьянеешь с него моментально, как с дешевого самогона. Словом, выпили мы с ней по рюмочке «Вервена», и Кейт сказала: «Да, вы правы. Необычайный напиток. А теперь отвечу на ваш вопрос серьезно: да, мне становится… не то чтобы скучно, скорее любопытно. Боязно, но любопытно. Когда долго страдаешь и каждое утро просыпаешься с предчувствием неминуемой истерики, то о скуке начинаешь мечтать, как о манне небесной: о беспробудном сне и полной тишине внутри. Все хотели, чтобы я легла в больницу; ради мамы Гарри я на что угодно готова, честное слово! Но я осознала, что никогда не заживу по-настоящему, никогда мне не будет любопытно, если не попытаюсь жить сама, одна, без чьей-либо помощи».

Вдруг я спросил: «Вы хорошо катаетесь на лыжах?»

«Могла бы, если бы Гарри не таскал меня постоянно в эту ужасную канадскую дыру – “Грей Рокс”. Тридцать градусов ниже нуля[45]. Ему там нравилось, потому что кругом были одни уроды. Туз, ваш напиток – просто открытие! Я определенно оттаиваю».

И тут я предложил: «Поедемте со мной в Санкт-Мориц на Рождество!»

«Надеюсь, вы приглашаете меня из платонических побуждений?» – уточнила она.

Я прижал ладони к сердцу: «Остановимся во “Дворце”, можно даже на разных этажах!»

Она засмеялась и ответила: «Я согласна. При условии, что вы угостите меня еще рюмочкой “Вервена”».

Дело было шесть лет назад… Господи, сколько крови утекло с тех пор… Но то Рождество в Санкт-Морице!.. Ей богу, Швейцария со времен перехода Ганнибала через Альпы не видела событий значимее, чем визит юной миссис Макклауд из Мидлбурга, штат Виргиния.

На лыжах она каталась великолепно – не хуже Дорис Бриннер, Евгении Ниархос и Мареллы Аньелли. Кейт, Евгения и Марелла быстро спелись, их называли «тройняшками Боббси». Каждое утро вертолет поднимал девушек на Корвилью, там они обедали, а потом спускались на лыжах обратно. Люди обожали Кейт. Греки. Персы. Капустники. Макаронники. На любом званом ужине шах неизменно приглашал ее за свой стол. Ее любили не только мужчины, но и женщины – даже первые красавицы и, казалось бы, соперницы вроде Фионы Тиссен и Долорес Гиннесс относились к Кейт очень тепло. Наверное, дело было в ее удивительной корректности: она ни с кем не флиртовала, а на вечеринки ходила только со мной. И уходила со мной. Нашлись, конечно, идиоты, которые считали, что мы пара, однако люди поумнее говорили (и были правы), что лебедь такого полета, как Кейт, никогда не свяжется с ханыгой-картежником вроде Туза Нельсона.

Да я и не рвался к ней в любовники. Мне хотелось стать ей другом, может, даже братом. Мы с Кейт гуляли по заснеженным лесам в окрестностях Санкт-Морица. Она часто рассказывала о Макклаудах, о том, сколько добра они сделали для нее и для всех неказистых сестер Муни. При этом она старалась не называть Гарри по имени, а если и упоминала бывшего мужа, то говорила с нарочитой непринужденностью, за которой, впрочем, угадывалась едва уловимая горчинка.

Однажды мы с ней гуляли вокруг скованного льдом озера неподалеку от «Дворца». Мимо пробегала лошадь, запряженная в сани… Вдруг прямо на наших глазах она поскользнулась, упала и сломала себе передние ноги.

Кейт закричала – истошно, на всю долину, – бросилась к лошади, и тут же на нее налетела вторая лошадь, выскочившая из-за угла. Каким-то чудом Кейт не пострадала, но впала в истерическую кому и всю дорогу до гостиницы не приходила в сознание. Мистер Бадрутт держит в штате врача. Врач сделал ей какой-то укол – мне показалось, что сердце у нее тут же забилось, взгляд стал осмысленным… Я сказал, что сиделку вызывать не надо, я сам побуду с больной. Мы уложили Кейт в постель, сделали еще один piqûre[46], который окончательно стер ужас из ее глаз; именно тогда я осознал, что под soigné[47] поверхностью всегда плавало насмерть перепуганное, тонущее дитя.

Я убавил свет, и она стала просить, чтобы я не уходил. Я ответил, что никуда не уйду, буду сидеть рядом, но она попросила меня лечь в постель и взяла меня за руку, а потом сказала: «Прости. Это все из-за лошади – той, что упала на лед. Я всегда хотела соловую лошадку, и два года назад миссис Макклауд подарила мне такую. Замечательная была девочка, такая храбрая, такая охотница! Нам с ней было очень хорошо. Конечно, Гарри сразу ее невзлюбил – из ревности, безумной мужской ревности. Он с детства ревновал меня ко всему живому. На следующее лето после свадьбы он разорил цветник, который я посадила. Сперва сказал, что это лиса, а потом сознался: мол, я уделяла саду слишком много внимания. Поэтому он и детей не хотел; его мать регулярно поднимала эту тему, и однажды за ужином, когда за столом собралась вся семья, он вскочил и как заорет: “Ты что, хочешь черного внука?! Вы разве ничего не знаете про Кейт? Да она же трахается с ниггерами! Выходит в поле, ложится на траву и трахается с ниггерами!” Потом он поступил на юридический в Университет Вашингтона и Ли, но почти сразу вылетел – не мог сосредоточиться на учебе, все думал, чем я там без него занимаюсь. Он первым вскрывал письма, которые мне приходили, подслушивал мои телефонные разговоры: я всегда слышала в трубке его тихое дыхание. Нас давно не приглашали в гости, мы даже в местный клуб не могли пойти – трезвый или пьяный, Гарри лез в драку, обычно с каким-нибудь весельчаком, осмелившимся дважды пригласить меня на танец. А самое ужасное – он был уверен, что я кручу роман с его отцом и братом, Винном. Чуть ли не каждую ночь он будил меня, приставлял нож к горлу и говорил: “Не ври мне, шалава, грязная потаскуха, ниггерская подстилка! Сознайся – не то я перережу тебе горло! Голову отрежу, клянусь! Говори правду. Винн у нас отменный жеребец, такого любовника еще поискать, да и папа – знатный кобель”. Так я лежала рядом с ним часами, Туз, – с холодным ножом у горла. Все об этом знали – миссис Макклауд, вся семья. Миссис Макклауд умоляла меня не уходить, иначе Гарри покончит с собой. А потом с моей кобылкой случилась беда. Тогда у свекрови открылись глаза. Она наконец поняла, что Гарри спятил от ревности. Однажды он пошел в конюшню, взял лом и перебил моей Нэнни ноги. Даже миссис Макклауд поняла, что это безумие, что рано или поздно Гарри меня убьет; она заказала частный рейс, и мы с ней улетели в Сан-Валли, где она пробыла со мной до самого окончания развода, – в Айдахо дело это небыстрое. Чудесная женщина, я называла ее “Праздник Рождества”, а она так радовалась, что в Санкт-Морице я выхожу в свет, общаюсь с людьми. Все любопытствовала, не завелся ли у меня кавалер. Ха! Можно подумать, я когда-нибудь выйду замуж!» Впрочем, замуж она все-таки вышла. Меньше, чем через месяц.

Я вспомнил, как про это трубили все журналы и газеты, что продаются в парижских киосках: «Штерн», «Пари матч», «Элль».

– Да-да, точно! Она вышла за…

– Акселя Йегера. Самого богатого человека Германии.

– А потом, конечно, развелась с ним?

– Не совсем. Именно по этой причине – помимо прочих, – я хотел, чтобы вы встретились. Кейт в опасности. Ей нужна защита. И заодно массажист, который готов с ней путешествовать. Человек образованный. И презентабельный.

– У меня нет образования.

Он пожал плечами и взглянул на часы.

– Давайте я ей позвоню и скажу, что мы поднимаемся?

Зря я не послушался Дворняжку, которая предостерегающе заскулила.

Вместо этого я позволил увести себя наверх, к Кейт Макклауд. Ради нее я начал врать, воровать и совершать преступления, за которые меня могли – и до сих пор могут – упечь в тюрьму до конца жизни.

Погода меняется; то и дело идут ливни – живительная влага рассеивает ядовитый смрад манхэттенского пекла. Впрочем, ничто не способно вывести ароматы лизола и тренажерки из коридоров моей любимой общаги. Сегодня я спал до полудня, затем позвонил в «Селф-сервис»: хотел отменить шестичасовую встречу с клиентом, остановившимся в Йельском клубе. Но обласканный солнцем гад, наш золотой Бутч, сказал: «Ты рехнулся? Он же сто баксов платит! Портрет Франклина у тебя в кармане – без забот и хлопот». Я продолжал мяться («Честное слово, Бутч, голова раскалывается!»), и тогда мне позвонила сама мисс Селф. Вот уж кто устроил мне настоящую бухенвальдскую порку в духе Ильзы Кох! («Фот как?! Не хотите работать, значит? Дилетанты нам не нужны!»)

Ладно, черт с вами. Я принял душ, побрился и приехал в Йельский клуб – в рубашке с расстегнутым воротничком, коротко стриженный, не болтливый, не толстый, не женственный, в возрасте от тридцати до сорока лет, с хорошими «габаритами» и манерами: словом, точь-в-точь такой, как требовалось клиенту.

Вроде бы он остался мною доволен. Да и мне пыхтеть не пришлось: прилег, закрыл глаза, притворно охнул, фантазируя на грани обязательного семяизвержения («Не сдерживайся. Я проглочу»).

«Заказчик» (как называет клиентов мисс Селф) был дюжий, лысоватый, крепкий орешек на седьмом десятке, страховой агент на пенсии. Семьянин – пятеро детей, восемнадцать внуков. Лет десять назад он овдовел и женился на своей молодой секретарше. Сейчас он разводит скот на ферме в Ланкастере, штат Пенсильвания, а для души выращивает «необычные» сорта роз. Все это он успел рассказать, пока я одевался. Мне он очень понравился – особенно тем, что не задавал вопросов. Когда я уходил, он дал мне свою визитку (большая редкость для осторожных, свято блюдущих анонимность клиентов «Селф-сервиса») и велел звонить, если когда-нибудь я надумаю стряхнуть с башмаков городскую пыль: на ферме Эпплтонов мне будут рады. Его звали Роджер В. Эпплтон, а миссис Эпплтон (сообщил он, подмигнув мне добродушно и искренне, без намека на непристойность) – женщина понимающая. «Элис у меня славная. Но неуемная. Много читает». Видимо, она не отказалась бы от секса втроем – так я это понял. Мы пожали друг другу руки (от его крепкого рукопожатия у меня на целую минуту отнялись пальцы), и я пообещал подумать о приезде. И ведь было над чем подумать – пасущиеся стада, зеленые луга, розы, полное отсутствие всей этой… дряни. Храпа. Зловонных дуновений. Удушья. Скорбного шарканья неприкаянных ног по коридору.

По дороге «домой», ха-ха, я купил пинту распродажного джина – ядреной амброзии, которой травятся обитатели городского дна. Половину выпил сразу же, в два глотка, и начал клевать носом, вспоминать Денни Фаутса… Вот бы сейчас метнуться вниз и отыскать автобус – экспресс «Волшебный гриб» – арендованную торпеду, которая умчит меня к концу дорожки, где уже приветливо раскрыл двери заветный дансинг: «Кафе отца Фланагана для педиков, жидов и черномазых».

Стоп. Ты зол, П.Б. Ты неудачник, ты гнусная тупая пьянь, П. Б. Джонс. Так что спокойной ночи. Спокойной ночи, Уолтер Уинчелл – в каком бы аду ты сейчас ни жарился. Спокойной ночи, мистер и миссис Америка и все суденышки в открытом море – где бы вы ни тонули. И мои самые теплые пожелания мудрому философу Флори Ротондо, девочке восьми лет. Флори, родная, я хочу верить, что ты не добралась до центра Земли и не стала искать там уран, рубины и Неизбалованных монстров. Всей своей жалкой душонкой надеюсь, что ты переехала в деревню и живешь там долго и счастливо.

Часть вторая. Кейт Макклауд

«Может, я и паршивая овца, но копыта у меня золотые».

П. Б. Джонс, написано в подпитии

На этой неделе моя благочестивая работодательница, мисс Виктория Селф, семь раз за три дня отправляла меня на «свидания» – сколько бы я ни ссылался на всевозможные хвори – от бронхита до гонореи. А теперь она задумала снять меня в порнушке («П.Б., дорогой мой, это будет первоклассная картина! Даже со сценарием. Могу выбить для тебя хороший гонорар – двести долларов в день»). Нет, я не хочу этим заниматься – по крайней мере сейчас.

Словом, вчера вечером кровь у меня так взыграла, что уснуть я не смог, а лежать в келье священного общежития молодых христиан, слушая, как мои братья во Христе пердят и стонут во сне от ночных кошмаров, было просто невыносимо.

Я решил прогуляться до Западной Сорок второй улицы – это недалеко отсюда, – и посмотреть там фильм в каком-нибудь круглосуточном, пропахшем аммиаком кинематографе. Из дома я вышел после часу ночи, и путь мой лежал через девять кварталов Восьмой авеню. Проститутки, черные, пуэрториканцы, несколько белых, словом, все пласты разношерстного уличного общества – разодетые в пух и прах сутенеры-латиносы (на одном была белая норковая шляпа и бриллиантовый браслет), героиновые наркоманы в отключке, мальчики по вызову, самые назойливые из которых – цыганята, пуэрториканцы и сбежавшие из дому деревенщины лет четырнадцати-пятнадцати («Мистер! Десять долларов! Возьмите меня домой и трахайте хоть всю ночь!») – кружили по тротуарам, точно стервятники над скотобойней. Изредка откуда-то возникала полицейская машина, но тем, кто в салоне, не было дела до происходящего, они все это видели сотни раз, и зрелище давно набило им оскомину.

Я миновал зону погрузки, потом бар «Си-энд-Эм» на пересечении Сороковой и Восьмой авеню и наткнулся на толпу воющих и улюлюкающих шакалов в черных косухах и шлемах, сгрудившихся вокруг парня в таком же обмундировании, как у них: он забился в угол между бордюром и проезжей частью и не подавал признаков жизни, а его приятели, коллеги, мучители, называйте как хотите, дружно и обильно поливали его мочой. Прохожие ничего не замечали; то есть замечали, но лишь на долю секунды сбавляли ход и тут же устремлялись дальше – все, кроме стайки негодующих проституток (среди них были и черные, и белые, половина – трансвеститы). Они остановились, начали осыпать ссущих хулиганов проклятиями («Хорош! А ну хватит! Педовки! Грязные педовки!») и бить их сумочками. Тогда отморозки в косухах, гогоча, направили струи на них, а «девочки» в обтягивающих штанах и сюрреалистичных париках (чернично-голубых, клубнично-красных, ванильных, кучеряво-золотых) кинулись бежать, попердывая и громко, не без удовольствия вопя: «Гомики! Пидарасы! Грязные подлые педовки!»

На углу они ненадолго остановились – позлить не то проповедника, не то еще какого-то оратора, вставшего, подобно экзорцисту, на пути стихийного, бессознательного потока морячков и шалав, барыг, нищих и молодых белых работяг, только-только прибывших на автовокзал Портового управления.

– Да! Да! – орал проповедник, и его молодое, осунувшееся, голодное, истеричное лицо кривилось в зеленом зареве лотка с хот-догами. – Дьявол вселился в ваши души! – вопил он с оклахомским акцентом, и его голос драл прохожим слух, как колючая проволока. – Дьявол поселился в этом краю и жиреет, кормясь вашими грехами! Да заморит его голодом Свет Господень, да вознесет он нас на небеса…

– Ага! – закричала одна потаскуха. – Попробуй вознеси такого тяжеленного! Да в тебе одного дерьма на тонну наберется!

Рот проповедника скривила безумная ярость.

– Мерзкий сброд! Грязные твари!

Чей-то голос ему ответил:

– Прекрати. Не обзывай их.

– Что?! – вновь заорал проповедник.

– Я ничем не лучше их. А ты – не лучше меня. Мы все суть одно и то же.

Внезапно до меня дошло, что это мой голос, и я подумал: «Господи Боже, Иисусе, да у тебя крыша едет, мальчик, мозги скоро из ушей потекут».

И я поспешил войти в первый же кинотеатр, даже не взглянув на афишу. В вестибюле купил себе шоколадку и пакетик попкорна со сливочным маслом (обеда и ужина у меня не было). Потом нашел местечко на балконе, и это была крупная ошибка, ведь именно на балконах круглосуточных кинематографов скитаются между рядами тени неутомимых искателей секса – побитые шалавы и старухи лет шестидесяти-семидесяти, готовые отсосать за доллар («А за пятьдесят центов?»), и мужики, предлагающие ту же услугу бесплатно, и другие мужики, порой весьма благопристойного вида, которые пристают к дремлющим в креслах пьянчугам.

Тут я увидел на экране Монтгомери Клифта и Элизабет Тейлор. «Американская трагедия» – этот фильм я смотрел по меньшей мере дважды. Не то чтобы шедевр, но все-таки очень неплохо, особенно финальная сцена, которая сейчас разворачивалась на экране: Клифт и Тейлор стояли рядышком, разделенные прутьями тюремной камеры – камеры смертников, ибо до казни Клифта оставалось несколько часов. Клифт в своей серой робе уже казался лирической тенью, а девятнадцатилетняя Тейлор была восхитительна и свежа, как ветка сирени после дождя. И печальна. Печальна. Настолько, что и Калигула бы расплакался, глядя на нее. Ну а я подавился пригоршней попкорна.

Фильм закончился, тут же включили следующий: «Красную реку», ковбойскую историю любви с Джоном Уэйном и опять-таки Монтгомери Клифтом в главных ролях. То была первая крупная роль Клифта в кино, после которой он сделался «звездой», – и у меня есть веская причина об этом помнить.

Помните Тернера Ботрайта – покойного и не слишком оплакиваемого редактора журнала, моего первого ментора (и заклятого врага), которого обдолбанный латинос лупил до тех пор, пока у бедного старичка не остановилось сердце и глаза не выскочили из орбит?

Однажды утром – я тогда еще не впал у него в немилость – он позвонил мне и пригласил отужинать с его друзьями. «Небольшая вечеринка в тесном кругу – будет всего шесть человек. Собираемся в честь Монти Клифта. Видел его новую картину – “Красная река”?» Оказалось, он знает Клифта уже очень давно, с тех самых пор, когда актера – молодого и зеленого – взяла под крыло чета Лантов. В общем, я спросил Монти, кого бы он хотел видеть на вечеринке, и он сказал, что всегда мечтал познакомиться с Дороти Паркер. «Не дай боже, – подумал я, – Дотти стала такой алкашкой – в любой момент может рухнуть лицом в суп». И все-таки ей позвонил, и она сказала, что с радостью пришла бы, ведь она в жизни не видела таких красавцев, как Монти: «Да только я не могу, потому что обещала в этот вечер поужинать с Таллулой. А ты знаешь Таллулу: она меня зарежет, если я попробую отвертеться». Тогда я говорю: «Дотти, не беспокойся, я позвоню Таллуле и приглашу ее к нам на ужин». Так и вышло. Таллула сказала: «Приеду с удовольствием, д-д-дорогуша, только вот что: я уже пригласила Эстель Уинвуд, можно взять ее с собой?».

Ничего себе затея – собрать за одним столом трех этих грозных дам: Таллулу Бэнкхед, Дороти Паркер и Эстель Уинвуд! Боти пригласил гостей к семи тридцати, выделив часик на коктейли перед ужином, который приготовил сам: сенегальский суп, запеканка, салат, сырное ассорти и лимонное суфле. Я приехал пораньше, чтобы помочь с приготовлениями, но Боти – нарядный, в оливковом бархатном жакете – уже все сделал и был совершенно спокоен, оставалось только свечи зажечь.

Хозяин смешал для нас свой фирменный «мартини» – ледяной джин с капелькой перно.

– Без вермута. Лишь легкая нота перно. Этому старому фокусу меня научил Вирджил Томпсон.

Второй коктейль мы допили к восьми вечера – остальные гости к тому времени опаздывали уже больше, чем на час. Ладно скроенное самообладание Боти начало трещать по швам: он принялся грызть ногти, что абсолютно ему не свойственно. В девять он не выдержал: «Господи, что я наделал! Ничего не знаю про Эстель, но остальные – отъявленные пьянчуги. Я пригласил на ужин трех алкашек! Ладно бы одну, но трех! Они никогда не придут».

В дверь позвонили.

– Д-д-дорогуша! – воскликнула мисс Бэнкхед, извиваясь под норковой шубой цвета ее волнистых локонов. – Прости, ради бога. Это все таксист виноват! Перепутал адреса и привез нас к какому-то жуткому многоквартирному дому на Вест-сайде.

Мисс Паркер вставила:

– Бенджамин Кац. Так его звали. Таксиста.

– Ошибаешься, Дотти, – поправила ее мисс Уинвуд, пока дамы снимали пальто и шли следом за Боти в темную викторианскую гостиную, где в мраморном камине жизнерадостно потрескивали поленья. – Его звали Кевин О’Лири. Беднягу сморил ирландский вирус. Поэтому он и не знал, куда ехать.

– Ирландский вирус? – не поняла мисс Бэнкхед.

– Налакался, милочка, – ответила мисс Уинвуд.

– Ах, налакался, – вздохнула мисс Паркер. – Вот бы и мне налакаться!

Вообще-то наливать старушке уже не стоило – судя по ее неверной походке.

Мисс Бэнкхед распорядилась:

– Бурбон с водой. И бурбона не жалеть!

Мисс Паркер было сослалась на некий crise de foie[48], но потом все же сказала:

– Ладно, выпью бокал вина.

Мисс Бэнкхед, приметив меня у камина, тут же метнулась в мою сторону; она была невысокого роста, однако из-за раскатистого голоса и несокрушимой внутренней силы казалась амазонкой.

– Итак, – молвила она, часто моргая близорукими глазками, – это и есть мистер Клифт, наша новая звезда?

Я сказал, что меня зовут П. Б. Джонс.

– Я никто, просто друг мистера Ботрайта.

– Уж не очередной ли «племянничек»?

– Нет. Я писатель… пытаюсь им стать.

– У Боти столько племянничков. Где он их только берет! Черт подери, Боти, долго мне ждать бурбон?

Пока гости устраивались на хозяйских диванчиках, набитых конским волосом, я пришел к заключению, что из трех дам самой поразительной наружностью обладала актриса Эстель Уинвуд (ей тогда было шестьдесят с небольшим). Паркер выглядела как старушонка, которой всякий норовит уступить место в метро – хрупкое, обманчиво беззащитное дитя, которое однажды уснуло и проснулось сорок лет спустя с опухшими глазами, вставной челюстью и стойким перегаром изо рта. А Бэнкхед… Ее голова казалась слишком большой в сравнении с телом, ноги слишком маленькими, а сама она как будто не помещалась в гостиной: ее могучему духу требовалась более просторная аудитория. Но Уинвуд… Уинвуд была созданием редким, экзотическим: тонкая, как змея, прямая, как школьная директриса, она весь вечер не снимала огромной черной соломенной шляпы, широкие поля которой отбрасывали тень на ее горделивое жемчужно-белое лицо и слегка прикрывали (впрочем, не слишком успешно) озорной огонь лавандовых глаз. Как и ее товарки, она непрестанно курила.

Поднеся тлеющий кончик одной сигареты к другой, мисс Бэнкхед объявила:

– Минувшей ночью я видела престранный сон. Как будто я в лондонском «Савое», танцую с Джоком Уитни. Вот красавец так красавец! Большие красные уши, ямочки!..

Мисс Паркер не выдержала:

– Ну и?.. В чем странность?

– Да ни в чем… Просто я о Джоке уже лет двадцать не вспоминала, а сегодня днем, представьте, увидела его на улице! Мы шли навстречу друг другу, оба переходили Пятьдесят седьмую улицу. Он почти не изменился – разве что потолстел чуть-чуть, и щеки немного обвисли. Господи, как нам было весело вместе! Он водил меня на футбол и на скачки. Только в постели у нас не ладилось… Обычная история. Я ведь даже к психоаналитику ходила, выкладывала ему по пятьдесят долларов в час – так хотела узнать, почему у меня ничего не выходит с мужчинами, которых я по-настоящему люблю, по ком с ума схожу. А с каким-нибудь смазливым работником сцены пожалуйста – сразу таю!

Тут появился Боти с напитками; мисс Паркер в один присест опустошила стакан и предложила:

– Может, просто бутылку принесешь? Пускай себе стоит на столе.

Боти сказал:

– Не понимаю, куда запропастился Монти. Хотя бы позвонил!

– Мя-яу! Мя-яу! – Кошачьи вопли сменились царапаньем когтей по входной двери. – Мя-яу!

– Pardonnez-moi, señor[49], — поздоровался юный мистер Клифт, ввалившись в комнату и повиснув на Боти. – Весь день дрых с похмелья!

И так и не проспался, судя по всему. Бокал «мартини» он брал у Боти дрожащими руками.

Под мятым макинтошем оказались серые фланелевые брюки и серый свитер; еще на Клифте были носки с ромбами и кожаные мокасины. Он разулся и сел на корточки к ногам мисс Паркер.

– Нравится мне один ваш рассказ… рассказ про женщину, что ждет телефонного звонка от парня, который пытается ее отшить. И вот она выдумывает причины, почему он ей не звонит, и уговаривает себя не унижаться, не звонить ему. Это прямо про меня, со мной тоже такое было. И другой рассказ – «Крупная блондинка», про тетку, которая проглотила кучу таблеток, но не умерла. Пришлось ей жить дальше. Вот уж кому не позавидуешь! С кем-то из ваших знакомых такое приключилось?

Мисс Бэнкхед рассмеялась.

– А то! Дотти сама без конца либо таблетки глотает, либо вены режет. Помню, однажды пришла к ней в больницу, а у нее запястья перевязаны миленькими розовыми бантиками. Боб Бенчли мне говорит: «Если Дотти не прекратит этим заниматься, рано или поздно она покалечится».

– Неправда, это не Бенчли сказал! – возмутилась мисс Паркер. – Это я сказала: «Если не прекращу этим заниматься, то рано или поздно покалечусь».

Битый час Боти носился между кухней и гостиной, вновь и вновь поднося нам напитки и оплакивая ужин, особенно засыхающую в духовке запеканку. После десяти он наконец уговорил гостей переместиться за обеденный стол, а я стал разливать вино – другая пища, по-видимому, никого не интересовала: Клифт уронил сигарету в нетронутый сенегальский суп и пустыми глазами уставился перед собой, как будто играл контуженного солдата. Остальные сделали вид, что ничего не заметили, а мисс Бэнкхед продолжила затейливый рассказ о случае из своей жизни («Дело было в моем загородном доме. Эстель приехала в гости, мы растянулись на лужайке и слушали радио – портативное радио, их только начали тогда выпускать. Вдруг заговорил диктор программы новостей, попросил слушателей дождаться важного сообщения. Оказалось, речь шла о похищении Линдберга-младшего. Кто-то приставил лестницу к стене дома, залез в спальню и похитил ребенка. Когда новости кончились, Эстель зевнула и сказала: “Что ж, нам это точно не грозит, Таллула!”»).

Пока мисс Бэнкхед говорила, внимание гостей – и самой мисс Бэнкхед – невольно привлекли странные действия мисс Паркер. Со слезами на глазах та ощупывала зачарованное лицо Клифта, нежно оглаживая коротенькими пальцами его лоб, скулы, губы, подбородок.

Мисс Бэнкхед сказала:

– Черт побери, Дотти! Кого ты из себя строишь – Хелен Келлер?..

– Он так хорош собой, – прошептала мисс Паркер. – Такой чувственный. Так ладно вылеплен. В жизни не встречала столь красивого молодого человека. Какая жалость, что он членосос! – Тут она наивно, по-девичьи распахнула глаза и воскликнула: – Ой! Я что-то не то ляпнула? Он ведь членосос, Таллула?

Мисс Бэнкхед ответила:

– А откуда мне знать, д-д-дорогая? Я п-п-понятия не имею. Мне он член не сосал.

У меня слипались глаза; «Красная река» нагоняла смертную тоску, и вдобавок из туалета несло хлоркой. Надо было срочно выпить. На пересечении Тридцать восьмой улицы и Восьмой авеню я зашел в ирландский паб, который скоро закрывался, но музыкальный автомат все еще работал, а возле него танцевал одинокий морячок. Я заказал тройной джин. Когда я открывал бумажник, из него вывалилась белая визитка с именем, адресом и телефонным номером: «Ферма Роджера В. Эпплтона, ящик 711, Ланкастер, Пенсильвания. Тел: 905–537–1070». Я уставился на карточку, гадая, как она очутилась в моем бумажнике. Эпплтон? Большой глоток джина освежил мою память. Эпплтон! Ну как же! Клиент «Селф-сервиса», один из немногих, кого я готов помянуть добрым словом. Мы скоротали часок в его номере в «Йельском клубе» – он был в возрасте, но крепкий, закаленный, хорошо сложенный и руку пожимал так, что кости трещали. Приятный, очень открытый – много рассказывал о себе. После смерти первой жены он женился на молодой секретарше, и они зажили вместе на ферме с холмистыми лугами, фруктовыми садами, пасущимися коровками и узкими бурливыми ручьями. Он дал мне свою визитку и пригласил в гости – мол, звони и приезжай в любой момент. Обуреваемый жалостью к самому себе, осмелев от джина и напрочь забыв, что на дворе три часа утра, я попросил бармена разменять пять долларов четвертаками.

– Прости, сынок. Мы закрываемся.

– Пожалуйста. Мне срочно нужно позвонить по межгороду.

Отсчитывая монеты, он сказал:

– Кому бы ты ни звонил, она того не стоит.

Когда я набрал номер, оператор запросила еще четыре доллара. После шестого или седьмого гудка в трубке раздался женский голос, низкий и хрипловато-сонный.

– Алло! Мистер Эпплтон дома?

Она помедлила.

– Да… Но он спит. Что-то срочное?..

– Нет. Ничего срочного.

– Простите, а кто говорит?

– Вы ему передайте… что звонил друг. Его друг с того берега Стикса.

Но вернемся к зимнему дню в Париже, когда я познакомился с Кейт Макклауд. Итак, мы втроем – я, моя юная дворняжка по кличке Дворняжка и Туз Нельсон – кое-как запихнулись в крошечный, обитый изнутри шелком лифт «Ритца».

Мы доехали до последнего этажа, выгрузились и пошли по коридору, заставленному старомодными дорожными сундуками. Туз сказал:

– Разумеется, она не знает, зачем я вас привел…

– Я тоже не знаю, если уж на то пошло!

– Я сказал ей только, что нашел замечательного массажиста. Видите ли, в этом году у нее начала болеть спина – уж сколько она докторов обошла, и здесь, и в Америке… Одни говорят, дело в грыже, другие – в сращении позвонков, а большинство считают, что это чистой воды психосоматика, maladie imaginaire[50]. Проблема в другом… – Он помедлил.

– В чем же?

– Я ведь вам уже говорил. Только что! Пока мы сидели в баре.

Я начал проигрывать в голове фрагменты нашего разговора. Ныне Кейт – отдельно проживающая супруга Акселя Йегера, немецкого промышленного магната и предположительно одного из самых богатых людей мира. В шестнадцать лет она вышла замуж за сына зажиточного виргинского коннозаводчика, у которого ее отец работал конюхом. Брак был расторгнут на основании жестокости мужа, Кейт переехала в Париж и вскоре стала богиней модных журналов. Кейт Макклауд на медвежьей охоте в Аляске, на сафари в Африке, на балу у Ротшильдов, на «Формуле-1» с принцессой Грейс, на яхте Ставроса Ниархоса…

– Проблема в том… – Туз опять замешкался. – Как я уже сказал, она в опасности. И ей нужен человек, который… будет рядом. Телохранитель.

– Так, может, продадим ей Дворняжку?

– Бросьте, я не шучу!

О, то была истинная правда – Туз в кои-то веки не лгал. Жаль, в тот миг, когда дверь открыла негритянка, я не мог предвидеть, в какой лабиринт меня вот-вот затянет. На женщине был стильный черный брючный костюм и множество золотых цепей на шее и запястьях. Рот ее тоже был нашпигован золотом – скорее капиталовложение, чем зубы. Круглое и гладкое лицо без единой морщинки обрамляли кудрявые белокурые волосы. Я бы дал ей лет сорок пять – сорок шесть; позже мне стало известно, что ее выдали замуж ребенком.

– Коринн! – воскликнул Туз и расцеловал негритянку. – Comment ca va?[51]

– Очень хорошо. Как говорится, не в деньгах счастье!

– П.Б., это Коринн Беннетт, личная помощница миссис Макклауд. Коринн, это мистер Джонс, массажист.

Негритянка кивнула, не сводя глаз с собачонки у меня под мышкой.

– Лучше скажи, что это? Надеюсь, не подарок для мисс Кейт?.. Она все мечтает о собаке – с тех пор как Фиби…

– Фиби?

– Ну да, пришлось ее усыпить. Однажды и меня усыпят. Только при ней об этом ни слова, не то она опять заведется… Господи помилуй, никогда не видела, чтобы взрослый человек так рыдал! Ну, идемте, она ждет. – Затем Коринн добавила шепотом: – У нее в гостях мадам Апфельдорф!

Туз поморщился; он явно хотел мне что-то рассказать, но мог не утруждаться – я пролистал немало номеров «Вог» и «Пари матч» и знал, кто такая Перла Апфельдорф. Жена южноафриканского платинового магната, не стеснявшегося своих расистских взглядов, она была такой же заметной фигурой на светской сцене, как и Кейт Макклауд. За спиной друзья называли ее Черной Герцогиней (хотя об этом я узнал чуть позже), намекая на изрядную ложку дегтя в ее крови. Хотя Перла всем рассказывала о своем чистом португальском происхождении, говорили, что на самом деле она была дитя бразильских favelas[52] – если это так, судьба сыграла поистине злую шутку с заядлым гитлеровцем герром Апфельдорфом.

Апартаменты Кейт Макклауд разместились под сводами гостиничной крыши; большие круглые мансардные окна – центральный элемент интерьера – выходили на Вандомскую площадь. Все шесть комнат были одинакового размера и по замыслу архитектора предназначались для прислуги, но Кейт Макклауд собрала их воедино и отделала под свои разнообразные нужды – получилось что-то вроде типовой квартиры «паровозиком», но в роскошном доходном доме.

– Мисс Кейт? Господа пришли.

Вдруг, словно по волшебству, мы очутились в спальне Кейт Макклауд.

– Туз, ангел мой!

Она сидела на краю кровати и причесывалась.

– Выпьешь чаю? Перле как раз принесли. Или чего-нибудь покрепче? Нет? Ну, а я выпью. Коринн, налей мне капельку «Вервена». Туз, ты не хочешь представить меня мистеру Джонсу? Мистер Джонс, – пояснила она мадам Апфельдорф, сидевшей в кресле рядом с кроватью, – взялся изгонять дьявола из моего позвоночника.

– Что ж, – сказала мадам Апфельдорф: у нее были прилизанные черные волосы цвета воронова крыла, да и каркала она как ворона, – надеюсь, он не такой садист, как тот япошка, которого подослала мне Мона. Моне я больше не доверяю. Впрочем, раньше тоже не доверяла. Ты не представляешь, что он вытворял! Уложил меня голую на пол, встал ногами мне на шею и принялся гулять туда-сюда по моей спине, чуть ли не сплясал! Какая боль…

– Ах, Перла, – сочувственно произнесла Кейт Макклауд, – что ты знаешь о боли? Я провела неделю в Санкт-Морице и ни разу не встала на лыжи! Вообще не могла выйти из дома – только разок навестила Генни. А остальное время лежала в лежку, глотала успокоительные и молилась. Туз, посмотри, – она протянула ему фотографию в серебряной рамке, стоявшую на прикроватном столике, – это Генни. Правда, он чудо?

– Это сын миссис Макклауд, – пояснил Туз, показывая мне фотографию серьезного щекастого мальчика в шарфе, шубке, меховой шапке и со снежком в руке. Тут я заметил, что все стены комнаты увешаны фотографиями того же ребенка.

– Правда, чудо! Сколько ему лет?

– Пять. То есть будет пять – в апреле. – Она вновь начала расчесываться – точнее, остервенело драть на себе волосы. – Ужасно, нам ни разу не дали побыть вдвоем. Дражайший дядя Фредерик и любимый дядя Отто глаз с него не спускали. Прямо две старые девы! Считали поцелуи и поглядывали на часы, чтобы ровно через час выкинуть меня за дверь. – Она швырнула расческу об стену, и моя Дворняжка испуганно тявкнула. – Он ведь мой сын!

Черная Герцогиня откашлялась – звук был такой, будто ворона полоскала горло.

– Так укради его! – сказала она.

Кейт Макклауд засмеялась и упала на груду подушек «Порто».

– Даже странно. Ты уже вторая, кто дает мне такой совет. – Она закурила. – Знаешь, я ведь соврала. В Санкт-Морице я не только дома сидела. Дважды выходила в свет! Один раз ужинала с шахом, а еще посетила какую-то безумную пирушку, которую Минго устроил в «Королевском клубе». Там я познакомилась с удивительной женщиной…

Мадам Апфельдорф ее перебила:

– А Долорес была?

– Где?

– На вечеринке.

– Ой, там такая толпа собралась… Не помню. А что?

– Ничего. Просто слухи. Кто, говоришь, устраивал вечеринку?

Кейт Макклауд пожала плечами.

– Какой-то грек. Ливанос, скорее всего. А после ужина его высочество выкинул старый фокус: заставил гостей сидеть за столом несколько часов кряду и слушать его пошлые анекдоты. На французском, английском, немецком, персидском… Все так и покатывались со смеху, хотя ни слова не понимали. На Фарах Дибу просто больно было смотреть – она так краснеет…

– Похоже, он совсем не изменился с тех пор, как мы вместе учились в Гштаде. В «Лё Розе».

– Со мной рядом сидел Ниархос, но что с него взять! Он столько коньяка выпил, что хватило бы замариновать носорога. Набычился на меня и говорит: «Смотри мне в глаза». Я бы посмотрела, да он их таращил в разные стороны. «Смотри мне в глаза и отвечай: что ты любишь делать больше всего? Когда ты счастлива?» – «Когда сплю», – говорю. «Когда спишь… Как это грустно. Наспишься еще, впереди тысячи лет вечного сна… А теперь скажу, что люблю я. Охотиться. Убивать. Рыскать в джунглях и стрелять тигров, слонов, львов. Тогда у меня внутри покой и благодать. Тогда я счастлив. Ну, что скажешь?» И я ему честно ответила: «Вот это действительно грустно. Убивать и разрушать – какое ужасное счастье…»

Черная Герцогиня склонила голову, соглашаясь.

– Да, мысли у греков черные. У богатых греков. Они и на людей-то похожи не больше, чем койоты на собак. То есть, койоты похожи на собак, только они не собаки…

Туз ее перебил:

– Кейт, ты ведь тоже любишь охоту! Как же так?

– Мне нравится играть в охоту. Гулять по диким лесам. А в живое существо я стреляла всего один раз, и то в целях самозащиты – это был бурый медведь.

– Еще ты стреляла в человека.

– В ногу! И поделом ему. Он убил белого леопарда.

Вошла Коринн с рюмочкой «Вервена», и я убедился, что Туз прав: ликер действительно был такого же ярко-зеленого оттенка, как глаза Кейт Макклауд.

– Так вот, я начала рассказывать про удивительную женщину, с которой познакомилась на пирушке у Минго. Она подсела ко мне и говорит: «Здравствуй, милочка. Слышу, ты тоже с Юга – как и я. Я родом из Алабамы. Меня зовут Вирджиния Хилл».

– Та самая Вирджиния Хилл? – поразился Туз.

– Да, только я не знала, что она такая известная, пока Минго мне не рассказал. Я о ней никогда не слышала.

– Я тоже, – вставила мадам Апфельдорф. – Кто она такая? Актриса?

– Гангстерская подстилка, – пояснил Туз. – Преступница номер один. ФБР расклеило ее портреты во всех почтовых отделениях Америки. Я читал про нее статью, заголовок звучал так: «Мадонна уголовного мира». За ней охотятся все подряд – не только ФБР, но и бывшие дружки-гангстеры: боятся, что в лапах федералов она запоет соловьем. Когда ее совсем к стенке прижали, она перебралась в Мексику и вышла замуж за австрийца, лыжного инструктора. С тех пор скрывается от преследования между Австрией и Швейцарией. Американцы так и не добились ее экстрадиции.

– Mon Dieu![53] – воскликнула мадам Апфельдорф и перекрестилась.

– Наверное, она живет в постоянном страхе.

– Ничуть! Да, она в отчаянии, возможно, ее посещают мысли о самоубийстве. Однако жизнерадостную маску носит весьма убедительно. Все обнимала меня, тискала и приговаривала: «До чего приятно встретить землячку! В гробу я видала эту Европу – пусть засунут ее себе в зад! Видите мою руку?» Она показала мне гипс и пояснила: «Застала мужа в постели с какой-то кошелкой и сломала ей челюсть. И ему бы сломала, да вот беда – он сиганул в окно! Вы, верно, знаете про мои проблемы на родине, но порой меня так и подмывает плюнуть на все и вернуться, а там будь что будет. Здесь такая же тюрьма…»

Туз спросил:

– А какая она в жизни? Красивая?

Кейт задумалась.

– Не то чтобы красивая… Обаятельная. Эдакая милая официанточка из придорожной забегаловки. Лицо очень приятное, но к нему прилагается двойной подбородок. И я даже представить не могу, сколько весят ее сиськи – килограмма два, не меньше.

– Прошу тебя, Кейт, – взмолилась Черная Герцогиня. – Ты же знаешь, как я не люблю такие словечки! «Сиськи»!..

– Ой, да, все время забываю. Тебя же растили бразильские монашки. Впрочем, я не закончила рассказ. Внезапно эта женщина прижала губы к моему уху и зашептала: «Почему бы вам его не похитить?» Я молча посмотрела на нее – даже не поняла сперва, что она хочет сказать. Тогда она говорит: «Вы все про меня знаете, а я все знаю про вас. Как вы выскочили за немецкую сволочь, как он вышвырнул вас из дома, а ребенка забрал. Слушайте, я тоже мать. У меня сын. Ваш муж очень богат, поганый европейский закон на его стороне, так что ребенка вы не увидите. Единственный выход – похитить его».

Дворняжка заскулила. Туз звякнул мелочью в кармане, а мадам Апфельдорф сказала:

– Вот и я говорю. Это вполне осуществимо.

– Ну да, – кивнул Туз. – Дельце опасное, но все можно устроить.

– Как?! – закричала Кейт, обрушивая кулаки на подушки. – Вы же там бывали – это не дом, а крепость! Я никогда не смогу его забрать, тем более пока за ним присматривают эти старые девы, его дядюшки. И слуги.

– И все-таки провернуть такое можно. Нужен дельный план.

– А потом что? Когда они забьют тревогу, меня на пушечный выстрел не подпустят к границе!

– Можно и не пересекать границу, – прокаркала мадам Апфельдорф. – По крайней мере не на машине. В долине тебя будет ждать частный самолет «Грумман». Сядем и улетим.

– Куда?

– В Америку!

Туз разошелся не на шутку:

– Да! Да! В Штатах герр Йегер до тебя не доберется, там он бессилен. Подашь на развод. Любой американский судья без вопросов даст тебе исключительное право опеки над ребенком.

– Мечты. Пьяные фантазии. Мистер Джонс, – обратилась она ко мне, – простите, что отнимаем ваше время. Массажный стол вон там, в шкафу.

– Пьяные фантазии? Может быть. И все-таки я подумаю, – сказала Герцогиня, поднимаясь. – Давай пообедаем на следующей неделе.

Туз поцеловал Кейт в щеку.

– Я тебе скоро позвоню. А вы позаботьтесь о моей девочке, П.Б. Когда закончите – ищите меня в баре.

Пока я раскладывал стол, Дворняжка запрыгнула на кровать и присела там попи́сать. Я хотел ее схватить, но Кейт меня остановила:

– Не беспокойтесь. Эта кровать и не такое видела. Ваша собачка такая страшненькая, просто прелесть! Похожа на панду – такие же белые круги вокруг глаз. Сколько ей?

– Три или четыре месяца. Мне ее подарил мистер Нельсон.

– Лучше бы подарил ее мне! Как зовут?

– Дворняжка.

– Ну что вы, разве это подходящая кличка для такой лапочки? Давайте придумаем что-нибудь получше.

Когда я установил стол, Кейт скатилась с кровати, сбросила с себя воздушное коротенькое неглиже и осталась совершенно нагой. Волосы у нее на лобке были того же медового рыжего оттенка, что и на голове – выходит, она точно не красилась. Кейт была худа, однако к ее безупречному телу не хотелось прибавить ни грамма; из-за царственной осанки она казалась выше, чем была на самом деле – где-то пять футов восемь дюймов[54], примерно с меня. Ее небольшая крепкая грудь почти не колыхалась, когда она подошла к граммофону и включила испанскую музыку. Гнетущую тишину оживила гитара Сеговии. Затем Кейт молча легла на массажный стол, и ее волосы свесились с края. Она со вздохом прикрыла сияющие глаза – словно готовилась к наложению слепка для посмертной маски. Косметики на ее лице не было, да она в ней и не нуждалась: на высоких скулах лежал теплый естественный румянец, а приятно надутые губки имели розовый оттенок.

Я ощутил явственное шевеление в паху, которое быстро окрепло, когда я окинул взглядом все ее здоровое, безупречно вылепленное тело, сочные соски, крутой изгиб бедра, расслабленные ноги и тонкие ступни, отмеченные единственным изъяном: мозолями от лыжных ботинок на больших пальцах. Руки у меня вспотели и задрожали; «Брось, П.Б., негоже профессионалу так себя вести!» – проклинал я себя. Тем не менее мой член упорно рвался из ширинки. Видите ли, прежде со мной ничего подобного не случалось, хотя я массажировал (и не только массажировал) множество соблазнительных женщин. Впрочем, признаю, они в подметки не годились этой Галатее. Я вытер ладони о брюки и начал разминать ее шею и плечи – месил упругую кожу и сухожилия так, словно щупал тонкую дорогую ткань на базаре. Поначалу Кейт была напряжена, но в моих руках постепенно расслабилась, обмякла.

– Хммм, – протянула она, точно засыпающее дитя. – Приятно. Скажите, как же вы угодили в лапы нашего проказника, мистера Нельсона?

Я обрадовался разговору – что угодно, лишь бы не думать о предательском стояке. Поэтому рассказал Кейт не только о нашей с Тузом встрече в Танжере, но и – вкратце – о жизни П. Б. Джонса и его похождениях. Родился в Сент-Луисе, рос в католическом приюте до пятнадцати лет, а потом сбежал в Майами, где пять лет проработал массажистом. Скопив немного денег, переехал в Нью-Йорк и попытал удачи на писательском поприще. Добился ли я успеха? И да, и нет. Мне удалось напечатать сборник рассказов, но его обошли вниманием и критики, и читатели. Раздавленный этим обстоятельством, я уехал в Европу и несколько лет путешествовал, болтался без дела и фактически попрошайничал, одновременно пытаясь закончить свой первый роман. Увы, роман тоже оказался никому не нужен, так что теперь я вновь плыву по течению и дальше завтрашнего дня планов не строю.

Тут я добрался до ее живота, помассировал его круговыми движениями и спустился к бедрам. Глядя на ее розоватые лобковые волосы, я вспомнил Элис Ли Лэнгмен, точнее – рассказ о ее польской любовнице, которой нравилось набивать передок черешней, а потом одну за другой вытаскивать ягоды и съедать. Мое воображение моментально взялось за дело: я представил мягкие ягоды черешни без косточек в миске с теплым, сладким и жирным кремом. Своими аппетитными пальчиками Кейт берет перемазанные кремом ягоды и вставляет… Ноги у меня подкосились, член пульсировал, яйца сжались, как кулак скупердяя. Я извинился и ушел в ванную, а Дворняжка побежала следом и озадаченно, словно любопытный эльф, наблюдала, как я расстегиваю ширинку и дрочу. Это не заняло много времени: буквально пара движений, и я залил спермой кафельный пол, чуть потоп не устроил. Стерев все следы салфеткой, я умылся, вытер руки и вернулся к клиентке – ноги у меня все еще были ватные, как у морячка, которого одолела морская болезнь, а член пытался вяло салютовать.

Мансардное окно было залеплено промозглыми парижскими сумерками; свет лампы подчеркивал изгибы ее тела, обрисовывал контур лица. С улыбкой и едва заметной смешинкой в голосе она спросила:

– Полегчало?

Я ответил чуть резче, чем хотел:

– Перевернитесь, пожалуйста!..

Я помассировал ее затылок и взялся за позвоночник: гибкое тело вибрировало, как у мурлыкающей кошки.

– Знаете, я придумала вашей собаке кличку. Фиби. У меня раньше была пони по имени Фиби. И собака. Но надо сперва спросить Дворняжку. Дворняжка, хочешь, чтобы тебя звали Фиби?

Та помочилась на ковер.

– Видите, ей нравится! Мистер Джонс, можно попросить вас об одолжении? Оставьте мне Фиби на одну ночь! Ненавижу спать одна. И так соскучилась по своей Фиби…

– Я не против, если… Фиби не против.

– Спасибо, – просто ответила Кейт.

Но я был против. Мне казалось, если я оставлю собаку с этой колдуньей, Дворняжка уже никогда не будет моей. Или я уже буду не свой. Я будто сорвался в бурный пенистый поток, и ледяная вода понесла меня, потащила навстречу живописным и губительным порогам. Тем временем мои руки разминали ее спину, ягодицы, ноги… Кейт задышала ровно и ритмично. Убедившись, что она заснула, я наклонился и поцеловал ее щиколотку.

Она шевельнула ногой, но не проснулась. Я присел на край кровати, а Фиби – да, Фиби, – свернулась рядом калачиком и почти сразу задремала. Меня любили, однако сам я любви еще не знал – и не мог понять этих странных порывов, желаний, что стремительно уносили меня вниз, подобно саням для бобслея. Как же быть, как пробудить в Кейт Макклауд уважение и ответную любовь? Я окинул взглядом комнату и остановился на каминной полке и столиках, заставленных портретами ее сына, очень серьезного мальчика – серьезного даже на тех фотографиях, где он улыбался, лизал мороженое или смешно гримасничал. «Укради его» – таков, кажется, был совет Черной Герцогини? Нелепо и глупо, но я живо представил, как выхватываю из ножен меч и мчусь сквозь огненные геенны, кастрирую драконов и героически возвращаю дитя в объятия любящей матери. Мечты. Пьяные фантазии. Чутье подсказывало мне, что этот мальчик – ключ от всех дверей. Я осторожно прокрался в коридор, не потревожив сна Фиби и ее новой хозяйки.

Перекур. Надо заточить карандаши и достать новый блокнот.

Долгий был перекур – прошла почти неделя. Наступил ноябрь, а с ним – внезапные, небывало лютые холода. И в такой холод я вышел под проливной дождь ловить такси. Я бы сидел дома, если бы моя начальница, мисс Виктория Селф, Верховная Жрица городских шалав и мальчиков по вызову, не приказала мне в срочном порядке явиться в контору.

Уму непостижимо, почему эта женщина и ее мафиозные соратники, заколачивая такие деньги, не могут раскошелиться на контору поприличней и ютятся в занюханной двухкомнатной дыре на Сорок второй улице, над магазином порнографических журналов! Конечно, клиенты здесь не бывают, только звонят по телефону. Вот мисс Селф, видно, и решила не тратить понапрасну деньги, которые она качает из своей прислуги – нищих шлюх. Мокрый до нитки, практически утопленник – вода только что из ушей не хлестала, – я прошлепал по скрипучим ступенькам на второй этаж и вновь очутился перед дверью со вставками из матового стекла и ободранной надписью: «Селф-сервис. Входите».

В душной приемной сидели четыре человека. Сэл, невысокий коренастый итальяшка с обручальным кольцом на пальце, был копом, которому мисс Селф иногда подкидывала халтурку. Энди – с виду вполне приличный студентик – недавно вышел условно-досрочно из тюрьмы, где сидел за грабеж (он, как обычно, играл на губной гармошке). Ну и, конечно, Бутч, томный блондинистый секретарь мисс Селф: летний фэйр-айлендовский загар с него сошел, и теперь он был прямо-таки вылитый Урия Хип. Еще там оказалась Мэгги, симпатичная пышечка – когда я последний раз ее видел, она как раз, к вящему негодованию Бутча, вышла замуж.

– Ты подумай, что натворила! – прошипел мне Бутч. – Залетела!

– Брось, Бутч, – взмолилась Мэгги, – чего ты так взъерепенился? Я сама только вчера узнала. Это не помешает делу.

– Ага, то же самое ты говорила, когда тихой сапой выскочила замуж. Мэгги, ты знаешь, как я тебя люблю, но разве можно было такое допустить?!

– Пожалуйста, малыш, успокойся! Обещаю, это не повторится.

Бутч чуть смягчился, пошелестел бумагами на столе и обратился к Сэлу:

– Надеюсь, ты не забыл, что в пять часов у тебя встреча с клиентом в отеле «Сент-Джордж»? Номер 907. Его зовут Уотсон.

– В «Сент-Джордже»! Ну вот… – проворчал Сэл, которому мисс Селф дала прозвище Десять центов: на его стоячий член можно было выкладывать в ряд десятицентовые монетки. – Прикажешь тащиться в Бруклин по такой погоде?

– Клиент на пятьдесят долларов.

– Надеюсь, без извращений? Я сегодня не расположен ко всяким извращениям.

– Никаких извращений. Простой Золотой дождь. У джентльмена в горле пересохло.

– Что ж, – сказал Сэл, подходя к кулеру в углу и доставая одноразовый стаканчик. – Тогда надо подзаправиться.

– Энди!

– Да, сэр!

– Спрячь эту несчастную гармошку в карман и больше не доставай.

– Да, сэр!

– У вас, хулиганов, в тюрьме других занятий нет? Татухи бить да на губной гармошке играть?

– У меня, между прочим, ни одной наколки…

– Не препирайся!

– Да, сэр, – смиренно ответил Энди.

Бутч переключил внимание на меня; выражение его лица стало еще самодовольнее, из чего я сделал вывод, что он обладает неким тайным зловещим знанием касательно моей судьбы. Он нажал кнопку звонка на столе и сказал:

– Мисс Селф ожидает.

Мисс Селф как будто и не заметила моего появления; она стояла у окна спиной ко мне и смотрела на дождь. Тонкие седые косы обвивали ее узкий череп, дородное тело, как обычно, было упрятано в синий саржевый костюм. Она курила сигариллу.

Наконец мисс Селф медленно повернула голову в мою сторону.

– Фот как, – произнесла она с легким намеком на былой немецкий акцент. – Вы же насквозь промокли! Нехорошо. У вас нет плаща?

– Понадеялся на Санта-Клауса, а он так и не подарил.

– Нехорошо, – повторила она, шагнув к столу. – Вы недурно зарабатываете и вполне можете позволить себе плащ. Фот, – сказала она, извлекая из ящика бутылку любимого транквилизатора – текилы – и две рюмки.

Пока она разливала текилу, я в очередной раз подивился строгому убранству кабинета, обставленного скупее, чем тюремная камера: здесь почти не было мебели и каких-либо украшений – за исключением письменного стола, пары стульев с прямой спинкой, настенного календаря с рекламой «Кока-колы» и картотечных шкафчиков вдоль одной стены (ах, вот бы мне дорваться до такого шкафчика!). Единственным предметом роскоши в поле моего зрения оказались золотые часики «Картье» на запястье у мисс Селф: они смотрелись на ней странно и чужеродно. Я принялся гадать, откуда у нее такие часы – может, какой-нибудь богатенький клиент конторы подарил?

– Ваше здоровье! – сказала она, одним махом опустошила рюмку и передернула плечами.

– Ваше здоровье.

– Что ж, – сказала она, затягиваясь сигариллой, – вы, вероятно, помните наш первый разговор, когда вы изъявили желание стать сотрудником конторы. Вас порекомендовал Вудроу Гамильтон. Увы, он больше у нас не работает.

– Неужели?

– Да. Он серьезно нарушил Устав. Именно об этом я и хочу с вами поговорить. – Она прищурила бледные тевтонские глаза; я почувствовал легкое головокружение – как перед допросом у коменданта концлагеря. – Я уже рассказала вам о наших правилах, но давайте на всякий случай освежим вашу память. Напомню про самое главное. Во-первых, за любую попытку опорочить честь или шантажировать клиента вас ждет суровое наказание.

Я невольно представил себе распухший труп утопленника в реке Гарлем.

– Во-вторых, ни при каких обстоятельствах сотрудник не общается напрямую с клиентом: выбор сотрудника, обсуждение стоимости услуг происходит только через нас. В-третьих, и я хочу сделать упор на этом правиле: сотрудник не должен общаться с клиентом в свободное время и вступать с ним в личные отношения. Это никогда не доводит до добра и может привести к очень неприятным последствиям.

Она потушила сигариллу в рюмке с остатками текилы и сделала большой глоток прямо из бутыли.

– Одиннадцатого сентября у вас состоялось свидание с неким мистером Эпплтоном. Вы провели с ним час в номере «Йельского клуба». Заметили что-нибудь необычное?

– Вроде нет. Он удовлетворил меня орально, никаких ответных действий с моей стороны не ждал. – Я умолк, по ее недовольному лицу поняв, что она ожидала услышать больше. – Ему лет шестьдесят с небольшим, в хорошей форме. Вел себя добродушно, много говорил – рассказал, что вышел на пенсию и живет на ферме со второй женой. Скот разводит…

Мисс Селф нетерпеливо меня перебила:

– Он дал вам сто долларов, так?

– Так.

– А что еще?

Я решил не врать.

– Свою визитку. Сказал, будет ждать меня в гости – если я захочу подышать свежим деревенским воздухом.

– Что вы сделали с визиткой?

– Выбросил. Или потерял. Не помню.

Она подожгла вторую сигариллу и курила ее до тех пор, пока не обронила на стол большой кусок пепла. Тогда она взяла со стола конверт, достала из него письмо и разложила перед собой.

– Я уже двадцать лет работаю в этой сфере, но сегодня утром получила поистине уникальное письмо.

Как я уже, наверное, говорил, у меня есть необычный дар: читать вверх ногами (у тех из нас, кто вынужден зарабатывать на хлеб собственным умом, порой обнаруживаются престранные таланты). Итак, пока мисс Селф изучала загадочное послание, я его прочел.

«Уважаемая мисс Селф! Я остался очень доволен приятным молодым человеком, которого вы прислали в “Йельский клуб” 11 сентября. Настолько доволен, что был бы рад еще раз с ним встретиться уже в более gemütlich[55] обстановке. Может ли ваша контора предоставить мне такую возможность? Я хотел бы пригласить его на День благодарения к нам на ферму, в Пенсильванию. Скажем, с четверга по воскресенье. Мы хотим провести это время в семейном кругу – будет моя жена, дети, внуки. Разумеется, я все оплачу. Прошу вас самостоятельно определить приемлемую сумму. Никоим образом не хотел обеспокоить вас своим письмом. Искренне ваш, Роджер В. Эпплтон».

Мисс Селф зачитала письмо вслух.

– Ну, – рявкнула она, – что вы на это скажете?!

Когда я не нашелся с ответом, она заговорила сама:

– Здесь что-то не так. Чую подвох. Кроме того, это противоречит одному из главных правил нашего Устава: сотрудник не общается с клиентом в свободное время. Я взяла эти правила не с потолка, они основаны на многолетнем опыте.

Нахмурившись, она постучала пальцем по письму.

– Что, по-вашему, на уме у этого человека? Partouze?[56] С участием жены?

Я как можно непринужденнее ответил:

– Ну, вреда-то не будет.

– Фот как?! – с укоризной воскликнула она. – Так вы еще и не против?! Вы хотите поехать?

– Если честно, мисс Селф, я совсем не прочь сменить обстановку. Год у меня был непростой.

Она разом проглотила двойную порцию кактусового сока, вздрогнула.

– Что ж, хорошо. Я напишу мистеру Эпплтону – скажу, чтобы заплатил пятьсот долларов. Ради такой суммы можно разок нарушить правило… Только обещайте, что непременно раскошелитесь на плащ.

Туз помахал мне рукой, когда я вошел в бар «Ритца». Было шесть вечера, и мне пришлось протискиваться к нему через многолюдный зал. В коктейльные часы бар забит публикой: здесь и лыжники, недавно вернувшиеся из отпуска в Альпах, и дорогие проститутки, что сидят парочками, коротая время за беседой в ожидании кивка от какого-нибудь немецкого или американского бизнесмена, и батальоны журналистов, пишущих для модных журналов, и торгаши-тряпичники с Седьмой авеню, слетевшиеся в Париж на показы летних коллекций; конечно, не обходится без роскошных старух с голубыми волосами – эти постоянные обитательницы отеля вечерами уютно устраиваются в креслах, потягивая обязательные «мартини» («Мой врач настаивает, очень полезно для кровообращения»), а потом отправляются в обеденный зал жевать при свечах в молчаливом уединении.

Не успел я сесть, как Туза позвали к телефону. Я хорошо его видел – телефон стоял в дальнем конце барной стойки. Иногда он шевелил губами, однако бо́льшую часть времени слушал и кивал. Не то чтобы я наблюдал за ним очень внимательно – в мыслях я все еще был наверху и любовался роскошными волосами Кейт Макклауд, ее сонной головкой, и зрелище это было столь пленительное, что возвращение Туза меня даже напугало.

– Звонила Кейт, – сообщил он с довольным видом, как мангуст, объевшийся мышами. – Хочет узнать, почему вы не попрощались.

– Она заснула.

У Туза есть странная привычка: он всегда носит в кармане брюк пригоршню спичек. Чиркнув одной о ноготь, он поднес пламя к кончику сигареты.

– Может, Кейт и не производит такого впечатления, но у нее громадный жизненный опыт. Инстинкты редко ее подводят. Вы ей очень понравились. И поэтому, – с широкой улыбкой объявил он, – я готов сделать вам весьма выгодное предложение. Кейт хочет, чтобы вы стали ее постоянным попутчиком. Она будет платить вам тысячу долларов в месяц, а также возьмет на себя все ваши траты, включая расходы на одежду и собственный автомобиль.

Я спросил:

– Зачем она вышла за Акселя Йегера?

Туз заморгал, как будто ждал от меня совсем другого ответа.

– Есть вопрос куда интереснее – зачем он на ней женился? Или еще интереснее: как она с ним познакомилась? Видите ли, Йегер – человек неуловимый. Я его ни разу не встречал, только видел на фотографиях папарацци: высокий, лет пятидесяти, с дуэльным шрамом во всю щеку, очень худой, почти дистрофик. Родом из Дюссельдорфа. Он унаследовал состояние деда, оружейного магната, и астрономически его приумножил. Фабрики по всей Германии, да что там, по всему миру! Он владеет нефтяными танкерами, нефтяными месторождениями в Техасе и на Аляске, самой крупной скотоводческой фермой в Бразилии – площадью более восьмисот квадратных миль, – изрядной долей Ирландии и Швейцарии (все богачи с запада Германии скупают земли в Ирландии и Швейцарии: думают там укрыться, если с неба опять начнут падать бомбы). Вполне вероятно, что Йегер – самый богатый человек в Германии, а то и в Европе. Он немец, но получил постоянный вид на жительство в Швейцарии – естественно, чтобы укрыться от налогов, – и теперь обязан шесть месяцев в году жить там. Боже, на какие только пытки не идут богачи ради лишнего пенни! Он живет в колоссальном – и колоссально безобразном – шато в трех милях от Санкт-Морица. Я не знаю ни одного человека, который бы там побывал. Кроме Кейт, конечно.

Насколько я могу судить, он был – и остается – убежденным католиком. По этой же причине Йегер двадцать семь лет хранил верность первой жене, до самой ее смерти – хотя она так и не родила ему наследника. Собственно, в этом и состоит суть дела: он всю жизнь мечтал о сыне, о продолжении династии. Но если так, почему он не женился на плодовитой немке из хорошей семьи, которая без труда заполнила бы детские комнаты его дворца здоровыми младенчиками? Такая умная soigné[57] красотка, как Кейт, – весьма странный выбор для чопорного аскета. И, если уж на то пошло, как ей мог понравиться такой человек? Уму непостижимо. Деньги тут ни при чем. Когда мы с Кейт только подружились, она говорила, что первый брак стал для нее огромной травмой и она никогда больше не выйдет замуж. Тем не менее через несколько месяцев Кейт добилась официальной аннуляции первого брака и вышла за Йегера, никому даже не рассказав о своем знакомстве с легендарным магнатом. Католическая церемония проходила в кафедральном соборе Дюссельдорфа. Через год на свет появился желанный наследник. Генрих Рейнхардт Йегер – Генни. А еще через год, даже меньше, ее вышвырнули из шато вместе со всеми пожитками. Мальчик остался у отца – впрочем, иногда – очень редко – она может его навещать.

– И причины ссоры вам неизвестны.

Туз в очередной раз чиркнул спичкой о ноготь и тут же задул пламя.

– Их размолвка – если это можно так назвать – осталась для всех такой же загадкой, как и сам брак. На несколько месяцев Кейт исчезла, и один знакомый врач шепнул мне по секрету, что она провела их в лозаннской клинике Нестле. Сама Кейт мне ничего не рассказывала, а у меня кишка тонка лезть к ней с расспросами. Полагаю, Коринн, ее помощница, должна все знать. Увы, когда речь заходит о мисс Кейт, Коринн нема, как истукан с острова Пасхи.

– Ну хорошо. А почему они не развелись?

– Видимо, опять-таки из-за религиозных чувств Йегера. Католические заморочки. Он никогда не пойдет на развод.

– Господи боже, но она-то может с ним развестись!

– Тогда он точно не подпустит ее к Генни.

– Сукин сын! Без колебаний засунул бы ему дробовик в зад и спустил курок. Мерзавец! Однако вы говорили, что Кейт в опасности. Чего она боится, не пойму?

– Она думает, что повод для опасений есть. Я тоже так думаю. И у нее не паранойя, Йегер действительно за ней шпионит – его агенты собирают информацию о каждом ее шаге, каждом поступке. Стоит ей сменить прокладку, Grand Seigneur[58] об этом узнает, не сомневайтесь. А теперь, – сказал Туз, щелкнув пальцами, – давайте выпьем. Для «дайкири» уже поздновато. Как насчет виски с содовой?

– Мне все равно.

– Официант, принесите нам два виски с содовой. Итак, вернемся к моему предложению: условия вас устраивают? Или дать вам пару дней на размышления?

– Не о чем тут размышлять. Я все решил.

Принесли напитки, и Туз поднял свой стакан.

– Так выпьем за это решение, каким бы оно ни было. Хотя не скрою: я очень рассчитываю на ваше согласие.

– Я согласен.

Он сразу успокоился.

– Вы просто дар свыше, П.Б.! Уверяю, не пожалеете! – Тут надо отметить, что за всю историю человечества было очень мало пророчеств, столь же далеких от истины.

– Да, я согласен. Но. Если он не хочет развода, то чего же он хочет?

– У меня есть теория. Да, всего лишь теория, и все же я уверен, что дело обстоит именно так – готов поставить на это последнюю фишку. Он хочет ее убить. – Туз позвенел кубиками льда в своем стакане. – Католицизм строго запрещает супругам разводиться, а Кейт представляет для Йегера угрозу, так как в любой момент может попытаться отсудить у него ребенка. Вот он и задумал ее убить, инсценировать какой-нибудь несчастный случай.

– Туз, да бросьте! Вы спятили. Либо вы спятили, либо он.

– В данном случае я убежден, что спятил он… Слушайте, а куда делась ваша собака? Я только сейчас заметил.

– Подарил ее леди с верхнего этажа.

– Так-так-так!.. Смотрю, она и впрямь произвела на вас впечатление.

Весь путь от населенных прустовскими призраками коридоров «Ритца» до хлипкого крысятника моего отеля (близ Северного вокзала) я проделал пешком. Настроение было приподнятое – наконец-то я больше не экспат-страдалец, не бессмысленный неудачник, а человек с целью в жизни, даже с миссией. В голове у меня, словно у какого-нибудь начинающего скаута перед первым походом с ночевкой, крутились мысли о приготовлениях. Во-первых, нужна одежда: рубашки, туфли, несколько приличных костюмов, ибо под ярким солнцем ни один предмет моего гардероба не выдержит никакой критики; во-вторых, оружие (завтра же куплю револьвер 38-го калибра и начну тренироваться в тире). Я шел быстро, но не из-за фирменной парижской сырости, продирающей до костей, – нет, мне хотелось как следует вымотаться и заснуть крепким сном без сновидений, как только голова коснется подушки. Так оно и произошло.

И все же сны я видел. Хорошо понимаю, почему психоаналитики дерут с пациентов такие деньги – кому в здравом уме захочется слушать невыносимо скучные россказни чужих людей о своих снах? Я все же рискну и расскажу, ибо через некоторое время сон мой сбылся до мельчайших подробностей. Сперва ничего не происходило, картинка с видом морского побережья – эдакий пейзаж Будена – не двигалась. На просторном пляже у аквамариновой воды неподвижные силуэты: мужчина, женщина, собака, мальчик. На женщине длинное платье из тонкой тафты – морской бриз слегка теребит подол; в руке она держит зеленый зонтик от солнца. На мужчине соломенная шляпа-канотье, на ребенке – матросский костюмчик. Наконец картинка крупным планом: женщина под зонтом – это Кейт Макклауд. А мужчина, который хочет взять ее за руку, – я сам. Вдруг мальчик хватает палку и бросает в волны; собака бежит ее доставать, а потом долго отряхивается, и в воздухе сверкают кристаллы морской воды.

Часть третья. Ужин в ресторане «Берег Басков»

Подслушано в ковбойском баре Росвелла, Нью-Мексико…

Первый ковбой. Здорово, Джед! Как делишки? Как себя чувствуешь?

Второй ковбой. Отлично! Лучше не бывает! Утром даже дрочить не пришлось, чтоб запустить сердечко.

– Carissimo![59] – воскликнула Айна. – Тебя-то мне и надо. Чуть не пришлось обедать одной, представляешь? Герцогиня в последний момент меня продинамила.

– Черная или Белая? – уточнил я.

– Белая, – ответила она, разворачивая меня к тротуару.

Белая Герцогиня – это Уоллис Виндзор, а Черная (как зовут ее друзья) – Перла Апфельдорф, бразильская жена южноафриканского бриллиантового магната, известного своими откровенно расистскими взглядами. Что же касается моей сведущей собеседницы, то была подлинная леди, во всех смыслах Женщина с большой буквы – леди Айна Кулбирт, американка, вышедшая замуж за владельца химических заводов из Великобритании. Высокая, выше большинства мужчин, веселая и бойкая бабенка, родившаяся и выросшая на ранчо в Монтане.

– Второй раз отменяет встречу! – пожаловалась Айна Кулбирт. – Якобы у нее крапивница. Или у герцога? Словом, у кого-то из них. Ладно, не важно. У меня забронирован столик в «Береге Басков». Пообедаем? Мне просто необходимо с кем-нибудь поговорить. И боже, какое счастье, что мне попался ты, Джонси!

«Берег Басков» расположился на Восточной Пятьдесят пятой улице, прямо напротив гостиницы «Сент-Реджис». В том же здании раньше находился «Павильон», основанный в 1940 году почтенным ресторатором Анри Суле. Месье Суле забросил свое детище из-за вражды с владельцем здания, покойным президентом «Коламбия пикчерз», похабным голливудским бандюганом по имени Гарри Кон (однажды тот прослышал, что Сэмми Дэвис-младший встречается с его белокурой звездой Ким Новак, и нанял киллера, чтобы тот позвонил Дэвису и сказал: «Слушай, Сэмбо, одного глаза у тебя уже нет. Хочешь остаться без второго?» На следующий день Дэвис женился на чернокожей хористке из Лас-Вегаса). Как и «Берег Басков», «Павильон» состоял из небольшой входной зоны, слева от которой располагался бар, а прямо, за высокой аркой, – просторный обеденный зал с мебелью, обитой красным плюшем. Бар и главный зал образовывали Гебриды, своего рода Эльбу, на которую Суле ссылал второсортную публику. Излюбленные клиенты, коих хозяин ресторана отбирал с неизменным snobbisme[60], ужинали в заставленной банкетками входной зоне – так было заведено во всех нью-йоркских элитных ресторанах – «Лафайетте», «Колонии», «Каравелле», «Лягушке». Столики для привилегированной публики стоят чуть ли не у самого входа, там жуткий сквозняк и ни о каком уединении говорить не приходится, но почему-то сам факт попадания (или непопадания) за такой столик становится в жизни светского карьериста подлинным моментом истины. Гарри Кона в «Павильоне» не уважали. Суле было плевать, что он голливудский воротила, а самое главное – владелец здания. Суле видел в нем обыкновенного торгаша (кем тот и был), нацепившего дорогой пиджак с подбитыми плечами, и неизменно сажал его в самом дальнем углу обеденного зала. Кон рвал и метал, матерился, снова и снова задирал арендную плату. В конце концов Суле не выдержал и переехал в куда более помпезные помещения «Ритц-тауэра». Однако не успел он там как следует обжиться, Гарри Кон внезапно отбросил коньки (когда журналист спросил Джерри Уолда, почему тот пришел на похороны, Джерри ответил: «Просто хотел убедиться, что гад подох»), и Суле, всегда с ностальгией вспоминавший родные пенаты, арендовал здание у новых владельцев. Второе его детище – по сути, тот же «Павильон», только еще более «не для всех» – получило название «Берег Басков».

Леди Айну, разумеется, усаживали за правильный столик – четвертый слева от входа. Причем ее встречал месье Суле собственной персоной – всегда отрешенный, розовый и лоснящийся, как марципановая свинка.

– Леди Кулбирт, – пробормотал он, окидывая свои владения придирчивым взглядом в поисках несвежей розы или нерасторопного официанта. – Леди Кулбирт… м-м… хорошо, хорошо… И лорд Кулбирт?… эм-м… Сегодня к безалкогольному меню у нас превосходное седло барашка…

Она бросила на меня мимолетный вопросительный взгляд и тут же сказала:

– Нам бы лучше алкогольное, а то обслужат слишком быстро. Несите что-нибудь мудреное, что будет готовиться целую вечность, а мы тем временем успеем надраться и побуянить. Например, суфле «Фюрстенберг». Сможете приготовить, месье Суле?

Хозяин ресторана цокнул – во-первых, он не любил, когда посетители притупляли вкусовые рецепторы алкоголем, а во-вторых:

– «Фюрстенберг» – это же наказание для повара! Сущее безобразие!

Должен сказать, что это еще и очень вкусно: в сырно-шпинатную пенку особым образом выпускают яйца-пашот, так что при контакте с вилкой суфле немедленно заливают теплые реки яичного желтка.

– Как раз безобразия мне и не хватает! – заявила Айна, и хозяин ресторана, едва тронув потный лоб краешком носового платка, сдался.

Потом Айна передумала пить коктейли.

– Давай отметим нашу встречу как положено!

Она заказала сомелье бутылочку «Кристал Редерер». Есть две марки шампанского, перед которыми не устоит даже человек, шампанского не пьющий (как, например, я): «Дом Периньон» и еще более восхитительный «Кристал». В бутылке из природно-окрашенного хрусталя заключен бледный огонь, ледяное пламя, столь колючее и сухое, что при проглатывании оно, кажется, мгновенно испаряется, сгорает на языке дотла, превращаясь в сладкий влажный прах.

– Увы, – сказала Айна, – у шампанского есть один серьезный недостаток: если регулярно хлестать его вместо воды, в желудке оседает какая-то кислота и изо рта начинает жутко вонять. Это неизлечимо, правда! Помнишь, как разило от бедного Артуро, царствие ему небесное? И Коул обожал шампанское. Боже, как я скучаю по Коулу, хоть он на старости лет и тронулся умом… Я тебе рассказывала историю про Коула и жеребца-сомелье? Забыла, где он работал… Точно не здесь и не в «Павильоне»… Может, в «Колонии»? Странно, я так хорошо его помню – жгучий итальянец, подтянутый, смуглый, с лоснящимися волосами и безумно сексапильным подбородком, а вот где он работал – запамятовала. Приехал он с юга Италии, за что его прозвали Дикси, и сразу умудрился обрюхатить Тедди Уайтстоун. Билл Уайтстоун самолично сделал ей аборт, решив, что ребенок его. Может, так оно и было… Все равно, если хочешь знать мое мнение, это как-то противоестественно: чтобы врач делал аборт собственной жене. Тедди Уайтстоун была не одна такая: за Дикси целая очередь девиц выстроилась, и все строчили ему любовные записочки. Коул подошел к делу творчески: пригласил Дикси к себе домой под предлогом, что ему якобы нужен совет по устройству нового винного погреба. Это Коулу-то! Да он знал о вине столько, что итальяшке и не снилось! В общем, сели они на диванчик – очаровательный замшевый диван, созданный по специальному заказу Билли Болдуином, – непринужденно о чем-то заговорили, и вдруг Коул поцеловал Дикси в щеку! Тот улыбнулся и говорит: «Это будет стоить вам пятьсот долларов, мистер Портер». Коул только засмеялся и положил руку ему на бедро. «А это будет стоить вам тысячу долларов, мистер Портер». Сообразив, что кусок пиццы не шутит, Коул расстегнул ему ширинку, достал прибор, потряс его и спросил: «Ну а это сколько стоит?» Дикси ответил: «Две тысячи долларов». Тогда Коул выписал чек и вручил его итальяшке со словами: «Мисс Отис очень сожалеет, но сегодня она не может с нами отужинать. А теперь убирайся вон».

«Кристал» разлили по бокалам, и Айна тут же сняла пробу.

– Плохо охладили. Но а-а-ах! – Еще глоток. – Как я скучаю по Коулу! И по Говарду Стерджису. Даже по Папе – все-таки он написал про меня в «Зеленых холмах Африки». И по дяде Уилли. На прошлой неделе в Лондоне я была на вечеринке у Дрю Хайнц, и меня посадили рядом с принцессой Маргарет. Матушка у нее прелесть, зато остальная семейка!.. Хотя, глядишь, из принца Чарльза еще выйдет толк. Но в целом все эти августейшие особы считают, что люди делятся на три категории: цветные, белые и королевская семья. В общем, я там чуть не заснула, принцесса – жуткая зануда, и вдруг она ни с того ни с сего как скажет: «Все-таки я поняла, что не люблю голубых!» Реплика весьма неожиданная – чья бы корова мычала! Помнишь шуточку про то, кому какой матрос нравится? Я, значит, опускаю глаза а-ля Джейн Остин и отвечаю: «Боюсь, мадам, в таком случае вас ждет очень одинокая старость». Видел бы ты ее лицо!.. Я думала, она меня превратит в тыкву.

Леди Кулбирт вещала в нехарактерной для себя манере, сварливо и сбивчиво, будто сломя голову убегала от необходимости признания, которое и хотела, и не хотела сделать. Мысленно я пустился бродить по залу. За столиком наискосок от нашего сидели две женщины, с которыми я познакомился минувшим летом в Саутгемптоне. Хотя встреча была ничем не примечательная, я все же думал, что они меня узнают – Глория Вандербильт ди Чикко Стоковски Люмет Купер и ее подруга детства Кэрол Маркус Сароян Сароян (за Уильяма она выходила дважды!) Маттау. Им было за тридцать, но обе выглядели так, словно еще совсем недавно ловили воздушные шарики в клубе «Аист».

– Что можно сказать женщине, – спросила миссис Маттау у миссис Купер, – которая потеряла хорошего любовника, весит двести фунтов[61] и вот-вот заработает себе нервный срыв? Она уже месяц не вылезает из постели! И белье, похоже, не меняет. Послушай, что сказала я: «Морин, со мной и похуже истории случались. Помню, было время, когда я воровала снотворное из чужих аптечек – хотела набрать побольше пилюль и отравиться. По уши увязла в долгах…»

– Милая, – обомлела миссис Купер, – почему же ты не пришла ко мне?!

– Потому что ты богатая. Куда проще брать в долг у бедных.

– Милая…

Миссис Маттау продолжала:

– Так вот, я ей говорю: «Ты знаешь, что я сделала, Морин? Хотя у меня не было ни цента за душой, я завела себе камеристку. Тут же откуда-то появились деньги, я стала иначе выглядеть и одеваться, почувствовала себя ухоженной и нужной. Так что на твоем месте, Морин, я бы влезла в долги и наняла какую-нибудь очень дорогую девицу, которая будет набирать тебе ванну и заправлять постель». Кстати, ты была на вечеринке у Логанов?

– Заехала на часок.

– Ну и как?

– Для тех, кто никогда не бывал на вечеринках, – великолепно.

– Я тоже хотела пойти, но ты же знаешь Уолтера. В жизни не думала, что выйду замуж за актера. Ладно замуж, но чтобы по любви?! И вот, пожалуйста, сколько лет я с Уолтером и до сих пор превращаюсь в фурию, стоит ему заглядеться на какую-нибудь вертихвостку. Ты видела эту новенькую шведскую потаскуху, Карен как-бишь-ее?

– Которая снялась в очередном шпионском фильме?

– Да-да. Смазливая такая. Когда ее фотографируют по титьки – просто богиня. А ноги у нее как столбы. Просто слоновьи ноги! Раз мы с ней пересеклись у Уидмарксов, она без конца строила глазки моему Уолтеру и мычала что-то нечленораздельное… Терпела я, терпела, а как услышала его вопрос: «Сколько вам лет, Карен?» – так и ляпнула: «Господи, Уолтер, это же просто: отруби ей ноги и посчитай годовые кольца!»

– Да ты что, Кэрол?! Прямо так и сказала?

– За мной не заржавеет, ты ведь знаешь.

– Она тебя слышала?

– Я очень удивлюсь, если нет.

Миссис Маттау извлекла из сумочки гребень и принялась расчесывать свои длинные и белые, как у альбиноски, волосы – еще один пережиток давней поры ее светского дебюта. Тогда, во время Второй мировой, она с compères[62] – Глорией, Деточкой, Уной и Джинкс – устраивались на мягких диванах «Эль Морокко» и без устали чесали свои локоны в стиле Вероники Лейк.

– Утром я получила письмо от Уны, – сказала миссис Маттау.

– Я тоже, – кивнула миссис Купер.

– Тогда ты уже знаешь, что они опять ждут ребенка.

– Я догадывалась. У меня прямо нюх на такие вещи.

– Повезло этому мерзавцу Чарли! – воскликнула миссис Маттау.

– Конечно, Уна способна осчастливить любого мужчину.

– Чушь. Уне только гениев подавай. До встречи с Чаплином она хотела выйти замуж за Орсона Уэллса… а ей тогда и семнадцати не было! Именно Орсон познакомил ее с Чарли, сказав: «Я знаю, кто тебе нужен! Он богат, он гений, и ему как нельзя лучше подойдет такая славная прилежная дочурка».

Миссис Купер задумалась.

– Если бы Уна не вышла за Чарли, я бы, наверное, не вышла за Леопольда.

– Если бы Уна не вышла за Чарли, а ты бы не вышла за Леопольда, я бы не вышла за Билла Сарояна. Дважды.

Обе засмеялись – озорной, великолепно исполненный дуэт. Хотя внешне они мало походили друг на друга (миссис Маттау была ослепительно белокурая и пушистая, как гардения, даже белее Джин Харлоу, а миссис Купер – с глазами цвета бренди и ямочками на щеках – излучала темное сияние, особенно заметное в те моменты, когда на ее пухлых негритянских губах сверкала улыбка), любой бы заметил, что они одного поля ягоды – очаровательно безмозглые авантюристки.

Миссис Маттау вдруг спросила:

– А помнишь Сэлинджера?

– Сэлинджера?..

– Который написал «Хорошо ловится рыбка-бананка».

– «Фрэнни и Зуи».

– А-ха. Помнишь его или нет?

Миссис Купер задумалась, надула губки – нет, она не помнила.

– Мы тогда еще учились в «Брэрли», Уна даже с Орсоном не успела познакомиться. У нее появился таинственный воздыхатель, молодой еврейский юноша с Парк-авеню, Джерри Сэлинджер. Он мечтал быть писателем и слал ей из армии длинные десятистраничные письма – такие любовные эссе, очень милые, проникновенные. Такие нежные, что даже чересчур. Уна мне их зачитывала и спросила однажды, что я о нем думаю. «Наверное, он плакса», – говорю. Тогда она уточнила, что ее интересует другое – гениален он, талантлив или попросту глуп? «И талантлив, и глуп», – сказала я. А потом, много лет спустя я прочитала «Над пропастью во ржи» и поняла, что это тот самый Джерри… Но осталась при своем мнении.

– Не знаю ни одной странной истории о Сэлинджере, – заявила миссис Купер.

– А я только странное и знаю. По крайней мере, он не заурядный еврейский юноша с Парк-авеню, это точно.

– А, вспомнила – не совсем про него, а про его приятеля, который гостил у него в Нью-Гемпшире. Он ведь там живет? В какой-то глухомани, на ферме, да? В общем, был февраль, жуткий мороз. Однажды утром приятель Сэлинджера вдруг пропал. Ни в спальне, ни в других комнатах его не оказалось. В конце концов парня нашли в лесной чаще – лежал прямо в снегу, закутанный в одеяло и с пустой бутылкой виски в руке. Он покончил с собой: сидел в снегу и пил виски до тех пор, пока не уснул и не замерз до смерти.

Через некоторое время миссис Маттау проронила:

– Да уж, действительно странная история. Наверное, ему было хорошо – внутри горячо от виски, а снаружи ясная морозная ночь… Почему он так поступил?

– Подробностей не знаю, – ответила миссис Купер.

Тут у их столика остановился выходивший из ресторана напыщенный, чернявый, лысеющий господин, чем-то похожий на Чаплина. Посмотрев на миссис Купер заинтересованно, весело и немного свирепо, он наконец поздоровался:

– Здравствуй, Глория.

Она улыбнулась.

– Привет, милый.

Ее веки слегка затрепетали от судорожных попыток припомнить, кто это такой, но тут он обратился к ее подруге:

– Привет, Кэрол. Как ты, куколка?

Та, конечно, сразу его узнала.

– Привет-привет. Все еще живешь в Испании?

Господин кивнул, потом вновь перевел взгляд на миссис Купер.

– Глория, ты прекрасна, как никогда. Стала еще краше. Увидимся…

Он помахал и вышел.

Миссис Купер проводила его хмурым взглядом.

Наконец миссис Маттау не выдержала:

– Ты его не узнала?!

– Н-нет.

– Ох, что с нами делает жизнь!.. Правда, это так грустно. Ты совсем-совсем, ни капельки его не узнала?

– Лицо смутно знакомое… будто мы с ним виделись в прошлой жизни. Или во сне.

– Ну уж нет, не во сне!

– Кэрол, прекрати. Кто он такой?

– Когда-то ты была о нем очень высокого мнения. Стряпала для него, носки ему стирала… – Миссис Купер распахнула глаза. – А пока он служил, ездила с ним по гарнизонам, жила в нищете, ютилась в комнатах с жуткой мебелью…

– Нет!

– Да.

– Нет.

– Да, Глория. Это был твой первый муж.

– Неужели… Пэт ди Чикко?!

– Ах, голубушка, давай не будем об этом. В конце концов, ты его больше двадцати лет не видела. Ты была ребенком. Постой, это же Джеки Кеннеди! – внезапно сменила тему миссис Маттау.

Тут и моя спутница, леди Айна, опомнилась:

– В этих очках я совсем слепая… Не миссис ли Кеннеди только что вошла в ресторан? С сестрой, да?

Да, это были они; сестру я узнал, потому что она училась вместе с Кейт Макклауд, а мы с Кейт однажды побывали на яхте Эбнера Дастина во время Севильской апрельской ярмарки, где Ли с нами пообедала, после чего мы все отправились кататься на водных лыжах. Я потом часто ее вспоминал: безупречное, золотисто-смуглое, сверкающее тело девушки в белом купальнике, мягкое шипение белых лыж по водной глади, золотисто-каштановые волосы, взмывающие за ее спиной на крутых виражах. Словом, мне было очень приятно вновь повидать Ли. Та поздоровалась с леди Айной:

– А я, между прочим, летела с тобой в одном самолете из Лондона! Но не решилась потревожить твой сон, ты так мило спала, – а потом приметила и меня: – Ух ты, привет, Джонси! – воскликнула она теплым сипловатым голосом, от которого ее тело как будто слегка вибрировало. – Солнечный ожог сошел? Я ведь предупреждала!

Она перестала смеяться, как только присела на банкетку рядом с сестрой: они склонили головы друг к дружке и принялись заговорщицки перешептываться. Удивительно, насколько они были похожи, притом что одинаковыми у них были только широко расставленные глаза, голос и некоторые жесты, в частности – привычка внимательно смотреть в глаза собеседнику и гипнотически-сочувственно кивать.

Леди Айна заметила:

– Сразу видно, эти девицы в свое время сумели обстряпать пару крупных дел. Многие их на дух не переносят, особенно женщины, и это понятно: они сами женщин не любят и почти ни об одной доброго слова не скажут, зато к мужчинам нашли подход, эдакие западные гейши – умеют сберечь мужскую тайну и дать избраннику почувствовать собственную значимость. Будь я мужчиной, я бы и сама втрескалась в Ли: она чудесно слеплена, словно танагрская статуэтка, и женственна без жеманства. Одна из немногих моих знакомых, которые умеют быть одновременно приветливы и чистосердечны – обычно одно исключает другое. Джеки… Джеки – это совсем другая история. Весьма фотогенична, не спорю, но ей не хватает утонченности. Вся она какая-то… чересчур.

Я вспомнил вечер, когда мы с Кейт Макклауд и всей честной компанией ходили в Гарлемский бальный зал на трансвеститский конкурс красоты. Сотни юных «королев» в самодельных платьях рассекали по подиуму под невообразимые вопли саксофонов: кассиры бруклинских супермаркетов, курьеры с Уолл-стрит, чернокожие посудомойщики, пуэрториканские официанты в шелках и феерических нарядах, хористы, банковские служащие и ирландцы-лифтеры в образах Мэрилин Монро, Одри Хепберн и Джеки Кеннеди. Именно Джеки пользовалась у них наибольшей популярностью: больше дюжины парней, включая победителя, изобразили ее высокую прическу с начесом, крылатые брови, бледно накрашенные пухлые губы. В жизни она произвела на меня похожее впечатление – не настоящая женщина, а искусная пародия на миссис Кеннеди.

Я поделился этой мыслью с Айной, и она кивнула.

– Да-да, вот это я и имела в виду под «чересчур». – И тут же спросила: – А ты знаешь Розиту Уинстон? Славная тетка. Наполовину чероки, по-моему. Несколько лет назад у нее был инсульт, и теперь она не может говорить. Вернее, может произнести только одно слово. Такое, кстати, часто случается с инсультниками: в их распоряжении остается одно-единственное словцо. Розита говорит – «Красиво». Действительно, она всегда любила красивые вещи. Я это к чему вспомнила: со стариком Джо Кеннеди недавно случилась похожая история, но его словцо – «Твоюмать!».

Айна жестом попросила официанта налить ей шампанского.

– Я тебе рассказывала, как он на меня напал? Мне было восемнадцать, я приехала в гости к его дочке Кик…

И вновь мой взгляд принялся блуждать по залу, натыкаясь en passant[63] на разных людей: вот синебородый торговец лифчиками с Седьмой авеню пытается закадрить тайного гомика – редактора «Нью-Йорк таймс»; а вот Диана Вриланд, редакторша «Вог», напомаженная и разукрашенная, точно павлин, в компании престарелого Менбоше, напоминающего предмет неброской роскоши – быть может, редкую серую жемчужину. Еще я приметил миссис Уильям С. Пэйли с сестрой, миссис Джон Хэй Уитни. По соседству с ними сидели неизвестные мне люди: женщина лет сорока – сорока пяти, не красавица, но в превосходном коричневом костюме «Баленсиага» с брошью из коньячных бриллиантов на лацкане. Ее спутник был значительно моложе – лет двадцати с небольшим, крепкий загорелый Аполлон, явно все лето рассекавший на яхте просторы Атлантического океана. Сын? Вряд ли, и вот почему: он закурил, передал ей сигарету, и они многозначительно соприкоснулись пальцами, а потом и вовсе взялись за руки.

– …старый хрен пробрался в мою спальню. Было часов шесть утра – прекрасное время, если хочешь застать кого-то врасплох, в полной отключке. Когда я проснулась, он уже одной рукой зажал мне рот, а другой лапал все что ни попадя. Нет, ты только подумай, какая неслыханная наглость – пристал ко мне в собственном доме, за стенкой родня спит! Все мужики Кеннеди одинаковые: им, как кобелям, надо пометить каждый столб в округе. Отдам старику должное: когда он понял, что орать я не стану, в его глазах вспыхнула такая благодарность…

Женщина и юный покоритель морей не разговаривали. Они молча держались за руки, он улыбнулся, и она тотчас ответила ему улыбкой.

– А потом, представь себе, всю дорогу делал вид, что ничего не произошло – ни разу не подмигнул, не кивнул, только знай строил из себя добренького папашу. Как коварно и жестоко с его стороны! Все же он меня поимел, и я даже сделала вид, что мне понравилось: мог бы отблагодарить, хоть безделушку какую подарить или портсигар… – Айна заметила, что я отвлекся, и тоже перевела взгляд на странную парочку. – Знаешь их историю?

– Нет, – ответил я, – но чувствую, что история любопытная.

– Да, только ты не то подумал. Дядя Уилли нашел бы этой истории славное применение, да и Генри Джеймс… у Джеймса вышло бы даже лучше, чем у дяди Уилли, потому что дядя Уилли обязательно приврал бы и ради киношных сборов сделал бы Дельфину и Бобби любовниками.

Так-так, про Дельфину Остин из Детройта я читал в колонках светской хроники – богатая наследница, жена одного из псевдомраморных столпов, на которых зиждилось нью-йоркское клубное общество. А Бобби, ее нынешний спутник, еврей и сын гостиничного магната С. Л. Л. Семененко, первый муж кинозвездульки со странностями, которая развелась с сыном, чтобы выйти за отца (и с которой отец потом развелся, застав женушку в постели с немецкой… овчаркой. Серьезно, я не шучу!).

Если верить леди Айне, Дельфина Остин и Бобби Семененко были неразлучны уже около года: каждый день они обедали в «Береге Басков», «Лютеции» и «Орленке», а зимой отправлялись в Гштад и Лифорд Кей, где демонстративно катались на лыжах и плавали у всех на виду – ведь в их дружбе не было даже намека на курортный роман. Скорее, по ее мотивам можно было снять душещипательную киношку вроде «Победить темноту» со старухой Бетт Дэвис в главной роли, только для двух «звезд»: они оба умирали от лейкемии.

– Нет, серьезно! Пожилая светская львица и юный красавец путешествуют вместе, и их неотступный спутник – сама смерть. История под стать Генри Джеймсу, тебе не кажется? Или дяде Уилли.

– Нет. Для Джеймса она слишком слащавая, и недостаточно слащавая – для Моэма.

– Ладно, уж про миссис Хопкинс-то можно написать роман!

– Про кого?

– А вон она стоит, – сказала Айна Кулбирт.

Ах эта миссис Хопкинс! Рыжая бестия в черном: в черной шляпе с вуалеткой, черном костюме «Менбоше», черных крокодиловых туфлях и с черной крокодиловой сумочкой в руках. Она вошла и что-то зашептала на ухо месье Суле (тот, склонив голову набок, слушал), и вдруг зашептали все посетители ресторана. Удивительно, что подобной реакции у публики не вызвало даже появление миссис Кеннеди с сестрой, не говоря уж о Лорен Бэколл, Катарине Корнелл и Клэр Бот Люс. Миссис Хопкинс была une autre chose[64]: сенсацией, способной вскружить голову самому учтивому посетителю «Берега Басков». Люди даже не пытались скрыть потрясение, когда она, опустив голову, быстро зашагала к своему столику, где ее уже ждал католический священник из разряда высоколобых недоедающих клерикалов – а-ля отец Дарси. Такие наиболее гармонично смотрятся за пределами церковных стен: в дорогих ресторанах, за одним столиком с богатыми и знаменитыми, в стратосфере роз и шампанского.

– Лишь Энн Хопкинс могла такое придумать, – сказала леди Айна. – Столь нагло выставлять напоказ, что находится в «духовном поиске»! Да уж, шлюху только могила исправит.

– Вроде это был несчастный случай, нет?..

– Вылезай из окопов, мальчик, война кончилась!.. Какой там несчастный случай, бог с тобой! Она убила Дэвида – умышленно и преднамеренно. Она самая настоящая убийца. И полиция об этом знает.

– Почему же ее до сих пор не посадили?

– Потому что так решила ее семья. Семья Дэвида. Дело было в Ньюпорте, а там всем заправляет ее свекровь, старуха Хопкинс. Ты ведь знаешь мать Дэвида, Хильду Хопкинс?

– Видел однажды в Саутгемптоне. Она покупала себе теннисные туфли. Помню, еще подивился, на кой черт восьмидесятилетней старухе теннисные туфли. Она была похожа на… богиню, только очень старую.

– Она и есть богиня. Потому-то убийство и сошло с рук Энн Хопкинс. Ее свекровь – богиня Род-Айленда. И святая.

Энн Хопкинс подняла вуалетку и теперь перешептывалась со священником, а тот в подобострастном трансе прикладывал к истощенным синим губам бокал с «гибсон-мартини».

– Но почему непременно убийство? Если верить газетам, это вполне мог быть несчастный случай. Насколько я помню, они вернулись со званого ужина в Уотч-хилле и легли спать в отдельных комнатах. Вроде бы в тех краях как раз орудовала шайка грабителей. Энн на всякий случай держала у кровати заряженный дробовик, и когда среди ночи дверь в ее спальню открылась, она с испугу пальнула в злоумышленника. Только им оказался ее муж. Дэвид Хопкинс. Она пустила ему пулю в лоб.

– Да, это ее версия. Так говорил ее адвокат, полиция, да и газеты… даже «Таймс»! На самом деле все было иначе. – Набрав в легкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, Айна затараторила: – Однажды в город приехала юная рыжеволосая убийца родом из Уилинга или Логана – словом, с запада Виргинии. Было ей восемнадцать лет, она росла в богом забытой глуши и уже успела выскочить замуж и развестись; а может, и это вранье. Она якобы вышла за морпеха, а через пару месяцев получила развод – на том основании, что муж пропал без вести (запомни это обстоятельство, оно еще сыграет роль в нашей истории). Ее звали Энн Катлер, и она была копией Бетти Грейбл, только со злобной физиономией. Работала она девочкой по вызову, а ее сутенером был старший коридорный из «Уолдорфа». Несколько лет Энн копила деньги, брала уроки вокала, танцев и в итоге стала любимой подстилкой одного стряпчего, работавшего на Фрэнки Костелло. Он все время водил ее в «Эль Морокко». Дело было в войну – 1943 год на дворе, – и в «Элмере» тогда вечно собирались гангстеры и военные. Однажды туда забрел обыкновенный морпех, только на самом деле не такой уж обыкновенный: его папаша оказался одним из богатейших людей на Восточном побережье – и пуританином, каких поискать. Дэвид был очень мил и хорош собой, но в сущности мало чем отличался от старика Хопкинса, такой же протестант с анальной фиксацией. Прижимистый. Непьющий. Словом, даже близко не светский лев. Вот он появляется в «Элмере» – молодой, озабоченный, слегка укуренный. Его узнал один прихвостень Уинчелла: купил пареньку выпить и сказал, что запросто устроит ему свидание с любой бабой из зала. Выбирай, мол, какую хочешь. И бедолага Дэвид сказал, что рыжая курносая штучка с большими сиськами его вполне устроит. Ну, прихвостень Уинчелла черкнул ей записку, и на закате малыш Дэвид уже корчился в искусных объятьях Клеопатры.

Для Дэвида, разумеется, это был первый сексуальный опыт – детская возня с одноклассницами не в счет. Ему сорвало крышу. И немудрено: я знаю одного великовозрастного богатея, которому точно так же сорвало крышу на почве Энн Хопкинс. Она подошла к делу с умом: сразу поняла, что Дэвид – крупная рыба, даром что молодой и зеленый. Энн бросила прежнее занятие и устроилась продавщицей нижнего белья в «Сакс». Ни о чем не просила, от подарков дороже сумочки гордо отказывалась и, пока он служил на флоте, каждый день строчила ему письма – милые уютные записочки, невинные, как приданое для новорожденного. Вообще-то она в самом деле залетела, и папашей в самом деле был Дэвид. Только она ни слова ему не сказала, пока он не приехал в очередную увольнительную и не обнаружил любимую на четвертом месяце беременности. Вот тут-то она впервые совершила смертоносный élan[65], отличающий по-настоящему опасных подколодных змей от мелких охотниц за цыплятами: заявила, что не хочет выходить за него замуж, никогда и на за что на свете не станет его женой, поскольку не желает вести такой образ жизни, какой ведут Хопкинсы, у нее для этого нет ни соответствующей родословной, ни душевных возможностей. Единственное, о чем она смеет просить: не оставлять ребенка без куска хлеба. Дэвид поартачился немного, однако, конечно, в душе обрадовался, хотя ему в любом случае пришлось бы идти с повинной к отцу, так как своих денег у него не было.

И тогда Энн совершила свой самый хитрый маневр. Она давно уже проведала все про родителей Дэвида, а тут возьми и скажи: «Дэвид, у меня только одна просьба: я бы хотела познакомиться с твоей семьей. Своей у меня никогда не было, и так радостно знать, что ребенок сможет хотя бы иногда общаться с бабушкой и дедушкой. Глядишь, и они порадуются». C’est très joli, très diabolique, non?[66] И это сработало. Конечно, старика Хопкинса на мякине не проведешь: он сразу сказал, что Энн шлюха и не получит от него ни цента. А вот Хильда Хопкинс клюнула на роскошные рыжие волосы и лживые голубые глазки, на всю эту лапшу про несчастную девочку со спичками, которую щедро вешала ей на уши Энн. Поскольку Дэвид был старшим сыном и Хильде не терпелось понянчить внуков, она сделала ровно то, на что рассчитывала Энн: уломала Дэвида жениться на ней, а мужа уговорила если не благословить их брак, то хотя бы не запрещать. Некоторое время казалось, что миссис Хопкинс поступила мудро: каждый год Энн исправно рожала ей внуков и в итоге родила троих – двух девочек и одного мальчика. Все премудрости жизни в высшем обществе она схватывала на лету: шла напролом, не глядя на скоростные ограничения. Надо отдать ей должное: самое главное она усвоила. Научилась ездить верхом и стала чуть ли не самой завзятой лошадницей Ньюпорта. Изучала французский, обзавелась французом-дворецким и вела кампанию по попаданию в список Самых Стильных, регулярно обедая с Элеонорой Ламберт и приглашая ее в гости на выходные. Разбиралась в мебели и тканях – с подачи сестры Пэриш и Билли Болдуина; к ней с удовольствием захаживал на чай Генри Гельдцалер (на чай! к Энн Катлер! Господи!) и вел беседы о современной живописи.

В конечном счете решающим элементом ее успеха – помимо того что она вышла за отпрыска уважаемого ньюпортского семейства – стала герцогиня. Энн своим умом дошла до истины, известной лишь самым прожженным карьеристам: если хочешь без труда и невзгод выбраться со дна на поверхность, вернейший способ – найти себе акулу и пристроиться к ней, как делают рыбы-прилипалы. Такая стратегия одинаково хорошо сработает и в замшелом Кеокуке, где неглупо будет обрабатывать какую-нибудь местную миссис Форд, и в Дейтройте, где можно попытать удачи с миссис Форд настоящей, и в Париже, и в Риме. Но зачем Энн, ставшей членом семьи Хопкинсов и невесткой знаменитой Хильды Хопкинс, понадобилась еще и герцогиня? Просто ей хотелось заручиться поддержкой человека с якобы высокими стандартами, чья международная слава раз и навсегда заткнет глотки хохочущим гиенам. Герцогиня идеально подходила на эту роль. Она, видишь ли, всегда была падка на лесть богатых фрейлин, готовых оплачивать ее счета в ресторанах. Вряд ли герцогиня сама хоть раз заплатила по счету… Впрочем, не суть. Она из кого угодно сделает конфетку. А еще она принадлежит к редкой породе женщин, умеющих искренне дружить с женщинами. Безусловно, она стала прекрасной подругой для Энн Хопкинс. Сама будучи завзятой авантюристкой, она, разумеется, сразу разглядела авантюристку в Энн, однако ей пришлась по душе мысль о том, чтобы навести лоск на эту голубоглазую картежницу и затем пустить ее в оборот. Вскоре юная миссис Хопкинс приобрела скандальную известность – только лоска, увы, у нее не прибавилось. Отцом ее второй дочери стал Фон Портаго (по крайней мере, так говорят, и с виду она в самом деле espagnole[67]); словом, Энн Хопкинс гнала вперед, как на Гран-при «Формулы-1».

Однажды летом они с Дэвидом сняли дом на Кап-Ферра (Энн пыталась втереться в доверие к дяде Уилли, даже научилась превосходно играть в бридж; дядя Уилли заявил, что с удовольствием написал бы о такой женщине книгу, но за карточный стол ее не пустит). Все половозрелые мужские особи от Ниццы до Монте-Карло знали ее как Мадам Мармелад – на petit déjeuner[68] она любила разгоряченный член, смазанный фирменным апельсиновым мармеладом «Данди». Впрочем, говорят, на самом деле она предпочитает клубничный. Дэвид не понимал всего ужаса и глубины ее грехопадения, но, безусловно, был очень несчастен и через некоторое время влюбился в ту, кого с самого начала прочили ему в жены, – в свою троюродную сестру Мэри Кендалл, не красавицу, зато разумную и обаятельную девушку, искренне его любившую. Та расторгла помолвку с Тедди Бедфордом, когда Дэвид позвал ее замуж. Только бы теперь развестись! Что ж, он вполне мог развестись, это обошлось бы ему – по подсчетам Энн – в каких-то пять миллионов долларов за вычетом налогов. Однако Дэвид по-прежнему не имел собственных денег, а мистер Хопкинс в ответ на просьбу сына сказал «Никогда!»: он ведь предупреждал, что Энн – порченый товар, но Дэвид его не послушал и пусть теперь несет этот крест, а мистер Хопкинс, пока жив, не купит шлюхе даже жетончик в метро. Тогда Дэвид нанял частного детектива, и через полгода в его распоряжении было столько улик – включая поляроидные снимки, на которых Энн имели во все щели два жокея из Саратоги, – что хватило бы на приличный тюремный срок, не то что на развод. Когда Дэвид поставил жену перед фактом, она только рассмеялась и заявила, что папенька никогда не позволит ему предъявить эту грязь в суде. Конечно, она была права. Интересный вышел разговор у папы с сыном: мистер Хопкинс сказал, что, учитывая обстоятельства, Дэвид может даже убить жену, а вот развестись с ней и тем самым вывалить на потребу прессе столько дерьма – нет, не может.

Тут на его частного детектива нашло вдохновение – не случись этого, Дэвид сейчас был бы жив. Детективу пришла мысль скататься на вотчину Катлеров в Западную Виргинию – или в Кентукки? – и опросить родственников, которые не получали от Энн никаких весточек с тех пор, как она укатила в Нью-Йорк, и ничего не знали о ее новой инкарнации в качестве великосветской миссис Дэвид Хопкинс: они помнили только миссис Билли Джо Барнс, жену деревенского морпеха. Детектив получил в местной администрации копию свидетельства о браке, а потом разыскал и самого Билли Джо Барнса – тот работал авиационным механиком в Сан-Диего – и уговорил его подписать такую бумагу: «Я, такой-то, состою в законном браке с Энн Катлер, не разводился, повторно не женился. Приехав из Окинавы, обнаружил, что жена исчезла; насколько мне известно, она по-прежнему миссис Билли Джо Барнс». Конечно, так и было! – даже умнейшие преступники не застрахованы от элементарной человеческой глупости. Словом, Дэвид выложил все это перед Энн и сказал: «Чтобы никаких больше миллионных ультиматумов, мы с тобой вообще не состоим в браке!» И тогда она задумала его убить: решение пришло инстинктивно, на генетическом уровне. В ней заговорила неумолимая нищая шлюха, и плевать, что Хопкинсы устроили бы «развод» в лучшем виде и платили бы ей солидные алименты. Если убить Дэвида сейчас и выйти сухой из воды, то она и ее дети в итоге унаследуют состояние Хопкинсов, а вот если он женится на Мэри Кендалл и создаст новую семью, этому не бывать.

Она сделала вид, что уступила. Мол, твоя взяла, Дэвид, ты поймал меня с поличным. Но не мог бы ты хотя бы месяцок пожить со мной, пока я не улажу все дела? Он согласился, идиот, и Энн тут же начала сочинять легенду о грабителе: дважды звонила в полицию с сообщением о подозрительном типе на их территории, подняла на уши всех слуг и бо́льшую часть соседей. Те в самом деле поверили, что в городе орудует шайка грабителей: кто-то – не иначе как вор – взломал дверь дома Нини Уолкотт. Теперь даже Нини считает, что это сделала сама Энн. Если ты следил за расследованием, то наверняка помнишь: в ночь убийства супруги вернулись именно от Уолкоттов. Те устраивали танцульки по случаю Дня труда, пригласили пятьдесят человек. Среди них была и я, сидела прямо рядом с Дэвидом. Вид у него был довольный, благостный, он всем улыбался – наверняка мечтал о том, как избавится от стервы-жены и женится на кузине Мэри. А Энн была в светло-зеленом платье и сама почти зеленая от напряжения – без конца твердила о шайке грабителей и дробовике, с которым она теперь спит. В «Таймс» написали, что Дэвид и Энн уехали домой вскоре после полуночи. Слуги разъехались на выходной, дети гостили у бабушки с дедушкой в Бар-Харборе; муж и жена разошлись по своим спальням. А дальше версия Энн гласит: через полчаса ее разбудил звук открывшейся двери. На пороге стоял грабитель! Тут же она схватила дробовик, прямо в темноте пальнула в злоумышленника и только потом включила свет. О горе, на полу в коридоре лежал мертвый Дэвид! Вот только полиция нашла его не там. Потому что и умер он иначе. Полиция нашла обнаженное тело Дэвида в душе, вода еще текла, а стеклянная дверца разлетелась вдребезги от пуль.

– Иными словами… – начал я.

– Иными словами, – подхватила Айна, но на минуту умолкла: под надзором потеющего месье Суле повар подавал нам суфле «Фюрстенберг», – Энн врет как сивый мерин. Сразу по возвращении из гостей, когда Дэвид пошел в душ, она взяла дробовик и выстрелила в него прямо сквозь стеклянную дверцу. Возможно, сперва она думала наврать полиции, будто грабитель украл ее дробовик и застрелил из него мужа. В таком случае почему она не вызвала «Скорую», полицию? Первым делом она позвонила адвокату. Да-да. И тот уже вызвал полицейских. Только сначала позвонил Хопкинсам в Бар-Харбор и сообщил им новость.

Священник заглатывал второй «гибсон-мартини»; Энн Хопкинс, опустив голову, о чем-то задушевно шептала. Ее восковые пальцы – без маникюра и колец, кроме простого обручального, – бегали по груди, словно перебирая невидимые четки.

– Но если в полиции знали правду…

– Конечно, знали!

– Тогда я не понимаю, как она избежала наказания. В голове не укладывается.

– Говорю тебе, – язвительно произнесла Айна, – она избежала наказания, потому что Хильда Хопкинс так захотела. А думала старуха прежде всего о детях: мало того что они потеряли отца, так еще и мать сядет в тюрьму за убийство? Хильда Хопкинс – да и старик Хопкинс тоже, – захотели, чтобы Энн вышла сухой из воды. А на своей территории они всемогущи: могут обрабатывать полицейских, подменять воспоминания, переносить трупы из душевой в коридор, влиять на ход следствия. Смерть Дэвида была объявлена несчастным случаем, а следствие длилось меньше суток. – Айна поглядела на Энн Хопкинс и ее спутника, праведный лоб которого уже побагровел от двух выпитых коктейлей, а стеклянные глаза обалдело таращились на миссис Кеннеди: казалось, он вот-вот вскочит, подбежит к ней и попросит оставить автограф на ресторанном меню. – Хильда держится безукоризненно. Не подкопаешься: именно так должна вести себя скорбящая свекровь, которая блюдет интересы безутешной невестки. Она до сих пор приглашает Энн на все званые ужины у себя дома. Один вопрос не дает мне покоя – как и всем, полагаю: о чем они говорят, когда остаются наедине? – Айна нашла в тарелке листик салата, наколола его на вилку и внимательно рассмотрела сквозь солнцезащитные очки. – Есть у богатых – очень богатых людей – одна особенность, которая отличает их от… всех остальных. Они знают толк в овощах. Остальные… да что остальные! Не надо быть гурманом, чтобы накормить гостей хорошим ростбифом, отличным стейком, лобстерами. Но ты замечал, что в самых богатых домах – у Райтменов и Диллонов, у Банни и Бейб – подают только безупречно красивые овощи и выбор всегда велик? Самый сочный petits pois[69], микроскопическая морковка, кукурузки такого размера и мягкости, что они, кажется, и родиться не успели, лимская фасоль размером с мышиный глаз, а что за молодая спаржа! зеленый салат! сырые подосиновики! цукини!.. – Похоже, шампанское наконец ударило ей в голову.

Миссис Маттау и миссис Купер не спеша потягивали café filtre[70].

– Джейн, конечно, настырная, – говорила миссис Маттау, перемывая косточки жене полуночного телеклоуна/героя, – кого угодно заболтает. Эти ее телефонные звонки… Она запросто может позвонить в службу «Услышь мою молитву» и проговорить битый час! Зато умна и расторопна, а как подумаешь, с чем ей приходится мириться!.. Вот совсем недавно такую историю мне рассказала, волосы дыбом! Бобби разрешили отдохнуть недельку от съемок передачи – он так переутомился, что хотел просто побыть дома и не вылезать из пижамы. Джейн, понятно, пришла в восторг, накупила тонну журналов, книг, пластинок, деликатесов из «Мейсон гласс». Неделя обещала быть прекрасной! Они наконец останутся вдвоем, будут спать, трахаться и есть на завтрак печеный картофель с икрой. Но уже на следующий день Бобби исчез. Просто ушел вечером из дома и не вернулся, даже не позвонил. Господь свидетель, Джейн это не впервой, тем не менее она страшно нервничала. И в полицию не обратишься – скандал ведь! Прошел еще один день, от Бобби ни слуху ни духу. Джейн двое суток не спала. И вот в три часа ночи звонок. Бобби. Пьяный в дым. Она ему: «Силы небесные, Бобби, где ты пропадаешь?!» Он ответил, что в Майами, и тогда она, конечно, рассвирепела. Говорит: «Как ты туда попал, сукин сын?» – а он ей: «Просто сел на самолет и прилетел», а она: «Зачем, черт тебя дери?» Одному побыть захотелось, видите ли. Джейн спрашивает: «И ты в самом деле один?» А Бобби – ну и садист кроется за этой простодушной ухмылкой! – отвечает: «Нет, тут кое-кто лежит рядом и хочет перекинуться с тобой словечком». В трубке раздался ошарашенный пергидрольный голосок: «Ой, это и впрямь миссис Бакстер, хи-хи? Я думала, Бобби меня разыгрывает, хи-хи! Мы сейчас услышали по радио, что в Нью-Йорке идет снег – лучше бы вы к нам приехали, ей-богу, у нас тут девяноста градусов![71]» Джейн, злая как собака, отвечает: «Увы, здоровье не позволяет мне путешествовать». А пергидрольная с наигранным состраданием: «Да вы что! Какая жалость. А чем вы больны?» Джейн говорит: «У меня сифилис на последней стадии и старый добрый триппер, за что огромное спасибо великому комику, моему мужу – Бобби Бакстеру. Если не хочешь заразиться – беги оттуда со всех ног». И повесила трубку.

Миссис Купер улыбнулась, но скорее озадаченно, чем весело.

– Почему она это терпит? Я бы уже давно развелась.

– Не сомневаюсь. У тебя есть два достоинства, которых нет у Джейн.

– Неужели?

– Да. Первое – деньги. Второе – индивидуальность.

Леди Айна заказывала вторую бутылку «Кристала».

– А почему бы и нет? – спросила она, заметив мое встревоженное выражение лица. – Расслабься, Джонси! Домой ты меня не потащишь, не переживай. Такое настроение… хочется разбить этот день на тысячу золотых осколков.

Вот теперь-то, решил я, она наконец скажет то, что ее давно подмывает сказать. Оказалось, однако, что время еще не пришло. Вместо этого она спросила:

– А хочешь услышать по-настоящему гнусную историю? Такую, что сразу блевать потянет? Посмотри налево. Видишь свинью, что сидит рядом с Бетси Уитни?

Женщина в самом деле была свиноподобная – тучный мускулистый младенец с веснушчатым, обгоревшим на Багамах лицом и злобными прищуренными глазками; такая наверняка носит бюстгальтеры из твида и играет в гольф.

– Жена губернатора?

– Жена губернатора, – кивнула Айна, с меланхоличным презрением разглядывая неказистое животное: законную супругу бывшего губернатора Нью-Йорка. – Хочешь верь, хочешь нет, на эту бабищу положил глаз один из самых привлекательных мужчин на свете – у него хрен стоял торчком всякий раз, как он ее видел. Сидни Диллон… – Айна ласково прошипела это имя.

На всякий случай. Сидни Диллон, владелец собственной империи, президентский советник, бывший любовник Кейт Макклауд. Помню, как однажды взял в руки ее любимую книжку (третью после «Библии» и «Убийства Роджера Экройда») – «Из Африки» Исака Динесена, – и оттуда выпал поляроидный снимок: пловец стоит у края воды, жилистый, хорошо сложенный мужчина с волосатой грудью и белозубой улыбкой на лице матерого еврея; купальные шорты спущены до колен, одна рука игриво лежит на поясе, а в другой он держит темный, толстый, аппетитный член. На обратной стороне подпись мальчишеским почерком Кейт: «Сидни. Озеро Гарда. По дороге в Венецию. Июнь 1962 года».

– У нас с Диллом не было секретов друг от друга… Я с ним два года провстречалась, когда после университета работала в «Харперс базар». Только одну историю он просил меня никому никогда не рассказывать – об этой самой губернаторской жене. А я возьму и расскажу, гадина такая. Наверное, все из-за волшебных пузырьков в моей чарочке… – Подняв бокал, Айна рассматривала меня сквозь солнечные пузырьки игристого. – Господа, на повестке вопрос: зачем образованному, современному, очень богатому еврею с большим членом влюбляться в дебилку-протестантку пятьдесят второго размера, которая душится лавандовой водой и носит туфли без каблуков? Особенно если учесть, что женат он на Клео Диллон, самом красивом создании на планете – за исключением Гарбо десятилетней давности (кстати, я ее вчера видела у Гюнтеров и должна сказать, что постройка имеет несколько удручающий вид – ветер свищет в иссохших стенах этого храма, затерянного где-то в джунглях Ангкор-Вата; увы, такое случается, когда всю жизнь любишь только себя, да и то не слишком).

Диллу сейчас за шестьдесят; женщины по-прежнему падают к его ногам, но все эти долгие годы он мечтал лишь о губернаторской свинке. Уверена, он так и не понял причину своей гиперизвращенной привязанности, а если и понял, то никогда в ней не признается, даже психоаналитику… Ах, что за глупости! Дилл у психоаналитика! Увы, мозгоправы тут бессильны – такие типы, как Дилл, ни с кем не могут разговаривать на равных. Что до губернаторской жены, то она просто-напросто стала для него воплощением всего, в чем он вынужден был себе отказывать, несмотря на богатство и внешность, что было для него, еврея, под запретом: «Ракет-клаб», «Жокей», «Линкс», «Уайтс» – все эти злачные местечки, где он никогда не поиграет за столиком в нарды, все поля для гольфа, где ему никогда не загнать мяч в лунку, Эверглейдс и Семиноле, Мейдстоун, школы святых Павла, Марка и прочие благочестивые новоанглийские заведеньица, куда его сыновьям путь заказан. Признается он себе в этом или нет, губернаторская жена была нужна ему именно потому, что он хотел расквитаться с высокомерной свиноматкой за свою обездоленную жизнь, хотел увидеть, как она визжит, потеет и зовет его папочкой. Впрочем, он всегда соблюдал дистанцию и не проявлял к даме сердца никакого интереса: ждал, когда звезды на небе сойдутся подходящим образом. Все произошло случайно. Как-то раз он отправился на званый ужин к Коулзам, а Клео уехала на свадьбу в Бостон. Губернаторскую жену посадили рядом с ним. Она тоже была одна, губернатор вел где-то очередную предвыборную кампанию. Дилл блистал, сыпал шутками; она просто сидела, равнодушно поглядывая на него свиными глазками, и ничуть не удивилась, когда он потерся ногой о ее ногу. А потом разрешила проводить себя домой: кивнула весьма решительно, из чего Дилл заключил, что возлюбленная готова принять любое его предложение.

В ту пору Дилл и Клео жили в Гриниче; свой таунхаус на Ривервью-террас они продали и временно поселились в небольших апартаментах в «Пьере», там была только гостиная и спальня. Уже в машине Дилл предложил заехать к нему и выпить по рюмочке на сон грядущий: он, дескать, хочет показать недавно купленную картину Боннара и услышать ее мнение. Этой идиотке, конечно, было что сказать – не зря ведь ее муж состоял в совете директоров Музея современного искусства! Когда она взглянула на картину, Дилл предложил ей выпить – она попросила бренди и, сев в кресло напротив, стала неспешно его потягивать. Между ними ничего не происходило, только свинка вдруг стала невероятно болтлива: рассказывала о лошадиной выставке в Саратоге, о напряженной игре в гольф с Доком Холденом в Лифорд Кее, о том, как она проигралась в бридж Джоан Пейсон и скорбит по своему любимому стоматологу, у которого она лечилась с детства, а теперь, после его смерти, ума не приложит, что же делать с зубами. Так она трепала языком почти до двух ночи. Дилл все поглядывал на часы – не только потому, что устал, но и потому, что жена должна была вернуться из Бостона рано утром: Клео сообщила, что успеет застать его дома до ухода на работу. И вот, когда дама сердца разглагольствовала о пульпите и чистке каналов, Дилл не удержался и спросил: «Прости, дорогая, ты хочешь трахнуться или нет?» Надо отдать должное аристократам: даже у самых тупых есть понятие о достоинстве. Она пожала плечами и сказала: «Пожалуй», – словно беседуя с продавщицей в шляпном магазине. Сдалась под непрошибаемым еврейским натиском.

В спальне она попросила не включать свет. Прямо-таки запретила это делать – и скоро ты поймешь почему. Они стали раздеваться, и она возилась целую вечность – что-то развязывала, расстегивала, вытаскивала, – причем совершенно молча. Только заметила вслух, что Диллоны спят в одной кровати (само собой, кровать-то в номере была одна). Дилл ответил, что с детства был маменькиным сыночком и не мог уснуть, пока не ляжет под теплый мягкий бок. Губернаторская жена не любила ни обниматься, ни целоваться. Да и целовать ее было все равно, что играть в бутылочку с тухлой тушей кита: даме действительно не помешал бы стоматолог. Дилловы приемчики не произвели на нее никакого впечатления, она просто лежала, незыблемая и равнодушная, как миссионер, которого тщетно пытаются вывести из себя потные суахили. Дилл не мог кончить. Он словно бултыхался в какой-то странной луже – все вокруг было таким скользким, что нащупать сцепление с поверхностью не удавалось. Он хотел поработать языком, однако она схватила его за волосы и завопила: «Нет-нет-нет-нет, ради бога, только не это!» Дилл сдался, лег на спину и сказал: «На минет, я так понимаю, можно не рассчитывать?» Она не удостоила его ответом. «Ладно, хрен с тобой, просто подрочи мне – и дело с концом!» Но она уже встала и снова попросила не включать свет, нет, провожать ее не надо, она сама доберется до дома. Слушая, как она одевается, Дилл потрогал свой член и заметил, что он какой-то странный… Тут, конечно, он вскочил и врубил свет. Все его причиндалы были липкие и выглядели так, словно на них засохла кровь. Это и была кровь. На кровати тоже алели огромные пятна крови размером с Бразилию. Губернаторская жена схватила сумочку, открыла дверь, и тут Дилл опомнился. Крикнул ей: «Что за бред? Зачем ты это сделала?!» Впрочем, он и сам все понял – нет, она ничего не сказала, но он перехватил ее взгляд, когда она закрывала дверь. С таким же видом Карино, жестокий метрдотель из «Элмера», вел «в Сибирь» какого-нибудь напыщенного болвана в синем костюме. Она его разыграла, наказала за еврейскую самонадеянность. А что это ты не ешь, Джонси?

– Да как-то аппетит пропал от твоих рассказов.

– Я тебя предупреждала, что история мерзкая. И мы еще не добрались до самого интересного.

– Валяй, я слушаю.

– Лучше не надо, Джонси! Еще не хватало, чтоб тебя стошнило.

– Я готов попытать удачу, – сказал я.

Миссис Кеннеди и ее сестра ушли, губернаторская жена тоже засобиралась, и сияющий Суле поспешил проводить ее покачивающуюся тушу к выходу. Миссис Маттау и миссис Купер навострили ушки и прислушивались к нашему разговору. Маттау теребила упавший лепесток желтой розы, но замерла, как только Айна продолжила свой рассказ:

– Лишь содрав с кровати грязное белье, бедный Дилл догадался, какая беда его постигла. Чистого-то у него не было! Клео решила пользоваться гостиничным бельем и своего не привезла. В три ночи горничную не вызовешь – как объяснить ей пропажу белья в такой час? А самое ужасное, скоро из Бостона вернется Клео… Сколько бы Дилл ни гулял налево, он всегда скрупулезно заметал следы интрижек. Он искренне ее любил и – господи боже! – что ей сказать, когда она увидит постель? Дилл принял холодный душ и стал вспоминать, кому можно позвонить в такой час – кто привезет ему свежее постельное белье? Он мог позвонить мне, разумеется – мне он доверял, однако я уехала в Лондон, – и еще своему старому дворецкому Уорделлу. Уорделл был влюблен в Дилла и двадцать лет провел в рабстве ради возможности иногда потереть тому спинку в ванной, но Дилл, конечно, не мог вызвать дряхлого старика-артритика из Гринича в столь поздний час. Тут до него дошло, что настоящих друзей у него нет. Сотни приятелей – и ни одного друга, некому позвонить среди ночи. В компании на него работали более шести тысяч человек, и все они звали его исключительно «мистер Диллон». Словом, ему стало очень жаль себя. Он налил забористого скотча в стакан и принялся искать на кухне хозяйственное мыло. Не нашел. Пришлось воспользоваться герленовским «Флер дез Альп» – чтобы постирать белье. Он замочил его прямо в ванне, залил кипятком и принялся тереть. Выполаскивать и тереть, шоркать изо всех сил. Великий и могущественный мистер Диллон стоял на коленях и драил простыни, как испанская крестьянка у реки.

Настало пять утра, потом шесть; пот струился по нему ручьями, будто его заперли в сауне. В ту ночь он скинул одиннадцать фунтов[72]. Взошло солнце, и наконец белье было достаточно белым. Но мокрым. Если вывесить простыни за окно, это поможет или только привлечет внимание полиции? Наконец ему пришло в голову высушить белье в духовке. Духовка была маленькая, гостиничная, но Дилл все равно запихнул туда простыни и выставил максимальную температуру – четыреста пятьдесят градусов[73]. Они запеклись, да еще как, аж дым пошел – стервец и руку себе обжег, когда пытался их вытащить! На часах восемь утра, времени не оставалось. Пришлось заправить постель мокрым бельем, лечь в нее и молиться. Он в самом деле молился – но вот незадача, захрапел. А очнулся уже в полдень, на письменном столе записка от Клео: «Милый, ты так сладко спал, что я зашла на цыпочках, переоделась и сразу уехала в Гринич. Скорее домой!»

Леди Маттау и Купер демонстративно засобирались.

Миссис Купер сказала:

– Д-д-дорогая, сегодня днем в галерее «Парк Берне» будет ч-чудесный аукцион – продают готические гобелены!

– На кой черт мне готические гобелены? – спросила миссис Маттау.

– Ну, я думала, что их будет недурно брать с собой на пляж и расстилать на песке.

Леди Айна извлекла из сумочки пудреницу «Булгари» – покрытая белой эмалью и бриллиантами, она была похожа на снежный кристалл – и принялась пудрить лицо: начала с подбородка, затем перешла к носу и вдруг хлопнула пуховкой прямо по стеклам темных очков.

– Что ты делаешь, Айна? – воскликнул я.

Она выругалась: «Черт! Черт!» – сдернула очки и протерла их салфеткой. Слеза скатилась по ее носу и повисла на ноздре, как капля пота, – прискорбное зрелище. Ее глаза, опухшие и налитые кровью от долгих бессонных рыданий, выглядели не лучше.

– Я еду в Мексику – разводиться.

Никогда бы не подумал, что это обстоятельство может так ее расстроить. Муж Айны был самым выдающимся занудой Англии, притом что за это звание с ним соперничали сильнейшие: граф Дерби и герцог Мальборо, например. Я могу понять, почему она за него вышла: богатый, вполне еще во всеоружии, «меткий стрелок» (за что его любили в охотничьих кругах, этой Валгалле смертной тоски). А Айна… Айне было лет сорок, и она уже сменила несколько мужей после романа с неким Ротшильдом, которого она полностью устраивала в качестве любовницы, но не жены (для кандидатки в жены ей не хватало шика и величия). Словом, друзья Айны очень обрадовались, когда с очередной охоты в Шотландии она вернулась с обручальным колечком на пальце: да, у лорда Кулбирта начисто отсутствовало чувство юмора, он был скучен и набивал оскомину, как прокисший портвейн, хотя в целом партия, безусловно, выгодная.

– Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказала Айна, роняя слезы. – Если мне присудят добрый кусок его состояния, считай, не зря замуж сходила. Конечно, Кул человек тяжелый – будто с рыцарским доспехом живешь. И все же мне с ним было… спокойно. Впервые я почувствовала, что рядом мужчина, на которого никто не позарится. Кому он нужен? Теперь-то я знаю, Джонси, знаю и тебе расскажу: за богатыми стариками всегда кто-нибудь да охотится. Всегда. – Тут она принялась неудержимо икать. Месье Суле, наблюдавший за нами с безопасного расстояния, недовольно поджал губы. – Я была слишком беззаботна. Слишком ленива. Мне до смерти надоели промозглые выходные в Шотландии, когда вокруг свистят пули и без конца моросит дождь. Муж начал ездить один, а через некоторое время я стала замечать, что за ним везде увязывается Эльда Моррис – исправно тащится на Гебриды стрелять тетеревов, в Югославию – охотиться на кабана, а в прошлом октябре даже в Испанию поехала, на охотничий слет у Франко. Как-то я не придавала этому значения. В конце концов Эльда, хоть и стреляет отлично, – замшелая пятидесятилетняя девственница. До сих пор не могу взять в толк, что Кул забыл в ее ржавых панталонах…

Ее рука потянулась было за шампанским, но по дороге упала на стол – будто пьяница растянулся на тротуаре.

– Две недели назад мы с Кулом летели в Нью-Йорк. Вдруг я почувствовала, что он смотрит на меня каким-то… хм-м-м… змеиным взглядом. Обычно-то он похож на куриное яйцо. Было девять утра, мы пили омерзительное самолетное шампанское, а когда прикончили первую бутылку, я заметила, что взгляд у него по-прежнему… плотоядный. «Что тебя гложет, Кул?» – говорю. А он мне: «Ничего такого, что нельзя исправить разводом». Какая невообразимая жестокость с его стороны! Так огорошить человека прямо в самолете – мне и не уйти никуда, и не покричать нормально! Гаденыш прекрасно знал, что я боюсь летать, поэтому наглоталась таблеток и шампанского. Словом, скоро я еду в Мексику. – Наконец Айна дотянулась до «Кристала» и вздохнула – с таким печальным звуком по осени опадает листва. – Я из тех женщин, которым обязательно нужен мужчина. Не для секса. То есть я, конечно, люблю это дело, однако вполне могу обойтись – нагулялась в молодости. А вот без мужчины не могу. У таких, как я, нет другого смысла в жизни, другой точки отсчета; даже если у меня с души от него воротит, даже если он бесчувственный жмот, все лучше, чем эта вольная беспризорная жизнь… Свобода, конечно, важна, но и ее бывает слишком много. Я уже не в том возрасте… охота мне осточертела… снова просиживать вечерами в «Элмере» или «Аннабель» с каким-нибудь набриолиненным жирдяем и смотреть, как он накачивается мятными коктейлями? Увольте! Подружки-старушки начнут приглашать меня на свои помпезные званые ужины, а сами думать: ну и с кем я ее посажу? Где взять «подходящего» свободного кавалера для такой стареющей шлюхи, как Айна Кулбирт? Да во всем Нью-Йорке не сыскать мужика мне под стать, как ни старайся – ни в Лондоне таких нет, ни в городе Бьютт, штат Монтана, если уж на то пошло. Одни гомики остались. Вот что я имела в виду, когда сказала принцессе Маргарет, что ее ждет очень одинокая старость, раз она не любит голубых. Только голубые и бывают добры к престарелым светским львицам… Я их обожаю, ей-богу, всегда обожала, просто я пока не готова стать подружкой гомосека на полный рабочий день, лучше уж сама подамся в лесбиянки.

Нет, Джонси, это не мой репертуар, но я понимаю, что так манит женщин моего возраста, которые не выносят одиночества, которым как воздух нужны тепло и восхищенные взгляды: у лесбиянок этого добра навалом. Нет ничего благостнее уютного лесбийского гнездышка. Помню, как однажды увидела в Санта-Фе Аниту Хохсбин. Вот я обзавидовалась! Впрочем, я всегда ей завидовала. Мы вместе учились в колледже Сары Лоуренс, только я на первом курсе, а она на последнем. В нее влюблялись все – поголовно! Причем она не была красавицей, даже хорошенькой не была, зато умная, свежая, чистая – волосы, кожа… Как первый рассвет на Земле. Если бы не родительские деньги и не напористая мать-южанка, которая без конца ее дергала, Анита вышла бы за какого-нибудь археолога и всю жизнь откапывала бы амфоры в Анатолии. Увы, не сложилось – пяток мужей, умственно отсталый ребенок… Она превратилась в развалину, весила девяноста фунтов[74], пережила несколько нервных срывов, и однажды врач отправил ее в Санта-Фе. Ты же в курсе, что это розовая столица Соединенных Штатов? Сан-Франциско для мальчиков, а Санта-Фе – для дочерей Билитис. Наверное, потому что мужеподобным лесбиянкам нравится носить джинсы и сапоги. Есть там одна восхитительная женщина, Меган О’Мигэн. Анита с ней познакомилась и – оп! – сразу все про себя поняла. Оказывается, ей для счастья только и нужно было, что прильнуть к теплым материнским сиськам. Теперь они с Меган живут душа в душу в какой-то безумной глинобитной хижине у подножия горы, и Анита выглядит… почти как в студенческие годы. Глаза у нее такие же ясные. Антураж, конечно, сомнительный: все эти костры, индейские амулеты, индейские коврики, а на кухне две тетки готовят домашние тако с «безупречной» «Маргаритой». Но кто бы что ни говорил, я в таких уютных домах еще не бывала. Повезло Аните!

Она подалась вперед, точно дельфин, разбивающий морскую гладь, оттолкнула столик (опрокинув бокал с шампанским), схватила сумочку, бросила: «Сейчас вернусь» – и нетвердой походкой направилась к зеркальной двери уборной «Берега Басков».

Хотя за одним из столиков все еще перешептывались и потягивали напитки священник и мужеубийца, зал опустел, и месье Суле тоже покинул свой пост. У входа стояла только гардеробщица, да несколько официантов нетерпеливо помахивали салфетками. Работники заведения готовились к приходу вечерних посетителей: освежали цветы в вазах и заново накрывали столы. В ресторане царила атмосфера томной усталости – словно перезревшая роза сбрасывала лепестки, – а снаружи меня поджидал померкший нью-йоркский полдень.

Вспоминая Рождество

Вспоминая Рождество

Посвящается Кэтрин Вуд

Вообразите утро в конце ноября. Раннее, по-зимнему холодное утро лет этак двадцать тому назад. Представьте кухню старого деревенского дома, расползающегося во все стороны многочисленными пристройками. Конечно, самое главное в этой кухне – внушительная черная плита, но есть еще и большой круглый стол, и очаг, и кресла-качалки перед ним. Как раз сегодня очаг впервые затопили, и в нем по-зимнему ревет пламя.

У кухонного окна стоит женщина с коротко остриженными белыми волосами. На ней теннисные туфли и растянутый серый свитер поверх летнего ситцевого платья. Она миниатюрная и бойкая, как курочка-бентамка, но плечи ее горестно сутулятся из-за перенесенной в юности тяжелой болезни. Зато лицо необыкновенное: все в щербинках, как у Линкольна, загорелое и обветренное, но в то же время изящное, тонкое, а глаза цвета хереса смотрят несмело.

– Ах ты! – восклицает она, и оконное стекло туманится от ее дыхания. – Вот и время рождественских кексов пришло – самая погода для них!

С кем она говорит? Со мной, конечно; мне семь лет, ей – за шестьдесят. Мы родственники, только очень дальние, и живем вместе с давних пор – сколько себя помню, столько и живем. В доме есть и другая наша родня, но их мы почти не замечаем, хотя они имеют над нами власть (и частенько доводят нас до слез). Мы с ней неразлейвода. Она зовет меня Дружком – в память о друге детства, который умер в 1880-х, когда она сама была ребенком. Да она и сейчас ребенок.

– Я это сразу поняла, еще пока лежала в постели! – Голос у нее решительный, а в глазах – задорный блеск. – Колокол на здании суда звенел нынче так чисто и холодно, и птицы не пели: улетели в теплые края, небось. Ну все, Дружок, кончай уплетать сухари: доставай коляску. И помоги мне отыскать шляпу! Нам ведь тридцать кексов надо испечь.

И так каждый год: наступает особое ноябрьское утро, и моя подруга, словно провозглашая становление рождественской поры, которая неизменно подстегивает ее воображение и разжигает пламя ее сердца, говорит: «Самая погода для рождественских кексов! Доставай коляску. И помоги мне отыскать шляпу!»

Шляпа найдена – соломенная широкополая громадина с выцветшими бархатными розами (когда-то она принадлежала другой, более модной нашей родственнице). Вместе мы выкатываем ветхую детскую коляску в сад, в пекановую рощу. Коляска моя – то есть ее купили для меня, когда я только родился. Она плетеная, и лоза уже изрядно расплелась, а колеса вихляют, как ноги у пропойцы. И все же она служит нам верой и правдой; по весне мы ходим с ней в лес и привозим оттуда цветы, травы, дикий папоротник для вазонов на крылечке; летом мы нагружаем ее всякой снедью для пикника, тростниковыми удочками и отправляемся к ручью; зимой коляска тоже не стоит без дела: мы возим в ней поленья со двора в кухню, а еще она служит кроваткой для Принцессы, нашего бессмертного бело-рыжего рэт-терьера, пережившего чумку и два укуса гремучей змеи. Сейчас Принцесса семенит рядом с коляской.

Три часа спустя мы возвращаемся в кухню: наша коляска полным-полна пеканов. Спину ломит, ведь искать орехи среди опавшей листвы, в обманчивой подмерзшей траве ой как непросто (хозяева сада – а это не мы, – давно стрясли с веток и продали основной урожай). Хр-р-русть! Веселый треск, миниатюрный гром гремит в стенах нашей кухни: скорлупки падают на стол, а в большой миске матового стекла растет золотая горка сладких, маслянистых ядер цвета слоновой кости. Принцесса выпрашивает орешки, и время от времени моя подруга ее угощает, но нам самим нельзя даже снять пробу. «Нет, Дружок, если начнем – уже не остановимся. А нам и так еле-еле хватает. Тридцать кексов – шутка ли дело!» В кухне темнеет. Сумерки превращают окно в зеркало: в черном небе за нашими отражениями встает луна, а мы сидим у очага и работаем. Луна забралась уже довольно высоко, когда мы наконец бросаем в огонь последнюю скорлупку, дружно вздыхаем и смотрим, как она загорается. Коляска опустела, миска полна до краев.

Мы ужинаем (сухари, бекон, джем из ежевики) и обсуждаем завтрашний день. Впереди мое излюбленное занятие – закупка продуктов. Вяленая вишня и лимоны, имбирь, ваниль и консервированные гавайские ананасы, цедра, изюм, грецкий орех, виски и о-очень много муки, сливочного масла, бессчетное количество яиц, пряностей, специй… Как же мы столько утащим? Не пришлось бы пони в коляску запрягать!

Но перед закупкой продуктов еще предстоит решить денежный вопрос. Денег у нас почти нет, если не считать жалких крох, что изредка перепадают от родственников (десять центов по их меркам – крупная сумма), да нашего собственного скромного заработка: мы иногда устраиваем барахолки, продаем свежесобранную ежевику, домашний джем, яблочное желе и консервированные персики, выращиваем цветы для свадеб и похорон. Однажды мы заняли семьдесят девятое место в национальном футбольном конкурсе (приз пять долларов!) – хотя ни бельмеса не смыслим в футболе. Просто участвуем во всех конкурсах подряд, без разбору – сейчас, например, рассчитываем получить главный приз в пятьдесят тысяч долларов, который достанется автору названия для новой марки кофе: мы предложили «До полудня» и даже рекламный стишок придумали (впрочем, моя подруга долго сомневалась, нет ли в этих словах богохульства): «Кто “До полудня” пьет, тому Господь подает!» Если уж быть совсем честным, единственной по-настоящему прибыльной нашей затеей оказался музей «Странности и радости», открывшийся пару лет назад в сарае на нашем заднем дворе. Из радостей там был проектор с фотослайдами Вашингтона и Нью-Йорка, который мы выпросили у родственницы, побывавшей в тех краях (она пришла в ярость, когда поняла, зачем он нам понадобился), а из странностей – трехногий цыпленок, который вывелся у одной из наших кур. Все соседи хотели взглянуть на этого цыпленка: со взрослых мы брали по пять центов, с детей по два. И успели заработать добрых двадцать долларов, прежде чем музей пришлось закрыть по причине смерти главного экспоната.

Вообще-то нам каждый год удается наскрести к Рождеству необходимую сумму. Деньги – Кексовый фонд – мы храним в старинном бисерном кошелечке, который прячем под половицу, а половица та находится под ночным горшком, что стоит под кроватью в спальне моей подруги. Кошелек мы достаем из тайника крайне редко, только чтобы положить в него денег или, наоборот, взять немного: по субботам мне разрешается ходить в кинематограф, а билет стоит десять центов. Моя подруга еще ни разу не была в кинематографе – и не собирается. «Ты лучше сам мне расскажи, что там показывали, Дружок. Тогда я все гораздо ярче представлю. И потом, в моем возрасте нельзя портить глаза. Когда явится Господь, я хочу как следует его рассмотреть». Вот чего еще никогда не делала моя подруга: не бывала в ресторане, не отъезжала от дома дальше чем на пять миль[75], не посылала и не получала телеграмм, ничего не читала, кроме Библии да комиксов, не бранилась, не пользовалась косметикой, не желала никому зла, не врала умышленно, не бросала голодную собаку помирать с голоду. А вот что она делала и продолжает иногда делать: прибила мотыгой самую здоровую гремучую змею в округе (точнее, шестнадцать гремучих змей), жевала табак (тайком), приручала колибри (а вам слабо?), так чтоб те танцевали у нее на пальце, рассказывала страшилки про привидений (мы оба в них верим), да такие жуткие, что в июле мороз шел по коже, разговаривала сама с собой, выращивала самые красивые камелии в городе и помнила рецепты всех старинных индейских снадобий, включая волшебное зелье от бородавок.

Итак, поужинав, мы с ней уходим в самую дальнюю часть дома, в комнату, где моя подруга спит под лоскутным одеялом на железной кровати, выкрашенной в ее любимый цвет – розовый. Молча, упиваясь своей приобщенностью к тайне, мы достаем бисерный кошелек и вытряхиваем его содержимое на лоскутное одеяло. Долларовые купюры, плотно скрученные и зеленые, как весенние почки. Величавые пятидесятицентовики – эти увесистые монеты можно класть на глаза покойнику. Самые хорошенькие, жизнерадостные и по-настоящему звонкие монетки в десять центов. Гладкие, как галька в ручье, пятицентовики и четвертаки. Но больше всего здесь ненавистных пенни с запахом горечи. Минувшим летом домашние придумали платить нам по одному пенни за каждые двадцать пять убитых мух. О, эта августовская бойня – сколько мух отправилось тогда на небо! Мы ни капли не гордимся содеянным и теперь, пересчитывая пенни, будто заново перебираем дохлых мух. С цифрами мы оба не в ладах, поэтому считаем медленно, то и дело сбиваемся и начинаем заново. По подсчетам моей подруги мы скопили двенадцать долларов семьдесят три цента. По моим подсчетам – тринадцать.

– Очень надеюсь, что ты ошибся, Дружок. Тринадцать – скверное число! Или тесто не поднимется, или кто-нибудь, чего доброго, попадет из-за наших кексов на кладбище. Тринадцатого числа я даже из кровати не вылезаю!

В самом деле: тринадцатое число каждого месяца она проводит в постели. Поэтому теперь – от греха подальше – мы берем из кучки один пенни и выбрасываем в окошко.

Из продуктов, что понадобятся нам для рождественских кексов, дороже всего виски. Его и труднее всего достать, у нас ведь сухой закон. Впрочем, местные знают, что при необходимости бутылочку можно купить в кабаке у мистера Джонса по прозвищу Ха-ха. На следующий день, покончив с закупкой остальных ингредиентов, мы отправляемся по рабочему адресу мистера Ха-ха – в «сущий содом» (цитирую общественное мнение), то есть местный кабак на берегу реки, где можно поесть жареной рыбы и потанцевать. Мы уже не раз ходили сюда по тому же делу, только виски нам раньше продавала жена мистера Ха-ха, смуглая индианка с кожей цвета йода, вытравленными медно-рыжими волосами и смертельной усталостью на лице. Ее мужа мы в глаза не видели, но говорят, он тоже индеец – настоящий великан со шрамами от бритвы в пол-лица. Его прозвали Ха-ха за исключительную угрюмость: он никогда не смеется. Приближаясь к его заведению (большая бревенчатая хижина, украшенная изнутри и снаружи длинными разноцветными гирляндами, стоит на речном берегу под сенью деревьев, на ветках которых серым туманом повис мох), мы невольно замедляем шаг. Даже Принцесса прекращает носиться туда-сюда и льнет к нам. В кабаке убивают людей. Одного покромсали на куски, другого шарахнули по голове. Скоро в суде как раз будут слушать очередное такое дело. Конечно, все эти ужасы творятся там по ночам, когда мигают, отбрасывая безумные тени, цветные огоньки и воет виктрола. Днем же у кабака вид заброшенный и обшарпанный. Я стучу в дверь, Принцесса лает, а моя подруга кличет:

– Мистер Ха-ха! Мэм! Есть кто дома?

Шаги. Дверь отворяется. На пороге стоит сам Ха-ха Джонс! Он и впрямь великан, у него и впрямь шрамы на щеках, и он не улыбается, нет, только глядит на нас злобно своими раскосыми бесовскими глазами, а потом спрашивает:

– Чего вам надо от Ха-ха?

На мгновение мы лишаемся дара речи. Наконец к моей подруге возвращается голос – точнее, неуверенный шепоток:

– Мистер Ха-ха, мы хотели купить у вас кварту[76] самого лучшего виски.

Глаза у индейца становятся еще более раскосыми. Невероятно! Ха-ха улыбается! Даже смеется, представляете?!

– И кто ж из вас закладывает за воротник?

– Нам для рождественских кексов, мистер Ха-ха. Для стряпни.

Он мрачнеет. Хмурится.

– Нечего хорошее виски на всякую ерунду переводить.

Тем не менее он скрывается в темном зале своего кабака, а через несколько секунд возвращается с бутылкой одуванчиково-желтой жидкости без этикетки.

Подставляет ее блестящие бока солнцу и называет цену:

– Два доллара.

Мы расплачиваемся пятицентовиками, десятицентовиками и пенни. Ха-ха встряхивает наши монетки в ладони, словно игральные кости, и лицо его вдруг добреет.

– Вот что я вам скажу, – говорит он, ссыпая деньги обратно в бисерный кошелек. – Денег мне от вас не надо, а вот кекс я бы попробовал!

– Славный он все-таки человек, – замечает моя подруга по дороге домой. – Положим ему в кекс лишнюю горсть изюма.

Черная плита, которую мы под завязку набили углем и поленьями, светится, точно фонарь из тыквы. Венчики взбивают яйца, ложки перемешивают в миске масло с сахаром, воздух сладко пахнет ванилью и имбирем; тающие, щекочущие нос ароматы наполняют кухню, просачиваются в дом и с клубами дыма вылетают наружу, в мир. Мы управились за четыре дня. На всех подоконниках и полках нежатся пропитанные алкоголем кексы – тридцать одна штука.

Для кого же они?

Для друзей. И друзья эти – не обязательно соседи. Бо́льшая часть кексов предназначена для тех, с кем мы встречались лишь однажды – или не встречались вовсе. Например, для президента Рузвельта. Для преподобного Дж. К. Луси и его жены – баптистских миссионеров, читавших у нас лекцию прошлой зимой. Для маленького точильщика ножей, дважды в год проезжающего через наш город. Для Эбнера Пэккера, водителя шестичасового автобуса из соседнего городка Мобила: каждый день, проносясь мимо в облаке пыли, Эбнер машет нам рукой. Для молодых Уистонов, супружеской пары из Калифорнии, чья машина однажды сломалась прямо возле нашего дома, и они целый час премило болтали с нами на крылечке, а мистер Уистон даже щелкнул нас на свой фотоаппарат – это, между прочим, наша единственная фотография. Наверное, спросите вы, этих чужих и малознакомых людей мы держим за самых близких друзей лишь потому, что подруга моя робеет перед всеми, кроме чужаков? Пожалуй, так и есть. А еще наш памятный альбом – со всеми благодарностями на казенной бумаге Белого дома, редкими весточками из Калифорнии и Борнео да дешевенькими, по пенни штука, открытками от точильщика ножей – позволяет нам чувствовать свою причастность к событиям большого мира за пределами нашей кухни, окна которой выходят на застывшее небо.

Сейчас в окно бьется по-декабрьски голая ветка инжирного дерева. На кухне пусто, кексы исчезли: вчера мы свезли их на почту, где потратили на марки последние гроши. Все, денег больше нет. Я порядком удручен, но подруга считает, что это надо отметить – на дне бутылки от мистера Ха-ха еще плещется немного виски, пальца на два. Принцессе мы наливаем ложку прямо в миску с кофе (кофе она любит крепкий, с цикорием), а остальное разливаем в два стаканчика. Мы оба робеем пить чистый виски: вкус у него такой, что невольно морщишься и вздрагиваешь всем телом. Но очень скоро мы заводим песню, причем каждый свою. Я даже слов не знаю, все мычу одну строчку: «В черном квартале нынче пляски до упаду, разрядились франты в пух и прах». Зато я здорово танцую. Вот что я хочу делать, когда вырасту, – танцевать чечетку в кино. Моя тень пляшет на стенах; от наших голосов дрожит фарфоровый сервиз в буфете, и мы так хихикаем, будто нас кто щекочет невидимой рукой. Принцесса улеглась на спину и сучит лапками в воздухе; ее рот словно растянулся в улыбке. Внутри у меня тепло и все искрится, как поленья в камине; я беспечен, точно ветер в дымовой трубе. Моя подруга вальсирует возле плиты, придерживая кончиками пальцев подол юбки – будто это не простенькая ситцевая юбка, а настоящее бальное платье. «Проводи меня домой, – поет она, и теннисные туфли скрипят по дощатому полу, – проводи меня домой!»

Тут входят две родственницы. Злющие! Их глаза жалят, а слова шпарят почище кипятка. Послушайте-ка, что они говорят: «Ребенку семь лет! ты совсем спятила? от него же виски разит! спаиваешь дитя?! ну точно, из ума выжила! это дорога в ад! помнишь кузину Кейт? дядюшку Чарли? а зятя дядюшки Чарли? стыд! срам! позор! на колени, несчастная! моли Господа о прощении!» Их слова сливаются в гневный напев.

Принцесса прячется под плиту. Моя подруга уставилась в пол, подбородок у нее дрожит, она сморкается в подол и убегает к себе в комнату. Город засыпает, в доме воцаряется полная тишина, изредка нарушаемая лишь боем часов да треском тлеющих углей в очаге, а моя подруга все еще рыдает в подушку – мокрую, что вдовий платок.

– Не плачь, – говорю я, садясь в изножье ее кровати и дрожа от холода, хотя на мне теплая фланелевая пижама, от которой еще пахнет прошлогодним сиропом от кашля. – Не плачь! – молю я и тяну ее за пальцы, щекочу ступни. – Ты слишком старая, чтобы плакать!

– Вот именно, – икает она. – Слишком старая. Старая и чудна́я.

– Не чудна́я, а веселая! Никого веселей тебя не знаю! Слушай. Если ты не прекратишь плакать, то очень устанешь и не сможешь завтра пойти в лес за елкой.

Моя подруга тотчас выпрямляется. Принцесса запрыгивает на кровать (куда ей вообще-то нельзя) и лижет ей щеки.

– Я знаю, где добыть самую красивую елочку, Дружок. А остролист, какой там остролист! Ягоды огромные, что твои глаза. Местечко это в самой чаще, далеко-далеко в лесу, мы с тобой так далеко еще не ходили. Папа раньше приносил оттуда елки: взваливал на плечо и нес. Пятьдесят лет тому назад… Ух, скорей бы утро!

Утро. Траву украсил белый иней; над горизонтом висит солнце, круглое, как апельсин, и оранжевое, как луна знойным летом. Его яркое зарево лежит на заиндевелых зимних деревьях. Вдруг – крик дикой индюшки. Где-то в кустах похрюкивает сбежавший боров. Совсем скоро (у кромки стремительного ручья глубиной нам по колено) придется бросить коляску. Принцесса пересекает ручей первой: плывет, поскуливая, жалуясь на скорость течения, на страшный холод, от которого и воспаление легких недолго схватить. Мы бредем следом, высоко подняв над головой башмаки и инструменты (топор, мешки). Затем проходим еще милю: по бичующим зарослям терновника и колючкам, что цепляются за одежду; по ржавой опавшей хвое, кое-где разряженной в яркий лишайник и птичьи перья. То тут, то там – промельк, шорох крыльев, исступленно-радостный крик, напоминающий, что не все птицы улетели на юг. Как всегда, тропинка ведет нас по лимонно-солнечным прогалинкам и темным туннелям в зарослях дикого винограда. Опять ручей: испуганная армада пятнистой форели вспенивает воду, лягушки размером с тарелку отрабатывают удары брюхом о воду, трудяги-бобры строят плотину. Перебравшись на другой берег, Принцесса отряхивается и дрожит. Моя подруга тоже дрожит, но не от холода, а от нетерпения. Одна из потрепанных роз на шляпе роняет лепесток, когда Соук поднимает голову и набирает полную грудь напоенного сосновым ароматом воздуха.

– Мы почти на месте, чуешь, Дружок? – спрашивает она, словно мы приближаемся к океану.

Пахучие акры рождественских елей и остролиста и впрямь похожи на океан. Красные ягоды сверкают, будто китайские колокольчики; с громким карканьем на них опускаются вороны. Набив полные мешки зеленым и красным – хватит, чтобы украсить гирляндами добрую дюжину окон, – мы начинаем выбирать дерево.

– Оно должно быть вдвое выше мальчика, – размышляет вслух моя подруга, – чтобы мальчик не стащил звезду.

Мы присмотрели елочку вдвое выше меня, храбрую красивую дикарку – лишь на тридцатый удар топора она с протяжным скрипом валится на землю. Ухватив ее с двух сторон, как охотники – добычу, мы пускаемся в долгий обратный путь: приходится то и дело останавливаться и переводить дух. Но радость победы не дает нам унывать, а ядреный, морозный аромат хвои придает сил и гонит вперед. Немало комплиментов мы слышим в адрес нашей елочки, когда на закате выходим на красную глинистую проселочную дорогу, ведущую к городу; однако моя подруга хитрит и отвечает уклончиво на похвалы и расспросы прохожих о том, где мы раздобыли такое славное деревце. «Есть одно местечко», – только и бормочет она.

Вдруг рядом тормозит машина, из окошка высовывается богатая мельничиха и вопит:

– Двадцать монет за вашу чахлую елку!

Обычно моя подруга людям не отказывает – робеет, но тут даже она мотает головой:

– Мы бы ее и за доллар не продали.

Мельничиха не унимается:

– Доллар, чтоб меня! Пятьдесят центов – и это моя последняя цена. Опомнись, женщина, ты себе вторую точно такую же раздобудешь!

Моя подруга отвечает ласково и раздумчиво:

– Это вряд ли. Двух совсем одинаковых вещей на свете не бывает.

Наконец мы дома: Принцесса падает без ног у огня и с громким человечьим храпом спит всю ночь напролет.

На чердаке стоит сундук, а в сундуке хранится вот что: коробка с горностаевыми хвостами (остались от манто одной удивительной женщины, что снимала в нашем доме комнату), мотки лохматой, пожелтевшей от времени мишуры, одна серебряная звезда и короткая, видавшая виды, несомненно пожароопасная гирлянда с леденцовыми лампочками. Замечательные украшения, да только очень уж их мало: подруга моя хочет, чтобы елка «сверкала, точно окошко баптистской церкви», чтобы ее ветви гнулись под увесистыми снегами украшений. Но мы не можем себе позволить японские роскошества из местной лавки и поступаем как обычно: несколько дней кряду просиживаем за кухонным столом с ножницами, карандашами и цветной бумагой. Я рисую, а моя подруга вырезает: великое множество кошек, рыбок (потому что их проще всего рисовать), несколько яблок, арбузов, пару крылатых ангелов (их мы обклеиваем серебряной фольгой от шоколадок). Всю эту красоту мы вешаем на елку с помощью канцелярских скрепок и добавляем завершающий штрих: посыпаем ветви комочками хлопка (собранного еще в августе специально для этой цели). Окинув наше творение придирчивым взглядом, моя подруга хлопает в ладоши: «Ах, Дружок, нашу елочку прямо съесть хочется, правда?» Принцесса пытается съесть ангела.

Смастерив венки из ленточек и остролиста для всех выходящих на улицу окон, мы приступаем к изготовлению подарков для родни. Шарфики, окрашенные в технике узелкового батика, – для женщин, а для мужчин – домашний сироп с лимоном, лакрицей и аспирином, который надлежит принимать «при первых признаках простуды и после охоты». Когда приходит время готовить подарки друг для друга, мы расходимся по разным комнатам. Будь у меня деньги, я бы купил ей ножик с перламутровой ручкой, радио и целый фунт[77] вишни в шоколаде (однажды мы ее попробовали, и теперь моя подруга частенько говорит: «Господь свидетель, Дружок, я могла бы только этой вишней и питаться, и я не всуе поминаю Его имя!»). Но я мастерю для нее воздушного змея. Она бы хотела купить мне велосипед (и твердит об этом по любому поводу: «Жаль, я не могу, Дружок. Это ведь так скверно, когда не можешь купить себе то, что очень хочется, но в сто раз сквернее, когда не можешь купить любимому человеку то, что хочется ему! Ужасно обидно. Когда-нибудь, Дружок, я раздобуду тебе велосипед. Не спрашивай как – украду, может»). Вместо этого она, конечно, мастерит мне воздушного змея – как и в прошлом, и в позапрошлом году. А до того мы дарили друг другу рогатки. И меня это полностью устраивает, ведь мы здорово навострились пускать змеев и чуем ветер, как заправские матросы; моя подруга добилась в этом еще больших успехов, чем я, и может поднять змея в небо даже при самом хилом ветерке, какой и облачко-то с места не сдвинет.

К сочельнику мы наскребаем на двоих пять центов и покупаем у мясника обязательный подарок для Принцессы: славную говяжью косточку, которую можно долго грызть. Кость, завернутую в веселенькую бумагу, мы подвешиваем на самую верхнюю ветку ели, рядом с серебряной звездой. Принцесса знает, что она там. Она сидит под елкой и смотрит наверх завороженно-голодным взором, не двигаясь с места. Даже отказывается идти вечером спать. Ее волнение сравнимо с моим: я кручусь в постели и без конца переворачиваю подушку, будто на дворе не зима, а знойная летняя ночь. Где-то кричит петух. Ложная тревога: солнце пока еще на другом конце света.

– Дружок, ты спишь?

Это моя подруга подает голос из спальни, которая расположена рядом с моей. Уже через мгновение она садится на краешек моей кровати, держа в руке зажженную свечу.

– Сна ни в одном глазу! – сообщает она. – Мысли скачут, как зайцы. Думаешь, мистер Рузвельт подаст к ужину наш кекс?

Мы укладываемся рядом, и она стискивает мою руку. Это значит: «Я тебя люблю».

– Ладошка у тебя так выросла, раньше была куда меньше. Если честно, мне не хочется, чтобы ты взрослел. Мы ведь все равно будем дружить, даже когда ты вырастешь?

Я отвечаю, что мы друзья навек.

– Мне так скверно на душе, Дружок. Я хотела купить тебе велосипед, даже пыталась продать камею, папин подарок. Дружок… – она медлит, словно ей очень стыдно, – я опять смастерила тебе воздушного змея.

Тогда я признаюсь, что тоже смастерил ей змея, и мы смеемся. Огарок свечи жжет пальцы и наконец потухает, обнажая свет звезд: звезды кружат за окном, будто видимые глазу рождественские гимны, и медленно, медленно умолкают на рассвете. Мы, видно, задремали; солнце окатывает нас, будто ледяной водой: мы вскакиваем с кровати, вытаращив глаза, а потом долго слоняемся без дела и ждем, когда проснутся остальные домашние. Моя подруга нарочно роняет на пол чайник. Я исполняю чечетку у закрытых дверей. Один за другим из спален выползают родственники, и вид у них такой, словно они хотят нас убить – хотят, да не могут, сегодня ведь Рождество! Итак, сперва у нас роскошный завтрак: на столе чего только нет, от сладких овсяных лепешек и жареной бельчатины до кукурузной каши и меда в сотах. Еда поднимает всем настроение – всем, кроме нас с подругой. Нам так не терпится развернуть подарки, что кусок в горло не лезет.

Признаться, я расстроен. Любой бы расстроился на моем месте! Носки, новая рубашка для воскресной школы, носовые платки, поношенный свитер и годовая подписка на детский религиозный журнал «Пастушок». Внутри все кипит, ей-богу!

Моей подруге повезло больше. Целый мешок мандаринов получила – какая удача! Но больше всего она гордится белой шерстяной шалью, связанной ее замужней сестрицей. А вслух говорит, что пуще остальных подарков ей понравился мой воздушный змей. Он и впрямь ужасно красивый, а ее змей еще краше: сине-зеленый, усыпанный золотыми и зелеными звездочками «за хорошее поведение», да еще с выведенным на спинке моим именем: «Дружок».

– Дружок, ветер подул!

Ветер подул, и все дела заброшены: мы выбегаем на пастбище рядом с домом, где Принцесса закопала свою косточку (и где через год закопают саму Принцессу). Там, продравшись сквозь могучую траву высотой нам по пояс, мы запускаем наших змеев. Они рвутся с бечевки и реют в воздухе, словно небесные рыбы. Довольные, мы ложимся в траву, греем носы на солнышке, чистим мандарины и смотрим, как кувыркаются в небе наши змеи. Я и думать забыл о носках и поношенном свитере: по правде сказать, я страшно счастлив, как будто уже выиграл пятьдесят тысяч долларов за лучшее название кофе!

– Вот я глупая! – вдруг восклицает моя подруга так, словно вспомнила про забытые в печи сухари. – Знаешь, как я раньше думала? – спрашивает она меня тоном первооткрывателя и не улыбается даже, а будто бы вся светлеет. – Я думала, человек должен сильно захворать и быть при смерти, чтобы увидеть Господа. И когда Господь явится, это будет все равно что смотреть на окошко баптистской церкви: солнце льется сквозь цветные стекла, и они сияют так, что даже не видишь наступления темноты. Меня всегда утешала мысль об этом сиянии, которое застит все нехорошее, весь страх. Но теперь я знаю и готова побиться об заклад, что ничего такого не будет. Теперь я думаю, что перед смертью человек понимает: Господь давно ему явился. И все вокруг, – она обводит рукой облака, воздушных змеев, траву и Принцессу, закапывающую свою косточку, – все самое привычное и обыденное, все, что мы видим постоянно, – это и был Он. Знаешь, сегодня такой чудесный день, что я хоть сейчас готова отправиться на тот свет!

Мы в последний раз отпраздновали Рождество вместе.

Судьба нас разлучила. Те, Кто Знают Лучше, решили отдать меня в военное училище. И моя жизнь превратилась в череду оглашаемых ревом горна тюрем и летних лагерей с ранними побудками. Да, у меня есть новый дом. Только он не в счет. Мой дом там, где живет подруга, а туда мне путь заказан.

И вот она копошится на кухне одна-одинешенька. Поначалу – в компании Принцессы. А потом совсем одна. («Милый Дружок, – с трудом читаю я ее каракули, – вчера нашу Принцессу лягнула лошадь Джима Мейси. Хорошо еще, что бедняжка не успела ничего почувствовать. Я завернула ее в хорошую льняную простыню, положила в коляску и свезла на пастбище Симпсонов: пусть покоится рядом со своими косточками…») Несколько лет моя подруга печет рождественские кексы в одиночку – уже не по тридцать штук, но все-таки печет и обязательно присылает мне «лучший кекс из партии». И в каждое письмо вкладывает завернутый в туалетную бумагу десятицентовик: «Сходи в кино и черкни мне историю». Постепенно в своих письмах она начинает путать меня с тем, первым Дружком, который умер в 1880-х; все чаще она остается в постели не только по тринадцатым числам, а однажды наступает морозное ноябрьское утро, утро без шороха листвы и птичьего пения, когда она уже не может встать и воскликнуть: «Самая погода для рождественских кексов!»

И знаете, я это чувствую. Весточка от родных лишь подтверждает новость, которую я уже каким-то неведомым образом получил. От меня словно отрезали очень важную, незаменимую часть: теперь она болтается в небе, будто вырвавшийся из рук воздушный змей. И потому, проходя по кампусу этим декабрьским утром, я все ищу и ищу что-то в небесах – наверное, двух воздушных змеев, спешащих в рай.

Однажды в Рождество

Посвящается Глории Данфи

Для начала – короткая автобиографическая справка. Моя мать, исключительно умная и образованная женщина, была еще и первой красавицей Алабамы. Все так говорили, и это сущая правда. В шестнадцать лет она вышла замуж за двадцативосьмилетнего предпринимателя из приличной новоорлеанской семьи. Через год они развелись. Моя мама была слишком молода, чтобы стать женой и матерью, и слишком амбициозна: ей хотелось получить образование и построить карьеру. Словом, она ушла от мужа, а меня оставила на попечение своей многочисленной алабамской родни.

В те годы я почти не виделся ни с матерью, ни с отцом. Отец работал в Новом Орлеане, а мать, окончив университет, покоряла Нью-Йорк. Но я не могу сказать, что был несчастен. Наоборот, я радовался жизни: меня окружали заботой любящие родственники, тетушки и дядюшки, особенно одна тетушка – седовласая согбенная старушка по имени Соук. Мисс Соук Фолк. Имелись у меня и другие друзья, но она была самой близкой, самой лучшей подругой.

Именно Соук рассказала мне о Санта-Клаусе, о его струящейся бороде, красном костюме и набитых подарками санях с бубенцами на упряжке; я поверил, как верил всем ее рассказам о воле Божьей – точнее, воле Господа, как называла его Соук. Ушиб ли я палец на ноге, свалился ли с лошади или поймал в ручье крупную рыбу – все это, дурное и хорошее, было, по ее мнению, волей Господа. Пугающее известие из Нового Орлеана тоже пришло по Его воле: отец приглашал меня в город отпраздновать вместе Рождество.

Я рыдал; мне вовсе не хотелось ехать. Ни разу в жизни я не покидал нашего крошечного, затерянного среди лесов, ферм и рек алабамского городка. Ни разу не засыпал вдали от Соук: перед сном она непременно ерошила мои волосы и целовала меня. К тому же я боялся чужих людей, а отец был мне как чужой. Пусть мы с ним и виделись, помнил я его плохо и понятия не имел, какой он человек. Но Соук сказала: «Такова воля Господа. И потом, как знать, Дружок, вдруг ты увидишь снег!»

Снег! Пока я не научился читать сам, Соук читала мне сказки, и почти во всех был снег, много снега. Ослепительные, белоснежные, сказочные сугробы. Я мечтал о снеге, мне хотелось увидеть, почувствовать и потрогать это загадочное волшебство. Разумеется, ни я, ни Соук в жизни не видели снега – где его возьмешь в жаркой Алабаме? Не знаю, с чего Соук решила, что в Новом Орлеане он будет, там ведь еще жарче. Но это и не важно. Она просто хотела подбодрить меня перед поездкой.

Мне купили новый костюм. К лацкану прикрепили карточку с моим именем и адресом – на случай, если потеряюсь. Видите ли, мне предстояло ехать одному. На автобусе. Все думали, что карточка меня спасет от любых напастей. Все, кроме меня. Я страшно робел. Робел и злился – на отца, этого чужака, по вине которого я под самое Рождество тащусь к черту на кулички, покинув дом и любимую Соук.

До Нового Орлеана было около четырехсот миль[78]. Первая остановка – в Мобиле. Там я пересел на другой автобус и еще целую вечность катил по болотам и вдоль побережья, пока наконец не прибыл в шумный город, звенящий трамваями и битком набитый опасными чужеземцами.

То был Новый Орлеан.

Вдруг, когда я сходил с автобуса, какой-то человек подхватил меня на руки и крепко-крепко обнял; он смеялся и плакал – высокий красивый мужчина смеялся и плакал! А потом он спросил:

– Ты что, не узнал меня? Не узнал папу?

Я не смог вымолвить ни слова. Дар речи вернулся ко мне только в такси.

– Где он? – спросил я.

– Наш дом? Недалеко…

– Не дом. Снег.

– Какой еще снег?

– Я думал, тут будет много снега.

Папа странно на меня посмотрел, а потом все же рассмеялся.

– В Новом Орлеане снега не бывает. По крайней мере, на моей памяти не было. Но прислушайся: слышишь гром? Скоро пойдет дождь!

Не знаю, чего я испугался больше: грома, ослепительных зигзагов молний, что исчертили небо, или родного отца. Той ночью, когда я улегся в кровать, за окном все еще лило. Я помолился и попросил Господа, чтобы он поскорей вернул меня обратно домой, к Соук. Как же мне было уснуть без ее поцелуя на ночь? Ясное дело, никак. Тогда я принялся гадать, что мне подарит Санта-Клаус. Вот бы получить ножик с перламутровой ручкой! И большую мозаику-головоломку. И ковбойскую шляпу, а к ней – настоящее лассо. И духовое ружье, чтобы стрелять по воробьям. (Несколько лет спустя, когда у меня появилось духовое ружье, я подстрелил пересмешника и виргинскую куропатку – по сей день помню свое раскаяние и горе; с тех пор я никого не убивал, а всех пойманных рыб бросал обратно в воду.) Еще мне хотелось коробку цветных карандашей. А больше всего, конечно, я мечтал о радио, но эта мечта не могла сбыться: среди моих знакомых не набралось бы и десяти обладателей радио. Не забывайте, в стране царила Великая депрессия, и в южных штатах дома с радио и холодильником были редкостью.

У моего отца было и то и другое. Казалось, у него было вообще все: автомобиль с откидным сиденьем вместо багажника, не говоря уже о хорошеньком розовом особняке во Французском квартале с коваными балконами и тайным внутренним двориком, где цвели цветы и журчал прохладный фонтан в виде русалки. Еще у него было полдюжины, а то и добрая дюжина подружек. Как и мать, отец не создал второй семьи, но у обоих имелись воздыхатели; в конце концов, по собственной воле или нет, они оба дошли до алтаря (отец дошел аж шесть раз).

Как вы понимаете, мужчина он был обаятельный и обаял немало людей – но только не меня. Мне ужасно не нравилось таскаться с ним по гостям: он вздумал показать меня всем знакомым – от банкира до цирюльника. И, разумеется, всем подружкам. А самое ужасное, он без конца меня обнимал, целовал, хвастался мною. Я сгорал со стыда. Нашел кем хвастаться! Я был обычным деревенским мальчишкой, верил в Христа и прилежно молился. Даже в Санта-Клауса верил. А дома, в Алабаме, я всюду, за исключением церкви, бегал босиком – и зимой и летом.

Адской пыткой было таскаться с ним по улицам Нового Орлеана в туго зашнурованных жарких, свинцовых ботинках! И кормили там ужасно; даже не знаю, что было хуже – ботинки или еда. Дома я привык к жареной курице, капусте, лимской фасоли, кукурузным лепешкам и прочим вкусностям. А новоорлеанские рестораны!.. Никогда не забуду, как мне в горло скользнула первая устрица – это был сущий кошмар. Лишь десятки лет спустя я отважился съесть вторую. От одной мысли о пряной и острой креольской кухне у меня начиналась изжога. Нет уж, сэр, увольте! Дайте мне лучше сухарей прямо из печки, молока прямо из-под коровы и домашней патоки прямо из ведра.

Мой бедный папа даже не догадывался, как мне плохо. Конечно, сам я не подавал виду и уж точно никогда не заикался об этом вслух, но дело-то было в другом: ему стоило больших трудов добиться от матери официального разрешения взять меня к себе на Рождество.

Помню, он спросил:

– Скажи честно, ты хочешь переехать в Новый Орлеан и жить тут со мной?

– Я не могу.

– Что значит «не могу»?

– Я скучаю по Соук. По Принцессе. Это наша собачка, рэт-терьер, такая забавная! Мы оба ее очень любим.

– А меня ты разве не любишь?

Я отвечал:

– Люблю.

По правде сказать, если не считать Соук, Принцессы, родственников и маминой фотографии на тумбочке у кровати, я толком и не знал, что такое любовь.

Впрочем, скоро узнал. За день до Рождества мы с папой гуляли по Канал-стрит, и я вдруг остановился как вкопанный: меня очаровал волшебный предмет в витрине магазина игрушек. То был большой самолет, зеленый с красным пропеллером – в него можно было забраться и ехать, крутя педали, как на велосипеде. Я почему-то не сомневался: если крутить их достаточно быстро, он поднимется в небо и полетит. Вот это был бы полет! Я прямо увидел родных, которые стояли внизу и, разинув рот, смотрели, как я летаю в облаках. Бывает же такое! Зеленый самолет! Я смеялся, смеялся и не мог остановиться. Это был мой первый поступок, от которого отец немного приободрился, хоть он и не понимал, с какой стати я так хохочу.

В ту ночь я молился, чтобы Санта-Клаус подарил мне самолет.

Отец уже купил елку, и мы с ним провели немало времени в магазине, выбирая для нее украшения. А потом я совершил ошибку. Поставил под елочку мамину фотографию. Увидев ее, отец сразу побелел и затрясся. Я не знал, что делать. Зато он знал: подошел к шкафчику и достал оттуда высокий стакан и бутылку. Я сразу понял, что это за бутылка, у моих алабамских дядюшек было таких немало. Во времена сухого закона все пили самогон. Отец налил себе полный стакан самогона и выпил его почти залпом. От этого, видимо, фотография мамы перестала существовать.

Словом, я с нетерпением ждал Рождества и прихода толстяка Санты. Разумеется, я никогда не видел, как толстопузый, звенящий бубенчиками великан вываливается из камина и весело раскладывает под елкой щедрые дары. Мой кузен Билли Боб – злобный недомерок, но с крепкими, как стальной кулак, мозгами – сказал, что это все брехня и нет на свете такого существа.

– Чтоб меня! – воскликнул он. – Кто верит в Санта-Клауса, пусть заодно поверит, что мул – это лошадь!

Наша ссора происходила на крошечной площади у здания суда. Я сказал:

– Санта-Клаус существует, потому что его дела – это воля Господа, а любая воля Господа есть истина!

Билли Боб харкнул на землю и ушел со словами:

– Никак у нас очередной проповедник завелся!

Каждый раз я клялся, что не усну в сочельник: хотелось услышать топоток оленьих копыт по крыше, встать у самого камина и пожать руку Санта-Клаусу. И уж в этот сочельник, решил я, не уснуть будет проще простого.

Дом моего отца был трехэтажный, семикомнатный, и некоторые комнаты казались мне просто огромными – особенно три на первом этаже, что выходили во внутренний дворик: гостиная, столовая и «музыкальная» комната для любителей потанцевать и поиграть в карты. Два верхних этажа были оторочены кружевными коваными балкончиками, темно-зеленое железо которых переплеталось с бугенвиллеей и струящимися лозами алых брассий, похожих на ящериц, высовывающих тонкие красные язычки. Такой дом лучше всего демонстрировать гостям, когда полы начищены до блеска: кое-где мелькнет плетеное кресло, а где-то – тяжелый бархат. Не то чтобы очень богатый дом, скорее жилище человека с претензией на изысканный вкус. Для бедного (но счастливого) мальчишки-босяка из Алабамы оставалось загадкой, как и на какие деньги папа умудрялся потакать этой своей прихоти.

Впрочем, мама-то все понимала. К тому времени она окончила университет и использовала свое южное обаяние на полную катушку: пыталась захомутать подходящего нью-йоркского жениха, который купил бы ей квартиру на Саттон-плейс и соболиную шубу. Она все знала об отцовских доходах, но вслух об этом не говорила и проболталась лишь много лет спустя, давно уже обзаведясь и соболями, и жемчугами.

Она приехала навестить меня в претенциозный новоанглийский пансион (за мое обучение платил ее богатый и щедрый муж), я в очередной раз ляпнул какую-то гадость, она рассвирепела и заорала: «Так ты не знаешь, откуда у него деньги на безбедную жизнь? На аренду яхт и круизы по греческим островам? Деньги от женушек! Вспомни, сколько их было, все вдовы, все богаты – очень богаты. И все гораздо старше его. На таких старухах ни один уважающий себя молодой человек не женится! Поэтому-то у него больше нет детей, кроме тебя. И поэтому у меня тоже никогда больше не будет детей – я была слишком юна, чтобы рожать, но этот зверь меня искалечил, уничтожил…»

«Я просто жиголо, куда б я ни пошел, все смотрят с интересом на меня…», «А в небе над Майами светит месяц…», «Все это в первый раз, прошу, не будь со мной жесток…», «Эй, парень, разменяй монетку…».

Пока она говорила (а я пытался не слушать, ведь ее рассказ о том, как мое появление на свет уничтожило ее, уничтожал меня), в голове крутились эти строчки из песен – или другие, похожие. Они помогали не слышать маму и навевали воспоминания об одной странной, запавшей мне в память вечеринке, которую отец устроил в сочельник.

Внутренний дворик был полон горящих свечей, и три комнаты вокруг него тоже. Гости по большей части толпились в гостиной, где в угасающем свете камина сверкала елка; впрочем, кое-кто танцевал и в музыкальной комнате, и во дворике – под музыку из заводной виктролы. Меня представили гостям в самом лестном свете, после чего отправили наверх, однако я мог наблюдать за вечеринкой с террасы, на которую выходили французские окна моей спальни. Я смотрел, как возле бассейна с фонтаном-русалкой отец танцует с грациозной дамой. Она в самом деле была очень грациозна, и ее воздушное серебристое платье мерцало в сиянии свечей, но все-таки она была старая, лет на десять старше моего тридцатипятилетнего отца.

Я вдруг осознал, что отец – самый молодой человек на этой вечеринке. Остальные дамы, хоть и очаровательные, были не моложе той, в парящем серебристом платье, тонкой, словно ивовый прутик. Господа, курившие ароматные гаванские сигары, тоже были в летах и по большей части годились моему папе в отцы.

Вдруг я увидел нечто возмутительное, нечто такое, от чего мне пришлось долго моргать. Отец и его изящная партнерша, танцуя, добрались до укромной ниши, заросшей алой брассией, и принялись там обниматься. Целоваться. Я так ошалел, так рассвирепел, что бегом бросился в спальню, прыгнул в кровать и с головой накрылся одеялом. Зачем моему красивому молодому отцу понадобилась такая старуха?! И скорей бы уже эти люди разошлись по домам, скорей бы пришел Санта-Клаус! Я несколько часов лежал в постели и слушал, как все разъезжаются. Наконец папа попрощался с последним гостем, поднялся по лестнице и заглянул в мою комнату. Я сделал вид, что сплю.

Но мне не спалось всю ночь, и на то было несколько причин. Прежде всего шаги. Папа, тяжело дыша, бегал туда-сюда по лестнице. Как же меня подмывало посмотреть, что он делает! Я вышел на террасу и спрятался за бугенвиллеей. Оттуда мне открывался вид на всю гостиную с елкой и камином, в котором еще тлели последние угольки. А главное, я видел отца. Он ползал под елкой и раскладывал подарки. Завернутые в фиолетовую, красную, золотую, белую и голубую бумагу коробки приятно шуршали по полу. У меня голова пошла кругом: в одночасье рухнули мои представления о мире! Если эти подарки предназначены для меня, выходит, их не заказывал Господь и не доставлял Санта-Клаус. Нет, их купил и упаковал папа! А значит, мой родственничек Билли Боб и его гнусные дружки не врали, не дразнились, а говорили правду: нет на свете никакого Санта-Клауса. Однако страшнее всего было другое: неужели Соук все знала и солгала мне?! Нет, она никогда бы мне не солгала, это невозможно. Соук тоже верит. Просто… ну, хоть ей уже за шестьдесят, во многом она такой же ребенок, как я сам.

Я подглядывал за папой, пока он заканчивал дела и задувал последние свечи. Затем он ушел к себе, а я, выждав еще немного, спустился в гостиную, где все еще стоял тяжелый дух гардений и гаванских сигар.

Там я уселся и стал думать: ведь мне придется рассказать Соук правду. В груди шевелился гнев, странный злой умысел. Он не был направлен непосредственно на отца, но именно отец в конечном итоге стал его жертвой.

Когда рассвело, я изучил бирки на подарочных коробках. Везде было написано: «Для Дружка». И только одна коробка предназначалась Евангелине – по-матерински заботливой папиной домработнице, пожилой цветной женщине, которая весила триста фунтов[79] и целыми днями пила «кока-колу». Я решил открыть подарки: уже ведь утро, я проснулся, почему бы и нет? Не стану даже рассказывать, что было внутри – всякие рубашки, свитера и прочее занудство. Мне приглянулся только крутой игрушечный пистолет с пистонами. Я почему-то решил, что будет забавно разбудить отца пальбой из пистолета. Так я и сделал. Бах! Бах! Бах!

Он выбежал из спальни с вытаращенными глазами.

Бах! Бах! Бах!

– Дружок, что ты творишь?!

Бах! Бах! Бах!

– Прекрати!

Я рассмеялся.

– Пап, смотри, сколько чудесных подарков!

Успокоившись, он вошел в гостиную и обнял меня.

– Тебе понравилось, что принес Санта-Клаус?

Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. Между нами затеплилась было нежность… А потом я взял и все испортил:

– Да, – сказал я. – А ты мне что подаришь, пап?

Улыбка его померкла. Он подозрительно прищурился – явно решил, что я хитрю. А потом сразу покраснел, будто устыдившись собственных мыслей, погладил меня по голове, откашлялся и сказал:

– Давай вместе пойдем в магазин, и ты сам что-нибудь выберешь. Есть у тебя мечта?

Я напомнил ему про самолет в витрине магазина игрушек на Канал-стрит. Лицо у него сразу осунулось. Конечно, он помнил самолет – и какой он был дорогой. Тем не менее на следующий день я уже сидел в зеленом самолете и мечтал, как взмою на нем в небо, пока папа выписывал чек счастливому продавцу. Мы немного поспорили о доставке: отец хотел отправить подарок в Алабаму почтой, но я был непреклонен. Самолет поедет со мной на автобусе – завтра, в два часа дня. Продавец даже позвонил в автобусную компанию, и ему сказали, что все довезут в целости и сохранности.

Однако Новый Орлеан меня не отпускал. Проблемой стала большая серебряная фляжка с самогоном; то ли из-за моего отъезда, то ли еще по какой причине, но отец без конца к ней прикладывался, а по дороге на станцию я здорово перепугался, когда он схватил меня за руку и громко зашептал:

– Я тебя так просто не отдам. Нельзя тебе жить с этими безумными тетками! Ты посмотри, что они с тобой сделали: мальчишке шесть – почти семь – лет, а он до сих пор твердит о Санта-Клаусе! Глупые старые девы, одна Библия да вязание на уме, да еще эти пропойцы-дядюшки… Послушай меня, Дружок, нет никакого Бога. И Санта-Клауса нет.

Он больно стиснул мою руку.

– Порой мне кажется… Ох, господи, порой мне кажется, что мы с твоей мамой совершили ужасную ошибку… И должны за это умереть, покончить с собой…

(Нет, он не покончил с собой, а вот мама тридцать лет назад успешно наглоталась снотворных.)

– Поцелуй меня… ну, пожалуйста… Поцелуй. Скажи, что любишь папу.

Я не мог вымолвить ни слова. Мне было очень страшно: а вдруг я опоздаю на автобус?! Еще я волновался за самолет, примотанный ремнями к крыше такси.

– Скажи: я тебя люблю. Ну, скажи. Прошу, Дружок. Скажи!

Мне повезло, водитель такси оказался славным и участливым малым. Если бы не он – и не помощь двоих весьма умелых носильщиков да одного добродушного полисмена, – не знаю, что бы со мной сталось. Отца так шатало, что он едва шел, но полисмен его успокоил и взял под локоть, а таксист пообещал отвезти его домой. Однако отец не уехал, пока носильщики не усадили меня в автобус.

Там я скрючился на сиденье и зажмурил глаза. Во мне поселилась странная боль. Неведомая, сокрушительная боль во всем теле. Я захотел избавиться от тяжелых городских ботинок, скинуть с ног эти орудия пыток – может, тогда мне полегчает? Я разулся, но таинственная боль не исчезла. В каком-то смысле она до сих пор со мной – и будет со мной всегда.

Двенадцать часов спустя я уже лежал в своей кровати. Было темно. Рядом в кресле покачивалась Соук – скрип качалки до сих пор успокаивает меня, как шум океанских волн. Я попытался рассказать ей обо всем, что со мной случилось, и под конец хрипел, как старый пес. Она взъерошила мне волосы и сказала:

– Санта-Клаус, конечно, существует. Просто никому не справиться в одиночку с такой важной работой, как у него. Поэтому Господь распределил его обязанности между нами. Получается, что мы все – Санта-Клаусы. И ты. И я. И даже твой кузен Билли Боб. А теперь засыпай. Посчитай звезды. Подумай о чем-нибудь тихом. О снеге, к примеру. Жаль, конечно, что ты его так и не увидел, но сейчас снег падает среди звезд…

Звезды сверкали, снег кружил у меня в голове, и Господь ласковым голосом рассказывал, как мне надо поступить. На следующий день я так и сделал: пошел вместе с Соук на почту и купил там за пенни открытку. Эта открытка существует до сих пор – год назад, когда отец умер, ее нашли в его банковской ячейке. Вот что там было написано: «Привет пап надеюсь ты жив здаров а я учюс ганять на самалете быстро быстро так штобы взлететь поэтому чаще сматри на небо и да я тебя люблю Дружок».

Незваный гость

Посвящаю Ли

Что за подлец был Одд Гендерсон, подлее человека я в жизни не встречал!

И ведь речь о двенадцатилетнем мальчугане, а не о каком-нибудь взрослом, успевшем с годами естественным образом озлобиться. По крайней мере, в 1932 году Одду было двенадцать, и мы вместе учились во втором классе сельской школы в Алабаме.

Не по годам высокий, тощий как скелет, с грязно-рыжими волосами и узкими желтыми глазками, он грозно возвышался над своими одноклассниками – впрочем, неудивительно, нам-то было по семь-восемь лет от роду. Одд уже четвертый раз оставался в школе на второй год. Не из-за скудоумия – как раз ума или, верней, коварства ему было не занимать, – а просто потому, что Одд был настоящий Гендерсон. Все они, как на подбор (в крошечном четырехкомнатном домике рядом с негритянской церковью их ютилось десять человек, не считая Папашу Гендерсона, который сидел в тюрьме за продажу самогона), были оболтусы и негодяи: каждый так и норовил подложить тебе свинью. Одд оказался еще не самым гадким из всех, а это, уж поверьте, о чем-то да говорит.

В нашей школе учились дети из куда более бедных семей, чем Гендерсоны. У Одда хотя бы были башмаки, а многие другие мальчики (да и девочки) круглый год бегали босиком, даже в самую скверную погоду – вот как страшно ударила депрессия по Алабаме. Но Одд выглядел неопрятнее всех: костлявое веснушчатое пугало в драном и насквозь пропотевшем комбинезоне, какой бы и каторжник постеснялся носить. При этом Одд ни у кого не вызывал жалости, слишком уж злобный был у него нрав. Его боялись все дети, не только мы, мелкотня, но даже ровесники и мальчики постарше.

Никто не отваживался затеять с ним драку, кроме одной девчонки – Энн Финчберг по прозвищу Глыба (такой же забияки из соседнего городка). Глыба, даром что коротышка, дала бы фору многим нашим ребятам и дралась так, что хоть святых выноси. Одним хмурым утром она подкараулила Одда на переменке и накинулась на него сзади. Разнимать их пришлось троим учителям (каждый из которых при этом наверняка мечтал, чтобы участники драки поубивали друг друга). Бой закончился вничью: Глыба потеряла зуб, половину волос и заработала сероватое бельмо на левом глазу (с тех пор она видела мир как в тумане), а Одд сломал большой палец и обзавелся глубокими шрамами, которые останутся с ним до гробовой доски. Несколько месяцев кряду Одд придумывал всякие хитрости, чтобы заманить Глыбу на повторный бой, однако та усвоила урок и близко к нему не подходила. Будь моя воля, я бы тоже к Одду не приближался… Увы, я стал объектом его неустанного внимания.

Учитывая время и место, жил я очень даже неплохо, в старинном доме с высокими потолками на самой окраине нашего городка, дальше уже были только леса да фермы. Дом этот принадлежал моим дальним престарелым родственникам – трем незамужним сестрам и их брату-холостяку. Они взяли меня под крыло из-за неурядиц в моем собственном доме: между родителями разыгралась битва за право опеки, и по целому ряду сложных причин я очутился в этой странноватой алабамской семье. Не сказать, что я был несчастен: те дни я вспоминаю как самую счастливую пору моего в общем-то безрадостного детства, и ими я обязан младшей из сестер, шестидесятилетней женщине, с которой нас связывала крепкая дружба. Поскольку она и сама была ребенком (многие отзывались о ней еще менее лестно и считали ее сестрицей бедного Лестера Такера, что бродил по улицам нашего городка в блаженном забытье), она отлично понимала других детей и особенно хорошо понимала меня.

Быть может, вам покажется странной дружба маленького мальчика и старухи, но мы оба имели не совсем обычное прошлое и не совсем обычные взгляды на жизнь; нашим одиноким душам было предначертано встретиться и подружиться. Если не считать того времени, что я проводил в школе, мы со старушкой Принцессой – нашим боевитым рэт-терьером – и мисс Соук – как все ее называли – были практически неразлучны: собирали в лесу целебные травы, ходили рыбачить на далекие ручьи (удочками нам служили сухие тростинки), выкапывали в лесу разные диковинные папоротники и прочие растения и затем с успехом пересаживали их в жестяные ведерки и старые ночные горшки. Но по большей части жизнь наша проходила в кухне – просторной кухне деревенского дома, где почетное место занимала огромная черная дровяная плита, у которой нередко бывал одновременно мрачный и солнечный вид.

Мисс Соук, затворница и барышня чувствительная, как стыдливая мимоза, никогда не выезжала за пределы округа. Она была ничуть не похожа на своих сестер и брата; сестры ее – женщины приземленные и несколько мужеподобные – держали в городе галантерейную лавку и еще пару-тройку магазинчиков. Брат, дядюшка Б., владел несколькими фермами в округе. Поскольку водить машину – да и вообще иметь дело с какой-либо движущейся техникой – он наотрез отказывался, ему приходилось целыми днями трястись в седле, мотаться с одной фермы на другую. Человек он был хоть и добрый, но неразговорчивый: в ответ на вопросы хмыкал «да» или «нет», а в остальное время раскрывал рот только чтобы поесть. Аппетит у него был зверский – как у аляскинского гризли после зимней спячки, – и кормить его было поручено мисс Соук.

Завтракали в нашем доме всегда обильно, а обедали и ужинали (во все дни, кроме воскресенья) чем Бог пошлет – да хоть остатками того же завтрака. Ровно в пять тридцать утра семья садилась за стол. По сей день я с ностальгическим голодом вспоминаю те наши предрассветные пиршества, ветчину и жареную курицу, жареные свиные отбивные, жареного сома, жареную бельчатину (в сезон), жареные яйца, кукурузную кашу с подливкой, фасоль, листовую капусту с капустным бульоном, в который макали кукурузный хлеб, печенье, кексы, оладушки с патокой, мед в сотах, домашние варенья и желе, свежее молоко, пахту и ароматный обжигающий кофе с цикорием.

Повариха – непременно в компании своих поварят, то есть меня и Принцессы, – просыпалась в четыре утра: растапливала плиту, накрывала на стол и начинала стряпню. Вставать ни свет ни заря нам было совсем не в тягость, мы к этому привыкли, да и ложились рано, вместе с солнцем и птицами. Надо отметить, что подруга моя только казалась немощной – в детстве она перенесла тяжелую болезнь и с тех пор сильно горбилась, – однако руки у нее были сильные, а ноги крепко стояли на земле. Работала она споро и бойко; потрепанные теннисные туфли так и скрипели по вощеному полу, а благородное лицо с изящно-грубоватыми чертами и красивыми юными глазами выдавало несгибаемую силу духа – свидетельство скорее от неугасимого внутреннего света, нежели простого физического здоровья.

В зависимости от времени года и количества помощников, занятых на фермах дядюшки Б., на эти утренние банкеты собирались порой по пятнадцать человек. Раз в день всем работникам полагалась горячая еда – она входила в жалованье. По дому нам должна была помогать одна негритянка, в обязанности которой входило мыть посуду, заправлять постели, убирать и стирать; ленивая и ненадежная, она была давней подругой мисс Соук – а значит, мисс Соук и слышать ничего не желала о другой помощнице, просто делала всю работу сама. Рубила дрова, ухаживала за обширным зверинцем, состоявшим из кур, индюшек и свиней, отстирывала, вытряхивала и чинила всю одежду… А когда я приходил домой из школы, она с радостью уделяла мне внимание: играла со мной в «Ворону», такую карточную игру, водила меня в лес на грибную охоту, билась со мной на подушках или, усевшись в свете уходящего дня рядышком за кухонный стол, помогала готовить уроки.

Она любила изучать мои учебники, особенно географический атлас.

– Ах, Дружок! – восклицала мисс Соук (так она меня называла – Дружком). – Ты подумай, есть же на свете такое озеро – Титикака!

Мы учились вместе, поскольку в детстве она почти всю учебу пропустила из-за болезни. Почерк ее был и не почерк даже, а какие-то зазубренные каракули, грамоты она не знала – писала по наитию, как слышится и как вздумается. Я в свои годы уже писал и читал гораздо уверенней (хотя она и умудрялась каждый день «изучать» по одной главе из Библии и никогда не пропускала новые выпуски «Сиротки Энни» и «Куролесников» – комиксов, печатавшихся в городской газете Мобила). А уж как она гордилась «нашим» школьным дневником! («Силы небесные, Дружок! Пять “пятерок”! Даже по арифметике! О “пятерке” по арифметике я и мечтать не смела!») Она все не могла взять в толк, почему я ненавидел школу и почему иногда слезно умолял дядюшку Б., чье слово было в семье решающим, позволить мне остаться дома.

Понятное дело, я ненавидел вовсе не школу, а Одда Гендерсона. Ну и пытки он для меня придумывал! Например, подкараулит меня на краю школьных владений, в тени черного дуба, а у самого в руке – бумажный пакет с колючими репешками. Нечего было и пытаться от него убежать: он делал молниеносный бросок, как сжатая в пружину гремучая змея, припечатывал меня к земле и, щуря глаза-щелочки, втирал репья мне в волосы. Обычно при этом присутствовали другие ребята – делали вид, что хихикают, только на самом деле им было не смешно, они просто побаивались Одда и хотели ему угодить. А я потом долго прятался в школьном туалете и выбирал из спутанных волос репешки. На это уходила целая вечность, и я всегда опаздывал на урок.

Наша учительница, мисс Армстронг, жалела меня – догадывалась, наверное, что происходит. Но в конце концов мои опоздания ее доконали, и она напустилась на меня перед всем классом:

– Смотрите, как важно вышагивает! И ведь не торопится! На целых двадцать минут опоздал. Нет, на полчаса!

Тут я тоже не стерпел, показал пальцем на Одда Гендерсона да как заору:

– Его ругайте! Это он виноват, сукин сын!

Я знал немало ругательств, но сам был потрясен тем, как мои слова прозвенели в ужасной тишине. Мисс Армстронг схватила со стола тяжелую линейку и пошла на меня со словами:

– А ну-ка, вытяните руки, сэр. Ладонями вверх, сэр.

И потом, на глазах у Одда Гендерсона, наблюдавшего за происходящим с кислой улыбочкой, она так отлупила меня линейкой с медным краем, что на ладонях выскочили волдыри и перед глазами все поплыло.

Целой странички убористым шрифтом не хватило бы, чтоб перечислить все хитроумные пытки, каким подвергал меня Одд Гендерсон. Особенно мучительно и неприятно было то, что он как будто ждал от меня чего-то, а я все не оправдывал его ожиданий. Однажды, когда он в очередной раз пригвоздил меня к стене, я не выдержал и прямо спросил, с чего он так на меня взъелся. Одд вдруг отпустил меня и сказал:

– Ты – девчонка! Я из тебя дурь выколачиваю.

В некотором смысле я и был девчонкой. Только он произнес это вслух, как я осознал, что изменить его мнение можно лишь одним способом: самому принять этот факт и до последнего отстаивать свое право оставаться девчонкой.

В уюте и тепле нашей кухни, где Принцесса грызла выкопанную из тайника косточку, а моя подруга возилась с пирогом, бремя нелегких дум об Одде Гендерсоне сваливалось с моих плеч. Но часто, слишком часто мне снились по ночам эти узкие львиные глаза и мерзкий пронзительный шепот, суливший мне жуткие беды.

Спальня мисс Соук была рядом с моей; порой я так кричал во сне, что она просыпалась, приходила и, крепко встряхивая за плечи, выдергивала меня из мучительной гендерсоновской комы.

– Глянь, – говорила она, зажигая лампу, – ты даже Принцессу напугал, вон как дрожит.

Или:

– У тебя жар? Ты мокрый насквозь! Не позвать ли нам доктора Стоуна?

Она, конечно, знала, что я не болен, что у меня неприятности в школе: великое множество раз я жаловался ей на проделки Одда Гендерсона.

Со временем я перестал об этом говорить и полностью закрыл тему, поскольку моя подруга отказывалась верить, что на белом свете может быть такой ужасный человек, каким я рисовал своего обидчика. Свойственная мисс Соук первозданная чистота души, нетронутой жизненным опытом, мешала ей представить себе столь абсолютное и совершенное зло.

– Да брось, – говорила она, растирая мои ледяные ладошки, – он к тебе цепляется, потому что завидует! Ты у нас вон какой умный да красивый.

Или, если льстить не хотелось, рассуждала так:

– Ты, главное, помни, Дружок, что этот мальчик просто ничего не может с собой поделать. Он и сам другого обращения не знал. Всем ребятам Гендерсона досталось с лихвой – пусть скажут спасибо Папаше. Не люблю такое говорить, но вот уж кто бедокур и дурак! Ты ведь знаешь, что дядюшка Б. застал, как он бьет собаку, и тут же самого отстегал? Когда его бросили за решетку, все вздохнули с облегчением. Я помню, какая была Молли Гендерсон до того, как вышла за Папашу. Лет пятнадцать или шестнадцать ей было, и она только что приехала к нам с того берега реки. Устроилась работать к Шадей Денверс, думала портнихой стать. На работу она ходила мимо нашего дома и видела, как я землю копаю, – такая вежливая, благодарная, рыжие волосы огнем горят!.. Бывало, я ей горошка зеленого дам или камелию подарю, так она всегда радовалась и благодарила. А потом начала гулять под ручку с Папашей Гендерсоном – он был куда старше и такой поганец, что пьяный, что трезвый! Ладно, у Господа на все свои причины. Но ведь экая жалость, Молли лет тридцать пять всего, а уже без зубов осталась и за душой ни гроша. Помни об этом, Дружок, и терпи.

Терпи?! Словом, вы поняли, обсуждать с ней Гендерсона было бесполезно. Впрочем, со временем до подруги все же дошло, что дела мои плохи. Осознание пришло тихо, и причиной тому стали вовсе не бессонные ночи и не мои ежеутренние мольбы остаться дома.

Дождливым ноябрьским вечером мы с подругой сидели одни в кухне у остывающей плиты; ужин был давно съеден, посуда вымыта и убрана, а Принцесса храпела в кресле-качалке. Сквозь прерывистый шум дождя до меня доносилось бормотание мисс Соук, однако в мыслях я был далеко – горевал о своей нелегкой участи. Только краем уха я слышал, что моя подруга толкует о Дне благодарения, до которого оставалась еще неделя.

Тети мои так и не вышли замуж (дядюшка Б. почти женился, но невеста вовремя сообразила, что ей придется делить дом с тремя старыми девами, и вернула кольцо), тем не менее у семьи было огромное количество родни в округе: множество кузин, кузенов и еще тетушка, миссис Мэри Тейлор Уилрайт, которой тогда стукнуло сто три года. Поскольку мы жили в самом просторном доме и в самом удобном месте, то на День благодарения вся эта многочисленная родня традиционно приезжала к нам. И хотя едоков редко собиралось меньше тридцати человек, праздник не доставлял нам много хлопот: от нас требовалось только предоставить дом и нафаршировать побольше индюшек. Все остальные угощения привозили гости, и у каждой семьи было свое фирменное блюдо: троюродная сестра Харриет Паркер из Фломатона готовила превосходный фруктовый салат – прозрачные ломтики апельсина со свежей кокосовой стружкой; ее сестра Элис обычно привозила воздушное пюре из батата с изюмом; команда Конклинов (мистер и миссис Конклин с четырьмя красавицами-дочками) славилась изумительными овощными заготовками. Моим любимым лакомством был холодный банановый пудинг, секретный рецепт которого тщательно берегла наша древняя тетушка. Несмотря на почтенный возраст, она была весьма расторопной хозяйкой, но, увы, в 1934 году в возрасте ста пяти лет унесла рецепт пудинга с собой в могилу (между прочим, умерла она не от старости: на пастбище ее боднул и затоптал бык).

Мисс Соук болтала о празднике, а мои мысли тем временем блуждали по лабиринту – смурому и невеселому, как дождливая тьма за окном. Вдруг она стукнула костяшками пальцев по столу.

– Дружок!

– Что?

– Ты меня не слушаешь!

– Извини.

– Я говорю, в этом году нам понадобится пять индюшек. Когда я обсуждала это с дядюшкой Б., он сказал, что убить их должен ты. Убить и выпотрошить.

– Но почему?!

– Говорит, мальчик должен знать, как это делается.

Забоем свиней и птицы у нас занимался дядюшка Б. Для меня всегда было мукой смотреть, как он закалывает борова или сворачивает шею курице. Мисс Соук разделяла мои чувства; мы оба не терпели насилия и, кроме мух, за всю жизнь никого пальцем не тронули. Словом, я был несколько ошарашен, когда она вот так непринужденно передала мне дядюшкино распоряжение.

– Не стану я этого делать.

Тут она улыбнулась.

– Конечно, не станешь. Я лучше попрошу Баббера или еще какого-нибудь негритенка, они за пятак все сделают. – Она вдруг перешла на заговорщицкий шепот. – Только пусть дядюшка Б. думает, будто это сделал ты. Он обрадуется и перестанет меня ругать.

– За что?

– За нашу с тобой неразлучную дружбу. Он говорит, тебе надо дружить со сверстниками. И это правда.

– Мне, кроме тебя, никто не нужен.

– Тише, Дружок. Тише. Ты такой славный, так добр ко мне – не знаю, что бы я без тебя делала. Давно бы превратилась в старую перечницу. Но мне ужасно хочется, чтобы ты был счастлив, Дружок. Чтобы ты был сильным, повидал мир и научился в нем жить. А для этого ты должен находить общий язык с забияками вроде Одда Гендерсона. Из них можно делать друзей.

– Еще чего! Таких друзей мне точно не надо!

– Пожалуйста, пригласи его к нам на День благодарения.

Конечно, мы с подругой иногда спорили по всяким мелочам, однако никогда не ссорились. Поначалу я даже не поверил, что она говорит всерьез, а не испытывает на мне очередную плоскую шуточку. Но потом сообразил, что к чему, и с потрясением понял: мы вот-вот рассоримся в пух и прах.

– Я думал, мы друзья.

– Так и есть. Друзья, притом самые настоящие.

– Другу такое и в голову бы не пришло! Одд Гендерсон меня ненавидит. Он мой враг.

– Не может он тебя ненавидеть. Он тебя не знает.

– Ну, так я его ненавижу.

– Потому что ты его не знаешь. Просто попробуй узнать его получше, я больше ни о чем не прошу. Тогда твои беды закончатся. Может, ты и прав, друзьями вам не стать. Но вряд ли он после этого будет над тобой издеваться.

– Ты не понимаешь! Ты вообще не знаешь, каково это – ненавидеть человека!

– Святая правда. Нам так мало дней отведено… Мне было бы ужасно стыдно перед Господом тратить время на всякую ерунду.

– Не буду я его звать. Он решит, что я спятил. И будет прав.

Дождь прекратился, и в кухне повисла тягостная тишина. Ясные глаза моей подруги разглядывали меня как игральную карту – она словно обдумывала следующий ход. Наконец мисс Соук тряхнула головой, скидывая со лба серебристую прядь, и вздохнула.

– Значит, я сама его приглашу. Завтра же. Надену шляпу и загляну к Молли Гендерсон.

Тут я понял, что моя подруга настроена решительно: не припомню, чтобы она хоть раз в жизни к кому-нибудь «заглядывала». Дело было в ее чрезмерной скромности – а ну как хозяева не обрадуются этому визиту?

– Вряд ли Гендерсоны празднуют День благодарения. И Молли будет приятно, если мы позовем Одда за стол. Конечно, дядюшка Б. никогда такого не разрешит, но вот было бы славно пригласить на праздник всю их семью!

От моего хохота проснулась Принцесса; замерев на секунду от удивления, мисс Соук тоже засмеялась. Щеки ее порозовели, глаза вспыхнули. Она поднялась, обняла меня и воскликнула:

– Ах, Дружок, я так и знала, что ты простишь меня и поймешь!

Она ошиблась. У моего веселья были другие причины. Две. Первая: я представил, как дядюшка Б. потчует индейкой грубиянов Гендерсонов. Вторая: до меня дошло, что поводов для тревоги попросту нет. Даже если мисс Соук пригласит Одда, а его мать примет приглашение, сам Одд ни за какие коврижки не явится на праздник.

Слишком уж он гордый. Взять, к примеру, молоко и сэндвичи, которые школа в годы депрессии предоставляла всем детям из неимущих семей. На Одда было страшно смотреть, так отощал с голодухи, но от этих подачек он всегда отказывался: уходил в какой-нибудь угол и грыз там арахис или большую сырую репу. Гордыня была свойственна всем Гендерсонам: они лучше украдут или выдерут золотой зуб у покойника, чем примут от кого подарок, ибо все, что попахивало благотворительностью, было для них оскорбительно. Одд бы наверняка разглядел в приглашении мисс Соук благотворительный жест или решил – причем вполне справедливо, – что это хитрая уловка, призванная его задобрить.

В ту ночь я засыпал с легким сердцем: присутствие нежеланного гостя не омрачит мой День благодарения.

Наутро меня сморила простуда, чему я был очень рад: не придется идти в школу. А еще в спальне затопят камин, я буду уплетать томатный суп со сливками и несколько часов проведу в компании мистера Микобера и Дэвида Копперфилда – лучше не бывает! Опять пошел дождь, но моя подруга, помня о вчерашнем решении, надела шляпу – соломенную, широкополую, с поблекшими от непогоды бархатными розами – и отправилась к Гендерсонам.

– Я только на минутку, – сказала она.

Ее не было почти два часа. В голове не укладывалось, что мисс Соук может проговорить так долго с кем-то, кроме меня или себя (она частенько разговаривала сама с собой – привычка, свойственная психически здоровым, но склонным к одиночеству людям), а когда вернулась, то вид у нее был уставший.

Не снимая шляпы и старого плаща, моя подруга сунула мне в рот градусник и села в изножье кровати.

– Она мне по душе, – твердо произнесла мисс Соук. – Молли Гендерсон всегда мне нравилась. Такая трудолюбивая – дома чисто и опрятно, как под ногтями у Боба Спенсера… – Боб Спенсер был местный баптистский священник и славился любовью к гигиене, – однако холод просто жуть! Крыша у них жестяная, сквозит отовсюду, а в очаге ни лучинки. Она предложила мне чаю или кофе, и я бы с удовольствием выпила горяченького, но отказалась. Ни кофе, ни сахару у них наверняка нет… Как мне было стыдно, Дружок! Больно смотреть на страдания такой славной женщины… Бедняжка света белого не видит! Я не говорю, что у человека должно быть все, чего душа пожелает. Хотя… если подумать, то ничего дурного в этом нет. Вот бы у тебя был велосипед, а у нашей Принцессы – каждый день свежая мозговая косточка! Да, теперь я понимаю, теперь до меня дошло: у людей должно быть все, чего им хочется. Готова десять центов поставить, такова и есть воля Господа. И когда мы видим вокруг обездоленных, тех, кому не достается и самой малости, мне бывает очень стыдно. Я стыжусь не себя, нет, я ведь никто, нищая старуха, и только. Если бы меня не содержали сестры да брат, я бы уже давно померла с голоду или жила бы в доме призрения. Мне за всех нас стыдно: у нас-то всего в избытке, а у других нет ничего.

Так вот, я обмолвилась, что у нас есть лишние лоскутные одеяла – на чердаке целый сундук этих одеял, я их шила в детстве, пока сидела дома. Но Молли мне и договорить не дала: Гендерсонам, мол, всего хватает, спасибо, поскорей бы только Папашу домой, к родным отпустили. «Мисс Соук, – сказала она мне, – Папаша ведь хороший муж, хоть и непутевый». А покамест он не вернулся, ей надо самой позаботиться о детях.

Знаешь, Дружок, все-таки ты ошибался насчет ее сынка, Одда. Не такой он скверный, как ты про него говорил. Молли рассказала, что он во всем ей помогает, не жалуется, не ноет, сколько работы ему ни поручи. И поет славно, ну прямо как по радио, и младшие от его пения сразу успокаиваются, не бузят. Господь всемогущий! – вздохнула она, вынимая у меня изо рта градусник. – Все, что мы можем сделать для таких, как Молли, – это уважать их и поминать в своих молитвах.

До сих пор из-за градусника во рту я помалкивал, но тут потребовал ответа:

– Пригласила ты его или нет?

– Порой мне кажется, – сказала она, хмуро изучая алую полоску на градуснике, – что глаза меня подводят. В моем возрасте человек начинает пристально ко всему приглядываться, чтоб хорошенько запомнить на будущее, как выглядит, к примеру, паутина. Но отвечу на твой вопрос: Молли очень обрадовалась, что ты пригласил Одда на праздничный ужин. И наверняка… – продолжала мисс Соук, не обращая внимания на мой стон, – Одду захочется прийти. У тебя жар, почти тридцать восемь! А значит, и завтра ты останешься дома. Ну, чего не улыбаешься? Улыбнись, Дружок!

Так уж вышло, что улыбался я вплоть до самого Дня благодарения: простуда моя осложнилась крупом, и я не ходил в школу всю неделю. Одда Гендерсона не видел и потому не знал, как он воспринял наше приглашение; наверняка сперва расхохотался, а потом сплюнул. На праздник он, конечно, не придет: это было так же маловероятно, как если бы Принцесса на меня зарычала или мисс Соук предала бы мое доверие.

И все же мысли об Одде не давали мне покоя: его рыжая тень омрачала мою радость. Но ведь не может быть, чтобы мать так ошибалась в собственном сыне; а вдруг у него и впрямь есть другая сторона и где-то под слоем зла теплится огонек человечности? Нет, нет! Поверить в это – все равно что не запирать дверь, когда в городе цыгане. Достаточно просто на него посмотреть!

Мисс Соук догадывалась, что я не так уж хвор. По утрам, когда все уходили – дядюшка Б. уезжал на фермы, а сестры – в галантерейную лавку, – она разрешала мне встать с постели, и я даже помогал ей убирать дом перед праздником. Оно и понятно, хлопот было столько, что хватило бы и на десятерых. Мы отполировали всю гостиную: пианино, шкафчик черного дерева с застекленной дверцей (там хранился только камень из парка «Стоун-маунтин», который сестры привезли из командировки в Атланту), солидные ореховые кресла-качалки и вычурную бидермайеровскую мебель, – долго терли их полиролью с цитрусовой отдушкой, так что комната скоро блестела, как лимонная кожура, и источала аромат лимонной рощи. Постирали и повесили обратно шторы, взбили подушки, вытряхнули коврики; куда ни глянь, всюду в сверкающем ноябрьском свете парили пылинки да перышки. Бедную Принцессу закрыли в кухне, чтобы она не оставила в наших парадных комнатах шерсти или, чего доброго, блох.

Самым непростым делом было подготовить к празднику салфетки и скатерти для украшения гостиной. Их нам завещала мать моей подруги, а той их подарили на свадьбу. Хотя скатерти доставали лишь раз или два в год (выходит, двести раз за восемьдесят лет), кое-где на них виднелись пятна и заплатки. Допускаю, что ткань с самого начала была не слишком хороша, и все же мисс Соук носилась с этими скатертями и салфетками, словно их ткали на небесных станках ангелы.

– Матушка говаривала: «Если настанет день, когда мы сможем подать к столу лишь колодезную воду да черствые кукурузные лепешки, пусть хотя бы стол будет накрыт хорошей скатертью!»

По ночам, после дневной суеты, когда весь дом затихал, моя подруга устраивалась в кровати и при тусклом свете одной-единственной лампы штопала прохудившиеся салфетки. Морща лоб и жестоко щуря глаза, она орудовала иглой в изможденном упоении паломника, завидевшего алтарь в конце пути.

Я то и дело просыпался от дребезжащего боя курантов на башне суда – они отбивали десять, одиннадцать, двенадцать часов – и видел, что свет у мисс Соук еще горит. Тогда я сонно крался в ее комнату и ворчал:

– Давным-давно пора спать!

– Еще минутку, Дружок. Не могу я сейчас лечь: как подумаю, сколько народу к нам едет, так сразу не по себе, аж голова кругом идет, – отвечала она, прекращая штопать и потирая глаза, – и звездочки мерещатся.

Хризантемы: огромные, некоторые величиной с голову ребенка. Пучки кудрявых листьев цвета позеленевших медных монеток, с нежно-лиловой изнанкой.

– Хризантемы – как львы, – замечала моя подруга, когда мы ходили по саду и острыми ножницами обезглавливали цветы – роскошные, хоть на выставку отправляй. – Цари сада. Того и гляди – вскинутся, зарычат и набросятся на меня!

Вот из-за таких-то рассуждений люди плохо о ней говорили, хотя осознал я это лишь много лет спустя, ибо в детстве прекрасно понимал, о чем она толкует. Когда мы представили, как потащим этих роскошных, ревущих и рычащих львов в дом, запрем их в клети аляповатых ваз (и на том закончим украшать дом к празднику), нас разобрало такое веселье, что мы захохотали, как ненормальные, и скоро совсем выбились из сил.

– Глянь-ка на Принцессу! – заикаясь от смеха, сказала моя подруга. – Глянь, как навострила ушки! Небось, думает: как же меня угораздило связаться с эдакими безумцами?! Ах, Принцесса, иди ко мне, хорошая! Вот макну сухарик в горячий кофе и угощу тебя.

День благодарения выдался оживленный: ясное небо стремительно затягивали тучи, дождь шел стеной, а потом вновь вспыхивало разнузданное солнце, и ветер-бандит сдирал с деревьев последние осенние листья.

В доме тоже стоял приятный шум. Звенели горшки и кастрюли, а из коридора то и дело доносился хриплый с непривычки голос дядюшки Б.: тот нарядился в скрипучий воскресный костюм и встречал у входа гостей. Кто-то прибыл верхом на лошади или на запряженной мулами телеге, но в основном приезжали на чистеньких блестящих грузовиках или хлипких драндулетах. Мистер и миссис Конклин с четырьмя красавицами-дочками прикатили на мятно-зеленом «Шевроле» 1932 года выпуска (семья у них была зажиточная: мистеру Конклину принадлежало в Мобиле несколько рыболовных баркасов). Машина вызвала среди присутствующих мужчин живое любопытство; они долго ее разглядывали, щупали и едва не разобрали на части.

Первыми прибыли миссис Мэри Тейлор Уилрайт со свитой – внуком и его женой. Миссис Уилрайт была прехорошенькая, старость носила легко и беззаботно, как крошечную красную шляпку, что сидела на ее молочно-белых волосах подобно вишенке на взбитых сливках.

– Дорогой Бобби, – сказала она, обнимая дядюшку Б., – мы рановато приехали, но ты ведь знаешь, какая я пунктуальная – даже чересчур. – И она извинялась не зря, ведь гостей пригласили к полудню, а на часах не было еще и девяти утра.

Впрочем, все гости прибыли раньше времени – за исключением семьи Перка Макклауда, которые дважды за тридцать миль[80] прокололи шину. Они так сердито топали ногами, особенно сам мистер Макклауд, что мы начали опасаться за фарфор. Родственники наши круглый год жили в глухих местечках, откуда выбраться было не так-то просто – на захолустных фермах, у далеких полустанков, на берегах рек и лесоповалах среди сосновых чащ. Их ранний приезд объяснялся очень просто: всем не терпелось поскорей собраться и попировать в теплом семейном кругу.

Некоторое время назад я получил письмо от одной из сестер Конклин, которая вышла замуж за капитана военно-морского флота и живет теперь в Сан-Диего. Она писала: «В это время года я часто тебя вспоминаю – наверное, из-за того случая, что произошел на очередном семейном празднике. Это было за несколько лет до смерти мисс Соук – может, в 1933-м? Господи, никогда не забуду тот День благодарения!»

К полудню в нашей гостиной яблоку было негде упасть; комната вся гудела от женской болтовни и благоухала женственными ароматами: от миссис Уилрайт пахло сиреневой водой, а от Аннабель Конклин – геранью после дождя. Табачный дым стелился по крыльцу – там, несмотря на буйство дождя, ветра и солнца, собрались почти все мужчины. Вообще-то запах табака был чужд обстановке; да, иной раз мисс Соук позволяла себе понюшку по секрету от домочадцев (неизвестно, кто ее научил – она отказывалась это обсуждать); сестры пришли бы в ужас, если бы узнали, да и дядюшка Б. тоже, ибо он решительно осуждал любые стимулирующие средства как с моральной, так и с медицинской точки зрения.

Ядреный дух сигар, терпкий аромат трубочного табака и навеянные ими мысли о черепаховой роскоши то и дело выманивали меня на крыльцо, хотя в гостиной мне нравилось больше. То была заслуга сестер Конклин, по очереди игравших на нашем расстроенном пианино – залихватски, талантливо и от души. В их репертуаре была, например, «Индейская песня любви», а также солдатская баллада 1918 года под названием «Не кради ты папиных медалей за отвагу» – жалобная песнь ребенка, который пытается устыдить пробравшегося в дом вора. Аннабель играла и пела; она была старшей из сестер и самой хорошенькой. Хотя, по правде говоря, выбрать из них самую хорошенькую было непростой задачей: они были как близняшки, только разного роста. На ум приходили яблочки, душистые и крепкие, сладкие, но с приятной сидровой кислинкой; их волосы, заплетенные в рыхлые косы, отливали синевой, точно бока холеного вороного скакуна. Когда они смеялись, губы, бровки и носы их принимали какую-то удивительную и презабавную форму. А лучше всего была их «приятная полнота», пожалуй, здесь это выражение как нельзя более к месту.

Именно тогда, слушая пение Аннабель – и влюбляясь в нее по уши, – я почувствовал появление Одда Гендерсона. Я говорю «почувствовал», так как увидел его я не сразу: сперва меня охватило предугадывание опасности, какое нередко спасает лесоруба от встречи с гремучей змеей или рысью.

Я обернулся. На пороге гостиной стоял Одд Гендерсон собственной персоной. Остальным он наверняка показался просто тощим чумазым мальчуганом двенадцати лет, который по случаю праздника попытался расчесать на пробор и пригладить непослушные волосы: они еще хранили влажные следы от гребешка. Но я словно увидел злого джинна, выпущенного из бутылки. Какой же я остолоп! Думал, он не явится! Дураку было ясно, что он придет назло, чтобы испортить мне праздник.

Впрочем, он тоже не сразу меня увидел: его внимание полностью захватила Аннабель, чьи крепкие пальцы выделывали акробатические этюды над рассохшимися клавишами пианино. Он наблюдал за ней с открытым ртом и прищурившись, как будто она не пела, а раздевалась на берегу местной речушки, собираясь в ней искупаться. На его глазах происходило нечто такое, что прежде лишь грезилось; уши Одда, и без того красные, стали пунцовыми. Завораживающее зрелище так пленило Гендерсона, что я умудрился протиснуться мимо него в коридор и метнуться в кухню.

– Пришел!

Моя подруга уже давно закончила работу: сегодня ей помогали две негритянки. Тем не менее она с самого утра пряталась в кухне – якобы чтобы запертая там Принцесса не скучала в одиночестве. На самом деле мисс Соук избегала любых сборищ, даже семейных, и по той же причине редко бывала в церкви, хотя во всем полагалась на Библию и ее Героя. Мисс Соук души не чаяла в детях и легко находила с ними общий язык, но сама сойти за ребенка уже не могла, а взрослой себя не считала; в компании взрослых она превращалась в неловкую девицу, молчаливую и сконфуженную. При этом сама мысль о праздниках приводила мою подругу в восторг; жаль, она не могла стать невидимкой и тайком побывать в гостиной – вот была бы радость!

Я заметил, что руки у нее дрожат – мои тоже дрожали. Обычно Соук ходила в ситцевом платье, теннисных туфлях и старом свитере дядюшки Б. Нарядов для таких важных случаев у нее просто не было, однако сегодня она попросила у одной из своих дюжих сестер какое-то жуткое темно-синее платье, в котором хозяйка с незапамятных времен посещала все похороны в округе.

– Пришел! – в третий раз сообщил я мисс Соук. – Одд Гендерсон.

– Так что же ты не с ним? – упрекнула она меня. – Это невежливо, Дружок. Он твой особый гость, ты должен его развлекать, перезнакомить со всеми.

– Не могу. Даже заговорить с ним не могу!

На коленях у нее лежала Принцесса, которую она чесала за ушком. Вдруг мисс Соук вскочила, сбросив собаку на пол (на темно-синей материи осталось светлое пятно собачьей шерсти) и воскликнула:

– Так ты с ним даже не поздоровался?!

Моя невежливость заставила ее забыть о собственных страхах; она схватила меня за руку и потащила в гостиную.

Напрасно она тревожилась за Одда; чары Аннабель Конклин как магнитом притянули его к пианино. Он уже сидел рядом с ней на банкетке и восхищенно любовался ее профилем, при этом глаза у него были мутные, как у китового чучела, которое я видел тем летом в проходившем через город балагане (экспонат назывался «Чучело Моби Дика», и эти жулики сдирали по пять центов со всех желающих взглянуть на останки!). Что же до Аннабель, то она была готова флиртовать со всем, что ходило или ползало… Нет, нехорошо так говорить, ведь для нее это было способом проявить свою доброту и страсть к жизни. Но меня прямо с души воротило, когда я видел, как она кокетничает с этим мужланом.

Подтащив меня к Одду, мисс Соук представилась и заявила:

– Мы с Дружком очень рады, что ты пришел!

Манеры у Одда были хуже некуда, козел – и тот обходительней. Он не потрудился даже встать, не подал ей руки и почти не взглянул на нее, а на меня тем более не смотрел. Слегка обескураженная, моя подруга все-таки не сдавалась:

– А не споет ли нам Одд какую-нибудь песенку? Он умеет, я точно знаю – его матушка рассказывала. Аннабель, душенька, подыграй Одду, пожалуйста.

Читая уже написанное, я вижу, что не уделил достаточного внимания ушам Одда Гендерсона – большое упущение с моей стороны, ибо его уши бросались в глаза издалека, как лопухи Альфальфы из «Пострелят». А тут, когда Аннабель столь любезно согласилась исполнить просьбу моей подруги, его уши вспыхнули ярче солнца. Он что-то забормотал, испуганно замотал головой, но Аннабель сказала: «Знаешь песню “Я видел свет”?» Нет, ее он не знал, но следующее предложение встретил широкой ухмылкой; дурак и то понял бы, что скромность его – напускная.

Хихикнув, Аннабель бойко ударила по клавишам, и Одд запел мужским басом:

– Чик-чирик – малиновка щебечет. Прыг да прыг…

Кадык у него заходил туда-сюда, Аннабель заиграла еще веселей, а пронзительный гомон кумушек в гостиной начал стихать: они сообразили, что их развлекают. Пел Одд неплохо, надо отдать ему должное, а у меня внутри такая ревность бушевала, что ее заряда хватило бы казнить на электрическом стуле убийцу. Да я и сам был готов убивать – прихлопнул бы его, как комара, и дело с концом!

Вновь, на сей раз незамеченный даже подругой, которая наслаждалась музыкальным выступлением Одда, я прошмыгнул в коридор и отправился на Остров. Островом называлось одно укромное местечко в доме, куда я уходил всякий раз, когда меня одолевала печаль или необъяснимое возбуждение или когда я просто хотел подумать в тишине и покое. То была огромная кладовка, примыкавшая к нашей единственной уборной; сама же уборная, если не обращать внимания на санитарные приборы, напоминала уютную зимнюю гостиную. Был тут диванчик на двоих, набитый конским волосом, разномастные половички, бюро и камин, а на стенах висели многочисленные календари и репродукции известных картин в рамах – «Визит доктора», «Сентябрьское утро», «Пруд с лебедями».

В моей кладовке было два витражных окошка, и оба выходили в уборную; свет, проходя сквозь окошки, рисовал на стенах узоры из розовых, янтарных и зеленых ромбиков. Кое-где витражи облупились или выцвели: прижавшись глазом к такой дырке, можно было разглядеть посетителей уборной. И вот я сидел в кладовке и размышлял о вражеском успехе, как вдруг послышались шаги: миссис Мэри Тейлор Уилрайт замерла перед зеркалом, напудрила лицо, нарумянила свои древние щеки и, окинув себя придирчивым взглядом, объявила:

– Чудесно выглядишь, Мэри! Сама себя не похвалишь – никто не похвалит.

Всем известно, что женщины живут дольше мужчин; быть может, сил им придает необычайное тщеславие? Так или иначе, миссис Уилрайт подняла мне настроение, и, когда кто-то от души затряс колокольчиком, приглашая всех к столу, я решил выйти из убежища и попировать в свое удовольствие, а на Одда Гендерсона внимания не обращать.

В эту самую минуту вновь послышались шаги. В уборную вошел он – и вид у него, надо отметить, был куда более веселый, чем обычно. Прямо павлин! Насвистывая, он расстегнул штаны и пустил мощную струю – беспечный, будто сойка на поле подсолнухов. Когда Одд собрался уходить, его внимание привлекла открытая шкатулка на бюро. То был ящичек из-под сигар, в котором моя подруга хранила газетные вырезки с рецептами и прочий мусор, а заодно – камею, давным-давно подаренную ей отцом. Помимо сентиментальной ценности она якобы обладала еще и ценностью фактической: не знаю, с чего моя подруга решила, будто камея стоит каких-то неимоверных денег. Всякий раз, когда сестры или дядюшка Б. предоставляли нам серьезный повод для обиды, она говорила: «Ну их, Дружок! Продадим мою камею и уедем в Новый Орлеан». Хотя мы ни разу не обсуждали, чем будем заниматься в Новом Орлеане и на что будем жить, когда закончатся деньги от продажи камеи, мечты эти были нам очень дороги. Быть может, мы оба втайне догадывались, что камея – дешевая безделушка из магазина «Сирс и Робак»; однако она была для нас символом истинной, пусть пока и неиспытанной магии, амулетом, который подарит нам свободу, если когда-нибудь мы решим попытать счастья в большом сказочном мире. Поэтому моя подруга никогда не носила камею – из страха потерять или повредить столь бесценное сокровище.

И вот представьте, я увидел, как Одд Гендерсон потянулся своей богомерзкой лапой к нашему сокровищу, подбросил его в воздух, потом кинул обратно в шкатулку и шагнул к двери. Вернулся. На сей раз быстренько достал камею из шкатулки и спрятал в карман. Первым моим неудержимым желанием было выскочить из кладовки и наброситься на него – в тот миг, не сомневаюсь, я бы без труда пригвоздил его к полу. Но… Помните ли вы, как в давние и бесхитростные времена художники комиксов изображали рождение идеи – рисуя лампочку над головой какого-нибудь Мэтта, Джеффа или еще кого? Вот именно так и случилось со мной: раскаленная лампочка вспыхнула у меня в голове и озарила мой ум. Я был так потрясен своим гениальным замыслом, что внутри все горело и дрожало от восторга. Я засмеялся. Одд, сам того не ведая, подарил мне отличнейший способ поквитаться с ним за все обиды и колючие репешки.

Длинные столы в столовой сдвинули в форме буквы Т. Наверху, в центре, восседал дядюшка Б. По правую руку от него расположилась миссис Мэри Тейлор Уилрайт, а по левую – миссис Конклин. Гендерсона посадили между двумя сестрами Конклин, одной из которых была Аннабель: она услаждала слух соседа комплиментами. Моя подруга примостилась в самом конце стола, среди малышей – якобы потому, что оттуда при необходимости проще добраться до кухни; на самом деле ей просто было там спокойней и уютней. Принцесса каким-то чудом выбралась на волю и теперь, упоенно дрожа и виляя хвостом, бегала под столом между двумя рядами ног. Впрочем, никто как будто не возражал: все были зачарованы видом блестящих целеньких индеек и восхитительными ароматами окры, кукурузы, луковых оладий и горячих мясных пирогов.

Я бы и сам давно истекал слюной, если б горло так не пересохло и сердце не колотилось от осознания, что вот-вот свершится моя месть. Увидев радостное лицо Одда, я было усомнился на долю секунды в принятом решении, но совесть мучила меня недолго.

Дядюшка Б. произносил молитву. Склонив голову, закрыв глаза, благочестиво сложив мозолистые ладони, он нараспев говорил:

– Благодарим тебя, Господи, что даровал нам пищу в этот нелегкий год, благодарим за изобилие плодов Твоих на этом столе… – Голос его, что раздавался в доме так редко, теперь звучал хрипло и гулко, будто старый орган в заброшенной церкви. – …Аминь.

И тут, когда все стали придвигать стулья к столу и зашуршали салфетками, наступил миг, которого я ждал.

– Среди нас вор! – четко произнес я, а затем повторил свое обвинение еще спокойнее, с расстановкой: – Одд Гендерсон – вор. Он украл камею мисс Соук.

В руках гостей, замерших в воздухе, белели салфетки. Мужчины закашляли, сестры Конклин охнули на четыре голоса, а Перк Макклауд-младший начал икать, как бывает с маленькими детьми, когда они напуганы.

Моя подруга (с отчетливым упреком и в то же время страданием в голосе) промолвила:

– Дружок не всерьез это говорит. Он просто дразнится.

– Всерьез. Если не веришь мне, сходи в уборную и загляни в шкатулку. Камеи там нет. Она у Одда Гендерсона в кармане.

– Дружок еще не пришел в себя после крупа, – пробормотала мисс Соук. – Не обижайся на него, Одд. Он сам не понимает, что говорит.

– А ты загляни в шкатулку. Я своими глазами видел, как он украл камею! – не унимался я.

Тут дядюшка Б. бросил на меня неприятно студёный взгляд и взял дело в свои руки.

– В самом деле, сходи и проверь, – велел он мисс Соук. – Тогда все и решится.

Моя подруга нечасто позволяла себе ослушаться брата, не ослушалась она и теперь. По ее побелевшему лицу и тому, как униженно сгорбились ее плечи, всем стало ясно, что поручение она выполняет не по собственной воле. Мисс Соук не было всего минуту, а мне показалось, что прошла вечность. Враждебный дух взвился над столом, будто колючая лоза, растущая и заплетающая все вокруг со сверхъестественной скоростью – но жертвой, попавшей в ее западню, был не обвиняемый, а обвинитель.

Мне скрутило живот; Одд же, напротив, был невозмутим, как покойник.

Мисс Соук вернулась; на ее лице сияла улыбка.

– Как тебе не стыдно, Дружок! – пожурила она меня, грозя пальцем. – Что еще за шуточки! Камея на месте.

– Дружок, я хочу, чтобы ты немедленно извинился перед другом, – распорядился дядюшка Б.

– Не надо. Он не врет, – сказал Одд Гендерсон, вставая.

Сунув руку в карман, он положил на стол камею.

– Хотел бы я как-нибудь оправдаться… да не выйдет.

По дороге к выходу он обернулся и сказал:

– А вы, небось, добрая женщина, мисс Соук. Так наврали ради меня!

И с этими словами Одд Гендерсон, черт бы его подрал, вышел прочь.

Я тоже вышел. Точнее – вылетел. Так торопился, что опрокинул стул. Принцесса испугалась грохота и выскочила на меня из-под стола, скаля зубы и бешено лая. Мисс Соук окликнула меня по имени, но я даже видеть ее не хотел – ни ее, ни Принцессу! Эта псина на меня кинулась, а подруга… подруга заняла сторону Одда Гендерсона, пыталась его выгородить, предала нашу дружбу – и мою любовь. Я-то думал, это невозможно.

Рядом с нашим домом было пастбище Симпсонов – яркий луг, заросший высокой травой ноябрьских золотисто-ржавых оттенков. На краю пастбища стояли: серый сарай, свинарник, огороженный птичий двор и коптильня. Вот в коптильне-то я и схоронился – в ее черных покоях было прохладно даже в самую жару. Там был земляной пол и коптильная яма, из которой пахло пеплом цикория и креозотом; с балок рядами свисали окорока. Раньше я всегда остерегался этого места, сегодня же темнота могла послужить мне хорошим убежищем. Я упал на землю, тяжело дыша – ребра вздымались и опадали, как жабры выброшенной на берег рыбы. Может, напрасно я валялся на полу в мешанине из грязи, пепла и свиного жира в своем единственном хорошем костюме, но судьба костюма в тот миг волновала меня меньше всего.

Одно я знал: надо сбежать из этого дома, из этого города. Дорога зовет! Я запрыгну в вагон товарняка и отправлюсь в Калифорнию. На хлеб буду зарабатывать чисткой обуви: стану начищать ботинки Фреду Астеру и Кларку Гейблу. А может… может, когда-нибудь я и сам стану звездой кино. Прямо как Джеки Купер. Вот тогда они пожалеют!.. Я буду богачом и знаменитостью, а они будут слать мне письма и даже телеграммы, но я на них не отвечу.

Тут я придумал, как можно расстроить их еще сильнее. Дверь в коптильню была приоткрыта, и узкий, как нож, клин света выхватывал из темноты полку с пыльными бутылками. На бутылках были этикетки с черепом и костями. Вот глотну из такой бутылки, и тогда уж им всем – всей честной компании, жрущей и пьющей сейчас за праздничным столом, – мало не покажется, это точно. Глотнуть стоит хотя бы ради того, чтобы посмотреть на убитого горем дядюшку Б., когда мое хладное тело найдут на полу коптильни. Чтобы услышать их стенания и вой Принцессы, когда гроб начнут опускать в могилу…

Только вот загвоздка: ничего этого я не увижу и не услышу, потому что умру. А если человек не может стать свидетелем страданий и угрызений совести скорбящих, то и умирать вроде бы незачем…

Дядюшка Б., должно быть, настрого запретил мисс Соук меня искать, пока последний гость не выйдет из-за стола. Только спустя несколько часов я услышал, как ее голос разносится над пастбищем: она окликала меня ласково и печально, словно убитая горем голубка, потерявшая своего голубя. Я сидел тихо, как мышка, и не отвечал.

Нашла меня Принцесса: она побегала вокруг коптильни, нюхая землю, громко тявкнула, учуяв след, и наконец вбежала, подползла ко мне, стала лизать мне руку, ухо и щеку – извинялась за свое дурное поведение.

Потом дверь распахнулась, и внутрь хлынул свет.

– Выходи, Дружок, – позвала меня подруга.

И я вышел, потому что захотел. Увидев меня, она рассмеялась.

– Ну даешь, Дружок! Тебя будто измазали смолой и вот-вот вываляют в перьях!

Однако от упреков она воздержалась и вообще ни слова не сказала про мой испорченный костюм.

Принцесса убежала донимать коров; выбравшись следом за ней на пастбище, мы присели на пенек.

– А я тебе ножку принесла, – сказала подруга, протягивая мне завернутое в вощеную бумагу угощение. – И твой любимый кусок, тот, что с «вилочки».

Ну и голод меня одолел! – прежде его притупляли всякие нехорошие чувства. Я обгрыз ножку дочиста, а потом снял с «вилочки» самое лакомое и нежное мясо.

Пока я ел, мисс Соук обнимала меня за плечи.

– Я вот что хотела тебе сказать, Дружок. Злом за зло не воздавай. Конечно, он плохо сделал, что украл камею. Но мы ведь не знаем, почему он так поступил. Может, он и не думал оставлять ее себе. А уж расчета в его мыслях точно не было. И от этого твой поступок выглядит стократ хуже: ты ведь не просто так его унизил, а с умыслом. Теперь послушай меня хорошенько, Дружок. Есть только один непростительный грех – умышленная жестокость. Все остальное прощается. А такое – никогда. Ты меня понимаешь, Дружок?

Я понимал ее, хоть и смутно, однако время доказало ее правоту. В тот миг я мог думать лишь об одном: раз моя месть не удалась, значит, я выбрал не тот способ. Одд Гендерсон вышел сухим из воды, оказался лучше меня и даже честнее – как? почему?

– Ты ведь понимаешь?

– Вроде бы. Тяни. – Я протянул ей обглоданную «вилочку».

Мы сломали ее, и моя половинка оказалась больше: значит, мне и желание загадывать. Подруга спросила, что я загадал.

– Чтобы ты по-прежнему была мне другом.

– Глупенький, – сказала она и обняла меня.

– Друзья навек?

– Я не вечна, Дружок. И ты не вечен. – Она умолкла, будто солнце ушло за горизонт на краю пастбища. Секунду было тихо, а потом вновь засиял рассвет, и голос ее зазвучал с новой силой. – Да, мы друзья навек. Даст Бог, ты меня переживешь и будешь жить еще очень-очень долго. А пока ты меня помнишь, мы всегда будем вместе.

После того случая Одд Гендерсон меня не трогал. Он стал донимать другого мальчика, своего ровесника – «Белку» Макмиллана. На следующий год директор школы за плохие оценки и поведение запретил Одду посещать занятия, и он всю зиму проработал на молочной ферме. Последний раз мы виделись незадолго до того, как он уехал на попутках в Мобил, где устроился матросом в торговый флот и исчез. Через год после нашей последней встречи меня, бедолагу, отправили учиться в военную академию, а через два года скончалась моя подруга. Значит, дело было в 1934-м.

Помню, мисс Соук вызвала меня в сад; она пересадила цветущий куст хризантем в жестяное корыто и хотела, чтобы я втащил его на крыльцо. Корыто оказалось тяжелее сорока толстых пиратов, честное слово! Мы с ней пыхтели, пытаясь сдвинуть его с места, а мимо по дороге шел Одд Гендерсон. Он замер у садовой калитки, потом открыл ее и сказал: «Позвольте вам помочь, мэм». Жизнь на молочной ферме пошла ему на пользу: он окреп, руки у него стали мускулистые, жилистые, а ярко-рыжие волосы потемнели. Он поднял корыто легко, как пушинку, и переставил на крыльцо.

Моя подруга сказала:

– Премного вам благодарны, сэр. Помогли по-соседски!

– Не за что, – ответил Одд, не удостаивая меня даже взглядом.

Мисс Соук срезала с клумбы несколько самых роскошных цветов.

– Отнеси маме, – сказала она, вручая их Одду. – И передавай ей от меня горячий привет.

– Спасибо, мэм. Передам.

– Ах да! – крикнула она ему вслед, когда он вышел на дорогу. – Поаккуратней с ними! Львы все-таки…

Но Одд ее уже не слышал. Мы вместе проводили его взглядом до поворота: он и не догадывался, каких опасных нес зверей, а хризантемы в его руках полыхали, рычали и ревели на фоне зеленоватых сумерек.

Примечания

1

Розанов Боаз. Под знаком одичания. «Литературная газета» № 74. Среда, 15 сентября 1948 г. – С. 4. – Здесь и далее примеч. автора.

2

Как отмечал Капоте в своих черновиках, П.Б. расшифровывается как Пол Баньян (Paul Bunayn) – так зовут персонажа американского фольклора, вымышленного гигантского дровосека, ставшего символом силы. В массовой культуре образ лесоруба появился в 1924 году благодаря рекламной кампании продуктов питания. Кроме того, стихи о мифическом Поле Баньяне писали американские поэты Роберт Фрост и Ричард Уилбур.

3

Дословно – «роман с ключом» – светские романы, в которых за условными персонажами угадывались реальные люди.

4

Norden Eric. Truman Capote: An Interview. Entertainment Gallery. March, 1973. P. 37. (Перевод Алёны Хохловой.)

5

Цит. по: Предисловие к сборнику «Музыка для хамелеонов». В кн.: Капоте Т. Призраки в солнечном свете: Портреты и наблюдения. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017. – С. 622. (Перевод Виктора Голышева.)

6

McCabe Bruce. The Lit’ry Life. Boston Globe. May 24, 1975. P. 6.

7

Keith Slim with Annette Tapert. Memories of a Rich and Imperfect Life. Simon & Schuster. N.Y. 1990. P. 237–238.

8

Keith Slim with Annette Tapert. Memories of a Rich and Imperfect Life. Simon & Schuster. N.Y. 1990. P. 237–238.

9

Agnelli Marella. Becoming an Agnelli. Vanity Fair. September, 2014. P. 299.

10

Цит. по: Clarke Gerald. Capote: A Biography. Simon & Schuster. N.Y. 1988. P. 490.

11

Norden Eric. Truman Capote: An Interview. Entertainment Gallery. March, 1973. P. 37. (Перевод Алёны Хохловой.)

12

Там же. (Перевод Алёны Хохловой.)

13

Цит. по: Clarke Gerald. Capote: A Biography. Simon & Schuster. N.Y. 1988. P. 489.

14

Цит. по: Предисловие к сборнику «Музыка для хамелеонов». В кн.: Капоте Т. Призраки в солнечном свете: Портреты и наблюдения. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017. – С. 623–624. (Перевод Виктора Голышева.)

15

170 см. – Здесь и далее примеч. пер.

16

Грустными (фр.).

17

Вышедший из моды, старомодный (фр.).

18

Ландыш (фр.).

19

Яйца (исп.).

20

Неотъемлемая часть, необходимый атрибут (досл.: «то, без чего невозможно») (лат.).

21

27,9 см.

22

Парижское высшее общество (фр.).

23

Проститутка (итал.).

24

32,2 градуса по Цельсию.

25

Хозяйка литературных салонов (фр.).

26

Макияж (фр.).

27

Шлюха, проститутка (исп.).

28

Пышка (фр.).

29

Боже милосердный (исп.).

30

Какой (фр.).

31

То есть примерно 60 на 80 см.

32

45,3 кг.

33

Мизансцена (фр.).

34

Яркий, оживленный (фр.).

35

48–54 градуса по Цельсию.

36

Благодарю Бога за тебя (фр.).

37

Гибель богов, конец света (нем.).

38

Завсегдатай (фр.).

39

Окружающая среда, атмосфера (исп.).

40

Здесь: Вот как. Что ж (фр.).

41

То есть ростом около 213 см.

42

Высший свет (фр.).

43

Продавец (фр.).

44

Парижское высшее общество (фр.).

45

– 1,1 градуса по Цельсию.

46

Укол (фр.).

47

Холеный, изысканный (фр.).

48

Печеночный криз (фр.).

49

Простите, сеньор (фр.).

50

Мнимая болезнь (фр.).

51

Как дела? (фр.)

52

Фавелы, трущобы (порт.).

53

Боже мой! (фр.)

54

172 см.

55

Приятный, неофициальный (нем.).

56

Оргия, групповой секс (фр.).

57

Холеный, изысканный (фр.).

58

Важная особа, вельможа (фр.).

59

Драгоценный! (ит.)

60

Снобизм (фр.).

61

90,7 кг.

62

Кумушки, товарки (фр.).

63

По пути (фр.).

64

Дословно: кое-что еще. Здесь: та еще штучка (фр.).

65

Бросок, прыжок (фр.).

66

Очень неплохо, очень коварно, да? (фр.)

67

Испанка (фр.).

68

Завтрак (фр.).

69

Зеленый горошек (фр.).

70

Фильтр-кофе (фр.).

71

32,2 градуса по Цельсию.

72

4,9 кг.

73

232,2 градуса по Цельсию.

74

40 кг.

75

8 км.

76

0,9463 л.

77

0,45 кг.

78

643 км.

79

136 кг.

80

48 км.

Content

Трумен Капоте
Услышанные молитвы. Вспоминая Рождество

Предисловие. Неуслышанный гений

Услышанные молитвы

Часть первая. Неизбалованные монстры

Часть вторая. Кейт Макклауд

Часть третья. Ужин в ресторане «Берег Басков»

Вспоминая Рождество

Вспоминая Рождество

Однажды в Рождество

Незваный гость

Примечания