А.Ю. Попов

Тайная стража России

Очерки истории отечественных органов госбезопасности

Книга 3

Предисловие

Читатель держит в руках очередную книгу «Тайная стража России. Очерки отечественных органов безопасности», представляющую собой важную часть реализации научного проекта «Тайная стража России». Неожиданно для самих его участников за выходом первой книги в 2017 году, которая задумывалась как коллективная монография, последовала вторая — в 2018 году, а теперь и третья, что означает превращение продолжившегося издания в ежегодник.

В настоящей книге сохранено прежнее деление на разделы, которое, надеемся, станет уже традиционным. Раздел «На страже трона» открывает очерк Ю.Ф. Овченко, посвященный своеобразной системе общественно-политических взглядов С.В. Зубатова. При чтении этого материала возникает невольное уважение к герою очерка, который не погряз в управленческой рутине, а попытался подняться над текущими делами и привести свои взгляды на тогдашнюю действительность и роль органов государственной безопасности в жизни империи в некую систему. Вошедший в этот же раздел любопытный очерк В.В. Кашина также посвящен внутреннему миру сотрудника ОГБ — сравнительно с С.В. Зубатовым, невысокого ранга — ротмистра, занятого коллекционированием марок. О малоизвестной истории попытки покушения на Николая II написан очерк А.И. Логинова. Безусловно, полезным для всякого, кто хочет разобраться в организации отечественной контрразведки в дореволюционный период, будет очерк Л.С. Яковлева, имеющий обзорно-систематизирующий характер. Очерк Д.А. Ларина, на первый взгляд посвященный сугубо специальному вопросу, по мере чтения приобретает почти детективную окраску. Курьезные случаи проявления шпиономании в годы Первой мировой войны, описанные в очерке Н.С. Кирмеля, могут показаться только забавными, если не задумываться о наступивших для их героев последствиях.

Как и в первом, во втором разделе книги помещен обзорно-систематизирующий очерк, представляющий собой изложение истории структурного развития органа госбезопасности. Это материал О.И. Капчинского, посвященный центральному аппарату ВЧК. Следующий очерк — А.С. Соколова — любопытен не только поднятой в нем проблемой, но и демонстрацией того, как насыщенному цифрами материалу можно придать увлекательность. Последняя задача с успехом решена и в очерке А.В. Рыжикова, в котором описано одно из проявлений движения «зеленых» — «третьей» силы Гражданской войны. Этот очерк содержит и неожиданный современный сюжет — о литературном и научном плагиате. Второй силе Гражданской войны — «белым» и их органам контрразведки и политического сыска — посвящены очерки, написанные Н.С. Кирмелем и В.Г. Хандориным. Новыми деталями дополняет известную историю раскрытия чекистами «Ордена романовцев» очерк И.С. Мамаева.

Раздел «Щит и меч страны Советов», посвященный межвоенному периоду, открывает очерк В.П. Галицкого, в котором автор описывает процесс разоружения Северного Кавказа вскоре после окончания Гражданской войны. Тема Северного Кавказа затрагивается и в очерке О.Б. Мозохина «Организация борьбы с фальшивомонетничеством», хотя в очерке охватывается вся территория СССР того периода. Второй очерк О.Б. Мозохина, помещенный в этом разделе, раскрывает механизм фабрикации политических дел в 1930-х гг. Наконец, интересный очерк С.В. Тужилина об участии органов госбезопасности СССР в военном конфликте у озера Хасан завершает этот раздел и как бы предваряет очерки, посвященные периоду Великой Отечественной войны, вошедшие в раздел «В годы военного лихолетья».

В этом разделе функцию обзорной систематизации материала выполняют три очерка А.Ю. Попова. Особого внимания заслуживают очерки А.Б. Кононова и А.И. Логинова. В очерке А.Б. Кононова замечательно передана обстановка в Архангельске в период Великой Отечественной войны, где в непростой военной повседневности соприкасались советские граждане и английские военные моряки — участники знаменитых морских конвоев. Очерк А.И. Логинова — интересно изложенная хроника жизни одного успешного партизанского отряда.

Раздел «Органы госбезопасности во второй половине XX столетия» открывается тремя актуальными очерками В.П. Григоренко, два из которых написаны в соавторстве с О.В. Анисимовым, посвященными борьбе с бандподпольем на Украине и в Прибалтике в первое десятилетие после окончания Великой Отечественной войны. По охвату материала на большое полотно претендует очерк О.М. Хлобустова, в котором проводится анализ роли спецслужб в информационной войне периода «холодной войны». Внимания заслуживает и очерк А.П. Шатилова — автор попытался провести беспристрастный анализ вероятной программы преобразований, задуманных Ю.В. Андроповым.

Интерес читателей не могут не вызвать разделы «Методология. Историография. Источниковедение» и «Воспоминания. Сообщения. Интервью», появившиеся во второй книге «Тайной стражи». И если очерк Н.С. Кирмеля, посвященный историографии белогвардейских спецслужб, можно назвать выдержанным в сугубо научном тоне, то три других очерка, помещенных в разделе «Методология. Историография. Источниковедение», имеют полемический характер. Так, очерк Н.С. Кирмеля и А.И. Пожарова посвящен проблемам преемственности дореволюционных и советских органов безопасности. Приятно осознавать, что проблема, поднятая в первой и второй книгах нашей серии[1], получила дальнейшее развитие, и авторы разделяют предложенный, более широкий, сравнительно с традиционным, взгляд на вещи. М.Ю. Литвинов в своем очерке довольно методично развенчивает мифы о процессах, которыми сопровождалось воссоединение республик Прибалтики и СССР в предвоенный период, созданные прибалтийскими идеологами новейшего времени. Особого внимания заслуживает очерк А.Р. Дюкова, в котором поднимается непростая проблема достоверности материалов, содержащихся в следственных делах по политическим преступлениям, относящихся к периоду 1930-х гг.

В разделе «Воспоминания. Сообщения. Интервью» помещены два литературных произведения. Первое, которое подготовили к печати О.Б. Мозохин и Ю.А. Борисенок, создано в начале XX века и содержит необычный взгляд на революцию 1905 г. из… публичного дома. Литературные достоинства этого сочинения редакционная коллегия оставляет без комментариев. Интерес оно представляет прежде всего тем, что принадлежит В.Р. Менжинскому. Произведением Ю.Д. Бойкова, посвященным борьбе сотрудников Управления ФСБ России по Липецкой области в 1990-х гг. с так называемой «братвой», логично завершается настоящий выпуск серии «Тайная стража России. Очерки отечественных органов безопасности».

Рядом помещенных в настоящем издании работ редколлегия серии предполагает (и предлагает потенциальным авторам) начать обсуждение важных проблем, которые станут в дальнейшем существенным элементом научного проекта «Тайная стража России», а в формате издания могут составить сквозные темы серии или даже специальные темы отдельных ее выпусков.

Известно, что в общественном сознании долгое время формировалось (и продолжает формироваться) негативное отношение как к российским органам госбезопасности в целом, так и к отдельным их представителям — и в прошлом, и в настоящем. Долгие годы этому идеологическому напору противостояли вялые попытки ведомственных историков охранить честь мундира, выдвигая в качестве почти икон образы Ф.Э. Дзержинского и Ю.В. Андропова. Этого явно мало, а в свете сегодняшнего дня и неактуально. Кроме того, лик горячего сторонника мировой революции «железного Феликса» в свете истории красного террора имеет слишком много темных пятен. А на фигуре одного Андропова, как говорится, далеко не уедешь. Да и историческая роль этого заметного государственного деятеля в негативных процессах, которые запустили процесс распада советской сверхдержавы, еще ждет своей оценки. Обсуждение этих двух культовых для советских «чекистов» фигур и может стать важной темой серии. В этом смысле очерк А.П. Шатилова как бы приглашает к дискуссии. Заметим, что в последние годы делаются попытки дополнить привычный уже набор из двух слишком знакомых образов новыми. И здесь можно приветствовать появление биографий деятелей отечественных органов госбезопасности, вышедших в серии ЖЗЛ. Редколлегия «Тайной стражи России» предлагает всем заинтересованным авторам включиться в процесс поиска новых героев среди сотрудников органов госбезопасности второй половины XIX–XX в. Это могут быть как истории конкретных подвигов, так и интересные жизнеописания людей, которые честно исполнили свой долг. И в этом смысле очерки Ю.Ф. Овченко о С.В. Зубатове и В.В. Кашина о С.М. Ральцевиче — подступы к еще одной важной теме серии.

В рамках заявленной в вышедших книгах серии проблемы установления преемственности между органами госбезопасности царской и советской России в дальнейшем особое внимание будет уделено установлению сотрудников дореволюционных государственных учреждений (аналоги которых стали составной частью советских органов госбезопасности), продолживших свою службу при «новом» режиме. Представляется важным проследить судьбу этих людей при советской власти. Интерес будут вызывать и все прочие факты преемственности спецслужб «старого» и «нового» режимов — в инструкциях, методах и порядке работы. Эта проблема составит еще одну тему серии.

Как нам представляется, объектом внимания должны быть не только сотрудники и подразделения центрального аппарата органов госбезопасности царской или советской России, но и их территориальные подразделения. Так что «провинциальные» отечественные органы госбезопасности — еще одна перспективная тема серии.

Непростой вопрос о механизмах проведения массовых политических репрессий в 1930-х годах поднят в очерках О.Б. Мозохина («История создания Центрального Комитета «Трудовой крестьянской партии») и А.Р. Дюкова. Тему эту предлагается продолжить. Редколлегия заинтересована в публикации материалов и исследований, посвященных установлению как методов проведения политических процессов 1930-х гг., так и выявлению того достоверного, что содержалось в делах, по которым принято решение о реабилитации их фигурантов. Как известно, в ряде случаев решения эти принимались так же поспешно, как ранее фабриковались дела. И здесь вполне можно согласиться с мнением директора ФСБ А.В. Бортникова, озвученным в резонансном интервью, данном в декабре 2017 г.: «Хотя у многих данный период ассоциируется с массовой фабрикацией обвинений, архивные материалы свидетельствуют о наличии объективной стороны в значительной части уголовных дел, в том числе легших в основу известных открытых процессов. Планы сторонников JI. Троцкого по смещению или даже ликвидации И. Сталина и его соратников в руководстве ВКП(б) — отнюдь не выдумка, так же как и связи заговорщиков с иноспецслужбами. Кроме того, большое количество фигурантов тех дел — это представители партноменклатуры и руководства правоохранительных органов, погрязшие в коррупции, чинившие произвол и самосуд».

Разумеется, в следующих книгах серии читатель не будет читать лишь то, что относится к вышеперечисленным темам. Любой интересный материал по истории органов госбезопасности России второй половины XIX–XX в. будет рассмотрен и по возможности опубликован. Как и прежде, инициативная группа, начавшая издавать «Тайную стражу России», надеется на сотрудничество с авторами, проводящими научные изыскания или располагающими материалами по данной проблематике. Направляйте предложения, тексты исследований и материалы в редакционную коллегию на электронный адрес: taynayastrazha2018@mail.ru. По-прежнему удобной площадкой для апробации результатов исследований может стать конференция Исторические чтения на Лубянке» «Лубянские чтения», которая проходит ежегодно во второй половине ноября в Москве. Просим заблаговременно, не позднее сентября, высылать заявки на участие и тезисы выступлений на вышеуказанный электронный адрес. По итогам конференции публикуется отдельный сборник тезисов, а наиболее интересные исследования будут опубликованы в ежегоднике «Тайная стража. Очерки отечественных органов безопасности» в объеме, значительно превосходящем предложенные к рассмотрению тезисы. Итак, ждем интересных предложений!

А.С. Королев

На страже трона

Ю.Ф. Овченко

Надворный советник Зубатов и его философия «полицейского социализма»

Конец XIX — начало XX в. ознаменовались дальнейшим углублением кризиса самодержавия в России. Противоречия обострились между всеми слоями общества. Эта ситуация осложнялась международным положением России. Международный капитал рассматривал ее как сырьевой рынок с дешевой рабочей силой, за счет которого можно обогащаться. Один из еврейских банкиров признался, что революция ослабляет народы и приводит их в состояние меньшей сопротивляемости чуждым им предприятиям[2]. Поэтому ведущие капиталистические державы стремились оказать на Россию политическое и экономическое давление. Чтобы развязать себе руки в Европе, Германия подталкивала Россию к войне с Японией, которая, подстрекаемая Англией и Америкой, развязала войну на Дальнем Востоке.

Являясь союзником международного капитала, русская буржуазия оказывала сильное давление на правительство, добиваясь политической власти. Средством такого давления она считала революционное движение. Политические партии получали значительные средства от капиталистов на революционные нужды. Чем мощнее становился российский капитал, тем сильнее было сопротивление рабочих, борющихся за свои политические и экономические права. В этих условиях курс на «незыблемость самодержавия» означал сохранение «единой и неделимой России». Производился он за счет централизации, бюрократизации, военизации государственного аппарата, расширения его юридических и политических полномочий. Усиление режима означало формирование в России тоталитаризма.

Главным орудием самодержавия в осуществлении внутренней политики являлось Министерство внутренних дел и его многочисленные местные органы. Однако так называемый рабочий вопрос выпадал из-под влияния МВД. Через свой аппарат оно осуществляло политику репрессий, направленную на подавление народных выступлений. Фабрично-заводскими рабочими ведало Министерство финансов, а горнозаводскими — Министерство земледелия и государственных имуществ. Тем не менее полиции приходилось все чаще вмешиваться в разрешение конфликтов между капиталистами и рабочими.

Д.Ф. Трепов

Великий князь Сергей Александрович

К концу 90-х гг. XIX в. социал-демократы от теоретической пропаганды перешли к непрерывной агитации среди рабочих на почве существующих их повседневных нужд и требований. Это дало положительные результаты. Рабочее движение быстро росло[3].

Полиция понимала необходимость реформ, в частности сокращения рабочего дня, однако натыкалась на ожесточенное сопротивление буржуазии. В числе тех, кто обратил внимание на необходимость урегулирования «рабочего вопроса», был начальник московской охранки С.В. Зубатов. Он хорошо знал революционное движение в России и за рубежом и понимал, что одними репрессивными мерами справиться с ним невозможно. В процессе борьбы с рабочими выступлениями у Зубатова сложилась своеобразная философия так называемого полицейского социализма, или зубатовщины. Его идеи были направлены на укрепление доверия рабочих к самодержавной власти, чтобы под ее покровительством мирным путем добиваться решения своих проблем. Сам Зубатов считал, что начало «рабочего вопроса» было положено его докладом московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу.

В переписке с публицистом и издателем В.Л. Бурцевым он упоминал «громадный доклад», представленный первоначально обер-полицеймейстеру Д.Ф. Трепову. Через неделю Трепов возвратил доклад в урезанном виде и предложил Зубатову его отредактировать. Этот документ был представлен великому князю Сергею, а впоследствии попал на страницы революционной печати. На сокращенном варианте имеется помета: «Записка была опубликована эсерами в сильно ограниченном виде по окончательно редактированному тексту». В своем докладе Зубатов обращает внимание на рост социал-демократической пропаганды не только со стороны революционеров, но и приват-доцентов, пропагандировавших социалистические идеи. Успехи социал-демократии Сергей Васильевич видел в том, что она выступает защитником интересов рабочих масс, а пропагандируемые ей идеи понятны рабочим[4].

Зубатов писал: «История революционного движения показала, что сил одной интеллигенции для борьбы с правительством недостаточно даже в том случае, если они вооружатся взрывчатыми веществами. Памятуя это, все оппозиционные группы, не исключая официально признанных, рукоплещут социал-демократическому движению, в том расчете, что, присоединив рабочих к противоправительственным предприятиям, они получат в свое распоряжение такую массовую силу, с которой правительству придется серьезно считаться»[5]. Он также отмечал, что причина успеха рабочих выступлений кроется в недостаточной попечительности, предусмотрительности и распорядительности со стороны чиновников и ведомств.

Успехи рабочих, достигнутые путем забастовок, имеют крайне опасное и вредное для государства значение и «являются первоначальной школой для политического воспитания рабочих», успех в борьбе приносит рабочему веру в свои силы, учит его приемам борьбы, выдвигает из толпы способных инициаторов, убеждает рабочих в возможности и полезности объединения коллективных действий, сама борьба делает его более восприимчивым к идеям социализма, развивается сознание солидарности, то есть веры в необходимость классовой борьбы и политической агитации[6].

Выход из сложившейся ситуации Зубатов видел в том, чтобы вырвать благоприятное для революционеров оружие в виде мелких нужд и требований и возложить заботу о рабочих на само правительство, для чего необходимо усовершенствовать деятельность соответствующих органов. «Пока революционер проповедует чистый социализм, с ним можно справиться одними репрессивными мерами, но когда он начинает эксплуатировать в свою пользу мелкие недочеты существующего законного порядка, одних репрессивных мер мало, а надлежит немедля вырвать из-под ног его самую почву»[7].

В борьбе с революционерами правительство использует такие средства, как введение принципа законности в сферу фабрично-заводских отношений и насильственное изъятие революционера из рабочей среды. Дух законности во взаимоотношениях фабриканта и рабочего еще не укреплен. В основу фабричного законодательства положены принципы равноправности сторон перед законом и правительством, начало договора, третейское разбирательство и стремление оградить слабых от сильных. Агитатора интересует не сама нужда рабочего, а тот способ, которым он может избавиться от этой нужды. Действуя по принципу «освобождение рабочего должно быть делом самих рабочих», агитатор становится принципиальным противником законности. Для этого нужно расколоть толпу. За агитатором пойдет лишь юная и наиболее энергичная часть толпы, а средний рабочий предпочтет не столь блестящий, но более спокойный, законный путь. Расколотая таким образом толпа потеряет свою силу. Принцип законности требует устранения своеволия и со стороны нанимателя. Но на практике получается, что принцип законности легче применяется к рабочему, а работодатели никак не могут примириться с равноправностью договаривающихся сторон. Часто неправый начальник увольняет рабочих, опираясь на свою формальную юридическую правоту (окончание срока договора и т. п.). Такое поведение пагубно в политическом отношении и толкает рабочего к «кулачному праву». Неспособность правительства улаживать фабрично-заводские недоразумения ведет к тому, что оппозиции предоставляется повод к требованию самоуправления для рабочих, что имеет грозные последствия для существующего порядка. Поэтому с политической точки зрения принцип законности в отношениях между нанимателями и рабочими очень важен. Кроме того, эти отношения подчиняются фабричной инспекции, которая, являясь «полицейским органом специального характера», не решала в полном объеме поставленных задач, что требовало «строгого административно-полицейского надзора».

Обосновывая свою мысль, Зубатов приводит ряд примеров, где показывает, как благодаря охранке снимались конфликты на фабриках и нормализовывались отношения между капиталистами и рабочими. Учитывая, что «весь интерес революционеров сосредоточен на фабрично-заводской среде», он считал, что там, где пристраивается революционер, там обязана быть и государственная полиция, которая должна интересоваться тем, чем занят революционер, и следить за порядками фабрично-заводских заведений и вообще за всем, что имеет отношение к личности и обиходу рабочего.

Министерства внутренних дел и юстиции приравнивали рабочие беспорядки к делам политического характера и требовали вести по ним расследование в порядке «Положения о государственной охране». Министерство финансов осталось при «особом мнении», основываясь на «Уставе о промышленности» и возлагая надзор за фабрично-заводскими рабочими на фабричную инспекцию. Исходя из того, что революционеры активно использовали рабочую среду для агитации, с одной стороны, и противоречия в борьбе с ними фабричной инспекции, политической и общей полиции — с другой, Зубатов стремился доказать Департаменту полиции (ДП) необходимость подчинить контролю охранки рабочее движение и в связи с этим разработал своеобразную «философию» революционного движения и мер по борьбе с ним. Он исходил из того, что «борьба — это сама жизнь. Она заставляет людей мыслить, совершенствоваться. Она развивает людей и движет их вперед. Без борьбы не было бы великих открытий и изобретений и человечество не шло бы вперед. Словом, не было бы прогресса. С возникновением рабочего класса возникает рабочее движение — борьба рабочих за улучшение своей жизни. Эта борьба возникла естественно, сама собой как (борьба) вновь народившегося класса, она вытекала из склада самой жизни, и остановить ее нельзя ничем: она неизбежна и неудержима»[8]. С.В. Зубатов рассматривает борьбу как объективное и закономерное явление в жизни человека и общества.

Он выделял три вида борьбы: личную, социальную и национальную. Личная борьба направлена на улучшение материального положения, достижение власти или славы, доказательство или реализацию мысли. И какую бы человек ни преследовал цель, он постоянно встречается с препятствиями в окружающей среде, в интересах и намерениях других лиц и нередко в самом себе, поэтому ему на каждом шагу приходится бороться.

В Российском государстве существуют сословия помещиков, крестьян, капиталистов и рабочих, которые помимо личных имеют и корпоративные интересы. Стремясь их решить, каждое сословие встречается с определенными препятствиями, которые нужно преодолевать. Такая борьба называется социальной.

Если обратиться к народам различных стран, то можно увидеть, что они состоят главным образом из людей одного языка, религии, характера, представляют нечто целое и стремятся к улучшению своего положения. Они сталкиваются с такими же стремлениями в других странах, что тоже вызывает борьбу, которую Зубатов оценивает как национальную. Однако он не коснулся внутригосударственной национальной борьбы.

В Российской империи национальные меньшинства или инородцы подвергались русификации и христианизации. Курс великодержавного шовинизма натыкался на ожесточенную национальную борьбу. Это Сергей Васильевич видел в Северо-Западном крае, где поляки, евреи и литовцы отстаивали свои социальные и национальные интересы. Видимо, начальник Московского охранного отделения умышленно не акцентировал на этом своего внимания, опасаясь отрицательной реакции Департамента полиции.

Далее Зубатов делал экскурс в историю рабочего движения. Он писал, что XIX в. создал «во всех государствах особый социальный или общественный класс — класс рабочих». Когда не было заводов и фабрик, все люди, не имевшие достаточных средств или научных знаний, занимались кустарным производством, ремеслами или шли в работники к другим. Когда благодаря открытиям и изобретениям появились паровые, а затем электрические двигатели и разного рода машины, начавшие вытеснять ручное производство, появились фабрики и заводы, сюда пошло малоимущее население в рабочие. С ростом производства росло число рабочих. На первых порах рабочие из крестьян получали меньший заработок, чем заводские, но они не знали другой жизни, и потребности их были самые простые и несложные, а затем, общаясь между собой и посторонними, присматриваясь, как живут другие люди, они стали развиваться. Их потребности, как материальные, так и духовные, возрастали, что вызвало потребность улучшить свой быт. Это стремление привело к социальной борьбе, известной под названием «рабочее движение»[9].

Эта борьба возникла сама собой, как борьба вновь народившегося класса. Она вышла из склада самой жизни, и остановить ее нельзя ничем: она неизбежна и неудержима.

Далее Зубатов анализирует формы борьбы. На первых порах это была физическая борьба, когда человек боролся как зверь: силой отбирал у другого то, что хотел приобрести, а тех, кто ему мешал, убивал. Такая «варварская» борьба не только безнравственна, но и непродуктивна. Она ничего не создает и не приводит к желаемым целям. Убийствами и террором нельзя удержать власть. Против тирана состоится заговор, и власть перейдет к другому. Ее отнимут или убьют тирана. Об этом свидетельствовала древняя история. Варварская борьба останавливает всякое развитие, не обеспечивает жизни человека. В каждом другом человек подозревал своего будущего убийцу.

С развитием человека он переходит к борьбе разумной. Он стал стремиться преодолеть препятствия своим умом, знаниями, примером, убеждениями, печатным словом. Он шел медленно, но верно, и результаты этого движения были прочны. Способности, знания, общественный труд способствовали прогрессу.

К варварской, хотя и узаконенной, борьбе относилась война, которая применялась в крайнем случае. Большинство людей и государств отрицают ее необходимость. Гаагская конференция призвана разрешать межгосударственные споры и предотвращать войну.

Борьба классовая (социальная борьба) может быть двоякой: физической, насильственной, создающей переворот — революция, и разумной, естественной, постепенно достигающей своих целей — эволюция.

Для того чтобы рабочий класс выбрал форму борьбы, необходимо установить, в чем заключаются интересы рабочего класса, чего он добивается и к чему стремится.

Прежде всего все рабочие хотят, чтобы их пища была сытой и вкусной, одежда — лучше, квартиры — светлее, просторнее и чище, то есть чтобы были удовлетворены их материальные потребности. Отсюда стремление к увеличению заработка, к увеличению доходности труда.

Рабочие стремятся посещать театры, концерты, чтения, судебные заседания, библиотеки, музеи, заниматься туризмом. Это их духовные потребности. Для этого им нужно свободное время (сокращение рабочего дня). Рабочим не нравится, когда на них смотрят как на рабочий скот, и они хотели бы, чтобы в каждом рабочем видели гражданина, равноправного всем остальным членам общества, а весь класс признавался не случайной толпой, а социальным классом, который, подобно другим сословиям государства, имел бы свою организацию, своих выборных представителей, свой орган печати, мог бы обсуждать свои нужды и проводить в жизнь желаемые реформы, чтобы этот класс имел голос и права, как и у других сословий, а их дети получали надлежащее образование, а старики и нетрудоспособные рабочие и семьи умерших были вполне обеспечены[10].

Революционеры учат, что нужно всем объединиться, уничтожить правительство, завладеть землей, отнять у помещиков деньги. На это Зубатов возражал, что без правительства, не боясь никакой ответственности, безнравственный человек будет делать все, что захочется, — насиловать, убивать, и все будут жить в страхе. С другой стороны, будут полный беспорядок и неурядица. Для руководства государством нужны образованные, специально подготовленные люди, способные издавать законы, заниматься образованием, хозяйственными и промышленными вопросами, осуществлять международные связи. Этого у рабочих нет, и, чтобы это приобрести, нужно перестать быть рабочим, а потому управлять государством им никогда не придется, а будут править другие. Таким образом, власть лишь переменится и перейдет от одних лиц к другим, а рабочие останутся ни с чем, о чем свидетельствует опыт западноевропейских рабочих. Об этом свидетельствовали кровавые события революции во Франции, когда своей борьбой рабочие привели к власти буржуазию.

Далее руководитель московской «охранки» разоблачал принцип равного «раздела всех благ». Он ставит вопрос, как сделать так, чтобы все жили в одинаковых квартирах, когда все дома разные: один большой, другой маленький, один богато построен, а другой бедно. Земля тоже в разных местах совершенно различная, и многих предметов просто не хватит. Одному человеку нужно одно, другому — другое. Каждый хочет жить по своему вкусу. Какая же будет свобода, если всех заставить жить по одной мерке? Такой раздел вызвал бы много страданий, а равенства все равно бы не было. Люди более способные, трудолюбивые, ловкие сейчас бы выделились и стали бы быстро богатеть за счет остальных, в результате чего получилось бы только перемещение богатств. Чтобы избежать этого, все должны получать одинаковое вознаграждение (зарплату). Учитывая, что бережливый человек может накопить больше, чем расточительный, и разбогатеть, следовало вообще уничтожить деньги и установить прямой обмен товарами и продуктами. Но на эти вопросы ничего не говорят и революционеры. Учение, проповедующее материальное равенство людей, называется социализмом, а люди, которые учат, что это равенство может быть достигнуто политическим переворотом, называются социалистами-революционерами[11].

Эти позиции «вульгарного социализма» выдвигались Зубатовым, скорее всего, в целях скомпрометировать социалистов, которые хотя и имели туманные представления о будущности государства, но понимали разницу между «равенством» и «уравниловкой».

Оставалась только эволюционная борьба. Для этого нужно было определить причину, то есть чем она вызвана, цель, то есть к чему она стремится, силы, средства и программу. Причины борьбы Зубатов усматривал в бесправии рабочих, их незащищенности, а цель — в материальном благосостоянии и гражданских правах. Силы рабочих заключались в объединении и создании союзов: частных — на фабриках и заводах и общих — по ремеслам (профессии). Эта сила зависит не только от количества, но и от качества борцов, то есть от того, насколько они способны к этой борьбе. Способными к борьбе были те рабочие, которые могли ясно понимать свое дело и дружно работать, а главное, чтобы их не могли сбить с толку революционеры.

Для того чтобы рабочие ясно понимали свои цели и не поддавались на революционную агитацию, им необходимо было заняться самообразованием. Широкое образование особенно важно для представителей и выборных от рабочих союзов, так как ими главным образом и ведется все движение. Они должны заботиться о просвещении членов союзов, о поддержке их в нужде, защищать от эксплуатации капиталистов, выяснять необходимость забастовки и добиваться постепенного улучшения быта рабочих и расширения их прав как отдельного сословия. Для того чтобы этого добиться, рабочим нужны средства. Деньги нужны для образования, для обеспечения семейств больных и умерших, для ведения судебных процессов, для помощи во время безработицы, для издания рабочих газет и поддержания забастовок. То, что рабочие союзы будут иметь свои независимые средства, остановит недобросовестных капиталистов от злоупотреблений и уже не даст им произвольно понижать цены на труд, чем они пользуются от безвыходности рабочих.

Для приобретения денежных средств устраиваются кассы, куда рабочие платят взносы. Кроме того, большинство рабочих имеет свои земельные участки. И хотя они маленькие, но если рабочие союзы их объединят, то они станут собственниками и смогут не только давать приют престарелым своим членам, но как крупные землевладельцы приобретут влияние в земстве, в хозяйстве страны и смогут отстаивать свои интересы и проводить желаемые реформы.

Существенным средством борьбы являются союзники. У рабочих их два: общественное мнение и правительство. «Общественное мнение» — это взгляд или внутреннее убеждение большинства образованных людей страны по поводу того или иного явления. Вследствие чего общественное мнение является главным источником законодательства. Законодатель не выдумывает сам прав и обязанностей граждан, а берет их из жизни, сообразно с тем, как понимает эти права и обязанности само общество, то есть сообразуется с общественным мнением. Поэтому закон не бывает вечным. Жизнь идет вперед, изменяя понятия людей. А следовательно, меняется общественное мнение, меняется и закон. Рабочим очень важно, чтобы общественное мнение было на их стороне, а для этого они должны заботиться, чтобы их класс не делал ничего безнравственного, несправедливого и насильственного. Сила правительства еще больше. Оно прислушивается к общественному мнению и учитывает его при принятии законов.

Царь обладает безграничной властью, у него все есть. Единственным личным стремлением царя может быть только слава, которая строится на могуществе государства, которое зависит от умственного и материального богатства народа и порядка в государстве. На этом сосредоточено все внимание правительства. Рабочие вместо стремления улучшить свое положение осуществляют насильственные действия и нарушают порядок, чего не допустит правительство, так как их действия приносят вред всем, в том числе и самим рабочим. Если бы рабочие шли по пути разумного движения, то они бы получили поддержку со стороны правительства, так как цель у правительства и рабочих была бы одна — могущество государства, а деньги на репрессивный аппарат шли бы на народное дело.

Из этого следовал вывод, что рабочим нужно сочувствие общества, нужно учиться, организовываться и объединять свои денежные и земельные средства для поддержки друг друга, чтобы быть сильными и постепенно достигать материальной независимости и равных прав с другими сословиями.

Эту записку с подписью «Группа сознательных рабочих» С.В. Зубатов направил в ДП. Там на первом листе пометили: «Автор — Зубатов, издание — Моск. О.О.». Сама логика изложения, примеры из истории, революционного и рабочего движения свидетельствовали об эрудиции автора. Зубатов стремился показать руководству, что инициаторами нового движения являются рабочие. Многие позиции записки вполне можно считать революционными. Это равенство сословий, равноправие работодателей и рабочих, организация самоуправления, кооперирование земельных участков, признание объективности и закономерности рабочего движения. Программа Зубатова ставила рабочий класс на качественно новый уровень. С такой позицией не хотели мириться капиталисты, стремящиеся правдами и неправдами получать баснословные доходы за счет нещадной эксплуатации рабочих. Их поддерживало и защищало Министерство финансов, которое не хотело выпускать рабочих из своих рук.

В «Записке о задачах русских рабочих союзов и началах их организации» С.В. Зубатов писал: «Полное и наибольшее улучшение быта каждого класса, в том числе и рабочего, возможно лишь в той мере, в какой он занимает твердое место среди существующего строя, становясь одним из органов этого строя». Поэтому рабочий класс нужно превратить в правильное сословие, ибо сословие — это «государственно признанный и регулируемый класс».

При таком превращении из класса в сословие всякий социальный слой получал известные права и обязанности в отношении других сословий и государства. Вместе с тем он получал необходимое сословное самоуправление. Это сословие, по мнению начальника московского охранного отделения, должно состоять из рабочих общин. Цель рабочих союзов состоит в том, чтобы послужить постепенным переходом в эти рабочие общины. Сама рабочая община является одной из ячеек рабочего сословия, как крестьянская или дворянская община. Она не представляет собой узкоэкономическое учреждение, а выражает сословные гражданские требования.

Эти фабрично-заводские общины должны охватывать лиц одного и того же производства данной местности. При возникновении общих задач общины могли объединяться, создавая общие органы управления. Например, в вопросах об образовании рабочие общины вполне солидарны. Поэтому советы нескольких союзов могли бы организовать особые комиссии, состоящие из представителей советов и из специалистов в этой области. Комиссии могли бы организовывать чтения, семинары, выпускать рабочую газету, вести религиозно-образовательные беседы. Общины различных производств могли бы иметь общую библиотеку, кассу взаимопомощи и т. п. В будущем, проектировал Зубатов, для сношений с правительственной администрацией, а также с синдикатами хозяев (если такие есть) могли бы создаваться общие административные комиссии из представителей отдельных общин.

Таким образом, Зубатов рассматривал рабочие союзы значительно шире, чем просто профсоюзные организации. Он писал: «Опасным и ложным первым шагом была бы постановка нашего рабочего вопроса на исключительно экономическую почву и в силу этого построение рабочей организации как исключительного орудия борьбы с капиталистами. Это сразу бы придало бы русскому рабочему делу узкий характер с неизбежной наклонностью к социализму».

В деятельности союзов Зубатов усматривал две цели: защиту экономических интересов рабочих и поддержание порядка и законности в отношении рабочих и хозяев.

Для того чтобы рабочие имели поддержку у хозяев, они должны поддерживать экономический порядок. Правительству было бы выгодно, чтобы рабочие сами улаживали различные ссоры и беспорядки с хозяевами. Положение рабочих упрочилось бы гораздо более, если бы они являлись не только простыми наемниками, но получили бы некоторые «должностные учреждения».

В 1900 г. Зубатов отправил в ДП записку «Профессиональная организация рабочих», где делал экскурс в историю развития рабочего движения и опровергал революционные теории. Он считал, что улучшение участи трудовой массы народа, признанное правительствами всех стран и самими рабочими, является «наиболее передовой идеей, последним словом экономической науки и политически-социальной практики XIX века».

Идея профессиональной организации рабочих поддерживается теми, кто желает счастья народу. Только революционеры и социалисты относятся к ней недоброжелательно. Так же к ней относятся и «явные эксплуататоры народа, не желавшие видеть перед собой никаких границ своей эксплуатации»[12].

Эта неприязнь революционеров и капиталистов, безудержно эксплуатирующих рабочих, вызвана тем, что профессиональное рабочее движение им мешает. И в этом случае эксплуататоры и революционеры сближаются. Зубатов считал, что профессиональное рабочее движение явилось «фактическим опровержением всех химер политического и социального переворота, и показывает ложность идей и действий революционеров, возмущавших мир в течение XVIII и XIX веков».

Зубатов стремится доказать, что профессиональное движение являлось чрезвычайно древним и чуть ли не первым объединением людей. Обращаясь к немецкому экономисту В. Зомбарту, он пишет о потребности человека заключать временные или постоянные союзы. По его мнению, человек — «стадное животное» и погибает вне общения с другими людьми.

В России с древнейших времен существовали общины и артели. Аналогичные объединения были у всех народов сообразно условиям труда в данной стране и в данную эпоху. В XVII и XVIII вв. профессиональные союзы пришли в упадок и перестали приносить достаточную пользу. Причины этого были вызваны состоянием, в какое пришел европейский мир в экономическом, социально-политическом, умственном и религиозном отношениях. Прежние организации были приспособлены к производству мелкому. Постепенно Европа стала переходить к производству крупному. Появились машины. Безземельность или малоземельность крестьян, которая зависела от причин политических, стала гнать в город множество рабочих, и при этом бедняков. Это требовало реформы рабочей организации. В XIX в. вместо идеи реформ выдвинулась идея революции, сначала либеральной, а потом — социальной.

Революция политическая и социальная поставила своей задачей, вместо того чтобы более удобно приспособить основы человеческой жизни к условиям нового времени, совершенно уничтожить эти основы, которые были объявлены старыми, отжившими, и заменить их, то есть перестроить на новый лад все государство и управление им. По мнению первых революционеров, нужно установить самодержавие народа. Г. Бабеф, Р. Оуэн, Ш. Фурье, а затем К. Маркс и Ф. Лассаль присоединили к этому уничтожение частной собственности и создание коммунистического государства. Каждая партия критиковала своих предшественников, доказывая свою правоту.

Была масса политических переворотов, которыми воспользовалась буржуазия. Рабочие, чьими руками осуществлялись перевороты, не получили ничего. На этом фоне коммунисты и социалисты объявили ошибочной идею демократического государства и выдвинули идею социалистического переустройства общества. Впоследствии выдвинулась школа Маркса, основавшая социал-демократию. Маркс объявил ошибочными идеи всех прежних социалистов, назвал их «утопическими». Идеи Маркса стали наиболее распространенными. Рабочие стали под его знамена. Но и идеи Маркса подверглись критике. «Самый выдающийся ум социальной демократии» Бернштейн «разбил все положения» Маркса, и хотя он не объяснял, что такое «социализм», но советовал рабочим то, что они начали делать в своих профессиональных организациях.

С.В. Зубатов пишет, что революции 1789 и 1848 гг. были далеки от того, чтобы оказать содействие рабочему движению. Он приводит закон 1791 г., запретивший все союзы одного сословия или промысла. Это повторилось и в 1849 г. Социалисты рассматривали общины как образец, по которому должно быть перестроено все государство.

Марксисты рассматривали профсоюзы как средство влияния на рабочих. Они видели в профсоюзах и стачках вспомогательные средства для организации и агитации. Целью являлась социальная революция. Социал-демократия согласилась на профсоюзное движение рабочих, рассматривая профсоюзы как школу подготовки рабочих к политической борьбе в целях переворота.

Профсоюзное движение возникло вопреки революционным идеям. В тех странах, где рабочие меньше всего увлекались революционными идеями, а занимались профсоюзами, их положение было более выгодным. Это была Англия с развитым профсоюзным движением. В наиболее плачевном положении была Франция, более всего поддавшаяся революции. Опыт Англии стал использоваться и в других странах. В Германии социал-демократы, хотя и не «искренно», стали подражать тред-юнионам, и «главная умственная сила» их Бернштейн доказывал справедливость практики английских рабочих. Правительства, первоначально относившиеся с недоверием к профсоюзному движению из-за опасения переворотов, стали его поддерживать, учитывая пользу профсоюзов как для себя, так и для рабочих.

В России тоже сложились условия для организации профсоюзного движения. Учитывая опыт Западной Европы при создании профсоюзов в России, Зубатов предлагал обращать внимание на местные условия. Он заключил: «Успешные и полезные действия промысловых союзов повсюду тесно связаны с тем, насколько они действуют сообразно именно своим местным условиям, как в широком национальном смысле, так и в смысле данных, окружающих их условий труда»[13].

Зубатов считал, что профсоюзы полезны для развития промышленности, для фабрикантов, предпринимателей и заводчиков, когда они научаются приспосабливать свои выгоды к выгодам рабочих, для всего хода государственных дел, для народного образования и нравственности, для повышения благосостояния рабочего класса. Далее Сергей Васильевич приводит результаты профсоюзного движения в различных странах на основании исследований С. Вебба, В. Зомбарта и Кулемана. В своих трудах эти авторы показывают рост благосостояния рабочих.

Руководитель московской «охранки» обращается к истории промысловых союзов в России и показывает, что издавна на промыслах существовали артели, которые «рядились артелью», то есть составляли «коллективный договор». Крупная промышленность в России лет на сто отставала от европейской, и при создании профсоюзов рабочие вполне могут использовать опыт Запада. Это позволит им избежать многих ошибок, допущенных рабочими Запада.

Зубатов выделил три особенности российских условий, которые надо было учитывать при организации промысловых союзов: правительственных, социальных народных и образовательно-просветительных.

Рассматривая первую особенность, Зубатов пишет: «Россия, благодаря Богу, дожила до времени новой усложненной промышленности, не утратив единой верховной власти царя своего, который не принадлежит ни к какому сословию, ни к какому классу и ни к какой партии, обнимая своим любвеобильным отеческим попечением весь свой народ и имея единственным желанием видеть повсюду благоденствие, обеспеченность благосостояния и прав всех и каждого из своих верных подданных»[14]. Зубатов считает, что монархия — «великое благо» для народа и на ней должны основываться надежды рабочих. Вместе с тем он подчеркивает, что «правительство и монарх — не одно и то же».

Социальную особенность в положении рабочих составляет их тесная связь с крестьянством. Значительная часть рабочих принадлежит, по мнению Зубатова, скорее деревне, нежели городу, и фабрично-заводская работа для них является подспорьем, отхожим промыслом. Другая часть коренных фабрично-заводских рабочих сохранила в деревне право на землю и участие в общинных делах, имеет там родственников, что также ставит их близко к крестьянам. И только незначительная часть рабочих находится в положении западноевропейских пролетариев.

Трудовые условия на предприятиях определялись общими для Европы и России законами крупного производства, поэтому вопросы организации российских профсоюзов будут строиться по аналогии с западноевропейскими. Меры социального обеспечения рабочего России при болезни, нетрудоспособности, воспитании детей и т. п. могут складываться более практично, чем в Западной Европе, и с гораздо лучшими последствиями.

Зубатов планировал, что профсоюзы будут устраивать в деревне приюты для отдыха и заботы о больных, стариках и детях. Он считал, что жизнь в фабрично-заводских центрах хороша только для заработка и только до тех пор, пока человек вполне крепок и здоров, а как только силы начинают изменять, этот труд быстро убивает человека, и устроить нормальную жизнь в городской тесноте и зараженности возможно только при огромных издержках.

В деревне эти проблемы решаются проще. И Зубатов предлагал рабочим не отрываться от деревни, а использовать ее. Это могло принести пользу не только рабочим, но и крестьянам. Деревня давала бы рабочим возможность отдохнуть, а рабочие способствовали бы улучшению деревенского быта. В деревне Зубатов усматривал и один из источников дохода рабочих. Наличие независимых денежных средств у рабочих союзов должно «остановить недобросовестных капиталистов от многих злоупотреблений и уже не даст им возможности произвольно понижать цены на труд». Эти средства можно было получить от касс взаимопомощи, в которые рабочие отчисляли бы известный процент заработка. На эту сторону «полицейского социализма» указывают все исследователи, но из их поля зрения выпало то, что Зубатов усматривал источник дохода рабочих в их земельных участках.

«Пусть себе, — писал Зубатов, — эти участки маленькие, но все же они есть, и если рабочие союзы явятся уже собственниками и не только будут в состоянии давать приют престарелым своим членам, но как крупные землевладельцы уже легко будут отстаивать свои интересы и проводить желательные реформы». Помимо этого, связь рабочих с сельскими собратьями поможет им лучше сохранить нравственность. В свою очередь, присутствие в деревне городского рабочего — более образованного и развитого — было бы очень полезно для улучшения деревенского быта. Таким образом, считал Зубатов, в интересах рабочих поддерживать тесные связи с деревней, как это делали в свое время дворяне, которые служили в городе, но крепко держались за свои поместья и, пока действовали подобным образом, были самым процветающим сословием в России. Для рабочего и завод — такая же «служба», которая выгоднее тогда, когда имеется какая-нибудь опора на родной деревенской почве[15].

Третья особенность — образовательно-просветительная — имела неблагоприятное состояние. Постановка профсоюзов требовала от рабочих «здравого смысла» и подготовленных руководителей. Зубатов считал, что в России интеллигенция хуже, чем в европейских странах, и требует большей осторожности в использовании ее услуг. Русский образованный строй в течение 200 лет привык к тому, чтобы учиться у Запада. Он очень мало самостоятельно разрабатывал науку и склонен подражать всему, что делает Европа.

Профессиональное рабочее движение — дело практическое, в котором важнее всего принимать самостоятельные решения, учитывать свои особенности. Поэтому в России, считал Зубатов, трудно рассчитывать на хороших и полезных руководителей из интеллигенции, которые, как правило, занимаются революционной пропагандой или либеральной деятельностью. Именно поэтому необходимо развить «умственную самостоятельность» рабочих и избирать руководителей из собственной среды. Это сделать весьма трудно из-за необразованности рабочих. Но «из двух зол лучше хоть малообразованный, да свой брат, человек своей, рабочей среды, с которой связан и происхождением, и трудом, и интересами». А заботу об образовании необходимо взять на себя промысловым союзам, которые помимо правительства должны заботиться об открытии школ, подборе преподавателей и литературы. Развивать образование следует для того, чтобы постепенно возникла народная интеллигенция, которая по своему уровню не уступала бы в образовании высшим классам, но тесно была бы связана с рабочей средой.

Зубатов обращал внимание на нравственную сторону воспитания рабочих. Он считал, что для этого необходимы теснейшие контакты с церковью. Нужно было заботиться не только о светском образовании, но и о духовном воспитании рабочих. Для этого он предлагал ввести в практику работы союзов молитвы, церковные обряды, участие в церковной службе и т. п. На многих старых заводах были свои святые покровители, иконы которых были приобретены на средства самих рабочих. Этим святым посвящались праздники, которые необходимо всячески развивать. Рабочим следовало бы вникать в интересы православной церкви, разбираться в ее местных и мировых задачах. Помимо всего, необходимо было «вводить чистоту быта в их среду», преследовать пороки, окружать уважением семейную жизнь, создавать приличные и интересные формы общения в виде праздников, вечеров и т. п. «Очень было бы полезно», считал Зубатов, создать рабочим свой внутренний третейский суд для решения спорных вопросов. Воспитывать у них добросовестность и справедливость в отношении хозяев, уважение к праву своему и чужому. Безнравственные способы борьбы за свои интересы должны быть недопустимы с самого начала существования союзов. Включив эти требования в свою программу, рабочие приобрели бы поддержку со стороны церковной иерархии и церковной интеллигенции.

В другом месте Зубатов прямо указывал на необходимость рабочим искать поддержку у своих союзников в борьбе за существование. Такими союзниками являлись для рабочих «общественное мнение» и правительство. «Общественное мнение» формировало отношение к людям и явлениям и учитывалось при создании законов и норм морали. Поэтому для рабочих важно, чтобы общественное мнение было на их стороне, а для этого они должны заботиться, чтобы их класс не делал бы ничего безнравственного, несправедливого и насильственного.

Сила правительства еще больше, чем «общественное мнение». Правительство учитывает «общественное мнение» при издании законов и формирует взаимоотношения в самом обществе. Именно таким образом, считал Зубатов, используя поддержку правительства, духовенства и общества, рабочие при доброжелательном поведении могли бы достичь в своей борьбе желаемых результатов.

Идеи Зубатова были неприемлемы ни консерваторам в правительстве, ни буржуазии, ни революционерам. В намерениях начальника московской «охранки» консерваторы усматривали посягательство на «незыблемость самодержавия», так как создание профсоюзов расширяло самоуправление рабочих и вело их к независимости.

Капиталисты считали, что правительство хочет удержать существующий строй, опираясь на рабочих, и восстанавливает их против фабрикантов и заводчиков, пытаясь предотвратить политическое движение, забывая о том, что движение против капиталистов есть также движение политическое[16].

Буржуазия поняла, что решение рабочего вопроса в зубатовском духе означало для нее частичную потерю своего влияния на рабочих и давления на самодержавие. Дворянство, вытесняемое ею в борьбе за свои права, могло бы иметь временного союзника в лице рабочих, что несколько укрепило бы его позицию. Однако классовые разногласия, социальный и политический статус не позволяли идти на сближение. Программа Зубатова с теорией «надклассового» самодержавия хотя и ослабляла растущее влияние буржуазии и превращение ее в господствующий класс, но не снимала, а скорее обостряла социальные противоречия.

На Зубатова обрушилась московская и питерская буржуазия во главе с Министерством финансов. Министр финансов С.Ю. Витте не хотел упускать из рук такое мощное орудие борьбы с самодержавием, как рабочий класс.

Против «зубатовщины» выступали революционеры. Оценивая отношение революционеров к рабочим, С.В. Зубатов писал: «Цель рабочих — выиграть забастовку и тем самым сделать шаг к улучшению своего положения; цель революционеров — воспользоваться этим случаем для возбуждения рабочих против правительства»[17]. Преследуя свои политические цели, капиталисты и революционеры пытались в своих интересах использовать рабочее движение. Нередко капиталисты субсидировали политические партии, что делало их союзниками.

Выдвинутая Зубатовым система решения «рабочего вопроса» перераспределила бы расстановку классовых сил в стране, что усилило бы давление на самодержавие, вынуждая его от «попечительной» политики идти к широким политическим реформам и ограничению самодержавия.

А.И. Логинов

«Стокгольмская охота» на Николая II: социалисты-революционеры против империи

Убедительным аргументом эффективности деятельности специальных служб является предотвращение ими прямых террористических актов. Это ценилось во все времена. Именно подобные действия вызывают общественное одобрение деятельности спецслужб. Об одном из таких успехов по предотвращению террористического акта в отношении первого лица государства Департаментом полиции МВД Российской империи и наш рассказ, в котором речь пойдёт о предотвращении убийства Николая II во время его визита в 1909 г. в Стокгольм.

Император Николай II на протяжении многих лет являлся желанной целью боевых групп партии социалистов-революционеров (эсеров). Это была высшая цель, так как именно император осуществлял всю полноту власти в стране. На протяжении многих лет эсерами был накоплен успешный опыт проведения террористических актов по ликвидации крупнейших царских сановников (убийства министра внутренних дел Д.С. Сипягина в 1902 г., уфимского губернатора Н.М. Богдановича в 1903 г., министра внутренних дел В.К. фон Плеве в 1904 г., великого князя Сергея Александровича и московского градоначальника П.П. Шувалова в 1905 г., санкт-петербургского градоначальника В.Ф. фон дер Лауница в 1906 г. и многие другие резонансные преступления). Известны факты о готовившихся эсерами в 1906 и 1907 гг. покушениях на Николая II в Санкт-Петербурге и в Финляндии.

О визите Николая II в Стокгольм в июне 1909 г. было объявлено заранее. Он стал данью вежливости в ответ на приезд шведского короля в Россию, в Царское Село, на свадьбу принца Вильгельма и великой княжны Марии Павловны. Ко времени ответного визита кузина русского царя уже три года была замужем за принцем Вильгельмом — вторым сыном Густава V. Таким образом, представителем дома Романовых реализовывалась династическая дипломатия, самым прямым образом влиявшая на судьбу Российской империи.

Визит Николая II проходил в условиях, когда Швеция политически тяготела к Германии, а шведские правые подстегивали русофобские настроения в стране. Надо заметить, что войны России и Швеции не способствовали особо теплым отношениям этих стран. Так, в 1809 г. закончилась Русско-шведская война, по результатам которой Финляндия отошла России. Поэтому визит русского правителя в Стокгольм, приуроченный к 100-летию этой даты, не мог радовать националистические круги Швеции.

Непосредственную подготовку к обеспечению безопасности визита императора в Стокгольм Департамент полиции начал в мае 1909 г. Офицеры Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ) осуществляли постоянное взаимодействие со шведской полицией. Также была задействована секретная агентура, находившаяся непосредственно в Стокгольме.

Необходимо отметить, что Департамент полиции имел в Швеции хорошо отлаженную агентурную сеть, которой руководил старший консул И. Березников. Эта сеть успешно зарекомендовала себя во время событий 1904–1907 гг., когда обеспечивала безопасность движения русской эскадры в Японию, добывала сведения о тайных складах оружия на территории России, отслеживала перемещения политически неблагонадёжных лиц и т. д.

Надо заметить, что Швеция была одним из надёжных мест приюта русских политэмигрантов. Так, например, лидер социал-демократов В.И. Ульянов (Ленин) шесть раз приезжал в Стокгольм и благополучно уезжал из него.

Согласно агентурным сведениям Департамента полиции от 25 мая 1909 г., в Стокгольме проживало около 70 русских политических эмигрантов, присвоивших себе наименование «Группа русских политэмигрантов в Стокгольме». В состав группы входили представители трёх основных политических течений левого толка — социал-демократы, социалисты-революционеры и анархисты.

Группа социал-демократов насчитывала около 40 человек, но точный состав её не был в полной мере известен. Лидером являлся некто Попов.

Численность группы эсеров составляла около 20 человек. Их лидером являлся студент Васильев (партийная кличка «Володя»). Изначально эта группа была организационно слаба, и для её усиления и централизации в январе 1909 г. из Санкт-Петербурга был командирован Васильев. Группа поддерживала постоянную связь с ЦК партии в Париже.

Наконец, наименьшей по численности была группа анархо-коммунистов под руководством Х. Бергерена, в которую входило 6 человек. Она была условно организована и по степени управления значительно уступала двум первым группам, что соответствовало идеологии анархизма.

Объединенная группа русских политэмигрантов пользовалась поддержкой местной социалистической партии. Особое содействие ей оказывали редактор газеты шведских социалистов «Brand» («Костёр») Х. Бергерен и редактор газеты шведских младосоциалистов «Stormnebecki» («Набатный колокол») Я. Густафсон, которые предоставляли помещения своих редакций для проведения встреч и заседаний. К Бергерену также стекались пожертвования для русских политэмигрантов. По данным агентуры утверждалось, что именно Бергерен координировал явочные квартиры и занимался многими организационными вопросами обеспечения функционирования русских политических эмигрантов в столице Швеции.

Русские политэмигранты еженедельно проводили сходки в Большом Стокгольмском народном доме. Ими были организованы курсы изучения шведского языка, которые проводились два раза в неделю. Также членами революционных кружков издавался рукописный печатный орган «Русский эмигрант». Именно его издание стало главным направлением деятельности русских политэмигрантов зимой и весной 1909 г. Участниками революционных кружков было собрано 400 крон для закупки в Варшаве русского шрифта для типографии.

Наибольшее внимание жандармов было приковано именно к деятельности группы эсеров. Как известно, партия социалистов-революционеров широко использовала в своей деятельности такие средства политической борьбы, как террор против высших чиновников Российской империи. Поэтому царская «охранка» вела целенаправленную работу в среде социалистов-революционеров, используя широкий арсенал агентурных и оперативно-технических средств. Одним из важных и наиболее эффективных направлений противодействия замыслам эсеров стало внедрение в их группы секретных агентов. Не стала исключением и группа политэмигрантов в Стокгольме, в которую также был внедрен секретный агент.

Надо заметить, что представители российского революционного движения жили не только в Стокгольме. Политические кружки существовали также в Мальмё, Гетеборге и Кальмаре. На основании агентурных данных чины Департамента полиции прогнозировали дополнительное увеличение числа политических эмигрантов в Швеции, в том числе и из-за репрессивных мер в отношении их правительств Дании и Швейцарии. Так, только в марте 1909 г. из Копенгагена в Мальме переехало сразу 9 революционеров.

Благодаря деятельности секретного агента «Петрова», проживавшего в Стокгольме по документам на имя Э.А. Орнета, Финляндское жандармское управление знало имена не только основных участников революционного движения из числа социалистов-революционеров, находившихся в стокгольмской эмиграции, но и точные адреса их проживания, было в курсе их основных действий.

Эдвард Август Орнет

Получаемая от секретного агента информация и ориентировки на лиц передавались в Финляндское жандармское управление. Там в соответствии с утвержденной формой отмечалась сущность агентурной информации, какие были приняты меры, а также содержалась другая информация, выявленная в ходе оперативной разработки. Всё это объединялось в единое дело. Начальник Финляндского жандармского управления в донесениях всячески сохранял персональные данные секретного агента.

Можно ли утверждать, что партия социалистов-революционеров готовила покушение на Николая II на протяжении длительного времени? Несомненно, да. И группа, занимавшаяся подготовкой покушения, не была связана с ее боевым крылом. Разоблачение Е.Ф. Азефа и процесс над бывшим директором Департамента полиции А.А. Лопухиным серьёзно подорвали авторитет боевого крыла эсеров и внесли подозрительность в ряды революционеров.

Но сама партия не отказалась от террора как средства политической борьбы. Скорее всего, решение о покушении на Николая II в Стокгольме было принято после получения информации о визите императора в шведское королевство. Этот план на фоне разоблачений Азефа и процесса над Лопухиным был дерзким и неожиданным. Открытым остается вопрос о том, откуда эсеры узнали о дате приезда Николая II в Стокгольм — из открытых источников или у них был какой-то особый источник информации.

Непосредственная подготовка к организации возможного покушения на русского царя началась в апреле 1909 г. Вне всякого сомнения, она велась втайне от других членов кружка социалистов-революционеров в Стокгольме. По всей видимости, агент «Петров» не входил в число особо доверенных лиц.

Стокгольмская группа постоянно контактировала с Лондоном через Теплова и Ф. Волховского, с Брюсселем — через М. Дерешовича, с Женевой и Берном — через В. Шидловского и Тамма, с Парижем — через Нахимовича и Е. Рубановича.

В Стокгольм к местным социалистам-революционерам в конце апреля 1909 г. из Женевы приехал некто «Сержант». По оперативной информации секретного агента, он был учителем в Лифляндской губернии, латышом по национальности.

В течение мая 1909 г. из Финляндии приехала некто «Дара», еврейка по национальности, и «Вера», русская. Из Норвегии приехал поляк С.Х. Зельцерович, уроженец Старой Руссы. Из Бельгии прибыл профессиональный революционер Шукнов, «интеллигент 27–30 лет», который остановился у В. Васильева.

Таким образом, к началу июня в Стокгольме сформировалась группа, которая начала непосредственную подготовку к организации покушения на Николая II. На факт приезда активных революционеров «Петров» обратил особое внимание, о чём своевременно доложил по инстанции.

Также в поле зрения «Петрова» попали приезжие Меншер-Тобелис из Митавы, П. Бредис из Курляндской губернии, Б.К. Жук из Виленской губернии, Н. Саксен и Е. Ванда. По всем этим лицам началась оперативная разработка и проверка. Была установлена дополнительная информация по латышу К. Сержанту, крестьянину Иллуккского уезда, участнику беспорядков 1905 г., который был привлечен к уголовной ответственности за грабеж казенных винных лавок в октябре 1908 г. Но из-под стражи сбежал. По всей видимости, в планируемом покушении Сержанту отводилась одна из ключевых ролей.

По ориентировке «Петрова» Департамент полиции организовал в Або оперативное наблюдение за евреем З. Заксом, занимавшимся отправкой эсеров через территорию Финляндии в скандинавские страны. Задачей этого наблюдения было выявление лиц, переправлявшихся через границу во взаимодействии с движением социалистов.

Ситуация в Стокгольме стала предметом особого контроля со стороны вице-директора Департамента полиции С.Е. Виссарионова, которому Финляндское жандармское управление регулярно отправляло секретные сообщения. В начале июня 1909 г. в одном из них было с тревогой отмечено, что «в настоящее время в Стокгольме дела партии возрастают всё больше и больше».

Живой интерес и бурные дискуссии в среде политэмигрантов вызывали ситуации, связанные с деятельностью боевого крыла партии эсеров и разоблачением Е.Ф. Азефа. Обсуждение вопроса по делу Азефа в конце апреля 1909 г. было отложено членами группы социалистов-революционеров, так как на собрании не присутствовали все члены группы. Это важная психологическая характеристика участников группы, на что хотелось бы обратить особое внимание. Возможно, что перенесение вопроса обсуждения деятельности Евно Азефа было связано и с другими причинами, которые учитывались студентом «Володей» в целях конспирации.

23 мая состоялось заседание группы эсеров, на котором обсуждалось то, как надо реагировать на суд над А.А. Лопухиным. Было решено, что необходимо оказать ему «помощь изо всех сил». Под этим, видимо, понималась помощь морального плана. На этом заседании также было принято решение об издании газеты «Русский эмигрант». Редакторами издания были избраны Шукнов и Васильев. Наборщиком стал представитель социал-демократов эстонец Конгур.

Вновь повторим, что секретный агент «Петров», находясь непосредственно в центре группы эсеров, по всей видимости, не входил в число лидеров группы и не был посвящён во многие дела. Вне всякого сомнения, его деятельность носила вспомогательный характер. Впрочем, такое положение секретного агента соответствовало инструкциям Департамента полиции.

На основании полученной от секретного агента информации, в Санкт-Петербурге по-разному оценивали возможности организации покушения на первое лицо государства. Ещё в начале июня 1909 г. в Отдельном корпусе жандармов доминировало мнение, что покушение вряд ли возможно и больше следует опасаться демонстраций социалистов на улицах. Тем не менее 13 июня исполняющим должность директора Департамента полиции Н.П. Зуевым было принято письменное предписание нанести превентивный удар по заговорщикам, арестовав при содействии шведской полиции активных членов группы эсеров в Стокгольме.

17 июня 1909 г. на основании просьбы уполномоченного представителя ОЖК в Стокгольме шведская полиция задержала К. Сержанта, С. Зельцеровича, а также А. Киршбаума и Е. Ванду, которые проживали вместе на одной квартире. По договоренности со шведской полицией все они должны были быть выпущены «после отбытия Его Величества Государя Императора из Швеции».

25 июня по заговорщикам был нанесён ещё один удар — были задержаны П. Прусс, Б. Жук, М. Тобелис, Г. Херанс. Также для прикрытия секретного агента был арестован и он сам — Э.А. Орнет. Но главным организаторам покушения — Васильеву и Шукнову — удалось скрыться от шведской полиции, что свидетельствует о высоком профессионализме руководителей эсеров. Тем не менее вечером 25 июня Санкт-Петербург был уведомлен в том, что «по имеющимся сведениям вряд ли есть основания предположить, что могла быть произведена какая-либо попытка покушения». При этом допускалась возможность проведения манифестации со свистками со стороны шведских младосоциалистов. Н.П. Зуев доложил товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову о готовности к безопасному обеспечению визита.

Обращаем внимание на то, что уже 26 июня в «Санкт-Петербургских ведомостях» появилась заметка об аресте русских революционеров в Стокгольме: «Стокгольмская полиция давно уже установила за ними правильное наблюдение». Нет сомнений в том, что подобное сообщение появилось с подачи руководства Департамента полиции, не сомневавшегося в предотвращении возможности теракта и пытавшего обратить внимание первых лиц государства на свои успехи.

Николаю II в Швеции был обеспечен радушный приём. 26 июня императорская яхта «Штандарт» приплыла в целях безопасности не в Стокгольм, а в королевский дворец Туллгарн, что неподалеку от столицы. На борту яхты прибыла вся императорская семья. На якоре близ дворца «Штандарт» пробыл два дня.

Гром грянул ночью 27 июня. Во время пребывания императора в королевском дворце рабочим Х. Вонгом в Королевском саду был убит начальник 59-го призывного корпуса, командующий береговой артиллерией шведский генерал-майор О.Л. Бекман.

Согласно шведским источникам, через десять минут после полуночи 27 июня, одетый в парадную форму, генерал пошёл через Кунгстрадгорден — Королевский сад. Там его и подкараулил Х. Вонг и выстрелил ему в спину. По другой версии, Вонг якобы прятался в большом дереве и стрелял оттуда. Офицеру П. Дальгрену, который шел за Бекманом, удалось сбежать. Оказавшийся рядом фельдшер Левандер был также сражен пулей, но выжил. Сразу после выстрелов в Бекмана Вонг дважды выстрелил себе в голову и к утру скончался.

Он был похоронен в общей могиле на Северном кладбище. 11 июля 1909 г. группа молодых социалистов провела демонстрацию у могилы в поддержку дела Вонга. Демонстрация сопровождалась призывами к свершению революции и закончилась разгоном её со стороны шведской полиции, а также арестом лидеров демонстрации.

Николай II со своей супругой в Швеции 26 июня 1909 г.

Несмотря на неприятный инцидент, Николай II не прервал свой визит в Швецию. С 30 июня по 5 июля император в Стокгольме несколько раз встречался с Густавом V в радушной обстановке. Тем самым руководители двух стран подчеркивали, что между Швецией и Россией не существует политических разногласий, а только взаимное доверие.

Сразу же после убийства Бекмана шведская полиция провела массовые аресты в среде младосоциалистов среди студентов Упсальского и Мальборгского университетов. Это стало беспрецедентным действием для шведского общества.

Шведские газеты разразились единодушным заголовком «Редкий случай политического убийства в Швеции». В газеты просочилась информация, что «видную роль в организации убийства играл некий студент Владимир и именующий себя Проссом», которые сумели заблаговременно сбежать. Газеты также писали о том, что «здешняя революционная колония ежемесячно получала 150 крон от какой-то организации в России».

Аналитики Департамента полиции сразу предположили прямую связь убийства генерала Бекмана с организацией покушения на Николая II, что подтверждали весенние донесения агента «Петрова». Будь на месте Бекмана Николай II — он также мог бы быть убит.

В Департаменте полиции была создана следственная группа, которая в тот же день убыла в Стокгольм для проведения внутреннего расследования. Представляется, что, оценив ситуацию, руководство ДП умышленно попыталось разделить связь между подготовкой покушения на Николая II и убийством генерала Бекмана. Очевидно, что восприятие лидерами страны того, что шведский генерал был убит ошибочно и что на его месте мог быть император Николай II, могло означать для конкретных жандармских чинов не только конец карьеры.

Шведский король Густав V

Уже 28 июня 1909 г. заграничной агентуре Департамента полиции за подписью С.Е. Виссарионова ушёл циркуляр о розыске всех лиц, замеченных в подготовке покушения в Стокгольме. При этом в самом циркуляре об этом не говорилось — никто не собирался подливать масла в огонь информацией о подготовке покушения на Николая II.

5 июля 1909 г. директор Департамента полиции Н.П. Зуев сообщал директору департамента МИД Российской империи А.К. Бентковскому об усилении надзора за всеми деятелями революционного движения за границей.

1 июля 1909 г. в «Городском вестнике» Самары появилась заметка «Анархисты в Стокгольме». В ней сообщалось: «отец Вонга показал, что сын его принадлежал к «Союзу молодых социалистов». Со слов отца объяснялось, что сын совершил убийство генерала Бекмана по антимилитаристским убеждениям.

В российские газеты из Швеции стала поступать информация о том, что убийца Вонг был антимилитаристом, уклонявшимся от военной службы и разочаровавшимся в жизни. Писалось, что в феврале 1909 г. Вонг встречался с Бекманом по поводу отсрочки от армии, но получил отказ. Таким образом, в российской прессе создавалось мнение, что убийство Бекмана никак не связано с визитом Николая II в Стокгольм.

Но в материалах расследования появилась информация и о том, что в записной книжке Вонга, изъятой шведской полицией, была запись: «Преданный моими товарищами и лишенный возможности убить царя, я делаю это». При этом также выяснилось, что Х. Вонг длительное время проживал на одной квартире вместе с П. Пруссом, одним из активных организаторов покушения, накануне заблаговременно задержанным стокгольмской полицией.

Следственной группой было установлено, что за две недели до визита Николая II стокгольмский дворец был открыт для публики и его неоднократно посещали члены стокгольмской группы эсеров. Был сделан правильный вывод о том, что организаторы покушения досконально изучали местность и планировку, а также отрабатывали взаимодействие. Печальный опыт убийства генерала Бекмана был в дальнейшем учтён Департаментом полиции при организации обеспечения безопасности охраняемых государственных персон.

Пауль Прусс

7 июля 1909 г. в адрес Н.П. Зуева поступило официальное письмо от 2-го департамента МИД Российской империи, где в жёсткой форме было высказано, что дипломатическая миссия могла бы быть предупреждена о готовившемся покушении для принятия дополнительных мер.

Видный деятель политического сыска действительный статский советник А. М. Гартинг (Геккельман) 15 июля 1909 г. официально телеграфировал в Санкт-Петербург из Стокгольма о том, что «убийство шведского генерала Бекмана, по-видимому, является актом протеста местных младосоциалистов, вызванным неудовольствием приёмом здесь государя». Это и стало окончательной официальной версией. Тем самым Гартинг «прикрыл» своим расследованием руководителей, занимавшихся обеспечением безопасности Николая II в ходе его визита в Стокгольм.

Что же касается арестованных шведской полицией организаторов покушения из числа социалистов-революционеров, то в июле 1909 г. все задержанные в июне эсеры были высланы из Швеции.

О том, что российским спецслужбам удалось избежать серьёзного скандала, свидетельствует письмо руководителя русской резидентуры в Стокгольме старшего консула И. Березникова в адрес руководства ОКЖ, в котором просил отдельно поощрить секретного сотрудника «Петрова», а также всю секретную агентуру, работавшую на территории Швеции. Полковник Л.К. Утгоф в октябре 1909 г. был произведён за отличие в генералы.

Таким образом, анализируя драматические события в Стокгольме в мае-июне 1909 г., мы можем наблюдать преемственность многих форм и методов работы специальных служб по предотвращению террористических актов и ведению оперативно-агентурной деятельности в террористической среде.

Карл Утгоф

Обратим внимание на то, что в период между двумя русскими революциями начала ХХ в. внимание царской «охранки» концентрировалось в большей степени на деятельности партии эсеров, в особенности её боевого крыла. При этом социал-демократическое и анархическое направления революционного движения также сохранялись в поле плотного внимания. Возможность контроля ситуации обеспечивалась секретными агентами Департамента полиции.

События в Стокгольме необходимо трактовать неоднозначно. С одной стороны, операция по предотвращению «стокгольмской охоты» на первое лицо Российской империи заслуживает высшей оценки — работа секретного агента и оперативных сотрудников, правильная оценка ситуации и взаимодействие со шведской полицией оказались блестящими и принесли положительные результаты. С другой стороны, очевидна явная недооценка возможностей эсеров и организационная недоработка тактического характера, что фактически выразилось в возможном резонансном провале российских спецслужб и серьёзном политическом скандале, случись покушение на Николая II. Трагедия шведского младосоциалиста Х. Вонга заключалась в том, что он просто перепутал Бекмана с Николаем II.

Справедливости ради следует отметить, что политическая полиция всё-таки была сильно скована в своей деятельности за границей. У всех был на памяти грандиозный скандал, который поднялся в печатных изданиях разных стран Европы в 1904 г. в связи со вскрытием фактов разведывательной деятельности заграничной агентуры Департамента полиции в Ватикане. Эта малоизвестная страница в истории дореволюционных отечественных спецслужб. Краткая суть её заключается в том, что сразу два секретных агента с 1901 г. вошли в окружение кардинала Ледовского, координировавшего и направлявшего вплоть до своей смерти антироссийскую деятельность Ватикана в странах Европы и на территории Российской империи.

Отто Людвиг Бекман

Шпионский скандал в Ватикане был настолько серьёзен, что сопровождался жёсткими разговорами на самом высоком международном дипломатическом уровне. Он также привёл к тому, что руководитель Римской резидентуры чиновник особых поручений И.Ф. Манасевич-Мануйлов был вынужден оставить в Ватикане должность представителя Российской империи по духовным делам. В ходе этого скандала были вскрыты факты вербовки Мануйловым высокопоставленного сотрудника французского разведывательного бюро, что ещё больше накалило ситуацию. Это привело к тому, что по заграничной агентуре в Риме был нанесён жёсткий ответный удар, и на несколько лет заморозило активную работу русской разведки в Италии. Безусловно, что при выборе вариантов действий в Стокгольме руководители политической полиции учитывали печальный римский опыт 1904 г.

Необходимо высоко оценить деятельность эсеров по организации и подготовке покушения. Бросается в глаза не только профессионализм, заключавшийся в том числе и в знании методов конспирации, но и высокий уровень идейной подготовки участников покушения. Надо отдать должное и Х. Вонгу. Оказавшись в результате арестов своих товарищей в информационном вакууме и считая, что его соратники испугались, шведский социалист взял инициативу в свои руки и совершил покушение, как ему показалось, на Николая II. Увидев ошибку, чтобы не попасть в руки полиции и под следствие, Вонг застрелился, унеся с собой многие загадки этого дела. Конечно, далеко не факт, что Вонгу дали бы совершить выстрелы охранники императора, окажись на месте Бекмана Николай II. Но Х. Вонг на ударную позицию-то вышел. А что могло бы быть, если бы в покушении участвовало не менее 10 революционеров, как это и предполагалось планом?

Хьялмар Вонг

Уникальность «стокгольмской охоты» эсеров за Николаем II заключается и в том, что эта операция проводилась на фоне очевидного кризиса и дискредитации деятельности боевого крыла эсеров из-за разоблачения Азефа и «процесса Лопухина». Эта операция была явно неожиданной для Департамента полиции, полагавшего, что обезглавленное боевое крыло партии не сможет функционировать. Если бы не агентурная сеть и не аналитические способности конкретного агента «Петрова», неизвестно, чем бы всё закончилось. Вне всякого сомнения, убийство Бекмана и всё, что ему предшествовало, значительно отрезвило руководителей спецслужб и послужило для них уроком.

Что касается деятельности секретной агентуры в Стокгольме, то она и в последующие годы продолжила профессиональное исполнение возложенных на неё задач. При этом секретные агенты ДП выполняли не только функции политического сыска, но и задания по ведению военной, экономической и политической разведки.

Яркой страницей истории российских спецслужб дореволюционного периода в скандинавских странах является обеспечение безопасности во время проведения Олимпийских игр 1912 г. в Стокгольме, где среди российских участников Олимпиады были сотрудники Отдельного корпуса жандармов. Но это уже другая история.

Л.С. Яковлев

Организация и деятельность отечественной контрразведки в Первой мировой войне (1914–1917 гг.)

XX век в истории человечества «отметился» двумя мировыми войнами. Со дня окончания Первой мировой войны минуло уже более100 лет, но научный интерес в исследовании многих событий, связанных с нею, по-прежнему достаточно велик.

Европейские государства к Первой мировой войне готовились задолго. На это, в частности, были направлены их политические и дипломатические усилия и ухищрения, в результате которых в Европе появились две противоборствующие группировки: в конце XIX в. — Тройственный союз, а в начале XX в. — Антанта.

В Тройственный союз вошли Германия, Австро-Венгрия и Италия, при доминировании в этом союзе первых двух государств. Антанта («сердечное согласие») была создана в качестве противовеса Тройственному союзу, и её участниками стали Великобритания, Франция и Россия. Противостояние Антанты и Тройственного союза и привело к Первой мировой войне, начавшейся 28 июля 1914 г. Как показали дальнейшие события, успех в этой войне решался не только на полях военных сражений, но и в других сферах общественно-политического противоборства, таких как экономика, дипломатия, национальная политика, разведка, контрразведка и т. п.

Под воздействием обстановки, складывавшейся на фронтах, и в результате дипломатических усилий противоборствующих сторон в ходе войны в составе указанных выше военно-политических блоков произошли существенные изменения. В 1915 г. Италия вышла из Тройственного союза и вступила в войну на стороне его противников, став четвертым членом Антанты, после чего за этой группировкой закрепилось неофициальное название — Четверное согласие. Изменился состав и Тройственного союза — к нему присоединилась Турция и Болгария, и после выхода из него Италии он получил наименование Четверного союза, а по другой интерпретации — блок Центральных держав.

Войны XX столетия при всей их трагичности, особенно относительно людских потерь, одновременно являлись и серьезным испытанием жизнеспособности как в целом для каждого, участвовавшего в войне, народа и их государств, так и для отдельных их общественных и политических институтов. Жизнеспособность таких институтов, их слабые и сильные стороны в условиях сверхэкстремальной военной обстановки проявлялись очень рельефно.

В данном очерке автор рассматривает проблему, связанную с противоборством российской контрразведки и разведок Четверного союза в условиях Первой мировой войны. Целью данного очерка является анализ: состояния и развития организации контрразведывательной службы на различных театрах военных действий (ТВД), в тылу и за границей; основных видов подрывной деятельности разведок противника; форм противодействия им со стороны российской контрразведки, а также анализ основных правовых актов, которые регламентировали организацию и деятельность российской контрразведки в военное время.

Организация российской контрразведки на сухопутном ТВД

Начало войны показало неподготовленность царской России к ведению военных действий как в экономическом, так и в военном отношениях. Не была достаточно готова к войне и русская контрразведка. Правда, справедливости ради надо признать, что отдельные организационно-мобилизационные меры относительно усиления контрразведки в случае начала войны армейским командованием все же предусматривались. С 1912 г. Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) начинает разрабатывать мобилизационные планы для окружных контрразведывательных отделений (КРО) на случай военных действий. На базе контрразведывательных отделений припограничных военных округов с началом войны по этим планам должно было формироваться 3–4 контрразведывательных органа. Так, из КРО Киевского военного округа создавалось три отделения: первое — для штаба 3-й армии, второе — для военно-окружного управления в Киеве и третье — для штаба Проскуровской группы. Такие же планы были разработаны в Варшавском, Виленском, Одесском и других военных округах. Но этих мер, как оказалось, было явно недостаточно для того, чтобы русская контрразведка могла успешно действовать в случае войны[18].

С объявлением войны на основании принятого в 1914 г. «Положения о полевом управлении войск в военное время»[19] был создан высший орган управления вооруженными силами на театре военных действий — Ставка Верховного главнокомандующего (ВГК). ГУГШ осталось в составе Военного министерства и становилось тыловым органом[20]. KРO военных округов, которые не находились на театре военных действий (их было большинство), остались в подчинении ГУГШ. Таким образом, вне театра военных действий по-прежнему продолжала существовать прежняя система военной контрразведки, организация и деятельность которой регулировались «Положением о контрразведывательных отделениях» 1911 г.

Организация военной контрразведки в действующей армии с началом войны была существенно затруднена. Одна из главных причин этого заключалась в отсутствии какого-либо специального нормативного акта, который бы определял порядок образования и деятельности контрразведывательных органов в армии в военное время. «Положение о полевом управлении войск в военное время» не могло претендовать на роль такого нормативного акта. В нем был сформулирован лишь общий принцип, что за организацию борьбы с неприятельскими шпионами ответственность несут штабы войсковых соединений и объединений и их генерал-квартирмейстерские службы[21]. «Положение о контрразведывательных отделениях» 1911 г. также этой проблемы не решало, так как в нем не рассматривался вопрос об организации контрразведки в войсках в условиях войны. Правда, некоторые общие принципы контрразведывательной деятельности, закрепленные в «Положении», вполне могли бы быть использованы в борьбе со шпионами и на театре военных действий. Но многие КРО, сформированные с началом объявления мобилизации или после нее, даже не имели никакого представления о существовании «Положения о контрразведывательных отделениях»[22].

В этот период армейское командование вынуждено было в ряде случаев разрабатывать свои собственные инструкции по борьбе с иностранными разведками на театре военных действий. Это приводило, в свою очередь, к разобщенности и несогласованности действий органов контрразведки, русское военное командование непростительно долго мирилось с таким положением, и только в июне 1915 г. было принято, наконец, «Наставление по контрразведке в военное время»[23].

«Наставление» было утверждено Верховным главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем 6 июня 1915 г. При составлении «Наставления» широко использовались предыдущие нормативные акты, регулировавшие вопросы контрразведывательной деятельности. Так, в «Наставление» вошли и были развиты многие положения таких нормативных актов, как «Положение о полевом управлении войск в военное время» 1914 г., «Положение о контрразведывательных отделениях» 1911 г., а также приказы и инструкции военного ведомства. С точки зрения юридической техники «Наставление» было значительно более совершенно, чем «Положение о контрразведывательных отделениях», и состояло уже из разделов, глав и статей. Первый раздел являлся как бы общей частью «Наставления». По объему оно в 5 раз превосходило «Положение о контрразведывательных отделениях».

Великий князь Николай Николаевич

Общая цель военной контрразведки по «Наставлению» заключалась «в обнаружении, обследовании, разработке и ликвидации в кратчайший срок, как в районе, занятом нашими войсками и их ближайшем тылу, так и вообще на всей территории государства, всякого рода шпионских организаций и агентов, тайно собирающих сведения военного характера, дабы воспрепятствовать этим организациям и агентам действовать нам во вред».

Для достижения этой цели необходимо было решать следующие задачи: защищать войска, штабы, управления и заведения, обслуживающие армию, от проникновения в них агентов противника; выявлять лиц, распространяющих ложные слухи, особенно с целью распространения паники среди населения; разоблачать лиц, стремящихся создавать затруднения по укомплектованию войск, по подвозу боевых припасов, продовольствия и т. п.; не допускать возможных выводов из строя мостов, железных дорог и прочих сооружений; заблаговременно обнаруживать подготавливающиеся забастовки на заводах и фабриках, изготавливающих необходимые для армии и флота предметы и материалы; выявлять устроенные для передачи сведений неприятелю станции искрового телеграфа, телефоны, голубиные станции и т. п.

Отдельно в п. 6 «Наставления» была подчеркнута обязанность контрразведки поддерживать тесные связи и оказывать помощь командованию армии в выполнении войсками их боевых задач.

Более обобщенно, чем в «Положении о контрразведывательных отделениях» 1911 г., в «Наставлении» определены основные объекты контрразведывательной деятельности. В ст. 32 говорилось: «Контрразведка должна стремиться к выяснению организации разведки противника, центров, откуда высылаются его агенты, и тех направлений, по которым наиболее вероятно главное движение этих агентов в нашу сторону».

Общие указания по контрразведке, дополняющие или развивающие «Наставление», а равно и высшее руководство контрразведкой исходило в военное время на театре военных действий от штаба Верховного главнокомандующего по управлению генерал-квартирмейстера. На местах за организацию, руководство и расходование денежных средств и контрразведку отвечали соответствующие генерал-квартирмейстеры по общим указаниям начальников штабов, а где не было генерал-квартирмейстера, то непосредственно сами начальники штабов. Установление разграничительной линии по территории деятельности отдельных КРО, а также возможные передачи дел о разрабатываемых шпионах из одного органа контрразведки в другой решались начальником штаба фронта «по согласованию с главным начальником снабжений армий фронта».

Кроме того, «Наставление» возлагало ответственность за контрразведку на каждого военного начальника.

Достижение общей цели и задач контрразведки согласно «Наставлению» обеспечивала следующая система контрразведывательных отделений штабов фронтов; армий, входящих в состав фронтов; отдельных армий неместного характера; отдельных армий местного характера; военных округов на театре военных действий; внутренних военных округов вне ТВД и КРО ГУГШ.

Анализ системы органов военной контрразведки на ТВД приводит к выводу, что «Наставление» не предусматривало никакого центрального органа контрразведки, который бы обобщал, анализировал и координировал деятельность всех контрразведывательных органов на ТВД. Хотя КРО ГУГШ согласно ст. 4 «Наставления по контрразведке в военное время» и «…являлось в отношении контрразведки высшим регистрационным и отчетным учреждением для театра военных действий и всего государства», но практически оно было лишено возможности непосредственно осуществлять координирующую деятельность между контрразведывательными отделениями на ТВД, так как находилось в ведении не штаба Верховного главнокомандующего Главного управления, а Генерального штаба и являлось структурным элементом контрразведки вне театра военных действий.

Даже отдельные контрразведывательные действия КРО ГУГШ могло осуществлять на театре военных действий только по согласованию со штабом Верховного главнокомандующего.

Контрразведывательные отделения штабов фронтов, отдельных армий неместного характера, отдельных армий местного характера и военных округов вне ТВД обязаны были направлять в КРО ГУГШ регистрационные документы на заподозренных в шпионаже лиц. Таким образом, КРО ГУГШ являлось высшим учреждением лишь по вопросам справочного характера, и это нашло затем свое подтверждение и в изменившемся названии этого органа, который с 9 августа 1915 г. стал именоваться Центральным военно-регистрационным бюро (ЦВРБ)[24].

Такое положение, когда при штабе ВГК не было создано центрального органа контрразведки, который занимался бы обобщением и анализом контрразведывательной деятельности на ТВД, не устраивало военные власти. Этот недостаток был устранен принятием 14 января 1916 г. «Положения о контрразведывательном отделении при штабе Верховного главнокомандующего»[25], согласно которому было образовано КРО Ставки. Личный состав контрразведывательного отделения при штабе Верховного главнокомандующего был отобран из бывшей охранной агентуры, подведомственной дворцовому коменданту. «Положение» было утверждено начальником штаба Верховного главнокомандующего. Ближайшей задачей отделения являлось осуществление контрразведки в районе Ставки. По отношению к театру военных действий на это КРО была возложена обязанность по ведению общей регистрации сведений о неприятельских агентах. Роль ЦВРБ в связи с этим несколько упала[26]. Анализ архивных материалов показывает, что с созданием КРО Ставки проблема организации тесного взаимодействия между различными органами контрразведки во время войны в полной мере не была решена. Более того, с образованием этого органа углубилась межведомственная разобщенность между штабом ВГК и ГУГШ в деле учета и регистрации информации о шпионской деятельности иностранных разведок.

Основу всей системы контрразведки на сухопутном театре военных действий составляли местные органы контрразведки: КРО фронтов, армий, отдельных армий и военных округов. Кроме того, в некоторых случаях распоряжением штабов фронтов, армий, отдельных армий и военных округов на ТВД в крупных населенных пунктах, находящихся на театре военных действий, могли учреждаться особые контрразведывательные органы. Впоследствии на практике эти органы стали называться отдельными контрразведывательными пунктами (КРП). В эти пункты высылались старшие агенты или чины для поручений и в помощь им несколько младших агентов. В важнейших случаях для руководства такими пунктами могли быть командированы даже помощники начальников КРО.

По ходатайству командиров корпусов и начальников отдельных отрядов в их штабы КРО выделяли для ведения контрразведки одного или нескольких агентов. Они поступали в подчинение офицеров, ведавших разведкой, но оставались в ведении командировавших их начальников КРО. В дальнейшем в ходе войны принятие таких мер привело к созданию корпусных контрразведывательных пунктов. Так, штаб Северного фронта 17 мая 1916 г. отдал распоряжение для КРО армии о выделении в каждый корпус одного старшего агента, опытного в деле контрразведки, желательно чиновника, и не менее трех младших агентов[27].

Для постановки контрразведки в корпусах штабы фронтов и армий разрабатывали специальные инструкции. В них указывали цели, задачи, организацию, компетенцию и другие вопросы, связанные с деятельностью контрразведывательных органов[28].

Определенная работа по борьбе с иностранными разведками проводилась также в дивизиях и полках. Ответственность за контрразведку в этих соединениях и частях несли их командиры, а непосредственными исполнителями, как правило, выступали дивизионные и полковые коменданты[29].

В районах крепостей за контрразведку отвечали коменданты и начальники штабов крепостей. Общие указания для них по контрразведке поступали от соответствующих штабов фронтов или отдельных армий.

Для выявления шпионов в поездах железных дорог, на пароходах, на тыловых армейских и корпусных путях передвижения войск действовали посты подвижных наблюдательных агентов, подчинявшиеся начальникам местных КРО.

Все контрразведывательные отделения на ТВД, за исключением КРО военных округов, формировались и состояли при разведывательных отделениях отделов или управлений генерал-квартирмейстерской службы. Начальники КРО подчинялись соответствующим начальникам разведывательных отделений. Следует отметить, что «Наставление» 1915 г. по сравнению с «Положением о контрразведывательных отделениях» значительно усилило подчиненность KРО разведывательным отделениям штабов армий и фронтов. Это усиление проявилось по всем линиям деятельности КРО и преследовало цель улучшить контакт и взаимодействие разведывательных органов с военной контрразведкой по борьбе с иностранными разведками. КРО военных округов на театре военных действий состояли при военно-цензурных отделениях штабов округов. Соответственно начальники КРО военных округов на ТВД подчинялись непосредственно и. д. старшего адъютанта военно-цензурного отделения.

Организация контрразведки вне театра военных действий строилась на основании действующего Положения о контрразведывательных отделениях 1911 г. с теми изменениями, которые были вызваны установлением порядка регистрации, предусмотренного «Наставлением» 1915 г.

Совершенствование и развитие во время войны системы и структуры военной контрразведки сделало необходимым более четко решать и вопросы взаимодействия между различными государственными органами в борьбе с подрывной деятельностью противника. В органах военной контрразведки ответственными за взаимодействие выступали начальники КРО. «Наставление» предоставило им более широкие права по взаимодействию с другими учреждениями и ведомствами в предупреждении и пресечении различных государственных преступлений.

Рассмотрев основные положения «Наставления по контрразведке в военное время», можно сделать вывод, что после июня 1915 г. действовало два основных нормативных акта, регулировавших борьбу с иностранными разведками. Деятельность контрразведывательных органов военных округов вне ТВД регулировалась «Положением о контрразведывательных отделениях» 1911 г. Оно определяло структуру и частично компетенцию контрразведки ГУГШ. Цели, задачи, права и обязанности, порядок взаимодействия контрразведывательных органов на театре военных действий между собой и с другими органами, их штаты и структура регламентировались «Наставлением по контрразведке в военное время», утвержденным 6 июня 1915 г. Поэтому структура всей военной контрразведки России в это время строилась на основании этих двух нормативных актов.

«Наставление по контрразведке в военное время», предоставив штабам фронтов и отдельных армий право организовывать по усмотрению последних контрразведывательные органы в корпусах и наиболее важных населенных пунктах, способствовало тем самым созданию в ходе войны довольно гибкой и разветвленной системы военной контрразведки. Русская контрразведка в этот период с успехом разоблачала не только действия отдельных шпионов и шпионских групп, но даже была осведомлена о составе самих разведывательных органов австро-германских войск, о чем свидетельствуют списки личного состава этих органов, имевшиеся в Генеральном штабе России[30].

К недостаткам «Наставления» следует отнести подчинение КРО военных округов на ТВД военно-цензурным отделениям штабов этих округов. Задачи военной цензуры в деле борьбы со шпионажем более узкие, чем у контрразведки, и не понятно, как последняя могла оказаться в подчинении органов военной цензуры. «Наставление» продолжало сохранять КРО на положении негласных органов. Поэтому контрразведка по-прежнему была не популярна в стране и лишена поддержки со стороны общественности в борьбе с иностранным шпионажем. Это приводило к тому, что иногда сотрудников и агентов контрразведки, обращавшихся от имени КРО к военным властям за помощью, арестовывали и избивали как подозрительных элементов[31].

Отрицательно в отдельных случаях сказывалось на работе военной контрразведки засилье в ней чинов отдельного корпуса жандармов. Некоторые из них, несмотря на постоянные разъяснения Генерального штаба не отвлекаться на ведение политического сыска и направлять все силы на борьбу с иностранным шпионажем, при получении сведений на революционеров «забывали» про контрразведку и сосредоточивались на разработке последних, практически становясь органом политического сыска.

Несмотря на отмеченные выше недостатки организационного характера и отсутствие должного внимания к контрразведке со стороны верховной власти, отечественная контрразведка тем не менее достигла определенных результатов в своей работе. Так, помимо разоблачения многих вражеских разведчиков и агентов, действовавших на ТВД, она достаточно успешно проводила работу по проникновению в разведывательные бюро Германии и Австро-Венгрии. Благодаря такой работе отечественная контрразведка выявляла личный состав разведывательных бюро, имена их руководителей, местонахождение разведывательных школ, адреса конспиративных квартир, способы подготовки агентов, методы вербовки, фамилии агентов и их особые приметы и т. д. В 1914–1916 гг. военная контрразведка выявила и нейтрализовала более 90 агентов спецслужб кайзеровской Германии, активно работавших в России, в том числе и в высших эшелонах государственной власти[32].

Организация военно-морской контрразведки

Органы контрразведки ГУГШ накануне войны и в самом ее начале обслуживали в ходе своей работы как интересы военного, так и морского ведомств.

Морской Генеральный штаб (МГШ) в России как высший орган оперативного руководства флотом был создан «по высочайшему повелению» лишь в апреле 1906 г. Согласно штатному расписанию в его составе учреждалось иностранное отделение, основные задачи которого заключались в сборе необходимой информации о строительстве, планах использования морских сил потенциальных противников России, а также руководство деятельностью военно-морских агентов (атташе) в Швеции, Германии, Италии.

Уже на начальном этапе войны значительно возрос интерес неприятельских разведок к военному морскому флоту России, и встал вопрос о выделении морской контрразведки в отдельную организацию[33].

Одним из поводов к принятию такого решения послужили данные, полученные от агента Департамента полиции «Шарля», который был подставлен немцам. В апреле 1915 г. агент получил от немцев задание взорвать один из лучших русских боевых кораблей — линкор «Императрица Мария». Кроме того, немецкой разведкой ему было поручено сформировать группы агентов и направить их в Архангельск и на Мурман. Эти агенты должны были «возможно, больше мешать правильному сообщению пароходов, курсирующих между Архангельском, Англией и Америкой». Кроме того, агентам-диверсантам вменялось в обязанность «устраивать пожары на территории порта и по возможности портить прибывающие туда пароходы, не останавливаясь и перед взрывом таковых». На Мурмане агентам следовало «всячески препятствовать» постройке Мурманской железной дороги. В этих целях немецкая разведка рекомендовала своим агентам «устраивать забастовки рабочих и, в крайнем случае, портить механические материалы»[34].

В сентябре 1915 г. морской министр адмирал И.К. Григорович в своем письме к военному министру генералу А.А. Поливанову, являвшемуся одновременно и председателем Особого совещания по обороне, сообщал, что с 1912 г. немцы и австрийцы стали проявлять усиленную активность в изучении военно-морского потенциала России, а с началом войны противник сумел «глубоко проникнуть во все области военно-морского дела». Адмирал отмечал, что контрразведка военного ведомства, перегруженная своей основной работой, не уделяет должного внимания флоту, и предлагал выделить морскую контрразведку в самостоятельную структуру. Одновременно с письмом направлялся выработанный МГШ проект «Положения о морских контрразведывательных отделениях». Григорович предлагал Поливанову высказать свои замечания, но это, пожалуй, была лишь бюрократическая формальность. Морской флот принял твердое решение о создании собственной контрразведки. В проекте Положения задача морских КРО определялась как: «Борьба с военно-морским шпионством и вообще воспрепятствования тем мерам иностранных государств, которые могут вредить интересам морской обороны империи».

В конце сентября 1915 г. «Положение о морских контрразведывательных отделениях» было принято. В соответствии с ним учреждались следующие органы: КРО Морского Генерального штаба, Финляндское, Балтийское, Черноморское, Беломорское и Тихоокеанское морские КРО.

Это «Положение» лишь в общих чертах определяло цели, задачи и районы деятельности морских КРО. В развитие его были приняты для отдельных районов специальные нормативные акты по вопросам контрразведки.

Одним из первых руководителей контрразведывательного отделения при Морском Генеральном штабе был капитан 2-го ранга М.И. Дунин-Барковский. В возглавляемое им отделение входили три делопроизводителя: капитан 2-го ранга А.А. Нищенков, старший лейтенант В.А. Виноградов и лейтенант Н.Н. Гойнинген-Гюне[35].

Наиболее активно морское командование взялось за создание контрразведки Черноморского флота. Уже 14 октября 1915 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.Н. Алексеев утвердил «Положение о разведывательном и контрразведывательном отделениях штаба Черноморского флота в военное время»[36].

Морской министр адмирал И. К. Григорович

Руководителем обоих органов назначался третий помощник флаг-капитана флота, при этом оговаривалось, что он должен быть «основательно знакомый на практике с разведкой и контрразведкой». В 1915–1917 гг. эту должность занимал капитан 2-го ранга А.А. Нищенков, а начальником контрразведывательного отделения был назначен ротмистр А.П. Автономов, откомандированный из Севастопольского жандармского управления.

В августе 1916 г. положение о КРО штаба Черноморского флота было заменено «Положением о разведывательной части штаба командующего Черноморским флотом в военное время». В этом «Положении» по сравнению с предыдущим больше внимания уделялось вопросам регулирования разведывательной деятельности[37].

Создается система органов морской контрразведки на северном театре военных действий. В данном регионе в 1917 г. контрразведку осуществляли: Особый морской Мурманский контрразведывательный пункт штаба Кольского района обороны; Особый Кемский морской контрразведывательный пункт; Беломорское контрразведывательное отделение; контрразведывательное отделение штаба флотилии Северного Ледовитого океана и другие контрразведывательные структуры.

Что же касается контрразведки Морского Генштаба, то укомплектовать и организовать ее работу оказалось сложнее. К середине 1916 г. в Морском Генеральном штабе по примеру ГУГШ было создано Центральное Морское регистрационное бюро. Руководство Регистрационной службы, на которую возлагались функции контрразведки и разведки, приоритетным считало разведывательное направление. В связи с этим особое внимание уделялось укреплению аппаратов военно-морских агентов (атташе), прежде всего в Скандинавии. Туда направлялась большая часть денег из секретных сумм и наиболее опытные кадры, если таковые находились, ибо кадровая проблема являлась наиболее острой в деле создания морской контрразведки.

Гибель новейшего линкора «Императрица Мария» в октябре 1916 г., что с наибольшей вероятностью расценивалось как диверсия германских агентов, несомненно заставила руководство МГШ задуматься о принятии наиболее энергичных мер в сфере морской контрразведки. Начальник Морской Регистрационной службы МГШ капитан 2-го ранга В.А. Виноградов предпринял необходимые меры по активизации работы военно-морских агентов по линии внешней контрразведки, а в начале 1917 г. инициировал созыв представительного совещания, на котором обсуждался один вопрос — «О сформировании морской контрразведки». В совещании приняли участие, помимо самого Виноградова, руководитель разведывательного делопроизводства ГУГШ полковник М.Ф. Раевский, начальник Центрального военно-регистрационного бюро ГУГШ полковник В.Г. Туркестанов, заместитель Виноградова подполковник А.И. Левицкий, начальник КРО штаба Петроградского военного округа полковник В.И. Якубов и глава Петроградского морского КРО полковник И.С. Николаев. Поскольку на флоте не было специалистов, знакомых с особенностями контрразведки, то 12 февраля 1917 г. по итогам работы совещания издали приказ по Отдельному корпусу жандармов, который определял порядок службы его офицеров в морской контрразведке. Но осуществить эту работу по обеспечению контрразведывательных объектов флота профессиональными кадрами из числа жандармских офицеров не удалось из-за Февральской революции.

Создание во время войны двух относительно самостоятельных структур контрразведки (сухопутной и морской) делало актуальным вопрос об их взаимодействии. В органах военной контрразведки ответственными за взаимодействие выступали начальники КРО. «Наставление» 1915 г. предоставило им более широкие, чем это было предусмотрено «Положением» 1911 г., права по взаимодействию с другими учреждениями и ведомствами в осуществлении поставленных задач.

Использование и совершенствование российской контрразведкой форм и методов контрразведывательной деятельности

В условиях военного времени в связи с резким изменением политической и военной обстановки меняются задачи и направления подрывной деятельности разведок противника. Это, в свою очередь, незамедлительно отразилось на методах и формах деятельности отечественной военной контрразведки.

С началом Первой мировой войны посольства и консульства стран, оказавшихся в состоянии войны с Россией, были интернированы. Шпионская деятельность разведок противника под прикрытием его официальных представительств в России стала невозможной. Были ликвидированы также десятки иностранных промышленных и торговых фирм, под прикрытием которых ранее осуществлялась шпионская деятельность. Теперь ставка разведок в проведении шпионажа делается на агентуру из числа некоторых граждан России, в том числе и военных, лиц без гражданства, иностранцев, являвшихся гражданами союзных и нейтральных по отношению к России государств.

Изменения в тактике подрывной деятельности противника не застали врасплох русскую контрразведку. Так, в начале марта 1915 г. агентура КРО Одесского военного округа обратила внимание на итальянского подданного Г. Шварца, прибывшего из Румынии для скупки сельскохозяйственного сырья. За ним было установлено тщательное наблюдение. Менее чем за месяц он побывал в Одессе, Киеве, Бендерах, Тирасполе, Кишиневе и других местах. Наблюдая за Шварцем, контрразведка выявила 9 подозрительных его связей. Ему дали возможность до конца совершить свое турне и арестовали его только на ст. Унгены при выезде за границу. При обыске у него была изъята инструкция для военных разведчиков на немецком языке, 28 листов почтовой чистой бумаги, записная книжка и т. п. На листах почтовой бумаги после смачивания их водой появился немецкий текст в виде водянистых знаков. Текст содержал подробный отчет о проделанной военной разведке по маршруту передвижения Шварца. Он сознался, что был послан на разведку в Россию немцем Вернером, проживающим в Бухаресте.

В том, что разведка Германии в подборе своей агентуры во время войны делала ставку, в частности, на итальянских подданных, была определенная логика. Италия, как отмечалось выше, хотя и являлась изначально одним из членов Тройственного союза, но после подписания 26 апреля 1915 г. в Лондоне секретного соглашения со странами Антанты она в мае того же года официально объявила о вступлении в войну на стороне Антанты против Германии и Австро-Венгрии. В этой связи, как полагала немецкая разведка, раз Италия стала союзницей стран Антанты, то агентура, приобретаемая из числа итальянских подданных, не должна была бы вызывать особых подозрений у русской контрразведки, но, как видно, со своим агентом Шварцем они явно просчитались, и он попал в разработку контрразведчиков КРО Одесского военного округа.

Разведки государств Четверного союза, стремясь оказать максимальную помощь армиям своих стран в ходе военных действий против России, активнее стали использовать формы борьбы по непосредственному подрыву военно-экономического потенциала и мощи русской армии (диверсии, вредительства, террор). Однако основную опасность со стороны иностранных разведок продолжал составлять военный шпионаж. В ходе войны возросло требование своевременности получения разведывательной информации об армии противника. В связи с этим немецкая и австрийская разведки стали прибегать к засылке через линию фронта значительного числа своих разведчиков и агентов, которым ставилась конкретная задача по добыванию военной информации о русской армии в прифронтовой полосе и быстрой передаче этих сведений заказчику.

Борьба с этой категорией шпионов имела свои особенности. Противник применял таких агентов в большом количестве, массово. Подготовка шпионов осуществлялась в специальных разведывательных школах, в которые вербовались местные жители захваченных территорий и военнопленные русской армии. Курс обучения в этих школах длился около двух недель. Затем шпионы переходили линию фронта с задачей узнать расположение артиллерии, пехоты, кавалерии, собрать сведения о путях сообщений, оборонительных сооружениях, местах расположения штабов и т. п. На выполнение задания давалось 7–10 дней. О деятельности одной из неприятельских разведывательных школ, находившейся в г. Луцке, рассказали, например, 4 шпиона, задержанных сотрудниками контрразведки[38].

Осуществляя борьбу с массовой агентурой противника, русская контрразведка выбрала верный путь — выявлять агентов еще при обучении их в данных школах. Это достигалось благодаря агентурной работе за линией фронта, а также сбору данных о деятельности разведывательных школ через пойманных уже шпионов противника. В контрразведывательной деятельности за линией фронта большое участие принимали агенты-резиденты контрразведывательных отделений. Они оставлялись на оседание в районах, занимаемых противником (такая тактика использования агентов-резидентов применялась русскими еще в ходе Русско-японской войны 1904–1905 гг.) и иногда приобретались непосредственно в самом тылу неприятеля.

Проникновение русской контрразведки в разведывательные органы и шпионские школы нередко осуществлялось через агентов-двойников. Отношение к использованию агентов-двойников в контрразведке было противоречивое, так как часто неизвестно было, на кого двойник работает больше — на неприятеля или на русских. Например, контрразведчики штаба 7-го армейского корпуса считали, что для улучшения агентурной разведки надо использовать как можно больше «хороших двойных агентов, работающих для нас и для противника». А главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта в апреле 1916 г. отдал распоряжение, запрещавшее пользоваться услугами «двойных агентов». Практика деятельности русской контрразведки показывает, что так или иначе, но агенты-двойники в ходе войны использовались довольно широко.

Ценную информацию о деятельности разведок противника по подготовке и засылке шпионов в тыл русской армии добывали агенты-ходоки, которые посылались на выполнение заданий в тыл к противнику. Так, агент № 29 КРО штаба 8-й армии по возвращении с выполнения задания сообщил: «Австрийские офицеры из органов военной разведки подбирают подростков от 12 до 18 лет, обучают их и направляют к русским через линию фронта для разведки»[39].

В результате принятия вышеуказанных мер русская контрразведка довольно хорошо знала расположение разведывательных органов и шпионских школ противника, их руководителей и личный состав, работавший или обучавшийся в этих шпионских подразделениях. В середине 1915 г. русская контрразведка располагала именными списками на 23 разведывательных органа австро-германских войск[40].

Информация, получаемая от агентов-резидентов и особенно от двойников, тщательно перепроверялась. Одним из распространенных способов перепроверки имеющейся информации, а также получения новых сведений являлся опрос или допрос уже задержанных агентов противника, военнопленных, перебежчиков и изучение захваченных документов. В результате производимого опроса или допроса задержанных контрразведка получала установочные данные на других шпионов, которые уже действовали в тылу русских или только готовились перейти фронт для осуществления подрывной деятельности. Так, в начале 1917 г. КРО 3-й армии из показаний задержанного получило данные на трех мальчиков в возрасте от 14–15 лет, засланных немцами для производства разведки в тылу данной армии[41].

Следующими логическими действиями контрразведки после получения сведений о приметах шпионов являлся их розыск. Совсем не случайно розыск как форма деятельности военной контрразведки занимал во время войны значительное место в борьбе с иностранными разведками. И очень часто мероприятия контрразведки, проводимые по розыску, заканчивались успешно. Например, в ноябре 1915 г. по сведениям агента «Харитоник», состоявшего на учете в контрразведывательном пункте 5-го армейского корпуса, был задержан торговец папиросами крестьянин С. Войцеховский. Агент опознал Войцеховского по приметам, данным штабом 2-й армии в телеграмме о его розыске, как неприятельского шпиона.

Наиболее опасной и распространенной после шпионажа формой преступной деятельности иностранных разведок была диверсия. Иностранные агенты, имевшие задания совершать диверсии и разоблаченные русской контрразведкой, показали на допросах, что наиболее часто объектами их диверсии должны были быть железные дороги, мосты, линии проводной связи и т. п. Один из немецких диверсантов, завербованный из числа русских пленных и добровольно явившийся в русскую контрразведку, заявил, что немцами высылаются в тыл к русским группы по 25 и более человек для организации поджогов и разрушений[42].

Русской контрразведке приходилось заниматься и борьбой с террористическими актами иностранных разведок, направленными против высших военных чинов. Немецкая разведка неоднократно готовила покушения на Верховного главнокомандующего русской армии великого князя Николая Николаевича. Германская разведка оказала ему честь, назначив 10 000 ф. ст. золотом тому, кто решится убить его. Первым попытался выполнить эту задачу самонадеянный конспиратор, назвавший себя графом Бопер-Жирар. Его постигла неудача. Тогда за дело взялся уголовный преступник В.К. Сметана. Офицерам контрразведки ГУГШ легко удалось предотвратить эти попытки. Граф исчез, а Сметана был публично казнен 17 мая 1915 г.[43]

М.Д. Бонч-Бруевич

Агенты русской контрразведки несколько раз докладывали, например, что немцы настойчиво охотятся также за генералом М.Д. Бонч-Бруевичем с целью расправиться с ним за его активную деятельность по борьбе с немецким шпионажем[44].

Много сил и энергии русская контрразведка тратила и на борьбу с различного рода вредительской деятельностью иностранных разведок. Борясь с утечкой секретной информации, проводила через агентуру различные превентивные мероприятия, направленные на защиту военных секретов. В крупных штабах агентура контрразведки имела задание выявлять и своевременно докладывать о нарушениях секретного делопроизводства и возможных каналах утечки секретных данных. Значительные нарушения секретного делопроизводства были выявлены, например, штабной агентурой КРО Московского военного округа. С целью предотвращения хищений в почтово-телеграфных учреждениях телеграмм секретного военного характера ГУГШ рекомендовало контрразведывательным отделениям иметь в этих учреждениях свою агентуру. Кроме того, это позволяло путем перлюстрации корреспонденции проводить на почтово-телеграфном канале дополнительные мероприятия по выявлению возможных связей иностранных разведок со своими агентами.

Русская военная контрразведка, предвидя возможность использования радиосвязи для двусторонних сношений иностранных разведок со своей агентурой, систематически проводила конкретные мероприятия с целью выявления агентуры противника на радиоканале. Данная работа проводилась по двум направлениям: через агентуру КРО и через специалистов по радиотелеграфному делу. Агентам контрразведки разъяснялось назначение тайных радиостанций противника, а также меры по их обнаружению по внешним признакам. В обязанности специалистов по радиотелеграфному делу входило наблюдение за телефонной сетью в городах, устройство простейших приемных детекторных станций, установка тайных приемных станций с радиотелеграфными приемниками, а также устройство подвижных приемных радиостанций на автомобилях, двуколках или переносимых людьми.

В связи с принятием в России с началом войны различных дополнительных ограничительных мер по противодействию подрывной деятельности иностранных разведок Германия и Австро-Венгрия были вынуждены более интенсивно вести разведку против русских с территории третьих стран. Это, в свою очередь, заставило русскую контрразведку активизировать контрразведывательную работу за границей.

Единого руководства русской военной контрразведкой за границей создано не было, хотя согласно «Наставлению по контрразведке в военное время» этим должно было заниматься КРО ГУГШ (с августа 1915 г. ЦВРБ ГУГШ). В действительности контрразведку за границей почти самостоятельно проводили: из центральных органов контрразведки — ЦВРБ и военные агенты (атташе) Генерального штаба, из местных органов — КРО фронтов и даже некоторых армий (например, активную контрразведку за границей проводило во время войны КРО 6-й армии), а также КРО некоторых пограничных военных округов. К их числу необходимо отнести Одесский, Киевский, Петроградский и Иркутский военные округа.

Кроме того, Россия проводила контрразведку за границей и совместно со своими союзниками. Так, в Париже страны Антанты образовали для этих целей «Союзническое бюро».

Союзническое бюро (Междусоюзническое бюро — другое название этого органа) было создано при французском военном министерстве в конце 1915 г. В его состав первоначально входили представители Франции, Англии, Италии и Сербии. Русское командование сначала имело в бюро только наблюдателей, лишь в декабре 1916 г. в Союзническом бюро было создано русское отделение, положение о котором утвердил начальник штаба Верховного главнокомандующего. Начальником русского отделения был назначен граф П.А. Игнатьев, брат русского военного агента (атташе) в Париже во время войны А.А. Игнатьева[45]. Основной задачей графа Игнатьева П.А., возглавлявшего «Союзническое бюро», была разведка в интересах военного командования России. В конце 1916 г. в распоряжении Игнатьева П.А. для этих целей имелось 8 разведывательных организаций, действовавших с территорий нейтральных стран, а также и на территории противника[46]. Кроме того, «Бюро» участвовало в совместном изучении и выработке общих мер борьбы с неприятельским шпионажем, контрабандой, пропагандой и дезинформацией противника.

В Румынии, после ее вступления в войну на стороне союзников, было создано специальное отделение по борьбе с австрийским шпионажем и заключено соглашение о совместной с русской контрразведкой деятельности по выявлению неприятельских шпионов[47].

Русская военная контрразведка установила, что разведки противника для прикрытия своей шпионской деятельности на территории нейтральных государств против России и ее союзников активно используют возможности своих посольств, консульств, военных агентов (атташе) и различных фирм. Перед войной 1914–1918 гг. Германия имела военных агентов в 14 государствах: Швейцарии, Бельгии, Румынии, Америке, Австрии, Турции, Англии, Испании, Франции, Китае, России, Италии, Швеции, Японии. Кроме того, с Германией находились в деловых и политических отношениях 95 шведских фирм, 81 датская, 99 норвежских, 67 японских и 48 фирм США[48]. Это обстоятельство побуждало русскую военную контрразведку к активным действиям против данных учреждений противника. В первую очередь органы заграничной военной русской контрразведки были образованы в Швеции и Румынии, немного позже в Дании и Швейцарии[49].

Определенная контрразведывательная работа по борьбе с разведками противника проводилась русской военной контрразведкой и на территории некоторых союзных с Россией государств с их согласия.

В начале 1917 г. в США был образован русский разведывательный орган, одной из задач которого являлась контрразведка. В середине 1917 г. генеральный штаб России уже выделял денежные средства на ведение контрразведки не только в Швеции, Швейцарии, Дании и Румынии, но и во Франции. В отношении же Англии было сказано, что самостоятельной контрразведки там не было, так как пользовались услугами английской контрразведки. Прикрытием для чинов военной контрразведки за границей служили официальные государственные учреждения России: посольства, консульства, аппараты военных агентов, а также торговые и промышленные фирмы. Так, личный состав органа, который должен был заниматься контрразведкой в США, выступал под прикрытием неофициальных и официальных сотрудников русского военного агента в Нью-Йорке. Орган контрразведки 6-й армии, действовавший в Швеции, выступал под прикрытием торговой фирмы[50].

Заграничная контрразведывательная работа, являвшаяся важной частью всей контрразведывательной деятельности России, призвана была обеспечивать наступательный и активный характер борьбы русской военной контрразведки с подрывной деятельностью противника. Конкретные задачи, стоявшие перед военной заграничной контрразведкой во время войны, были сформулированы, например, в одном из указаний Верховного главнокомандующего, согласованного с Генеральным штабом. Так, на заграничную контрразведку было возложено выяснение шпионских организаций, лиц, стоящих во главе их, агентов, занимавшихся подбором и командированием в пределы России шпионов и самих засланных шпионов. Далее в этом указании говорилось, что русская контрразведка должна выяснять время выезда шпионов, по возможности маршруты их движения по России, устанавливать за ними секретное наблюдение, выяснять их связи в России и путем арестов и обысков пресекать их преступную деятельность. Выполнение этих задач русская заграничная контрразведка осуществляла различными методами. Особое место среди них занимало «выяснение заграничных разведывательных центров» противника, или, иными словами, агентурное проникновение к противнику. Достигалось это путем заведения в означенных центрах постоянной внутренней агентуры. Например, проникновение русских в австрийскую разведку было осуществлено через вербовку сотрудника данной разведки А. Редля русским военным агентом полковником М. Марченко. Самая высокая должность, какую занимал впоследствии Редль в австрийской разведке, была должность начальника агентурного отделения разведывательного бюро Генштаба[51].

Для разведывательного проникновения в спеслужбы противника использовался и другой прием: устройство на службу к ним подставных лиц. Ценная информация, например, о деятельности разведорганов Германии против России с территории Румынии поступала в русскую контрразведку от секретного агента, подосланного к немцам русским военным агентом (атташе) полковником Б.А. Семеновым. Значение этого метода деятельности состояло в том, что с его помощью решались такие задачи, которые другими методами русская контрразведка решить бы не могла. От агентуры, приобретенной или внедренной в разведывательные органы противника, русская контрразведка, например, получала сведения об организации в России иностранной разведки той или иной страны. Так, например, агентурным путем была получена информация об организации австрийской разведки в России перед войной. Русская контрразведка от своих агентов, работавших в австрийском Генеральном штабе, узнавала о том, какие секретные сведения и документы, касающиеся России, удалось заполучить австрийской разведке. Это позволяло, в свою очередь, русской контрразведке определить, и иногда довольно с большой точностью, из какого российского учреждения произошла утечка данной информации и кто в этом повинен.

Альфред Редль

От русских контрразведчиков, работавших в «Союзническом бюро», от военных агентов (атташе) и от секретных агентов, внедренных в разведорганы противника, часто поступала информация, касающаяся шпионской деятельности в России конкретных лиц или даже целых групп. Так, в мае 1917 г. «Союзническое бюро «сообщило, например, об иностранце майоре Асниере, подозреваемом в шпионаже. Из генерального штаба Великобритании поступили для русских сведения на 24 немецких шпиона, действовавших в 1916 г. на Востоке. Военный агент в Румынии сообщил в октябре 1915 г. в ГУГШ сведения об одном ротмистре, посылающем из России конспиративно донесения для австрийского разведоргана в Румынии. Военному агенту в Румынии полковнику Б.А. Семенову удалось выявить и собрать подробные сведения о 16 филиалах немецкой разведывательной службы в Румынии, которые занимались подрывной деятельностью против России. Кроме того, военному агенту удалось выявить и значительную часть агентуры, работавшей в этих филиалах, и предоставить списки агентов в ГУГШ. Всего в списках значилось более 150 человек.

Успешно действовала в Румынии и заграничная агентура КРО штаба VII армии, которая вела разработку немецкой шпионской организации, руководимой Вернером. Заграничная агентура КРО штаба VII армии выявила 37 агентов организации Альберта-Вернера Вассерфогеля и представила их список в ГУГШ[52].

Кроме того, русская военная контрразведка проводила активную работу по своевременному выявлению и разоблачению в нейтральных странах подставных адресов, которые использовались разведками противника для почтовой связи с агентурой, действовавшей в России. Так, например, по сообщению штаба VII армии были указаны адреса: «1) Румыния, Бурдужени, вокзал г-ну Бабину для Берковича и 2) г. Галац часовому мастеру Голштейну, страда Текуч». Данные адреса служили для шпионских сношений находящихся в России австрийских разведчиков.

Заграничная агентура КРО штаба Иркутского военного округа активно противодействовала немецкому шпионажу в Китае. Поскольку деятельность немецкой разведки была направлена там не только против России, но и против ее союзницы Англии, то русские контрразведчики действовали в Китае совместно с представителями секретной службы Великобритании. Совместными усилиями им удалось не только арестовать некоторых немецких шпионов, но и возбудить против них в Шанхайском смешанном консульском суде громкие судебные процессы. В ходе разбирательства по этим делам было установлено, что немецкая разведка, кроме сбора сведений военного характера, подыскивала в Китае лиц для производства взрывов на пароходах, перевозящих русские войска, устройства крушений поездов по линии железной дороги от Владивостока и далее вглубь России и т. п.

В интересах ставки верховного главнокомандующего с началом Первой мировой войны за границей стала действовать реорганизованная в интересах военного времени, заграничная агентура ДП МВД. Департамент полиции потребовал от руководства заграничной агентурой наладить работу по получению «сведений разведывательного и контрразведывательного характера»[53].

Рассмотренные выше и многие другие материалы позволяют сделать вывод, что в деятельности контрразведывательных отделений следует выделить два основных периода борьбы с иностранными разведками: в мирное время и в условиях Первой мировой воины. Для каждого из этих периодов были характерны свои особенности в деятельности русской контрразведки, решающее влияние на которые оказывала изменяющаяся тактика подрывной деятельности противника. Перед Первой мировой войной, например, основными объектами деятельности КРО являлись иностранные посольства, консульства, аппараты военных агентов, торговые, промышленные и финансовые фирмы на территории России. Контрразведка в этот период проводилась в основном только на территории самой России, а шпионаж являлся, как правило, основной формой подрывной деятельности противника, с которым приходилось вести борьбу русской военной контрразведке.

С началом войны характер контрразведывательной деятельности существенно меняется. Кроме шпионажа, который хотя и оставался главной формой подрывной деятельности, противник стал прибегать к использованию террора, диверсий, вредительства, враждебной пропаганды и т. п. В этот период с ликвидацией официальных представительств и учреждений противника в России основными объектами деятельности КРО становятся неприятельские разведчики и агенты, действующие поодиночке или небольшими группами, подготавливаемыми и засылаемыми через линию фронта в массовом порядке. Объектами специального контрразведывательного обследования становятся также военнопленные и беженцы из оккупированных территорий. Во время войны противник при вербовке агентов стал делать ставку на другие категории лиц, нежели до войны. Теперь это были, как правило, лица из числа чинов русской армии, попавшие в плен или служившие в войсках, лица, захваченные противником на оккупированной территории, лица без гражданства, граждане нейтральных или даже союзных с Россией государств. По своему возрасту некоторые агенты этих категорий были лицами непризывного возраста: подростки или старше.

Контрразведывательная деятельность в военное время проводилась не только на территории России, но и за границей в третьих нейтральных странах. Появляется новое направление контрразведки — контрразведывательная деятельность за линией фронта, где основные усилия КРО были сосредоточены на обследовании деятельности шпионских школ, подготавливавших агентов для заброски в прифронтовую полосу или тыл русской армии. Основными методами деятельности военной контрразведки накануне войны и в ходе ее являлись: опрос подозреваемых, допрос задержанных, наблюдение, негласный осмотр помещений и личных вещей. В качестве наиболее общих методов в военное время использовались дезинформация и «выяснение заграничных разведывательных центров» (агентурное проникновение). Розыск как форма контрразведывательной деятельности наибольшее применение получает также в условиях военного времени.

Практика деятельности КРО в мирное и военное время показала, что силы и средства, формы и методы военной контрразведки использовались не только в борьбе с подрывной деятельностью иностранных разведок, но и в противодействии другим формам подрывной деятельности, посягавшим на общественный и государственный строй.

В.В. Кашин

Жандармский ротмистр Ральцевич

В начале 1906 г. директор Департамента полиции Э.И. Вуич запросил «досье» на одного из помощников начальника Пермского губернского жандармского управления (ГЖУ) для безотлагательного доклада министру внутренних дел П.Н. Дурново.

Отдельный корпус жандармов

Штаб корпуса ОКЖ

№ 9 от 5 января 1906 г. (вх. № 322 — 14.01.1906)

С.-Петербург Секретно Лично

Начальнику Пермского губернского жандармского управления

Директор Департамента полиции просит сообщить сведения о служебных и личных качествах помощника Вашего в Верхотурском уезде ротмистра Ральцевича для доклада шефу жандармов — министру внутренних дел.

Представьте означенные сведения и донесите, не было ли каких-либо обстоятельств в службе ротмистра Ральцевича, могущих вызвать необходимость доклада их Шефу Жандармов.

Начальник штаба Генерального штаба полковник /подпись/ С.С. Савич[54]

Где высшие сановники Российской империи, а где рядовой служака в уральских горах. Почувствуйте огромную разницу в положении двух сторон и некую сокрытую здесь от широкой публики тайну.

Еще не расчищены баррикады на Красной Пресне, где с применением войск было жестко подавлено декабрьское восстание рабочих, страна сотрясается от революционных выступлений и повсеместной смуты после позорно проигранной войны с Японией, а высшее руководство политической полиции тратит время на провинциального офицера.

При этом начальник штаба Отдельного корпуса жандармов С.С. Савич, сам остававшийся в неведении сути проявленного интереса, дополнительно попросил подчиненных подробно доложить ему все обстоятельства, связанные с 34-летним жандармом.

Получив высочайшее указание, полковник Л.С. Байков не знал, что и подумать, теряясь в догадках. Он заступил на должность начальника губернского жандармского управления полгода назад и видел в своем помощнике деятельного и преданного самодержавию офицера.

Согласно послужному списку, Ральцевич прибыл в Пермь осенью 1904 г. и с тех пор отвечал за Верхотурский уезд с населением в четверть миллиона. В ходе революционных волнений он твердо противостоял забастовкам, проведя ряд арестов зачинщиков антиправительственных выступлений на горнозаводском Урале. Именно он убедил прежнее начальство открыть охранное отделение в Надеждинском сталерельсовом заводе, крупнейшем на Урале. Тогда рабочий поселок (ныне г. Серов Свердловской области) прогремел на всю Россию учреждением Советов, массовыми беспорядками и террористическими актами членов т. н. Лбовской боевой дружины[55].

На момент столичного запроса еще продолжался разбор чрезвычайного происшествия, связанного с освобождением 14 декабря 1905 г. рабочими Нижнетагильского завода арестованных членов стачечного комитета. Тогда решительно настроенная толпа из полутысячи человек вынесла прямо на руках своих товарищей из арестного помещения Земского дома. Никто из присутствующих чинов полиции и сам ротмистр Ральцевич, выявивший и задержавший смутьянов, не посмели отдать приказ солдатам на применение оружия. И это несмотря на то, что в ряде губерний, в том числе и Пермской, уже было введено чрезвычайное положение, а губернаторы получили дополнительные войска и права по наведению порядка. Прибывший вскоре в Нижний Тагил губернатор А.В. Болотов с удовлетворением заслушал доклад Ральцевича о повторном аресте забастовщиков Бессонова, Каменского и Пикликевича, а также организатора их освобождения Петрова и их отправке в Николаевское исправительное отделение в Нижней Туре[56].

После оглашения Высочайшего Манифеста об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября 1905 г. накал антиправительственных выступлений снижался. Закончились столкновения войск и полиции с бунтовщиками в Мотовилихе и Чусовом, а также в Уфе и Челябинске. В Верхотурском уезде Пермской губернии в целом удалось восстановить работу предприятий и успокоить массы, так что в целом обстановку на территории, вверенной Ральцевичу, губернатор и жандармское руководство особо и не выделяли.

Ход и результаты усмирения рядовых забастовок и отдельных беспорядков на Горнозаводском Урале в связи с личностью жандармского ротмистра, тем более после многочисленных жертв в Москве, вряд ли интересовали столицу. Причина повышенного интереса руководства имперского МВД к Ральцевичу явно находилась в другой плоскости.

Начальник Пермского ГЖУ полковник Л.С. Байков исправно указал в своем докладе в Санкт-Петербург жизненные вехи помощника, благо его личное дело было под рукой.

Дворянин во втором колене С. Ральцевич родился в 1870 г., получил общее образование в Ейском реальном училище и решил связать жизнь с военной службой. Отметим, что во время учебы овладел несколькими иностранными языками, в том числе французским.

Окончив Киевское юнкерское училище по II разряду, был определен в 103-й Петрозаводский пехотный полк с присвоением первого офицерского звания подпоручик. Ровно через четыре года он получил очередное звание, а спустя аналогичный период выслужил чин штабс-капитана.

Жизнь русского офицера в строевых частях — не сахар. Повседневное исполнение воинских обязанностей, полевые учения, муштра и сплошные ограничения. Одним словом, гарнизонная рутина. А если появлялось свободное время, то офицеры рады были снять усталость в ходе мужских попоек или пирушек с участием веселых вдовушек.

В отдаленном гарнизоне не было приличной публики и достойной спутницы жизни. К тому же для военных существовал запрет на создание семьи до 28 лет, в противном случае необходимо было доказать, что имеешь достаточный доход для ее содержания. И здесь тысячи русских офицеров, беспоместных дворян, попадали в тупик. Имений нет, значит, и достатка нет. Перспектива занятия высокой должности в полку для многих отсутствовала, как и не было реальной возможности покинуть часть, например, для поступления в Николаевскую Академию Генштаба.

Сразу после помпезного празднования столетия полка с вручением Георгиевского знамени 16 мая 1903 г. Ральцевич подал рапорт о намерении продолжить военную службу в другом качестве. Одной из возможностей карьерного роста, да и просто вырваться из медвежьего угла, был перевод в Отдельный корпус жандармов.

С момента создания политической полиции в России от претендентов требовалось дворянское происхождение, оконченное по I разряду военное училище и не менее шести лет строевой службы. Не допускались лица, «бывшие в штрафах», имевшие долги, а также под судом и следствием. В православной державе лицам польского происхождения, католического исповедания или женатым на католичках, евреям, пусть даже крещеным, путь в жандармерию был закрыт[57].

Итак, Сергей Матвеевич выдержал экзамены и окончил полугодичные курсы в столице, где среди главных предметов прослушал историю революционного движения, политический сыск, производство дознания. При этом он получал жалованье из части, считаясь прикомандированным к ОКЖ. За это время жандармы собрали подробные сведения о его семье, нравственных качествах и убеждениях, а также взаимоотношениях в полку. Картежники и выпивохи в расчет не брались. И только после этого на основании приказа императора состоялось зачисление в жандармский корпус.

Огромной империи нужны были свежие кадры для охранения устоев и борьбы с инакомыслием, и штабс-капитан Ральцевич заступил на должность адъютанта начальника Ярославского губернского жандармского управления. В установленном порядке его пехотный чин был переименован в соответствующий кавалерии — ротмистр. А через год последовало назначение на самостоятельную работу — помощником начальника Пермского ГЖУ по Верхотурскому уезду.

В служебном досье Ральцевича было отмечено, что ротмистр недавно женился, однако (вот проступок!) разрешение его превосходительства на бракосочетание поступило в Пермь уже после венчания.

После смены рода деятельности офицер серьезно задумался об устройстве семейного гнезда. Объезжая по службе крупнейшие на Урале частные заводы Демидовых и Половцевых, бывая в приличных обществах, он высмотрел в доме священника Кушвинского казенного завода молодую и пригожую лицом девицу. Молодице только исполнилось 24 года, а разница в десять лет по тем временам считалась нормой.

Казалось бы, обычная житейская история, присмотрел, познакомился, попросил «руку и сердце» и увез девушку из отцовского дома после веселой свадебки.

Ан нет. В Российской империи брак был строго регламентирован, и к нему относились серьезно. Для лиц, состоящих на государственной службе, подготовка женитьбы была обременена и другими условиями. Обязательным являлось получение письменного дозволения высшего начальства. Без оного виновный, даже жандармский офицер, мог загреметь на гауптвахту. Выбор невесты офицера должны были одобрить не только родители, но и «семь посаженных отцов» по служебной линии из губернского центра и столицы.

28 марта 1905 г. С.М. Ральцевич обратился к тогдашнему своему начальнику А.В. Бабушкину с рапортом одобрить выбор невесты. Согласно приказным нормам, тот запросил Верхотурского уездного исправника «совершенно негласным путем собрать и сообщить в возможной скорости сведения о поведении, нравственности и политической благонадежности дочери протоирея Кушвинского собора Екатерины Николаевой Левитской».

Исправник А. Овчинников через пару недель ответил следующее.

Секретно

весьма нужное

Начальнику Пермского ГЖУ

На отношение от 28 марта сего года за № 1092, имею честь уведомить Ваше Высокоблагородие, что дочь протоирея Кушвинского собора Екатерина Николаевна Левитская поведения отличного, безупречной нравственности и в политическом отношении вполне благонадежна[58].

Получив необходимые заверения от коллеги по министерству внутренних дел, жандармский полковник обратился 19 апреля по служебной иерархии в Санкт-Петербург санкционировать брак подчиненного, в свою очередь, ручаясь, что девица «Левитская вполне удовлетворяет требованиям пристойности брака».

Для соблюдения порядка месяцем ранее были заблаговременно исполнены две важные подписки, заверенные нотариусом. Молодая женщина собственноручно подтверждала, что добровольно желает вступить в законный брак. Во второй — родители соглашались на брак дочери с ротмистром Корпуса жандармов. Таким образом, все документы, собранные, казалось бы, полным и надлежащим образом, были доставлены в столицу. На что довольно быстро пришел ответ.

Отдельный корпус жандармов

Штаб корпуса С.-Петербург

№ 3780 от 29 апреля 1905 г. (вх. № 424 — 8 мая 1905)

Начальнику Пермского ГЖУ

Командующий Корпусом разрешил вступить в первый законный брак помощнику Вашему, ротмистру Ральцевичу с дочерью протоирея Кушвинского собора, девицею Екатериною Николаевной Левитской.

Представьте одну гербовую марку 60-копеечного достоинства для оплаты рапорта за № 86 названного офицера о разрешении на вступление в брак. Начальник Штаба Генерального Штаба Полковник С. Саввич[59]

Удивительно! За министерскими окнами полыхала революция. За январским расстрелом масс на Дворцовой площади по всей стране прокатились протестные акции миллионов бастующих рабочих и бунтующих крестьян, вплоть до восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический». А жандармские генералы продолжали тщательно соблюдать норму закона, без промедления откликаясь на устройство семейной жизни своего офицера на Урале.

Венчание состоялось 4 мая 1905 г. в Кушвинском заводе Верхотурского уезда. Поручителями законности акта бракосочетания со стороны жениха выступили его руководители полковник В. Бабушкин и подполковник В. Михайлов, а также титулованный граф М. Александрович. За невесту же поручились священники нижнетагильской Введенской церкви И. Двинянинов и кушвинского Свято-Троицкого собора Л. Юшков.

Казалось, что пермские жандармы и сам жених предусмотрели все, что нужно, но вот одна досадная мелочь (буквально 60 коп.), выявленная начальством в С.-Петербурге, грозила виновным строгими дисциплинарными мерами. И вот еще незадача — брак случился на четверо суток раньше, чем было получено разрешение!

В тот же день, после получения письменной санкции, руководитель политической полиции губернии поспешно отписал ротмистру к месту его резиденции в Нижнем Тагиле: «Предлагаю с получением сего предоставить марку достоинства 60 копеек для оплаты Вашего рапорта № 86»[60].

Рапорт Ральцевича о направлении марки

Здесь требуется пояснение. Обращение государственного служащего о намерении вступить в законный брак в Российской империи должно быть оплачено гербовым сбором, равно как и другие важные документы в жизни подданных. Принятый еще Петром I закон неукоснительно исполнялся вплоть до ноября 1917 г., исправно пополняя казну, как и множество других налоговых сборов. А гербовую марку разных номиналов можно было повсеместно купить в казначействах, земских управах и нотариатах.

Революция — революцией, а налоги заплати, чтобы спать спокойно!

Спустя неделю после создания семьи, а браки, как считали тогда, совершаются на небесах, ротмистр выслал его Высокоблагородию синюю 60-копеечную марку в отдельном конверте, чтобы хотя бы задним числом соблюсти законность. Затем «дорогая» марка в отдельном служебном конверте с сургучными печатями с помощью фельдъегерской почты курьерской скоростью направилась в столицу, чтобы оказаться приклеенной на первичном рапорте жандармского чина о женитьбе.

Городовой и ротмистр ОКЖ. Марка 2013 г.

Полагаем, что не отсутствие марки на рапорте ротмистра и не его «поспешный» брак явились причиной проявленного интереса министра внутренних дел к рядовому жандарму, а, возможно, страстное увлечение собиранием коллекции С.М. Ральцевичем.

Перевод Сергея Матвеевича в ряды ОКЖ раздвинул жизненные горизонты и рамки интеллектуальных интересов. Он все больше времени стал уделять хобби, скрываемому от окружения во избежание усмешек.

Устав от служебных тягот, жандарм плотно закрывал шторы и двери, погружаясь в другой мир без революционеров и бунтовщиков. Он осторожно доставал из бархатного футляра немецкую лупу и открывал кляссеры с многочисленными марками из различных уголков мира. Почтовые знаки оплаты пробуждали у него неподдельный интерес к диковинным вещам, заморским колониям и т. п. Вокруг него рушился порядок, его страна шла к катастрофе, а Ральцевич продолжал с упоением жить в своем уютном мире зубчатых миниатюр. На каждой марке коллекции он аккуратно делал оттиск личного факсимиле. Для этого мастеру пришлось постараться изготовить миниатюрный штамп размером меньше ногтя.

Круг единомышленников в провинции был слишком узок, и для собирательства он обращался не только к столичным филателистам, но и вступил в переписку с известными коллекционерами Европы. С годами Ральцевич стал авторитетным специалистом в области земских марок Российской империи. Малотиражные знаки почтовой оплаты, выпускаемые в обращение местными органами самоуправления для удобства населения и получения дохода, были редкими по определению.

В доступных нам архивах нет ответа и разгадки на проявленный чрезвычайный интерес к обычному жандармскому ротмистру.

В то же время отметим, что важнейшим источником осведомления охранки в ту пору являлась перлюстрация почтовой корреспонденции, которая практиковалась правительствами различных государств. Издавна прибегали к ней и в России. На основании высочайшего указа царя Александра III Министерство внутренних дел повсеместно вскрывало, читало и копировало письма неблагонадежных граждан, выявляя крамолу, смутьянов и бунтовщиков. Революция 1905 г. дала новые поводы к тщательному изучению не только внутренней почтовой переписки, но и с иностранными корреспондентами. Письма переводились, а копии подозрительных текстов направлялись местной охранке для розыска и дознания. А некоторые письма в подлинниках докладывались на самый верх.

Полагаем, что здесь и скрывалась причина интереса и, если хотите, интрига к фигуре ротмистра. Невинные по содержанию почтовые карточки коллекционера заинтересовали самого шефа жандармов и министра внутренних дел П.Н. Дурново, длительное время и ранее контролировавшего перлюстрацию корреспонденции в России[61].

А среди зарубежных адресатов С.М. Ральцевича оказались и члены известных королевских династий Европы.

После установления адресата и его политической благонадежности он никоим образом не пострадал, а редкое по тем временам хобби не помешало ему продолжить службу трону. В 1907 г. территория ответственности ротмистра Ральцевича удвоилась, он стал отвечать за половину Пермской губернии, а именно — Екатеринбургский, Камышловский, Ирбитский и Шадринский уезды.

Особой карьеры Ральцевич на Урале не сделал. Войну с Германией и Австро-Венгрией он встретил в должности помощника начальника Бессарабского ГЖУ на пограничном пункте в городе и порту Рени (место впадения реки Прут в Дунай), где выслужил звание подполковник.

В 1914 г. киевский журнал «Русский филателист» начал публикацию его труда «Русская земская почта и ее марки — исторические очерки», однако Первая мировая война помешала Ральцевичу опубликовать издание целиком.

Жандармский офицер не дожил до крушения самодержавия и упразднения политической полиции в феврале 1917-го. По неустановленной причине Сергей Матвеевич Ральцевич умер 46 лет от роду и был похоронен на воинском кладбище в Одессе. Надгробие до наших дней не сохранилось. После него остались дети: Сергей, крещенный во Входо-Иерусалимском соборе Нижнего Тагила в начале 1906 г., и Нина, рожденная вскоре в Екатеринбурге, — о судьбе которых нам ничего не известно.

Д.А. Ларин

В огне 1914 года. Криптографическая война на море

В этом году исполняется 100 лет со дня подписания Версальского мирного договора, поставившего окончательную точку в завершении Первой мировой войны[62]. Договор был подписан в пригороде Парижа Версале 28 июня 1919 г. К сожалению, Россия не оказалась в числе стран-победительниц из-за революционных событий 1917 г. Для России Первая мировая война закончилась 3 марта 1918 г. подписанием Брест-Литовского мирного договора.

Тем не менее вклад вооруженных сил Российской империи в победу Антанты огромен. Важную роль в обеспечении боевых действий противоборствующих сторон играли криптографические службы. В данной статье мы расскажем о работе криптографов нашего Балтийского флота в 1914 г.

В Российском императорском флоте, как и на флотах других стран, основным средством шифрования были коды. Шифрование велось вручную, что занимало много времени. На Балтике это привело к весьма неприятной ситуации. Дело в том, что использование самого мощного оружия Балтийского флота — 4 линейных кораблей («Севастополь», «Петропавловск», «Полтава» и «Гангут») — допускалось только с личного разрешения Николая II. Процесс проходил примерно так: в Петрограде составлялся запрос на выход кораблей, зашифровывался и отправлялся в Могилев, где в то время находилась Ставка во главе с императором. В Могилеве послание расшифровывалось и докладывалось императору. Дальше время уходило на чтение Николаем II пришедшего документа, обсуждение его с другими военачальниками. В случае положительного решения составлялся ответ, который шифровался и направлялся в Петроград, где расшифровывался и, наконец, снова шифровался, и радиограмма с разрешением на выход в море летела к командирам кораблей. Линкоры в период Первой мировой войны базировались в Гельсингфорсе (ныне г. Хельсинки).

Но боевые действия в Балтийском море носили скоротечный характер, и когда русские линейные корабли только собирались покинуть Гельсингфорс, боестолкновения, в которых планировалось их использовать, уже заканчивались, немецкие корабли успевали вернуться в свои базы, под прикрытие береговой артиллерии. Удивительно, но за всю войну наши линкоры не произвели ни одного выстрела!

Кстати, в особых случаях для шифрования коротких сообщений использовались примитивные жаргонные коды. Так, например, 17 мая 1914 г., после согласия Николая II о мобилизации 4 западных военных округов и Балтийского и Черноморского флотов. В связи с этим командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. Эссен передал своим подчиненным условный сигнал «Морские силы и порты Дым, Дым, Дым. Оставаться на местах». Это сообщение означало мобилизацию всех подразделений морских сил Балтийского флота.

Профессия шифровальщика на российском флоте во время Первой мировой войны (как, впрочем, и в другое время) была особой. Очень образно описал особенности работы шифровальщиков В.С. Пикуль в своем романе «Из тупика».

«Коридор салона кончается тупиком, и в нем — узкая дверь, на которой медная табличка, очень броская: СТОЙ — НЕ ВХОДИ!

— Время получения: три-двадцать. Время: четыре-восемь, — докладывает он, — закончил расшифровку…

Этот немолодой шифровальщик, живущий по соседству с салоном (полуофицер, полуматрос), казалось, не подлежал карам уставным, а только небесным: случись “Аскольду”[63] гибель, и Самокин, обняв свинцовые книги кодов, должен с ними тонуть и тонуть, пока не коснется грунта. И — ляжет, вместе с книгами, мертвый.

Таков закон! Потому-то надо уважать человека, который каждую минуту готов к трудной и добровольной смерти на глубине. На той самой глубине, куда из года в год уносится пепел его секретных шифровок».

А теперь приведем документы, освящающие боевую работу шифровальщика линкора «Слава»[64] во время знаменитой Моонзундской операции по предотвращению прорыва немецкого флота в Финский залив:

Рапорт мичмана Деньера капитану 1 ранга Антонову. Командиру погибшего лин. кор. «Слава»

Рапорт

Доношу Вам, господин капитан 1 ранга, о бое 4 октября 1917 года следующее: После того, как сыграна была «Боевая тревога», я получил от старшего офицера капитана 2 ранга Галлера приказание принять шифровальные документы и идти в центральный пост… Во все продолжение первой половины боя пост работал отлично; настроение находившейся в нем команды хорошее, дух бодрый. Все приказания от телефона к телефону передавались с наивозможной быстротой. Вскоре после того как бой снова начался, было попадание где-то очень близко от центрального поста, разбившее его и выведшее его совершенно из строя… Сам я, как и многие из команды, был оглушен и отброшен от стола, за которым шифровал… Сейчас же после этого попадания получился сильный крен на левый борт, освещение ослабло, телефоны перестали действовать, переговорные трубы были разбиты, и из них полилась вода… Я перенес шифрование в часть поста, расположенную по другую сторону переборки, ближе к носовой части, так как там была единственная уцелевшая переговорная труба для сообщения расшифрованных телеграмм в боевую рубку…»

Мичман Г. Деньер.

За самоотверженные действия во время боя командир корабля представил шифровальщика к награде.

Из наградного листа вахтенного офицера линейного корабля «Слава» мичмана Георгия Деньера:

В бою 4-го октября бессменно находился в центральном посту при шифровании телеграмм. Несмотря на то, что при одном из попаданий был контужен, остался до конца на своем посту. Представляется к награждению орденом св. Анны 4 степени с надписью «За храбрость».

20 октября 1917 г.

Командир Линейного корабля «Слава»

Капитан 1-го ранга Антонов.

Теперь рассмотрим деятельность флотской радиоразведки и дешифровальных подразделений. Информация о работе наших радиоразведчиков и дешифровальщиков излагается практически во всех работах, посвященных боевым действиям на Балтийском море в период Первой мировой войны. Здесь следует сразу отметить, что наш флот, вступив в войну, не имел в штабных структурах на Балтийском и Черном морях отдельных разведывательных органов. Задачи по ведению разведки, в том числе и радиотехническими средствами, были «размазаны» по различным службам. Уже после начала боевых действий шло формирование и становление подобных структур как в организационном, так и в профессиональном плане, фактически можно отметить, что радиоразведка и криптоанализ в начальный период войны, несмотря на создание ряда формально-бюрократических структур, велась на «общественных началах», и первые успехи стали в значительной мере результатом служебной инициативы и творчества вовлеченных в этот процесс офицеров. В полной мере это справедливо и в отношении радиоразведки. При отсутствии на флоте координирующего разведоргана зарождение ее объективно происходило внутри флотских структур, имевших на вооружении средства радиосвязи (а именно радиоприемные устройства) и отвечавших за их боевое применение.

Линейный корабль «Слава»

И здесь важно отметить, что в русском флоте до 1917 г. вопросы радиосвязи не были организационно объединены под единым руководством, а находились в ведении разных начальников:

средствами корабельной радиосвязи заведовали судовые минные специалисты, а общее руководство корабельной радиосвязью осуществлял 2-й (радиотелеграфный) флагманский минный офицер штаба командующего флотом; береговые радиостанции флота входили в состав Службы наблюдения и связи (СНИС) флота.

А.И. Непенин

И.И. Ренгартен

Накануне войны эти должности на Балтийском флоте занимали, соответственно, старший лейтенант И.И. Ренгартен и капитан 1-го ранга А.И. Непенин.

Каждый из этих людей достоин отдельного рассказа, однако здесь следует подчеркнуть следующее: И.И. Ренгартен являлся признанным на флоте авторитетом в вопросах радио, одинаково хорошо разбиравшимся как в технических, так и в тактических аспектах применения средств радиосвязи на флоте. Что же касается А.И. Непенина, то последний, обладая прекрасными организаторскими способностями, умением подобрать нужных людей и нацелить их на выполнение новых задач, сам не имел никакой специальной подготовки в вопросах радио. Более того, документы свидетельствуют, что между Ренгартеном и Непениным существовало устное соглашение, по которому за Ренгартеном закреплялось общее руководство вопросами применения средств радиосвязи на флоте, включая и те вопросы, за которые отвечала служба связи. Поэтому неудивительно, что первые шаги в области радиоразведки на Балтийском флоте были инициированы в штабе флота, а не в службе связи, и исходили они от 2-го (радиотелеграфного) флагманского минного офицера штаба командующего флотом.

Летом 1914 г. в Европе явно «пахло порохом». Радиоразведчики и дешифровальщики активно готовились к будущей войне. Так, 10 июня 1914 г. руководство СНИС Балтийского флота получило приказ об организации постоянного радиоперехвата сообщений иностранных радиостанций, особенно военных. При этом предполагалась централизованная обработка данных, для чего при штабе начальника связи флота был создан оперативный отдел, который возглавил капитан 1-го ранга Давыдов.

Кстати, именно благодаря радиоразведке командование Балтийского флота получило первую информацию об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда. Радиотелеграфисты крейсера «Паллада» приняли радиограмму российского агента в Боснии, в которой сообщалось об этом событии. Информация была срочно доложена телеграммой командующему флотом.

Пройдя при передаче через центральную станцию Южного района Балтийского моря, она по принятой в СНИС организации делопроизводства была в копии доложена ее начальнику — капитану 1-го ранга А.И. Непенину. Реакция Непенина была быстрой. В тот же день он отправил телеграмму начальнику Южного района: «Обращаю внимание на проходящую телеграмму от начальника штаба командующего флотом за № 118. Предписываю на будущее время на радиостанциях Гапсаль, Либава и Энгсэ во время передачи агентских телеграмм на свободном приемнике находиться старшине или опытному телеграфисту специально для приема агентских телеграмм».

30 июня 1914 г., в дополнение к вышеупомянутому приказу от 10 июня, был издан приказ начальника службы связи № 390, в котором учреждалось суточное дежурство радиостанций для ведения радиоперехвата по специальному расписанию «для подслушивания телеграмм агентских и иностранных радиостанций, особливо военных». Содержание перехваченных радиограмм докладывалось начальнику службы связи по воскресеньям. При этом особо важные предписывалось докладывать немедленно в три инстанции: начальнику службы связи, начальнику штаба и командующему Балтийским флотом. Следует отметить, что, помимо радиоперехвата иностранных военных радиостанций, в июне-июле 1914 г. на кораблях и береговых радиостанциях велся регулярный прием сообщений иностранных телеграфных агентств. Эти меры позволили командованию Балтийского флота оперативно получать необходимую информацию о военно-политической обстановке в Европе.

При этом следует отметить, что наши военно-морские силы накануне Первой мировой войны даже на Балтике (справедливо считавшейся для России потенциальным главным морским театром военных действий) имели весьма небольшое количество станций радиоперехвата. При этом эти станции имели двойное подчинение. Они работали в интересах флотской разведки (радиоперехват), но также подчинялись начальнику службы связи (передача и прием своих радиограмм). Это создавало определенные проблемы в организации радиоразведки на флотах. Опыт первых же дней боевых действий убедил командование флотов в необходимости развертывания специальных станций радиоразведки, оснащенных необходимым оборудованием и имеющих в штате особых специалистов — радиоразведчиков и дешифровальщиков.

По вышеназванной причине наиболее активно эти мероприятия проводились на Балтийском флоте. Так, на побережье Балтийского моря уже в августе 1914 г. на постах СНИС для ведения радиоразведки были установлены в южном районе три радиоприемника, которые дислоцировались в населенных пунктах Гапсаль (Хапсалу), Кильконд, Даггерорт, в западном районе три радиоприемника, дислокация — Або, Престэ, Утэ, в северном районе четыре радиоприемника, три в Гельсингфорсе и один в Ганге.

Возможности радиоразведки значительно возросли после того, как начали использоваться радиопеленгаторы (первые патенты появились в 1902–1909 гг.), созданные в начале Первой мировой войны и появившиеся в армиях Австро-Венгрии, Великобритании, Германии и России. Во всех радиопеленгаторах использовались рамочные антенны, образованные витками толстого провода, намотанного на деревянный каркас с подсоединением воздушного конденсатора переменной емкости для настройки на заданный диапазон частот. Радиопеленгаторы предназначались для решения различных задач: ранее всего для навигационных целей путем определения направления на радиомаяк; для обнаружения, перехвата или постановки помех радиотелеграфным передачам противника; для выявления расположения шпионских радиостанций.

Существует три способа определения направления: по максимуму сигнала, по минимуму сигнала и по равносигнальной зоне (их еще называли компасного типа). По инициативе И.И. Ренгартена в 1914–1918 гг. в России по третьему способу разрабатывались береговые радиопеленгаторы для флота, которые с использованием двух рамочных антенн, расположенных под углом 90° друг к другу в вертикальной плоскости, и радиогониометра давали возможность определять направление слуховым методом на работающую радиостанцию с точностью до 2°. За курс на источник излучения принимается то направление, на котором сигналы, снимаемые с обеих антенн, одинаковы.

Уже в самом начале войны командованием Балтийского флота было принято решение об установке в Кильконде на о. Эзель первого разведывательного радиопеленгатора (РРП). Идею этого РРП предложил И.И. Ренгартен, им же была разработана и его конструкция. Береговой РРП системы Ренгартена имел антенну зонтичного типа, состоящую из 16 или 32 лучей-радиусов, ориентированных на местности согласно компасным румбам, почему иногда именовался «компасной радиостанцией» или «радиостанцией компасного типа» (позднее был разработан также вариант на 64 R). Радиопеленгатор в Кильконде (на 16 R) начал решать радиоразведывательные задачи 8 сентября 1914 г. Уже 12 октября приступил к работе второй РРП — в Гангэ, на северном побережье Финского залива, а 12 ноября — третий — у маяка Верхний Дагерорт, на о. Даго (оба РРП — на 32R). Позднее были установлены РРП в районе Виндавы, в Гапсале и в других местах Балтийского побережья. Важно отметить, что И.И. Ренгартен уже тогда обращал внимание на необходимость объединения РРП в единую сеть и организацию синхронного радиопеленгования, однако отсутствие надежных линий проводной связи между постами не позволило осенью 1914 года реализовать эту идею в полном объеме.

На Балтийском море во время войны работали 8 радиопеленгаторных станций, на Черном море — 3. Отметим, что на Балтике их разворачивать стали уже в сентябре 1914 г. Первыми радиопеленгаторами (компасного типа — 32 луча) были оснащены посты СНИС в Ганге, Гапсале, на о. Рэншер и о. Эзель. Они были развернуты как раз к началу немцами активных постановок минных полей. Далее начали монтаж радиопеленгаторных станций в Цереле, Овиши, Виндаве (ныне — г. Вентспилс, Латвия) и Либаве (ныне г. Лиепая, Латвия), которые были введены в эксплуатацию к концу 1914 — началу 1915 г. Они обеспечивали определение местоположения германских кораблей. Также, кроме береговых радиостанций, систематическое наблюдение за германским радиообменом вели все корабли, имевшие достаточно мощные радиоприемники.

Основными задачами радиоразведки в это время являлись: выявление районов сосредоточения германских кораблей, включая позиции подводных лодок (здесь как раз в основном работали радиопеленгаторные станции), перехват вражеских радиограмм, выявление позывных немецких кораблей и береговых радиостанций. Однако в начальный период непосредственно на постах СНИС, при которых имелись станции радиоперехвата, работа с перехваченными немецкими радиограммами не велась. Все перехваченные германские криптограммы передавались на центральные районные станции, где материал обрабатывался крайне медленно из-за нехватки, а иногда и полного отсутствия специалистов-криптоаналитиков, так как дешифровальные отделения были организованы только при штабах флотов. Фактически работа по дешифрованию вражеских криптограмм велась «на общественных началах» энтузиастами из числа сотрудников, работавших на станциях радиоперехвата.

Но уже к октябрю 1914 г. благодаря усилиям второго флагманского минного офицера штаба командующего Морскими силами Балтийского моря старшего лейтенанта И.И. Ренгартена было налажено дешифрование действующих немецких шифров и таким образом получена возможность читать германские радиограммы. Кстати, следует отметить, что к работе по дешифрованию немецких криптограмм привлекались специалисты МИД и МВД. В это же время нашим специалистам удалось довольно точно определить районы действий немецких подводных лодок в Балтийском море, продолжительность нахождения той или иной субмарины на позиции, дни смен и т. д., эта информация была доступна нашему командованию и в последующие годы. Важные сведения в ходе войны добывались также о действиях надводных кораблей, минных постановках и даже налетах дирижаблей (немецкие воздухоплаватели использовали военно-морские коды).

Ценная информация, полученная из дешифрованных радиограмм противника, вскоре выявила необходимость создания специальных центров, где осуществлялись радиоперехват, дешифрование и предварительный анализ полученной информации, такие подразделения получили название радиостанции особого назначения. «Морским Генеральным штабом были утверждены штаты таких станций. В штаты каждой станции входило семьдесят три человека, из них: начальник станции — капитан I ранга, дежурные офицеры и дешифровальщики — 10–12 человек во главе с начальником дешифровальной группы — действительным статским советником».

Помимо аналитической работы по дешифрованию германских шифров, актуальную роль по-прежнему играли оперативные методы добычи шифров и кодов противника, при этом уже во время войны к традиционным источникам получения криптографической информации (кража, покупка и т. п.) добавились военные трофеи — затонувшие или захваченные корабли противника, захваченные узлы связи, сбитые самолеты и дирижабли».

Серьезной удачей для наших моряков стал захват немецких шифрдокументов на крейсере «Магдебург», севшем на мель возле острова Оденсхольм в Балтийском море в устье Финского залива 27 августа 1914 г. Это событие оказало большое влияние на дальнейший ход событий во время Первой мировой войны, поэтому рассмотрим его подробнее.

В самом начале войны российские моряки сумели захватить на немецком крейсере «Магдебург» важные криптографические документы, использование которых для криптоанализа немецких шифрсообщений сыграло весомую роль в дешифровании россиянами и англичанами немецкой военно-морской и дипломатической переписки.

События развивались так. Утром 25 августа 1914 г. германские корабли сосредоточились вблизи о. Гогланд. Дождавшись ночи, немцы должны были войти в Финский залив и произвести торпедные атаки по встреченным ими русским судам. Атаковать должны были крейсер «Магдебург», эсминцы V-26 и V-186, тогда как крейсеру «Амазоне» и подводной лодке U-3 было приказано курсировать в районе Дагерорта, где они находились в резерве. Флагманом немецкой эскадры был крейсер «Аугсбург». Во второй половине дня, воспользовавшись густым туманом, германские корабли вошли в Финский залив. В 21.00 крейсер «Магдебург» потерял визуальный контакт с «Аугсбургом» и далее ориентировался по радиосигналам с флагмана. В 00.16 26 августа, когда «Магдебург» находился в 5 милях от маяка Оденсхольм (о. Осмуссаар), на крейсер была передана зашифрованная радиограмма, в которой содержался приказ изменить курс. В 00.37 «Магдебург» наскочил на камни и сел на мель.

Немецкий Морской генеральный штаб создал комиссию по расследованию катастрофы. Эта комиссия пришла к выводу, что основная вина лежит на радистах крейсера, расшифровавших депешу о направлении хода не за 9 минут (как предполагал пославший ее командующий отрядом контр-адмирал Беринг), а за 12. В результате находящийся недалеко от берега «Магдебург» шел ночью опасным курсом со скоростью 15 узлов, что и привело к катастрофе. Следует отметить, что норм времени на расшифровку в германском военном флоте тогда не существовало, и Беринг, определяя время на расшифровку, исходил из опыта радистов Северного флота, где он служил ранее. На Балтике немецкие радисты имели гораздо меньшую практику и потому затратили на расшифровывание радиограммы больше времени на фатальные три минуты. По другой версии, «Магдебург» сел на мель, уходя от русских военных кораблей, преследовавших его. Однако обе версии не противоречат друг другу.

Немецкий крейсер «Магдебург»

Туман был очень густым, по этой причине персонал наших береговых наблюдательных пунктов не смог увидеть наскочивший на камни немецкий корабль, но немцев выдали громкие крики на немецком языке, которые услышали наши наблюдатели. В Ревель (ныне — Таллин, Эстония) немедленно было послано шифрованное телеграфное сообщение о том, что с берега слышны команды, отдаваемые по-немецки, но что именно там происходит, не видно из-за густого тумана. В это же время о катастрофе «Магдебурга» наше командование получило информацию в результате радиоперехвата и радиопеленгования сигнала бедствия с крейсера морской радиокомпасной станцией, располагавшейся на о. Гельголанд.

По одной из версий события развивались так. 26 августа 1914 г. вахтенный радист одной из береговых радиостанций нашего Балтийского флота Линёв сидел у передатчика и лениво листал одной рукой «Ниву» (Один из самых популярных журналов для массового чтения в Российской империи. — Прим. авт.) за прошлый месяц. В который раз попавшаяся на глаза реклама коньяка одесского завода Шустова вызвала глухое раздражение — «сколько можно долбить голову… Надо же меру знать — призывы употреблять неслись буквально отовсюду: с крыш трамваев, со стен домов, со страниц газет и журналов. Такое впечатление, что в России осталась одна проблема — выбор коньяка! Слава богу, что радио недоступно рекламе!» — раздраженно размышлял Линёв, второй рукой плавно крутя ручку настройки приёмника и слушая чистый от всякого дурацкого коньяка эфир.

В эти же самые минуты маленький, похожий на японца в очках радист крейсера «Магдебург» Клопски стирал пыль со свинцового (чтобы обязательно утонули, случись что) переплёта сигнальной книги и шифровальных таблиц флота. Внезапно раздался чудовищный удар и жуткий — даже не скрежет, а звук рвущегося металла — на всех 15 узлах «Магдебург» вылетел на камни… Загремел телефон, выслушав его, Клопски бросился к передатчику, схватил тяжеленную свинцовую книгу таблиц и начал, лихорадочно листая страницы, выбивать начальные группы цифр. Линёв, не спеша, листая «Ниву», добрался до частоты «Магдебурга» — и что это!!?? В неурочный час крейсер начал как-то рвано, кусками передачу шифром. В радиокомнату ворвался сменщик и заорал — «наблюдатели с маяка… радировали… Магдебург… камни… глуши!..» Линёв отбросил журнал, вывернул до предела ручку реостата и быстро начал отбивать первое, что пришло в голову на частоте крейсера. В голову пришла эта, черт бы её побрал, реклама. И с мощнейшей Гапсальской радиостанции в эфир понеслось — «Не пейте сырой воды, господа! Пейте шустовский коньяк!», «Наилучший шустовский коньяк… что за коньяк… и плащ, и стрела, и лукавый коньяк…». Вот ведь черт, ничего больше в голову не приходит. Ну и ладно… В это же время радист кайзеровской эскадры, обнаружив на волне «Магдебурга» безумного русского, выдающего бредни о (как понял немного знавший русский язык радист) коньяке, размышлял: «Это ж надо — нажраться на боевом посту! Русские дикари, алкоголики!»

В эти же часы, вздымая буруны, к Оксхольму неслись на всех парах крейсеры «Богатырь» и «Паллада», также получившие радиограмму с маяка. Наутро 27-го числа командир «Магдебурга» зашел в радиорубку и устало произнес: «Прекращайте, Клопски, нас никто не слышит. Эвакуируйтесь на берег. За книги отвечаете головой!» — «Есть!» — маленький Клопски сверкнул пенсне и начал запихивать свинцовые книги под бушлат. Пятью минутами позже ему уже махали со шлюпки у борта — «Прыгай, прыгай!» И он прыгнул. С двадцатью килограммами свинца за пазухой. Прямо на дно… А ещё через десять минут «Паллада», вылетев из-за мыса, не снижая хода, влепила главным калибром прямо в корму «Магдебурга». Тут же прогремел страшный взрыв в носовой части. Еще через полчаса командир, ряд офицеров и матросов сдались, а еще через сутки водолаз с «Богатыря» набрел на труп Клопски, продолжавшего сверкать очками в луче фонаря водолаза… Линёв получил в подарок от командующего целый ящик — как оказалось — неплохого коньяка и честно в течении месяца радировал свои впечатления от него безнадежно трезвым наблюдателям маяка на Оксхольме. А они комментировали его комментарии… Корпус «Магдебурга» сегодня находится в 150 кабельтовых к востоку от острова, а корабельный паровой котел осенние штормы недавно прибили к берегу Осмуссаара.

Ну это все лирика, а теперь обратимся к реальным фактам. Так или иначе, «Магдебург» подал радиограмму с сигналом бедствия («Выскочил на мель. Курс 125 градусов», она была перехвачена и дешифрована нашими специалистами, и к немецкому крейсеру были направлены русские корабли.

Получив сообщение о «Магдебурге», командующий Балтийским флотом вице-адмирал Н.О. Эссен приказал направить к Оденсхольму два старых эсминца — «Рьяный» и «Лейтенант Бураков» — для выяснения обстановки. Также был передан приказ выдвинуться в район предполагаемой катастрофы с немецкого крейсера нашим крейсерам «Паллада» и «Богатырь». Но командирам наших эсминцев не сообщили, что к острову вышли крейсеры, а командиры крейсеров ничего не знали о выходе в район катастрофы «Магдебурга» русских эсминцев. Это чуть не привело к катастрофе. Подробнее об этих событиях мы расскажем далее, а сейчас рассмотрим, что предприняли немцы в связи с посадкой на мель «Магдебурга».

Сообщение о происшедших событиях с «Магдебургом» контр-адмирал Беринг получил в 01.03. Он тут же отдал приказ о направлении для оказания помощи гибнущему крейсеру эсминца V-26. Последний должен был попытаться стащить с камней «Магдебург», а если эта операция закончится неудачей, команда V-26 должна была принять на свой борт экипаж «Магдебурга». Эсминец добрался до места происшествия только утром. Попытки стащить крейсер с мели ни к чему не привели, поэтому командир «Магдебурга» капитан 1-го ранга Г.Г. фон Хабенихт решил взорвать корабль, но перед этим обстрелять маяк на Оденсхольме, а также строения наблюдательной станции.

Выстрелы немецких орудий помогли сориентироваться нашим эсминцам, которые до этого момента никак не могли обнаружить место катастрофы. Одновременно с эсминцами к месту пошли русские крейсеры и открыли огонь. Причем комендоры крейсеров стали вести огонь как по «Магдебургу», так и по эсминцам, которые были приняты за германские корабли. В свою очередь, командиры эсминцев решили, что перед ними крейсеры немцев, пошли в торпедную атаку, которая только чудом не привела к трагедии: торпеда, выпущенная «Лейтенантом Бураковым», прошла в нескольких метрах от «Богатыря», а снаряды с «Паллады» стали ложиться вокруг атакующего эсминца. Первыми ошибку обнаружили эсминцы и просигналили крейсерам, что они свои. Только после этого артиллерия крейсеров перенесла весь огонь на «Магдебург», часть экипажа которого еще до появления наших кораблей перебралась на борт V-26. Поначалу «Магдебург» энергично сопротивлялся, но, получив несколько попаданий из 152-мм орудий, которые вызвали серьезные потери, прекратил огонь. В 09.10 Хабенихт взорвал свой корабль. V-26 в это время уходил на предельной скорости. Полузатопленный «Магдебург» спустил флаг, остававшаяся на борту часть команды во главе с Хабенихтом сдалась в плен.

Русские моряки тщательно осмотрели корабль и обнаружили весьма ценные трофеи — кодовые (сигнальные) книги ВМС Германии, с помощью которых осуществлялась шифрованная связь на немецком флоте. Также были захвачены ряд других шифрдокументов и кодированные карты. Причем кодовые книги немцы успели выбросить за борт (они были в специальных свинцовых переплетах и быстро затонули), однако русские моряки сумели их достать.

Водолазы нашли на дне выброшенную немцами за борт шифровальную книгу с кодовыми таблицами. Благодаря этому секретный военно-морской код для связи центра с кораблями стал известен дешифровальщикам на флотах. Кроме того, оказалось, что этот же код использовался для шифрования телеграфной переписки между Берлином и германскими военно-морскими агентами за границей.

Для того чтобы скрыть факт захвата кодовых книг с «Магдебурга» от немцев, русские провели следующую операцию. Немцам через выявленную их агентуру дали знать, что командир «Магдебурга» фон Хабенихт в ходе боя был тяжело ранен и умирал в госпитале. В операции было решено использовать двойника командира немецкого крейсера. В Шлиссельбурге под охраной жил офицер русского флота И.И. Ренгартен. Он свободно говорил по-немецки и был внешне похож на Хабенихта. Как и рассчитывало русское командование Балтфлота, один из многочисленных немецких агентов узнал о месте нахождения «Хабенихта», и немцы сумели выйти с ним на связь. Это было сделано с помощью немецких газет, которые командир «Магдебурга» заказывал в шведском посольстве (русские, естественно, любезно предоставили ему такую возможность и при этом сообщили шведам, для кого предназначена пресса). Над буквами одной из статей Ренгартен обнаружил еле видные точки. Помеченные буквы складывались в следующий текст: «Где книги? Если уничтожили их, сообщите так: если утопили, попросите журнал “Иллюстрированные новости”, если сожгли, то “Шахматный журнал Кагана” — номер, соответствующий номеру котла на “Магдебурге”». Ренгартен заказал «Шахматный журнал Кагана» № 14. Именно в этом котле крейсера были сожжены фальшивые кодовые книги и подлинные обложки в свинцовом переплете. На следующий день после получения немцами этой информации к сидящему на камнях «Магдебургу» подошла подводная лодка, и высадившаяся на крейсер группа извлекла пепел от «сгоревших кодовых книг», остатки переплета и куски кожи от обложек. Естественно, русскому флоту была дана команда не мешать проведению этой операции. Так немцы убедились в том, что кодовые книги с «Магдебурга» уничтожены. Русским водолазам, обследовавшим «Магдебург», был объявлен выговор за неудовлетворительную работу, которая якобы не дала ничего ценного. Эта информация была на всякий случай сообщена командиру «Магдебурга» и части команды, попавшей в плен.

Важно отметить, что благодаря ряду оперативных мероприятий нашим морякам удалось убедить немцев, что экипаж «Магдебурга» успел уничтожить все шифрдокументы до захвата крейсера. Во избежание утечки информации плененных немецких моряков отправили в Хабаровск, при этом уже 14 сентября 1915 г. из Петрограда туда пошло шифрованное секретное телеграфное распоряжение «о недопущении под благовидным предлогом свидания с капитаном Хабенихтом и прочими “магдебургскими” пленными германских и австрийских сестер милосердия, командированных для осмотра лагерей военнопленных». Правда, по одной из версий один прокол чуть было не произошел. Дело в том, что немецким морякам разрешали переписку, вся она, разумеется, подвергалась особой цензуре в Морском Генеральном штабе, но Хабенихту удалось написать жене невидимыми чернилами на почтовой открытке о неудачной попытке побега, однако, к счастью для нас, о сигнальных книгах он ничего не сообщает, видимо, будучи уверен в их уничтожении.

Полученные материалы позволили читать шифрованную немецкую военно-морскую переписку в течение всей войны. Хотя справедливости ради необходимо отметить, что эпизодическое чтение немецких шифрованных радиограмм началось еще до начала боевых действий, однако материалы, полученные с «Магдебурга», придали этому процессу новый импульс. Работа радиоразведчиков и дешифровальщиков позволила нашему командованию получать важнейшую информацию.

При захвате крейсера в руки русских моряков попали ценнейшие документы по радиосвязи германского флота, которые значительно упростили обработку радиоразведывательных материалов (РРМ). Достоянием наших радиоразведчиков стали два экземпляра «Сигнальной книги германского флота» (Signalbuh Kaiserlishen Marine), секретные карты квадратов Балтийского моря (Quadratkarte) — это была секретная сетка квадратов, с помощью которой посредством наложения на карту района ТВД передавались сообщения о маневрах, совершаемых кораблями германского флота, с упоминанием номера того или иного квадрата, журналы семафорных и радиотелеграфных переговоров, шифры мирного времени и ряд других важных документов.

Следует отметить, что эти документы с «Магдебурга» были не первым немецким военно-морским криптографическим трофеем наших моряков. Еще до начала войны в штаб Балтийского флота был передан «Германский сигнальный код для кораблей разведочной службы, полученный по линии Особого делопроизводства (Тайной разведки. — Прим. авт.) МГШ». Ценные материалы передал завербованный нашими разведчиками чиновник немецкого Морского Генерального штаба, которому у нас был присвоен псевдоним «Альберт». В 1913 г. он передал нам сведения о состоянии немецкого флота, проводимых немцами маневрах, сигнальных книгах и массу другой ценной информации.

В короткий срок И.И. Ренгартен выполнил перевод этого документа, что позволило ему уже тогда составить определенные представления об особенностях организации радиосвязи и сигналопроизводства в германском флоте. Поэтому все «богатство» «Магдебурга», безусловно, попало в подготовленные руки. Ренгартен достаточно быстро разобрался во всех тонкостях действующей организации радиосвязи германских кораблей: в правилах радиообмена, системе радиопозывных, методике составления радиограмм.

«Сигнальная книга германского флота», имевшая регистрационный № 151, представляла собой трехбуквенный алфавитный словарный код. Для передачи особо важной информации радиограммы, составленные по «Сигнальной книге», дополнительно перешифровывались шифром простой замены и уже в таком виде передавались в эфир. В первые месяцы войны радиограммы без перешифровки составляли значительную часть германского радиообмена. Наличие в штабе флота «Сигнальной книги» позволило русскому командованию легко получить доступ к их содержанию. Разбор и обработку радиоразведывательных материалов, как правило, производил сам И.И. Ренгартен. Имеются сведения, что разбором перехваченных радиограмм, с учетом новизны и важности этого дела, интересовался и лично командующий флотом. В дневнике адмирала Н.О. Эссена имеется, например, такая запись за 6 ноября 1914 г.: «Разбирал германские телеграммы от 4 ноября и нашел одну незашифрованную, в которой указывалось на квадрат, в котором полудивизион особого назначения поставил мины заграждения (на параллели Мемеля) и было сочетание: “требуется немедленная помощь”. Из разобранных позывных: “Аугсбург” и “Фридрих Карл” — по-видимому, дело идет о последнем». (Спустя некоторое время были получены дополнительные сведения, подтвердившие гибель германского броненосного крейсера «Фридрих Карл» на указанном минном заграждении.)

Рассматривая в целом развитие радиоразведки на Балтийском флоте, необходимо признать, что все усилия в данной области были в этот период сосредоточены в штабе флота под общими руководством И.И. Ренгартена. К середине ноября он разработал «Правила донесений о радиотелеграфировании неприятеля» для береговых радио- и радиопеленгаторных станций. В документе, в частности, указывалось, что «все береговые радиостанции должны записывать принимаемые ими иностранные радио, как бы отрывочно они не принимались. Содержание таких радио должно быть через центральные станции представлено в штаб командующего флотом в возможно короткий срок». Результаты обработки РРМ, поступавших в штаб флота, И.И. Ренгартен обобщал в радиоразведывательных сводках, которые он составлял собственноручно примерно раз в две недели (в основном для внутреннего пользования).

Что же касается А.И. Непенина, то он еще 13 июля 1914 г. был назначен начальником обороны Приморского фронта морской крепости Императора Петра Великого (с оставлением в должности начальника службы связи). Сосредоточив все усилия на этом новом, ответственном направлении работы, он временно (до весны 1915 г.) отошел от руководства специальной деятельностью службы связи, поручив это своему помощнику капитану 2-го ранга М.П. Давыдову, которому приказом от 18 августа было предписано вступить в исполнение обязанностей.

Внимательное изучение черновых документов и рабочих тетрадей И.И. Ренгартена позволяет получить ряд важных дополнительных сведений о деятельности русской радиоразведки осенью 1914 г. Так, есть все основания утверждать, что уже в первых числах октября в штабе флота были найдены подходы к раскрытию действующих германских шифров, а во второй половине ноября полностью дешифрован общий шифр «гамма-альфа», введенный 7 октября 1914 г., что позволило успешно снять перешифровку и начать читать значительную часть шифрпереписки германского флота. Одновременно был раскрыт старый вариант этого шифра, действовавший до 7 октября 1914 г., благодаря чему были прочитаны также и многие ранее принятые радиограммы.

Захваченными на «Магдебурге» кодовыми книгами наши моряки поделились со своими союзниками — англичанами, с них были сняты копии и отправлены в Великобританию.

6 сентября 1914 г. глава английского Адмиралтейства У. Черчилль принял русского военно-морского агента капитана 1-го ранга Н.А. Волкова по просьбе последнего. Морской агент России получил из Петрограда сообщение с изложением случившегося и указание уведомить обо всем этом Адмиралтейство Великобритании. Русские считали, что этому ведомству следовало бы иметь книги, так как с помощыо данного шифра и кодовых книг (код с перешифровкой простой заменой) можно было дешифровать, по меньшей мере, отдельные части радиограмм германского флота. Кроме того, находка с «Магдебурга» была ценнейшим материалом для криптографической работы над дешифрованием других кодов с перешифровкой. Это была поразительная и неожиданная удача. Эта информация легла в основу успехов английской дешифровальной службы во время Первой мировой войны. Американский историк криптографии Д. Кан пишет, что эта операция «пожалуй, самая счастливая в истории криптоанализа».

А вот как оценивает захват немецких кодовых книг на «Магдебурге» в своих мемуарах сам У. Черчилль: «В начале сентября 1914 г. на Балтийском море был потоплен немецкий легкий крейсер “Магдебург”. Несколько часов спустя русские выловили из воды тело утонувшего немецкого младшего офицера. Окостеневшими руками мертвеца он прижимал к груди кодовые книги ВМС Германии, а также разбитые на мелкие квадраты карты Северного моря и Гельголандской бухты. 6 сентября ко мне с визитом прибыл русский военно-морской атташе. Из Петрограда он получил сообщение с изложением случившегося. Оно уведомляло, что с помощью кодовых книг русское Адмиралтейство в состоянии дешифровать по меньшей мере отдельные участки немецких военно-морских шифртелеграмм. Русские считали, что Адмиралтейству Англии, ведущей морской державы, следовало бы иметь эти книги и карты. И если бы мы прислали корабль, то русские офицеры, в ведении которых находились книги, доставили бы их в Англию. Мы незамедлительно отправили такой корабль, и октябрьским вечером принц Луи и я получили из рук наших верных союзников слегка попорченные морем бесценные документы».

Эта история широко освящена в литературе, здесь лишь отметим, что «магдебургские» трофеи серьезно помогли нашим криптоаналитикам в дешифровании немецкой военно-морской переписки. Также, как упоминалось выше, копии документов были направлены в Великобританию, и их ценность оценил первый лорд Адмиралтейства У. Черчилль.

Полученные из России материалы помогли английским криптоаналитикам из «Комнаты 40»[65] существенно продвинуться в дешифровании немецкой военно-морской, а затем и дипломатической переписки, что существенно повлияло на окончательный исход Первой мировой войны.

Эти криптографические материалы позволили англичанам читать секретную переписку немецкого военно-морского флота и одержать ряд крупных побед. Английские спецслужбы весьма эффективно использовали «магдебургский» подарок из России и собственные трофеи. Они не только дешифровывали шифрпереписку немецкого флота, но и организовывали отправление ложных радиограмм от имени германского командования. В частности, одна из таких радиограмм привела к крупной победе англичан на море: уничтожению 8 декабря 1914 г. немецкой эскадры под командованием адмирала Шпее, доставившей британскому флоту много неприятностей. Ложным приказом, переданным Шпее с использованием трофейных шифров, его эскадру заставили идти из чилийского порта Вальпараисо к Фолклендским островам, где их ожидали английские военные корабли. Бой закончился разгромом германской эскадры. Немцы потеряли потопленными четыре крейсера и два вспомогательных судна. В дальнейшем подобные операции проводились как против сил германского флота, так и против воздушных сил (дирижабли типа «Цеппелин»).

Но самое главное, англичане выяснили, что немецкие дипломатические коды созданы на основе военно-морских. Благодаря их дешифрованию британцы добились серьезных успехов в области дипломатии в борьбе за влияние на нейтральные страны, в частности Аргентину.

Главным же успехом англичан на «дипломатическом фронте» стало дешифрование телеграммы министра иностранных дел Германии А. Циммермана послу Германии в Мексике. 16 января 1917 г. англичане перехватили телеграмму министра иностранных Германии А. Циммермана немецкому послу в Мексике. Циммерман предлагал предложить президенту Мексики напасть на США, обещая помощь оружием и деньгами. Америка тогда занимала нейтральную позицию, но сочувствовала Антанте. По мнению немецкого министра, война с Мексикой должна была отвлечь США от европейских дел. Между тем широкие слои американского общества поддерживали идею нейтралитета и невмешательства в войну. Англичане опубликовали в американских газетах телеграмму Циммермана, американцы были возмущены, и настроения круто изменились. В апреле 1917 г. США вступили в войну на стороне Антанты, что резко изменило баланс сил в ее пользу. На территорию Франции были переброшены экспедиционные силы численностью более 175 тыс. человек во главе с генералом Д. Першингом. В составе этого соединения находилось подразделение связи, руководимое генералом Э. Расселом. В задачи этого подразделения входила организация надежной и безопасной связи, разработка и рассылка кодовых книг и шифрдокументов, руководство подразделениями радиоразведки, перехват и дешифрование.

В течение войны русские и английские криптоаналитики обменивались результатами работы над дешифрованием вновь вводимых шифров немецких моряков и устроили своеобразное соревнование: кто первый вскроет новый немецкий ключ. Достигнутые результаты по надежно зашифрованным каналам связи немедленно сообщались другой стороне. Оперативному обмену информацией с англичанами способствовало наличие подводного кабеля, соединявшего российский Александровск-на-Мурмане и шотландский мыс Петерхэд. Этот кабель был проложен в самом начале войны. Балтийские радиоразведчики также наладили и в течение всей войны поддерживали тесный и весьма плодотворный контакт со своими английскими коллегами, обмениваясь самой конфиденциальной информацией по вопросам радиоразведки и криптоанализа.

После окончания Первой мировой войны, видимо, не веря в возрождение немецкой военной мощи, англичане открыто заявили о чтении немецкой военно-морской шифрпереписки. Сведения об этом были изложены в изданной Адмиралтейством официальной истории действий английского флота во время Первой мировой войны, а также в упомянутых выше мемуарах У. Черчилля.

Ознакомившись с этой информацией, немцы испытали состояние шока, но вынуждены были признать информационное поражение. Так, в издании германского Адмиралтейства о морских сражениях Первой мировой войны прямо указывается следующее: «Если в начале войны могли быть некоторые сомнения в том, что в руках Британского Адмиралтейства были совершенно секретные германские шифры, то в настоящее время известно, что таковые были сообщены Адмиралтейству из Петербурга после того, как легкий крейсер “Магдебург” выбросился на русское побережье у Оденсхольма 26-го августа 1914 г. Все секретные материалы с этого корабля были выброшены за борт, чтобы они не попали в руки противника. Русским же удалось их выловить и сообщить всем своим союзникам».

Но еще интереснее, что командующий злополучным походом немецкий контр-адмирал Беринг «в докладе командованию отметил, что, принимая все обстоятельства, следует считаться с возможностью попадания сигнальной книги в руки русских». Но немецкое командование не обратило внимания на мнение адмирала.

Казалось бы, все, но история сделала интересный кульбит. Узнав о чтении своих криптограмм, жаждавшие реванша немецкие военные стали искать надежный способ шифрования для будущей войны. И, по их мнению, он был найден, их выбором стала знаменитая «Энигма», с 1926 г. ставшая основным шифратором немецких вооруженных сил. Как известно, она была вскрыта польскими специалистами, а позже читалась англичанами на протяжении всей Второй мировой войны. Это позволило английскому командованию получать ценнейшую информацию и одержать ряд побед над немцами в Африке и «битве за Атлантику» (проводка конвоев из США в Англию) и ряде других операций на Западном фронте, благодаря советской разведке информация, получаемая англичанами, была доступна нашему руководству, что, разумеется, принесло определенную пользу. Таким образом, трофеи с «Магдебурга» косвенно привели к созданию, пожалуй, самого знаменитого в истории шифратора, но знаменитого с плохой стороны. Чтение «Энигмы» союзниками позволило приблизить победу над Германией, хотя, конечно, главная роль в разгроме фашисткой Германии принадлежит вооруженным силам СССР. Кстати, большой вклад в этот успех внесла наша криптографическая служба. Создатели шифров и шифровальщики сумели обеспечить секретность на наших линиях связи, а криптоаналитики, вскрыв множество шифров Германии и ее союзников, обеспечили руководство страны и армии ценнейшей информацией, которая помогла выиграть не одно сражение.

В октябре 1914 г. нашей радиоразведке удалось вскрыть один из германских морских шифров и благодаря этому установить весьма точно район патрулирования вражеских подводных лодок в Балтийском море, время, в течение которого немцы находились на позиции, а также дни смены дежуривших в этом районе германских субмарин. В ноябре 1914 г., когда наш Балтийский флот перешел к активным боевым действиям в южной части Балтийского моря, наши радиоразведчики и дешифровальщики стали регулярно составлять обобщенные донесения для командования флота. Эта работа продолжилась и в дальнейшем.

Кстати, основным немецким морским шифром того времени был трехбуквенный код с перешифровкой. Этот шифр был быстро вскрыт нашими криптоаналитиками, впоследствии они также вскрывали новые ключи, вводимые немцами, что позволяло читать германскую шифрпереписку.

Н.С. Кирмель

Бдительность подданных Российской империи и борьба со шпионажем в Первую мировую войну

В годы Первой мировой войны основная задача политической и военной контрразведки оставалась прежней — защита государственного строя, борьба с политическими противниками и противодействие военному шпионажу, но вместе с тем у нее появились и новые стороны. Об одной из них и пойдет речь в этом очерке.

Практически сразу после начала войны органам безопасности пришлось столкнуться с многочисленными доносами. Бдительные подданые Российской империи обвиняли иностранцев в военном шпионаже, ведении антирусской пропаганды, подозрительном поведении и т. д. По каждому такому сообщению велась тщательная проверка, отнимавшая много времени и сил у сотрудников спецслужб.

«В самые первые дни войны в мой кабинет позвонил человек в состоянии крайнего возбуждения и сообщил, что слышал доносящийся из соседней квартиры стук пишущей машинки и голоса членов “секретной организации”; он был уверен, что обнаружил “шпионское гнездо”, — вспоминал директор Департамента полиции А.Т. Васильев. — Несмотря на то что я с самого начала с сомнением относился к таким рассказчикам, моей обязанностью было провести расследование этого дела. В результате оказалось, что “секретная организация” состояла из нескольких друзей обер-секретаря Сената, что же касается пишущей машинки, то, видимо, чрезмерно подозрительный подданный просто придумал ее, так как ни в одной квартире во всем доме ее обнаружить не удалось»[66].

Поиск внутреннего врага усилился осенью 1914 г. с началом первых военных неудач русских войск, которые связывали с происками германской агентуры. Высшее армейское командование собственные просчеты и некомпетентность свалило на «распоясавшихся» германских шпионов, которые действовали как на фронте, так и в тылу. Однако подданным Российской империи было невдомек, что многие русские военные секреты становились известны австрийцам и немцам благодаря отнюдь не людям (агентам), а техническим средствам (радио). Русские генералы, вместо того чтобы принять должные меры по защите военных секретов, свалили вину за свою безалаберность на австрийскую и германскую агентуру. Так, видимо, было проще объяснить обществу причины неудач и просчетов: во всем виноват коварный враг, опутавший всю страну шпионскими сетями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, поверив властям, люди более интенсивно стали строчить доносы в жандармерию и полицию. При этом часть подданых, «проявив смекалку», путем доносительства стала сводить старые счеты или убирать конкурентов. Примеров тому в истории Первой мировой войны сохранилось множество. Приведем лишь несколько случаев.

21 августа 1914 г. в 9-м делопроизводстве Департамента полиции было зарегистрировано письмо на имя министра внутренних дел за подписью «Воронежские граждане». Крестьянин С.М. Слюсарев бездоказательно обвинял австрийца иудейского вероисповедания Л. Коблера в шпионаже, а местную власть — в покровительстве его преступной деятельности.

В мирное время Л. Коблер вел крупную торговлю яйцами, преимущественно отправляя их за границу. Однако с началом войны экспорт приостановился, и австриец понес убытки. Чтобы сохранить бизнес, он переориентировал торговлю на внутренний рынок. Примененная им правильная нормировка цен создала серьезную конкуренцию более мелким торговцам и перекупщикам, которые начали писать на него доносы. В письмах исполняющему обязанности губернатора Г.Б. Петкевичу «доброжелатели» изображали Л. Коблера ярым немецким патриотом, настроенным враждебно ко всему русскому. Тем самым репутация австрийца была подорвана.

И. о. губернатора, видимо, не устоял перед напором общественного мнения, признал дальнейшее пребывание предпринимателя в Воронежской губернии нежелательным и распорядился выслать его в Вятскую губернию[67].

По всей видимости, Л. Коблер в мирное время зарекомендовал себя надежным партнером, честным предпринимателем, благонадежным иностранцем, поскольку против этой меры с ходатайством перед губернатором выступили ряд видных общественных деятелей, полицмейстер и даже начальник местного губернского жандармского управления.

Судя по изученным документам, поступок начальника Воронежского ГЖУ, не поддавшегося стадному чувству преследования всех без разбора лиц, носивших немецкую фамилию, являлся редкостью, исключением из правил.

Ради объективности следует отметить, что не все жандармы смогли устоять перед искушением шпиономании. Как верно подметил историк А.В. Седунов, провинциальному жандарму нередко было трудно «удержаться от соблазна сфабриковать на основе доносов “шпионское дело” и тем отличиться в глазах начальства»[68].

Иногда интересы доносчиков и жандармов совпадали. Вот характерный тому пример. 18 ноября 1914 г. помощник начальника Иркутского ГЖУ в Читинском уезде ротмистр В.А. Булахов получил анонимное письмо якобы от негласного источника, в котором указывалось на существование в Иркутском и Омском военных округах целой сети германского шпионажа, назывались фамилии агентов — А. Мюллер, Штиглиц и др.

Вопреки изданному 18 сентября 1911 г. Департаментом полиции по соглашению с Главным управлением Генерального штаба циркуляру, ротмистр В.А. Булахов не передал анонимное письмо для разработки в КРО штаба Иркутского военного округа, а по собственной инициативе арестовал А. Мюллера, произвел обыск в его квартире и конторе, не давший никаких результатов.

На другой день после обыска В.А. Булахов получил второе анонимное письмо, в котором сообщалось, что автору известны печальные результаты обыска. Тем не менее аноним настаивал на причастности А. Мюллера к шпионажу и просил допросить еще 9 человек, которые, по его мнению, могут подтвердить изложенные в письмах сведения. Однако допрошенные лица категорически заявили, что ничего не знают ни о сети германского шпионажа, ни о причастности к ним А. Мюллера.

О результатах ареста и допросов начальник Иркутского ГЖУ 27 ноября 1914 г. проинформировал штаб Иркутского военного округа. Для изучения ситуации на месте в Читу был направлен начальник контрразведывательного отделения ротмистр Н.П. Попов. По возвращении из командировки в рапорте руководству он изложил следующее. Арестованный в Чите германский подданный А. Мюллер — пайщик «Сибирского торгового товарищества» — был взят в оперативную разработку Иркутским КРО еще в августе 1914 г., поскольку привлек к себе внимание своими возмутительными отзывами о России и русских, а также критическим отношением к официальным сообщениям о русских победах. Однако установленным за ним негласным и наружным наблюдением в течение 2,5 месяца не было добыто никаких данных, подтверждающих причастность А. Мюллера к шпионажу. Если бы ротмистр В.А. Булахов не стремился единолично выслужиться перед начальством, а выполнил предписание циркуляра Департамента полиции — сообщил военным контрразведчикам об анонимном письме, то избежал бы досадного профессионального прокола. (По версии, изложенной историком Н.В. Грековым, о добытых от агентуры сведениях В.А. Булахов «доложил директору Департамента полиции»[69]. Нам кажется маловероятным, чтобы ротмистр посмел доложить о них в обход своего непосредственного руководителя — начальника Иркутского ГЖУ.) Действуя поспешно, он дезинформировал назначенного 17 ноября 1914 г. начальником управления полковника Н.И. Балабина: анонимный донос выдал за секретное донесение агента.

Как следует из рапорта ротмистра Н.П. Попова, автором анонимного письма оказался латыш Р.К. Кюнс, враждебно относившийся к А. Мюллеру. Из чувства мести он выставил пайщика «Сибирского торгового товарищества» и его клиентов германскими шпионами. Начальник КРО посчитал, что заботы этого германского подданного о пленных соотечественниках не могли служить доказательством его причастности к шпионажу[70]. В данном случае, что называется, справедливость восторжествовала.

Чтобы попасть под подозрение патриотически настроенных подданых, достаточно было заговорить на немецком языке, отправить на нем письмо, телеграмму или открытку, проявлять интерес к воинским частям и т. д.

Уличить в шпионаже подозрительных незнакомцев пытались многие. Например, жительница смоленского пригорода Лестровка М.А. Титова 16 августа 1915 г. задержала супружескую пару возле артиллерийских складов. Ей показалось подозрительным, что мужчина разговаривает по-немецки, а женщина что-то записывает в книжку. Из их разговора Титова поняла только фразу: «…Витебское шоссе…». Бдительная женщина собрала людей и отвела незнакомцев к приставу 3-й полицейской части. Ими оказались беженцы из Риги супруги Степановы, знакомившиеся с окрестностями Смоленска. В доме, где остановились Степановы, жандармский ротмистр Доброхотов провел обыск, но кроме паспортов, семейных фотографий, писем и памятной книжки ничего не нашел. На этом инцидент был исчерпан[71].

Для того времени нет ничего необычного в действиях караула, задержавшего на пристани р. Камы пассажира парохода, фотографировавшего мосты, расспрашивавшего солдат о дислокации воинских частей, беседовавшего с немцами по-немецки, а также его спутников. Ими оказались барон Ф. Ропп с дочерью Маргаритой, мещанка А. Бакум, М. Савостин, крестьянка А. Моченкова, скульптор И. Гинсбург. Поскольку при бароне были обнаружены карты передвижения войск с пометками, то его вместе с дочерью арестовали, а остальных отпустили под подписку о невыезде.

22 июня 1916 г. материалы дела передали в прокуратуру Пермского окружного суда, который направил их судебному следователю Казанского окружного суда Шулинскому. По постановлению Пермского губернатора от 23 июня Ф. Ропп был арестован на шесть недель за разговор на немецком языке, а его дочь освобождена. Однако по ходатайству бывшего товарища министра внутренних дел А.В. Степанова 17 июля барона освободили из-под стражи[72].

Хотя доносы в основной своей массе являлись недостоверным источником информации, выводившим органы дознания, образно говоря, на ложный след, тем не менее спецслужбы не оставляли без внимания подобного рода заявления. «Не пренебрегайте ни одним из этих (Ложных. — Прим. авт.) сообщений, — рекомендовал в своей книге американский офицер Ч. Россель. — Ваша подготовка поможет вам быстро разобраться в том, ведут ли полученные сведения по ложному следу или нет. Возможно, что вы пойдете по двадцати следам и выясните, что девятнадцать из них ложные, но последний может привести вас к подлинному разведчику»[73].

Американец в чем-то оказался прав. Патриотически настроенные, бдительные подданные Российской империи иногда помогали выявлять и обезвреживать настоящих шпионов. Вот тому пример. В августе 1914 г. крестьянин Державинской волости Лаишевского уезда Ф.Т. Богаткин недалеко от места дислокации воинских частей, предназначенных к отправке на фронт, задержал подозрительного человека, который выпытывал у военных чинов сведения о количестве воинских частей и их передвижениях. В полиции была установлена личность задержанного. Им оказался отставной штабс-капитан Киндельский. При досмотре в присутствии понятых его личных вещей полицейские обнаружили блокнот с зашифрованными записями. Материалы следствия, проведенного помощником начальника Казанского ГЖУ подполковником Н.Н. Субботиным, дали основание предъявить Киндельскому обвинение в шпионаже. Ф.Т. Богаткин был представлен к награде[74].

История оставила нам еще примеры разумного проявления инициативы со стороны военных чинов в деле разоблачения немецких шпионов. Один из них описывает в своей книге генерал-майор Н.С. Батюшин: «Не меньший интерес представляло собой шпионское дело германской службы поручика Д. в смысле разумного отношения к исполнению своего долга подполковника железнодорожных войск С. Ему показалось подозрительным поведение ехавшего вместе с ним на пароходе поручика Д., и он решил присмотреть за ним, а затем и сообщить об этом жандармским властям, когда пришлось с ним расстаться. В пути поручик Д. многое из виденного заносил в дневник и снял фотографическим аппаратом Сызранский мост. Приехав из Царицына в Крым, поручик Д. должен был затем возвращаться домой через пограничную станцию Александрово, лежавшую в районе Варшавского военного округа, где и был распоряжением этого штаба арестован.

Из отобранного у него дневника было видно, что поручик Д. изучал у себя дома русский язык, готовясь быть военным переводчиком, и для практики отправился в Россию. Он побывал у своего соотечественника, который благодаря женитьбе на русской помещице стал помещиком Казанской губернии. Видел маневры в районе Казани с наводкой моста через Волгу, очень интересовался Сарепской немецкой колонией на Волге и пр. Поручик Д. был приговорен к двум, кажется, годам в арестантские отделения, но вскоре был обменен на осужденного германским судом за шпионство капитана нашей артиллерии К.»[75].

Генерал Н.С. Батюшин справедливо полагал, что обнаружение ничем не выделявшегося из окружающей среды шпиона — дело нелегкое «…и возможно лишь при широком содействии не только осведомленных в этом деле правительственных органов, но главным образом всех слоев населения, разумно воспитанных в целях сохранения военных тайн государства…»[76].

На проблему взаимодействия органов безопасности с населением обращали внимание директор ДП Р.Г. Моллов и командующий Минским военным округом на ТВД генерал от кавалерии барон Е.А. Рауш фон Траубенберг. Последний рекомендовал губернаторам привлекать к борьбе с неприятельской разведкой «все благожелательное население», а также военные контрразведчики Временного правительства[77]. Но, по всей видимости, дальше благих пожеланий у них дело не пошло.

Вместе с тем хотелось бы отметить, что на волне доносительства у жандармов расширились возможности для вербовки новых агентов. Некто И. Данилов следующим образом объяснял причины своего сотрудничества с органами безопасности: «Желал послужить родине, так как сыновья участвовали в войне и пролили кровь за отечество, и по убеждению жандармского чиновника взялся тайно следить за многочисленной немецкой колонией»[78].

Доносительство, как одно из явлений Первой мировой войны, следует рассматривать объективно и непредвзято, видеть в нем как негативные, так и позитивные последствия. С одной стороны, следует признать, что размеры австрийского и германского военного шпионажа в тыловых губерниях европейской части были явно преувеличены, от доносов пострадало много ни в чем не повинных людей, выселенных в другие регионы страны.

Однако доносительство, на наш взгляд, имело и некоторые положительные стороны. Во-первых, мы не исключаем, что среди высланных вглубь страны лиц оказались настоящие агенты противника, которые тем самым были лишены возможности выполнять разведывательные задания. Во-вторых, шпиономания, развернутая, по определению руководителя германской разведывательной службы В. Николаи, «в таком полицейском государстве, как Россия»[79]. вынудила агентуру противника снизить активность по сбору как военной, так и экономической информации.

Вальтер Николаи

На переломе эпох

О.И. Капчинский

ВЧК в первый год существования: структура центрального аппарата

Организационная структура главного карательного органа большевистской диктатуры была адекватной его основным задачам и месту в системе государственного аппарата новой власти. Изменение структуры ВЧК и ее численности происходило в зависимости от выполнения возложенных на нее задач, текущего политического момента, линии большевистского руководства и других факторов.

Пеpвоначально в задачи ВЧK входило пpесечение и ликвидация контppеволюции и саботажа на теppитоpии стpаны, пpедание суду pевтpибуналов саботажников и контppеволюционеpов, а также выpаботка меp по боpьбе с ними. Ей поначалу было pазpешено вести только пpедваpительное pасследование. Начавшееся 18 февраля 1918 г. немецкое наступление на Петроград создало чрезвычайную военную ситуацию. 21 февраля Совнарком утвердил декрет-воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», на основании которого «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы» должны были расстреливаться на месте. После его выхода чекисты стали выносить приговоры вплоть до расстрела. В дальнейшем полномочия ВЧК возрастали.

Пpедседателем ВЧK по постановлению Совета народных комиссаров (СНК) от 7 (20) 1917 г. был утвеpжден Ф.Э. Дзержинский, который являлся не только членом коллегии НКВД, но и членом ЦК РСДРП(б) и Президиума Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК). Согласно этому же постановлению был объявлен следующий состав ВЧK, как отмечалось, еще не полный: И.K. Ксенофонтов, H.А. Жиделев, В.K. Авеpин, K.А. Петеpсон, Я.Х. Петеpс, Д.Г. Евсеев, В.А. Тpифонов, Ф.Э. Дзеpжинский, Г.К. Орджоникидзе, В.Н. Васильевский — фамилии двух последних были указаны в протоколе СНК под знаком вопроса. Но если Орджоникидзе присутствовал на первом заседании ВЧК и пробыл в ее составе около двух дней, то назначение Васильевского вообще не состоялось, и в ВЧК он ни дня не работал вопреки встречающемуся иногда в литературе утверждению[80]. Одновременно с Орджоникидзе ВЧК покинул и Петерсон.

На второй день существования Комиссии в нее были введены В.Р. Менжинский, который должен был отвечать за борьбу с саботажем чиновников бывшего министерства финансов и банковских служащих, А.П. Смиpнов, В.В. Яковлев (К.А. Мячин)[81]. Нужно сказать, что Смирнов, приехавший в Петроград из Богородска Московской губернии, откуда был избран делегатом Учредительного собрания, в ВЧК не задержался, пробыв всего лишь два дня, а 11 (23) декабря был назначен в Коллегию НКВД[82].

Пятеро из вышеупомянутых лиц (Дзержинский, Петерс, Евсеев, Трифонов и Петерсон) ранее являлись членами Петроградского военно-революционного комитета (ВРК). Так, Евсеев заведовал в нем продовольственным отделом, а Трифонов являлся членом Бюро Центральной красногвардейской регистратуры. Hа заседании членов ВЧK 8 (21) декабpя был избpан Пpезидиум в составе пяти человек: Дзеpжинский — пpедседатель, Жиделев и Яковлев — заместители пpедседателя, Петеpс и Kсенофонтов — секретари ВЧК[83]. Некоторые из членов ВЧК одновременно находились на ответственной работе в других учреждениях: Яковлев был комиссаром телефонных и телеграфных станций Петрограда, Менжинский — исполняющим обязанности замнаркома финансов, Трифонов — начальником отдела Главного штаба Красной гвардии. Это обстоятельство привело к тому, что уже в первые дни состав ВЧК сменился более чем наполовину. К 11 (24) декабря из старого состава остались только Дзержинский, Евсеев (вместо Жиделева, назначенного секретарем Коллегии НКВД, ставшим зампредом), Яковлев, Ксенофонтов, Петерс и Аверин, вошли вновь В.В. Фомин, И.И. Ильин, Ф.П. Другов, С. П. Чернов и С.Е. Щукин, а к 25 декабря (7 января) убывшего в Екатеринослав для руководства Военно-революционным штабом по борьбе с Центральной радой Аверина сменил в составе членов ВЧК И.Н. Полукаров, назначенный секретарем Комиссии[84]. Яковлев выбыл из состава ВЧК в середине января 1918 г., получив назначение военкомом на Урал. На посту зампреда его сменил В.А. Александрович (П.А. Дмитриевский). Интересно, что если одним из секретарей на протяжении 1918 г. неизменно являлся И.К. Ксенофонтов, вторым в течение нескольких месяцев — И.И. Ильин, то третий регулярно менялся, пока должность сия не была упразднена: в январе 1918 г. Полукарова примерно на две недели сменил В.Д. Волков, затем с конца января до середины февраля секретарствовал Ф.Я. Гжельщак[85].

Согласно представленному 7 (20) января 1918 г. Дзержинским в Совнарком списку, членов ВЧК в это время было двенадцать: Дзержинский, Ксенофонтов, Петерс, Яковлев, Евсеев, Полукаров, Другов, Ильин, Фомин, Чернов, Щукин, Менжинский, из которых семь — Яковлев, Полукаров, Другов, Ильин, Фомин, Чернов, Щукин — не были утверждены Совнаркомом[86]. Таким, образом, уже тогда начала складываться практика необязательности прохождения назначения высших чекистских руководителей через главный распорядительный орган советской власти.

Пеpвоначально аппаpат ВЧK состоял из тpех основных отделов: инфоpмационного (сбоp политической информации) — руководитель и организатор Евсеев, затем в помощь по организации ему направили Щукина), оpганизационного (связь с Советами и другими революционными организациями) и отдела по боpьбе с контppеволюцией и саботажем, организацией которого занимался Трифонов, но по его выбытии возглавил Щукин. 11 (24) декабpя 1917 г. был создан отдел по боpьбе со спекуляцией[87], который возглавил бывший помощник начальника отдела вооружений ПВРК В.В. Фомин. В те же дни были созданы хозяйственная часть во главе с бывшими председателем комиссии по реквизиции помещений ВРК И.И. Ильиным и работником ВРК А.А. Минейко и казначейство (заведующий Петерс). Последнему вместе с Авериным было поручено формировать орготдел (до этого Менжинскому как финансисту было поручено изыскать для него средства). Кроме того, Яковлеву и Ильину было поручено организовать Бюро печати, занимающееся борьбой с «контрреволюционной» прессой. Это бюро позже вошло в состав информационного отдела. Наконец, 18 (31) декабря, когда для Комиссии было решено подыскать три легковых автомобиля и грузовик, заведующим формирующегося автохозяйства было решено назначить Антонова[88].

Серьезные изменения оргструктуры ВЧК пришлись на начало 1918 г. В начале января была введена должность коменданта, которым вскоре назначили (с введением в члены ВЧК) бывшего секретаря ВРК Ф.П. Другова (до него комендантами по несколько дней успели побывать некие Арефьев (арестованный позднее за пьянство и должностное преступление) и Малиновский)[89].

В конце января в отделе по борьбе с контрреволюцией был создан банковский подотдел, занимающийся борьбой с саботажем банковских служащих. Его возглавил бывший комиссар одного из крупных петроградских банков Г.Г. Делафар (Де Лафар, Лафар). Этот подотдел, по сути, состоял из него и Н.Е. Гальперштейна, которых ВЧК уполномочивал для работы по банковским делам[90].

24 февраля коменданту ВЧК Другову было поручено организовать разведку[91]. Данное отделение направляло деятельность бойцов отряда разведчиков, бывших красногвардейцев, проводящих наружное наблюдение и участвующих в арестах, засадах, облавах и обысках.

Новый этап в организационном строительстве ВЧК начался в марте 1918 г. после переезда в Москву. В изданном в 1922 г. «Орготчете» ВЧК были приведены обстоятельства, при которых произошли изменения в чекистской структуре. «Образование местных чрезв. комиссий, — говорилось в “Орготчете”, — заставляет сделать коренное изменение в аппарате ВЧК. Нужен новый отдел, который взял бы на себя руководство над провинциальными комиссиями. Но к этому времени увеличилась работа ВЧК и на месте, создался уже довольно сильный аппарат, насчитывающий 120 чел. служащих. Уже нельзя было кассу Комиссии носить в кармане, а с плохим продовольственным состоянием страны необходимо было взять на себя и заботу о материальных нуждах служащих». Кроме того, как отмечалось в «Отчете», местные операции развивались так успешно, что накопилось масса конфискованного имущества и вещей арестованных. Разрослось и число арестованных. К тому же теперь ВЧК дела разбирала не только в порядке предварительного следствия, но доводила их до конца и сама приводила в исполнение[92].

После переезда ВЧК в Москву в середине марта 1918 г. возник вопрос о ее слиянии с созданной за неделю до этого комиссией по борьбе с контрреволюцией при Президиуме Моссовета. 19 марта 1918 г. ВЧК, а затем 22 марта 1918 г. Совнарком Москвы и области приняли постановление о таком слиянии[93]. На ВЧК теперь возлагалась ответственность не только перед центральным, но и перед столичным Совнаркомом, и она должна была делать доклады Моссовету. Председатель московской комиссии В.П. Янушевский и ее члены В.В. Артишевский и Д.А. Магеровский были введены в состав членов ВЧК: первые двое — в качестве представителей Моссовета, а третий — Совнаркома Москвы и области. Однако вскоре Магеровский заявил о своей отставке. 25 марта 1918 г. Малый Совнарком Москвы и области постановил отклонить его просьбу до подыскания ему заместителя. На следующий день Малый Совнарком поручил его ответственному работнику В.Н. Яковлевой переговорить с членом Президиума Моссовета И.С. Кизильштейном о вхождении в ВЧК, и 2 апреля последний и Дзержинский были уполномочены вместо Магеровского представлять Московский Совнарком в чекистском ведомстве[94]. На следующий день Янушевский и Артишевский заявили о своей отставке, но Малый Совнарком не нашел достаточных оснований для их отозвания из ВЧК. Вновь с просьбой об отставке Янушевский и Артишевский обратились 10 мая 1918 г.

На этот раз свое требование они мотивировали прекращением членства в Исполкоме Моссовета и, соответственно, неясностью их статуса в чекистском ведомстве. Однако их обращение осталось без ответа, и они остались работать в ВЧК: Янушевский — в качестве заведующего бюро разведки отдела по борьбе с контрреволюцией, а Артишевский — его заместителя. После ухода в июне 1918 г. из ВЧК Кизильштейна в нее не входили представители столичных органов, что подчеркивало ее статус в первую очередь как центрального учреждения, подотчетного лишь Совнаркому РСФСР и ЦК РКП(б).

17 марта 1918 г. одновременно с принятием Магеровского, Янушевского и Артишевского в ВЧК было решено ввести в ее состав и тесно сотрудничавшего с ней в Петрограде В.Л. Панюшкина — командира 1-го Социалистического отряда при ВЦИК, в функции которого, помимо борьбы с контрреволюцией, входила и охрана правительственных учреждений. Некоторое время Панюшкин даже временно исполнял обязанности зампреда ВЧК. Однако 3 апреля 1918 г. ВЧК, заслушав его доклад «О развитии контрреволюционного движения в Туле и Тульской губ. и, главным образом, в Новосильском уезде, что объясняется значительностью крупно-поместных владений и экономий (Панюшкин до революции работал в этих местах. — Прим. авт.)», постановили командировать его туда со 100 людьми из его отряда[95].

Еще одним важным изменением, связанным с переездом в Москву, стала реорганизация комендатуры. Функция коменданта, говорилось в решении ВЧК, состоит в охране здания ВЧК и арестованных и конвоировании их в места заключения. Над всеми помещениями ВЧК был назначен комендантом начальник отряда разведчиков Л.М. Заковский (Г.Э. Штубис), которому подчинялись коменданты всех чекистских зданий и от него, как старшего коменданта, получали все распоряжения. Другов остался только руководителем разведки ВЧК, однако 18 марта ВЧК постановила организовать аналогичное подразделение при каждом ведущем отделе, хотя и центральная разведка еще некоторое время существовала. Произошли некоторые изменения и в организации автомобильной связи, начальником отдела которой 18 марта 1918 г. назначили Н.И. Якушенко. Отныне все пропуска на автомобили для оперативных и прочих целей должен был выдавать дежурный секретарь, а для председателя в экстренных случаях выделялся особый автомобиль[96].

К началу мая 1918 г. «линейными» подразделениями ВЧК, то есть отвечающими за направления чекистской работы, являлись отделы по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, должностными преступлениями и Информационный. На 1-й Всероссийской конференции ЧК 13 июня было принято «Положение об отделе по борьбе с контрреволюцией». Основной частью отдела было Секретное отделение, ведущее борьбу с контрреволюционными организациями, политическими партиями, не стоящими на советской платформе, а также осуществляющее наблюдение за армией. Помимо заведующего в состав учрежденного Президиума отдела должны были входить секретарь, которому подчинялся заведующий оперативной частью, и канцелярия, заведующие секретным отделением, внешним наблюдением и наблюдением за армией. Через президиум осуществлялся прием сотрудников[97].

К осени 1918 г. отдел по борьбе с контрреволюцией стал основной структурой в системе чекистского ведомства. Возглавлялся он после ухода из ВЧК в конце февраля 1918 г. Щукина последовательно Полукаровым, М.Я. Лацисом (с 20 мая 1918 г.) и Н.А. Скрыпником (с 16 июля 1918 г.). Заместителями заведующего осенью 1918 г. были Я.Я. Закис, В.Н. Яковлева, которую в начале октября сменили В.В. Липшиц и В.П. Янушевский. На конец сентября, помимо Следственной части, возглавляемой Закисом, и секретного (политического) отделения, которым заведовал А.М. Трепалов, он включал военное отделение, занимающееся военной контрразведкой (заведующий В.П. Янушевский), бюро печати, ведущее борьбу с антисоветской прессой, регистрационное бюро, проводившее оперативный учет и содержавшее архив отдела, возглавляемое бывшим зампредом ВЧК Евсеевым, бюро фотографии (заведующий К.И. Яункалн), а также отделение хранилищ (бывший самостоятельный отдел), предназначенное для хранения конфискованных и реквизированных вещей. Сотрудники контрреволюционного отдела вели следствие, проводили аресты, обыски, занимались наружным наблюдением и агентурной деятельностью[98]. Таким образом, отдел совмещал в себе множество самых разных направлений деятельности, что делало его крайне гипертрофированным образованием.

В отличие от отдела по борьбе с контрреволюцией, структура отдела по борьбе со спекуляцией в силу значительно меньшего количества стоящих перед ним задач была более упрощенной и состояла из следственной и секретной (оперативная работа) частей. Вплоть до своего расформирования в начале декабря 1918 г. структура отдела по борьбе со спекуляцией оставалась практически без изменений. На 25 сентября 1918 г. она была следующей: заведующий (В.В. Фомин), заместитель заведующего (Ф.И. Слюсаренко), секретарь (Н.М. Лазарев), следственная часть (возможно, Х.В. Пинес), секретная часть (А.Я. Спрадзе)[99].

Весной 1918 г. определилось еще одно важное направление чекистской деятельности — борьба с должностными преступлениями, включающими уже не только саботаж дореволюционных служащих, но и различные служебные злоупотребления работников госучреждений и предприятий. 20 марта 1918 г. был создан Отдел по борьбе с преступлениями по должности. Это подразделение, которое поначалу возглавлял зампред ВЧК В.А. Александрович, с апреля 1918 г. — М.Н. Гуркин, с середины июня 1918 г. — А.И. Пузырев, было организовано на базе банковского подотдела отдела по борьбе с контрреволюцией, а бывший заведующий подотделом Делафар стал членом коллегии и секретарем нового отдела и вошел в состав членов ВЧК. Кроме того, в новое подразделение вошел и другой бывший подотдел Контрреволюционного отдела — Уголовный, который возглавил И.А. Визнер, ранее служивший в Московском окружном военкомате[100].

11 мая 1918 г. ВЧК приняла положение об Отделе по борьбе с преступлениями по должности. Согласно ему отдел состоял из заведующего, секретаря и членов отдела. Отдел выбирал из своей среды президиум в числе не более трех человек, который совместно с заведующим руководил работой подразделения, а также подбирал штат сотрудников. При отделе имелись коллегии следователей и комиссаров, назначаемых заведующим отделом, число которых определялось на общем собрании отдела. Обязанности следователя состояли в самостоятельном ведении следствия, давая отчет только общему собранию отдела. Комиссары могли также вести обыски, выемки документов, аресты, а также проводить следствие под ответственностью отдельных следователей и исполнять по их указаниям отдельные следственные действия. Эта структура отдела сохранилась в неизменном виде вплоть до его расформирования в начале декабря 1918 г. На 25 сентября 1918 г. структура отдела по борьбе с преступлениями по должности была следующей: заведующий (А.И. Пузырев), заместитель (И.Ф. Чибисов), секретарь (В.Я. Ивановский), коллегия следователей (председатель М.К. Ихновский), коллегия комиссаров, уголовный подотдел (И.А. Визнер)[101].

31 марта 1918 г. постановлением ВЧК были конкретизированы задачи информационного отдела. В постановлении говорилось, что все сообщения печати о деятельности ВЧК и ее отделов сосредоточивались в информационном отделе, начальником которого назначался журналист Я.М. Лурье. Ему было выдвинуто требование отказа от всякого сотрудничества с буржуазной прессой, а в социалистические газеты разрешалось давать статьи о тех делах, которые признавались Комиссией подлежащими опубликованию. В распоряжение этого же отдела было передано Бюро печати, контролирующее оппозиционную прессу. О значении, придаваемом в ВЧК информационному отделу, говорит тот факт, что 15 апреля 1918 г. его начальником был назначен вместо отстраненного от чекистской работы Лурье «как не соответствующего по своей прошлой деятельности задачам Комиссии и до настоящего времени ничего не сделавшего по организации отдела» член ВЧК Петерс[102]. При этом в информационный отдел были влиты аналогичные по функциям подразделения контрреволюционного отдела, в том числе восстановленное 19 марта 1918 и возглавлявшееся все тем же Лурье бюро «по борьбе с контрреволюционной печатью (не только в этом качестве, но и как начальник информотдела материалы прессы он должен был предоставлять для чтения всем заведующим отделами). Уже на третий день Петерс сделал доклад о необходимости принять меры к отмене существующего порядка, установленного Моссоветом, по которому газеты могут быть закрываемы лишь по постановлению ревтрибунала. Комиссия под председательством Александровича постановила войти в Совнарком с предложением «передать в руки ВЧК все дело борьбы с контрреволюционной печатью», для чего было решено делегировать председательствующего. Впоследствии у ВЧК с Моссоветом неоднократно возникали трения по поводу полномочий в отношении печати.

К началу мая 1918 г. штат информационного отдела состоял из 6 человек. В него входили заведующий Петерс, секретарь Дроздов, делопроизводитель К.С. Гобов, заведующий бюро печати В.Я. Забельский, заведующая бюро иногородней печати Ю.Ю. Янель, заведующий иногородним бюро П.А. Мюллер[103]. По-видимому, в середине июня информационный отдел был расформирован. Бюро печати на правах отделения было передано в отдел по борьбе с контрреволюцией, а остальные подразделения — в формирующийся иногородний отдел. Петерс же остался на должности только зампреда ВЧК. Нужно отметить, что в литературе часто, по нашему мнению, ошибочно говорится, что он был вторым лицом в ВЧК еще с января 1918 г. Однако доступные нам опубликованные и архивные документы свидетельствуют лишь об одном заместителе Дзержинского в период с января по начало мая 1918 г. — В.А. Александровиче. Петерс же в этот отрезок времени наряду с руководством казначейским и информационным отделами являлся помощником председателя по Президиуму. Зампредом же он стал, по имеющимся косвенным данным, не раньше второй половины мая, но не позднее первой половины июня 1918 г., и 7 июля в связи со сложением председательских полномочий Дзержинским был назначен руководителем ВЧК, каковым являлся до возвращения в председательское кресло Феликса Эдмундовича 22 августа.

18 марта 1918 г. организационный отдел был преобразован в иногородний, ведавший создающимися региональными чрезвычайными комиссиями. В течение первых трех месяцев он представлял собой коллегию по управлению чрезвычайными комиссиями на местах, в которую входили три полноправных члена — представителя от каждого ведущего отдела. По итогам состоявшейся в июне 1-й Всероссийской чекистской конференции был организован аппарат отдела, основной частью которого стал инструкторский подотдел, состоящий из штата инструкторов-организаторов местных ЧК, командированных в провинцию. Отдел возглавил заведующий спекулятивным отделом В.В. Фомин, ранее от спекулятивного отдела входивший в его коллегию. Внутренние функции отдела постоянно менялись, в течение короткого времени ему ставились все новые задачи, в соответствии с этим изменялась и его структура. Если на 17 июня 1918 г. отдел состоял из трех подотделов: инструкторского, инспекторского и снабжения, — то уже на 11 июля в него входили следующие подотделы: инструкторский, железнодорожный, пограничный, связи, а также информационное бюро. На 25 сентября 1918 г. структура иногороднего отдела была следующей: заведующий (В.В. Фомин); секретарь (Г.С. Мороз), инструкторская часть (Ю.Ю. Янель), бюро информации (Я.Ю. Клявин), железнодорожный подотдел (М.Н. Смирнов), пограничный подотдел (Д.И. Гразкин), подотдел связи (П.А. Мюллер)[104]. Создание в системе иногороднего отдела пограничного подотдела было обусловлено тем, что некоторые из создающихся региональных чрезвычайных комиссий являлись пограничными, поскольку находились в приграничной зоне с оккупированными германскими войсками территориями, что накладывало на эти органы дополнительные функции по охране границы. Подотдел первоначально возглавил сам начальник отдела Фомин, а в августе 1918 г. его сменил бывший следователь Спекулятивного отдела Д.И. Гразкин.

Разгорающаяся гражданская война и проведение политики военного коммунизма привели к установлению чекистского контроля и за транспортом, в первую очередь за наиболее важным — железнодорожным. 1-я Всероссийская конференция ВЧК поставила вопрос о передаче железнодорожной охраны в ВЧК, мотивируя это ее ненадежностью в подавляющем большинстве мест Советской России. 15 июня ввиду саботажа на железных дорогах, а также для охраны путей Президиум ВЧК признал необходимым организовать железнодорожный отдел. Членами коллегии этого подразделения, организованного через некоторое время на правах подотдела иногороднего отдела, стали Фомин, Полукаров и Закс. 7 августа 1918 г. вышло подписанное В.И. Лениным постановление Совнаркома, в котором говорилось о создании при ВЧК особого железнодорожного отдела.

Однако постановление о создании самостоятельного железнодорожного отдела реализовано не было. Железнодорожный подотдел в то время так и остался подразделением иногороднего отдела. Причин этому было несколько. Первая заключалась в том, что, по мнению начальника иногороднего отдела В.В. Фомина, для успешной охраны железных дорог необходима была более тесная связь соответствующего отдела с провинциальными ЧК, находившимися в ведении иногороднего отдела. Кроме того, не была до конца организована система железнодорожных ЧК. Наконец, важной причиной невыделения подотдела в самостоятельный орган было то, что, по словам Фомина, на предстоящей конференции чрезвычайных комиссий планировалось организовать «более общий орган борьбы за восстановление транспорта». «Поскольку “Главвод”, — писал Фомин, — также пришел к правильному решению вопроса о передаче борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией на всех водных системах в руки Чрезвычайных комиссий, этот вопрос борьбы за восстановление транспорта становится более централизованным… Как в центре, так и на местах, после Конференции надо будет вместо железнодорожных отделов создать «Отдел путей сообщения», в состав которых, как подотделы, войдут железные дороги, водно-речные и морские пути, шоссейные дороги и, как однородный по сложности аппарат, почтово-телеграфный, где ЧК также необходимо иметь своих комиссаров, выделенных из коммунистических фракций этих ведомств»[105].

Следствием августовского (1918 г.) постановления Совнаркома стали изменения в кадровом составе железнодорожного подразделения. Заведующим подотделом стал М.Н. Смирнов, членами коллегии — А.Н. Горбунцев, С.А. Коротков и В.Л. Мазия (секретарь подотдела). Трое из четверых членов новой коллегии до своего перехода в августе в ВЧК имели прямое отношение к системе наркомата путей сообщения. Двое из них — М.Н. Смирнов, ставший заведующим подотделом, и С.А. Коротков — были членами исполкомов соответственно Александровской и Самаро-Златоустовской железных дорог, а третий — А.Н. Горбунцев служил непосредственно в Народном комиссариате путей сообщения (НКПС)[106].

Помимо основных отделов, занимавшихся борьбой с противниками большевистской власти, должностными преступлениями и т. д., во второй организационный период в системе ВЧК создавались отделы, предназначенные для решения некоторых важных задач, стоящих перед столичными властями. Так, с 21 августа 1918 г. при ВЧК начал функционировать отдел стратегического уплотнения (заведующий Э.И. Карповиц). В его функции входило обследование и реквизиция помещения верхних этажей, признанных новой властью важными в стратегическом отношении. Отдел наблюдал за ходом выселения из реквизированных у буржуазии квартир и заселении их «советским» элементом по ордерам президиума Моссовета и центральной жилкомиссии. Кроме того, у подразделения были полномочия накладывать штрафы или реквизировать имущество лиц, не исполняющих распоряжения ВЧК.

Летом 1918 г. при ВЧК был создан отдел, занимающийся контролем столичных складов, возглавлявшийся неким А.Г. Антоновым — личностью с весьма неясной биографией. Наконец, в начале сентября 1918 г. при ВЧК был создан отдел, руководивший создающимися районными ЧК. Повсеместная организация районных ЧК в Москве началась летом 1918 г. Они должны были в условиях разгоравшейся по всей стране Гражданской войны принять на себя некоторые столичные функции ВЧК. К 30 августа 1918 г. районные чрезвычайные комиссии (РЧК) приступили к работе почти во всех районах Москвы. Они содержались на средства ВЧК, которой направляли крупные и групповые дела, тогда как мелкие дела, наоборот, передавались из центрального аппарата в РЧК[107]. Отдел районных ЧК возглавил бывший член коллегии Уральской областной ЧК и комендант дома Ипатьева, руководивший расстрелом царской семьи, Я.М.(Х.) Юровский.

С первых месяцев существования ВЧК перед ее руководством встала проблема создания внутри нее подразделения, призванного осуществлять контроль за деятельностью самого карательного органа. 13 мая 1918 г. на заседании ВЧК была организована контрольная комиссия, первоначальными функцими которой стали наблюдение за внутренним порядком охраны и ведение выдачей пропусков в здание ВЧК. Ее председателем был назначен комендант ВЧК Л.М. Заковский. Однако на этом же заседании говорилось, что функциями организованной комиссии должна была стать и борьба со злоупотреблениями сотрудников, а также предотвращение различных конфликтов. Дзержинскому и членам ВЧК Г.Д. Заксу и И.С. Кизельштейну (представителю Совнаркома Москвы и области) было поручено обратиться во ВЦИК, а также в ЦК большевистской и левоэсеровской партий с просьбой о делегировании в контрольную комиссию надежных и работоспособных партийных товарищей. Наконец, 20 мая 1918 г. Президиум ВЧК, обсудив вопрос об организации ревизионной комиссии, принял решение соединить с функциями контрольной.

В принятой 11 июня 1918 г. на 1-й Всероссийской чекистской конференции резолюции говорилось, что контрольно-ревизионная коллегия ставит своей задачей борьбу со всякими злоупотреблениями, чинами, отдельными лицами, имеющими то или иное соприкосновение с комиссией и учреждениями, входящими в состав ВЧК. Она должна была состоять из трех представителей ВЧК. Коллегия во внутренней своей работе была автономна. Ей предоставлялось право самой набирать штат своих служащих: секретаря, бухгалтера, машинисток и т. д. Однако когда реально она начала функционировать, нам неизвестно. Первые достоверные данные о ее работе относятся к концу сентября 1918 г.[108] Возглавил контрольно-ревизионную коллегию член ВЧК В.И. Савинов. Он являлся сотрудником ВЧК почти с самого ее основания, с марта 1918 г. входил в состав ее членов и до назначения в контрольно-ревизионную коллегию был заместителем начальника и заведующим секретной частью спекулятивного отдела. От Московского комитета партии в коллегию вошел бывший военком Сокольнического района Ф.Д. Медведь. К сентябрю 1918 г. контрольно-ревизионная коллегия при ВЧК состояла уже из пяти членов[109].

Еще одним подразделением при ВЧК был созданный летом 1918 г. для руководства чекистскими отрядами Военный штаб. С марта по конец апреля 1918 г. численность вооруженных формирований ВЧК в центре серьезно возросла за счет прикомандирования нескольких отрядов. 18 марта 1918 г. после включения в состав ВЧК отряда балтийских матросов под командованием А.Я. Полякова чекистские отряды было решено объединить в единый боевой отряд под временным руководством члена оперативного штаба С.П. Чернова. 8 апреля 1918 г. Дзержинский обратился в МВО с просьбой передать в ВЧК прибывший из Гельсингфорса Красный советский финляндский отряд, получил согласие, и 13 апреля он был признан за основной в боевом отряде. Общее руководство боевым отрядом было возложено на оперативный штаб, который возглавил Д.И. Попов, а Чернов стал его помощником[110].

Самостоятельным был оставлен только Свеаборгский отряд ввиду надежности его личного состава из-за довольно высокого процента коммунистов, причем был признан желательным переход свеаборжцев на оперативную работу в качестве комиссаров и разведчиков. Кроме того, в него не были включены отряды шоферов и разведчиков. Фактически боевой отряд представлял собой лишь группу чекистских вооруженных формирований, располагающихся в столице, и как мощная боевая единица до конца оформлен не был. Его функциями были несение караула, охрана ВЧК, участие в подавлении антибольшевистских восстаний, а до середины мая — и производство облав, арестов и обысков. 15 мая ВЧК постановила лишить отряд права самостоятельно производить операции обысков и арестов и не выдавать на него книги ордеров. С этого времени участие бойцов отряда в этих операциях носило эпизодический характер. Боевой отряд находился в распоряжении Президиума ВЧК.

На 1-й Всероссийской конференции ЧК с докладом о необходимости создания особого корпуса, включающего уже не только отряд ВЧК, но и вооруженные формирования местных чрезвычайных комиссий, выступил член ВЧК Полукаров. По его докладу конференция приняла соответствующее постановление. Согласно ему корпус должен был являться подразделением при ВЧК. Во главе его стоял председатель Комиссии, при котором создавался военный штаб из четырех лиц (членов ВЧК), распределяющий оперативные, строевые, инструкторские, инспекционные и снабженческие функции. 13 июня в соответствии с решением конференции ВЧК подчинила отряды в центре организованному военному штабу, который начал функционировать спустя примерно месяц.

В его состав, помимо начальника и секретаря, входили заведующие снабжением, оперативной и дежурной частями. Создание же самого корпуса пока осталось только проектом. Первым начальником военного штаба был назначен военком Западного фронта подполковник царской армии В.В. Каменщиков[111]. На данном посту он пробыл недолго. Уже 1 августа Каменщикова откомандировали в распоряжение Наркомвоенмора, и врид начальника штаба был назначен его помощник Полукаров. 1 октября 1918 г. Полукарова сменил полковник старой армии К.М. Валобуев, до своего назначения командовавший Московской резервной дивизией. Однако до декабря 1918 г. и он оставался врид начальника штаба, возможно, по причине позднего вступления в партию — в 1918 г. Таким образом, перед чекистским руководством встала проблема подбора руководителя чекистского войскового штаба, имеющего, с одной стороны, серьезный военный опыт, а с другой — дореволюционный партийный стаж. Однако решить ее в то время так и не удалось, и Валобуев в декабре 1918 г. был утвержден в своей должности. В ноябре 1918 г. все закрепленные за центральным чекистским аппаратом отряды были объединены в 1-ю отдельную роту ВЧК, командовать которой стал комендант ВЧК Я.М. Дабол.

Все возраставшее число политзаключенных потребовало создания 18 марта 1918 г. Тюремного отдела, который возглавил Д.Г. Евсеев. Отдел не имел своего аппарата и в июле 1918 г. на правах отделения был передан в комендатуру (Евсеев еще в июне стал работать инструктором-инспектором Иногороднего отдела и, кроме того, входил в Военный штаб). После объявления «Красного террора», в связи с передачей 16 сентября 1918 г. Бутырской тюрьмы из Наркомюста в ВЧК, Тюремный подотдел стал мощной структурой в системе лубянского ведомства, хотя и оставался формально в системе комендатуры. Подразделение возглавил Я.А. Бялогродский, одновременно назначенный комендантом Бутырской тюрьмы[112]. С этого времени в чекистском ведомстве сложилось положение, когда заведующий Тюремным отделом одновременно руководил главной подведомственной ВЧК тюрьмой (впрочем, оно не всегда соблюдалось).

После роспуска Оргкомиссии 24 февраля 1918 г. прием новых служащих осуществлялся через чекистский Президиум. Однако после переезда в Москву Дзержинский сделал попытку взять кадровые вопросы под свой личный контроль. 18 марта на заседании ВЧК, где присутствовали Дзержинский, Александрович, Гуркин, Ксенофонтов, Фомин, Полукаров, Емельянов, Ильин и Чернов, было решено, что каждый отдел обязан сообщать о поступающих на службу председателю ВЧК. Только с согласия последнего те могли считаться принятыми, а зарегистрированными они должны быть в создаваемом столе личного состава.

Прием на службу сотрудников осуществлялся через созданное 5 апреля 1918 г. управделами ВЧК, куда было переданы частично функции расформированного оперштаба (заведующий А.П. Пятницкий). Пятницкий 18 апреля был уполномочен по предоставлению отделами числа вакансий следователей и комиссаров производить соответствующий подбор из лиц, имеющих личные и партийные рекомендации. На начало мая 1918 г. оно включало в себя организованную М.Ф. Емельяновым по решению ВЧК от 18 марта общую канцелярию со столом справок численностью в 8 руководящих и старших канцелярских работников[113]. Летом 1918 г. Управделами ВЧК было расформировано, а канцелярия была переведена в оперативное подчинение секретарю Президиума (позднее секретарь Президиума официально являлся руководителем общей канцелярии). На 25 сентября 1918 г. общая канцелярия, которую возглавлял бывший помощник управделами ВЧК И.В. Шилов, включала в себя стол личного состава (Э.П. Рутенберг), стол ордеров (В.В. Скоринко), стол отправлений (Ф.Н. Шепелинский), справочное бюро, архив (Е.Н. Шилова)[114].

К началу мая 1918 г. в ВЧК было сформировано 5 технических и обслуживающих отделов: казначейский (заведующий Петерс), хозяйственный (заведующий М.Ф. Емельянов), хранилищный (заведующий П.Ф. Сидоров), автомобильный (заведующий Н.И. Якушенко) и санитарный (заведующая А.Н. Терентьева). В июле 1918 г. после назначения Петерса временным председателем ВЧК и отстранения от чекистской работы из-за участия в левоэсеровском восстании Емельянова казначейский и хозяйственный отделы были слиты в единый финансово-хозяйственный отдел, начальником которого назначили бывшего секретаря хозотдела А.Я. Рамана, а заведующими казначейскими и хозяйственными подотделами, соответственно, А.А. Рутенберга (бывшего секретаря казначейского отдела) и П.П. Матросова. Хранилищный отдел, в котором сдавались реквизированные деньги и ценности, был летом 1918 г. на правах отделения передан в отдел по борьбе с контрреволюцией. В оперативном подчинении автомобильного отдела находились воинские отряды самокатчиков и шоферов (его служащие летом 1918 г. были переведены в штат отдела). Заведующим отделом вместо Якушенко назначили шофера и бывшего военнослужащего автобронеотряда ВЦИК В.Д. Гарша. В середине сентября 1918 г. санитарный отдел, оказывающий медицинскую помощь сотрудникам ВЧК и арестованным и проводящий медэкспертизу, был объединен с лазаретом войск ВЧК во врачебно-санитарный отдел. Новое подразделение возглавил М.Г. Кушнер, так же как и Терентьева, врач по профессии, а начальник лазарета войск Р.Б. Гиршфельдт стал врачом лазарета ВЧК.

Таким образом, расширение фронта работы ВЧК привело к увеличению количества подразделений. Если на начало мая 1918 г. было 13 отделов: четыре «линейных» (по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, должностными преступлениями и информационный) и восемь вспомогательных, технических и обслуживающих (управделами с общей канцелярией, комендантский с тюремным подотделом, казначейский, хозяйственный, хранилищный, автомобильный, санитарный и справочное бюро), то в конце сентября их число равнялось 15: четыре «линейных» (по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, должностными преступлениями и иногородний), шесть вспомогательных, технических и обслуживающих (общая канцелярия, тюремный, комендатура, финансово-хозяйственный, автомобильный и врачебно-санитарный) и пять подразделений при ВЧК (отделы стратегического уплотнения, контроля складов, районных ЧК, контрольно-ревизионная коллегия и военный штаб).

Основную работу в отделах по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией осуществляли следователи, их помощники и оперативные сотрудники, в свою очередь, делившиеся на старших — комиссаров и младших — разведчиков. В штате отдела преступлений по должности, в связи с ведением работы по служащим советских учреждений, в том числе ответственным, младших сотрудников — помощников следователей и разведчиков не было. Оперативные подразделения при ВЧК — стратегического уплотнения и контроля складов — своего следственного аппарата не имели и состояли только из комиссаров с большим штатом младших сотрудников — разведчиков и контролеров. Кроме того, в штате отделов иногда (но не постоянно) были сотрудники для поручений (или особых поручений). Летом 1918 г. во главе каждого из четырех «линейных» отделов стояла коллегия, состоявшая из заведующего отделом, его заместителя и секретаря отдела. Осенью 1918 г. коллегия была расширена путем введения в нее руководителей отделений и образован президиум, по составу аналогичный коллегии отдела в прошлом.

Вплоть до конца 1918 г. в ВЧК не было института руководящей Коллегии, а высшие руководящие работники именовались членами ВЧК. При этом не был четко определен порядок их назначения. Совнарком занимался введением в состав ВЧК руководящих работников с самого основания до марта 1918 г. Так, 24 февраля ВЧК, заслушав вопрос о приеме в члены комиссии И.Ю. Пульяновского, постановила принять его и просить СНК об утверждении. Однако после переезда в Москву члены Комиссии либо назначались постановлением самого чекистского руководства, либо избирались на конференциях чрезвычайных комиссий, и, например, 5 апреля 1918 г. на заседании ВЧК без обращения в Совнарком были приняты в члены Комиссии В.А. Алгасов и Г.Д. Закс.

Члены ВЧК избирали из своей среды узкий Президиум, осуществляющий руководство всей деятельностью Комиссии. 26 апреля структура Президиума была более четко регламентирована: председатель, два его помощника и два личных секретаря, назначаемых по выбору председателя. При этом если одним из секретарей при Президиуме в течение 1918 г. и в начале 1919 г. (до марта) был Г.Н. Левитан, то на посту второго секретаря с весны 1918 до февраля 1919 г. (с перерывом в осень 1918 г., когда секретарь был один) успело побывать как минимум 4 человека: В.Г. Гриш, А.М. Лидэ, С.Ф. Реденс (назначенный в начале декабря, этот пост он занимал недолго и вскоре стал личным секретарем Дзержинского — ранее эти должности совмещались) и Г.М. Мурнек. Менялся и состав самих членов Президиума. 3 мая на заседании ВЧК был заслушан вопрос о выборах двух товарищей председателя Комиссии, из которых один — на время отсутствия Александровича, и последним стал замначальника отдела по борьбе с контрреволюцией Г.Д. Закс (в отделе на его место был назначен спустя несколько дней А.М. Трепалов). 13 мая в Президиум был введен Евсеев, который наряду с Заксом стал фактически зампредом.

На начало мая 1918 г. в состав членов ВЧК входили председатель Ф.Э. Дзержинский, товарищ (заместитель) председателя В.А. Александрович, секретари И.К. Ксенофонтов и И.И. Ильин, заведующий отделом по борьбе с контрреволюцией И.Н. Полукаров, его заместитель Г.Д. Закс, заведующий бюро разведки этого отдела В.П. Янушевский, его заместитель В.В. Артишевский, заведующий отделом по борьбе со спекуляцией В.В. Фомин, его заместитель В.И. Савинов, заведующий отделом по борьбе с преступлениями по должности М.Н. Гуркин, заведующий информационным и казначейским отделами Я.Х. Петерс, заведующий тюремным отделом Д.Г. Евсеев, заведующий хозяйственным отделом М.Ф. Емельянов, заведующий отделом хранилищ П.Ф. Сидоров, начальник штаба боевого отряда Д.И. Попов, его помощник С.П. Чернов, комиссар 1-го Всероссийского социалистического отряда, прикомандированного к ВЧК, В.Л. Панюшкин, представитель Совнаркома Москвы и области И.С. Кизильштейн. Кроме того, на правах члена ВЧК в тот период состоял секретарь при Президиуме В.Г. Гриш[115].

В конце сентября 1918 г. членами ВЧК были: председатель Дзержинский, его заместитель Петерс, секретарь Ксенофонтов, заведующий контрреволюционным отделом Н.А. Скрыпник, его первый заместитель В.Н. Яковлева, второй заместитель и заведующий военным отделением Янушевский, заведующие спекулятивным и иногородним отделами Фомин, отделом должностных преступлений А.И. Пузырев, председатель контрольно-ревизионной коллегии Савинов, врио начальника военного штаба Полукаров и председатель созданной в июле 1918 г. ЧК Восточного фронта М.Я. Лацис, ранее руководивший контрреволюционным отделом ВЧК.

Таким образом, к осени 1918 г. состав высшего руководящего чекистского органа был значительно сокращен и упорядочен. Если ранее в него входили начальники отрядов, руководители хозяйственных подразделений, то теперь членами ВЧК, помимо ее руководства (председателя, заместителя и секретаря), были только руководители главного отдела — контрреволюционного, заведующие другими «линейными» отделами, и только двое являлись руководителями подразделений при ВЧК — контрольно-ревизионной коллегии и штаба чекистских войск. Эти изменения диктовались обстановкой разгорающейся Гражданской войны и проведением «красного террора», требовавшими максимальной унификации чекистского руководящего ядра.

На волне массовой критики ВЧК начали предприниматься попытки изменения ее организационных форм. 1 октября 1918 г., заслушав вопрос о взаимоотношениях ВЧК и ЧК с другими комиссариатами, чекистское руководство отметило, что ВЧК с ее корпусом войск является органом Совнаркома и ЦИК и только ему подконтрольна. Этим заявлением оно стремилось как бы уйти от многочисленных обвинений в самоуправстве и произволе. В рамках практической реализации этого своего тезиса была создана комиссия из Петерса, Полукарова и Фомина, которой было поручено разработать положение о ВЧК и ее взаимоотношениях как в центре, так и на местах для представления такового на утверждение ЦИК и Совнаркома.

С 15 ноября 1918 г. руководство ВЧК начало реформирование структуры ведомства. В первую очередь Президиум ВЧК вынес постановление организовать для местной московской работы самостоятельный орган — Московскую ЧК (МЧК), председателем которой сделать, по совместительству, председателя ВЧК.

Созданная ЧК должна была не только подчинить себе районные комиссии, но и включать подразделения, отвечающие за направления чекистской деятельности в столице (отделы по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и т. д.). 24 ноября 1918 г. специальная комиссия, рассмотрев вопрос о сроке передачи дел и личного состава от ВЧК к МЧК, поручила каждому отделу ВЧК подготовить списки сотрудников. Из сопоставления анкет переписей служащих ВЧК сентября 1918 г. и коммунистов МЧК декабря 1918 г. видно, что примерно две трети сотрудников МЧК ранее работало в ВЧК. Это подтверждает то, что сокращение чекистского центрального аппарата к началу 1919 г. произошло главным образом за счет перевода части его сотрудников в МЧК.

Стремлением показать ВЧК подчиненной Совнаркому, каждое из ведомств которого имело свой верховный орган — коллегию с довольно четко очерченными функциями, — явилось принятое чекистским руководством 15 ноября 1918 г. положение о Коллегии ВЧК из 9 членов во главе с председателям, в свою очередь, выделяющей из своего состава президиум нового типа в в составе 5 человек: председатель, два заместителя, секретарь и член президиума[116]. Однако данное решение в то время так и не было проведено в жизнь — Коллегия реально будет создана несколькими месяцами позднее. Об этом свидетельствует, в частности, постановление президиума в ВЧК от 26 декабря 1918 г. о делах, направляемых отделами в президиум, «тройке» (принимавшей решение о расстреле) и комиссии — как мы видим, фигурирует все та же Комиссия, а не Коллегия, а также тот факт, что в заполненных в конце декабря 1918 г. сохранившихся анкетах переписи коммунистов учреждений высшие руководящие чекистские работники по-прежнему именуются членами ВЧК.

Кроме того, встала и проблема распределения функций в самом центральном аппарате. Эта проблема напрямую была связана со структурой «линейных» отделов. Такие чрезмерно раздутые по своим направлениям деятельности и задачам подразделения, как отдел по борьбе с контрреволюцией, больше не могли эффективно решать поставленные перед ними задачи. В проекте реорганизации ВЧК, рассмотренным ее Президиумом, содержалось положение о трех ее планировавшихся отделах: Секретно-оперативном, Юридически-следственном и Инспекторском, занимающемся сношениями с Контрольно-ревизионной Коллегией и местными ЧК.

Новая организационная структура была обсуждена на проходившей с 26 по 30 ноября 1918 г. 2-й Всероссийской конференции ВЧК. По ее итогам были проведены серьезные изменения в структуре ведомства. Началось расформирование отдела по борьбе с контрреволюцией. Из него были выделено в самостоятельное подразделение регистрационное бюро, а хранилищное отделение передано в финансово-хозяйственный отдел. Был также упразднен отдел стратегического уплотнения. Таким образом, из вспомогательных оперативных подразделений в центральном аппарате остался только отдел контроля складов. Тюремный отдел стал объединенным подразделением ВЧК и МЧК, а впоследствии вместе с Бутырской тюрьмой полностью перешел в распоряжение МЧК. Образование МЧК стало причиной некоторой отсрочки в реорганизации центрального аппарата. Ф.Э. Дзержинский писал В.В. Фомину, что с организацией юридического и секретного отделов придется несколько задержаться из-за необходимости передать все дела и арестованных МЧК и уже затем взяться за реорганизацию ВЧК. Планировалось, в частности, созвать ее членов и сформировать список Коллегии (чего в те дни сделано не было), а также распределить по отделам работу и сотрудников.

Заседание ВЧК, реализующее организационные решения 2-й конференции, состоялось 9 декабря 1918 г.[117] На нем руководителем организованного на базе отдела по борьбе с контрреволюцией секретно-оперативного отдела был избран Скрыпник. На этом же заседании военное отделение контрреволюционного отдела было реорганизовано в самостоятельный военный отдел. Ранее, в начале ноября или в конце октября 1918 г., начальником военного отделения отдела по борьбе с контрреволюцией вместо Янушевского назначили М.С. Кедрова, прибывшего в ВЧК из комиссии по разгрузке Московского железнодорожного узла, который в декабре и возглавил военный отдел. Из иногороднего отдела были выделены его основа — отдел инструкторский и связи, который возглавил по совместительству Фомин, и транспортный отдел, временно исполнять обязанности заведующей которого стала Ю.Ю. Янель. Должность заведующего следственно-юридическим отделом, созданным на базе следчастей упраздненных контрреволюционного, спекулятивного и преступлений по должности отделов, осталась вакантной. Назначен был только заместитель начальника отдела — М.К. Ихновский, ранее заведовавший следчастью отдела должностных преступлений. На заседании было решено подыскать заведующего, а Ихновскому совместно с начальником следчасти транспортного отдела М.К. Романовским и под руководством М.Ю. Козловского (представителя Народного комиссариата юстиции в ВЧК) — организовать аппарат следственного отдела и подготовить для него инструкции. Все дела, направляемые на рассмотрение руководства, должны были проводиться через этот день, а он уже должен был по ним докладывать.

Многочисленные злоупотребления со стороны чекистов, особенно часто отмеченные после провозглашения «красного террора», заставили большевистских руководителей и руководство ряда ведомств, в том числе финансирующего ВЧК НКВД, добиваться существенного реформирования подразделения чекистского внутреннего контроля — контрольно-ревизионной коллегии (КРК). 2 ноября 1918 г. по предложению НКВД президиум ВЧК принял решение о реорганизации КРК на следующих основаниях: в комиссию должны были быть введены по одному представителю от комиссариатов внутренних дел, юстиции, ВЦИК, ЦК РКП и Президиума ВЧК.

КРК самой предоставлялось право набирать необходимый штат служащих для выполнения своих задач, а члены коллегии выбирали из своей среды председателя, который ведал всеми делами КРК. Коллегия должна была собираться не реже одного раза в неделю, и все решения в ней принимались простым большинством голосов. Председателем ее в декабре 1918 г. вместо Савинова был избран член контрольно-ревизионной коллегии НКВД Т.К. Грикман. Тогда же в состав КРК вошел прибывший с Дона комиссар юстиции местной советской республики С.Л. Лукашин (Срабионян), юрист по образованию, успевший поработать и следователем, а затем и руководителем следчасти в контрреволюционном отделе.

Однако структурные изменения и кадровые перестановки не привели к заметному улучшению работы контрольно-ревизионной коллегии. Как писал 10 декабря 1918 г. наркому внутренних дел Г.И. Петровскому представитель комиссариата в КРК и ее член А.И. Лацис (не имевший никакого отношения к М.Я. Лацису-Судрабсу), коллегия не может выполнять сколько-нибудь успешной работы, так как ее членами являются чекисты, и она, собственно, является вспомогательным органом ВЧК[118]. В письме же Петровскому председателя КРК Грикмана вообще констатировалось, что коллегия, планировавшаяся как орган контроля и ревизий всех распоряжений ВЧК, находящихся в ее ведении дел и действий отдельных сотрудников, превратилась в своего рода «справочное бюро»[119]. Таким образом, превращения коллегии из внутриведомственного в межведомственный контрольный орган так и не произошло, вследствие чего сохранялась бесконтрольность карательного ведомства.

Делая выводы о формировании структуры ВЧК, нужно сказать, что начальный период ее существования характеризуется созданием отделов, занимавшихся борьбой с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией и поиском ее организационных форм. С весны 1918 г. основная чекистская работа была сосредоточена в четырех главных отделах — по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, должностными преступлениями и информационном, позже реорганизованном в иногородний. Эти отделы, особенно контрреволюционный, к середине 1918 г. превратились в гипертрофированные по своим функциям образования, что особенно ярко проявилось в разгар «красного террора» осенью 1918 г. В середине 1918 г. был создан ряд вспомогательных, технических подразделений, а также отделов, выполнявших временные поручения большевистской власти.

А.С. Соколов

Борьба органов Всероссийской чрезвычайной комиссии со спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности

Сразу после Октябрьской революции перед советской властью, с точки зрения экономической безопасности государства, обозначились две существенные взаимосвязанные проблемы: саботаж и спекуляция. По данным советских исследователей, в октябре 1917 г. в саботаже участвовало около 10 тыс. служащих банков, 6 тыс. почтовых работников, 4,7 тыс. телеграфистов, 3 тыс. приказчиков торговых предприятий, 20 тыс. конторщиков[120]. Наиболее остро стоял вопрос с деятельностью чиновников Государственного банка[121]. Обозначилась серьезная проблема с нехваткой продовольствия и спекуляцией[122].

В связи с тяжелым положением в стране борьба с этими явлениями на первых порах развивалась стремительно, однако носила стихийный характер и не имела законодательного регулирования. Петроградский ВРК 7 ноября 1917 г. выпустил «Обращение ко всем гражданам о борьбе с саботажем», в котором предостерегал старых государственных служащих о суровых мерах за подобную деятельность, а спустя 19 дней — приказ с объявлением чиновников-саботажников врагами народа. 10 ноября 1917 г. ВРК выпустил также постановление «О борьбе с хищениями и спекуляцией», объявившее «хищников, мародеров, спекулянтов» врагами народа. Всех лиц, уличенных в данных деяниях, предписывалось арестовывать и предавать Военно-революционному суду[123]. Однако эти документы не содержали понятийного аппарата и состава преступления. Самое главное — они возлагали борьбу с саботажем и спекуляцией на ВРК, деятельность которого на тот момент распространялась преимущественно на г. Петроград. К тому же в декабре 1917 г. ВРК прекратил свою деятельность, а перед СНК встала угроза забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе[124].

С образованием ВЧК и организацией ее деятельности в пределах страны борьба с саботажем и спекуляцией начинает приобретать организованный характер. В структуре Комиссии был сначала образован отдел борьбы с контрреволюцией и саботажем, при котором были созданы подотделы по борьбе с должностными преступлениями банковских служащих и спекуляцией. Немногим позже на их базе были созданы отдел по борьбе с преступлениями по должности и отдел по борьбе со спекуляцией[125]. В конце декабря 1917 г. ВЧК арестовала активных работников «Союза союзов служащих государственных учреждений» — организаторов саботажа, а в конце января СНК выпустил специальное постановление «О порядке приема на службу саботажников»[126]. К весне 1918 г. кризис, связанный с массовым саботажем, был преодолен.

В мае 1918 г. выходят декреты «О борьбе с продовольственным кризисом и расширении полномочий народного комиссариата продовольствия» и «О борьбе со взяточничеством»[127]. Они устанавливали серьезные наказания для лиц, имевших излишки хлеба, но не сдавших их, а также для взяточников и взяткодателей. В последнем случае устанавливалась обратная сила закона и покушение на получение и дачу взятки приравнивалось к оконченному преступлению. В июне 1918 г. выходит приказ ВЧК о борьбе со спекуляцией, мешочничеством и мародерством, предписывающий направить все усилия на эту борьбу[128]. Более определенно задачи в области борьбы со спекуляцией и преступлениями по должности были определены на 1-й Всероссийской конференции ЧК, где эти вопросы рассматривались в первую очередь[129].

Декрет СНК «О борьбе со спекуляцией» от 22 июля 1918 г. устанавливал законодательное регулирование этого направления деятельности чекистов. В документе был определен состав преступления: сбыт, скупка или хранение с целью сбыта, в виде промысла, нормированных и монополизированных продуктов, а также подделка или незаконная выдача продовольственных карточек. Санкция по этим составам устанавливалась от 3 до 10 лет, с конфискацией всего или части имущества. При этом подстрекатели и пособники наказывались наравне с виновным[130].

Приказом ВЧК № 46 от 19 сентября 1918 г. была утверждена специальная инструкция, определившая задачи чекистов в области борьбы с преступлениями по должности и спекуляцией. По первой категории преступлений ЧК предписывалось принимать к производству дела особой важности, предоставляющие опасность для Советской Республики. В области борьбы со спекуляцией предписывалось руководствоваться положениями соответствующего декрета.

В первый год работы ВЧК на уровне ее местных органов борьба со спекуляцией и преступлениями по должности была одним из основных направлений их деятельности. По данным отчетных ведомостей отделов по борьбе со спекуляцией Уральской областной ЧК и Нижегородской губернской ЧК за май, июнь и июль 1918 г. было зарегистрировано 300 и 223 дел соответственно, подавляющее большинство из которых было прекращено и разрешено самими комиссиями. При этом было конфисковано на сумму 3 070 650 и 3 57 204 руб., а также выписано штрафов на 121 242 и 11 398 руб. соответственно[131]. Аналогичная ситуация наблюдается и по статистическим данным Вологодской ГубЧК, где с 1 июля по 1 октября 1918 г. было зарегистрировано 306 дел о спекуляции и связанных с нею должностных преступлениях[132].

В это время работа местных ЧК нередко сводилась к конфискации предметов роскоши, излишков продуктов и запрещенных к свободному обращению предметов. Протоколы заседаний Сергиево-Посадской ЧК показывают, что такая работа носила классовый характер.

Так, у казначея Сергиево-Посадской лавры архимандрита Досифея конфисковали 1 пуд сахару, 15 фунтов чаю, 2 пуда муки, 18 бутылок вина и 103 рубля серебром. За хранение спиртных напитков священнику выписали штраф в 1000 рублей[133]. К гражданам Бычкову и Кубышкину, судя по всему, занимавшимся портным делом, чекисты Сергиева Посада ходили несколько раз. В протоколе № 1 от 17 октября 1918 г. было принято решение о конфискации у Бычкова серебряных денег, 29 отрезов разной материи, 11 пачек иголок и т. п., а у Кубышкина — трех бутылок керосина и соли.

В следующем протоколе от 30 октября опять рассматривались дела Бычкова и Кубышкина, которым из конфискованного вернули соответственно только мануфактуру в количестве не более тридцати аршин и шелковую материю[134].

Среди дел Сергиево-Посадской ЧК, связанных со злоупотреблениями государственными служащими, одним из крупных было дело Шишкина, который продал восемь ящиков чая, не поставив их на учет[135]. Как видно, конфискация продуктов первой необходимости и предметов роскоши была одним из главных направлений деятельности местных ЧК. При этом такая практика, очевидно, только способствовала расколу в обществе.

Наиболее крупные и громкие дела проходили через центральный аппарат ВЧК. Отдел по борьбе с должностными преступлениями за восемь месяцев 1918 г. инициировал 1914 дел, из которых было разрешено самими чекистами 815. Из краткого доклада о деятельности отдела следовало, что среди крупных дел наиболее важными были дела Муравьева, Каменского, Руднева. Выделялись банковские дела Горбачева, Станкевича, Попова и др., по которым проходили крупные суммы ущерба. К примеру, в последнем случае речь шла о 1,5 млн руб.

Левый эсер М.А. Муравьев пытался поднять мятеж против советской власти. Занимая пост командующего Военным фронтом, он предпринял попытку привести к конфликту с Германией и поражению от чехословаков. Бежав в Симбирск, М.А. Муравьев отдал приказы войскам об передислокации с чехословацкого фронта к Волге и наступлении «против германцев» у Орши[136]. Благодаря своевременному оповещению Революционного военного совета (РВС) Восточного фронта и позиции Симбирского исполкома его план провалился[137].

Прогремело на всю страну в 1918 г. дело № 197 «Российского союза торговли и промышленности для внутреннего и внешнего товарообмена» (далее — «Союз торговли»)[138]. Эта организация была создана в 1914 г. князем А.Г. Щербатовым, профессором С.А. Федоровым, И.Д. Сытиным и другими с целью развития торговли и продвижения русских товаров на внутренних и внешних рынках[139]. В начале апреля 1918 г. в отдел по борьбе со спекуляцией стали поступать сведения о том, что в доме № 44 по ул. Мясницкой, где располагался «Союз торговли», занимаются спекуляцией предметами первой необходимости. За домом было установлено наблюдение, которое показало, что ежедневно в его помещения приходят всевозможные агенты, комиссионеры и подозрительные лица. Также к 20 апреля поступили сведения, что ответственные лица «Союза торговли», инженеры Богатырев и Сюдзинский, разъезжают на автомобилях по складам, где предлагают в громадном количестве товары, которые должны подлежать учету[140].

Для более детальной разведки деятельности «Союза торговли» дело поручили сотруднику ЧК Александрову-Слуцкеру. Он вошел в сношение через некоего Гиршевского с «Союзом торговли» в качестве крупного покупателя от имени Финляндской республики[141].

В целях пресечения спекулятивной деятельности «Союза торговли» в его помещениях был проведен обыск. В товарном отделе было обнаружено большое количество заявлений, по которым «Иваны Петровичи» и «Петры Петровичи» предлагали разные товары. Эти поступающие заявления не регистрировались, а отчетная документация не велась с октября 1917 г. Найденные документы и заявления в столе заведующего товарным отделом инженера Ф.Ф. Богатырева указывали на то, что «Союзом торговли» проводились сделки в следующих объемах: 11 вагонов сахарного рафинаду, 600 тыс. фунтов чаю, 2 вагона ядрицы. Эту же информацию подтвердил и Александров-Слуцкер, которому предложили как агенту Финляндской республики: 11 вагонов сахара, 700 тыс. фунтов чаю, 13 тыс. пудов мыла, 200 тыс. пудов металлов, 6 вагонов сливочного масла и других товаров в большом количестве. Предварительный платеж по сделке составлял 200 000 рублей, которые были конфискованы у Александрова-Слуцкера, когда он пришел в помещение «Союза торговли» во время обыска[142].

Расследование по горячим следам показало, что в махинациях «Союза торговли» участвовали акционерное общество «Келлерт» и «Штабметалл». Хищениям способствовал ряд факторов. Во-первых, в стране после революции была определенная неразбериха. Дело в том, что в конце 1917 г. и первой половине 1918 г. все военные организации, учрежденные царским правительством, распались. В это время на железных дорогах оказалось много разного рода товаров, которые как бы зависли в пути. Так, 40 тыс. пудов инженер общества «Келлерт» Тарнопольский получил на складах бывшего «Фронтметалла», которые находились на Варшавско-Венской железной дороге[143]. Во-вторых, определенное влияние оказал чиновничий фактор. В отсутствие своих специалистов большевики привлекали в новые организации по снабжению инженеров старой формации. Примечательно, что совмещение должностей в организациях, которые отвечали за снабжение, и в фирмах, осуществляющих это снабжение, создавало почву для злоупотреблений. Так, инженер Шкарин одновременно исполнял обязанности в бюро железнодорожных заготовок, технической конторе по снабжению железных дорог, «Штабметалле» и был совладельцем общества «Келлерт»[144].

Схема кражи продукции разного назначения и в громадных количествах была очень проста. Самым распространенным способом был перевод железа первого сорта в брак и неходовые сорта. По такой схеме списали все железо со склада в Люблино. Были случаи и подделки документов ответственными лицами. В частности, служащие штаба Московского военного округа В.О. Молодоманцев, А.П. Седов и Р.А. Волков подделали документы на право получения «Союзом торговли» 500 пудов хлопкового масла[145].

В результате расследования органами ВЧК было арестовано большое количество ответственных лиц и посредников. Так, Карашенинников, Тахтамиров, Валерьянов, Богатырев, Иверенов, Сюдзинский, Пиотровский, Салов и Закит организовали спекуляцию под прикрытием «Союза торговли». Связующим звеном были Раппопорт, Дижур, Шереметьевский, Дынькин, Маевский, Бояр и Фолькман. Но самую главную роль в организации играли такие ответственные лица, как Яблонский, Шкарин, Агапьев, Морозов, Полетаев, Воробьев и Зелигер[146]. Дело «Союза торговли» закончилось приговором Революционного Трибунала, по которому основные фигуранты получили сроки от 5 до 10 лет. Шкарина, Зелигера и Яблонского приговорили к смертной казни. Так как первые два успели скрыться, приговор им вынесен заочно. 21 декабря в 7 часов 45 минут Яблонский был расстрелян[147].

Говоря о деятельности органов ВЧК в хозяйственной области, необходимо остановиться на ее особенностях. Нередко дела этого рода были связаны со шпионажем и контрреволюцией. Речь идет о делах «Потеляховского хлопчатобумажного товарищества» и братьев Череп-Спиридовичей. У одного из немецких подданных чекисты изъяли 2400 паев «Потеляховского товарищества» на сумму 30 млн руб.[148] В результате следствия выяснилось, что дипломатические представители Германии и агенты различных немецких фирм начали по дешевке скупать в России акции подлежавших национализации предприятий и другие ценные бумаги, с тем чтобы потом предъявить их советскому правительству для оплаты золотом по нарицательной стоимости. Ведь это было одним из условий Брестского договора. В мае чекисты арестовали братьев Череп-Спиридоновичей, которые при посредничестве биржевого маклера Б.Г. Бейлинсона пытались продать немцам акции Веселянских рудников и акции «Чистяково-антрацит» общей стоимостью 5 млн рублей. Братья расстреляны.

Вызывает определенный интерес и дело М.М. Лейбович, у которого на ст. Зерна конфисковали шелковую ленту. На первый взгляд дело было неприметным, и Лейбовича отпустили. Он даже написал заявление в отдел внешней торговли Народного комиссариата торговли и промышленности (НКТП) с просьбой вернуть товар. Однако в ходе разбирательства выяснилось, что стоимость товара весом 33 фунта (около 14 кг) по рыночным ценам составляла 100 тыс. рублей. И главное, Михаил Мануилович пользовался подложными документами для проезда на Украину, по которым он являлся инструктором Красной армии[149]. ВЧК подозревала Лейбовича в осуществлении шпионажа и просила для него высшей меры наказания. Однако Московский Революционный трибунал признал виновным М.М. Лейбовича в спекуляции, приговорив его к заключению в тюрьме сроком на три года[150].

Были в борьбе органов ВЧК со спекуляцией и преступлениями по должности некоторые сложности. Дело в том, что нередко можно наблюдать в делах о спекуляции конфликт понятий. Для большевиков часто было преступлением то, что для делового мира старой России было обычной практикой. Так, Потеляхову, уличенному в спекуляции, вменялась в ноябре 1918 г. продажа хлопка урожая 1916 г. (36 руб. за пуд) как хлопка урожая 1917 г. (118 руб. за пуд)[151].

Удостоверение Лейбовича

Бросаются в глаза и проблемы в самой ВЧК в связи с работой на хозяйственном фронте. В апреле 1918 г. в бывшем ресторане «Вена» в Москве был задержан Н.Н. Васильев сотрудником ВЧК П.Я. Березиным по подозрению в спекуляции спиртными напитками[152]. У спекулянта было изъято 100 бутылок рома и 100 бутылок коньяка. Однако, как было установлено позже, в деле Васильева отсутствовала квитанция отдела хранилищ ВЧК о сдаче спиртного. Выяснилось, что Березин не только не сдал спиртные напитки, но и пользовался неограниченным кредитом в ресторане «Вена». Нерадивый сотрудник ВЧК 15 июля был арестован и привлечен к следствию. В результате П.Я. Березина 26 декабря 1918 г. приговорили к 10 годам принудительных работ с полным лишением свободы[153].

На местах в среде чекистов были люди, не устоявшие перед соблазном использования своих полномочий в личных целях. В сентябре 1918 г. член боевого летучего отряда Нижегородской ЧК П.С. Ястребов, проводя у граждан города и области обыски, похищал различные предметы и продукты. Всего было доказано 11 случаев явного грабежа под прикрытием ЧК, за что бывший сотрудник был отдан под трибунал.

Между тем ситуация в экономике страны ухудшалась, а спекуляция и должностные преступления только прогрессировали. В июне 1919 г. председатель Волынского Губревкома М. Кручинский телеграфировал СНК УССР, Всеукраинский центральный исполнительный комитет (ВУЦИК) и Всеукраинскую чрезвычайную комиссию (ВУЧК): «Десятки тысяч мешочников как саранча поедают и раскупают хлеб, возвышают цены, разрушают транспорт, губят продовольственное дело»[154]. В это же время в недрах ВЧК созрел доклад о необходимости организованной борьбы со спекуляцией. В документе отмечалось, что для составления плана борьбы с этим явлением необходимо было выяснить его причины. К первой группе причин, способствующих переходу товаров из распоряжения республики к спекулянтам, докладчиком были указаны: отсутствие системы заказа и распределения необходимых товаров в условиях военного времени, как следствие, появление целого «класса подрядчиков» и сомнительных «заготовителей»; отсутствие всякого контроля за движением товарных ценностей, а также покровительство власти кустарям, которые нередко были прикрытием для спекулянтов. Вторая категория причин сделала спекуляцию почти безнаказанной. Автор отмечал слабость карательной политики народных судов, установленной декретом о спекуляции[155].

Для успешной борьбы предлагалась система специальных мер, включающих расширение полномочий ЧК по контролю экономики и усиление карательной политики за спекуляцию. В частности, предлагалось проводить ревизии с участием ЧК, а также расширить ее полномочия по контролю сделок[156].

В результате ВЧК совместно с правительством начала работать над проектом декрета о борьбе со спекуляцией, по которому докладывали 14 октября 1919 г. Дзержинский и Стучка на заседании СНК[157]. В итоге 21 октября В.И. Ленин подписал декрет «О борьбе со спекуляцией, хищениями в государственных складах, подлогами и другими злоупотреблениями по должности в хозяйственных и распределительных органах». По декрету все дела по крупной спекуляции, а также все дела о должностных преступлениях лиц, уличенных в хищениях, подлогах и неправильной выдаче нарядов, в участии в спекуляции в той или иной форме и во взятках, изымаются из общей подсудности. При ВЧК для рассмотрения этих дел создается особый Революционный трибунал по делам спекуляции, а для изучения источников спекуляции и систематической борьбы с ней особая — междуведомственная комиссия[158].

Важный шаг с точки зрения организации борьбы со спекуляцией был сделан с образованием при ВЧК на основании декрета СНК от 21 октября 1919 г. Особой межведомственной комиссии из представителей Народного комиссариата продовольствия (НКП), Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), Народного комиссариата юстиции (НКЮ), Народного комиссариата государственного контроля (НКГП), Московского Совета, чрезвычайного уполномоченного Совета рабоче-крестьянской обороны (СРКО) по снабжению Красной армии, Всероссийского совета профессиональных союзов (ВСПС) и ВЧК. На эту комиссию в основном возлагались ревизионные функции в хозяйственных органах Советской России, а также проведение в жизнь мер по борьбе со спекуляцией и хищением социалистической собственности[159].

Анализ отчетности местных органов ВЧК за 1920 г. указывает на то, что спекулятивные и должностные преступления продолжали занимать значительное место в общей массе их работы. На уровне ГубЧК этот показатель равен от 32 до 64 %, а для центрального управления чрезвычайных комиссий Украины 11 %.

Среди дел по спекуляции и должностным преступлениям на уровне местных ЧК в 1919–1920 гг. можно выделить небольшие и крупные дела. Дело № 2151 Омской губЧК, по которому обвинялись А.Н. Самойлов, А.И. Бородин и Н.Н. Чудинов в преступлениях по должности, спекуляции и скупке николаевских денег, относится к первой группе. Дело началось с того, что в губернскую ЧК обратился с заявлением И. Григолюнус, служивший у заведующего отделом Губовощи Омгубпродкома А.Н. Самойлова. Григолюнус показал, что Самойлов продал мед в ресторан по спекулятивным ценам. Также из показаний следовало, что заведующий занимается скупкой колчаковских и николаевских денег. В деле были замешаны заведующий овощным складом Губовощи А.И. Бородин и спекулянт Н.Н. Чудинов. Первый выдавал, предварительно сговорившись, Самойлову продукты, а второй сбывал их[160]. Секретно-оперативный отдел снабдил Григолюноса советскими деньгами в сумме 90 тыс. рублей для покупки 6 тыс. рублей николаевских денег. После сделки были проведены аресты и обыски. У Самойлова были обнаружен меморандум со списанными белогвардейскими стихами, колчаковские и николаевские деньги, у Бородина была обнаружена записка Самойлова об отпуске ему 15 фунтов меда, у Чудинова 3 пуда колбасы, 2 записки Самойлова с просьбой выдать ему 75 тыс. рублей. Примечательно, что свои действия А. Самойлов оправдывал тяжелым материальным положением[161]. В итоге Омская ГубЧК передала дело в Губревтрибунал, который приговорил Самойлова к высшей мере наказания, Бородина — к десяти годам лишения свободы в концентрационном лагере, а Чудинова — к двум годам принудительных работ с лишением свободы[162].

Схожий характер носило дело Зильбермана и Кордодо, которое было заведено отделением районной чрезвычайной комиссии (ОРТЧК) ст. Омск, по заявлению одного из жителей[163]. Расследованием было установлено, что, будучи на службе в 3-й электростанции Петрограда, С.П. Зильберман в середине декабря 1920 г. получил отпуск по болезни и выехал в Омск. Целью поездки был обмен вещей на продукты, а также покупка последних. В 10-х числах января 1921 г. Зильберман, явившись на квартиру начальника почтового отделения станции Куломзино Кордодо, предложил ему нелегальную отправку посылок в Петроград, посулив за содействие мужской костюм. Начальник станции согласился, отправив от имени продотряда по указанному адресу в Петроград 29 посылок. В итоге Губревтрибунал приговорил Кордодо и Зильбермана к принудительным работам с лишением свободы на 3 и 2 года соответственно[164].

Небольшим было дело Г.М. Равича и А.С. Аграновского, обвиняемых МЧК в спекуляции мануфактурой. Они приехали в Москву за получением мануфактуры для Стародубского отдела народного образования. Получив мануфактуру со склада Наркомпрода и поддавшись на уговоры Деча, ввиду своего плохого материального положения они согласились украсть 11 кип с целью продажи на вольном рынке. Учитывая чистосердечное признание и прежние заслуги перед революцией, Ревтрибунал приговорил их к 5 годам принудительных работ с лишением свободы условно[165].

Еще одной особенностью борьбы со спекуляцией и должностными преступлениями был экономико-географический фактор. В крупных промышленных центрах торговля, а вместе с ней спекуляция носили более масштабный и организованный характер. Причем как по сумме ущерба, так и по количеству лиц, вовлеченных в спекуляцию. В последнем случае наглядным примером является торговля на Сухаревской площади в Москве. Сухаревка являла собой сеть по распределению ворованного и спекулятивного товара. В целом она была очагом мелкой спекуляции, которая в совокупности создавала большую угрозу для основ советской власти[166].

Согласно отчету об операциях МЧК, на этой площади за сентябрь 1919 г. было задержано 1121 человек. Причем семь дней в сентябре операции чекисты не проводили. Из задержанных лиц 110 человек оказались дезертирами. В 824 случаях были произведены конфискации. В итоге по решению МЧК 481 человек был направлен в концентрационный лагерь, 93 в народный суд, 245 в другие учреждения, а 302 освобождены[167]. На протяжении всей деятельности спекулятивного отдела МЧК борьба с Сухаревской площади оставалась отдельным аспектом его работы[168].

Если говорить о суммах ущерба, то в Москве объем хищений и спекулятивных сделок измерялся вагонами. По докладу заведующего первым отделением МЧК в период с 25 августа по 1 октября 1919 г. было проведено 78 дел, из которых некоторые были очень крупными. Одним из таких дел было дело командного состава 53-го бронепоезда. Командир бронепоезда Свилле, находясь на ст. Конотоп при исполнении боевых задач, в момент отступления Красной армии по своей личной инициативе отправился на ст. Путивль. На этой станции был сахарный завод. Силами команды бронепоезда было погружено и вывезено 7 вагонов с сахаром. В Брянске в бронепоезд во время стоянки пересел член комиссии по разгрузке узловых железнодорожных станций гр. Войцеховский. Он вместе с командиром и помощником бронепоезда решили весь сахар продать по спекулятивной цене 100 рублей за фунт[169].

Картину полной бесхозяйственности и «откровенного саботажа» рисует дело отдела снабжения «Комгосора». Секретному сотруднику МЧК бывшим фабрикантом Земляковым было предложено приобрести 400 пудов олифы и 856 пудов гвоздей. При аресте он сознался, что делил разницу между твердой и спекулятивной ценами с лицами, стоявшими в отделе снабжения «Комгосора». Самое парадоксальное, что в это же время в «Комгосор» обращался особоуполномоченный Южного фронта по сооружениям военно-стратегического характера со срочным требованием об отпуске 1200 пудов гвоздей. И в этом специалистами отдела снабжения «Комгосора» ему было отказано с формулировкой «за отсутствием таковых»[170].

На уровне дел ВЧК спекуляция и преступления по должности имели еще больший размах. Дело № 5625 рисует картину сговора государственных служащих с поставщиками угля для получения личной выгоды. Из-за размаха преступной деятельности и ущерба, исчисляемого миллионами рублей, это дело было на особом контроле в 1920 г. в Секретном отделе ВЧК. Суть преступной махинации заключалась в организации поставок угля Климовскому и Подольскому государственным заводам по завышенным ценам с уплатой денежной компенсации администрации этих заводов. Разница в цене на древесный уголь составляла 70 рублей за пуд (около 15 % от общей стоимости), а уплачено было за поставки 20 млн рублей. В результате в карманах членов правлений Климовского и Подольского заводов осело около 3 млн рублей.

Схожим по характеру с делом «Союза торговли» было дело Одесской ГубЧК «Южной трудовой артели» (далее — «ЮТА»). Эта организация была учреждена юристом Я. Марголиным-Москвиным еще при белых и существовала при советской власти. «ЮТА» развила бурную деятельность, сумев даже получить заказ на закупку пил в Румынии. Одесская ГубЧК, получив агентурные данные о деятельности Марголина-Москвина, берет его в разработку. В ходе расследования выяснилось, что большинство сделок основано на липовых документах. Так, «ЮТА» получила двести пудов мыла для премирования 3 тыс. рабочих, которые существовали только на бумаге. Сумма ущерба по всем махинациям измерялась десятками миллионов рублей, что предопределило расстрельный приговор для основных участников коллегии «ЮТА»[171].

Вопрос о специфике участия бывших владельцев в управлении национализированными предприятиями, а также «старых чиновников» в советских учреждениях был одним из актуальных для чекистов. Омской ГубЧК было заведено дело № 8 на А.Б. Грюненга, бывшего хозяина Александровского завода, который после его национализации остался управляющим. По данным ЧК, в ноябре 1920 г., приехав в Омск, Грюнинг получил от Сибирского Совнархоза 1,2 млн рублей. Из этой суммы бывший владелец 610 тыс. руб. израсходовал на свои нужды. Настораживал и тот факт, что Грюнинг пытался через милиционеров 4-го района Омска получить удостоверение о подданстве Эстонии[172]. Одесской ГубЧК было расследовано в 1920 г. дело чиновника царского времени И. Левитина, который, работая в судебно-уголовном розыске, обвинялся в саботаже, взяточничестве и спекуляции. Будучи начальником «Судугроза», Левитин помогал скрывать буржуазии свое имущество, покрывал спекуляцию валютой и организовал систему взяток, когда деньги распределялись среди сотрудников учреждения в зависимости от занимаемой должности[173].

Проблема участия бывших владельцев в управлении национализированными предприятиями, а также «старых чиновников» в советских учреждениях ярко проявилась в развале шахт Кусте Боковского района, в деле Желлескома в Харькове[174]. В последнем случае ущерб государству измерялся 315 вагонами продуктов и материалов. Понимая всю серьезность этой проблемы, чекисты проводили масштабные чистки предприятий и учреждений. В 11 губерниях Украины в 1920 г. было обследовано 150 складов и заводов с общим количеством состава около 13 тыс. человек. Личный состав при обследовании делился на три категории: вредные и опасные арестовывались, ненадежные отстранялись от работы без права поступления, а удовлетворительные оставлялись на службе[175].

Говоря о борьбе со спекуляцией и преступлениями по должности, необходимо отметить дела, которые наносили специальный ущерб Советской России, поэтому были особо опасными для государства. Во-первых, остро стоял вопрос борьбы с фальшивомонетчиками, спекуляцией валютой, золотом и драгоценными камнями. Эти преступления наносили удар по финансовой системе РСФСР, которая и так была в кризисе. В Саратове в июле 1919 г. была раскрыта организация фальшивомонетчиков, печатавших «керенки» 20- и 40-рублевого достоинства. В результате следственного производства по постановлению Саратовской ГубЧК было расстреляно 7 человек[176].

Отделом по борьбе со спекуляцией ВЧК в 1920 г. раскрыта преступная деятельность международных биржевиков. Путем спекуляций валютой и ценными бумагами эта группа лиц играла на курсе советского рубля, ослабляя его. По этому делу было арестовано 68 человек, из которых 28 было предано суду московского Ревтрибунала[177].

Всего за первую половину 1920 г. спекулятивным отделом МЧК было конфисковано: драгоценных камней — 1940 карат, золота в изделиях — 9 ф., 39 зол., 41 дол.; серебра в изделиях — 30 пуд. 85 ф., 74 зол., 49 дол., серебра без веса — 587 штук. Кредитными билетами — 25 614 321 руб. 67 коп., золотой монетой — 9915 руб. 50 коп., серебряной монетой — 11 104 руб. 85 коп. Фальшивых денег — 2 146 414 руб. 65 коп. Иностранных денег: кредитными билетами 1133 шт., золотой монетой — 141 шт., серебряной — 1597 шт., металлической — 1174 шт.[178]

В-вторых, ущерб причинила спекуляция на предметах гигиены и медикаментах. Владельцы одесских мыловаренных заводов делали все, чтобы скрыть свою продукцию от учета и продать ее по завышенным ценам. Так, один из заводчиков, М.Г. Сиркис, поставил на учет из 750 пудов мыла только 50. В июне 1920 г. он продал 142 пуда по «небывало высокому курсу» — 16 тыс. руб. за пуд. Этого количества хватило бы, по подсчетам чекистов, нескольким воинским частям на один-два месяца. Ситуацию обостряла эпидемия вшей в армии, поэтому ряд мылозаводчиков, в том числе и Сиркис, был расстрелян. Аналогичным образом было положение дел в аптекарской торговле[179].

В декабре 1920 г. выходит приказ ВЧК «О борьбе со спекуляцией и преступлениями по должности», в котором констатировалось, что чекистам не удалось нанести серьезный удар и по тем, и по другим. Отмечалось, что, с одной стороны, органы ВЧК на местах работают по факту преступления, не выявляя причин и условий его возникновения, а с другой — что в стране сложилась система хозяйственных отношений, когда «вольно или невольно поощряется спекуляция». Агентам советских учреждений было проще обратиться к спекулянтам или дать взятку, чем пытаться решить свои задачи законным способом. Поэтому всем органам ВЧК предписывалось, во-первых, всю мелкую спекуляцию, не имеющую постоянных источников снабжения, возложить на милицию. Во-вторых, обратить самое пристальное внимание на работу советских экономических учреждений и хозяйственных организаций. В-третьих, выработать ряд предупредительных мер, не допускающих преступлений в сфере экономики и хозяйства.

В марте 1921 г. начался переход к новой экономической политике (НЭП). Государство отказалось от идей «военного коммунизма» и восстанавливало в широких пределах частную торговую инициативу. Еще в январе 1921 г. в структуре ВЧК создано экономическое управление (ЭКУ), в котором имелось пять вспомогательных подразделений, 15 специальных отделений, а также библиотека и редакция журнала[180]. С ведением НЭПа на него были возложены новые задачи, которые определялись директивой № 2107/с от 26 сентября 1921 г. «Об оперативных задачах органов ВЧК в связи с новой экономической политикой»[181]. Общий посыл в директиве был в духе положений приказа ВЧК «О борьбе со спекуляцией и преступлениями по должности». Отличие заключалось в изменениях в экономике страны, что привело к появлению 7 инструкций, определяющих деятельность чекистов в новых условиях по продовольственному делу, кооперации, вопросам внешней торговли, в области сельского хозяйства и промышленности, а также в борьбе с хищениями и спекуляцией[182]. Во многом эти положения предопределили деятельность органов государственной безопасности в области экономики уже после 1922 г.

Таким образом, первое время борьба со спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности носила стихийный характер и не имела законодательного регулирования. С образованием ВЧК и организацией ее деятельности во всероссийском масштабе борьба в том направлении начинает приобретать организованный характер. Декреты СНК «О борьбе со спекуляцией» и «О борьбе со взяточничеством» устанавливали законодательное регулирование деятельности органов ВЧК на хозяйственном фронте.

Понимая всю важность борьбы со спекуляцией, саботажем и должностными преступлениями, ВЧК сначала усиливает свою деятельность в рамках законодательства. В последующее время выводит эту борьбу на более высокий уровень, пытаясь действовать системно и продуманно. Такая работа приносит свои результаты, но в условиях Гражданской войны и становления советской экономической модели хозяйства не достигает намеченной конечной цели, что в конечном счете и послужило в том числе переходом к НЭПу.

И.С. Мамаев

О ликвидации чекистами монархической организации

Начиная с осени 1918 г. Всероссийская чрезвычайная комиссия начинает менять формы и методы своей деятельности, сделав упор на агентурно-оперативную работу. Период засад и облав, многочисленных арестов, взятие заложников уходил в прошлое. Метод «хватай, а потом разберемся» из необходимого в период «красного террора» становился вредным с началом смягчения карательной политики Советского государства.

К чести руководства ВЧК, оно признало, что без новых форм и методов работы чекистским органам будет невозможно выполнять возложенные на них функции. Анализируя этот период, Ф.Э. Дзержинский, выступая на заседании ВЦИК, сказал: «Теперь нет нужды расправляться с массовыми сплочениями, с группами; теперь система борьбы у наших врагов изменилась, теперь они стараются пролезть в наши советские учреждения, чтобы, находясь в наших рядах, саботировать работу и чтобы дождаться того момента, когда внешние наши враги сломят нас, и тогда, овладев органами и аппаратами власти, использовать их против нас. …Эта борьба, если хотите, уже единичная, эта борьба более тонкая, и тут надо разыскивать, тут нельзя в одно место бить… Мы должны найти нити и поймать их. И в этом смысле метод борьбы должен быть сейчас совершенно иной».

Агентурный метод проникновения в различные слои общества, оппозиционные политические партии и другие организации, деятельность которых необходимо было выявить, становится основным в работе чекистских органов. Начался период борьбы умов, интеллекта, поскольку вербовке в агенты подлежали представители интеллигенции, «спецы», царские офицеры, члены антибольшевистских политических партий и организаций. Вербуемый высокообразованный агент подлежал постоянному контролю со стороны оперативных сотрудников, повседневной с ним работе. Для чекистов настало время, когда результаты их работы должны достигаться не кулаком и револьвером, а умелым руководством агентами, добывавшими неопровержимые доказательства антисоветской деятельности как отдельных лиц, так и целых группировок.

О том, что у чекистов к 1919 г. появился определённый опыт агентурно-оперативной работы, свидетельствует дело о ликвидации Особым отделом (ОО) по борьбе с контрреволюцией и шпионажем при Реввоенсовете Южного фронта крупной монархической организации «Орден романовцев».

Эта организация была создана в 1917 г. бывшими царскими офицерами — сотрудниками штабных учреждений Южного фронта, дислоцировавшихся в Козлове и других городах Тамбовской губернии. В неё входили также коммерсанты, гимназисты и бывшие кадеты Московского корпуса — выходцы из дворян. Своей основной целью монархическая организация провозгласила борьбу за восстановление в России конституционной монархии во главе с кем-нибудь из династии Романовых.

В соответствии с установившимся порядком при вступлении в «Орден романовцев» давалась следующая клятва: «Клянусь именем Всевышнего, клянусь честью своего имени, честью своих предков, что я останусь верен и приложу все усилия к восстановлению утерянных прав царствующего дома Романовых». Далее ставились подписи принимаемого в члены организации и свидетеля, который давал ему рекомендацию.

«Орден романовцев» вербовал и переправлял в Добровольческую армию на Украину и Дон бывших офицеров. Всем завербованным выдавались мандаты, деньги и паспорта. Следует отметить, что паспортами «Орден романовцев» снабжал также противников большевиков, проживающих в Москве. С ними поддерживалась регулярная связь. Курьеры и инструкторы московских антибольшевистских организаций приезжали в Козлов за шпионской информацией и бланками паспортов каждую неделю.

Эта монархическая законспирированная организация имела свою террористическую дружину, деятельность которой была направлена исключительно против большевиков. Так, бойцами этой дружины был убит представитель коммунистической ячейки Тютчевской волости В.К. Черкасов. Многие члены «Ордена романовцев» активно участвовали в Хоботовском восстании крестьян. Членами этой организации было получено по поддельным документам с материально-технического склада штаба Южного фронта восемь станковых пулемётов, а из кооперативного товарищества в городе Козлове — 15 тыс. руб. Ими было также ограблено здание Сабуровского Совета, а также готовился подкоп к полевому казначейству фронта.

В начале января 1919 г. между недавно назначенным начальником Особого отдела по борьбе с контрреволюцией и шпионажем при РВС Южного фронта Г.И. Бруно и председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии Ф.Э. Дзержинским состоялась беседа. Феликс Эдмундович рассказал о задачах, которые стояли перед чекистскими органами на юге Советской России. Он особо подчеркнул, что в этом регионе Красная армия будет одерживать победы только тогда, когда в её тылу будет спокойно. А спокойно будет тогда, когда, по словам председателя ВЧК, чекистские органы очистят её революционный тыл от «всех враждебных элементов». Дзержинский дал указание обратить особое внимание на деревню, находящуюся на юге Тамбовской губернии, куда из Москвы, Петрограда и других крупных промышленных центров устремились «контрреволюционеры всех мастей» — от правых эсеров до монархистов.

По данным губернских чрезвычайных комиссий, противники большевиков в последнее время резко активизировали агитационную работу среди крестьян и рабочих. В населённых пунктах Тамбовской, Воронежской и Курской губерний чекистами было зафиксировано распространение большого количества антисоветских листовок и брошюр. Результатом такой антибольшевистской работы стали многочисленные крестьянские восстания и мятежи. Как подчеркнул Дзержинский, по данным разведки ВЧК, в Козловском или Усманском уезде находится один из главных пунктов переправки бывших царских офицеров в армию генерала А.И. Деникина. «Работы у Вас, дорогой Генрих, — сказал на прощание Дзержинский начальнику Особого отдела Южного фронта, — непочатый край, но в первую очередь найдите пункт переправки белых. И мы скажем Вам большое спасибо».

Прибыв в город Козлов, Г.И. Бруно начал с чистки бывшего Военного контроля Южного фронта, который до организации Особых отделов занимался контрразведкой в войсках фронта. Оказалось, что в нём работало более 230 бывших офицеров, а в его отделении в городе Курске выявили некоего Змеева, прослужившего двадцать лет в царской полиции. Там же «трудились» три члена партии социалистов-революционеров, арестованных недавно за распространение антибольшевистских листовок. Стало понятно, почему многие коммунисты, направляемые через Южный фронт на подпольную работу на Украину, так быстро оказывались в поле зрения белогвардейской охранки.

Г.И. Бруно уволил из Особого отдела всех бывших царских офицеров, расставив на руководящие должности прибывших с ним из Москвы чекистов. Привлёк он к работе в Особом отделе также политически активных рабочих Тамбова, Козлова и других городов, которые выступали на стороне советской власти. Заведующим отделом по борьбе с контрреволюцией при Особом отделе РВС Южного фронта стал С.Г. Шульман — большевик с дореволюционным стажем, прошедший через царские тюрьмы и ссылки. Ему Бруно и поручил поиск таинственного шпионского пункта, о котором рассказал председатель ВЧК.

Приступив к работе, сотрудники Отдела по борьбе с контрреволюцией вскоре задержали свыше ста человек, многие из которых оказались бывшими царскими офицерами. Но, как выяснилось позднее, никто из них не имел отношения к «Ордену романовцев». Чекистами было раскрыто по горячим следам около двадцати различных преступлений, однако ни одно из них не было связано с монархической организацией.

И только утром 10 или 11 января 1919 г. к Шульману явился взволнованный начальник штаба заградительных отрядов Южного фронта Р.М. Потёмкин — в пошлом штабс-капитан, а в настоящее время большевик, верой и правдой служивший «делу революции». Он предложил привлечь к сотрудничеству письмоводителя штаба девятнадцатилетнюю В.Д. Мачехину. Девушка работала в этой должности с октября 1918 г., отличалась особой добросовестностью, любознательностью, а также была очень сообразительна и хороша собой. Товарищам по работе нравились такие черты ее характера, как честность, постоянная собранность и находчивость. Она никогда не теряла бодрости духа. Успехам коллег всегда радовалась, любила рассказывать и слушать разные смешные истории. В отделе ее полюбили. Старшие по возрасту относились к ней по-отечески, младшие — видели в ней друга и товарища, на которого всегда можно было положиться в трудную минуту. Мачехина рассказала Шульману о недавней случайной встрече со своим старым знакомым по гимназии С. Фрелихом — бывшем царском поручике, который во время учебы пытался за ней ухаживать.

Чтобы вновь привлечь внимание Веры к своей персоне, Фрелих, будучи навеселе, по секрету рассказал ей, что является одним из руководителей монархической организации «Орден романовцев». Эта организация, по его словам, имеет тесные связи с московскими антибольшевистскими силами и генералом А.И. Деникиным. У нее есть даже свои вооружённые отряды. В «Ордене романовцев» состоит также несколько одноклассников, которых Вера знала лично по учёбе в гимназии. Фрелих выразил уверенность в том, что скоро о них «узнает вся Россия». Мачехина, недолго думая, сказала, что она тоже придерживается монархических взглядов, выразила желание вступить в их ряды и предложила собеседнику свои услуги.

Фрелих согласился принять В. Мачехину в ряды «Ордена романовцев», однако сразу же потребовал принести на очередную встречу разведывательную информацию о том, что происходит на Южном фронте. Вера обещала выполнять все требования Сергея, и на этом они расстались. Так началось её «сотрудничество» с «Орденом романовцев».

Уже в тот же день вечером в помещении штаба заградотрядов Южного фронта Шульман за чашкой чая инструктировал Мачехину. Девушка оказалась очень способной. Она схватывала все с полуслова. Ей предстояло выяснить сведения о пункте переправы офицеров в Добровольческую армию, составе «Ордена романовцев», источниках его финансирования, вооружении, связях с местным населением и т. д. Затем Потёмкин познакомил Веру с дезинформационными материалами о положении дел на фронте. Документы были подготовлены профессионально, содержали много «ценной информации» и не вызывали никаких подозрений.

Следующая встреча Мачехиной с Фрелихом была назначена на 15 января. Морозным зимним вечером Сергей встретил Веру возле её дома, и вместе они направились к начальнику полковой школы 17-го стрелкового полка Б.Н. Семенову. Незаметно за разговорами они дошли до дома № 12, что на Сенной улице. На крыльцо вышел высокий молодой мужчина в гимнастерке, обтянутый портупеей, представился и вежливо предложил пройти внутрь здания.

Гости вошли в дом, хозяин пригласил их пройти в большую гостиную, в центре которой стоял богато сервированный стол. Вере бросилась в глаза черная икра в красивой тарелке, рядом находилась деликатесная рыба, нарезанная крупными кусками. Тут же лежали большие куски разного мяса и много других деликатесов. В середине стола стояла бутылка шампанского еще царского разлива, а рядом — графин с водкой.

Мужчины выпили за знакомство по рюмке водки, Вера чуть пригубила шампанского. После этого Фрелих заиграл на гитаре, а Семенов начал расспрашивать Мачехину о задании. Вера извлекла из дамской сумочки несколько машинописных листов, согнутых в несколько раз, и передала их начальнику полковой школы.

Документами, «добытыми» Мачехиной, Семёнов был весьма удовлетворён и попросил её действовать в том же духе. Между прочим, девушка сообщила, что является невестой начальника штаба заградительных отрядов Южного фронта штабс-капитана Р.М. Потёмкина, который тоже придерживается монархических взглядов и покровительствует ей. Тем самым она хотела сразу «убить двух зайцев» — отвлечь от себя внимание Фрелиха и одновременно заинтересовать своими связями Семёнова.

В ходе беседы с начальником полковой школы Вере удалось получить весьма ценную информацию. Как оказалось, в «Ордене романовцев» состоит уже одиннадцать тысяч человек и на вооружении у них находится семьдесят пулемётов. Кроме того, как поведал Семенов, с данной организацией активно сотрудничает телефонист 3-го артиллерийского дивизиона А.М. Мезинов. Именно он организовал убийство вышеупомянутого парторга В.К. Черкасова, а также принимал активное участие в хищении восьми станковых пулемётов с материально-технического склада Южного фронта.

На следующий день чекисты установили за А.М. Мезиновым и Б.Н. Семёновым наружное наблюдение. Уже вскоре «наружка» зафиксировала встречи Семёнова с писарем Успенского военкома, членом местной ячейки РКП(б) И.А. Тяпкиным. Последний передал Семёнову увесистый сверток. Как выяснилось потом на следствии, шестьдесят паспортов, выписанных на имя офицеров, переправляемых в Добровольческую армию.

Многие встречи Семенова проходили в кофейной, которая располагалась на Вознесенской улице. Когда парадный вход в нее был закрыт, начальника полковой школы встречала привлекательная официантка и провожала его в внутрь помещения через «черный вход».

Очередная встреча Мачехиной и Фрелиха состоялась 18 января. Сергей, будучи уже навеселе, извинился, торжественно сообщил Вере о том, что руководством организации она принята в «Орден романовцев», и вручил ей значок. Затем он стал расспрашивать её «о женихе Потёмкине». Девушка сразу поняла, что руководство «Ордена романовцев» заинтересовалось начальником штаба заградотрядов. Прав оказался Шульман, когда говорил, что на Потёмкина они «клюнут обязательно».

Помня об этом, Вера сказала Фрелиху, что её жених — храбрый офицер, остаётся верным дому Романовых, имеет тесные связи с «какой-то московской организацией». Он — умелый конспиратор, поэтому не во все дела её посвящает.

В конце беседы Фрелих высказал просьбу руководства «Ордена романовцев» организовать встречу Потёмкина с «дядей Костей». По словам Сергея, «дядя Костя» — царский полковник, его настоящее имя Александров Константин Константинович, ему тридцать лет и работает он комендантом на станции Козлов-Уральский. Одновременно Александров является официальным руководителем «Ордена романовцев». Именно с ним московские антибольшевистские организации поддерживают регулярную связь и передают материальные средства. Вера обещала передать просьбу «дяди Кости» Потёмкину.

Утром следующего дня председатель Особого отдела Южного фронта Г.И. Бруно провёл оперативное совещание. На нем был разработан подробный план внедрения Потёмкина в «Орден романовцев». Обсудили все возможные ситуации, которые могли возникнуть у Потемкина во время встречи с «дядей Костей». В тот же день в штабе Южного фронта подготовили очередную порцию дезинформации, которую Потёмкин должен передать руководителю «Ордена романовцев». Потемкину, прекрасному штабному работнику, понадобилось не так много времени, чтобы он оказался в курсе освещаемых в материалах вопросов.

21 января 1919 г. Р.М. Потёмкин был представлен Мачехиной Фрелиху, затем все они направились к К.К. Александрову. Встреча проходила за накрытым столом. Потемкин и «дядя Костя» за рюмкой водки вспомнили свои молодые годы, Первую мировую войну, окопы на Западном фронте, где они, как выяснилось, почти рядом сражались с немцами. Затем Роман Матвеевич познакомил «дядю Костю» с дезинформационными материалами, от которых полковник был в восторге. Одновременно руководитель «Ордена романовцев» сообщил, что связь с Добровольческой армией осуществляется через курьеров, и передал Потёмкину пароль. Александров посоветовал Потемкину строго соблюдать конспирацию, т. к., по его словам, «Особый отдел лютует» и «схватил уже много наших людей». Затем он напомнил один из железных законов разведки и дал понять Потемкину, что в случае провала он может рассчитывать только на себя. В конце встречи «дядя Костя» сообщил начальнику штаба о наличии в «Ордене романовцев» боевой террористической группы, состоящей из бывших царских офицеров — участников Первой мировой войны. В их распоряжении имеется большое количество оружия, которое хранится на городских бойнях.

Чувствовалось, что Роман Матвеевич очень понравился руководителю «Ордена романовцев». Они еще долго вспоминали свою жизнь при Николае II, за возврат которой готовы пойти на все.

По заданию Особого отдела Мачехина ещё несколько раз встречалась с Фрелихом. Сергей ей рассказал, что боевая террористическая группа «Ордена романовцев» планирует ограбление полевого казначейства Южного фронта. Террористами группы был подготовлен план отравления ядовитым самогоном караульной охраны казначейства.

Вскоре Мачехина получила задание Особого отдела в очередной раз достать какие-нибудь личные документы от «Ордена романовцев». Чекисты разработали легенду, согласно которой Потёмкину грозит большая опасность. Его связь с «Орденом романовцев», будто бы по ее вине, стала известна чекистам, и начальнику штаба необходима срочная помощь руководства этой организации. Об этом она сообщила Фрелиху. Последний обещал помочь Потемкину с документами и деньгами. Уже на следующий день Сергей вручил Вере паспорт на имя «её жениха Потёмкина» и тысячу рублей.

К началу февраля 1919 г. Особый отдел по борьбе с контрреволюцией и шпионажем при РВС Южного фронта уже располагал достаточными сведениями о подрывной работе «Ордена романовцев» против советской власти. Стали известны имена почти всех его участников. 2 февраля 1919 г. на оперативном совещании у начальника ОО Г.И. Бруно было принято решение о реализации агентурной разработки по делу этой организации арестами её участников.

Уже на следующий день оперативные группы Особого отдела Южного фронта приступили к задержанию активных участников «Ордена романовцев». Всего по этому делу было арестовано 54 человека. Следствие велось специально назначенным следователем ОО Южного фронта О.А. Фукиным.

20 февраля 1919 г. комиссия в составе заместителя начальника Особого отдела Медведева, заведующего отделом по борьбе с контрреволюцией Шульмана и следователя Фукина, рассмотрев дело «Ордена романовцев», рекомендовала Б.Н. Семёнова, К.К. Александрова, С.В. Фрелиха и других (всего 28 человек) расстрелять. Ещё одиннадцать участников этой организации объявлялись в розыск. После ареста они также подлежали расстрелу. При этом особо подчеркивалось, что нужно «приложить все усилия к розыску, дабы изъять из среды пролетариата негодный элемент, который … в настоящее время подрывает авторитет советской власти и занимается шпионажем в пользу белых». На шестерых членов Московской организации «Ордена романовцев» материал был выделен из производства и направлен в Особый отдел РВС Республики.

27 февраля 1919 г. Революционный военно-полевой трибунал Южного фронта приговорил двадцать обвиняемых к высшей мере наказания — расстрелу, восемь человек были осуждены к тюремному заключению сроком от одного до трёх лет. Остальные были освобождены. 1 марта в восемь часов вечера осуждённых расстреляли, о чём был составлен акт.

В тот же день в Особый отдел Южного фронта поступила телеграмма от председателя Особого отдела ВЧК М.С. Кедрова. В ней сообщалось: «Организация “Орден романовцев” общегосударственного характера раскрыта управлением Особого отдела в Москве. Предлагаю всех арестованных по названному делу направить под усиленным конвоем в Москву в Особотдел ВЧК». Однако эту телеграмму расшифровали в Особом отделе Южного фронта только 2 марта. Сразу же за подписью заместителя председателя военно-полевого трибунала Южного фронта в Москву был отправлен ответ: «Телеграмма № 01085 опоздала. Приговор приведён в исполнение 1 марта»…

Так закончилась эта операция. Получив ценную информацию от влюбленного и болтливого С. Фрелиха об «Ордене романовцев», чекисты не стали сразу арестовывать названных им участников этой антибольшевистской организации, как это делалось в то время многими чекистскими органами, а завели со своим противником «игру». Было бы справедливо утверждать, что это была одна из первых чекистских операций с использованием дезинформационных материалов. Умело руководя патриотически настроенной Мачехиной, руководство Особого отдела Южного фронта сумело внедрить в «Орден романовцев» начальника штаба заградительных отрядов Южного фронта Р.М. Потёмкина. Как только были установлены все участники и планы указанной организации, чекисты реализовали свою агентурную разработку арестами и судом военно-полевого трибунала Южного фронта. А суд в условиях Гражданской войны всегда был скорым и безжалостным.

А.В. Рыжиков

Ликвидация банды Стулова-Юшко

Антикрестьянская направленность политики военного коммунизма (продовольственная диктатура, продразверстка, государственная монополия на хлеб), мобилизации в Красную армию превратили крестьянское сопротивление в постоянный фактор Гражданской войны.

В информационных сводках того периода постоянно отмечалось, что основная масса крестьянства к советской власти и коммунистической партии «относится отрицательно, а местами даже враждебно». Крестьянский протест принимал формы повстанческого движения и бандитизма. При этом, как отмечалось в информационном обзоре Секретного отдела ВЧК, «…приходится констатировать, что… трудно отличить, где кончается бандитизм и где начинается повстанческое движение. И то, и другое так тесно переплелось, что их трудно разграничить. Одно обусловливает другое, и наоборот»[183]

Действительно, противники советской власти, скрываясь от преследований, уходили в леса и образовывали там банды, которые, кроме борьбы с существующим режимом, совершали и преступления чисто уголовного характера. С другой стороны, шайки уголовников вливались в состав «зеленой армии». Социальной базой для незаконных вооруженных формирований, как бы их назвали сейчас, являлись дезертиры. По оценке чекистов, «эта категория (Дезертиры. — Прим. авт.) представляет собой сырой материал, из которого вожаки лепят, что угодно. По социальному своему положению дезертиры большей частью представляют собой зажиточные элементы деревни, обалдевшие, деклассированные, боящиеся и красных, и белых, стремящиеся зажить скорее спокойной, «хозяйской» жизнью, они бросаются из одного лагеря в другой и попадают в лапы белогвардейцев, явных или тайных, которые их организуют, вливают в шайки, объединяют и т. д.»[184].

Данное положение было характерно и для губерний Верхней Волги[185]. Проводимая весной-летом 1919 г. в регионе мобилизация в Красную армию вызвала массовое дезертирство. Так, в Иваново-Вознесенской губернии к середине июня этого года официально насчитывался 13 351 дезертир[186]. Как отмечалось в чекистской сводке о политическом положении губернии, «согласно поступающих сведений из уездов, дезертиров много, и большинство из них сейчас работает на полевых работах»[187]. При этом руководство ГубЧК признавало: «В то время, когда мы берем работников из деревни в самую страдную пору и не создаем ничего для поддержания его хозяйства, то вина дезертиров сокращается до нуля и мы не имеем права судить его строго за это, ибо большинство из них вот именно таких, без которых семья не в силах обрабатывать хозяйство»[188]. В сложившейся ситуации крестьянин был поставлен перед дилеммой: либо пойти в армию и оставить свою семью на произвол судьбы, либо дезертировать, таким образом, перейти в стан противников новой власти. Значительная часть крестьян выбирала второй путь.

Большое количество дезертиров дестабилизировало положение в регионе. Так, в отчете Иваново-Вознесенской ГубЧК за первую половину 1919 г. отмечалось, что «дезертиров в губернии весьма много, находясь в сфере влияния преступной агитации, они представляют из себя довольно значительную опасность»[189]. Так, в мае 1919 г. в Юрьевском уезде Владимирской губернии дезертиры и примкнувшие к ним крестьяне («кулацкие элементы») разгромили военные комиссариаты в Паршинской и Петровской волостях, избили членов Симского волисполкома. В июле того же года во Владимирском уезде дезертиры напали на военкомат и ранили милиционера в Чековской волости, арестовали весь состав волисполкома, милиции и военкомата в Черкутиновской и Калитеевской волостях.

Главари банды В. Стулов и Е. Юшко

На фоне этих событий образовалась банда Стулова — Юшко, действовавшая в период 1919–1923 гг. на территории Тейковского (Иваново-Вознесенская губерния), Ростовского (Ярославская губерния), Юрьевского и Суздальского (Владимирская губерния) уездов. Ее организаторами и главарями были В. Стулов[190] и Е. Скородумов[191], известный больше под кличкой Юшко.

Весной 1919 г. Юшко дезертировал из Красной армии и под видом отпускника появился на родине — в деревне Красково Мирославльской волости Юрьевского уезда Владимирской губернии. Затем, скрываясь в близлежащих лесах, он установил связь с другими дезертирами. Среди последних особым авторитетом пользовались В. Стулов, А. Глариозов, В. Орлов (Уколка) и А. Чигирев, которые впоследствии и составили костяк банды.

В ночь с 17 на 18 мая 1919 г. в село Аньково Юрьевского уезда Владимирской губернии прибыл отряд численностью в 30 красноармейцев для поимки дезертиров. Однако те, предупрежденные заранее, скрылись в лесу. Тогда по приказу командира отряда было арестовано в качестве заложников 40 человек из числа близких родственников дезертиров. Арестованные были заключены под стражу в здании волисполкома. Для их охраны было оставлено 12 красноармейцев. Остальная часть отряда направилась в находившуюся в 5–6 верстах от Анькова деревню Семеновскую.

Дезертиры, узнав об арестах, собрались в деревне Аксеньково и по предложению В. Стулова решили освободить своих близких. 19 мая тринадцать вооруженных дезертиров во главе со Стуловым вошли в Аньково, ворвались в охраняемое помещение волисполкома и потребовали освободить заложников. Получив отказ, они напали на караул. В ходе короткой схватки красноармейцы были избиты и обезоружены, а несколько человек — убито.

В это время остальные дезертиры под руководством Е. Скородумова захватили село. Они заняли почтовую контору, обрезали телефонные провода и колокольным набатом собрали толпу у волисполкома. Бандиты потребовали у односельчан выдать красноармейцев, коммунистов и советских активистов. Последние тут же подверглись жестокой расправе. Так, трое бойцов из прибывшего отряда по борьбе с дезертирством были убиты прямо на улице. Фельдшер Смолин указал на одного жителя Анькова как на добровольца в Красную армию. Дезертир Н. Летучев тут же бросился душить односельчанина, а А. Жуков застрелил его. А. Трепалов убил находившегося в больнице раненого красноармейца. Другой боец Красной армии Емельянов после полученных побоев был отправлен в больницу. Разъярённая толпа живыми закопала в землю пятерых раненых красноармейцев — Сорочкина, Юдина, Бурмистрова, Фотеева и Харитонова. При этом участники восстания не гнушались снимать с убитых и раненых одежду, обувь, кольца, отбирать деньги.

Одновременно с этим часть дезертиров направилась на трех подводах в находившуюся в шести верстах от Анькова деревню Волосачево. Там они захватили волостной военкомат. В руки мятежников попало 60 винтовок с патронами, 3 гранаты и 10 револьверов. Попутно они разоружили волостной Совет и двух милиционеров. Затем около деревни Семеновской дезертиры напали на другую часть красноармейского отряда и рассеяли его.

На следующий день, 20 мая, мятежники созвали волостное собрание, на котором были допрошены захваченные советские работники. Пленному красноармейцу И. Молькову при сопровождении на допрос удалось бежать. Член уездного продкома Антипин при попытке к бегству был убит. На собрании в целях дезинформации были составлены телеграммы в Юрьев-Польский уездный исполком. В них сообщалось о нормальной ситуации в волости и содержались жалобы на якобы неправильные действия отряда по борьбе с дезертирством. Одновременно с этим была начата активная подготовка к обороне. Для этого бывший офицер В. Орлов организовал жителей Анькова на рытье окопов вокруг села.

21 мая 1919 г. из Юрьев-Польского (Владимирская губерния), Тейкова и Шуи (Иваново-Вознесенская губерния) прибыли отряды, которые подавили вооруженное выступление. В документах того времени оно называлось «Аньковское восстание дезертиров».

28 мая 1919 г. командир Владимирского батальона А. Самодуров доложил в штаб войск ВЧК о занятии с. Анькова и всей волости. В Анькове под его председательством был создан временный военно-революционный комитет. На всей территории волости было введено чрезвычайное положение. Расследование событий велось специальной следственной комиссией во главе с председателем Владимирской ГубЧК Громовым. В результате оперативно-следственных действий было задержано более 80 мятежников, в том числе 10 человек, непосредственно участвовавших в убийствах красноармейцев. 18 дезертиров, захваченных с оружием в руках, были расстреляны на месте[192].

В феврале 1920 г. приговором Владимирского губернского ревтрибунала еще 85 участников восстания были приговорены к различным срокам заключения и денежным штрафам.

Однако главным руководителям восстания — Юшко и Стулову — удалось скрыться. В информационной сводке Особого отдела ВЧК за 19–21 июля 1919 г. № 7 отмечалось: «Владимирская губерния. После Аньковского восстания главные зачинщики около 30 человек скрылись. В настоящее время они укрываются в районе с. Анькова, имея при себе оружие. При каждой попытке ловли их отрядами красноармейцев они скрываются, предупреждённые расставленными постами велосипедистов. По слухам, у них существует конспиративный штаб, ставящий своей целью шпионаж и связь на случай опасности»[193].

Скрываясь от преследования властей, мятежники перебрались на территорию Ростовского уезда Ярославской губернии. Там в лесах они оборудовали себе базу, построили землянки и блиндажи, пополнили свои ряды местными крестьянами. В это время сформировалось ядро банды. В него, кроме Юшко и В. Стулова, вошли В. Орлов (Уколка), А. Жуков, А. Чигирев, А. Ясалов, М. Мальков, А. Марков, А. Филиппов и Н. Соловьев.

Руководители банды стремились придать своим действиям политический характер, называясь «зеленой армией» и позиционируя себя как защитников крестьян от власти коммунистов. По данным свидетелей, Юшко называл себя «зеленым» и носил значок — «треугольник с зеленой лентой»[194]. Как показывали потом в ходе следствия участники банды, Юшко неоднократно заявлял, что его целью является «достижение безвластия», для чего необходимо создание «как можно более многочисленного отряда из числа местных крестьян, чтобы выступить открыто». Бандиты поддерживали связь с партиями и организациями, провозгласившими своей программой вооруженную борьбу с большевиками. Так, один из членов банды, В. Ершов, называл себя идейным врагом большевиков, «сторонником Учредительного собрания и противником диктатуры пролетариата»[195].

На первых этапах бандитам удавалось заручиться поддержкой местного населения, недовольного политикой военного коммунизма. Так, 23 июля 1920 г. политбюро Юрьевского уезда Владимирской ГубЧК сообщало, что «Юшка Красковский имеет популярность среди населения уезда как предводитель шайки бандитов»[196]. 16 ноября 1921 г. врид председателя Иваново-Вознесенской ГубЧК М.И. Колесанов докладывал в ВЧК, что «местное население в полном числе симпатизирует этой банде. Одни из корыстных побуждений, другие из страха»[197]. Как отмечалось в приговоре выездной сессии Ярославского губернского суда от 8 июня 1923 г., «банда в первые годы, пользуясь покровительством и поддержкой местного кулачества, имела политическую окраску, наводя своими действиями в убийствах советских и общественных работников, ограблениях государственных учреждений, предприятий, кооперативов, террор на местное население и низшие административные органы власти, что нашло отклик со стороны крестьян-«темников» из числа дезертиров и неустойчивых элементов, тем самым банда пополнялась ее боевыми членами, пособниками и осведомителями до значительных размеров»[198].

Для придания своей криминальной деятельности легитимности бандиты оставляли своим жертвам расписки от имени «зеленой армии». Так, ограбленным в декабре 1919 г. работникам Симского лесничества была выдана расписка следующего содержания: «Декабря 8 дня. Взято денег 75 000 отрядом “зеленой” армии. Руководитель»[199]. При этом юшковцы старались дискредитировать в глазах населения сотрудников советских правоохранительных органов, проводя грабежи под видом «обысков», якобы проводимых чекистами и милиционерами.

Бандиты обладали широкой сетью информаторов, которые сообщали им о передвижениях красноармейских отрядов, давали наводки на объекты грабежа и налетов. Юшко и Стулов имели связи как в губернских и уездных приволжских городах, так и в Москве, через которые получали фальшивые документы, медикаменты, необходимую информацию, устраивали на лечение в больницы своих раненых.

Банда осуществляла налеты на советские учреждения, совершала убийства представителей власти и граждан, сотрудничающих с правоохранительными органами, грабежи кооперативов и частных лиц. За период с июня 1920 г. по март 1922 г. следственными органами только зафиксировано 27 эпизодов преступной деятельности бандитов. Так, на их счету убийство председателя Осеневского сельсовета Сидорова, председателя сельсовета д. Якшино П.В. Любимова с сыном Виктором, сотрудника Ярославской ГубЧК Н. Кучина, милиционера В. Мордашева в Щенниковской волости, крестьян деревни Силищи Ивашевской волости Н. Ресцова и Ф. Виноградова, заподозренных в сотрудничестве с чекистами. В 1921 г. в погосте Щекуты Юрьев-Польского уезда бандитами была заживо сожжена в школе учительница Генисорецкая, сообщившая в волисполком сведения о местонахождении банды. В результате ограблений сельскохозяйственных товариществ, мельниц, кооперативов и отдельных граждан бандитами был нанесен ущерб в размере 5090 млрд руб.

К концу Гражданской войны деятельность банды приобрела исключительно уголовный характер. Ее нападениям все чаще подвергались простые крестьяне, защитниками которых объявили себя бандиты. Так, по данным оперативной сводки Ярославской губернской милиции, 9 августа 1921 г. юшковцы совершили налёт на мельницу Ворончиху в Щенниковской волости — увели 9 крестьянских лошадей и захватили 43 мешка ржи[200]. Об ужасе, который наводила банда Стулова — Юшко на население, свидетельствует сводка Секретно-оперативного управления ВЧК от 6 августа 1921 г. В ней говорилось: «Ярославская губ. В Ростовском у. на границе с Иваново-Вознесенской губ. появились банды, крестьяне, боясь нападения бандитов, прекратили выгон скота на пастбища»[201].

Чекистами предпринимались энергичные меры по ликвидации банды — «высылались отряды из сотрудников ЧК под руководством особо на то уполномоченных, делались облавы часто посещаемых бандитами мест, производились обыски и аресты всех лиц, подозреваемых в соучастии»[202]. В отчете Иваново-Вознесенской ГубЧК за январь — сентябрь 1920 г. отмечалось, что «более крупная работа, проделанная Чрезвычайной Комиссией за отчетный период, — это работа по ликвидации банды Стулова — Юшко»[203]. Так, в июне 1920 г. в Тейковский уезд из Иваново-Вознесенска на помощь местным силам был направлен сформированный из 9-го батальона военизированной охраны (ВОХР) отряд в количестве 115 человек во главе с председателем ГубЧК К.И. Фроловым. Проведенной разведкой было установлено, что банда численностью 40 человек находится в районе деревень Якшино и Райки Румянцевской волости и предполагает передвигаться к Симаковскому бору, т. е. во Владимирскую губернию. Произведенными отрядом облавами и обысками были обнаружено и отобрано у крестьян много продуктов и вещей, разграбленных бандитами в кооперативе из села Светиково Румянцевской волости. Было арестовано 28 человек, подозреваемых в укрывательстве и имевших сношения с бандитами. 60 красноармейцев было отправлено во Владимирскую губернию для связи с местным отрядом и установления отношений[204]. По оценке руководства Иваново-Вознесенской ГубЧК, мероприятия по борьбе с бандитизмом «прошли очень хорошо и дали великолепные результаты»[205].

Действительно, иваново-вознесенским чекистам удалось временно парализовать преступную деятельность бандитов и вытеснить их с территории губернии. Однако конечная цель — уничтожение банды — не была достигнута. Ее главари остались на свободе. Причина этого во многом заключалась в том, что чекистско-войсковые методы без соответствующего оперативного сопровождения оказались малоэффективными. При этом упор исключительно на репрессивные методы часто приводил к прямо противоположным результатам — это озлобляло местное население, настраивало его против советской власти. Так, например, 13 апреля 1920 г. в деревне Якшино Румянцевской волости Тейковского уезда Иваново-Вознесенской губернии члены банды Стулов, Жуков и Соловьев на виду у всех жителей увели в лес председателя сельсовета П.В. Любимова и его сына Виктора. В тот же день отец и сын Любимовы были убиты. Иваново-Вознесенская ГубЧК, рассмотрев дело об убийстве Любимовых и не имея возможности найти и покарать убийц, наложила денежную контрибуцию на жителей деревни Якшино в качестве меры «наказания за укрывательство дезертиров и бандитов»[206].

Осенью 1921 г. в с. Миловском Тейковского уезда бандиты убили продкомиссара и ограбили кооператив. В ответ на это президиум Тейковского уисполкома «за безучастное отношение» наложил на жителей села денежную контрибуцию в размере 60 млн руб.[207] Президиум Иваново-Вознесенского губисполкома утвердил это решение и для взыскания контрибуции создал комиссию из представителей уисполкома, волисполкома и губЧК.

К тому же направляемые на борьбу с бандитами отряды нередко занимались мародёрством. Так, бойцы из одного такого подразделения, прибыв в с. Игрищи, стали пьянствовать, устроили дебош, взорвали гранату, вымогали у жителей села самогон. Безусловно, такие действия не укрепляли авторитет властей в глазах крестьян и затрудняли борьбу с бандитизмом.

К тому же губернским ЧК Ярославля, Иваново-Вознесенска и Владимира не удалось наладить взаимодействие друг с другом. Так, в докладе Ярославской ГубЧК указывалось, что «многочисленные (Чекистские. — Прим. авт.) отряды Владимирской и Иваново-Вознесенской губерний только мешали ликвидации» банды, так как «она выявляла их намерения и легко уходила от отрядов»[208]. Этому также способствовало то, что «запуганные или терроризированные крестьяне, боясь их (Бандитов. — Прим. авт.) возможных угроз, малейшее движение оперативных отрядов ЧК передавали им, ставили в известность и этим самым давали возможность уходить в лес и укрываться от отрядов»[209].

В сложившихся обстоятельствах чекисты трех губерний предприняли шаги, направленные на координацию усилий по борьбе с бандой Стулова — Юшко. 23 августа 1921 г. в Ярославле состоялось объединённое совещание, в работе которого приняли участие председатель Ярославского губисполкома Левин, председатель Ярославской ГубЧК Домбровский, начальник секретно-оперативного отдела Ярославской ГубЧК Румянцев, представители Владимирской ГубЧК Прохоров и Иваново-Вознесенской ГубЧК Соболев. На совещании были приняты следующие решения: «1. Выделить определённый район оперативных действий по борьбе с бандитизмом. 2. Командование отрядами Ярославской, Владимирской и Иваново-Вознесенской ГЧК поручить одному лицу, более способному вести военные и оперативные действия. 3. Выделить тройку по одному представителю от каждой Губчека для производства следствий, сосредоточения в своих руках следственного производства о банде и решения других вопросов. Всех арестованных и впредь всех могущих быть арестованными сосредоточить в одной из губернских тюрем. 4. Выделить для воинского отряда от каждой ГЧК по 5 человек кавалеристов и 10 человек пехотинцев с условием 30 % коммунистов. По одному уполномоченному (следователю), 2 сотрудника для поручений и 2 агента от каждой ГЧК. Отряду собраться в селе Анькове. Старшим и начальником всей операции назначить тов. Прохорова. Всех арестованных направлять в Коровники и ответственность за исправность содержания возложить на Предяргубчека т. Домбровского»[210].

Несмотря на предпринимаемые меры по координации усилий, направленных на ликвидацию банды, быстро добиться результата не удавалось. Так, в сводке о положении в Иваново-Вознесенской губернии за вторую половину июля 1921 г. отмечалось, что «Губчека два раза посылала отряды для ликвидации таковой банды (Стулова — Юшко. — Прим. авт.), но напасть на след не удалось»[211]. В ноябре 1921 г. руководство Иваново-Вознесенской ГубЧК было вынуждено доложить в Центр, что в деле борьбы с бандитизмом результаты оказались «небольшие»: захвачены три «вооруженных с ног до головы огнестрельным оружием» члена банды Стулова — Юшко (один из них, Журавлев, при попытке бежать был убит), раскрыто несколько краж в кооперативах, совершенных бандитами»[212]. В этот же период ярославские чекисты во главе с уполномоченным Григорьевым и его помощником Текотовым в ходе широкомасштабной операции арестовали более 30 человек из числа пособников банды Юшко, но также не достигли желаемого результата.

В ноябре 1921 г. председатель Иваново-Вознесенской ГубЧК К.И. Фролов признал, что «означенный метод борьбы недостаточен и не дает желанных результатов полной ликвидации… банды, ибо часть крестьянства ей терроризирована, а часть ей симпатизирует в полном смысле этого слова, так что эта преступная шайка свободно укрывается в любой хате крестьянина»[213]. В сложившихся условиях чекисты пришли к выводу, что без приобретения источников информации в окружении банды её нельзя ликвидировать. Этой работе во многом поспособствовало провозглашение на Х съезде РКП(б) новой экономической политики, ознаменовавшей резкий разворот в сторону крестьянства. Как отмечалось в сводке Иваново-Вознесенской ГубЧК, «отношение крестьян к местной власти, а также к партии заметно улучшается после Х съезда РКП(б), на котором была принята отмена продразверстки и замена (Ее. — Прим. авт.) продналогом»[214]. Крестьяне перестали видеть в бандитах своих «защитников» и охотнее пошли на сотрудничество с властями. Исходя из этого, в ноябре 1921 г. руководство ГубЧК поставило задачу «для окончательного уничтожения банд… набрать кадр опытных осведомителей, которых влить в каждую деревню тех уездов, где скрываются банды»[215].

Благодаря оперативной информации чекисты стали располагать сведениями о численности и местонахождении банды. Так, в начале 1922 г. оперуполномоченный Владимирского губотдела ГПУ докладывал, что «(Бандиты. — Прим. авт.) вооружены все винтовками, по нескольку револьверов и бомбы. Население частью запугано, частью задарено награбленным, а потому даёт ему (Юшко. — Прим. авт.) пристанище и в нужную минуту укрывает банду и информирует о действиях банды. В последнее время местонахождение банды устанавливается в Аньковской волости Владимирской губернии, Румянцевской волости Иваново-Вознесенской губернии и иногда заходят в часть Ярославской губернии. Численность банды зимой активных бандитов около 5–7 человек, в последнее время есть сведения, число увеличилось до 8–10 человек, кроме того, в деревнях среди крестьянства масса его сообщников, которые, во-первых, информируют его об опасности и, во-вторых, участвуют с ним в больших операциях и помогают в предполагаемых операциях». В ежедневной сводке Ярославского губотдела ГПУ сообщалось, что «агентурной разработкой по Ростовскому уезду по 30 июня 1922 г. выяснено, что бандиты Ясалов и Чигирёв проживают в Анькове в доме Моторина Николая Всеволодовича, с дочерями которого бандиты сожительствуют, со старшей дочерью живёт Чигирёв, от которой имеет ребёнка»[216].

На основании полученных оперативных данных было проведено несколько успешных операций. Так, отрядами Иваново-Вознесенской ГубЧК в результате одной из засад были ликвидированы бандиты Журавлев, В. Блинов, а также сожительница Юшко В. Блинова. В декабре 1921 г. в деревне Мошково Аньковской волости сотрудниками Юрьев-Польского политбюро Владимирской ГубЧК был уничтожен один из руководителей банды В. Стулов[217]. По данным владимирских чекистов, в результате данных операций бандиты были деморализованы и временно затаились[218].

Однако, несмотря на принимаемые меры, банда продолжала представлять серьёзную угрозу безопасности Верхневолжского региона. Так, 25 февраля 1921 г. председатель Иваново-Вознесенской ГубЧК К. Фролов в своем выступлении на заседании бюро губкома РКП(б) был вынужден признать, что в губернии «за последнее время усиливается бандитизм»[219]. В феврале 1922 г. «в связи с усилением уголовного бандитизма» в Иваново-Вознесенской губернии было объявлено военное положение[220]. Ситуация на Верхней Волге в связи с распространением бандитизма вызвала большую обеспокоенность в Москве. В частности, об этом свидетельствует служебная записка от 20 февраля 1922 г. члена ЦК ВКП(б) и президиума ВСНХ, председателя Центротекстиля Я.Э. Рудзутака на имя начальника отдела по борьбе с бандитизмом и Управления войск ВЧК Ф.В. Патаки. В ней говорилось: «Тов. Патаки, прошу выслушать тов. Пояркова и оказать всяческую помощь в поимке бандита Юшко, бывшего офицера, терроризирующего уже в течение нескольких месяцев весь район. Я говорил с тов. Уншлихтом, и он дал свое согласие и помощь от ВЧК в этом деле»[221].

Вместе с тем к середине 1922 г. в банде начались внутренние раздоры. Конфликт вылился в стычку между Юшко и В. Орловым. По версии одного из свидетелей, события развивались следующим образом. 2 августа 1922 г. бандиты находились в деревне Липки. Так как в этот день был церковный праздник — «Ильин день», то они изрядно выпили самогонки. Уколка, будучи сильно пьяным, вышел на улицу и стал заставлять плясать молодого парня, но тот отказался. Тогда бандит застрелил его. Присутствовавший при этом Юшко стал у всех на виду избивать Уколку. В ответ тот два раза выстрелил в главаря банды — в плечо и ногу. Раненого Юшко положили на телегу и увезли. Уколка в тот же день был убит в лесу А. Чигиревым и А. Ясаловым. Тело Уколки сначала закопали. Позже председатель Мирславльского сельсовета Филиппов, связанный с бандитами и участвовавший в перевозке раненого Юшкова лес, выдал его командиру красноармейского отряда Кочанову. Тот велел Филиппову держать в тайне факт смерти Уколки. После чего Кочанов инсценировал убийство бандита, представив дело так, как будто он лично убил его в перестрелке[222].

По версии другого свидетеля, якобы находившийся в состоянии алкогольного опьянения Уколка стрелял в спавшего в сарае пьяного Юшко с целью сдать его тело красноармейскому отряду. После этого, бегая в невменяемом состоянии по Липкам, он застрелил деревенского парня А. Смирнова. Затем сам Уколка был убит в лесу бандитами А. Чигиревым и А. Ясаловым.

Как бы то ни было, факт остается фактом, Юшко был ранен членом своей же банды Уколкой, который, в свою очередь, был застрелен А. Чигиревым и А. Ясаловым. После ранения он был переправлен в Москву, где его положили в частную больницу для прохождения лечения по подложным документам.

Наиболее крупным преступлением, совершенным бандитами после ранения своего главаря, стало ограбление 10 сентября 1922 г. артельщиков Иваново-Вознесенского текстильного треста на 400 млрд руб. Возглавлявшие в это время банду А. Чигирев и А. Глариозов узнали через заведующего отделом снабжения и сбыта текстильного треста А.А. Луговкина о том, что из Москвы в Иваново-Вознесенск пассажирским поездом будет доставляться крупная сумма денег для выдачи заработной платы фабричным рабочим. По просьбе А. Луговкина сопровождавшие ценный груз сотрудники треста А.Е. Розов и К.Н. Шелков купили билет для его квартиранта В.В. Ершова, чтобы тот мог поехать с ними в одном вагоне. Ершов взял с собой в поезд бутылки с пивом, вином и спиртом, в которые заранее были подмешаны морфий и хлороформ. В дороге он предложил работникам треста выпить. Те согласились. В результате Шелков уснул, а Розов почувствовал себя плохо и вышел в тамбур. При этом он попросил Ершова присмотреть за чемоданом с деньгами. Как только Шелков вышел из вагона, Ершов передал чемодан ехавшим в этом же вагоне членам банды Глариозову и Малькову. Взяв деньги, преступники немедленно скрылись. Вернувшись в купе, Розов обнаружил пропажу чемодана. Ершов, чтобы отвести от себя подозрение, вызвал транспортную милицию («летучку»). Милиционеры обнаружили на одной из полок раскрытую баночку с хлороформом, якобы оставленную грабителями. Однако задержать преступников по горячим следам не удалось. Шелков, Розов и Ершов были арестованы.

В ходе следствия было установлено, что похищенные деньги были поделены между главарями банды, организаторами и участниками ограбления. Так, А. Глариозов и А. Мальков получили 115 млрд руб. 170 млрд руб. было передано А. Чигиреву. Из этих денег он оставил себе 10 млрд, столько же выделил на оплату лечения Юшко в частной клинике, а остальные 150 млрд вручил дочери Луговкина Лидии для передачи члену банды Журавлеву. Тот, в свою очередь, из этой суммы заплатил 90 млрд руб. В. Ершову, 30 млрд — А. Малькову, остальные деньги отдал матери, чтобы та спрятала. После ареста главарей банды было установлено, что основную часть похищенных средств бандитам далось скрыть. Были изъяты лишь 17 млрд руб. у Глариозова и 20 млрд 200 млн руб. — у Журавлевой.

Наряду с раскрытием преступлений, совершенных бандой Юшко, чекисты вели активный поиск ее главаря. Обнаружить его местонахождение помог осведомитель. Он сообщил, что некий красноармеец передал письмо брату Юшко — И. Климову — и на словах сказал передал, что сам главарь банды находится в больнице в Москве и просит его навестить. Арестованный чекистами И. Климов сначала отпирался, но потом сознался, что получил письмо, от брата и сообщил адрес красноармейца по фамилии Журавлев в Москве. Оперуполномоченный Ярославского губотдела ГПУ Григорьев и его помощник Текотов, взяв с собой согласившегося сотрудничать с чекистами И. Климова, выехали в Москву. Там по указанию начальника контрразведывательного отдела следственно-оперативного управления (СОУ) ГПУ А.Х. Артузова была разработана операция по аресту Юшко. Непосредственно его захватом руководил начальник отделения КРО ГПУ К.В. Паукер.

3 октября 1922 г. И. Климов, находясь под наблюдением чекистов, направился по домашнему адресу Журавлева. Но того дома не оказалось, он был в гостях у сожительницы. По полученному от соседей адресу сожительницы тоже не оказалось. Тогда было принято решение действовать по тому же плану на следующий день. 4 октября Климов застал Журавлева дома. Тот повел его сначала на квартиру к своей сожительнице. Там они выпили водки, и Журавлев сообщил Климову адрес частной больницы доктора Васильевой, где под фамилией Смирнов Юшко находился на излечении. 5 октября 1922 г. в больнице чекисты арестовали Н.А. Смирнова, он же Е.П. Климов-Купцов-Скородумов-Юшко. При аресте Юшко сопротивления не оказал и сознался, что он и есть Скородумов. Узнав, что Юшко в больнице навещают двое его знакомых, которые должны будут прийти в ближайшее время, чтобы внести плату за лечение, чекисты устроили там засаду. В результате был арестован член банды П. Журавлев, от которого были получены сведения о местах, где в Москве проживали сообщники Юшко. По этим адресам были также устроены засады. В итоге были задержаны ближайший соратник главаря банды А. Глариозов и пособники В. Ершов и О. Перепелина. Все арестованные были переправлены в Ярославль для следствия.

Суд над Юшко и еще 23 членами его банды и пособниками проходил с 29 мая по 8 июня 1923 г. в г. Ростове Ярославской губернии. Е. Скородумов (Юшко) был откровенен, каялся в содеянном и просил сохранить ему жизнь. Из-за плохого состояния здоровья он давал показания, лёжа в кровати, которая была специально установлена в зале суда.

8 июня 1923 г. выездная сессия Ярославского губернского суда признала Е.П. Скородумова виновным в участии в восстании дезертиров в мае 1918 г. в с. Анькове, организации и руководстве банды, трех убийствах и шести ограблениях и приговорила его к расстрелу. К высшей мере наказания «как неисправимые элементы и противники советской власти» были приговорены бандиты А.Ф. Глариозов, В.В. Ершов, В.В. Емельянов, М.Ф. Субботин и Е.Ф. Субботин. Остальные члены банды и пособники были приговорены к различным срокам лишения свободы, а семь человек получили наказание условно и были подвергнуты денежным штрафам.

9 августа 1923 г. Е. Скородумов-Юшко скончался в камере изолятора Ярославского исправдома от туберкулеза, не дожив до приведения приговора в исполнение. 18 августа 1923 г. Глариозов, Ершов, Емельянов и Субботины были расстреляны.

* * *

В последнее время отмечается рост интереса к истории «зелёного» движения как «третьей силы» в Гражданской войне. Об этом свидетельствует увеличение количества публикаций по данной тематике. К сожалению, наряду с интересными и содержательными работами в свет выходят произведения, чьи авторы стремятся спекулировать на этой теме.

Так, позиционирующий себя как историка, журналиста и члена Союза краеведов России С.Ю. Хламов из г. Юрьев-Польского в 2010 году без ссылки на источник заимствования использовал в своем очерке «История про Юшку-бандита, “Зелёную зыбь” и писателя Тимофея Дмитриева»[223] фрагменты из монографии автора данной статьи «Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия. 1918–1922 гг.»[224], касающиеся банды Стулова — Юшко. В вышедшей в 2015 году статье «“Банда Юшки” и забытая книга»[225] он повторно заимствовал целые куски данной монографии. Об этом можно судить по материалам приведённой ниже таблицы.

Кроме того, С.Ю. Хламов в своих работах не делает ссылки на источники информации, когда цитирует документы или воспоминания участников событий, что ставит под сомнение достоверность излагаемого материала.

Он также допускает фактические ошибки. Так, С.Ю. Хламов пишет, что раненого Юшко в лесной схрон увез его приятель и член банды Андреяшка Филиппов. Однако из материалов следственного дела следует, что в перевозке главаря банды участвовал связанный с бандитами председатель Липкинского сельсовета Николай Александрович Филиппов[226].

Также он указывает фамилию доктора из частной клиники — Васильев. В то же время в рапорте уполномоченного 7-го отделения КРО ГПУ Козлова от 9 октября 1922 г.[227] и рапорте оперуполномоченного Ярославского губотдела ГПУ Григорьева[228] об аресте Юшко говорится о частной больнице доктора Васильевой.

В другом эпизоде С.Ю. Хламов утверждает, что в результате засады в больнице были арестованы бандиты Глариозов и Ершов. В рапорте же Григорьева указано, что в больнице был арестован бандит П. Журавлев, от которого были получены сведения об адресах, по которым в Москве проживали сообщники Юшко[229]. В результате были арестованы член банды А. Глариозов и пособники В. Ершов и О. Перепелина.

Говоря о казни членов банды, С.Ю. Хламов пишет, что среди прочих были расстреляны братья Субботины. Однако в приговоре Ярославского губсуда фигурируют Субботины Михаил Федорович и Ефим Васильевич, которые проживали в различных населённых пунктах[230]. Кроме того, по делу Юшко проходило ещё несколько Субботиных. Это не даёт веских оснований, без дополнительных доказательств, для идентификации данных лиц как братьев.

Все указанные выше обстоятельства ставят под сомнение научную состоятельность работ С.Ю. Хламова.

Н.С. Кирмель

Борьба белогвардейской контрразведки с большевистским подпольем

Первая мировая война, падение монархии, распад империи, большевистский переворот привели страну к глубокому социальному, национальному, политическому и идейно-нравственному расколу. Апогеем этого раскола стала ожесточенная политическая и вооруженная борьба между различными слоями общества при активном вмешательстве иностранных сил. Гражданская война явилась жестоким экзаменом на выживание для всех ее участников, в том числе и белогвардейских режимов.

Серьезные угрозы их существованию создавали не только крупномасштабные военные операции на фронтах, но и большевистское подполье, представлявшее собой внушительную силу. С осени 1918 г. подпольной работой на Дону и Кубани руководило Донское бюро РКП(б). В декабре того же года было организовано Сибирское бюро РКП(б). Весной 1919 г. ЦК РКП(б) руководство подпольной работой и партизанским движением на Северном Кавказе, Тереке и Дагестане поручил Кавказскому краевому комитету, Северо-Кавказскому областному комитету и РВС 11-й армии. Летом 1919 г. стало действовать Зафронтовое бюро ЦК КП(б) У. Весной 1920 г. для разложений войск Русской армии генерала П.Н. Врангеля был создан Закордонный отдел ЦК КП(б)У. На севере и северо-западе в 1918–1919 гг. подпольную работу вели Центральная Федерация иностранных групп (ЦФИГ) при ЦК РКП(б), Северный областной комитет РКП(б), Петроградский комитет партии, Архангельский, Волгоградский, Северо-Двинский губернские комитеты и военные политические органы[231]. Обладавшие значительными денежными средствами советские эмиссары создали на подконтрольных белым территориях нелегальные организации, которые, используя недовольство населения политикой властей, организовывали вооруженные восстания, руководили партизанским движением, осуществляли диверсии и саботаж. Умело проводимая большевиками агитация среди насильно мобилизованных в армию крестьян способствовала массовому дезертирству или переходу солдат на сторону красных и тем самым сильно подрывала боеспособность белых армий.

Противодействовали антигосударственным выступлениям военная контрразведка и МВД белогвардейских государственных образований. Ведущая роль в этом вопросе принадлежала военным, в руках которых сконцентрировалась реальная власть.

Поскольку армии А.И. Деникина и А.В. Колчака представляли наибольшую угрозу Советской России, она всеми имеющимися средствами стремилась подорвать боеспособность вооруженных сил противника. Поэтому наиболее ожесточенная борьба между большевистским подпольем и белогвардейскими спецслужбами развернулась на Юге России и в Сибири.

После зарождения Добровольческой армии ее военное и политическое положение на Дону было неустойчивым. В тот период белогвардейские органы безопасности работали крайне слабо. Возглавлявший поочередно разведывательное и контрразведывательное отделения полковник С.Н. Ряснянский признал результаты борьбы с большевистским подпольем весьма скромными: «…за время моего заведывания указанными контрразведками (Добровольческой и донской. — Прим. авт.) было арестовано всего какой-нибудь десяток большевиков, тогда как их были тысячи… Не все у нас шло гладко, и многое было не налажено, но у нас не было главного — денег, денег и денег… Препятствия чинили все, а помогали единицы»[232].

В активную фазу борьба деникинских спецслужб с антиправительственными выступлениями перешла в конце 1918 — начале 1919 г. Как раз к этому времени завершилось формирование органов безопасности «белого» Юга. Контрразведывательными органами действующей армии руководило управление генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего Вооруженных сил на Юге России (ВСЮР), а территориальными — особое отделение отдела Генштаба военного управления Особого совещания. Децентрализованная система создавала параллелизм в работе и нездоровую конкуренцию между спецслужбами различной ведомственной принадлежности. Тем не менее, несмотря на недостатки в организации, низкую квалификацию кадров и недостаточное финансирование, деникинская контрразведка смогла нанести ряд ударов по большевистскому подполью.

Осенью 1918 г. агентура вышла на след Таганрогской организации. В ходе дальнейшей оперативной разработки удалось выявить и арестовать ее членов. Однако Ростово-Нахичеванский комитет РКП(б) организовал в Таганроге новую подпольную группу, которая, используя мобилизации, внедряла своих людей в белогвардейские штабы и на радиостанции, получала ценные разведывательные сведения[233].

Весьма продуктивно велась работа против подполья в Ростове. В мае 1919 г. контрразведчики раскрыли типографию, арестовали ее работников, а затем вышли на нелегальные группы в Новочеркасске и Таганроге. Но уже в июне эти организации были восстановлены и продолжили свою деятельность.

Органы контрразведки неоднократно нападали на след Донского комитета партии, арестовывали его работников, разгромили две типографии, но большевики снова продолжали работу, направленную на подрыв безопасности белогвардейского тыла. Проведенные аресты не смогли существенно противодействовать активной пропаганде донских подпольщиков. Под ее воздействием население все чаще отказывалось от мобилизации, а большинство насильно мобилизованных перешло на сторону Красной армии или присоединилось к партизанам[234].

Екатеринодарский областной подпольный комитет РКП(б) также попал в разработку контрразведки. Однако из-за ошибок сотрудников многим подпольщикам удалось избежать ареста[235].

Заслуживает внимания противодействие деникинских спецслужб большевистскому подполью в Одессе. Обратим внимание, что наиболее остро разгоралась борьба весной 1919 г. Данное обстоятельство, на взгляд автора, связано с двумя факторами: активностью большевиков и профессиональной работой контрразведки. В то время КРО штаба командующего войсками Добровольческой армии Одесского района возглавлял бывший следователь и контрразведчик статский советник В.Г. Орлов.

Белогвардейские органы безопасности располагали сведениями о руководителях и рядовых членах городского подполья, его структуре, местах расположения складов оружия, вооруженном отряде, а также его задачах: подготовки восстания, ведении разведки и агитации в Добровольческой армии и войсках интервентов, совершении террористических актов и диверсий на железных дорогах[236].

Поскольку возглавляемая И.Ф. Смирновым (псевдоним Ласточкин) организация представляла для местных властей и воинских частей, в том числе и союзных, серьезную угрозу, было принято решение ее ликвидировать, объединив усилия вышеупомянутого КРО и французской контрразведки, которой руководил майор Порталь.

Контрразведка интервентов сконцентрировала основное внимание на французской секции Иностранной коллегии (Нелегальной группы при подпольном Одесском комитете КП(б)У. — Прим. авт.), а белогвардейскую спецслужбу в большей степени интересовал подпольный обком во главе с И.Ф. Смирновым.

1 марта 1919 г. удалось арестовать прибывшую ранее в Одессу по заданию ЦК РКП(б) французскую коммунистку Ж. Лябурб, а также задержать нескольких активистов Иностранной коллегии. Интервенты после допросов расстреляли десять военнослужащих, нарушивших присягу.

В.Г. Орлов подставил подпольщикам своего агента офицера Ройтмана. Историк А.А. Зданович пишет, что руководитель подполья клюнул на «приманку» и взял его как ценного источника на личную связь. 15 марта должна была состояться встреча И.Ф. Смирнова с Ройтманом для получения списка офицеров Добровольческой армии, якобы готовых примкнуть к подпольщикам в случае восстания. Контрразведчики арестовали Ласточкина и передали его под охрану французам. Интервенты содержали председателя подпольного обкома на одном из судов, а затем утопили вместе с другими узниками плавучей тюрьмы[237].

Несмотря на арест руководителя подполья и разгром Иностранной коллегии, закрепить успех белым не удалось. 2 апреля 1919 г. французским штабом было сделано объявление об эвакуации, и через два дня интервенты покинули город.

После возвращения белых в Одессу новый этап борьбы с подпольем не был столь продуктивным, как ранее. К тому времени В.Г. Орлов уже возглавлял контрразведывательную часть особого отделения отдела Генштаба. Местным КРО руководил чиновник Кирпичников, который не обладал высокими профессиональными и морально-нравственными качествами.

Заняв Одессу, белогвардейцы принялись за расправу над большевиками. Как следует из воспоминаний следователя отделения капитана С.В. Устинова, появившиеся «самочинные» контрразведки арестовывали ни в чем не повинных людей, забирали у них документы, деньги, драгоценности и отправляли в тюрьму без предъявления какого-либо обвинения. За ней числилось 1800 арестованных. Занятые поступившими в изобилии делами, органы безопасности белых не имели возможности разобраться в создавшемся хаосе[238].

Общая безалаберность, беспринципность, коррумпированность и низкий профессионализм чинов не позволяли одесской контрразведке оказать достойное противодействие подполью. Даже когда деникинская армия находилась под Москвой, в городе нелегально издавалась газета «Одесский коммунист», предрекавшая возвращение большевиков к Рождеству. В одном из 19 выпущенных номеров даже был опубликован добытый подпольщиками приказ по армии, не предназначавшийся для широкой огласки[239].

В конце концов, контрразведка смогла арестовать ряд работников одесского подполья. Погибли руководитель разведывательного отдела военно-революционного штаба А.В. Хворостин и сменивший его П. Лазарев, секретарь союза металлистов Горбатов. 4 января 1920 г. была осуждена группа молодежи: 9 человек из 17 военно-полевой суд приговорил к смертной казни[240].

К числу крупных операций, проведенных деникинской контрразведкой, можно отнести ликвидацию большевистских организаций в Харькове в августе — октябре 1919 г., а также подпольных комитетов в Одессе, Николаеве и Киеве летом-осенью 1919 г.[241]

По признанию участника подполья С.Б. Ингулова одной из причин провалов являлось предательство в собственных рядах: «…наша внутренняя провокация… дала контрразведке гораздо больше дел, чем вся масса официальных и секретных сотрудников… Подполье всегда рождало провокаторов (?!), деникинско-врангелевское — особенно. Украина насчитывает в числе провокаторов, активно работавших в деникинских контрразведках, членов партии, при советской власти занимавших посты председателей исполкомов». На его взгляд, во время легального существования советской власти появилась прослойка партийных работников с «чиновничьими навыками», которые несли в подполье «провалы за провалами»[242]. Украинский исследователь В.В. Крестьянников тоже пишет, что в Крыму агентом контрразведки являлся даже член подпольного обкома РКП(б) А. Ахтырский[243].

О способах проникновения агентуры в подпольные организации большевиков можно судить и по другим фактам. Так, в середине июня 1919 г. контрразведка перехватила письмо от бакинских большевиков, в котором передавались инструкция по взрыву железнодорожного полотна в районе Дербента. Арестовав исполнителя диверсионного акта слесаря С. Дрожжина, спецслужба внедрила секретного сотрудника в организацию и установила наружное наблюдение за конспиративными квартирами, что позволило выявить ряд причастных к ней лиц, арестовать курьера вместе с перепиской, давшей новые нити к выяснению остальных ячеек Северного Кавказа[244].

В напряженной ситуации заваленным работой сотрудникам не всегда хватало профессионализма и терпения негласным путем выявить всех членов организации, их явки и пароли. Поэтому, арестовав несколько человек, чины контрразведки применяли к ним меры физического воздействия. О пытках подследственных документы белогвардейских спецслужб умалчивают. Превышавшие служебные полномочия сотрудники, по всей вероятности, не желали фиксировать на бумаге следы своих преступлений. В частности, в докладе начальника особого отделения при штабе Киевской области, дотированном 20 ноября 1919 г., говорится, что захваченные контрразведкой во время ликвидации готовящегося восстания приказом коменданта города были преданы военно-полевому суду и приговорены к смертной казни. Проведение «самочинных» расстрелов сотрудниками отделения он отрицает, при этом упоминает, что при попытке к бегству убиты приговоренные к смертной казни[245].

В советской исторической и мемуарной литературе зверствам белых уделяется достаточно много внимания. Возьмем, в частности, изданную в 1928 г. брошюру В. Бобрика, где автор резюмирует: «Трупы, трупы и трупы устилали собой путь кавказских контрразведок»[246]. О пытках и расстрелах пишут как участники большевистского подполья на Юге России[247], так и белоэмигранты: Г. Виллиам, Н.Ф. Сигида, С.В. Устинов. Последний, приводя факты злоупотреблений служебным положением сотрудников контрразведки, в то же время акцентирует внимание на том, что следователи этого учреждения пытались придать работе формы законности[248].

В то же время некоторые руководители органов безопасности, наоборот, считали, что контрразведка вела «дело весьма вяло», поскольку служившие в ней лица судебного ведомства старались «все вогнать в формулу законности», мешавшей быстроте «принятия решения вопросов и необходимого террора». «На фоне “чрезвычайки” наша контрразведка вызывает у обывателя снисходительную улыбку», — говорится в документе[249].

Деятельность ВЧК, где доминировали методы непосредственной расправы (массовые аресты, расстрелы, обыски, взятие в заложники и т. д.), пишет профессор С.В. Леонов, «стала одним из принципиальных факторов, обеспечивших большевикам победу в Гражданской войне». С ее помощью власти смогли подавить «внутреннюю контрреволюцию», бороться со спецслужбами противника и иностранных государств, бандитизмом и т. д.[250] Сложно не согласиться с ученым. Деникинская контрразведка не обладала столь высокими полномочиями, имела гораздо меньшую численность, являлась децентрализованной и уступала ВЧК еще по целому ряду параметров. Комплексное сравнение обеих спецслужб достойно отдельного обстоятельного исследования.

Неоднократные разгромы подпольных групп свидетельствуют о целенаправленной и эффективной работе спецслужб Белого движения. Однако недовольство большинства населения социально-экономической политикой правительств, грабежами и мобилизациями, а также постоянная поддержка подполья со стороны Советской России нивелировали усилия контрразведки по обеспечению безопасности белогвардейского режима на Юге России.

В Сибири и на Дальнем Востоке большевистские подпольные организации начали создаваться уже в первые дни после свержения советской власти. Однако их деятельность, судя по документам, активизировалась после прихода к власти адмирала А.В. Колчака.

Для целенаправленного руководства нелегальной подрывной деятельностью 17 декабря 1918 г. ЦК РКП(б) создал при Реввоенсовете 5-й армии Восточного фронта Сибирское бюро РКП(б) с центром в Уфе (затем оно переехало в Омск) и поставил перед ним задачу «организовать революционную агитацию на территории Сибири»[251]. Помимо агитаторов, большевики направляли сюда агентов для проведения диверсий на железных дорогах[252].

22 декабря 1918 г. Омский подпольный обком решил поднять вооруженное восстание, в случае успешного завершения которого создать армию и наступать на Новониколаевск и шахтерские районы Восточной Сибири.

Советский историк М.И. Стишов пишет, что в процессе подготовки восстания в «отдельные звенья боевых организаций партии проникли провокаторы», которые «нанесли внезапный удар в спину руководству восстания, ликвидировав его по существу в самом начале». Этим «провокатором» оказался солдат Новониколаевского полка Волков, который сумел предупредить контрразведку. За два часа до выступления все собравшиеся на конспиративной квартире командиры были арестованы[253]. Подавляли восстание казачьи части с помощью англичан и чехов.

По официальным данным, в результате усмирения восстания в Омске убито 133 человека и 49 расстреляно по приговору военно-полевого суда, осуждено на длительное тюремное заключение и приговорено к каторжным работам 13 повстанцев. Исследователь П.А. Голуб пишет, что в действительности жертв было не менее 900 человек, в том числе около 100 видных партийных работников[254].

Оставшиеся на свободе руководители Сибирского обкома и Омского горкома 23 декабря провели совместное заседание, на котором приняли решение 1 февраля 1919 г. поднять в городе второе вооруженное восстание.

К концу января контрразведке стали известны планы большевиков. Начальник центрального отдела военного контроля при штабе Верховного главнокомандующего полковник Н.П. Злобин распорядился произвести обыски у причастных к организации железнодорожных рабочих[255]. Тем не менее 1 февраля группы боевиков ворвались в казармы 51-го и 52-го стрелковых полков. Но солдаты заняли пассивно-выжидательную позицию и не поддержали инициаторов восстания. 150 рабочих было остановлено правительственными отрядами. В городе начались обыски и аресты. Расправа последовала незамедлительно. 8 февраля белые расстреляли более 10 человек, многих осудили на различные сроки каторги[256].

Несмотря на провалы, 20–21 марта 1919 г. в Омске большевики в режиме строжайшей конспирации провели III партийную конференцию. Однако колчаковские органы безопасности через внедренного агента смогли установить ее участников, хозяев явочных квартир, пароли, инструкции парткомам, штабам, партизанским отрядам, а главное — контрразведке стало известно о принятой резолюции, согласно которой большевики планировали направить разворачивавшуюся партизанскую войну в Сибири на отвлечение максимального количества белогвардейских вооруженных сил от фронта.

Поскольку решения конференции представляли серьезную угрозу безопасности тыла, контрразведка приступила к ликвидации подполья. С 2 на 3 апреля было арестовано 6 человек. В ходе дальнейшей разработки белые схватили П.Ф. Парнякова и Никифорова, курьеров ЦК Борисова-Цветкова, Л.М. Годисову, А. Валек. Один из подпольщиков так характеризовал ситуацию в Сибири в тот период времени: «В последнее время страшно трудно стало работать, ибо контрразведка действовала более жестоко, чем при царизме. Даже нельзя было учесть, сколько членов имела подпольная организация. Главным образом старались укрывать тех товарищей, которые могли быть каждую минуту расстреляны»[257].

По авторитетному мнению председателя Сибирского революционного комитета И.Н. Смирнова, белогвардейская контрразведка все знала о составе и планах омской организации. «Такие подробные сведения можно было получить не наружным наблюдением, а внутренним, то есть в нашей организации были провокаторы, при помощи которых и была белыми уничтожена верхушка организации», — писал он[258].

Возглавляемые бывшими жандармскими офицерами контрразведывательные органы действовали по схеме, неоднократно проверенной «охранкой» еще во времена царского режима. Получив первичные сведения об организации (доносы, допросы или сообщения других сыскных органов), внедряли туда агентуру, которая выявляла состав, связи и планы подпольщиков. Собранная информация тщательно анализировалась. После подтверждения данных о враждебной деятельности группы проводились обыски и аресты, начиналось расследование, затем дела передавались судебным органам. Широко разветвленная сеть контрразведывательных органов позволяла держать под контролем большевистские организации во многих населенных пунктах.

Несмотря на жесткий контрразведывательный режим, омское подполье неоднократно пыталось возобновить свою деятельность, но безрезультатно. В апреле колчаковская контрразведка арестовала более 20 человек, разгромила областной и городской нелегальные комитеты. Тем самым спецслужбы лишили сибирское подполье руководящего центра, существование которого в связи с развертыванием борьбы было особенно необходимо. После ряда неудачных попыток поднять восстания в городе омские большевики перенесли свою работу в его окрестности, где сформировали мелкие отряды по 10–15 человек, состоявшие преимущественно из бродяг, дезертиров и беглых военнопленных. Однако и там их деятельность находилась под негласным надзором контрразведки[259].

Колчаковские органы безопасности не менее эффективно действовали и в других городах Сибири и Дальнего Востока. 18 июня 1919 г. исполняющий должность начальника КРО штаба ВГК докладывал начальнику отдела контрразведки и военного контроля управления 2-го генерал-квартирмейстера, что в течение трех месяцев в Томске были разгромлены все большевистские организации. После чего, по данным агентуры, оставшиеся партийные работники перенесли свою деятельность в Мариинский уезд, где в ближайших к городу деревнях занялись формированием боевых ячеек[260].

В начале марта 1919 г. белогвардейцы раскрыли подпольную организацию в Благовещенске и тем самым предотвратили намечавшееся восстание[261].

В мае КРО при штабе Приамурского военного округа провело аресты членов хабаровской большевистской организации. Среди них оказались крупные деятели советской власти: Б.А. Болотин (Б. Славин), бывший нарком финансов Центросибири; Сидоренко (Гаврилов), бывший иркутский губернский комиссар; Кам (Гейцман), бывший комиссар иностранных дел Центросибири. В конце октября в городе произошел еще один провал подпольной группы[262].

В челябинскую организацию, ставившую своей целью свержение существующей власти путем убийства Верховного правителя А.В. Колчака, отделение контрразведки Западной армии внедрило агента А. Барболина, который выявил имена некоторых руководителей, их адреса и даже главные явочные квартиры. 20 марта 1919 г. отделение приступило к ликвидации подпольного горкома. Во время обысков контрразведчики обнаружили оружие, взрывчатые вещества, документы, арестовали 200 человек, 66 из которых были привлечены к военно-полевому суду. 3 апреля в городе снова прошли аресты и обыски: найдена тайная типография, много оружия и около 700 тыс. руб.[263] Из Челябинска ниточка потянулась в Екатеринбург, где контрразведка 31 марта 1919 г. арестовала 27 человек. 6 апреля постановлением полевого суда 8 человек приговорено к смертной казни через повешение[264].

Таким образом, зимой-весной 1919 г. колчаковские органы безопасности нанесли серьезные удары по подпольным организациям в крупных городах Урала и Сибири — Перми, Екатеринбурге, Омске, Томске и Челябинске. В июне 1919 г. контрразведка раскрыла организации в Перми, Челябинске, Екатеринбурге, Новониколаевске и Омске[265].

Разгромы нелегальных организаций в ряде городов Сибири сорвали планы большевиков провести всеобщее восстание. Начальник КРО штаба Иркутского военного округа сообщал начальнику местного управления государственной охраны, что прибывший в Иркутск из Советской России делегат отменил намеченное на 15 июня 1919 г. выступление. Его сроки пришлось перенести «на более благоприятный период»[266]. Ввиду провалов красноярской, новониколаевской и томской организаций было сорвано проведение намеченной на июль-август IV конференции РКП(б).

Иркутский комитет РКП(б) смог долго сохранять свой кадровый костяк благодаря тщательной конспирации. «По правилам конспирации мы не знали друг друга, не знали настоящих фамилий, не знали места работы друг друга… У нас были четко разграничены функции не только между членами комитета, но и между рядовыми членами партии. Даже члены комитета не знали отдельных связей и состояния отдельных районов», — вспоминал подпольщик И.М. Касаткин[267].

Правда, активная деятельность иркутского подполья все же не осталась не замеченной контрразведкой штаба Иркутского военного округа. В августе 1919 г. для раскрытия нелегальной организации во 2-й Иркутский пехотный полк была внедрена группа агентов во главе со штатным сотрудником КРО прапорщиком Юрковым. В результате проведенной агентурной разработки 18 сентября удалось арестовать начальника военного штаба городского районного комитета бывшего прапорщика М.Л. Пасютина и 42 солдат, а на следующий день — задержать в городе руководителя центральной организации В. Букатого[268].

Следует отметить, что сотрудники контрразведки штаба Иркутского военного округа действовали весьма профессионально. «Успеху содействовало то, что был налажен тесный контакт с руководством милиции и отрядов особого назначения, которым передавались координаты отрядов партизан для их уничтожения, кроме того, большую помощь контрразведчикам оказывали представители местного самоуправления, — пишет историк А.А. Рец[269].

Всего в августе-сентябре 1919 г. контрразведка арестовала около 30 большевиков. «Хотя провалы вынудили часть подпольщиков выехать из Иркутска в другие пункты губернии, деятельность большевистского подполья продолжалась», — констатирует историк П.А. Новиков[270].

По свидетельству архивных документов, с 29 августа по 3 сентября 1919 г. контрразведывательные органы в Сибири арестовали 112 человек: за агитацию — 48, за принадлежность к РКП(б) — 62, комиссаров — 2. По фактам задержания возбуждено 64 расследования[271].

«Частые и большие провалы» сибирского подполья советский историк М.И. Стишов объясняет бдительностью колчаковских карательных структур по отношению к оппозиционно настроенным элементам, разветвленной сетью контрразведывательных структур и неопытностью начинающих членов подполья[272].

Архивные документы подтверждают правоту советского исследователя. Безусловно, основные усилия густой сети контрразведывательных органов и государственной охраны в первую очередь были направлены на борьбу с большевистским подпольем. В отличие от деникинских, белогвардейские органы безопасности в Сибири обладали большими силами и средствами. Колчаковская контрразведка располагала значительными суммами денег и квалифицированными руководящими кадрами. Бывшие жандармы смогли обучить азам оперативно-розыскной деятельности подчиненных из числа армейских офицеров, умело организовать негласное наблюдение за подпольем, внедрить агентуру в большевистские организации и провести их ликвидацию.

Несмотря на то что в руководящем звене колчаковской контрразведки служили профессионалы сыска еще жандармской школы, мы не находим примеров проведения более сложных оперативных комбинаций: разложения большевистских организаций изнутри или попыток осуществить агентурное проникновение в вышестоящие большевистские организации — Сибирское бюро РКП(б) или в Реввоенсовет 5-й армии. По мнению автора, они не проводились из-за дефицита времени и низкой квалификации оперативного состава и агентуры. Обратим внимание, что обе противоборствующие стороны обладали приблизительно одинаковым кадровым потенциалом. Ошибки и просчеты неопытных подпольщиков позволяли белогвардейцам наносить ощутимые удары по нелегальным организациям.

Разгрому подполья также способствовали политическая пассивность и малочисленность пролетариата Сибири. В первой половине 1919 г. рабочие, несмотря на некоторый революционный настрой, редко участвовали в инспирированных большевиками восстаниях. Свое недовольство существовавшими порядками они выражали забастовками, в которых выдвигали экономические требования. К 1917 г., по подсчетам М.И. Стишова, в огромном регионе насчитывалось около 200 тыс. рабочих. Далее ученый поясняет, что это количество «…буквально растворялось в общей массе восьмимиллионного крестьянского и полуторамиллионного городского, в основном мелкобуржуазного населения. Значительное количество рабочих было рассеяно по многочисленным мелким предприятиям кустарного типа (слесарные мастерские, пимокатные заведения, типографии, булочные и т. п.). Большинство рабочих этой категории имело тесные связи с деревней. Их пролетарское самосознание было развито еще очень слабо»[273].

Можно сказать, что в первой половине 1919 г. большевистское подполье функционировало лишь благодаря поддержке из Советской России — подпитке кадрами, снабжению деньгами, агитационной литературой. Н.Ф. Катков приводит данные, что в 1919 г. Сиббюро подготовило для организаторской работы и направило за линию фронта более 200 человек, для разложения белогвардейского тыла ЦК партии отпускал миллионные денежные средства[274]. Летом 1919 г. контрразведке были известны 17 человек, направленных из Советской России в Сибирь. На некоторых были указаны приметы[275]. Целенаправленная работа колчаковских спецслужб воспрепятствовала установлению прочной связи по обе стороны фронта. Посылаемые из центра в Сибирь денежные средства иногда попадали в руки белогвардейцев во время арестов курьеров при переходе линии фронта или провалов нелегальных организаций. П.А. Новиков в своей монографии пишет, что, по неполным данным, с октября 1918 г. по 1 марта 1919 г. из Москвы для сибирских подпольщиков было направлено 484 250 руб., но между организациями успели распределить только 220 тыс. руб.[276]

И все же, несмотря на значительные успехи в борьбе с подпольем, колчаковские спецслужбы не смогли полностью обеспечить безопасность тыла, оградить его от разведывательно-подрывной деятельности противника. Потерпев поражение в городе, большевики были вынуждены перенести свою деятельность в сельскую местность, где находились партизанские отряды различной политической ориентации.

Применение против подполья карательных отрядов не давало существенных результатов, поскольку они вылавливали только лиц, выступающих с оружием в руках. Агитаторы и пропагандисты оставались безнаказанными. Местная милиция в силу некомпетентности и перегруженности работой личного состава, отсутствия специальных средств оказалась бессильна[277]. Для розыска большевистских деятелей в некоторых случаях вместе с карательными отрядами следовали сотрудники контрразведки. Но подобные меры не смогли воспрепятствовать росту крестьянских волнений, поскольку выступления в деревнях провоцировались в первую очередь действиями властей, которые оказались не в состоянии решить важнейшие социально-экономические проблемы. Не вызывали у крестьян симпатий к режиму грабежи, насильственные мобилизации, карательные экспедиции белогвардейских отрядов.

Во второй половине 1919 г. обстановка на Восточном фронте стала изменяться в пользу красных. Войска белых потерпели поражение на Урале. Реввоенсовет Восточного фронта и Сиббюро ЦК уделяли особое внимание подполью и партизанским отрядам, направляя их деятельность на дезорганизацию тыла противника. Начавшееся 2 августа 1919 г. восстание на Алтае сорвало планы колчаковских войск, намеревавшихся нанести фланговый удар по частям Красной армии. К осени развернулось партизанское движение в Иркутской губернии. В Енисейской губернии власти контролировали лишь Красноярск и несколько других населенных пунктов, где стояли крупные гарнизоны. По подсчетам исследователей, к концу 1919 г. численность партизан в Сибири достигала почти 140 тыс. человек[278].

Активная наступательная политика большевиков, прибегших к агитации, пропаганде, организации вооруженных восстаний для дестабилизации обстановки в тылу белых армий и свержению власти, потребовала адекватных, подчеркнем, комплексных, мер борьбы со стороны белогвардейских государственных образований. Однако лидеры Белого движения ограничились лишь разгромами подпольных организаций, карательными акциями в отношении населения и партизанских отрядов.

Для проведения оперативно-розыскных мероприятий активно привлекались органы контрразведки и внутренних дел. Анализ ситуации показывает, что там, где контрразведывательные службы обладали наиболее совершенной для того времени организацией, профессионально подготовленными кадрами, относительно хорошо финансировались (Сибирь в период правления А.В. Колчака), белогвардейцам удалось парализовать работу подполья. Даже на Юге России, где пораженные коррупцией спецслужбы не имели достаточных сил и средств, большевистские нелегальные организации оказались ликвидированы. Они снова восстанавливались, в основном благодаря активной закардонной работе партийно-государственных структур Советской России. Белогвардейские органы безопасности так и не смогли перекрыть каналы связи между РСФСР и нелегальными организациями на своей территории по следующим причинам. Во-первых, из-за отсутствия сплошной линии фронта, которая бы явилась серьезной преградой для перемещения людей с одной стороны на другую. Во-вторых, между контрразведкой и разведкой, имевшей свою агентуру в соответствующих учреждениях Советской России, не существовало тесного взаимодействия. Документально не подтверждается наличие у белогвардейской контрразведки собственной агентуры в советских партийно-государственных структурах, занимавшихся разведывательно-подрывной деятельностью в тылу белых армий. В-третьих, из-за недостатка сил и средств органы безопасности не смогли осуществить на подконтрольных территориях жесткий контрразведывательный режим.

В то же время следует отметить, что усилия спецслужб по обеспечению безопасности белогвардейских государственных образований нивелировались неразрешенными социально-экономическими проблемами основной части населения. Недовольные политикой властей рабочие и крестьяне пополняли ряды подпольных организаций и партизанских отрядов и тем самым способствовали победам Красной армии.

В.Г. Хандорин

Организация политического сыска при правительстве адмирала Колчака

Учреждение и задачи политической полиции. Широко известно, что в поединке спецслужб красных и белых в годы Гражданской войны в России советской ЧК противостояла белогвардейская военная контрразведка. Но параллельно на востоке страны правительство А.В. Колчака возродило упраздненную Временным правительством в марте 1917 г. политическую полицию, получившую название «государственная охрана». Ее деятельность сравнительно мало освещалась в исторической литературе, не считая отдельных статей Н.В. Грекова, С.П. Звягина и Н.С. Ларькова с весьма отрывочными сведениями[279], и впервые была относительно широко представлена в совместной монографии Н.С. Кирмеля и В.Г. Хандорина в 2015 г.[280]

Инициатором создания государственной охраны стал видный деятель колчаковского режима, член ЦК кадетской партии и бывший депутат Государственной думы В.Н. Пепеляев, назначенный в декабре 1918 г. директором Департамента милиции Министерства внутренних дел[281]. После его назначения министром внутренних дел в мае 1919 г. пост директора Департамента милиции занял бывший вице-директор Департамента В.Н. Агарев, а с августа — старый судебный деятель В.Н. Казаков, до революции — товарищ окружного прокурора[282].

В соответствии с докладной запиской В.Н. Пепеляева правительству Колчака в январе 1919 г. государственная охрана замышлялась как орган «политического розыска», а за военной контрразведкой предполагалось оставить расследование дел о шпионаже[283]. Подготовленный на основании этой записки Министерством внутренних дел проект постановления «Об учреждении Особого отдела государственной охраны» был утвержден Советом министров 7 марта 1919 г.[284] Прилагавшееся к нему Положение определяло структуру и штаты Особого отдела в составе Департамента милиции. Отдел состоял из 4 отделений: I — инспекторское (по личному составу), II — информационное, III — розыскное (по производству дознаний и связанной с ним переписке) и IV — агентурное, с общим штатом в 47 чел. Управляющий Особым отделом получал чин V класса петровской Табели о рангах, а позднее был повышен до IV класса. Отделу подчинялись губернские и областные управления со штатом каждое в 21 чел., начальник в ранге V класса. В их подчинении находились уездные и городские управления со штатом 11 чел. для каждого, начальник в ранге VI класса. Низшими единицами являлись отдельные пункты государственной охраны по 4 чел. в каждом, заведующий в ранге VII класса[285]. Это было на порядок меньше, чем штаты милиции, насчитывавшие в губернских городах по 309 чел. (с вспомогательным персоналом)[286].

Отредактированное Положение о Государственной охране было окончательно утверждено правительством 17 июня 1919 г. Статья 4 Положения распределяла функции между четырьмя отделениями Особого отдела. В целях повышения значимости вновь создаваемого органа, согласно ст. 5, управляющий Особым отделом получал статус вице-директора Департамента милиции. Статья 7 определяла структуру губернских и областных, уездных, городских управлений и отдельных пунктов госохраны (при этом ст. 11 оговаривала, что вопрос об открытии отдельных пунктов в каждом случае по мере надобности решает лично министр внутренних дел). Статья 12 устанавливала, что начальники губернских и областных управлений подчиняются Особому отделу через управляющих губерниями (областями) и все указания своего высшего начальства получают через них, причем управляющий губернией мог приостановить указание и дополнительно согласовать с МВД «в случае возникновения у него сомнений»[287]. Таким образом, действия политической полиции согласовывались с гражданскими властями на местах.

Соответствующие изменения были внесены в ст. 1035 Устава уголовного судопроизводства (т. 16 Свода законов Российской империи издания 1914 г.). В ней оговаривался и порядок взаимодействия государственной охраны с милицией и прокуратурой. Так, обыск и арест производились с санкции окружного прокурора, который возбуждал предварительное следствие по политическим делам по итогам дознания (оконченные материалы которого направлялись ему) и вел надзор за производством самих дознаний; он же мог прекратить дознание при отсутствии состава преступления или необнаружении виновного. Дознания по особо важным делам могло вести лицо, специально назначенное верховной властью, в присутствии прокурора судебной палаты. При этом не разграничивались функции государственной охраны с контрразведкой[288]. Первое время предварительные дознания велись госохраной совместно с губернскими следственными комиссиями. В дальнейшем, с преобразованием этих комиссий в окружные (при окружных судах), вся работа по дознаниям была передана государственной охране, а от нее законченные дела передавались уже в следственную комиссию[289].

Всего с весны по осень 1919 г. на территории Урала, Сибири и Дальнего Востока были учреждены 17 губернских и областных управлений государственной охраны, 43 уездных отделения и 54 отдельных пункта[290], а также Харбинское управление в полосе отчуждения КВЖД.

Отсутствие четкого разграничения функций между государственной охраной и военной контрразведкой приводило к параллелизму и дублированию в их деятельности. Нередки были ведомственные конфликты. Самый скандальный из них связан с попыткой начальника контрразведки Сибирской армии полковника Й. Зайчека арестовать в Омске по недоказанному обвинению прикомандированного к Департаменту милиции подполковника Константинова. По распоряжению министра внутренних дел эту попытку пресек начальник областного управления госохраны подполковник В.Н. Руссиянов, причем дело чуть не дошло до стрельбы. Главный военный прокурор написал жалобу А.В. Колчаку в защиту контрразведки. По распоряжению последнего (не разобравшегося сразу в деле) Руссиянов был предан военно-окружному суду, но по выяснении обстоятельств дела оправдан[291].

Адмирал А.В. Колчак

Комплектование службы государственной охраны. В отличие от А.И. Деникина, А.В. Колчак не стеснялся набирать в спецслужбы профессионалов царской жандармерии и «охранки». В марте 1919 г. Департамент милиции обратился в Военное министерство с ходатайством отозвать из армии в его распоряжение «опытных служащих бывшей полиции»[292].

В апреле 1919 г. комиссия МВД по укомплектованию органов государственной охраны и милиции выступила за призывной порядок комплектования в условиях военного времени и нехватки служащих. При этом были высказаны пожелания, «1/ чтобы были отменены все ограничения, сделанные в 1917 г. Временным правительством в отношении служивших в корпусе жандармерии и полиции, 2/ чтобы было возбуждено ходатайство о необходимости замены названия “милиция”, как совершенно несоответствующего, и восстановить прежнее название “полиция”». Было предложено призывать лиц в возрасте от 25 лет: солдат — до 43-летнего возраста, офицеров — до 60 лет[293]. Мнения комиссии (за исключением переименования милиции в полицию, признанного «несвоевременным») были утверждены постановлениями Совета министров в мае и июле 1919 г. «О комплектовании учреждений государственной охраны, отрядов милиции особого назначения, городской и уездной милиции офицерским составом, классными чинами и солдатами»[294].

Управляющим Особым отделом был назначен в июле 1919 г. жандармский генерал-майор В.А. Бабушкин. Потомственный дворянин, начинавший службу в лейб-гвардии Финляндском полку, он в 1887 г. перешел в жандармский корпус. С 1904 г. в течение 13 лет служил начальником губернского жандармского управления в разных губерниях, дослужившись до генеральского чина. При Колчаке в марте 1919 г. назначен начальником контрразведки Главного штаба при Военном министерстве, а с июля возглавил Особый отдел государственной охраны (впоследствии умер в эмиграции)[295].

До него обязанности управляющего Особым отделом временно исполнял другой опытнейший профессионал жандармского сыска — генерал-майор С.А. Романов. С 1903 по 1913 г. в чине полковника он занимал пост начальника Томского губернского жандармского управления. При выходе в отставку в 1913 г. произведен в генерал-майоры. С формированием при Колчаке Особого отдела государственной охраны Романов был назначен и.о. управляющего отделом, но затем по личной просьбе назначен начальником Томского губернского управления госохраны, которое благодаря ему добилось впечатляющих достижений в борьбе с большевистским и эсеровским подпольем. После занятия Томска красными С.А. Романов был расстрелян ЧК[296].

После Романова сравнительно недолго (май-июнь 1919 г.) обязанности управляющего Особым отделом исполнял бывший начальник Екатеринбургско-Челябинского жандармско-полицейского управления железной дороги Н.В. Львов[297].

Начальниками отделений Особого отдела тоже были в основном жандармские офицеры, среди них — полковники Л.С. Ивлев и В.Л. Кастрицын[298].

8 из 11 начальников губернских и областных управлений государственной охраны, о которых найдены биографические сведения, также были жандармскими офицерами с большим служебным стажем в чинах от ротмистра до генерал-майора. В Иркутске, центре Восточной Сибири, губернское управление госохраны возглавлял подполковник Н.А. Смирнов, до революции — помощник начальника Енисейского губернского жандармского управления в чине ротмистра[299]. Во Владивостоке, фактическом центре Дальнего Востока, Приморское областное управление госохраны возглавил полковник А.А. Немысский, с 1914 до 1917 г. в чине жандармского подполковника занимавший пост начальника контрразведки Приамурского военного округа[300]. Начальником Харбинского управления, державшего под контролем Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), был назначен полковник Л.Я. Горгопа, с 1911 г. до Февральской революции возглавлявший железнодорожное жандармское полицейское управление КВЖД[301]. Начальником Забайкальского областного управления госохраны в Чите, стратегическом узле Транссибирской и Забайкальской железных дорог, стал полковник (впоследствии — генерал-майор) Л.А. Иванов, до революции — начальник Енисейского губернского жандармского управления[302]. Старым профессионалом был и начальник Тобольского губернского управления госохраны полковник В.П. Григорович, с 1912 г. и до революции служивший начальником жандармского полицейского управления Забайкальской железной дороги[303]. То же можно сказать о начальнике Уфимского, а затем Енисейского (с центром в Красноярске) губернского управления госохраны подполковнике Н.Н. Рудове, до революции служившем в жандармском полицейском управлении Пермской железной дороги[304]. Начальник Алтайского губернского управления госохраны подполковник Н.И. Игнатов до революции служил в жандармском полицейском управлении железной дороги во Владикавказе в чине ротмистра[305].

Так, впрочем, бывало не всегда. Например, начальник «столичного» Акмолинского областного управления госохраны (Омск входил в состав Акмолинской области) полковник В.Н. Руссиянов не был профессионалом, до революции служа капитаном армейского интендантства[306]. За нехваткой кадров на местах Семипалатинское областное управление временно возглавлял бывший гимназический учитель словесности И.П. Ильинский[307], а Амурское — коллежский асессор В.П. Яниос[308].

На менее ответственных постах, как явствует из приказов по МВД[309], в условиях дефицита кадров находились большей частью люди случайные, от гражданских чиновников в ранге коллежского асессора до обычных армейских подпоручиков. Но и среди них попадались профессионалы. Так, выходцами из жандармского корпуса были начальник Хабаровского уездного управления штабс-ротмистр К. Анненков, помощник начальника Приморского областного управления ротмистр А. Беккер, начальник Петропавловского уездного управления ротмистр А. Журавский, помощник начальника Алтайского губернского управления В. Новиков, помощник начальника Тобольского губернского управления ротмистр Н. Ордин. Иногда подобные должности занимали выходцы из общей и «уголовной» полиции: помощник начальника Томского губернского управления госохраны — бывший пристав Л. Александров, начальник Павлодарского уездного управления — бывший исправник С. Архангельский, начальник Семипалатинской городской милиции — бывший полицмейстер Б. Висман, чиновник для особых поручений Приморского областного управления госохраны — бывший начальник Харбинского сыскного отделения полиции В. Гладышев, секретарь Нижнеудинского уездного управления госохраны — бывший исправник А. Грессеров, помощник начальника Алтайского губернского управления — бывший пристав К. Жиляков, начальник Минусинского уездного управления — бывший пристав К. Зудин, секретарь Алтайского уездного управления — бывший пристав Е. Зыбин, начальник Енисейского уездного управления — бывший пристав Н. Литвинцев, начальник Новониколаевского уездного управления — бывший помощник исправника В. Мединцев, помощник начальника Иркутского губернского управления — бывший помощник исправника И. Остроух, помощник начальника Енисейского управления, бывший пристав А. Френкель, начальник Ачинского уездного управления — бывший исправник В. Цявловский[310].

Сравнительно с дореволюционными штаты государственной охраны и контрразведки резко «разбухли», что было вызвано обстановкой Гражданской войны. Н.В. Греков подсчитал, что до революции при Акмолинском областном жандармском управлении числилось всего 14 агентов-филеров, а в соответствующем управлении госохраны при Колчаке — целых 57, работой которых руководили 10 офицеров в штате управления[311].

В докладе и.д. управляющего Особым отделом от 11 марта 1919 г. отмечалось, что низкое жалованье чинам государственной охраны побуждает профессионалов предпочитать ей службу в военной контрразведке[312]. На трудности комплектования штатов сетовали управляющие губерниями и начальники управлений госохраны на местах[313]. О нехватке кадров говорилось и в годовом отчете Департамента милиции в октябре 1919 г. В нем отмечалось, что «учреждения государственной охраны, как требующие по роду своей деятельности особенно тщательного подбора служащих, укомплектованы менее других учреждений милиции, но все крупные центры уже обслуживаются этими органами», с особым вниманием на Транссибирскую магистраль и приграничные районы[314].

В связи с этим в марте 1919 г. были учреждены подготовительные курсы для чинов милиции в большинстве губернских городов, готовившие кадры и для госохраны. Кадровый дефицит объяснялся в отчете и мобилизацией боеспособных мужчин на фронт. Из-за нехватки финансирования не хватало оружия и снаряжения, и лишь после неоднократных настойчивых просьб Военное министерство поделилось с МВД частью своих запасов.

Недостаток кадров восполнялся случайными людьми, нередко попросту уклонявшимися от фронта и пользовавшимися служебным положением для личного обогащения. Впоследствии немало таких хамелеонов, скрывая прошлое, благополучно устроились в советских учреждениях. Н.В. Греков отмечал, что на допросах в ЧК профессионалы-жандармы вели себя намного достойнее таких проходимцев, не выдавали всех подряд своих сослуживцев, по мере возможности конспирировались и т. д.[315]

С другой стороны, отмечались и агенты, работавшие на госохрану из идейных соображений и даже не бравшие денег за свою осведомительную службу; но таких было немного[316].

Практическая деятельность государственной охраны. Главной задачей государственной охраны была борьба с большевистским подпольем. 31 мая 1919 г. были утверждены «Правила о службе агентов наружного наблюдения» с подробными инструкциями на основе многолетнего опыта дореволюционного Департамента полиции[317]. Наибольшим доверием в большевистской среде пользовались агенты с «надежной» рабочей биографией и безупречным с точки зрения партии прошлым. Таких агентов колчаковская госохрана успешно использовала. Среди них — председатель профсоюза мастеровых Омской железной дороги механик Ф. Михайлов (агентурная кличка — Паровоз); старый профессионал А. Крупский (кличка — «Пленный»), служивший еще в 1896–1901 гг. агентом Парижской резидентуры царской охранки при знаменитом П.И. Рачковском, затем «сосланный» в Якутию для проникновения в среду политссыльных, а при Колчаке внедренный агентом среди рабочих Омской железной дороги и получавший от госохраны рекордное жалованье 1000 руб. в месяц (большинство агентов получали по 300); бывший советский участковый комиссар милиции Тюников (кличка — «Патрон»), также выходец из рабочих[318].

Известно, что колчаковской контрразведке удалось раскрыть план организованного большевиками Омского восстания 23 декабря 1918 г. и частично сорвать его превентивными арестами, после которых подпольный штаб отменил восстание, которое тем не менее произошло, но в результате его размах был значительно слабее, чем мог быть[319]. Путем внедрения агентуры контрразведка сорвала план нового восстания в Омске, намечавшегося на 1 февраля 1919 г.[320], а в марте-апреле 1919 г. полностью разгромила большевистское подполье Омска (после чего Сибирский областной комитет партии прекратил свое существование), Екатеринбурга и Челябинска. Их руководители были расстреляны, большевистское подполье обезглавлено[321].

Свой вклад в эти достижения внесла и государственная охрана. Так, в апреле 1919 г. ее органы арестовали в Омске одного из личных шоферов Колчака — большевика Стефановича, готовившего по заданию партии покушение на Верховного правителя[322]. Все эти успехи были достигнуты за счет работы опытных жандармских профессионалов, составлявших ядро госохраны и контрразведки Колчака.

Представляет интерес характеристика, данная начальником управления госохраны Приморской области полковником А.А. Немысским партии эсеров, составлявших важную часть оппозиции колчаковскому режиму. Называя их «партией кабинетных теоретиков», старый профессионал прослеживает и анализирует их деятельность: «К моменту общегосударственного переворота (Февральского. — Прим. авт.) умелой тактикой Департамента полиции жалкие остатки некогда грозных и опасных бунтарей-эсеров были доведены до положения вымирающего поколения» и лишь благодаря перевороту за короткий срок, вынырнув из небытия, стали самой многочисленной партией в стране. Сохраняя определенное влияние в Сибири при Колчаке и легальность (в отличие от большевиков), эсеры прибрали к рукам большинство земств, часть городских самоуправлений и профсоюзов (наряду с меньшевиками); особенно оживили их первые неудачи колчаковской армии летом 1919 г. Однако, пишет полковник об эсеровской партии, «качественно же она была сборищем случайных искателей, беспочвенно шатающихся»[323].

Всего за несколько месяцев с момента организации госохраны в одной только Томской губернии были арестованы нелегально скрывавшиеся бывший председатель эсеровско-областнического «Временного правительства автономной Сибири» П.Я. Дербер, большевистские комиссары Семашко из Красноярска, Решетников из Никольск-Уссурийска, Яворский из Славгорода, Крупин из Томска, террорист, готовивший покушение на премьер-министра П.В. Вологодского, подпольная эсеровская организация в Томске в составе 3 чел., хозяин большевистской конспиративной квартиры в Томске и 6 скрывавшихся у него дезертиров, проживавшие в Томске братья «цареубийцы» Я. Юровского, свыше 150 подозреваемых в большевизме по Томскому уезду, 12 подозреваемых в подготовке восстания в Каинском уезде, подпольная большевистская организация в Мариинском уезде из 4 чел., конфисковано при обысках в Томске 35 пудов нелегальной большевистской литературы, 26 винтовок и ружей, до 50 револьверов, 5 гранат, 2200 патронов и 2 пуда пороха[324]. В Иркутской губернии только с апреля по июль 1919 г. госохрана напала на след подпольной большевистской организации в Иркутске, задержала 59 «причастных к большевизму» и возбудила 37 уголовных дел, в ходе 93 обысков изъяла много оружия и арестовала в Черемхово 6 боевиков-анархистов[325].

Представляет интерес дело об аресте братьев Я.М. Юровского[326], руководившего уничтожением царской семьи в Екатеринбурге в июле 1918 г. Семья Юровских, родом из Каинска, до революции жила в Томске. В августе 1919 г. помощник начальника губернского управления госохраны Бейгель, бывший сосед Юровского, опознал на улице его брата, приняв его за самого Янкеля по причине внешнего сходства. Слежка установила, что предполагаемый Юровский прибыл в Томск накануне. Через два дня он был арестован, но оказался не тем, за кого его приняли, а его родным братом. Тем не менее по требованию из Омска оба задержанных брата Юровского — Эле и Лейба по окончании предварительного дознания в сентябре 1919 г. были вывезены в Омск в контрразведку Ставки Верховного главнокомандующего. Дальнейшая судьба их в деле не изложена.

Проблему представляла и деятельность некоторых союзников белых, в особенности американцев в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Забайкальский атаман Г.М. Семенов писал в Особый отдел о разлагающем влиянии американцев, открытом сочувствии командовавшего ими генерала У. Гревса большевикам, бесчинствах американских солдат в Верхнеудинске (ныне Улан-Удэ). Управляющий Особым отделом В.А. Бабушкин вначале не поверил Семенову, но управляющий Забайкальской областью С.А. Таскин подтвердил эти данные[327].

Порой работу госохраны осложняли трения с местными гражданскими властями. Если, например, начальник Тобольского губернского управления В. Григорович был назначен при активном содействии управляющего губернией и работал в содружестве с ним, то начальник Алтайского управления Н. Игнатов был назначен «вопреки желанию» управляющего губернией и постоянно жаловался Особому отделу на его неприязнь и нежелание содействовать в работе[328].

По достоинству оценивали работу государственной охраны противники — красные. Сохранился оперативный доклад, написанный уже после падения режима Колчака, когда ЧК разыскивала и преследовала его деятелей. В нем говорилось: «Государственная охрана, имея большое количество специалистов в лице отставных жандармских офицеров, была одной из лучше поставленных контрреволюционных учреждений»[329].

Годовой отчет Департамента милиции признавал и факты злоупотреблений и нарушений должностных лиц по жалобам населения, но считал их частными явлениями, а не правилом[330].

После падения Омска в ноябре 1919 г. деятельность государственной охраны была фактически парализована, а с окончательным крушением режима А.В. Колчака в январе 1920 г. и вовсе прекратилась.

Щит и меч страны Советов

В.П. Галицкий

Организация и проведение операций по разоружению районов Северного Кавказа в 1920–1930 гг

Разоружение в Чечне в 1923–1925 гг.

Чеченскому народу были присущи такие характерные черты, как активность[331], воинственность, сопряженные с глубокой религиозностью радикальной направленности. Безусловно, воинственность предполагает постоянное владение оружием и его применение. Глубокая религиозность обеспечивалась приверженностью исламской религии, участием в мюридской секте, верой и преданностью своему шейху.

Вся Чечня ХIХ — ХХ вв. была покрыта разветвленной сетью мюридских сект. Каждая секта состояла в среднем из нескольких тысяч человек, а наиболее крупные из них, например «Кунта-Хаджи», из 30–40 тысяч человек. Каждый взрослый чеченец, как правило, принадлежал к какой-нибудь мюридской секте. Все это в совокупности обеспечивало высокую дисциплинированность и мобильность чеченского общества. Чеченцы в любой момент могли организовать вооруженное формирование необходимой численности для решения тех задач, которые возникали под влиянием различных жизненных ситуаций, по решению местного или общечеченского авторитета (религиозного, родового, криминального, национального и т. п.).

Чечня впервые в своей истории стала автономной областью 30 ноября 1922 г. До этого времени чеченцы не имели своего автономного образования[332] и входили в состав Горской Автономной Советской Социалистической Республики (ГАССР), административным центром которой был Владикавказ. Принятие советской властью решения о наделении Чечни автономией возникло не спонтанно, ему предшествовала не только необходимость реализации ленинской идеи о национальном самоопределении народов Советской России, но и определенное давление со стороны националистически настроенной чеченской интеллигенции, религиозных и родовых авторитетов, имевших своих сторонников (вернее, лоббистов) в Москве в высших органах власти (Г.К. Орджоникидзе, С.М. Киров, А.И. Микоян, К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный и др.). Одним из аргументов, «объяснявших необходимость» автономизации Чечни и активно распространявшихся чеченцами среди членов Бюро РКП(б) Юго-Востока России[333] (находилось в Ростове-на-Дону), а также в Москве, было то, что чеченский народ, внесший наибольший вклад в победу советской власти на Кавказе, якобы притесняется в составе Горской республики, не может развиваться самостоятельно, ущемляется в своих национальных правах, не имеет возможности построить свою государственность, а поэтому «мы и не можем навести порядок на территории Чечни». Кроме этого, чеченские националисты-сепаратисты убеждали всех в том, что если Чечне дадут автономию, то с политическим и уголовным бандитизмом будет покончено. Чистый политический шантаж. Этот метод используется всегда не только чеченцами, но и другими северокавказскими национальными лидерами.

Поверив «аргументам» чеченских руководителей и их лоббистов, Совнарком РСФСР 30 ноября 1922 г. принял решение о создании Чеченской автономной области (ЧАО)[334]. В соответствии с этим решением были сформированы все ветви областной и местной власти, а в Москве открыто Представительство ЧАО при Президиуме ВЦИК. Однако, как показали последующие события, политический и уголовный бандитизм не прекратился, а усилился.

Социально-политическая обстановка в Чечне после наделения ее автономией оставалась нестабильной. Намерения чеченских религиозных авторитетов построить шариатское государство не изменились[335]. Слабость органов советской власти в Чечне, получение автономии в виде «подарка» со стороны этой власти порождали у большинства чеченцев (прежде всего религиозных и родовых авторитетов, а также националистически настроенной интеллигенции) чувство своего национального превосходства, силы, самодостаточности и вседозволенности. Это приводило к тому, что многие из них говорили: «Почему здесь русские, когда у нас автономия?»

Чеченские повстанцы. 1925 год.

Сразу же после создания ЧАО были сформированы самостоятельные чекистские органы — Чеченский областной отдел ГПУ с центром в Грозном. Его начальником был назначен В.А. Абрамов[336]. В процессе принятия дел и ознакомления с оперативной обстановкой в Чечне Абрамов сделал вывод о том, что какой-либо системной оперативной работы в автономной области фактически не ведется; советская власть существует номинально; оперативный состав областного отдела ГПУ слабо разбирается в истории чеченского общества, его психологии, религиозно-родовой структуре, порядке формирования советской власти на местах, причинах массового политического и уголовного бандитизма и не знает истинного отношения различных слоев чеченского общества к власти.

Понимая, что без глубокого изучения истории чеченского народа, его психологии, традиций невозможно наладить эффективную агентурно-оперативную работу, В.А. Абрамов принял решение лично и через своих подчиненных составить исторические, социально-политические, этноконфессиональные характеристики чеченского народа, которые затем были обобщены в аналитических справках и обзорах. Абрамов лично выезжал в горные районы, встречался с родовыми и религиозными авторитетами, от которых получал сведения по вышеуказанным вопросам. Особую помощь ему в этом оказывали известный чеченский шейх А. Митаев, мулла Гайсумов и др.

Обобщение Чеченским областным отделом ГПУ полученных агентурно-оперативных материалов вскрыло ужасающую картину: в горной Чечне фактически отсутствовала советская власть (она была только обозначена), родовые и религиозные авторитеты как управляли народом еще при царе, так и продолжали им управлять при советской власти; органы местной власти состояли из антисоветских, антирусских и даже просто бандитствующих элементов, власть была полностью коррумпированной; беднейшие слои народа как были беззащитными и обездоленными, так и оставались такими; представления о советской власти, ее задачах, целях были на примитивном уровне или вообще отсутствовали; подавляющее большинство взрослого мужского населения было вооружено (особенно та часть, которая входила в мюридские секты, возглавляемые реакционно настроенными шейхами, или состояла в бандформированиях), настроено враждебно к советской власти как к власти безбожной; имелась реальная угроза существованию советской власти в Чечне, а возможно, и на всем Северном Кавказе.

Эти и другие выводы были доложены в инстанции. После доклада в Полномочное представительство Объединенного государственного политического управления (ПП ОГПУ) Юго-Востока России (Ростов-на-Дону) и в Москву принято решение предпринять самые радикальные меры по исправлению создавшегося положения. Была подготовлена крупномасштабная операция по разоружению и обезвреживанию наиболее опасных для советской власти националистических, радикальных мусульманских и бандитствующих элементов. Операция началась 23 ноября 1923 г. с территории Северной Осетии и Ингушетии, а с 6 декабря 1923 г. проводилась на территории Ачхой-Мартановского, Гудермесского и Шалинского районов как наиболее зараженных политическим и уголовным бандитизмом, а затем в остальных районах. Операция фактически была закончена лишь к февралю 1924 г.

Одним из «толчков» к началу проведения операции явилось убийство 20 ноября 1923 г. начальника Горского отдела ОГПУ по ГАССР С.М. Штыба[337]. К операции, кроме сил и средств ПП ОГПУ Юго-Востока России, были привлечены войсковые соединения Северо-Кавказского военного округа (СКВО). В результате операции изъято большое количество оружия и боеприпасов.

Основными недостатками этой операции были: недостаточное и бессистемное использование оперативных сил и средств; отсутствие глубокого знания и учета социально-политической и оперативной обстановки в районах проведения операции; недостаточность привлеченных оперативно-боевых сил и средств (привлекались лишь дивизия НКВД, усиленная отрядами местных активистов, и стрелковый корпус СКВО)[338]; плохое соблюдение конспирации при подготовке и проведении операции; продажность областной и местной власти; отсутствие активной поддержки органов ОГПУ со стороны местных властей и Чеченского областного ревкома.

При подведении итогов операции стало очевидным, что она желаемого результата не дала, поскольку главные организаторы и идейные вдохновители сепаратистских проявлений не были ликвидированы, основная масса оружия не была выявлена и изъята, а также не прекратилось разжигание религиозной ненависти в Чечне, о чем было доложено в Крайбюро Юго-Востока России 24 мая 1924 г. Оставалась реальная опасность повторной подготовки восстания в Чечне, а также соединения действий чеченских сепаратистов с грузинскими, поднявшими несколько месяцев спустя вооруженное восстание в Грузии с целью выхода ее из состава Советской России. Массовая политическая и религиозная воинственность и агрессивность горцев (прежде всего чеченцев) не уменьшилась.

Поэтому было принято решение провести новую, более тщательно подготовленную чекистско-войсковую операцию на территории Чеченской автономной области.

В целях уточнения политической и оперативной обстановки с инспекционной поездкой по Чечне выехал начальник Восточного отдела ПП Юго-Востока России С. Миронов. В результате этой поездки и активной работы с мсетными активистам (просоветски настроенными) С. Мироновым были вскрыты серьезные обстоятельства. Главными из них были: стремление местной чеченской бедноты с оружием в руках выступить против коррумпированного Чеченского ревкома; бездеятельность руководителей местной власти (занимаются своими личными делами, а не советским строительством; поддерживают связь с местными бандитами и антисоветски настроенным мусульманским духовенством); использование поступающих от Советского государства материальных и финансовых средств не по целевому назначению (распределяются среди своих родственников, разворовываются и т. п.); нищенское состояние и обездоленность чеченской бедноты, которая внесла основную лепту в дело завоевания советской власти в Чечне (из органов местной власти она была изгнана религиозными, родовыми и бандитскими авторитетами; налоги на нее начислялись такие же, как и на зажиточных; причитавшаяся ей материальная и иная помощь от советской власти разворовывалась местными коррумпированными чиновниками и т. п.); опасность возможного использования озлобленной чеченской бедноты местными антисоветски настроенными родовыми, религиозными и бандитствующими элементами, а также национал-сепаратистами в вооруженной борьбе против советской власти.

Поездка С. Миронова по Чечне имела важнейшее значение для рекогносцировки местности, уточнения социально-политической и оперативной обстановки перед принятием политического и оперативного решения не только о проведении выборов в Чечне, но и о будущей крупномасштабной чекистско-войсковой операции. На основании добытых негласных и официальных материалов переизбрание существовавших в Чечне ревкомов было решено перенести на период после проведения операции по ее разоружению и обезвреживанию наиболее активных реакционных элементов, реально претендовавших на приход к власти в Чечне. Судя по складывающейся социально-политической и оперативной обстановке, такая операция могла быть проведена лишь не ранее 1925 г.

Руководящим и рядовым оперативным составом ПП ОГПУ Юго-Востока России и прежде всего Чеченского областного отдела (ЧОО) ГПУ была проделана большая подготовительная работа: детально изучена военная, социально-политическая и оперативная обстановка на территории всей ЧАО, состояние дорог, их проходимость для кавалерии, артиллерии, автомашин; особенности расположения населенных пунктов, количество в них жителей (прежде всего мужского населения, способного держать в руках оружие), вероятность оказания вооруженного сопротивления органам ОГПУ и войскам; возможность оказания чеченцам вооруженной помощи со стороны ингушей, дагестанцев, грузин и др.). Негласно и официально были выявлены: количество политических и уголовных банд, их состав и места дислокации, пособники, места пребывания членов семей бандитов, вооруженность банд, характеристики на главарей, их связи с шейхами; политические характеристики на известных шейхов, мулл и родовых авторитетов, возможность с их стороны активного противодействия органам ОГПУ и войскам; материально-техническая база, места укрытия баз с оружием, продовольствием и т. п.; уточнено количество оружия у местных жителей; уточнены места нахождения разыскиваемых политически опасных преступных элементов; составлены именные списки лиц, подлежавших аресту в силу их общественной и государственной опасности (участники и организаторы вооруженных выступлений против советской власти; участники политических и уголовных банд; религиозные и родовые авторитеты, ранее участвовавшие в восстаниях против советской власти, в антисоветском подполье, панисламистских организациях и группах, в реакционной религиозной и антисоветской пропаганде и т. п.).

В подготовительный период, начиная с первой половины 1924 г., Чеченским областным отделом ОГПУ совместно с Восточным отделом ПП ОГПУ Юго-Востока России проводились оперативные мероприятия не только по разложению организационных и пропагандистских структур чеченского националистического и антисоветского подполья, но и по обезвреживанию (путем ареста и уголовного преследования) наиболее опасных религиозно-политических чеченских лидеров. Главной целью подобных мероприятий было лишение реакционного мусульманского духовенства Чечни и антисоветского подполья лидеров (формальных и неформальных), организаторов и вдохновителей вооруженных выступлений против советской власти. Отрабатывались вопросы координации и взаимодействия в процессе совместных действий в ходе предстоящей операции с военным командованием СКВО.

В целях исключения ранее имевших место недостатков во взаимоотношениях с военным командованием в аналогичных операциях ПП ОГПУ Юго-Востока России проделало следующее: по всем вопросам работы и взаимоотношений во время подготовки к операции были разработаны подробные инструкции-положения, которые заблаговременно были согласованы со СКВО и Крайкомом: о взаимоотношениях с военкомандованием, с представителями Чеченского ЦИК, об основных задачах особых оперативных групп, о порядке разоружения, о порядке производства массовых обысков и изъятия бандэлемента, о порядке сдачи и учета изымаемого оружия, о порядке работы «тройки»[339].

В свою очередь, политуправление СКВО, учитывая особенности менталитета чеченского народа, его обычаев и традиций, а также необходимость исключения (минимизации) возможных конфликтов военнослужащих с чеченцами в процессе разоружения (потребность захода в жилище, обыски, опросы, задержания и т. п.), выпустило специальную «Памятку красноармейцу», в которой в популярной форме объяснялось, как ему следует вести себя на маневрах, учитывая религиозные и бытовые условия в Чечне.

Таким образом, к июню 1925 г. вся необходимая подготовка к проведению крупномасштабной операции на территории Чечни была закончена. Был оставлен ее план, в соответствии с которым главными задачами предстоящей операции являлись борьба с бандитизмом; разоружение населения; оказание экономической помощи населению; коренная реорганизация аппаратов советской власти.

При планировании операции расчет ПП ОГПУ на Северном Кавказе в основном сводился к следующему: операция даст необходимые результаты, если будет проводиться одновременно в горах, предгорье и на плоскости; операция будет массовой, быстрой и решительной с вовлечением достаточного количества хорошо вооруженных, подготовленных для действий в горной местности сил; на случай возможных бандитских выступлений и провокационных вылазок в горах необходимо иметь достаточно мощный резерв оперативных сил.

Операцию признано было проводить от имени РВС СКВО и ПП ОГПУ и только при содействии и поддержке Чеченского ЦИК и местных советских и партийных органов.

Основные задачи операции: поголовное разоружение Чечни, особенно ее горной части; разгром баз контрреволюции и бандитизма путем единовременного изъятия идеологов и организаторов антисоветской деятельности, бандповстанческих действий и сепаратизма; изъятие активного контрреволюционного и бандитского элемента путем склонения его к добровольной явке; проведение широкой информационно-агитационной работы по разъяснению целей и задач советской власти, причин изъятия оружия и враждебно настроенных лиц, а также необходимости их добровольной сдачи или выдачи с гарантией безопасности и обеспечения спокойствия в населенных пунктах; закрепление в результате операции советского порядка в Чечне и межнационального мира на ее границах, а также оздоровление аппаратов советской власти путем изъятия или отстранения от должности враждебных ей лиц из аппаратов местной и областной власти; экономическая помощь горным районам Чечни и прежде всего беднейшим слоям чеченского населения; закрепление результатов операции по линии ОГПУ.

В целях повышения эффективности операции вся территория Чечни была разбита на пять оперативных районов. Для оперирования в этих районах были сформированы шесть оперативных групп (пять для каждого района в отдельности и шестая для действий на дагестано-чеченской границе).

Оперативные и войсковые силы должны были выступить из центров своего сосредоточения одновременно в разных направлениях.

На все время операции была установлена охрана железнодорожных участков, усиленное наблюдение за линией железнодорожного полотна, охрана технических сооружений, проходящих поездов, патрулирование по полотну железной дороги, а также обеспечение средствами передвижения и связи воинских частей и опергрупп, участвующих в операции.

25 августа 1925 г. силы СКВО и органов ОГПУ приступили к разоружению чеченского населения и изъятию враждебного элемента по заранее составленным спискам.

В операции участвовало 6857 пеших и конных бойцов, у которых на вооружении было 130 станковых и 102 легких пулеметов, 14 горных и 8 легких орудий. Кроме того, в операции участвовало до 200 сотрудников ОГПУ, выставлено 6 заслонов численностью до 600 штыков и сабель. В Грозном находился в постоянной готовности бронепоезд, в Гудермесе — бронеплощадка, между ними функционировали 3 автодрезины. Было использовано 9 аэропланов, радио, специальные телефоны, сигнализация, стянуто большое количество отрядов передвижения и связей, использовались автомобили, мотоциклы, а также конные курьеры. При центрогруппе была создана тройка по внесудебному рассмотрению дел под председательством Евдокимова.

Во время операции по всей Чечне изъято 24 тыс. винтовок, 4 тыс. револьверов, около 70 тыс. патронов, 2 пулемета, телеграфный аппарат, несколько десятков винтовочных обрезов и бомб. Арестовано до 400 бандитов и им сочувствующих и укрывателей оружия.

Учитывая реальность нового «наводнения» Чечни оружием, было принято решение оперативно-войсковую операцию продолжить и произвести разоружение Ингушетии, Северной Осетии и Сунженского округа. Бюро крайкома Северо-Кавказского края (СКК) 19 сентября 1925 г. признало необходимым одновременное разоружение Северной Осетии и Ингушетии. В связи с этим решением 21 сентября 1925 г. прошло военно-политическое совещание по Ингушетии под председательством Зязикова и того же числа — по Северной Осетии под председательством Авсаргова.

Операция по разоружению Ингушетии началась 23 сентября и закончилась 2 октября 1925 г. Разоружение Северной Осетии проводилось с 25 сентября по 3 октября 1925 г., а Сунженского округа — с 2 по 5 октября 1925 г.

В результате проведения операций по разоружению всего Северного Кавказа (без Дагестана, Адыгеи, Краснодарского края и Ставропольского края) было изъято: 54 038 винтовок, 9495 револьверов, 136 151 боевой патрон.

Следует отметить, что почти все чеченцы отказывались от выдачи бандитского элемента и вынуждены были «сдавать своих» бандитов только под угрозой силы.

Почти всюду констатировалось полное бездействие местной власти при разоружении населения и обезвреживании бандитов. Поведение представителей ЦИКа, находившихся при оперативных группах, было бездеятельным, в своих действиях они были нерешительны, сами разоружения не одобряли и выступали больше в качестве ходатаев за население.

Тем не менее в результате проведенной операции произошел определенный сдвиг в сознании многих чеченцев, в их отношении к советской власти. Большинство чеченцев, несмотря на неоднозначное отношение к советской власти и к самой операции, выражало глубокое удовлетворение появлением «твердой власти». В ходе операции оружие в первую очередь сдавалось беднотой, а у кулацких элементов обнаруживалось при обысках.

Исходя из результатов крупномасштабной операции на Северном Кавказе и для ее закрепления Полномочное представительство ОГПУ Северо-Кавказского края предложило краевым советским и партийным органам ряд конкретных политических и социально-экономических мер по снижению социально-политической и межнациональной напряженности на территории края, а также в области образования, здравоохранения и судопроизводства.

Особенности проведения операции по разоружению Дагестана в 1926 г. [340]

Результаты анализа архивных материалов, отражающих социально-политическую и оперативную обстановку на Северном Кавказе после проведения операций по разоружению Чечни, Ингушетии, Северной Осетии и Сунженского округа, дают основание сделать вывод о том, что даже после их разоружения и обезвреживания значительной части националистических, радикально настроенных мусульманских авторитетов и бандэлементов обстановка оставалась напряженной. Эту напряженность питали не только нерешенность многих социально-политических и экономических проблем, но и остававшееся значительное количество боевого огнестрельного оружия на территории других республик и областей, которые не подвергались разоружению. Особенно тревожная ситуация в то время сложилась в Дагестане, население которого имело на руках значительное количество оружия.

Предварительная проработка вопросов предстоящего разоружения Дагестана показала, что ПП ОГПУ на Северном Кавказе может встретиться с рядом особенностей и затруднений, которых не было при разоружении других республик и областей. Они выражались в следующем: большом количестве населения и большой территории Дагестана с его сложным горно-лесистым рельефом местности, отсутствии разветвленной дорожной сети и т. п.; разнообразии племен и языков; большой замкнутости Дагестана, его исключительной роли в борьбе за отстаивание своей независимости от русского царизма и такой же исключительной роли Дагестана в борьбе с белыми в Гражданской войне; нахождении Дагестана вне общей Северо-Кавказской партийной и советской организации; упорном сопротивлении руководства Дагестанской партийной и советской организации идее разоружения.

Все это вместе взятое заставило ПП ОГПУ СКК вопрос о разоружении Дагестана временно отложить с целью всесторонней подготовки плана и сил для проведения операции. Сама подготовительная работа была чрезвычайно затруднена, главным образом тем, что ее приходилось проводить в условиях полной законспирированности даже от руководителей местной партийной и советской власти.

Партийные и советские руководители Дагестана пытались доказать, что операция несвоевременна, не оправдывается никакими конкретными, понятными для горской массы мотивами, что еще недавно, в условиях Гражданской войны, они сами вооружали ее и призывали массы горцев вооружаться против своих политических врагов.

Вместе с тем они не говорили о том, что оружие стало теперь тормозом на пути мирного развития Дагестана, что оно таит в себе угрозу советской власти, так как основная масса оружия находится уже не в руках горской бедноты, сражавшейся против деникинщины, имама Гоцинского, ханов и князей Аварских-Тарковских, а в руках реакционных мюридов. Руководители пасовали перед силой, ролью и влиянием шейхов, мусульманского духовенства в целом, всего антисоветского в Дагестане. Осознавая, что такая обстановка сформировалась в результате их недостаточно активной и целенаправленной работы по советизации республики, они не хотели нарушать того мнимого равновесия и паритета, которые сложились между ними и дагестанскими шейхами и имамами, фактически управлявшими социально-экономической жизнью населения.

В этом подходе дагестанских руководителей к вопросам разоружения Дагестана заключалось основное затруднение для надлежащей организации операции по изъятию оружия.

И если при всем этом достигнуты значительные результаты операции (изъято до 70 тыс. единиц оружия, разгромлены и ликвидированы контрреволюционные, шпионские и реакционные мусульманские организации, базы дагестанского политического и уголовного бандитизма, а также базы реакционного дагестанского шейхизма и мусульманского духовенства вообще), то мы должны со всей ответственностью констатировать, что все эти достижения получены вопреки подходу дагестанского руководства к вопросам проведения операции вообще.

До 1925 г. Северный Кавказ в глазах отечественной и иностранной контрреволюции расценивался как база и плацдарм для развертывания подпольных и активных действий против СССР. Значение Дагестана как ключа к Северному Кавказу и Закавказью ясно учитывалось противниками Советского Союза со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Такая точка зрения определялась действием в Дагестане ряда факторов, благоприятствовавших возможностям ведения контрреволюционной работы: контрреволюционное прошлое и благоприятная для антисоветской работы среда в виде враждебных советской власти прослоек горского населения, значительного количества активного в прошлом белого элемента и реакционного мусдуховенства; наличие активных организованных исламских радикально настроенных элементов, не прекративших своей враждебной деятельности, а также политического и уголовного бандитизма; глубоко специфические бытовые, религиозные и родовые условия жизни горцев; значительное количество осевших белогвардейцев.

Анализ архивных материалов показывает, что в исследуемый период враждебную деятельность в Дагестане и на всем Северном Кавказе проводили заграничные горские центры и группы: Константинопольский горский монархический центр; Пражская группа горских монархистов; «Союз горцев Северного Кавказа». Аналогичную деятельность проводили разведки Польши, Франции, Англии и Турции.

После многомесячной политической борьбы между ПП ОГПУ по СКК и Дагестанскими партийными и советскими властями Политбюро ВКП(б) приняло решение о проведении операции по разоружению населения Дагестана. Используя накопленный положительный и отрицательный опыт проведения аналогичной операции в Чечне и Горской республике, ПП ОГПУ по СКК совместно с командованием СКВО разработало план операции, в соответствии с которым она должна проводиться в несколько этапов: подготовительный, исполнительный и заключительный. На всех этапах проводилась активная оперативная работа по всей территории Дагестана и активная политико-психологическая работа с личным составом ПП ОГПУ по СКК и СКВО, выделенным для проведения операции.

Были созданы оперативные группы. Общее руководство осуществляла центральная оперативная группа. Операцию планировалось начать по всему Дагестану 3 сентября 1926 г. Положительным моментом подготовительных действий оперативных групп как в период подготовки к операции, так и на этапе выдвижения их в районы ее проведения стала оперативная и войсковая разведка, выяснение реакции населения на факт прибытия войск в данный район.

Оказалось, что основная масса местного населения поддерживает идею разоружения, данных о каком-либо сопротивлении предстоящему разоружению получено не было. Это вселяло уверенность в благополучном исходе мероприятия и правильности принятого решения.

Были предприняты меры к установлению бесперебойной работы средств связи, активному наблюдению за полотном железной дороги, организации патрулирования и т. д.

Кроме того, для пресечения утечки оружия и бандэлемента на все время операции на территории соседних округов и областей были организованы заслоны.

Успех операции в значительной степени зависел от подготовленности и работоспособности оперативной и общей информационно-осведомительной сети. Вследствие этого вопрос о чистке, проверке и укреплении информационно-осведомительной сети имел огромное значение и потребовал к себе соответствующего внимания. Также потребовалась проверка учета объектов оперативных разработок и прочих учетников, уточнение сведений о наличии оружия и т. д. Одновременно были подготовлены анкетные материалы на каждое селение, что дало возможность начальникам оперативных групп быстро ориентироваться в своем районе действий.

В округах и районах Дагестана для обеспечения полного изъятия оружия, разгрома контрреволюционного и бандитского элемента и для укрепления результатов операции по линии ОГПУ в целях приобретения информационной и агентурной базы в дальнейшей работе было выделено пять оперативных групп, укомплектованных наиболее сильными работниками.

Благодаря проделанной большой подготовительной работе чекистские и армейские силы вступили в операцию, снабженные всеми необходимыми ориентировочными данными. Этому особенно содействовали составленные для оперативных групп ОГПУ и военного командования политические и экономические ориентировки по районам их деятельности, а для солдат — специально составленная Политуправлением СКВО «Памятка красноармейцу». По всем вопросам работы чекистских и армейских сил были заранее составлены исчерпывающие инструкции с учетом особенностей предстоящей операции.

В результате использования всех задействованных в операции сил были получены результаты, которые ее полностью оправдали как необходимую, целесообразную, своевременно проведенную в интересах дальнейшего развития Дагестана. Изъято более 67 тыс. единиц оружия и большое количество боеприпасов.

Основные политические и оперативные выводы из операции по разоружению Дагестана следующие.

1. Операция проведена с положительными результатами.

2. Принятое ПП ОГПУ по СКК совместно с командованием СКВО решение об использовании чекистско-войскового метода по разоружению Дагестана оказалось верным.

3. Части Красной армии и силы ОГПУ вели себя образцово, безупречно, проявляя максимальный такт, выдержку и дисциплинированность.

4. Дагестанские советские и партийные организации стремились прямо или косвенно доказать правильность своей первоначальной отвергнутой позиции в отношении к операции. Фактически это был открытый и скрытый саботаж.

5. Одним из крупнейших достижений является ликвидация вооруженной базы шейхизма и мусульманского духовенства, баз контрреволюции. Весьма крупным достижением являлся разгром ряда крупных контрреволюционных организаций и группировок горского и казачьего монархизма, иттихадизма и шпионажа. Весьма значительным результатом является создание условий для углубления и усиления оперативной работы в Дагестане.

6. Операция в целом явилась поворотным моментом в развитии отношений горской массы к советской общественности и государственности.

7. Для закрепления положительных результатов операции необходимо было провести социально-экономические, политические и культурные преобразования в интересах трудящихся Дагестана.

Операции по локализации сепаратистских и бандповстанческих выступлений на Северном Кавказе в 1929–1940-х гг.

Недостаточно полное закрепление положительных результатов чекистско-войсковых операций на Северном Кавказе, нерешенность социально-экономических проблем, слабая политико-организационная работа советского и партийного аппарата среди населения привели к тому, что среди национальной интеллигенции, мусульманского духовенства снова усилились сепаратистские тенденции. Особенно нездоровая социально-политическая обстановка сложилась к концу 1925 г. на территории Чечни. Этому способствавали ошибки в проведении сплошной коллективизации, экономические репрессии против зажиточных хозяйств, введение твердых заданий по хлебозаготовкам и т. п.

Оперативные материалы свидетельствовали о том, что Чечня и Ингушетия вооружаются, радикально настроенные религиозные и родовые авторитеты ведут скрытую агитационно-пропагандистскую работу. Имелись все основания считать, что возможно крупномасштабное бандповстанческое выступление. Руководством ПП ОГПУ по СКК было принято решение нанести упреждающий оперативный удар в целях лишения сепаратистского и повстанческого подполья средств борьбы с советской властью. В связи с намеченным планом с 1 по 26 октября 1929 г. была проведена очередная чекистско-войсковая операция по разоружению населения Чечни и Ингушетии. В результате этой операции было изъято 6178 единиц боевого огнестрельного оружия: в Чечне — 4700 единиц, в Ингушетии — 1478 единиц.

Однако, как показали последующие события, антисоветские элементы Чечни, Дагестана, Ингушетии, Кабарды и Карачаево-Черкессии, сохранившие свои социально-экономические позиции и влияние на бедняцко-середняцкую массу, используя ошибки партийно-советского актива в проведении коллективизации, провокационные действия оппозиционных элементов, искусственно извращавших политику партии, спровоцировали в 1929–1933 гг. ряд вооруженных восстаний и выступлений.

Наибольшего внимания заслуживает Ножай-Юртовское бандповстанческое вооруженное восстание в 1932 г., так как оно было самым мощным. При его разгроме органы госбезопасности вышли на нелегально существовавшую «межнациональную контрреволюционную повстанческую кулацко-мульскую националистическую организацию», которая ставила своей основной задачей поднять весной 1932 г. вооруженное восстание и с помощью иностранной интервенции свергнуть советскую власть на Северном Кавказе. Восстание было поднято в Ножай-Юртовском районе 23 марта 1932 г.[341] Однако действия повстанцев носили пассивный и разобщенный характер и в основном заключались в грабежах и оказании вооруженного сопротивления оперативным отрядам.

На локализацию восстания и значительную пассивность повстанцев повлияли действия оперотрядов, крепкая оборона гарнизона Стеречь-Кертыч, которая, несмотря на старания боевиков, сломлена не была. К 28 марта в район восстания были стянуты крупные войсковые силы, и к 1 апреля его удалось ликвидировать.

Считая задачу разгрома основных повстанческих формирований законченной, руководство ОГПУ приняло решение развернуть в пораженных бандитизмом районах сеть оперативно-войсковых групп со следующими задачами: установить и ликвидировать повстанческие и подпольные группы; наряду с проведением массово-разъяснительной работы форсировать оперативно-разложенческую работу по отрыву спровоцированной части бедняцко-середняцкой массы населения от повстанцев; обезвредить идеологов, организаторов и кулацко-мульский актив повстанческой организации; изъять оружие.

К 20 апреля 1932 г. поставленная перед отрядами задача в основном была выполнена, но, учитывая, что восстание в Ножай-Юртовском районе вызвало активизацию повстанческих настроений среди населения других горных районов, была проведена операция в Шаро-Чеберлоевском, Итум-Калинском и Галанчожском районах, которая закончилась только 10 июня.

Основными недостатками и ошибками оперативного руководства и войсковых командиров, в результате которых повстанцам удавалось блокировать разрозненные оперативно-войсковые отряды и безнаказанно действовать до 28 марта 1932 г. — до дня ввода в район крупных войсковых соединений, являлись: создание мелких отрядов численностью 50–80 вооруженных человек; отсутствие четкого руководства оперативно-войсковыми отрядами; безынициативность, нерешительность, боязнь развертывать интенсивные боевые действия; отсутствие устойчивой связи между оперативно-войсковыми отрядами и плохая связь со штабом операции; отсутствие налаженной системной оперативной разведки, вследствие чего отряды органов госбезопасности часто проводили акции вслепую, не зная ни сил противника, ни его расположения.

В результате расследования по факту ликвидации вооруженного восстания был выявлен наиболее существенный недостаток в деятельности местных органов госбезопасности: отсутствие системы продуманной и подчиненной единой цели оперативной работы на Северном Кавказе (особенно в Дагестане, Чечено-Ингушетии и Кабарде), что не позволило заблаговременно вскрыть существовавшую межнациональную националистическую организацию, действовавшую на территории Чечни, Дагестана, Ингушетии и Кабарды; недооценка поступавшей оперативной информации о возможности восстания в Чечне.

С учетом вновь вскрывшихся обстоятельств было заведено розыскное дело «Цепь». В ходе оперативной разработки и следствия по делу организаторов и руководителей Ножай-Юртовского вооруженного восстания было установлено, что местная повстанческая организация не являлась самостоятельной, а входила в состав существовавшей межнациональной организации, охватывавшей своей деятельностью Чечню, Дагестан, Ингушетию и Кабарду. Контрольными арестами[342] и проведенными агентурно-оперативными мероприятиями было подтверждено существование такой организации, выявлены ее руководящие центры, актив и связи с заграницей.

К январю 1933 г., когда политическая обстановка в Чечне в связи с активизацией повстанческой антисоветской деятельности националистических, кулацко-мульских и бандитских элементов оставалась особенно напряженной, было принято решение о ликвидации этой подпольной организации. В районы, где с помощью агентуры были установлены организационные и боевые звенья повстанческой организации, были введены войска ОГПУ в количестве 2500 человек и с января по июнь 1933 г. проведена крупная оперативно-войсковая операция по изъятию оружия и ликвидации бандитизма[343].

В процессе следствия по делу арестованных участников «межнациональной контрреволюционной повстанческой организации» установлено, что начало ее деятельности относится к 1929 г., когда из антисоветски настроенной интеллигенции была создана «инициативная» руководящая группа, поставившая своей целью свержение советской власти вооруженным путем. Необходимо отметить, что активизация антисоветской деятельности националистически настроенной местной интеллигенции в 1929 г. объяснялась переходом советской власти в решительное наступление на капиталистические элементы города и деревни. Старая национальная интеллигенция, вышедшая из социально чуждой среды, потеряв надежду на перерождение режима в результате проведения советской властью НЭПа, перешла на путь активной борьбы с ней.

С целью большего охвата населения антисоветской деятельностью и лучшей конспирации организации и особенно ее руководящих центров была принята следующая структура построения: чеченский областной центр; районные штабы; аульские ячейки[344].

Для защиты организации от провала руководящим составом организации от всех завербованных в нее участников отбиралась присяга на Коране о верности делу организации и сохранении тайны. В своих планах свержения советской власти и образования «самостоятельного» государства под протекторатом Турции руководство организации отводило большое значение иностранной интервенции, без участия которой не мыслило себе победу над советской властью[345]. С этой целью была установлена двухсторонняя курьерская связь с зарубежными эмигрантскими националистическими центрами, которая поддерживалась до момента ликвидации организации органами госбезопасности.

Эмигрантские круги неоднократно засылали на территорию СССР своих эмиссаров для перепроверки данных, привезенных курьерами, изучения действительного положения дел на месте и оказания практической помощи.

Особо следует отметить, что для покрытия расходов и выдачи вознаграждений отдельным участникам организации руководящий центр имел два источника получения средств: добровольные пожертвования членов организации и субсидии из-за границы — через персидское консульство в Баку.

К 1933 г. межнациональная организация настолько окрепла, что считала себя вполне боеспособной и ждала сигнала из-за границы для поднятия вооруженного восстания. Проведенной с 1 января по 1 апреля 1933 г. оперативно-войсковой операцией был положен конец деятельности организации и предупреждено подготовленное ей крупное вооруженное восстание.

В 1930–1931 гг. в Абхазской ССР местные националисты создали подпольную организацию, которая предварительно организовала отдельные бандгруппы, а затем пыталась развернуть широкое повстанческое движение в горах.

В Карачаево-Черкесской области, в Азербайджане и Дагестане также имели место перерастания политбандитизма в кулацко-бандитское повстанческое движение.

В 1932 г. антисоветские элементы на стыке Чечни и Дагестана создали крупную контрреволюционную организацию, охватившую своими ячейками 4 района Чечни и 4 смежных с ними района Дагестана. Ей были созданы вооруженные бандгруппы, во главе которых стояли профессионально подготовленные главари и видные антисоветские авторитеты. Под прикрытием выступивших банд шло формирование новых групп, приобреталось оружие и материальные средства, велась широкая и весьма активная вербовочная и мобилизационная работа.

Однако проводившимися почти ежегодно операциями отечественные органы безопасности к 1936 г. существенно снизили активность антигосударственной деятельности сепаратистских и повстанческих групп Северного Кавказа и их возможности поднимать восстания против советской власти. Но эта проблема не была решена окончательно. Наиболее опасной в этом отношении оставалась Чечено-Ингушская АССР. В связи с обострением обстановки в Чечено-Ингушетии в середине 1937 г. в ночь с 31 июля на 1 августа по всем аулам и районам была проведена так называемая генеральная операция по изъятию антисоветских элементов, в ходе которой по республике было арестовано до 14 тыс. человек. Потом их судила чрезвычайная «тройка» НКВД Чечено-Ингушской АССР[346].

В результате проведения агентурно-оперативных мероприятий с привлечением войсковых подразделений только за период с 1937 по 1940 г. органами НКВД было ликвидировано 109 банд с 509 участниками в них и 1026 банд-одиночек, при этом изъято свыше 14 тыс. единиц различного стрелкового оружия. Только за один 1940 г. арестовано 1055 бандитов, ликвидировано 38 уголовных бандгрупп, изъято 830 единиц огнестрельного оружия.

Таким образом, с момента прихода советской власти на Северный Кавказ и до 1941 г. имели место систематические бандитские и бандповстанческие выступления. За период с 1921 по 1941 г. только на территории Чечено-Ингушетии произошло более 12 вооруженных восстаний и выступлений с участием от 500 до 5000 человек. Кроме того, за это же время в результате проведения своевременных агентурных и оперативно-войсковых мероприятий удалось предотвратить три крупных вооруженных восстания.

О.Б. Мозохин

Организация борьбы с фальшивомонетничеством

Общее ослабление надзора за преступным элементом, разнообразие форм и нарицательной стоимости бумажных денег, а также качественное несовершенство их выработки, с одной стороны, и, с другой, появление большой группы лиц, потерявших свои основные занятия, бросавшихся на любое дело, сулившее легкий заработок, являлись главными стимулами для развития фальшивомонетничества в начале 20-х годов прошлого столетия в России.

Перед органами госбезопасности была поставлена задача по борьбе с фальшивомонетничеством, что было необходимо и в связи с намечавшимся проведением денежной реформы в стране.

27 января 1922 г. ВЧК направила циркуляр, предписывающий расследование по делам, связанным с фальшивомонетничеством, вести вне очереди и заканчивать в кратчайший срок, все усилия направлять «к открытию первоисточника сбыта».

11 февраля ГПУ направляет новый циркуляр, который более детально предписал руководящие правила при ведении такого рода дел, регламентировался срок расследования данной категории дел. «Как общее правило, производство по этим делам не должно тянуться более двух недель, — указано в документе. — Лишь в исключительных случаях, когда необходима серьезная предварительная агентурная разработка, когда собирание сведений будет выходить за пределы губернии, можно допустить более продолжительный срок для ведения следствия и розыска». Однако предпринимаемые меры носили характер очередной кампании и к каким-либо серьезным результатам не привели.

Денежная реформа 1923 г. смогла положить конец хаотическому состоянию финансового хозяйства. Переход от неограниченной эмиссии к «червонцам» и казначейским билетам в золотом исчислении, обеспеченным известными государственными валютными фондами, вызвал строгий и точный учет количества обращавшихся в стране бумажных денег. Здесь впервые и обнаружилось, каких небывалых размеров достигло фальшивомонетничество и какую опасность представляло оно для финансовой политики правительства.

Встал вопрос о борьбе с фальшивомонетчиками в общегосударственном масштабе с применением чрезвычайных мер.

Ф.Э. Дзержинский, ознакомившись с положением дел по борьбе с фальшивомонетничеством, писал: «Было бы желательно установить размеры подделок и принять драконовские меры против поддельщиков, составив план их поимки и искоренения… Я думаю, что уголовный розыск не справляется и не справится, ГПУ могло бы этим заняться в порядке короткой ударной задачи, поставив кампанию по всему СССР и за границей».

Чрезвычайные меры были санкционированы постановлением ЦИК СССР от 1 апреля 1923 г., изъявшим дело о фальшивомонетчиках из ведения общих административно- и судебно-следственных органов ОГПУ для разбирательства во внесудебном порядке с усилением мер социальной защиты, вплоть до высшей меры. С этого времени борьба с фальшивомонетничеством вступает в стадию планомерной работы органов госбезопасности.

29 августа 1923 г. Совет труда и обороны (СТО) создал специальную комиссию в составе представителей ГПУ, НКВД, Народного комиссариата финансов (НКФ), Госбанка и Госзнака, которая приняла решение о том, чтобы всю работу по борьбе с фальшивомонетничеством объединить при Экономическом управлении ОГПУ, создав для этой цели специальную «тройку», которой поручалось выработать план работы. Работа в области борьбы с фальшивомонетчиками объявлялась с 1 сентября и должна была быть закончена не позднее 1 декабря текущего года.

«Тройки» создавались при всех ПП ГПУ. Специального аппарата они не имели, а использовали оперативный состав органов госбезопасности и уголовного розыска.

12 сентября 1923 г. ЭКУ разослало письма на места с информацией о состоянии борьбы с фальшивомонетчиками и дало указание завести оперативный учет безработных специалистов (типографов, литографов, граверов), а также старых фальшивомонетчиков. Была установлена оперативная отчетность местных органов госбезопасности и уголовного розыска перед центральной тройкой по борьбе с фальшивомонетничеством.

В течение короткого срока необходимо было изучить приемы печатания фальшивых денег, районы их появления. Первостепенное внимание уделялось созданию агентурного аппарата для выявления фальшивомонетчиков, налаживанию тесного контакта с уголовным розыском. Принимались меры по соблюдению секретности работ Госзнака и предотвращению хищений госзнаковской бумаги. Устанавливалось наблюдение за местами сбыта поддельных дензнаков и банкнот.

В результате всех этих мероприятий было установлено, что очагами изготовления и распространения фальшивых денег являются крупные города и район Северного Кавказа.

Как правило, подделывались 50-, 100-, 250-, 1000-рублевые дензнаки, но одно время появились в обращении советские знаки в 10 000 руб., которых НКФ не только не выпускал, но даже не предполагал к выпуску.

Особую важность придавал борьбе с фальшивомонетничеством тот факт, что из имеющихся данных в уголовном розыске республики преступность фальшивомонетничества, по сравнению с 1920 г., в 1923 г. возросла на 658 %.

В ходе борьбы с фальшивомонетничеством «тройки» столкнулись с определенными трудностями в выявлении преступных структур. Как правило, один мастер-фальшивомонетчик сплетал вокруг себя огромную сеть соучастников, охватывающую иногда целые области.

Фабрикация фальшивых денег требует известного технического развития, даже искусства. Этому занятию посвящают себя индивиды, далеко незаурядные. Так, А.В. Морозов (он же — Петров, Орлов, Давыдов) достиг такого совершенства в изготовлении бумаги для «червонца» и казначейского билета, что им заинтересовалась экспедиция Госзнака. При этом он указывал на необычный способ выделки водяных знаков. Изготовление «червонцев» было также оригинально: оно отличалось тем, что разноцветная розетка печаталась им кустарным способом в один прием. Произведенная Морозовым в ходе следствия показательная выработка отличалась быстротой и совершенством.

Будучи очень подвижными, способными ориентироваться в любой обстановке, главари фальшивомонетчиков окружали себя и свою работу искусной конспирацией. Сами они непосредственно соприкасались только с немногими испытанными соучастниками, остальные лица, как правило, не знали ни главаря, ни его местопребывания.

Как уже указывалось, особое место в отношении выработки и распространения фальшивых денег занимал Северный Кавказ, где этот вид «промысла» был очень сильно развит до революции. Этому способствовали как природные условия, так и быт народностей, его населяющих. Затерянные в горах, в труднодоступных лесистых местностях аулы всегда были лучшими местами для организации крупных фабрик фальшивомонетчиков. Сюда, спасаясь от преследования властей, стекались уголовные преступники со всей России.

После революции Северный Кавказ надолго был предоставлен самому себе. В каждом ауле была собственная власть и свои собственные порядки.

Принимая во внимание особенности промысла фальшивомонетчиков на Северном Кавказе, перед органами ОГПУ встала сложная задача по выявлению и ликвидации этих организаций. Необходимо было сконцентрировать силы, выработать приемы и методы, которые наиболее соответствовали бы поставленной цели.

В связи с этим при экономических отделах на местах были выделены специальные «тройки», которые были подчинены краевой «тройке» при экономическом отделе ПП ОГПУ СКК. Был мобилизован агентурный аппарат, как госбезопасности, так и уголовного розыска. Но от помощи последнего вскоре пришлось отказаться, так как ни одна разработка, начатая уголовным розыском СКК, к положительным результатам не привела.

Руководствуясь директивами центра, была создана система учета появления и обращения по Северному Кавказу фальшивых денег. Система учета явилась теми щупальцами, которые давали возможность определить места деятельности организаций и направлять туда силы и средства местного отдела ОГПУ, а иногда и усиливать их.

Как только определялся неблагополучный район и намечались определенные объекты, сейчас же на передний план, в зависимости от обстановки, выдвигались те или иные специальные приемы, выработанные многолетней практикой. Их применение положительно сказалось на раскрываемости данного вида преступлений.

Так, в 1924 г. было раскрыто 11 организаций фальшивомонетчиков, в 1925 г. — 19. Эти цифры показывают, что к 1925 г. аппарат ОГПУ вполне приспособился к обстановке Северного Кавказа и выработал эффективные методы борьбы с этим видом преступления.

К лицам, осужденным за фальшивомонетничество, применялись жестокие репрессивные меры. Так, из 330 задержанных к высшей мере наказания было приговорено 106 человек; к 10 годам заключения — 45. Наибольшее количество организаций было раскрыто в Ростове — 7, Краснодаре — 5 и Армавире — 4. Но это, как правило, по количеству участников, преимущественно мелкие организации. По мере приближения к горам организации проявляют явную тенденцию к расширению.

Дела на фальшивомонетчиков в основном рассматривались «тройками» ОГПУ. Иногда в силу малозначительности совершенного преступления дела передавались на рассмотрение в губернские и окружные суды, но 2 сентября 1926 г. Экономическое управление запретило передачу дел на фальшивомонетчиков в судебные органы без его санкции.

ЭКУ ОГПУ регулярно с 1925 г. стало подготавливать и направлять в местные органы циркуляры о ликвидированных организациях фальшивомонетчиков, где указывались серии и номера фальшивых банкнот и казначейских билетов, способы их изготовления. Это способствовало концентрации сил и средств органов ОГПУ на нераскрытых организациях.

Одним из типичных дел по СКК является дело на М. Колюжко. Дело этой организации состояло из трех агентурных разработок — «Дмитрий», «Красильня» и «Клише», — возникших почти одновременно, независимо друг от друга, которые впоследствии были объединены.

В январе 1924 г. поступило донесение осведомителя о том, что его знакомый, некий Дмитрий, фамилия неизвестна, предложил ему принять участие в сбыте фальшивых «червонцев». Позднее было получено сообщение второго осведомителя о том, что некто Архипов в разговоре с ним заявил, что может достать для сбыта фальшивые «червонцы».

Дальнейшими агентурными данными было установлено, что этим лицом является Д. Иванович А.

Почти одновременно с этими разработками велось наблюдение над фотоцинкографией газеты «Трудовой Дон», о сотрудниках которой, Колюжко и Рукине, имелись сведения, что они заняты таинственной работой по изготовлению какого-то «клише». При этом были отмечены их связи с художником Мовша.

8 февраля от одного информатора поступило сообщение о том, что один его знакомый спрашивал у него в порядке частной беседы, как с «бывшим» чекистом, может ли ОГПУ использовать его в расследовании уголовного дела и вознаградит ли его за работу. Этот знакомый был завербован в качестве осведомителя, снабжен соответствующими инструкциями, необходимыми средствами и уже 9 февраля представил шесть фальшивых банкнот трехчервонного достоинства, которые он купил у А. Ветохина на его квартире.

Дальнейшее наблюдение за Ветохиным установило, что он имеет постоянную связь с М.Е. Колюжко, его женой и братом жены.

Чтобы завоевать доверие Ветохина и расположить его к обнаружению своих связей, у него было куплено сорок «червонцев». Это его обрадовало, он попросил найти крупного покупателя.

В качестве крупного покупателя был предложен сотрудник экономического отдела. По уговору с Ветохиным сделка должна была состояться 18 февраля у него на квартире. В назначенное время осведомитель с сотрудником экономического отдела направились на квартиру Ветохина. Одновременно было организовано тщательное наружное наблюдение за всеми главными участниками. В ночь с 18 на 19 февраля в результате произведенной операции были арестованы все участники организации. При обыске в квартирах было обнаружено фальшивых «червонцев» на сумму 545 рублей, два пресса и разные краски.

В ходе следствия выяснилось, что главарь организации М.Е. Колюжко еще в 1922 г., проживая в городе Ростове, занимался выработкой и сбытом фальшивых дензнаков, за что был арестован и приговорен к двум годам «исправительного дома». В октябре 1923 г. он досрочно освободился и поступил на службу в фотоцинкографию газеты «Трудовой Дон». Работая вместе с Рукиным, Колюжко договарился с ним продолжить прерванную деятельность по изготовлению фальшивых дензнаков. Они достали спрятанный станок, не изъятый при первом аресте, и завели знакомство с художником Мовша, который был необходим им для исполнения живописных работ.

Вначале работа шла плохо, «червонцы», напечатанные на простой бумаге без водяных знаков, получались невысокого качества. Их никто не брал. Один из сбытчиков, Е. Фисенко, даже был арестован, но без особых последствий. Это побудило фальшивомонетчиков к совершенствованию производства. В декабре 1923 г. — январе 1924 г. изготовленные банкноты через завербованных сбытчиков успешно распространялись на базарах города Ростова.

Когда дела организации вполне наладились и пошли хорошо, она приступила к изготовлению клише для печатания денежных знаков «трехчервонного» достоинства. Предполагалось выпускать их партиями не менее 50 штук каждая.

К концу января 1924 г. первые партии были выпущены, но на этой стадии организация себя и обнаружила.

В процессе следствия было установлено, что вырабатываемые фальшивые «червонцы» все время хранились в квартире Колюжко под половицей, а клише — под сиденьем скамейки, где было сделано закрывающееся замаскированное углубление.

По делу проходило 12 человек, 6 из них Коллегией ОГПУ от 19 мая 1924 г. приговорены к расстрелу, остальные — к различным срокам тюремного заключения.

В декабре 1927 г. была раскрыта организация фальшивомонетчиков, деятельность которой продолжалась более 4 лет. В данном случае впервые был применен розыскной метод.

С начала 1924 г. во многих городах Союза ССР появились в обращении фальшивые банкноты «одночервонного» достоинства. Районами наибольшего распространения в первую очередь являлись Москва и Украина, во вторую — Ленинград, Крым, Белоруссия.

Почти все изъятые из обращения фальсификаты обнаруживались главным образом в органах Государственного банка и губернских финансовых отделах. Объяснением этому служило то обстоятельство, что торговцы, кассиры и другие граждане благодаря исключительно хорошему качеству выделки фальсификатов принимали их за настоящие, и таковые ходили из рук в руки до тех пор, пока не попадали в банковские учреждения.

Все попытки нащупать организацию фальшивомонетчиков при помощи спецосведомления, предпринимавшиеся как по линии ЭКУ ОГПУ, так и по линии местных органов госбезопасности, к реальным результатам не привели.

Было принято решение параллельно с агентурными применить чисто розыскные методы, для чего в первую очередь было начато тщательное изучение всех случаев появлений фальсификатов.

Установлено, что количество фальсификатов, изъятых из обращения на Украине, равно 551, из них 417 падает на Киев и 134 — на 28 округов. Причем с каждым годом количество появлений их в Киеве, за исключением отдельных периодов времени, шло на увеличение. Количество фальсификатов, изъятых из обращения в Центральном районе, составляло 451, из них 364 падало на Москву и 87 — на 21 губернию. Усиленное появление фальсификатов в столице было отмечено с марта 1926 г. по сентябрь 1927 г.

Количество фальсификатов, изъятых из обращения на территории Ленинграда и Крыма за время с 1924 по 1927 г., было совершено незначительно и резко пошло на увеличение в 1927 г.

То обстоятельство, что Киев в течение четырех лет являлся постоянным очагом появлений фальсификатов, а Москва, Ленинград и Крым наводнялись фальсификатами лишь в определенные промежутки времени, свидетельствовало, что центр организации находится в Киеве. Откуда время от времени высылались сбытчики в указанные выше районы. Количество фальсификатов, изъятых по Советскому Союзу за четыре года, равное 1188 листам, приводило к мысли, что численность людей в данной организации фальшивомонетчиков незначительна, не более трех человек. Предполагалось, что сбытчиком как в Ленинграде, так и в Киеве по всем данным являлась женщина, ибо наибольшее появление фальшивых банкнот обнаруживалось у торговцев галантерейными и другими товарами домашнего обихода.

Последнее предположение представлялось особенно реальным в сопоставлении со случаем, имевшим место в Крыму весной 1927 г. 29 мая в Ялтинском отделении Госбанка был задержан владелец ракушечного магазина Вассилади, предъявивший в уплату за выкупаемый вексель фальшивую банкноту одночервонного достоинства. Он показал, что 28 мая 1927 г. в 10 часов утра в его магазин зашла дама с неизвестным гражданином и купила картину, расплатившись за нее банкнотой в один «червонец».

В то время как сотрудник ЭКУ ОГПУ находился на Украине, в Киеве произошел следующий аналогичный ялтинскому случай сбыта фальшивой банкноты. 5 ноября 1927 г. в магазин на Крещатике зашла неизвестная гражданка, которая просила отпустить ей полдюжины тарелок. В уплату за товар она предъявила банковский билет достоинством в 1 «червонец». Кассирше он показался подозрительным, а поэтому она предложила покупательнице оставить его до следующего дня для выяснения его платежеспособности в банке. Для того чтобы не было никаких недоразумений, кассирша попросила покупательницу написать на сомнительном червонце свою фамилию и адрес. Неизвестная гражданка весьма спокойно отнеслась к этому случаю, назвалась Михайловой Верой Александровной, написала на «червонце» свою фамилию и адрес, уплатила за товар другими деньгами. Проверкой адреса, оставленного Михайловой, было установлено, что ни по указанному адресу, ни в других квартирах женщина не проживает и не проживала.

Приметы гражданки, назвавшейся Михайловой, точно совпадали с приметами предъявительницы фальшивой банкноты в Ялте. Спокойствие и быстрое указание ложного адреса давали все основания предполагать, что она является жительницей Киева. Оставалось лишь выяснить ее истинную фамилию и местожительство. Для этого необходимо было установить, кто из киевских граждан в период наибольших появлений фальшивок в Крыму останавливался в крымских, главным образом ялтинских гостиницах.

Проведенной проверкой удалось выяснить, что в мае 1927 г. в Ялте, в гостинице «Марино», проживали некие Чернявские Михаил Андреевич и Наталия Николаевна, постоянные жители Киева, по возрасту и приметам вполне подходившие к разыскиваемым объектам. Было установлено, что они проживают в Киеве, а Чернявский является по профессии художником.

Немедленно наведенными в Москве и Ленинграде справками было установлено, что Чернявские проживали в указанных городах в те периоды времени в 1926 и 1927 гг., когда наблюдалось усиленное появление фальшивых банкнот, и всегда останавливались в гостиницах.

В ночь с 4 на 5 декабря 1927 г. в Киеве в результате произведенной операции были арестованы Чернявские. Мужчина сознался в изготовлении клише и выработке фальшивых банкнот, а женщина — в их сбыте. Изъятые при операции клише и фальшивые банкноты были обнаружены заделанными в полено, а ценности на довольно крупную сумму — в дверях комнаты.

14 марта 1925 г. «Центральной тройкой» были подведены первые итоги о числе раскрытых организациях фальшивомонетчиков, изготавливающих фальшивые и поддельные дензнаки советского образца и иностранной валюты в период с 15 сентября 1923 г. по 1 марта 1925 г. Всего за это время в стране было ликвидировано 174 организации с обвиняемыми 1487 человек и 26 мелких дел с обвиняемыми 58 человек. Эти цифры показывают, что сложившаяся система мер борьбы с фальшивомонетничеством позволила достичь определенных результатов.

В 1926 г. Коллегией ОГПУ, Особым совещанием при Коллегии ОГПУ, а также на чрезвычайных сессиях губернских судов было заслушано еще 205 дел, связанных с подделкой, изготовлением или сбытом фальшивых денежных знаков, в 1927 г. — 243 дела. К 1 марта 1928 г. были раскрыты еще две организации фальшивомонетчиков: одна — в г. Москве, существовавшая 6 месяцев, и вторая — в г. Калуге, производящая фальшивые казначейские билеты в течение двух с половиной лет.

Интересен тот факт, что деньги на борьбу с фальшивомонетничеством шли не из бюджета ОГПУ, а финансировались правлением Госбанка СССР. По-видимому, это было связано с тем, что в момент образования «тройки» по борьбе с фальшивомонетничеством бюджет ОГПУ не предполагал финансирования этой деятельности и правительство было вынуждено оказать здесь свою помощь. В дальнейшем, в связи с создавшимся прецедентом, финансирование осуществлялось Госбанком СССР. Так, на организацию этой работы было выплачено в 1923–1924 операционном году 65 тыс. рублей, в 1924–1925 году — 130 тыс. руб., в 1925–1926 году — 135 955 руб., в 1926–1927 году — 167 940 руб., в 1927–1928 году — 133 970 руб.

* * *

За рассматриваемый период в системе органов госбезопасности были созданы подразделения, способные вести эффективную борьбу с фальшивомонетничеством. Был организован свой агентурный и осведомительный аппарат, отработано взаимодействие с другими подразделениями органов государственной безопасности.

Созданная централизованная система учета фальшивок, немедленное реагирование на их появление способствовали установлению в кратчайшие сроки мест действия организаций фальшивомонетчиков и принятию мер по их ликвидации.

Был выработан комплекс мер, включавший в себя работу по обнаружению организаций фальшивомонетчиков на территории СССР, а также каналы ввоза в страну фальшивых денежных знаков, изготовленных за границей.

О.Б. Мозохин

История создания ЦК Трудовой крестьянской партии 1[347]

Обстановка в стране в начале 1930-х гг. была сложной, это время острейшего политического противоборства внутри большевистской партии. В ЦК ВКП(б) велась борьба с «правыми», шла подготовка судебных процессов: Промпартии, Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков), Трудовой крестьянской партии (ТКП) и др. Внутреннее положение осложнялось и напряженной международной обстановкой. В этих условиях И.В. Сталин стремился как можно быстрее расправиться со своими политическими оппонентами внутри страны, с целью сохранения своей власти.

Провалы в социально-экономической политике на селе в начале тридцатых годов вынудили партийное руководство искать виновных за срывы темпов коллективизации.

Они были найдены. 17 июня 1930 г. заместитель председателя ОГПУ Г.Г. Ягода сообщил И.В. Сталину о деятельности контрреволюционных и вредительских организаций в сельском хозяйстве. Было установлено, что их политическим центром являлось Московское общество сельского хозяйства во главе с Н.Д. Кондратьевым, А.Н. Макаровым, А.В. Чаяновым и др.[348]

19 июня 1930 г. Кондратьев был арестован, а 20 июня следствие по его делу начал помощник начальника Экономического управления (ЭКУ) М.И. Гай. Кондратьев вспоминал: «М.И. Гай не предъявил мне никакого определенного обвинения. Он предложил мне разоружиться, т. е. чистосердечно рассказать о своих преступлениях. После моего заявления, что я не знаю за собой никаких преступлений, М.И. Гай резко повысил тон и, употребляя оскорбительные для меня выражения, объявил, что рано или поздно он заставит меня признать мои преступления или я буду расстрелян, что он с величайшим удовольствием будет требовать моего расстрела и, пользуясь достаточным влиянием в Коллегии ОГПУ, добьется для меня высшей меры, что я должен совершенно серьезно учесть судьбу Пальчинского, который также не хотел разоружиться и был расстрелян, что если я и могу еще спасти себя, то только чистосердечным раскаянием»[349].

Допрос, продолжавшийся с 11 час. вечера до утра, произвел ошеломляющее впечатление. Кондратьев полагал, что можно доказывать свою невиновность, опровергая конкретные факты, которые приводятся в качестве улик, но невозможно доказывать свою невиновность, если не выдвинуто никаких обвинений, когда предъявлено лишь общее требование: доказать, что ты не преступник.

Авторитетным представителем следствия было дано понять, что Кондратьев рассматривался ими как пойманный преступник, подлежащий расстрелу. При этом следствие в качестве единственного шанса предлагало ему попытаться спасти себя чистосердечным разоружением, т. е. рассказом о преступлениях, которых оно не называло.

Это впечатление подтвердилось и укрепилось следующей ночью. Допрос производился уже следователем Счастливцевым. Не предъявляя никакого обвинения, он прочитал против него показания профессора Озерова, с которым у Кондратьева никогда не существовало никаких личных отношений. При этом Счастливцев заявил, что последний может спасти себя лишь чистосердечным разоружением. На вопрос Кондратьева, какое преступление он совершил, следователь ответил, что он это должен знать сам лучше него. Участвующий в допросе следователь Климов неоднократно называл Кондратьева государственным преступником.

При следующем ночном допросе Гай и Счастливцев стали говорить, что Кондратьев входил в контрреволюционную вредительскую организацию «Московское общество сельского хозяйства» (МОСХ). Они огласили выдержки из отдельных показаний, в которых неопределенно указывалось, что он принимал участие во вредительской деятельности МОСХ, являясь идеологическим руководителем. М.И. Гай заявил об имеющемся в его распоряжении громадном количестве аналогичных показаний, что рано или поздно ему придется сдаться и рассказать о своих преступлениях, в противном случае, на фоне других «разоружившихся» лиц, следствие будет рассматривать его как упорного, несдающегося врага советской власти.

При одном из следующих ночных допросов Гай заявил, что жена Кондратьева пыталась взять из кабинета и скрыть не обнаруженные при первом обыске секретные документы. ЭКУ эту попытку пресекло, жена арестована. Кондратьев хорошо знал, что никаких секретных документов в его кабинете нет. Однако сообщение об аресте жены воспринял как действительность. Кроме нее, у него был маленький ребенок, которого он очень любил. С этого времени Кондратьев почувствовал начало душевного перелома. Он начал примиряться с мыслью о необходимости пожертвовать собой, своим именем, честью.

До этого момента следствие не вело никаких протоколов допроса, как будто их не было. После того как Кондратьев «сломался», ему предложили подписать протокол, написанный Счастливцевым, который не имел никакого отношения к предшествовавшим разговорам. В нем отмечался лишь контрреволюционный характер идеологических настроений Кондратьева и ничего не говорилось о принадлежности к контрреволюционной организации и о вредительстве. Кондратьев документ подписал.

На следующем допросе Гай заявил, что жена его освобождена. Кондратьев написал обширную записку, по его словам единственное письменное показание, отвечавшее действительному положению вещей. Там он категорически отрицал свое участие в каких-либо контрреволюционных организациях, но в то же время признал ошибочность и реакционность некоторых своих взглядов в области экономической и аграрной политики.

Эти показания Гая не удовлетворили, начались дальнейшие допросы, новые требования признания вредительской деятельности и участия в контрреволюционных организациях.

Так как Кондратьев не соглашался дать эти показания, то следователь объявил, что к нему как к злейшему и упорному врагу советской власти будут применены репрессии. Он лишился права приобретать продукты из тюремного кооператива. Это продолжалось в течение его пребывания за ЭКУ.

Кондратьев вспоминал, что «на одном из допросов след. Счастливцев после ряда оскорбительных эпитетов по моему адресу в резком тоне заявил мне, что “не только с меня будет снята голова, но и с корнем будет вырвана, как кулацкое отродье, вся моя семья”. Тут же при мне по телефону он отдал распоряжение немедленно привести в исполнение уже подписанный ордер на новый арест моей жены. И следующей ночью он вызвал меня к себе, когда в соседней комнате горько рыдала женщина, в голосе которой мое расстроенное уже воображение заставляло узнать голос моей жены, тем более что следователь подтвердил факт ее ареста.

Я близорук и не могу обходиться без очков. Тем не менее очки у меня были отобраны, хотя позднее, когда я дал показания, я носил их совершенно беспрепятственно»[350].

Подследственного лишили права пользоваться книгами, прогулками, хотя позднее, когда он дал показания, ему разрешалось получать сколько угодно книг, ежедневно передавались газеты, были предоставлены прогулки.

Все допросы в ЭКУ, длившиеся месяц, происходили, за некоторыми исключениями, почти каждую ночь напролет. Вопреки правилам тюремный надзор запрещал спать. Позднее, когда Кондратьев дал показания, запрет был отменен.

Крайне нервное потрясение, усиленное тяжелыми ночными допросами, постоянными угрозами смерти и сопровождаемое явным недостатком физических сил, деморализовали его психику. Он потерял способность нормально воспринимать действительность. Им овладело беспредельное чувство отчаяния, безысходности, сменявшееся апатией.

Счастливцев смеялся над Кондратьевым, с удовлетворением констатируя, что тот начинает физически быстро сдавать. «В это время он подчеркивал безнадежность моего положения, угрожая, как он выражался, “забить меня народом”, т. е. показаниями других лиц против меня, — пишет Н.А. Кондратьев. — И действительно, по заявлению следователя день за днем вскрывались все новые и новые вредительские организации, в которых я неизменно участвовал. Коротков на Украине, которого я в жизни видел всего один раз, будто бы показал, что я был одним из руководителей украинской организации вредителей в с. х. Макаров, будто бы показал, что когда в 1924 г. он вернулся из-за границы, то застал в НКЗ уже сложившуюся вредительскую организацию, в которую входил и я. Леонтьев показал, что вся моя деятельность в конъюнктурном институте НКФ СССР (хотя она протекала у всех на глазах) была к. р. и вредительской»[351].

Сломленный физически и душевно деморализованный, угнетаемый почти исключительно одной мыслью о судьбе семьи и ребенка, Кондратьев был готов на любые признания, лишь бы выйти из состояния кошмара, найти какой-либо покой и забыться. «И шаг за шагом, в неопределенной форме, следуя за требованиями следователя, я начал признавать свое общее участие в самых различных к. р. организациях, о существовании которых никогда ничего не слыхал и определенного ничего сказать не мог, и в к. р. организации МОСХ, и в к. р. организации при НКЗ, при НКФ и т. д. Не будучи уже готов признать, что я к. р. и вдохновлял все эти организации, я все же даже тогда, в значительной мере уже чисто инстинктивно, останавливался в своих признаниях, когда ставился открытый вопрос о вредительстве», — писал Кондратьев[352].

Приблизительно 16–17 июля он был вызван к Гаю. Тот, перейдя от враждебного к мирному тону, сообщил, что временно задержал арест жены и предложил на основе всех предшествующих разговоров еще раз попытаться написать чистосердечное показание. Указал, что на этот раз обязательно обеспечит личное объяснение с Ягодой и даст свидание с женой. Свидание с женой было дано 19 июля. К этому времени им были написаны сводные показания по плану, данному следователем. Однако они вновь не удовлетворили Гая, и ночью 19-го он снова перешел к угрозам.

Затем его дело перешло в Секретный отдел (СО) к Я.С. Агранову. Тот ограничился предупредительной речью, заявил, что ждет раскаяния, что его не удовлетворяют показания, данные в Экономическом управлении, и дал сутки на размышление. На другой день Агранов допрашивать Кондратьева не стал. Узника оставили в покое на несколько дней, которые окончательно решили вопрос о его дальнейшем поведении на допросах.

Еще накануне первого вызова Агранов перевел Кондратьева из одиночного заключения в камеру, где был человек, назвавший себя летчиком А.Н. Гумелевым. Из его рассказов вытекало, что сопротивление следствию бессмысленно. Чем больше сопротивляешься следствию, тем хуже отношение к обвиняемому, тем больше преступлений придется приписать себе впоследствии. И чем скорее человек «разоружается», тем лучше к нему отношение, тем легче его участь.

Допросы в ЭКУ физически и психически подорвали у Кондратьева способность противостоять нажиму следствия и отстаивать свою невиновность. Предупреждение Агранова показывало, что противостоять обвинению можно только в процессе борьбы. Рассказы Гумелева свидетельствовали, что исход такой борьбы предрешен. Все это заставило окончательно, избегая всякого раздражения следствия, уступить ему, вверить свою судьбу в его руки, положиться на его волю.

«27 июня на допросе у Я.С. Агранова я без всякого сопротивления подписал протокол, написанный рукой следователя, и тем признал свою принадлежность к партии, которую следователь назвал Трудовой крестьянской партией, которая по его формулировке была неоформленной и зародилась в самом конце 1926 г., в начале 1927 г. Я.С. Агранов не встретил с моей стороны никакого сопротивления, потому что я был уже не в силах сопротивляться и абсолютно не верил в возможность что-либо доказать. Он не встретил сопротивления как потому, что я пришел к нему из ЭКУ, так и потому, что, поместив меня с Гумилевым, он убил мои последние силы сопротивляемости»[353].

И так шаг за шагом под руководством следствия Трудовая крестьянская партия превратилась в мощную организацию со своим ЦК, с областными комитетами, директивами, тактикой, блоками, связями и т. д.

Л.Н. Юровский был арестован 26 июля 1930 г. Он так объясняет свои признания в никогда не совершенных преступлениях: «На первом допросе (в тогдашнем 7 отд. ЭКУ) в ночь с 28 на 29 июля 1930 г. я дал запротоколированное тогда же показание, соответствовавшее действительности. Я сообщил тогда, что не принадлежу ни к какой контрреволюционной партии, что я целиком и полностью солидарен с генеральной линией ВКП(б) и именно ею руководствовался в своей работе»[354].

Через пять дней после ареста он был переведен в распоряжение Секретного отдела и вызван на допрос к Я.С. Агранову. «Тов. Агранов заявил мне, что он говорит со мной в качестве того представителя советской власти, от которого зависит моя судьба, ибо он будет докладывать мое дело Коллегии ОГПУ, т. е. органу, которого я сам не увижу. Он указал, что рекомендует мне не сопротивляться и не вступать в борьбу, т. к. в такой борьбе я могу только погибнуть; что ко мне предъявляется определенное политическое требование “разоружиться”, т. е. признать свою принадлежность к контрреволюционной организации. Обо мне дали уже соответствующие показания Н.Д. Кондратьев, А.В. Чаянов и Н.П. Макаров, и с моей стороны было бы бессмысленно запираться. С лицами, против которых следственные власти собрали достаточно показаний, но которые упорствуют в непризнании своей вины, ОГПУ может поступить и поступает одним определенным образом: оно приговаривает их к высшей мере наказания. Наоборот, показания разоружившегося врага совершенно не интересуют ОГПУ как орган политический, а не судебный. Моя судьба, таким образом, в моих собственных руках»[355].

Л.Н. Юровский продолжал отрицать свою виновность. Через день или два он был переведен в камеру № 35 внутренней тюрьмы, в которой находился А.Н. Гумилев, выполнявший, как выяснилось впоследствии, поручения Секретного отдела. Пребывание в одной камере с ним оказало огромное влияние на Юровского, такое же, как и на Кондратьева. Влияние Гумилева было направлено на то, чтобы нарисовать картину обращения с арестованными, отказывающимися дать требуемые показания, в самых мрачных красках и убедить в неизбежности признания своей несуществующей вины. Он рассказал, что сам приписал себе ряд преступлений, которых не совершал, и что ему как «разоружившемуся» обещано освобождение. Заявил, что вместе с ним в камере № 35 находился инженер, содержавшийся ранее в одной камере с Н.Д. Кондратьевым (в действительности Гумилев сидел вместе с Кондратьевым до того дня, когда его посадили к Юровскому). От этого инженера ему якобы было известно признание Кондратьева, Макарова, Чаянова и других лиц в принадлежности к контрреволюционной крестьянской партии. Указали и на участие в ней Л.Н. Юровского. Они это сделали ради спасения своих жизней. «Именно это сообщение и произвело на меня потрясающее впечатление, — писал Юровский. — Оно подорвало во мне веру в возможность выяснить истину. Совпадая со словами т. Агранова, т. е. не возбуждая сомнений, это сообщение делало правдоподобными и другие рассказы Гумилева. Но главное, оно доказывало мне, что в процессе следствия заключенные дают показания, ничего общего с действительностью не имеющие. Макарова и Чаянова я видел в течение последних лет всего несколько раз, и притом случайно. Ни в каких отношениях я не был близок с ними и не имел даже отчетливого представления об их взглядах и убеждениях. Между тем оказывалось, что после ареста я зачислен ими в какую-то организацию. С Кондратьевым я был в приятельских отношениях, но ни о какой партии или политической группе с ним никогда не разговаривал. Я могу сделать один только вывод. Обстановка, очевидно, действительно такова, что против меня могут быть даны самые фантастические показания»[356].

Юровский пришел к заключению, что необходимо уступить. Он поставил при этом лишь два условия: первое, что будет оказана помощь в составлении показаний; второе, что будет возвращен в ЭКУ. Эти условия были приняты. Первое выполнено, второе нарушено в середине октября 1930 г.

Показания Юровского в Секретном отделе совпадали по содержанию с теми, которые были получены от других обвиняемых. Его показания составлялись на основании тех сведений, которые он узнавал во время допросов. Он отмечал важнейшие из них на листке бумаги, а затем в камере эти записи облекались в соответствующую форму.

Юровский уже не оказывал сопротивления. Он противился лишь одному: не хотел признавать себя вредителем. К тому же Агранов и не настаивал на таком признании. Позже, после перехода в ЭКУ, он бросил всякое сопротивление и в этом вопросе.

В начале октября 1930 г. следствие, как сказал Агранов, приближалось к концу. Условились, что в ближайшие дни Юровский напишет декларацию о своем отношении к советской власти. Это должно стать последней фазой следствия. Однако ночью 12 октября 1930 г. его вновь вызвали в Экономическое управление.

«В ЭКУ обстановка тотчас изменилась к худшему. Мне было объявлено, что следствие в Секретном отделе раскрыло лишь ничего не стоящий идеологический вздор, что теперь его поведут по-иному и со мной не будут больше “церемониться”. Для того чтобы побудить меня давать новые показания, меня лишили сперва свиданий и переписки с женой, затем — бумаги и чернил, которыми я пользовался в камере для своей работы. Пом. нач. ЭКУ Гай воздействовал на меня угрозами ареста моей жены, а ст. уполномоченный Н.Ф. Гарнич объяснял мне, что такая мера представляет собой следственный метод получения показаний. Зам. нач. ЭКУ т. Молочников указывал мне, что мне не забудут моего сопротивления и что я подготовляю себе участь лиц, расстрелянных по делу пищевиков»[357].

Возобновились ночные допросы, от которых Юровский был избавлен в Секретном отделе. Они были особенно тягостны потому, что перед арестом он тяжело болел и страдал от частых припадков головокружения, которые продолжались в тюрьме.

Юровский подчинился и дал показания, которые от него требовали. Дело доходило до того, что два протокола показаний были составлены в его отсутствие, ему было поручено переписать их. «После 42 допросов я заявил, что чувствую себя физически и психически изнуренным и прошу поставить мне необходимые вопросы и закончить следствие: дело в том, что мои показания признавались еще недостаточными. Наконец, 20 ноября днем я заявил допрашивавшему меня следователю (а меня допрашивали в ЭКУ в разной последовательности, порознь и совместно пять человек), что число припадков головокружения дошло у меня до шести в день. В ту же ночь я был вызван вторично, к нач. 7 отделен. ЭКУ т. М.О. Станиславскому, и мне было объявлено, что следственным властям дела нет до моего состояния, раз я не даю требуемых показаний, что следствию мои припадки не мешают. К этому моменту я был уже настолько подавлен, что изъявил согласие удовлетворить все требования. После этого были составлены протоколы об интервенции, о меньшевиках, о промпартии и блоке с ними, о повстанческих отрядах, о подготовке вооруженного восстания, о разрушении финансов и дезорганизации денежного обращения и т. д. и т. д.»[358].

Л.Н. Юровский

После этого сотрудничества возобновили свидания и переписку с женой, возвратили письменные принадлежности, улучшили пищевой режим, оказали врачебную помощь, организовали прогулки на автомобиле в Петровский парк и на Воробьевы горы, выдали по указанию ЭКУ двухмесячное жалованье.

Вот таким образом секретный отдел совместно с Экономическим управлением начал раскрывать контрреволюционную организацию — Трудовую крестьянскую партию, которая якобы ставила своей целью, ни много ни мало, свержение советской власти, реставрацию капитализма и установление буржуазно-демократической республики.

23 августа 1930 г. всем полномочным представителям и начальникам областных отделов ОГПУ за подписью председателя ОГПУ В.Р. Менжинского был направлен циркуляр за № 249. В нем сообщалось, что по результатам проведенного следствия Трудовая крестьянская партия была создана в Москве в 1925 г. Во главе ее стоял центральный комитет в составе профессоров Н.Д. Кондратьева (председатель ЦК), А.В. Чаянова, Н.П. Макарова, А.Г. Дояренко, А.А. Рыбникова и Л.Н. Литошенко, члена Коллегии Наркомфина СССР Л.Н. Юровского, заместителя председателя союза П.А. Садырина.

Организация имела разветвленную сеть своих ячеек в Наркомземе РСФСР, Наркомфине СССР, Госплане СССР, Центральном статистическом управлении (ЦСУ), Московском обществе сельского хозяйства, в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и др. Ячейки якобы были построены преимущественно по системе «пятерок» и строго законспирированы. ТКП имела целую сеть организаций на периферии. На Северном Кавказе, в Украинской ССР, Ленинграде, Омске, Самаре, Нижегородском крае, Иваново-Промышленной, Центрально-Черноземной и других областях СССР. Социальной опорой Трудовой крестьянской партии являлось кулачество и городская мелкая буржуазия.

Роль центрального печатного органа «ТКП» выполнял журнал МОСХ «Вестник сельского хозяйства», редактировавшийся профессором Дояренко и выходивший под лозунгом: «Молись и трудись».

Центральный комитет этой партии держал главную ставку на экономический кризис в стране и на широкое развитие крестьянских волнений и вооруженных выступлений против советской власти. По мнению руководителей ТКП, крестьянское восстание имело бы успех, если бы приняло массовый характер и было поддержано массовым движением городского пролетариата. ЦК «ТКП» готов был составить коалиционное правительство вместе с правыми коммунистами. Однако такой исход политического кризиса считался менее вероятным.

Было установлено, что ЦК ТКП имел тесные организационные связи с зарубежными белоэмигрантскими организациями и крестьянскими партиями капиталистических стран. Члены ЦК систематически передавали иностранцам информацию о политическом и экономическом положении СССР, о состоянии Красной армии.

ТКП на протяжении ряда лет вела вредительскую работу, направленную на срыв социалистического преобразования деревни и на капиталистическое развитие сельского хозяйства; вела работу по подготовке своих кадров в Тимирязевской академии, в научно-исследовательских институтах и других сельскохозяйственных учреждениях.

«В то время как общее количество членов ТКП в Москве и на периферии насчитывает немногим выше 1000 человек, обвиняемые насчитывают количество сторонников платформы ТКП, не вовлеченных формально в партию, до 400 000 человек. В это количество входят агрономы, работники земорганов, с.-х. кооперации, статбюро, члены обществ сельского хозяйства, значительная часть крестьян-отрубников (хуторян), антисоветские группировки, студенчество с.-х. учебных заведений, корреспонденты опытных станций, с.-х. журналов и др.».

Констатировалось, что дело Трудовой крестьянской партии имеет первостепенное политическое значение. Отчетливо вскрывалась расстановка враждебных пролетарской диктатуре классовых сил, их взаимная связь и пути скрытой подрывной работы, которая велась ими против советской власти на протяжении ряда лет.

В целях полной ликвидации контрреволюционной Трудовой крестьянской партии ОГПУ предложило: принять срочные меры к выявлению и ликвидации на местах организаций и низовых ячеек ТКП. Следствие предлагалось вести ускоренным темпом, выявляя возможные организационные связи с какими-либо контрреволюционными вредительскими центрами.

Необходимо было проработать ликвидированные за последний год следственные и агентурные дела по вредительским организациям в городе и в деревне для обнаружения прямых или косвенных связей этих дел с ТКП или аналогичными центрами, в том числе с вредительскими в Москве, и приступить к их новому расследованию. Обращалось особое внимание на изучение характера распространявшихся в ряде мест листовок, призывающих к созданию ТКП.

Наряду с выполнением указанных конкретных задач предстояло особое внимание уделить агентурным разработкам учащейся молодежи, в частности террористическим группировкам. При выявлении подвергать их быстрой оперативной ликвидации. Предлагалось чистить агентурную сеть от ненадежных элементов и максимально активизировать работу спецагентуры.

Следствие по выявлению политической деятельности ТКП должно было вестись аппаратами СО, а практическую вредительскую работу разрабатывать аппаратами ЭКУ. Все следствие должно было вестись под непосредственным руководством Полномочных представителей ОГПУ и под их личной ответственностью.

2 сентября 1930 г. Политбюро ЦК принимает решение опубликовать в газетах 3 сентября в разделе «хроника» следующее сообщение: ОГПУ арестованы: Н.Д. Кондратьев, В.Д. Громан, П.А. Садырин, А.В. Чаянов, Л.Н. Юровский, Н.Н. Суханов (Гиммер), Н.П. Макаров, Л.К Рамзин, В.А. Базаров и другие как участники и руководители контрреволюционных организаций, поставивших целью свержение советской власти и восстановление власти помещиков и капиталистов.

Арестованные признали свою руководящую роль в этих контрреволюционных организациях и свою связь с вредительскими организациями специалистов, в том числе и с шахтинцами[359].

Н.Д. Кондратьев

Сталин почти всегда лично контролировал ход следствия по всем крупным процессным делам. Каким путем он направлял следствие по делам Промпартии и Трудовой крестьянской партии, видно из его письма Менжинскому с пометой «Только лично».

«Тов. Менжинский! Письмо от 2/Х и материалы получил. Показания Рамзина очень интересны. По-моему, самое интересное в его показаниях — это вопрос об интервенции вообще и особенно вопрос о сроке интервенции. Выходит, что предполагали интервенцию 1930 г., но отложили на 1931 или даже на 1932 г. Это очень вероятно и важно. Это тем более важно, что исходит от первоисточника, т. е. от группы Рябушинского, Гукасова, Денисова, Нобеля, представляющей самую сильную социально-экономическую группу из всех существующих в СССР и эмиграции группировок, самую сильную как в смысле капитала, так и в смысле связей с французским и английским правительством. Может показаться, что ТКП (трудовая крестьянская партия) или Промпартия, или “партия” Милюкова представляют главную силу. Но это не верно. Главная сила — группа Рябушинского — Денисова — Нобеля и т. п., т. е. “Торгпром”, ТКП, “Промпартия”, “партия” Милюкова — мальчики на побегушках у “Торгпрома”. Тем более интересны сведения о сроке интервенции, исходящие от “Торгпрома”. А вопрос об интервенции вообще, о сроке интервенции в особенности, представляет, как известно, для нас первостепенный интерес.

Отсюда мои предложения:

а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, “Промпартии” и, особенно, Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции: 1) почему отложили интервенцию в 1930 г.; 2) не потому ли, что Польша еще не готова? 3) может быть, потому, что Румыния не готова? 4) может быть, потому, что лимитрофы еще не сомкнулись с Польшей? 5) почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) почему “могут” отложить на 1932 г.? 7) и т. д. и т. п.;

Допрос Л.К. Рамзина

б) Привлечь к делу Ларичева и других членов “ЦК промпартии” и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина;

в) Строжайше допросить Громана, который по показанию Рамзина заявил как-то в “Объединенном центре”, что “интервенция отложена на 1932 г.”;

г) Провести сквозь строй г. г. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от “тенденции к интервенции”, но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на “беседу”).

Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Громан, Ларичев, Кондратьев и К° и т. д.), то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной форме достоянием секций КИ и рабочих всех стран, проведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1–2 года, что для нас немаловажно.

Понятно?

Привет! И. Сталин».

Таким образом, Сталин этими процессами преследовал решение еще одной, совершенно на первый взгляд неочевидной задачи — подрыва попыток интервенции против СССР на ближайшие-й год-два.

Председатель ОГПУ В.Р. Менжинский исполнил просьбу вождя. 22 ноября 1930 г. он направил Сталину протокол допроса Л.Н. Юровского от 21 ноября по вопросам интервенции.

В нем Юровский признался, что «еще до установления блока между ТКП и Промпартией последняя принимала участие в переговорах, имевших целью подготовку интервенции, прчем в тот период, т. е. до 1927 г. Промпартия вела эти переговоры через Торгпром, который имел непосредственные связи с французским правительством. По сообщению А.В. Чаянова такие сношения со стороны Промпартии велись Пальчинским, а затем — Рамзиным и Чарновским.

Организация коалиции интервентов и их вооруженных сил осуществлялась Францией, которой заключены соответствующие военные договоры с Польшей и Румынией. Согласно им этих договоров, Франция должна снабжать Польшу и Румынию военным оборудованием, предоставить им во время войны необходимый высший командный состав и обеспечить возможность реализации военных займов. Материальные и финансовые средства, предоставляемые Францией Польше и Румынии, должны носить характер не субсидии, а кредитов. Польша и Румыния должны быть вознаграждены за свои затраты территориальными приобретениями за счет СССР (как указано мною в показаниях от 20/XI с. г.). Франция же должна получить следующие выгоды:

1. Более выгодное урегулирование дореволюционной задолженности бывш. России, чем то, на которое она могла бы рассчитывать при всех других условиях.

2. Заключение выгодного для Франции торгового договора с будущим Русским Правительством.

3. Концессии, объекты которых могли быть значительно расширены благодаря крупному строительству, которое проведено в СССР до интервенции.

4. Возврат французским гражданам их прежней собственности на территории СССР, и 5. Политическая гегемония в Европе должна укрепиться благодаря тому влиянию на будущее правительство России, которое обеспечивается руководящей ролью Франции в свержении советской власти.

В качестве поводов к войне должны быть использованы: ссылки на агитацию Коминтерна как в европейских, так и в колониальных странах, утверждения, что Коминтерн предоставляет собою орган советского правительства, торгово-политические мероприятия советской власти, например ссылки на Демпинг. В качестве непосредственного повода предполагалось использовать какие-либо спровоцированные пограничные с Польшей или Румынией столкновения или какие-либо другие специально созданные внешние осложнения.

Интервенционная война должна быть начата выступлением Польши, с последующим присоединением к ней Румынии и Прибалтийских лимитрофов. Указанные сведения сообщались в ЦК ТКП и Чаяновым, и Кондратьевым, которые, в свою очередь, получили такую информацию от руководителей промпартии, в частности от Рамзина.

Интервентам и в первую очередь французскому правительству должно было быть сообщено промпартией через Торгпром и ТКП через Республиканско-демократический центр о том, когда внутреннее состояние СССР в смысле подготовки кризиса в разных отраслях хозяйства и организации, как диверсионных действий, так и повстанческих отрядов, будет признано подходящим для начала внешнего наступления.

От Рамзина через Чаянова в ЦК ТКП была получена информация о том, что диверсионная работа с целью выведения предприятий из строя к моменту начала военных действий ведется главным образом в военной промышленности, угольной и нефтяной. Об этом было известно мне, Кондратьеву, Садырину, Макарову.

Для диверсионной работы промпартия использовала те общие средства, которые она получала на вредительскую работу из заграницы. В частности, в разговоре, который имел место между мной Кондратьевым и, кажется, Чаяновым, вскоре после заключения договора между Нефтесиндикатом и Рояль-дейч, упоминалось о том, что средства на вредительскую работу передаются Торгпрому Детердингом.

От кого из членов промпартии исходила такая информация, я не помню.

В начале 1930 года Чаянов сделал сообщение в ЦК ТКП, о чем мне передал Кондратьев, что интервенция в 1930 году не состоится ввиду, с одной стороны, незаконченности перевооружений и реорганизации армии в Румынии и Польше и, с другой стороны, внутренних затруднений, вызванных в западноевропейских государствах экономическим кризисом, усилением рабочего и, в частности, коммунистического движения. В связи с этим срок интервенции отодвигается на 1931 или даже 1932 год.

Одной из мер по подготовке интервенции являлась активизация той работы, которая должна иметь своим последствием усиление экономической и финансовой блокады. Для выполнения этого усиления, с одной стороны, принимались вредительские меры по расстройству народного хозяйства СССР и, с другой стороны, за границу давалась такая информация, которая дискредитировала в глазах иностранных, промышленных и финансовых групп хозяйственную мощь СССР и указывала на несостоятельность советской системы хозяйства. ТКП вела эту работу по следующим линиям:

1. Вредительство в области планирования и денежной политики, которое должно было привести к расстройству денежной системы и созданию инфляции.

2. Вредительство в области конъюнктурной информации, которое должно было изображать все более углубляющийся кризис народного хозяйства СССР;

3. Вредительство в области сельского хозяйства, которое должно было путем агитации среди верхушечной части деревни и кулацких элементов привести к сокращению посевных площадей и через это к усилению продовольственных затруднений и сокращению экспортных ресурсов.

По линии финансовой эта работа возложена была на меня, Юровского, причем о ней, как и обо всей моей финансовой работе, я дам отдельно подробные показания. По линии конъюнктурной информации поручение возложено было на Кондратьева, Вайнштейна и Леонтьева.

По линии с. х. на Садырина, Кондратьева, Чаянова, Макарова.

Промпартия вела подготовку условий для усиления экономической блокады путем вредительства, в области промышленного планирования, промышленного производства и сообщения за границу сведений в заказах оборудования для промышленности. Эта работа была распределена между отдельными членами промпартии.

Торгпром за границей, получая информацию о всех к.-р. вредительских мероприятиях ТКП и Промпартии в СССР, а также информацию о состоянии всего народного хозяйства Союза, организовывал экономическую и финансовую блокаду как путем распространения сведений, дискредитирующих хозяйственную и финансовую мощь СССР, так и путем прямых своих сношений с промышленными и банковыми кругами Западной Европы»[360].

Далее Юровский рассказал о своих встречах с Милюковым и Гефдингом, состоявшихся якобы в конце января или в начале февраля 1928 г. в Париже. Беседы с ним касались положения внутри ВКП(б), перспектив победы правой оппозиции.

Далее он рассказал о работе ТКП по организации ячеек партии на местах и повстанческих отрядах: «ЦК ТКП намечена была организационная схема, по которой в областных, окружных и районных центрах должны быть сформированы группы из привлеченных в состав ТКП кооперативных и Наркомземовских работников, причем последнюю должны иметь в селах и деревнях доверенных лиц из числа кооператоров, агрономов, землемеров, ветеринаров и т. п. Эти лица должны вести непосредственную работу среди кулачества и образовать кулацкие ячейки, которые должны быть использованы как для вредительской работы по линии с.-х., так и для повстанческих вооруженных выступлений. Связь между отдельными звеньями поддерживалась путем поездок в вышестоящие центры и в отдельных случаях путем использования командировок на места.

По информации Садырина, Макарова и Кондратьева мне известно, что существует не менее сотни отдельных низовых ячеек, причем часть их снабжена оружием, находящимся на руках у кулацких элементов. Работа по организации таких ячеек с небольшим успехом проведена в южной полосе Украины (район Николаева, Одессы, Херсона), в Правобережной Украине (районы Киева, Подольска и на Северном Кавказе, район Армавира и Лабинской).

Общее вооруженное восстание всех повстанческих отрядов должно было быть приурочено к моменту интервенции, причем ЦК ТКП имел в виду, что тогда для руководства им будет выделен специальный орган. ЦК ТКП придавал особое значение работе по привлечению членов ТКП в Тимирязевской с.-х. академии, главным образом среди старших поколений студентов, которые в ближайшее время должны уже разъехаться для практической работы по местам.

Кондратьев в 1928 г. передавал мне со слов Дояренко, что среди к.-р. части студенческой молодежи существуют террористические настроения, по этому поводу мы беседовали с ним о возможном значении террора как средства борьбы с соввластью, причем оба высказались по этому вопросу отрицательно. В этом разговоре речь зашла и о том, какое значение имел бы удачный террористический акт, совершенный на Сталина, и мы говорили о том, что при исключительном положении, которое Сталин занимает как в ВКП(б), так и в Советском государстве, такой акт нельзя бы приравнять по его значению к обычным террористическим актам, т. к. он имел бы крупные политические последствия»[361].

После того как все это признал Юровский, стали обрабатывать Кондратьева. 22 ноября 1930 г. ночью он был вызван на допрос к Гаю, тот заявил, что его показания о ТКП, данные в СО, касаются идеологической болтовни и не касаются существа дела. Потребовал полного и окончательного разоружения, указав, что в противном случае не гарантирует жизнь.

Кондратьев вспоминал: «М.И. Гай дал мне прочитать протокол показаний проф. Юровского от 20 или 21 ноября, в котором последний в изменение своих показаний в СО признал как интервенцию, вредительство, так и повстанческие отряды, организуемые будто бы ТКП против советской власти. Этот протокол потряс меня до глубины души. Хорошо зная безукоризненную честность Л.Н. Юровского как в личной жизни, так и в советской работе, я столь же хорошо знал, что все его показания абсолютно не отвечали действительности, ибо не мог я не знать, например, делал проф. Юровский у меня на квартире доклад о свидании с Милюковым и об интервенции или нет. И я без труда представил себе все те страдания, через которые он должен был пройти перед подписанием такого протокола. Все же и теперь я еще отказался изменить свои показания и подтвердить протокол Юровского. И я в ту же ночь был переведен из приличной камеры в камеру с температурой от 3 до 5 градусов. Таков был первый результат первой попытки сопротивления следствию в этом новом цикле допросов»[362].

После холодной камеры Кондратьев сдался. На следующем допросе он заявил Гаю, что, не входя в обсуждение поставленных им вопросов по существу, целиком полагается на него и готов принять на себя любые преступления. Просил освободить его от прямого признания вредительства, от признания получения от кого-либо денег и о такой формулировке пункта об интервенции, чтобы было ясно, что ТКП стояла не за интервенцию как таковую, а за вооруженное восстание собственными силами в момент начала интервенции.

Гай согласился. Он сам продиктовал своему помощнику два протокола показаний Кондратьева, из которых первый начинался словами: «В целях окончательного разоружения». Оба этих протокола Кондратьев подписал, не читая. «В результате я превратился в человека, который был занят общим руководством организацией повстанческих отрядов и подготовкой общего вооруженного восстания в момент интервенции. Теперь у ТКП были уже не только ЦК, областные комитеты, многочисленные приверженцы, но и свои склады оружия, в частности при различных научно-исследовательских учреждениях, готовые отряды, которые частично даже уже действовали»[363].

Примерно 28 декабря дело Кондратьева вновь перешло в СО следователю А.С. Славатинскому. В первый же день он вновь поднял вопросы об интервенции и повстанческом движении. Кондратьев в состоянии полного отупения сказал ему, что подпишет любой протокол и примет на себя любое преступление. На это Славатинский заметил, что в последних показаниях в ЭКУ Кондратьев сбился с пути, и посоветовал ему поговорить с Аграновым.

Эта беседа состоялась приблизительно 31 декабря в присутствии Славатинского и Горожанина. Агранов заявил, что все до последнего пребывания его в ЭКУ ему известно и что его интересует лишь этот период. Тогда Кондратьев сообщил ему о мотивах, заставивших признаться в мнимых преступлениях, Агранов заметил, что понимает его состояние.

В это время закончилось следствие по делу Промпартии. Предположения «отца народов» оказались прозорливыми. В приговоре по делу утверждалось, что эта организация была связана с Российским торгово-промышленным и финансовым союзом (Торгпромом) — зарубежной контрреволюционной группой, в которую входили бывшие российские капиталисты во главе с Денисовым, Нобелем, Монташевым.

Промпартия делает основной упор на военную интервенцию против СССР, для подготовки которой вступает в организационную связь с интервенционистскими организациями как внутри СССР (эсеро-кадетской и кулацкой группой Кондратьева — Чаянова, меньшевистской группой Суханова — Громана), так и за границей (Торгпром, группа Милюкова, интервенционистские круги Парижа).

Военная интервенция готовилась в 1930 г. силами иностранных экспедиционных корпусов при участии остатков врангелевской армии и красновских казачьих частей. Эти соединения должны были якобы нанести комбинированный удар по Москве и Ленинграду.

На открытом процессе, проходившем с 25 ноября по 7 декабря 1930 г., все обвиняемые признали свою вину. Л.К. Рамзин, В.А. Ларичев, Н.Ф. Чарновский, И.А. Калинников и А.А. Федотов Верховным судом СССР были приговорены к расстрелу; С.В. Куприянов, В.И. Очкин и К.В. Сытнин — к 10 годам лишения свободы. Позже Президиум ЦИК СССР по ходатайству осужденных заменил расстрел десятилетним заключением и снизил срок наказания другим осужденным.

Для участия в этом процессе следователи ОГПУ подготовили Юровского. 30 ноября 1930 г. его отвезли на заседание Верховного суда, рассматривавшего дело Промпартии. Он был вызван в зал заседаний, где председательствовавший Вышинский напомнил, что советский кодекс требует, чтобы свидетель говорил правду. По этой логике Юровский должен был бы сказать, что до ареста ничего не знал по рассматриваемому делу. Но из этого вытекала бы необходимость заявить, что на следствии в ОГПУ он четыре месяца давал ложные показания. В зале сидели иностранцы.

Юровский вынужден был объявить себя контрреволюционером. Как он считал, это был последний акт его советской службы: «Во всяком случае, я так смотрел на свое положение. Никто никогда не узнает того, что я здесь пишу. Но я хотел бы, чтобы это знали т.т. Сталин и Молотов»[364]. Юровский «разоружался», не имея никакого оружия, т. е. признавал все, в чем его обвиняли.

23 декабря 1930 г. приказом ОГПУ № 457/213 Менжинский в целях скорейшей и полной ликвидации контрреволюционных Промышленной и Трудовой крестьянской партий и всех возглавлявшихся ими областных и краевых вредительских центров, диверсионных, террористических, военных и повстанческих организаций и ячеек разграничил следственно-оперативные функции Секретно-оперативного и Экономического управлений ОГПУ.

Он приказал:

«1) Следствие по делу Промпартии сосредоточить в центре и на периферии в органах Экономического управления ОГПУ.

2) Следствие по Трудовой партии сосредоточить в центре и на периферии в органах Секретно-оперативного Управления ОГПУ (по секретному отделу).

3) Террористическую группу Промпартии оставить до полного расследования ее террористической деятельности в распоряжении СО ОГПУ, после чего эту группу передать в ЭКУ ОГПУ для дальнейшего расследования по линии вредительства и диверсии.

4) Дела диверсии в промышленности как в центре, так и на местах сосредоточить в органах ЭКУ ОГПУ.

Дела по диверсии в промышленности, по которым проходят быв. офицеры и повстанцы, должны вестись ЭКУ в тесном контакте с органами Особого отдела ОГПУ.

5) Дело военной организации Промпартии в части, касающейся комсостава Красной армии, сосредоточить в Особом отделе ОГПУ.

6) Оперативная проработка и ликвидация вскрываемых массовых к-р организаций, групп и ячеек повстанческого типа, из каких бы дел или агентурных данных таковые не возникали, как правило, производятся по линии Секретно-оперативного управления, откуда места получают указания и перед которым отчитываются.

7) В случае если ПП найдет необходимым, в силу ряда местных условий, по этим делам временно изменить вышеуказанный порядок распределения работ между ЭКУ и СО, то должен получить на это разрешение ОГПУ».

После издания приказа активизировалось следствие по Трудовой крестьянской партии. Так, удалось выяснить, что еще в начале 1927 г. по личному поручению председателя ЦИК М.И. Калинина и бывшего Наркомзема А.П. Смирнова Н.Д. Кондратьев подготовил докладную записку для доклада Калинина на IV объединенном съезде Советов. Однако взгляды, изложенные в ней, как ошибочные были отвергнуты.

Позже эта записка была объявлена Г.Е. Зиновьевым «Манифестом кулацкой партии». Он написал статью, направленную непосредственно против Кондратьева и «кондратьевщины», с прямым его обвинением в «устряловщине». «Есть у нас в Москве наместник Устрялова, его, так сказать, московский полпред. Это профессор Н.Д. Кондратьев». Далее в статье под именем «столпов» кондратьевской школы были названы многие обвиняемые, проходящие по делу ЦК Трудовой крестьянской партии. Статья была напечатана в 1927 г., когда Зиновьев уже не воспринимался вождем, а был лидером оппозиционного блока. Тем не менее она с некоторыми оговорками была признана правильной. Через три года, когда ОГПУ понадобилась программа ТКП, о ней вспомнили[365].

ОГПУ при проведении обысков не смогло обнаружить каких-либо вещественных доказательств существования организации, естественно, не обнаружило оно и программы вымышленной им самим партии.

Первоначально в качестве программы партии Агранов считал возможным рассматривать записку Кондратьева, написанную им по личному распоряжению председателя ЦИК М.И. Калинина. Однако следствие не смогло достать эту докладную записку.

Агранов неоднократно просил Кондратьева помочь ему это сделать, но тот также не мог ее достать, так как она предоставлялась только для ЦИК и в свое время все экземпляры ее были взяты в личное распоряжение А.П. Смирнова.

Позднее Агранов настоял, чтобы Кондратьев сам сформулировал программу Трудовой крестьянской партии. Тот вынужден был подчиниться. В основу несуществующей партии им были положены те представления, которые в то время в качестве рабочей схемы были у следователя.

После того как программа была написана, 22 декабря 1930 г. она циркулярным письмом была направлена в местные органы ОГПУ для информации. Там в общем плане были отображены политическая платформа и тактические установки ТКП.

Программа ТКП, написанная Кондратьевым по просьбе Агранова, в основном сводилась к следующему: земля остается национализированной и находится в пользовании индивидуальных крестьянских хозяйств, их объединений и государства; кооперирование сельского хозяйства признавалось одной из прогрессивных и целесообразных; в области промышленности планировалось непосредственное управление государством основными отраслями промышленности на основах хозяйственного расчета; отмена монополий внешней торговли; устойчивость валюты. Декларировался 8-часовой рабочий день. Устанавливался минимум заработный платы. Кроме того, должна была проводиться политика мира при неуклонной охране границ государства. Устанавливалось вхождение страны в состав Лиги Наций. Признавались царские долги с установлением льготных условий платежа и учетом контрпретензий России.

ТКП якобы мыслила создание федеративно-демократической республики во главе с ответственными министерствами, установление всеобщего, равного и тайного избирательного права, легализацию политических партий, за исключением явно реакционных и антигосударственных, равноправие национальностей и т. д.

Указывалось, что ТКП в течение некоторого времени ориентировалась главным образом на правые элементы внутри ВКП(б), исходя из чего мыслила возможным политический и организационный блок с правыми, оформленный в виде коалиционного правительства. В дальнейшем в союзе с Промышленной партией стала строить свои расчеты на вооруженное свержение советской власти и на интервенцию. Этот мотив ожидаемой интервенции был использован ОГПУ на процессе Промпартии и Трудовой крестьянской партии совершенно осознанно. Он проходит через все основные допросы арестованных.

Практическая деятельность ТКП строилась в основном по двум главным направлениям: по пути создания массовых кадров ТКП в городе и деревне и вредительства с целью отрыва социалистической реконструкции сельского хозяйства и создания в стране экономических кризисов и диспропорций, которые должны были вызвать массовые восстания.

Вредительство в области сельского хозяйства выражалось в развитии и укреплении капиталистического сектора народного хозяйства и одновременно с этим в дезорганизации социалистического. В планирующих аппаратах соответствующих наркоматов эта работа поддерживалась и обосновывалась путем составления тенденциозных конъюнктурных обзоров и расчетов, конечной задачей каковых являлась задержка социалистического строительства сельского хозяйства.

Практическая вредительская работа являлась одним из факторов разжигания и обострения классовой борьбы в стране. В этом заключалась якобы опасность, которую представляла ТКП как массовая политическая организация, практически проводившая в жизнь свои политические установки, направленные к подрыву и ослаблению строя диктатуры пролетариата.

Исходя из всей серьезности ТКП как массовой активно действующей политической партии, ОГПУ под личную ответственность Полномочных представителей предложило немедленно приступить к практическому выполнению всех тех конкретных и общих директив, которые были разосланы на места, как в форме отдельных заданий, так и в циркуляре № 249. Устанавливалась регулярная отчетность по делу ТКП в форме специальных еженедельных докладных записок. Особое внимание предлагалось уделить разработкам вредительского характера.

Отмечалось, что контрреволюционное движение в стране берет установку на массовость, в этих условиях органы ОГПУ должны немедленно приступить к построению массовой агентурной работы с установкой на прощупывание новых форм и путей формирования контрреволюции, ее новых организационных центров. О ходе работы по построению массовой спецагентуры также предлагалось сообщать специальными докладами.

С 1 по 9 марта 1931 г. проходил процесс по делу Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков). В качестве обвиняемых по этому процессу проходили В.Г. Громан, Н.И. Суханов, В.В. Шер, Б.М. Берлацкий, И.Г. Волков, А.М. Гинзбург, Л.Б. Залкинд, В.К. Иков, К.Г. Петунин, И.И. Рубин, А.Л. Соколовский, М.И. Тейтельбаум, А.Ю. Финн-Енотаевский, М.П. Якубович. Им были предъявлены обвинения в развале советской экономики, установлении связи с правительствами империалистических стран и т. д. Все они «признали» себя виновными и получили от 3 до 10 лет лишения свободы.

Н.Д. Кондратьев выступал в качестве свидетеля по делу Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков). Это было связано с тем, что после того, как он начал давать показания Агранову, в числе других обвинений принял на себя и обвинение в том, что находился в блоке с контрреволюционной организацией Громана-Суханова.

В связи с этим в конце февраля 1931 г. его вызвали в ЭКУ, где следователи Дмитриев и Азарьян предложили ему рассказать, что ему известно о меньшевиках, возглавляемых Громаном и Сухановым. Кондратьев повторил свои показания, данные в свое время в СО, но их это не удовлетворило. Они сообщили, что раскрыто Союзное бюро меньшевиков и что Кондратьев должен будет выступить на суде в качестве свидетеля, дополнить свои показания, включив в них пункты о существовании союзного бюро. Кондратьев согласился, попросив только исключить пункты о своей вредительской деятельности и о контрреволюционной военной работе.

Следователь Славатинский со своей стороны так же сказал Кондратьеву о необходимости ему выступить свидетелем и таким образом окончательно доказать свое «разоружение». Тут же были сформулированы тезисы показаний, которые он должен был сообщить на суде.

На процессе Кондратьев показал, что знал о существовании меньшевистской организации, неоднократно встречался с ее лидерами Громаном, Сухановым и др. Встречи носили характер бесед и дискуссий о политическом переустройстве общества и органов власти в стране. Подтвердил наличие устоявшихся связей между «контрреволюционными» организациями и их лидерами, единство в целях и задачах политической деятельности по свержению советской власти и реставрации капиталистических отношений в стране.

В середине мая 1931 г., когда следствие по делу ТКП закончилось, Кондратьев был вызван к А.С. Славатинскому, у которого он встретил А.П. Радзивиловского, С.М. Смирнова и следователя по фамилии Али. «Во время разговора А.С. Славатинский спросил меня, скажите теперь откровенно, по-человечески, что же из того, что Вы показывали, соответствует действительности. Я ответил, что по человечеству и под честным словом: ничего.

Тогда в разговор вмешался А.П. Радзивиловский и сказал: “Я понимаю, когда Вы отрицаете показания, данные в ЭКУ. Но теперь Вы пользуетесь случаем и, заметив, что мы очищаем материал следствия от наносных элементов, пытаетесь взять назад все свои показания. Конечно, мы сами знаем, что у Вас не было настоящей партии, не было ее учредительного съезда, не было выборного ЦК, выборных должностей, писаной программы, но что-то все же было”. На это я заметил: “Скажите, что же тогда было, в чем можно было бы усмотреть состав преступления?”

Я бы очень просил Вас, как и А.С. Славатинского, спокойно и беспристрастно прочесть все мои показания, по основным пунктам и критически проанализировать их. А.С. Славатинский, не давая ответа на мою просьбу, сказал: “Было, во всяком случае, обволакивание советской власти, был захват учреждений”. Не входя здесь в обсуждение несостоятельности обвинения в только что упомянутых действиях, из предыдущего можно видеть, что по мнению ответственного следователя как А.С. Славатинский, в руках которого находилось ближайшее руководство следствием по делу т. н. ТКП, в действительности имели место совсем не те действия, которые следствие официально мне инкриминировало и за которые я осужден»[366].

В отношении членов ТКП готовился открытый политический процесс, об этом свидетельствует письмо И.В. Сталина В.М. Молотову от 2 сентября 1930 года:

«…2) Разъяснение в печати “дела” Кондратьева целесообразно лишь в том случае, если мы намерены передать это “дело” в суд. Готовы ли мы к этому? Считаем ли нужным передать “дело” в суд? Пожалуй, трудно обойтись без суда.

Между прочим: не думают ли господа обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность советской власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно.

3) Насчет привлечения к ответу коммунистов, помогавших громанам-кондратьевым, согласен, но как быть тогда с Рыковым (который бесспорно помогал им) и Калининым (которого явным образом впутал в это “дело” подлец Теодорович)? Надо подумать об этом…»[367]

Однако «вождь народов» сомневался, что обвиняемые публично признают свои ошибки, и передумал передавать это дело в открытый суд. Он считал, что это небезопасно, полагая, что обвиняемые будут до конца защищать себя, не признавая «своих ошибок». Спустя некоторое время И.В. Сталин дал новую директиву: «Подождите с делом передачи в суд кондратьевского “дела”. Это не совсем безопасно. В половине октября решим этот вопрос совместно. У меня есть некоторые соображения против»[368].

В результате было принято решение передать дело на рассмотрение во внесудебный орган — в Коллегию ОГПУ.

21 сентября 1931 г. Менжинский утвердил обвинительное заключение по делу. Лица, проходящие по нему, были признаны виновными в том, что входили в состав нелегальной ТКП, которая ставила своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства и др.

23 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании приняло решение: обвиняемым больше восьми лет лишения свободы не давать[369].

26 января 1932 г Коллегия ОГПУ вынесла постановление заключить в концлагерь сроком на 8 лет Н.Д. Кондратьева, Н.П. Макарова, Л.Н. Юровского; сроком на 5 лет — А.В. Чаянова, А.Г. Дояренко, А.А. Рыбникова; сроком на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок — Л.Н. Литошенко, С.К. Чаянова, Л.Б. Кафенгауза; сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок — А.В. Тейтеля, И.Н. Леонтьева; сроком на 3 года с последующим освобождением от наказания — А.О. Фабриканта.

Приговоренные были отправлены в места заключения.

Через полгода, 25 июня 1932 г., вышло постановление ЦИК и СНК СССР о революционной законности и одновременное обращение ЦК ВКП(б) ко всем партийным организациям по этому вопросу.

В постановлении было подчеркнуто, что революционная законность является «одним из важнейших средств управления пролетарской диктатуры», отмечалось «наличие все еще значительного числа нарушений революционной законности со стороны должностных лиц и искривлений в практике ее проведения», намечалась система мер по ее укреплению. Центральный орган ЦК ВКП(б) в руководящей статье, посвященной декрету, писал: «В самом содержании своем любой закон Советского Правительства включает защиту и укрепление диктатуры пролетариата, ускорение темпов строительства социализма, усиление борьбы с классовыми врагами пролетариата. Закон Советского государства есть революционно-целесообразный закон»[370].

Приведенные законодательные постановления советского правительства и руководящее положение «Правды» не оставляли сомнения в том, что нарушение революционной законности не может быть оправдано никакими соображениями, в том числе и соображениями целесообразности, что выполнение директив советской власти предполагает выполнение ее законов и исключает их нарушения.

Учитывая выход постановления ЦИК и СНК СССР и обращение ЦК ВКП(б), осужденный по делу ТКП Л.Н. Юровский из Суздальского политизолятора ОГПУ отправил 4 июля 1932 г. прошение о пересмотре дела в Коллегию ОГПУ, а копии — в ЦК ВКП(б) И.В. Сталину и в СНК СССР В.М. Молотову. Он писал, что ему было предъявлено обвинение во вредительстве, а затем в принадлежности к контрреволюционной организации Трудовая крестьянская партия. В своих показаниях он признал себя виновным и постановлением Коллегии ОГПУ от 26 января 1932 г. приговорен к лишению свободы сроком на 8 лет.

Далее он сообщал, что «вопреки данным мною показаниям я никогда не принадлежал ни к какой контрреволюционной партии группе или группировке и не имел иных сведений о таких группировках, кроме тех, которые я мог получить из советских газет. Из членов ЦК ТКП — в состав которого я якобы входил вместе с 7 другими лицами, как сказано в моих же собственных показаниях, — я одного (а именно А.Г. Дояренко) вообще никогда не видел до 11 февраля 1932 г., когда я был отправлен вместе с ним в Суздальский политизолятор, а ряд других (А.В. Чаянова, А.А. Рыбникова, Н.П. Макарова и П.А. Садырина) встречал в течение последних пяти лет до ареста два-три раза»[371].

В заключение своего прошения Л.Н. Юровский писал, что остается верным слугой советской власти, независимо от того, что его постигло и что ожидает в будущем: «Дело социалистического строительства мне дорого, хотя мне и не дана больше возможность участвовать в нем. И хотя я выброшен из социалистического общества, я радуюсь его успехам и желаю ему новых успехов в нынешних советских границах и вне этих границ.

Но я не могу скрыть и известную горечь. Я не приписываю себе, правда, никаких заслуг. Если я принимал участие в осуществлении некоторых крупных мероприятий, то это происходило лишь потому, что партия и правительство привлекали меня к работе, я же только проводил свою работу на основе планов, исходивших от ЦК ВКП(б) и советского правительства. Но я работал упорно и преданно, и это видели те лица, под руководством которых и вместе с которыми протекала моя деятельность, многие из них находятся в составе правительства и по сей день»[372].

17 ноября 1932 г. из Суздальского политизолятора и Н.Д. Кондратьев направил заявление председателю Коллегии ОГПУ В.Р. Менжинскому, а копии — Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, председателю СНК СССР В.М. Молотову и председателю ЦИК СССР М.И. Калинину.

Вначале он, как и Юровский, описал суть своего дела. После чего заявил, что все его показания, которые он дал во время следствия, от начала и до конца не соответствуют действительности. Он писал, что никогда не принадлежал к Трудовой крестьянской партии, к группе или кружку лиц, которые пытались создать эту партию. «О том, что существует Трудовая крестьянская партия и я являюсь ее руководителем, впервые узнал от следователя по моему делу Я.С. Агранова»[373].

Всех лиц, которые помимо него числились в составе т. н. ЦК ТКП, он знал исключительно на личной почве, с большинством из них совместно преподавал в Тимирязевской сельскохозяйственной академии и работал в различных советских учреждениях. С некоторыми из них за последние три года перед арестом встречался чрезвычайно редко и совершенно случайно. Никогда ни с кем не обсуждал деятельности т. н. местных групп ТКП и не имел о них никаких сведений.

Далее он писал: «Никогда не было у меня на квартире заседаний какой-либо к-р. организации. В частности, никогда не было того к-р. совещания, на котором бы проф. Юровский делал сообщение о своем свидании с Милюковым в Париже и о готовящейся интервенции. Не слышал я об этом свидании ни лично от него, ни от других лиц.

Ни с кем и никогда не намечал состава будущего антисоветского правительства, никому не давал согласия возглавлять таковое или участвовать в нем.

Никогда не вел никаких политических переговоров с Пальчинским и ничего не слышал от него ни об инженерном центре, ни о готовящейся интервенции. Во всю свою жизнь видел Пальчинского не более трех раз и всегда в официальной обстановке. Последний раз видел его ровно за 8 лет до моего ареста.

За всю свою жизнь никогда не был знаком с Рамзиным и никогда не видел его. Не участвовал ни в каких к. р. совещаниях с ним, не вел ни лично, ни через посредников никаких, и в том числе никаких к-р, переговоров с ним. Никогда и ни одного слова не слышал о какой-либо к. р. организации Рамзина, в частности ничего не слыхал об этом и от проф. Чаянова. О существовании инженерного центра, а потом промпартии и своих связях с ними впервые услышал от следователя Я.С. Агранова»[374].

Кондратьев писал, что был знаком с Громаном, Базаровым, Сухановым, Фалькнером, встречался с ними, но никогда ни с кем не обсуждал вопросов о создании какой-либо организации. Об организации меньшевиков во главе с Громаном и Сухановым и о своем блоке с ними также впервые узнал от следователя Я.С. Агранова. Не участвовал в контрреволюционных совещаниях по вопросам работы в Красной армии. До ареста ничего не знал о том, что участвовал в подготовке вооруженного восстания против советской власти и в организации повстанческих отрядов. Также не слышал, что повстанческими отрядами руководили Дояренко и Садырин. Не знал, что последний стягивал под видом сельскохозяйственных машин оружие из заграницы. Никогда не вел разговоров о терроре против деятелей советской власти и не занимался шпионажем. Все это Кондратьев впервые узнал от следователя М.И. Гая.

«Утверждая отсутствие за собой преступления, этим я не утверждаю, что я не погрешим, что не было грубых ошибок в моих прежних идеологических воззрениях, — писал он. — Эти ошибки у меня были, их было много. Они являются моим несчастьем, но они не являются моими преступлениями, не являются они и тем преступлениями, за которые я осужден»[375].

Кондратьев считал, что события, которые переживает СССР, грандиозны. В этих условиях далеко не всякий человек может сразу и безошибочно схватить смысл происходящего и выработать правильное отношение к нему. Он признал, что его прежние взгляды опрокинуты жизнью.

«Вместе с тем я должен признать, что лучше, чем кто-либо другой, основной смысл происходящих событий понял и формулировал тов. Сталин, — писал далее Кондратьев. — Отчетливо и смело выдвинутая им в развитие учения Маркса и Ленина идея о возможности строительства социализма в одной стране, в условиях диктатуры пролетариата получила испытание, проверку и оправдание со стороны жизни. Равным образом мне совершенно ясно, что единственный путь строительства социализма лежит через проводимую советской властью и ВКП(б) под руководством тов. Сталина генеральную линию. Считая генеральную линию советской власти единственно правильным путем построения социализма, я тем самым признаю совершенно правильной и эффективной проводимую советским правительством политику индустриализации страны и социалистической реконструкции сельского хозяйства на основе проводимой социалистической реконструкции сельского хозяйства признаю правильной и последовательной политику ликвидации кулачества как класса.

Я когда-то ошибался, но до конца осознал свои ошибки, раскаиваюсь в них и готов как специалист все свои силы и знания отдать делу строительства социализма под руководством ВКП(б) во главе с тов. Сталиным»[376].

Исходя из всего вышеизложенного, Кондратьев ходатайствовал: о назначении нового следствия по его делу; о поручении ведения нового следствия лицам, не участвовавшим в предыдущем; о направлении копии настоящего заявления-ходатайства Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И.В. Сталину, Председателю СНК СССР В.М. Молотову и Председателю ЦИК СССР М.И. Калинину.

Нового следствия назначено не было, однако подлинник и копия его письма, как того хотел Кондратьев, попали к Сталину. После ознакомления с этим документом на сопроводительной записке ОГПУ он написал резолюцию: «В архив. Ст.»[377].

Только в 1987 г. дело было пересмотрено, а лица, проходящие по нему, реабилитированы.

* * *

В период проведения в стране сельскохозяйственных реформ обстановка в стране была очень сложной. Совершенно очевидно, что процесс Трудовой крестьянской партии, инициированный Политбюро ЦК ВКП(б), а точнее — И.В. Сталиным, преследовал цель нейтрализовать критически настроенную к планам коллективизации интеллигенцию для стабилизации обстановки на селе. Это было своего рода и предупреждение для «правых», о последствиях, которые будут их ждать в случае противостояния генеральной линии партии.

Одновременно с помощью проводимых процессов над т. н. контрреволюционными организациями — Промпартией, Союзным бюро ЦК РСДРП(м) и Трудовой крестьянской партией — Сталин стремился донести до мировой общественности агрессивные планы Запада в отношении СССР и тем самым оттянуть начало надвигавшейся войны. Сфальсифицированные дела служили механизмом для осуществления этих планов, естественно, до самих обвиняемых не было никому никакого дела.

Необходимо отметить, что с приходом к руководству органами государственной безопасности В.Р. Менжинского они, по существу, превратились в учреждение, обслуживающее непосредственно И.В. Сталина. Эта зависимость сохранилась на многие годы. С помощью органов безопасности «вождь народов» уничтожал своих политических конкурентов, проводил ту политику, в том числе и в экономике, которую считал целесообразной.

В это время был отработан механизм принуждения арестованных в процессе следствия к даче заведомо ложных показаний. На одних воздействовали психологически, на других — физически, третьих держали без сна на «конвейере» и т. д. В процессе «обработки» они признавались во всем, что от них требовали. Особо отличались в этом плане Экономическое управление и Секретный отдел ОГПУ.

С.В. Тужилин

Госбезопасность в вооруженном конфликте у озера Хасан

Военные события в районе пограничного озера Хасан, расположенного на территории современного Приморского края, на протяжении десятилетний притягивали и продолжают привлекать внимание исследователей и в первую очередь ученых из стран — участниц противостояния, вызывая острые дискуссии и неоднозначные оценки по поводу ключевых моментов их предыстории, хода и исхода.

После оккупации Японией Маньчжурии (Северо-Восточный Китай)[378] в 1931–1932 гг. военно-политическая обстановка на Дальнем Востоке обострилась. 1 марта 1932 г. японские власти провозгласили на граничащей с СССР территории[379] образование формально независимого государства под своим протекторатом — Маньчжоу-Го (с 1934 г. империя Маньчжоу-Ди-Го). Цель заключалась в использовании территории сателлита для последующей экспансии против СССР, Китая и Монгольской народной республики (МНР), а также добычи необходимых военной машине Японии полезных ископаемых и военно-стратегического сырья. Вторжение в Маньчжурию, а затем в Северный и Центральный Китай явилось одной из важнейших составных частей общего плана операций японских войск против Советского Союза.

Градус недружелюбия Японии к нашей стране заметно повысился после заключения с Германией 25 ноября 1936 г. т. н. Антикоминтерновского пакта. Союзники вели тайные переговоры о совместных действиях против СССР, осуществляли обмен разведывательной информацией, вынашивали планы захвата советской территории. В непосредственной близости от дальневосточных границ Советского Союза было построено 70 военных аэродромов и около 100 посадочных площадок, сооружено 11 мощных укрепленных районов, в том числе 7 — в Маньчжурии. Их предназначение заключалось в накоплении живой силы и осуществлении огневой поддержки войск на начальном этапе вторжения в СССР. По всей границе размещались усиленные гарнизоны, к ней прокладывались новые шоссейные и железные дороги.

7 августа 1936 г. в Токио были приняты «основные принципы национальной политики» — программа действий нового японского кабинета министров К. Хироты во внешней и внутренней политике[380]. Суть задуманного сводилась к идее «превратить империю в номинально и фактически стабилизирующую силу в Восточной Азии»[381]. Внешняя политика должна была обеспечить позиции Японии на азиатском материке и продвижение в район Южных морей. Это был стратегический план японской экспансии, приведший, как известно, в декабре 1941 г. к открытию Японией войны на Тихом океане. В Маньчжурии предусматривалось «завершение строительства государства» и «укрепление маньчжуро-японской обороны», а также увеличение расположенных в Маньчжурии и Корее контингентов войск, чтобы в случае военных действий нанести удар по Вооруженным Силам СССР на Дальнем Востоке. Японские специальные службы активно содействовали реализации указанных «принципов национальной политики».

Анализ, в частности, дальневосточной периодики конца 30-х гг. ХХ в.[382] свидетельствует о том, что в Японии значительно усилилась антисоветская пропаганда и был взят курс на стремительное наращивание размещенной у границ с СССР Квантунской группировки войск (КГВ)[383]. Для обоснования требований резко увеличить финансирование нужд армии японское высшее военное руководство инициировало пропагандистскую кампанию под лозунгом нарастания «советской угрозы», заявляя, что увеличение численности Рабочее-крестьянской Красной армии (РККА) на Дальнем Востоке предназначено «для нападения СССР на Японию»[384]. Для подтверждения этого штабы КГВ и Корейской армии провоцировали многочисленные пограничные инциденты. По советским данным, за три года, с 1936 по 1938 г., на границе СССР их было зафиксировано 231, из них почти 40 крупных боевых столкновений[385]. Обобщенные японские источники свидетельствуют, что за три года, с 1935-го по 1937-й, имели место 506 инцидентов[386]. Наиболее крупными из них, вылившимися с 29 июля по 11 августа 1938 г. в локальный вооруженный конфликт, стали бои у оз. Хасан. В настоящей статье осуществлена попытка освещения деятельности органов и войск НКВД СССР в этот краткосрочный период боевых действий.

К концу мая 1938 г. достаточно ясно определился район вероятного вооруженного вторжения Японии в пределы СССР на Дальнем Востоке, а именно участок границы у оз. Хасан (выс. Безымянная, Заозёрная). Это подтверждается многими современными научными исследованиями, а также тем, что японцы спешно совершали здесь строительство Хунчуньского укрепленного района, который позволял держать под контролем часть приграничной советской территории. По одной из версий, завершению работ и активному использованию укрепрайона японцам препятствовала выс. Заозёрная, имевшая важное стратегическое значение и находившаяся большей своей частью на советской территории. Основные боевые действия развернулись именно здесь в ночь на 31 июля. Несмотря на мужество и героизм военнослужащих 59-го (Посьетского) пограничного отряда и 39-го стрелкового корпуса, противнику удалось занять высоту. Советским командованием были брошены в район боев дополнительные резервы, и к 11 августа войска полностью очистили от японцев советскую территорию.

Впрочем, на допросе в Главном управлении контрразведки «Смерш» арестованный Г.М. Семёнов показал, что ещё в 1936 г. руководитель японской военной разведки в Маньчжурии начальник Главной японской военной миссии (ГЯВМ) в г. Харбине генерал-майор Р. Андо, а затем и начальник 2-го (разведывательного) управления Генштаба японской императорской армии генерал-лейтенант Я. Окамура сообщили ему о планах Японии в ближайшее время осуществить вторжение своих войск в советское Приморье, создать там буферное государство по типу Маньчжоу-Го, во главе которого поставить его — Семёнова. Кроме того, Г.М. Семёнов показал: «В 1938 г. японский генеральный штаб решил провести разведку боем сил Красной армии на Дальнем Востоке, и в районе озера Хасан начались военные действия. Из Токио в Дайрен специально прибыл офицер японского Генерального штаба майор Ямоока (начальник 2-го отдела штаба КГВ подполковник М. Ямаока) для информации и подготовки меня к происходящим событиям. Ямоока предупредил, чтобы я был готов действовать с частями белой эмиграции, т. к. в случае успешного развития операций в районе озера Хасан в советское Приморье будут введены крупные силы японской армии, а белоэмигрантские части будут использованы для закрепления оккупированных территорий»[387].

В рассматриваемый период наиболее характерными направлениями в работе органов и войск НКВД СССР на Дальнем Востоке были: добывание информации о специальных службах Японии; поиск и задержание забрасываемых ими шпионов и диверсантов; выявление и пресечение изменнических настроений и антибольшевистской пропаганды среди военнослужащих, в окружении частей и соединений РККА, Рабоче-крестьянского Красного флота (РККФ) и войск НКВД, среди гражданского населения приграничной полосы; борьба с дезертирством, членовредительством и мародерством в войсках[388]. Приоритетное место занимало своевременное информирование высшего военно-политического руководства страны. В такого рода документах находили отражение наиболее острые и зачастую негативные вопросы жизнедеятельности советского общества, государства, его Вооруженных сил, которые не могли быть разрешены в обычном порядке и требовали оперативного вмешательства высших инстанций. Так, большинство материалов из Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю (УНКВД ДВК) и аппарата Н.И. Ежова попадало на стол И.В. Сталина и других заинтересованных членов Политбюро ЦК ВКП(б). Советские руководители, в частности, интересовались состоянием работы штаба Краснознаменного Дальневосточного фронта (КДФ)[389], политико-моральным состоянием личного состава воинских частей, недостатками в обслуживании раненых и работе штаба КДФ, мобилизационной обеспеченностью частей КДФ огнеприпасами и продуктами питания и многими другими вопросами, характеризующими советские Вооруженные силы и обстановку в период эскалации напряженности между СССР и Японией.

Г.М. Семенов

Пристальное внимание высшее советское руководство также уделяло правомерности действий советских войск и реагированию иностранных средств массовой информации (СМИ) на происходящие события[390]. Еще перед началом конфликта у оз. Хасан командующий КДФ маршал Советского Союза В.К. Блюхер в телеграмме от 24 июля 1938 г. на имя И.В. Сталина подверг сомнению законность действий советских пограничников[391], оборудовавших, в частности, позицию для пограничного наряда на расположенной у границы высоте. Впоследствии под давлением фактов и доводов вышестоящего руководства свою политическую ошибку «о юридических метрах и формальном нарушении границы» он полностью признал. По мнению ряда историков пограничных органов, территориальный спор между Японией и Маньчжоу-Ди-Го, с одной стороны, и СССР — с другой, в районе оз. Хасан для японской стороны был лишь поводом к военной конфронтации, а В.К. Блюхер, продолжавший вести примиренческую линию и опасавшийся разрастания конфликта, видимо, не понимал этого[392]. Советский маршал 24 июля втайне от члена Военного совета КДФ П.И. Мазепова, своего начальника штаба Г.М. Штерна, заместителя наркома обороны Л.З. Мехлиса и первого заместителя наркома внутренних дел М.П. Фриновского, находившихся в это время в Хабаровске[393], послал комиссию на выс. Заозёрная и без оповещения начальника 59-го пограничного отряда произвел расследование действий пограничников[394]. Комиссия (по некоторым источникам санкционированная Народным комиссариатом иностранных дел (НКИД) СССР[395]) обнаружила «нарушение» советскими пограничниками маньчжурской границы на 3 метра и, следовательно, установила «виновность» советской стороны в возникновении претензий со стороны японцев[396]. В этой связи, как указывалось выше, В.К. Блюхер экстренно доложил И.В. Сталину, Н.И. Ежову, К.Е. Ворошилову о «нарушении» маньчжурской границы и потребовал немедленного ареста руководства 59-го погранотряда и других «виновников в провоцировании конфликта» с японцами. Ряд этих действий вызвал негативную реакцию лично у И.В. Сталина, который, опираясь на мнение В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова, настаивал на скорейшем и жестком истреблении японцев на советской территории. К этому времени Разведывательное управление РККА и внешняя разведка НКВД СССР уже располагали сведениями о реальном военном потенциале Японии, увязшей в войне с Китаем, и своевременно информировали об этом главу государства[397].

Своеобразным сигналом к усилению активности японских войск у оз. Хасан, а также одной из возможных причин осуждения В.К. Блюхером действий пограничников можно считать события 15 июля. В этот день на участке заставы «Подгорная» 59-го погранотряда группа из пяти «японо-маньчжур» нарушила границу, перейдя на советскую территорию в районе высоты западнее оз. Хасан[398]. За нарушителями вели наблюдение помощник начальника заставы лейтенант П.И. Курдюков и начальник инженерной службы погранотряда лейтенант В.М. Виневитин. Последний по приказу начальника отряда К.Е. Гребенника руководил окопными работами на выс. Заозёрная, обучал личный состав фортификационному делу, проводил рекогносцировку на случай попытки японской стороны овладеть высотой.

В.К. Блюхер

М.П. Фриновский

Реальных сил и средств для организации эффективной обороны высот в районе оз. Хасан у пограничников 59-го погранотряда не было. При общей численности личного состава застав, комендатур и маневренной группы в 1225 чел. и протяженности охраняемого участка границы 237 км плотность охраны составляла лишь 5,1 чел. на километр[399]. При попытке задержания нарушителей последние, оставляя без внимания предупредительные меры пограничников, спешно устремились обратно, в Маньчжурию. Выстрелом, произведенным В.М. Виневитиным из винтовки, на советской территории один участник группы был убит, второй — ранен. Убитым нарушителем оказался японец Сакуни Мацумма (в некоторых источниках — Сякуни Мацусима[400]), 26 лет, жандарм особой службы в пос. Янхендон. При нем были обнаружены бинокль, маузер, заряженный на 8 патронов, из них один был в патроннике, фотоаппарат, заряженный пленкой, блокнот с записями о наблюдении за советской территорией.

Для дальневосточной границы в целом и посьетского направления в частности переходы групп японских солдат на советскую сторону не являлись в тот период редкостью. Согласно сообщению начальника Пограничных и Внутренних войск НКВД СССР комдива А.А. Ковалева от 16 июля 1938 г. в адрес Н.И. Ежова, «за последнее время японцы вели усиленную подготовку к захвату указанной высоты (Заозёрная), производили работы по прокладке к ней телефонного провода. Захват этой высоты японцами позволил бы им вести наблюдение за нашей территорией». Все чаще фиксировались многочисленные нарушения границы японскими военнослужащими с применением оружия[401]. Причем не только стрелкового. Начальник УНКВД ДВК и Особого отдела КДФ старший майор госбезопасности Г.Ф. Горбач сообщал в Москву о том, что 28 июля в 8.30 часовыми Усть-Сунгарийского укрепрайона было отмечено движение от маньчжурской деревни Саньтунь в нашу сторону дымовой волны в 8 километрах серовато-голубоватого оттенка, характерно стелющейся по поверхности воды. Под прикрытием дыма фиксировалось прохождение 4 японо-маньчжурских шаланд. Советское командование расценивало «пуск волны как пробу агрессии или провокации частей укрепрайона в связи с общей обстановкой». Первые же случаи применения против советских войск химического оружия фиксировались еще 16 января 1937 г. (район с. Константиновка Амурской области) и 28 июня 1938 г. (Гродековский район, Приморье)[402]. В дальнейшем японская сторона не остановилась и перед применением отравляющих веществ раздражающего действия — хлорацетофеноновых дымов[403]. Последующие сообщения из УНКВД ДВК в Москву способствовали в итоге решению вопроса о снабжении частей КДФ газоопределителями, которых, равно как и сумок химического разведчика, было крайне недостаточно.

Документальные материалы государственных и ведомственных архивов объективно отражают практически все аспекты сложившейся в период конфликта ситуации[404]. Так, среди основных проблем, выявленных подразделениями военной контрразведки еще в начале боев, стали некомплект личного состава и слабый уровень его подготовки. Например, 196-й стрелковый полк (сп) насчитывал 400 чел., 200 из которых ежедневно находились на хозяйственных работах. Отрывались от занятий на заготовку дров, сена, овощей и т. п. в ущерб совершенствованию боевых навыков и пограничники[405]. Отметим, что большинство вскрытых органами НКВД недостатков в дальневосточных соединениях и частях РККА и РККФ нашло подтверждение в известном приказе Народного комиссариата обороны (НКО) СССР № 0040 от 4 сентября 1938 г. о результатах рассмотрения Главным Военным советом РККА вопроса о событиях в районе оз. Хасан и мероприятиях по оборонной подготовке дальневосточного театра военных действий. Позже частично их озвучил и командующий 1-й Отдельной Краснознаменной армией (ОКА) комкор Г.М. Штерн на заседании Военного совета при НКО СССР 26 ноября 1938 г., посвященном хасанским событиям[406].

Г.М. Штерн

Большой некомплект в отдельных частях лимитировал возможность эффективного использования имеющейся боевой техники, приводил к необходимости переукомплектовывания частей при привидении их в боевую готовность. В результате части шли в бой в условиях, когда командиры не знали большинства своих бойцов, а последние не знали в лицо некоторых своих командиров. В ряде случаев это приводило к тяжелым последствиям. «В штабе ВВС КДФ чувствовалась растерянность, неорганизованность, — телеграфировал Г.Ф. Горбач 3 августа 1938 г. Н.И. Ежову и начальнику 2-го Управления НКВД СССР комбригу Н.Н. Федорову, — 117-й авиаполк средствами ПВО не обеспечен, личный состав пулеметных отделений не подготовлен, стреляли всего один раз с оценкой “плохо”. В 53-й штурмовой авиабригаде из 45 самолетов Р-10 вполне исправных только 9… Почти все авиачасти Первой армии не обеспечены кислородом и кислородными аппаратами». Также отражалось неблагополучие с медицинским снабжением: «сан{итарный} отдел фронта не обеспечен врачами… Врачи в большом некомплекте. В связи с чем затруднено обслуживание раненых».

Об объективности установленных недостатков говорит хотя бы тот факт, что информация, добытая сотрудниками ОО КДФ, в наши дни находит подтверждение в научных изысканиях самих врачей[407]. Работники военной контрразведки производили специальные расследования по линии медицинского обеспечения, привлекали виновных к ответственности. Поводом для этого служили различные обстоятельства. Например, в разгар боев выяснилось, что отправленные ранее с санитарных складов № 351 в г. Ворошилов 50 тыс. ампул кофеина оказались к употреблению негодными. Также случалось, что на скатах высот «без всякой медицинской помощи» тяжелораненые бойцы находились по нескольку дней…

По воспоминаниям участников боев японцы «каждую ночь устраивали диверсии на советской территории: запрягали волов в волокуши, начиненные взрывчаткой, и пускали на нашу территорию»[408]. Вероятно, именно в этой связи 7 августа был отдан совместный приказ Г.Ф. Горбача и начальника Управления Краснознаменных пограничных и внутренних войск НКВД СССР по Дальневосточному округу (УКПВВ НКВД ДВО) комдива Ф.Г. Соколова об усилении бдительности. В документе, в частности, уточнялось, что «по всей линии границы японцы активизируют провокационную деятельность, высылая разведчиков и во много раз усиливая наблюдение за нашей стороной…», и требовалось «не поддаваясь ни на какие провокации японцев, обеспечить нерушимость границы»[409].

В отечественной историографии войсковая составляющая деятельности пограничных войск НКВД, принимавших участие в хасанских событиях, исследована достаточно полно[410], поэтому в канун их 80-летия обратим внимание на другие, менее известные аспекты. 4 августа 1938 г. Г.Ф. Горбач направил Н.И. Ежову политдонесение 59-го погранотряда, в котором, в частности, высоко оценивалось политико-моральное состояние пограничников. «Подвигами наших бойцов и командиров восхищаются бойцы частей РККА, так как в самый трудный момент атаки под лозунгами Сталинской конституции они поднимали мужество бойцов». Вместе с тем были изложены сведения о неорганизованности и необеспеченности в управлении боем со стороны армейского командования. По состоянию на 2 августа «танки не оказали никакой поддержки пехоте… артиллерия не могла подготовить прорыва проволочного заграждения и до атаки 8 снарядов ударили по своим. Танкисты сутки находились без пищи». Впрочем, из воспоминаний участника событий К.К. Курочкина известно, что порой бойцы без еды находились на поле боя по пять дней[411]. В этот же период стала вырисовываться определенная тенденция. Некоторые морально неустойчивые военнослужащие РККА пытались под различным предлогом, а то и без такового, покинуть поле боя. Возвращали же в строй и «отрезвляли» паникеров именно пограничники. Среди танковых экипажей, например, случаи трусости наблюдались не единожды, и пограничникам приходилось даже под угрозой применения оружия направлять танки в атаку. Архивные документы свидетельствуют, что танкисты, «имея маленькие ожоги и царапины в момент атаки, бросали машины, пограничники же возвращали бежавших».

Г.Ф. Горбач

Благодаря сохранившимся телеграммам УНКВД ДВК с района хасанских боев сегодня можно говорить и о том, как именно подразделения военной контрразведки участвовали в повышении морально-психологической устойчивости войск РККА и НКВД. Наряду с работниками политического управления (которых вплоть до 8 августа в частях 12-й, 34-й, 69-й дивизий и ряде других вообще не было[412]) сотрудники особых отделов в период конфликта осуществляли контроль снабжения подразделений свежей прессой. Наряду с центральными выходили газеты армейских и пограничных подразделений, непосредственно участвующих в военных действиях: «На страже Родины», «Пограничник Приморья», «На защиту Родины» и другие. Печатные издания поддерживали военнослужащих РККА, РККФ и НКВД, освещали ход конфликта, отношение советской общественности к японской агрессии[413]. Между тем разразившийся на границе конфликт имел широкий общественный резонанс[414]. Например, партийный комитет оборонного завода № 126 (г. Комсомольск-на-Амуре) мобилизовал весь трудовой коллектив на то, чтобы «делом ответить на провокации японской военщины. 1 августа провели многотысячную демонстрацию протеста… провели митинги по всем цехам и отделам, а также общезаводской митинг»[415]. В Посьете для контроля обеспечения войск прессой был «выделен специальный товарищ, а в Заречье ответственными за доставку являются политруки Колесниченко и Николаенко».

Проведенный комплекс мероприятий оказал ожидаемое влияние на уровень мотивации войск, что подтверждают документы периода конфликта. Начальник политотдела УКПВВ НКВД ДВО бригадный комиссар К.Ф. Телегин 3 августа 1938 г. в телефонограмме в Москву сообщал о том, что «политико-моральное состояние участвующих в боевых действиях пограничников по-прежнему высокое, здоровое… Несмотря на ранения, многие продолжают оставаться на передовых линиях, например Толоконников, Виневитин и др. …По сообщению военкома погранотряда, подвигами пограничников восхищаются бойцы частей РККА». Примечательно, что на первом листе данного документа имеется рукописная помета: «Срочно. В ЦК…»

Подборка газет о событиях на озере Хасан

8 августа в Москву было направлена телеграмма о недостатках в частях КДФ. Г.Ф. Горбач, в частности, сообщал, что в танковом батальоне 500 кг бензина оказались разбавлены водой. Расследование возложили на органы НКВД. Наряду с этим в 315-м полку 105-й дивизии красноармейцам были выданы ручные гранаты образца 1914 г., обращению с которыми их не обучали. В 313-м с.п. не оказалось «запаса белья, бойцы 20 суток не были в бане». По всем подобным фактам органы госбезопасности в войсках информировали командование, а в ряде случаев самым решительным образом «ставили перед ним вопрос».

Сообщение от 8 августа обнажило серьезные упущения в работе тыла: довольствующие базы штаба КДФ по-прежнему не знали потребности и обеспеченности частей 1-й ОКА. «Отделы штаба армии об этом в штаб фронта не доносят, и последний поэтому не может планировать снабжение. Армейские склады по приказу Наркомобороны № 71/сс в боеготовность не приведены…». Из донесений армейских чекистов выяснилось, в каком состоянии находилось снабжение подразделений КДФ имуществом связи. Например, из-за слабого руководства отдела связи штаба КДФ войсковыми частями и задержек отправки по заявкам необходимого имущества доходило до того, что полученный 31 июля запрос удовлетворялся только 3 августа, и то не полностью. Часть имущества: 30 раций АК, 800 км кабеля, 400 телефонных двуколок и др. — не была послана ввиду его якобы отсутствия на складах. Проведенным чекистами расследованием было установлено, что часть имущества на складах все же имелась, но по вине временно исполняющего должность начальника связи майора Мешкова в части не отправлялась. Далее Г.Ф. Горбач уточнял, что чекисты «крепко предупредили» Мешкова об ответственности, в результате чего в тот же день имущество было «обнаружено» и отправлено на фронт. Отсутствие должной настойчивости Мешкова в обеспечении централизованных поставок недостающего имущества из Москвы в итоге вылилось в значительный некомплект раций, вьюков, двуколок, брезента и др. Помимо этого, было установлено, что «сам Мешков отделом не руководит, большую часть времени, часто бесцельно, просиживает на телеграфе, превратившись из начальника войск связи в старшего телеграфиста».

Не исключено, что именно из-за подобной позиции отдельных должностных лиц в конечном итоге санитарный отдел Тихоокеанского флота (ТОФ), на который возлагалась эвакуация раненых морем во Владивосток, остался без связи с пунктом отправки. В военно-морской госпиталь людей доставляли на различных кораблях, совершенно для этих целей не приспособленных. Медикаментов не хватало, отсутствовала противогангренная сыворотка и даже гигроскопическая вата, которую приходилось скупать килограммами в Дальгосаптекоуправлении. Из-за некомплекта политсостава плохо проходило политическое обслуживание раненых. В сложившихся условиях работники органов госбезопасности действовали решительно. По их предложению в район боевых действий из Хабаровска были направлены представители краевых органов во главе с депутатом Верховного Совета СССР В.С. Хетагуровой[416] и группа медработников. Дополнительно прибыли специалисты из штаба УКПВВ НКВД СССР. Параллельно перед политуправлением фронта был поставлен вопрос об устранении всех недочетов.

Подробные телефонограммы и докладные шли в Центр также от прибывшего из Москвы и находящегося в районе боев первого заместителя наркома внутренних дел М.П. Фриновского. Несмотря на то что цели его нахождения на Дальнем Востоке были специфическими и неоднозначными (контроль и организация тайного наблюдения за В.К. Блюхером; расследование обстоятельств ухода в ночь с 12 на 13 июня 1938 г. начальника УНКВД ДВК комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.С. Люшкова за границу[417]; инспекция частей КДФ и Дальневосточного округа пограничных и внутренних войск и, как следствие, репрессии в чекистской и армейской среде[418]), Фриновский благодаря имевшемуся опыту военной службы сумел быстро обнажить некоторые реальные проблемы КДФ. Являясь старшим начальником для Г.Ф. Горбача, он в определенной степени способствовал дальневосточным органам госбезопасности в решении ряда проблем службы в период хасанских событий. Его наблюдения и материалы Н.И. Ежов регулярно направлял на рассмотрение И.В. Сталину, В.М. Молотову, К.Е. Ворошилову. В частности, по наблюдениям М.П. Фриновского выявилось, что при организации штаба в «системе его работы были совершенно забыты тылы»[419]. Последствия этого определились уже в первые дни боевых действий. Ликвидацией катастрофического положения с доставкой боеприпасов должны были заниматься непосредственно работники особых отделов. Кроме того, они столкнулись с большим числом военнослужащих, якобы занятых в тылу и в обслуживании боев, а на самом деле «уклоняющихся от пребывания на передовых позициях и пользующихся этим благодаря полной дезорганизации управления». Из-за последнего обстоятельства чекистам даже приходилось оказывать помощь войсковому командованию в вопросах доставки к окопавшимся на высотах бойцам боеприпасов и горячего питания. Это позволило сохранить многие жизни, так как японские снайперы вели по оставляющим занятые рубежи и спускающимся к подножью выс. Заозёрная за получением горячей пищи красноармейцам прицельный огонь.

Работники особых отделов нередко лично вступали с противником в бой и вели в атаку армейские подразделения. В мемуарах ветеран органов безопасности генерал-майор М.А. Белоусов упоминает случай, когда в одном из батальонов полка, в котором работал знакомый ему оперуполномоченный Особого отдела 40-й стрелковой дивизии (сд) сержант госбезопасности И.Ф. Пятаков, были убиты в бою комбат и начальник штаба. Пятаков тогда принял командование на себя, и в течение двух суток личный состав батальона отражал атаки японских войск, которые зачастую заканчивались рукопашными схватками. Бойцы батальона уничтожили до 200 японцев и не сдали занимаемого рубежа[420]. После окончания боевых действий у оз. Хасан И.Ф. Пятаков был награжден орденом Красного Знамени[421].

После вмешательства М.П. Фриновского была частично пересмотрена существовавшая в частях КДФ установка, когда командиры и политсостав частей и подразделений были обязаны находиться впереди наступающих бойцов. Из-за ее применения на практике в период боев 6, 8, 9 августа были ранены и убиты, в частности, все три командира и военкома стрелковых полков 40-й сд, большое количество комбатов и командиров рот, а также подавляющий процент политсостава. Это зачастую приводило к плачевным последствиям. Органы безопасности в войсках не раз отмечали, когда группы бойцов обращались в штаб дивизии и даже корпуса с просьбой предоставить командира для выполнения служебно-боевых задач.

Устранению панических настроений сотрудники военной контрразведки уделяли особое внимание, но в сложившихся условиях одних лишь упреждающих мер было недостаточно. Почти каждую ночь фиксировались «панические» ружейно-пулеметные перестрелки между отдельными подразделениями советских войск. Характерный случай произошел в 3-м батальоне 115-го сп 39-й сд, когда 8 августа в ходе наступления роты противника на Заозёрную оборонявший ее батальон во главе с командиром бросил рубеж и бежал. Работники ОО 39-го с.к. проводили по данному случаю тщательное расследование. В этот же период им приходилось пресекать факты трусости в отдельных частях 32-й и 40-й сд, 85-го и 95-го сп, когда, очевидно, опасаясь снайперского огня противника, командиры и политработники стали срезать знаки различия и снимать командирское снаряжение. Однако в целом все это не шло ни в какое сравнение с массовым героизмом, проявленным советскими солдатами и офицерами на приморской земле.

Крупные недостатки были вскрыты и при использовании артиллерии. Ее слабое взаимодействие с пехотой приводило к обстрелу своих войск. Имея подавляющее количественное превосходство над артиллерией противника (в 7–8 раз), возможность производить неограниченное количество выстрелов и будучи вне зоны действий японской авиации, советская артиллерия показала весьма слабые качественные результаты. Это напрямую отражалось на потерях в частях советских войск, т. к. многие артиллерийские и пулеметные гнезда противника не были своевременно уничтожены. Необходимо отдать должное М.П. Фриновскому, который досконально и объективно проанализировал основные причины низкой эффективности артиллерии и сообщил о них в Москву. Сегодня достоверность его выводов также подтверждена специальными исследованиями[422].

Значительные недостатки также были вскрыты в использовании авиации, танков, в тыловом обеспечении и маскировке передвижения войск. Так, еще 30 июля 1938 г. в отделе ВВС ТОФ прибывшим за боеприпасами военнослужащим заявили, что «сегодня приемного дня нет», и отказали в отпуске необходимого имущества. В целом авиация решительных результатов в подавлении живой силы и огневых средств противника не достигла[423].

В результате отсутствия надлежащей командной разведки и других необходимых мероприятий активное участие танков в хасанских боях также было ограниченным. Помимо этого, при штурме занятых японцами выс. Богомольная и Заозёрная советские танкисты натолкнулись на хорошо организованную противотанковую оборону. В результате было потеряно 85 танков Т-26, из них 9 сожжено. После окончания боевых действий 39 танков были восстановлены силами воинских частей, а остальные ремонтировались в заводских условиях[424].

В направляемых в Москву сообщениях указывалось, что сосредоточение советских войск проходило открыто, на виду у противника. Приказы, донесения передавались по телефонным и телеграфным проводам открытым текстом. Сегодня отдельные подобные недостатки, вскрытые органами НКВД, подтверждаются рассекреченными в канун 70-летнего юбилея начала Второй мировой войны сообщениями и отчетами советского военного атташе в Китае комбрига Н.П. Иванова[425]. Необходимо отметить, что, в свою очередь, в период боевых действий радиоразведка Японии[426] успешно раскрывала перемещения советских войск на земле, чем очень помогала собственным войскам. Особенно когда японская дешифровальная команда смогла отследить передвижение советских танковых войск от Владивостока до выс. Безымянная и тем самым способствовала тактическому успеху японцев.

Хасанские события обнажили имеющиеся проблемы и в работе транспортных артерий Дальнего Востока, которые, кстати, были хорошо известны японской разведке[427]. 10 августа 1938 г. И.В. Сталин прочитал в донесении, что «на наше счастье, с пятого по настоящий день стоит сухая погода, если бы были дожди, дороги пришли бы в состояние, невозможное для движения, были бы нарушены все виды питания частей». Не лучше обстояли дела и с эксплуатацией железных дорог. При плановой пропускной способности стратегических линий Биробиджан — Блюхерово, Волочаевка — Комсомольск, Угольная — Находка, Манзовка — Варфоломеевка в 24 пары поездов последние пропускали лишь 10–12 пар. Дальневосточная железная дорога к оперативным перевозкам оказалась неподготовленной, а органы военных сообщений фронта, как отмечали чекисты, были застигнуты перевозками врасплох и пришли в состояние растерянности и дезорганизации. Но даже в таких условиях на участке ДВЖД, обслуживающем погрузку-выгрузку войск, боеприпасов, провианта и др. в период хасанских событий, не без содействия чекистов не было допущено ни одного случая крушения или аварии[428].

Свидетельством слабой работы органов военного управления может служить тот факт, что вплоть до 11 августа 1938 г. (т. е. до момента заключения перемирия, т. к. военные действия было решено прекратить в 12 ч. 11 августа) руководство 32-й и 40-й сд, 39-го ск и КДФ вводили в заблуждение Генеральный штаб РККА, наркома обороны и советское правительство относительно занятия советскими войсками Заозёрной и других высот. Командование КДФ сообщало, что советские войска заняли высоту полностью. Донесение заместителя начальника УНКВД ДВК и Особого отдела КДФ майора ГБ М.С. Ямницкого подвергло это сомнению. Позднее смешанная комиссия по редемаркации границы[429] из числа японских и советских военных представителей установила, что самая высокая часть гребня выс. Заозёрная (примерно более 1/3 гребня, т. е. непосредственно командная точка сопки вдоль проходящей здесь линии Государственной границы) вплоть до перемирия была занята японскими войсками (которые отсюда вели по советским частям снайперский и пулеметный огонь) и советскими войсками ни разу не занималась. Советские газеты тщетно заверяли общественность СССР об обратном[430]. В свою очередь, в упомянутом донесении уточнялось, что «на гребне, занятом японцами, имеется три укрепленные точки, построенные из песка, бревен и мешков. Японцев на гребне до роты». Впоследствии при содействии органов НКВД было установлено, что «высота Безымянная и высота с камнем заняты также противником. Противник занимает на этих высотах все командные точки и здесь, так же как и с Заозёрной, о занятии этих высот налицо дезинформация…» Отметим, что противник оставил гребень Заозёрной в ночь на 14 августа, и только к рассвету его заняли советские войска.

И.В. Сталин

Еще одним важным моментом, который необходимо предать гласности в канун 80-летия хасанских событий, является уточнение обстоятельств последних дней жизни одного из первых Героев Советского Союза в пограничных войсках. Благодаря отработанным документам военной контрразведки были выявлены истинные обстоятельства гибели начальника инженерной службы 59-го пограничного отряда лейтенанта В.М. Виневитина, которые до сих пор трактуются неоднозначно[431]. В частности, в четвертом томе фундаментального издания ФПС РФ «Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в войне с Финляндией и при выполнении воинского долга по защите Отечества (1923–1951)» дословно указано следующее: «Винивитин Василий Михайлович <…> погиб смертью храбрых 01.08.1938 г. в ходе боевых действий в районе оз. Хасан Хасанского р-на Приморского края. Герой Советского Союза»[432]. Теперь обратимся к фактам.

В.М. Виневитин, получив 6 (!) августа ранение осколком в голову, не долечившись, добровольно возвратился из госпиталя в район боев для оказания помощи инженерам РККА в проведении фортификационных работ на выс. Заозёрной. Возводимые им, в частности, фугасные поля, причинявшие противнику огромный урон, вошли в историю отечественных пограничных войск как «сюрпризы Виневитина». Ночью 8 августа он вместе с группой начальствующего состава саперных частей был остановлен красноармейцами из 3-го батальона 115-го сп 39-й сд. Позже выяснилось, что командир отделения П.Я. Автолюк и красноармеец И.Г. Комаров умышленно отстали от своих частей и в состоянии паники открыли огонь по появившейся группе Виневитина. В результате Василий Михайлович был убит на месте. Виновные по личному распоряжению М.П. Фриновского были арестованы и впоследствии предстали перед судом военного трибунала. Высокое звание Героя Советского Союза В.М. Виневитину присвоили посмертно.

Работа органов госбезопасности, несомненно, сыграла важную роль в разрешении хасанского конфликта, устранении вскрытых недостатков в армии и на флоте. Вместе с тем даже в период кровопролитных боев работал раскрученный до предела маховик массовых политических репрессий. Прибытие на Дальний Восток сталинских эмиссаров М.П. Фриновского, Л.З. Мехлиса и др. было нацелено на поиск, обезвреживание и ликвидацию многочисленных «врагов народа»[433]. Главными героями победы в вооруженном конфликте у оз. Хасан стали советские солдаты и офицеры, которые защищали от противника свое Отечество. Этого в 1938 г. не смог не увидеть даже Фриновский, докладывая в Центр, что на Дальнем Востоке «мы имеем исключительно преданных и смелых бойцов, командиров, политработников, самоотверженно дерущихся с зарвавшимися японцами».

Таким образом, в период вооруженного конфликта органы и войска НКВД СССР вскрыли многие просчеты в обеспечении боеготовности армии и флота, своевременно информировали руководство, предпринимали меры по их устранению и предупреждению. В боевой обстановке территориальные органы госбезопасности, военная контрразведка, пограничники обеспечили действенное контрразведывательное прикрытие действующих частей РККА и РККФ, пресекали проявления дезорганизованности, способствовали усилению охраны государственной и военной тайны, совершенствованию маскировки войск, искоренению бездеятельности отдельных должностных лиц, принимали непосредственное участие в боевых действиях, внеся тем самым существенный вклад в исход военного столкновения у оз. Хасан.

В.М. Виневитин

Сегодня события у оз. Хасан некоторые японские и отечественные исследователи, к сожалению, пытаются представить рядовым «инцидентом», вызванным случайным стечением обстоятельств. Есть попытки и прямо свалить вину на якобы провокационные действия СССР. Поэтому не следует забывать о том, что в ходе Токийского процесса над японскими военными преступниками было доказано: вооруженная агрессия, названная в Обвинительном акте и Приговоре Трибунала «войной» против СССР, носившей «явно агрессивный характер», готовилась задолго до японского нападения на советских пограничников 29 июля 1938 г., а сама агрессия получила 21 июля санкцию императора Японии Хирохито[434]. Последствия провала Японии в последующей в 1939 г. военной авантюре на р. Халхин-Гол также далеко выходят за рамки этого, кажущегося многим локальным, конфликта. Токийский трибунал дал ему чёткое определение — «агрессивная война»[435] против МНР и СССР. В Обвинительном акте однозначно и в одинаковой формулировке заявлено в адрес обвиняемых военных преступников о том, что они и у оз. Хасан, и у р. Халхин-Гол развязали и вели «агрессивную войну, войну, нарушающую международное право, договоры, соглашения и обязательства», в первом случае против СССР, а во втором — против МНР и её союзника — СССР[436].

В годы военного лихолетья

А.Ю. Попов

Реорганизация органов госбезопасности СССР в годы войны

Нападение фашистской Германии на Советский Союз поставило на первый план вопросы вооруженной защиты Отечества. Руководство страны прилагало непомерные силы для мобилизации советского народа на борьбу против фашистских захватчиков.

В первые дни войны была разработана программа борьбы советского народа с немецко-фашистскими захватчиками. Эта программа была сформулирована в директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей». Перед советскими людьми были поставлены боевые задачи — самоотверженно отстаивать родную землю, драться до последней капли крови за наши города и села; обеспечить охрану заводов, электростанций, мостов, телефонной и телеграфной связи; организовать беспощадную борьбу с всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов, вражеских парашютистов; при вынужденном отходе частей Красной армии эвакуировать из угрожаемых районов материально-производственные ценности; в занятых врагом районах организовывать партизанские отряды и диверсионные группы, создавать захватчикам невыносимые условия, срывать все мероприятия гитлеровцев[437].

Из директивы прямо вытекала главная задача органов государственной безопасности: сосредоточить все свои силы и средства на борьбе с подрывной деятельностью разведок фашистской Германии.

Выполняя эту задачу, органы государственной безопасности вели решительную борьбу со шпионско-диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью разведки фашистской Германии.

Перед Народным комиссариатом государственной безопасности (НКГБ) СССР в годы войны стояли следующие основные задачи: вести разведывательную работу за границей; осуществлять борьбу со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок внутри страны; пресекать деятельность всякого рода антисоветских элементов; обеспечивать безопасность работы промышленности, сельского хозяйства, транспорта, учреждений связи; обеспечивать охрану руководящих кадров партии и правительства; организовывать в тылу врага партизанские отряды и диверсионные группы для взрыва мостов, разрушения дорог, вывода из строя телефонной и телеграфной связи[438].

Задачами в области разведывательной деятельности были сбор и передача в органы госбезопасности и штабы Красной армии разведывательной информации о планах фашистского командования, дислокации, численном составе и вооружении соединений и частей противника, пунктах расположения его штабов, аэродромов, баз и складов с горючим, оружием и боеприпасами, местах строительства оборонительных сооружений, о режимных, политических и хозяйственных мероприятиях немецко-фашистского командования и оккупационной администрации[439].

В области диверсионной деятельности задачи органов госбезопасности сводились к следующему: нарушению нормальной работы железнодорожного и автомобильного транспорта противника; выводу из строя его военных и промышленных объектов, воинских штабов; уничтожению складов и баз с оружием, боеприпасами, горючим, продовольствием и военным имуществом; разрушению линий и узлов связи, электростанций и других объектов, имеющих военное значение[440].

В области контрразведывательной деятельности решались следующие задачи: установление мест дислокации вражеских разведывательно-диверсионных органов и школ, их структуры и численности, системы обучения агентов, путей их проникновения в части и соединения действующей армии и советский тыл, в партизанские отряды; выявление вражеских агентов, подготавливаемых к заброске или заброшенных в советский тыл, и способов их связи с разведывательными центрами; разложение формирований, созданных противником из перешедших на его сторону военнослужащих Красной армии, военнопленных и насильственно мобилизованных жителей оккупированных областей; ограждение партизанских отрядов от проникновения вражеских агентов и пособников немецких оккупантов[441].

В отдельных нормативных актах задачи подразделений органов государственной безопасности определялись узко, без учета условий военного времени. Так, в первый день Великой Отечественной войны 3-е Управление НКО СССР издало указание о задачах этого управления в связи с началом военных действий[442]. В этом указании немецко-фашистская разведка даже не называлась главным противником, против которого надо вести борьбу. Предписывалось пресекать подрывную деятельность агентуры иностранных разведок и антисоветских элементов, проникших в армию.

Указание 3-го Управления было насыщено такими общими мероприятиями, как активизация разработки подучетного[443] элемента; вскрытие и ликвидация агентов противника, диверсантов и террористов; предотвращение случаев дезертирства и измены Родине; пресечение антисоветских проявлений и распространения контрреволюционных листовок, провокационных и панических слухов в воинских частях; предотвращение фактов разглашения военнослужащими государственной и военной тайны; вскрытие недочетов, отрицательно влияющих на выполнение поставленных перед войсками боевых задач.

Такие задачи недостаточно четко ориентировали руководящий и оперативный состав на активную борьбу с немецко-фашистской разведкой, которая сосредоточила свои основные усилия на сборе шпионских сведений о Красной армии и осуществлении диверсий на ее коммуникациях.

Видимо, поэтому спустя пять дней 3-е Управление НКО СССР издает новое, более расширенное указание о функциях этого управления на военное время. В нем, в частности, указывалось, что органы военной контрразведки должны сосредоточить усилия на выполнении задач, содержащихся в постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 8 февраля 1941 г. «Об образовании 3-го Управления НКО СССР».

В Указании была четко разграничена деятельность органов военной контрразведки на фронте, в советском тылу и на территории противника.

Органам военной контрразведки, действовавшим на фронте, предписывалось вести решительную борьбу с диверсионными группами и отдельными диверсантами, проводить профилактическую работу в войсках, обеспечивать сохранность государственной и военной тайны, укреплять агентурно-осведомительный аппарат на фронте, в период отмобилизовывания частей, во время подготовки к маршу и в пути следования войсковых подразделений к намеченным пунктам, в обороне и наступлении войск Красной армии.

Задачи по организации агентурно-оперативной работы в советском тылу сводились к следующему: изучению и проверке личного состава всех родов войск, выявлению и разработке элемента, стоящего на оперативном учете; выявлению лиц, подозреваемых в шпионаже; предотвращению диверсионных актов; агентурно-оперативном обслуживании поездов, военных складов и баз с целью выявления и розыска вражеских агентов и других враждебных элементов[444].

В специальном разделе «Работа на территории противника» определялись следующие задачи: вывод агентов военной контрразведки за линию фронта на глубину 100 км для выявления шпионов и диверсантов, заброшенных и подготавливаемых к заброске в расположение советских войск; подготовка и вербовка агентов среди военнослужащих противника и местного населения; создание диверсионных групп и засылка их в прифронтовую полосу; подготовка и создание моторизованных групп для захвата сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов и документов этих органов; допрос военнопленных и перебежчиков, вербовка из их числа агентов для последующей заброски на территорию противника[445].

После занятия территории противника задачи органов военной контрразведки заключались в захвате работников вражеских разведывательных и контрразведывательных органов, документов, принадлежащих этим органам; в создании агентурно-осведомительной сети среди гражданского окружения частей Красной армии с целью выявления вражеских намерений.

Однако и в этом указании содержались недостаточно четкие ориентировки. В связи с тем, что войска действующей Красной армии к тому времени отступали по всему фронту, нереальными были такие задачи, как подготовка и заброска на территорию противника моторизованных групп для захвата сотрудников и документов вражеских разведывательных и контрразведывательных органов, вербовка агентов среди военнослужащих армий противника, задержание руководителей и ответственных сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов противника и передача их оперативно-чекистским группам НКГБ СССР.

Спорно была определена 100-километровая зона засылки агентуры органов госбезопасности в тыл противника, поскольку именно в этой зоне были сосредоточены войска и контрразведывательные органы противника. Разведшколы и другие формирования фашистской разведки, для внедрения в которые выводились советские агенты, были расположены в глубоком тылу.

Таким образом, несмотря на то что в Указаниях 3-го Управления от 22 и 27 июля 1941 г. содержались отдельные недостаточно обоснованные установки, в целом эти указания помогли руководящему и оперативному составу органов военной контрразведки в основном правильно организовать агентурно-оперативную работу в сложной обстановке начала войны.

Народный комиссариат государственной безопасности СССР в начале войны не издавал директив, в которых бы содержались общие задачи органов госбезопасности. НКГБ СССР в своей деятельности руководствовался соответствующими постановлениями Коммунистической партии и советского правительства.

30 июня 1941 г. НКГБ СССР был издан приказ «Об агентурно-оперативной работе на железнодорожном транспорте и предприятиях оборонной промышленности». Согласно этому приказу в целях обеспечения успешной борьбы с вредителями, диверсантами и шпионами на железнодорожном транспорте и на предприятиях оборонной промышленности» во 2-м Управлении НКГБ создавались отделения «С» и «О».

На наш взгляд, задача борьбы с вредителями в тот период не вытекала из политической и оперативной обстановки. Во время войны советские люди отдавали все свои силы на разгром врага, всемерно укрепляли обороноспособность страны.

В связи с объединением НКГБ и НКВД СССР в единый Народный комиссариат внутренних дел СССР органы государственной безопасности руководствовались в своей работе приказами, инструкциями и указаниями НКВД СССР.

Великая Отечественная война значительно расширила сферу деятельности органов государственной безопасности. Они действовали в следующих основных направлениях:

◄ первое направление — контрразведывательная работа в частях и соединениях действующей армии, на кораблях Военно-морского флота. Ограждение вооруженных сил Красной армии от подрывных действий врага способствовало успешному ведению оборонительных и наступательных операций советских войск. На этом направлении были сосредоточены основные силы и средства органов госбезопасности;

◄ второе направление — контрразведывательная работа в тылу страны, главным образом на железнодорожном транспорте, военных, промышленных и других объектах враждебных устремлений разведки фашистской Германии. Органы госбезопасности вели успешную борьбу со шпионской, диверсионно-террористической и иной подрывной деятельностью противника в тыловых районах Советского Союза, обеспечивали безопасность работы транспорта, оборонных предприятий, узлов и линий связи, других военных и народно-хозяйственных объектов;

◄ третье направление — разведывательная, диверсионная и контрразведывательная работа в тылу противника. Она проводилась на оккупированной советской территории, на территории фашистской Германии и оккупированных ею стран Восточной Европы. Действуя в тылу врага, чекистские органы собирали разведывательную информацию о противнике, подрывали военно-экономический потенциал фашистской Германии.

Работа чекистов за линией фронта способствовала фронтовым органам военной контрразведки, территориальным и транспортным органам госбезопасности вести успешную борьбу с подрывными акциями разведорганов противника.

Деятельность органов госбезопасности на всех трех направлениях была подчинена решению главной задачи — борьбе с подрывной деятельностью разведки фашистской Германии.

А.Ю. Попов, О.К. Матвеев

Контрразведывательное обеспечение безопасности войск Красной армии

Масштабы и характер шпионской, диверсионно-террористической и иной подрывной деятельности разведки фашистской Германии против Красной армии обусловили необходимость организации целеустремленной работы в ее войсках.

В годы Великой Отечественной войны органы военной контрразведки уделяли большое внимание совершенствованию агентурной работы в действующей армии.

В начальный период войны в особых отделах ощущалась нехватка агентов и осведомителей, имеющих опыт работы в боевых условиях, в выявлении вражеских шпионов и диверсантов, изменников Родины и дезертиров.

Руководствуясь указаниями 3-го Управления НКО СССР, органы военной контрразведки, обслуживавшие запасные части, создавали резидентуры. В качестве резидентов вербовались командиры и начальники, располагавшие возможностями для широкого общения с военнослужащими рядового и сержантского состава. Чаще всего это были старшины рот, санинструкторы рот и батальонов, начальники штабов, командиры химических, продовольственных и санитарных служб. Как правило, все войсковые части и соединения, выбывавшие на фронт, укомплектовывались полноценными резидентурами.

Характерно отметить, что в большинстве нормативных актов, изданных НКВД СССР, 3-м Управлением НКО СССР в начальный период войны, серьезное внимание обращается на организацию противодействия разведке противника и пораженческим настроениям в действующей армии. Так, в Указании 3-го Управления НКО от 27 июня 1941 г. содержался специальный раздел, в котором перед агентами и осведомителями частей, действующих на фронте, ставились задачи: своевременно вскрывать и пресекать деятельность агентуры противника, предотвращать изменнические и дезертирские намерения; пресекать антисоветскую агитацию, распространение провокационных и панических слухов; обеспечивать контроль за работой шифровальных органов и за соблюдением правил обращения с секретными данными и материалами, особенно в штабах и на узлах связи[446].

17 июля 1941 г. 3-е Управление НКО СССР было переименовано в Управление особых отделов, главной задачей которых была борьба со шпионажем и предательством в частях Красной армии.

Большое внимание уделялась вербовке агентов из числа беженцев и перевербовке явившихся с повинной агентов противника. В указании НКВД СССР от 19 ноября 1941 г. «О борьбе с агентурой германской разведки» указывалось: «В прифронтовой полосе широко практиковать вербовку агентуры из среды беженцев, прибывших из оккупированных немцами районов… а также перевербовку разоблаченных немецких разведчиков, обратив при этом особое внимание на лиц, явившихся с повинной»[447].

Приказ о преобразовании 3-е Управления НКО СССР в Управление особых отделов

Документы свидетельствуют, что в первый период Великой Отечественной войны, несмотря на требования о повышении качества вербовочной работы, органы военной контрразведки больше внимания уделяли увеличению количества агентов, осведомителей и резидентов. В течение 1941–1942 гг. в войсках Красной армии резко возросло число агентов и осведомителей.

Розыск агентов разведки фашистской Германии в зоне боевых действий и в прифронтовой полосе являлся одной из активных форм агентурно-оперативной деятельности органов военной контрразведки.

В розыскной работе органы военной контрразведки руководствовались такими нормативными актами, как приказ НКВД СССР от 25 июня 1941 г. «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», ориентировка НКВД СССР от 20 февраля 1942 г. «О переброске немецкой разведкой агентов и методах борьбы с ними», указания НКВД СССР от 19 ноября 1941 г. «О борьбе с агентурой германской разведки», от 14 марта 1942 г. «Об усилении агентурно-оперативной работы по выявлению шпионских групп, переброшенных во фронтовую полосу», от 28 марта 1942 г. «Об усилении оперативных мероприятий по задержанию агентуры противника, переброшенной с поддельными документами», приказы ГУКР «Смерш» НКО СССР от 2 сентября 1942 г. «Об усилении работы по розыску и ликвидации агентуры германской военной разведки»[448] и т. д.

Из этих актов наибольший интерес представляет Инструкция ГУКР «Смерш» НКО СССР от 9 сентября 1943 г. «Об организации розыска агентуры разведки противника». В ней обобщен опыт работы органов военной контрразведки по розыску агентов немецко-фашистской разведки с начала Великой Отечественной войны, выработаны практические рекомендации по организации розыска. Для успешной борьбы с агентурной разведкой противника, указывается в инструкции, необходимы правильная и четкая организация розыскной работы; систематический контроль за выполнением намеченных мероприятий; умелое использование всех агентурных и иных возможностей; тщательный допрос задержанных и разоблаченных агентов и диверсантов об известных им германских агентах; оперативное использование добытых материалов; немедленная информация вышестоящих инстанций[449].

Основаниями для розыска вражеских агентов являлись показания арестованных и разоблаченных агентов разведки противника; заявления и показания свидетелей; показания военнопленных, бывших официальных сотрудников разведки противника; сообщения зафронтовой агентуры и других наших агентов; материалы, изъятые в разведывательных органах противника.

В инструкции определен порядок использования перевербованных агентов разведки противника. Перевербовка и освобождение агентов в целях розыска германских шпионов и диверсантов, а также лиц, известных им по совместному пребыванию в лагерях военнопленных, производились только с санкции Главного управления контрразведки «Смерш» и в случаях, если агент: явился с повинной действительно добровольно, а не по заданию разведки противника или в силу сложившихся обстоятельств (потеря напарников, рации, документов, денег в момент выброски или работы, получение серьезных ушибов и ранений при приземлении и т. д.); дал подробные, не вызывающие сомнений показания о себе, об известных ему шпионах, диверсантах и террористах; на допросах вел себя честно и откровенно, проявлял хорошую память; не изобличался другими арестованными агентами в изменнической деятельности на временно оккупированной советской территории, в лагерях военнопленных и в разведывательной школе противника; переброшен на нашу сторону не более двух-трех месяцев тому назад[450].

Анализ нормативных актов периода войны и архивных материалов дает основание утверждать, что фронтовые органы военной контрразведки лишь к началу 1943 г. создали надежную систему мер по розыску агентов противника, забрасываемых в прифронтовую полосу. До этого такой системы не было.

В 1941 и первой половине 1942 г. в работе органов военной контрразведки по выявлению и розыску агентов разведывательных органов противника имелись существенные недостатки. В ориентировке НКВД СССР от 20 февраля 1942 г. «О переброске немецкой разведкой агентов и методах борьбы с ними» обращалось внимание на слабую работу особых отделов по выявлению и розыску агентов разведки противника. В ориентировке указывалось, что: «Несмотря на увеличение в последние месяцы количества арестов разоблаченных немецких агентов, засылаемых к нам германскими разведывательными органами, работа по их выявлению, розыску и изъятию поставлена еще неудовлетворительно и ведется недостаточно успешно. Специально отобранная и обученная, а следовательно, наиболее опасная немецкая агентура сравнительно с размахом работы германской разведки по подготовке и переброске к нам этой агентуры выявляется в немногих случаях и не столько в результате планомерной агентурной работы в этом направлении, сколько в результате следственной обработки подозреваемых в германском шпионаже лиц… Органам НКВД надлежит в максимальной степени усилить оперативно-чекистскую работу по выявлению, розыску и изъятию засылаемой к нам агентуры разведывательных органов воюющих с СССР стран»[451].

Директива Управления особых отделов НКВД СССР № 256 от 30 июня 1942 г. «Об агентурно-оперативных мероприятиях по выявлению диверсионных школ, созданных немецкой и финской разведками, и мерах по розыску и аресту диверсантов, переброшенных противником через линию фронта» предписывала «принять энергичные меры к розыску и аресту переброшенных на нашу сторону диверсантов»[452].

К 1942 г. органы военной контрразведки в основном преодолели трудности, вызванные недостаточной подготовленностью к войне и неблагоприятно сложившейся обстановкой на фронте.

В 1943 г. разведка противника уже не могла добиться сколько-нибудь значительных успехов не только в тыловых районах страны, но и в зоне боевых действий, хотя именно в этом году половину своих агентов гитлеровцы забросили в зону боевых действий Красной армии.

В начале 1943 г. в связи с изменением общей стратегической обстановки и успешным проведением советской контрразведкой мероприятий по проникновению в разведывательные органы противника инициатива в единоборстве с немецко-фашистской разведкой окончательно перешла к советским военным контрразведчикам.

Увеличилось количество вражеских агентов, явившихся с повинной к командованию советских войск и в органы военной контрразведки. Красная армия захватила ряд руководящих работников абвера и Главного управления имперской безопасности, которые стали важным источником разведывательной информации о противнике.

Все это позволило органам военной контрразведки разработать единую систему мер по выявлению, розыску и разоблачению агентов разведки противника в частях и соединениях действующей армии и в тылах фронтов. Эта система включала следующие оперативные, заградительные и профилактические мероприятия: выявление вражеских агентов по признакам, индивидуализирующим их личность, а также по особенностям экипировки; оперативное наблюдение за местами вероятного передвижения, появления или укрытия разыскиваемых; опрос военнослужащих, находившихся в плену или вышедших из окружения при сомнительных обстоятельствах, допрос захваченных официальных сотрудников и агентов разведки противника; оперативное выведывание сведений о разыскиваемых лицах; изучение захваченных трофейных документов вражеских разведорганов и школ; создание на линии фронта заградительных отрядов, организация засад, секретов, дозоров, контрольно-пропускных пунктов; введение так называемой литеровки документов, менявшейся каждые 10–15 дней; контроль за эфиром с помощью радиоконтрразведывательной службы; проверка документов у подозрительных лиц, появлявшихся в зоне боевых действий; розыск вражеских агентов с помощью оперативно-розыскных групп; использование в розыске военной цензуры.

Система мер борьбы с разведывательными органами противника была основана на комплексном применении оперативных сил и средств, четком взаимодействии между органами военной контрразведки и военного командования.

Заслуживает внимания практика работы на фронте и в прифронтовой полосе оперативно-розыскных групп. Группа, как правило, состояла из 3–4 человек. В ее состав входили: оперативный работник (старший группы), перевербованный агент разведки противника, разведчик наружного наблюдения или младший командир из приданной органам военной контрразведки воинской части.

Оперативно-розыскные группы вели розыск шпионов, диверсантов и террористов на коммуникациях, ведущих к линии фронта, и в населенных пунктах, представляющих интерес для разведки противника.

Активный розыск агентов фашистской разведки проводился на железнодорожных коммуникациях: на крупных железнодорожных станциях, в поездах, на продовольственных и питательных пунктах. Помимо собственных сил, группы использовали работников военных комендатур, обслуживающий персонал вокзалов, парикмахерских, общежитий. Передвигаясь водным путем, по шоссейным и грунтовым дорогам, группы осуществляли розыск в пути следования, выявляли фашистских агентов на пароходах, пристанях, в населенных пунктах, в местах скопления военнослужащих.

Оперативно-розыскные группы органов военной контрразведки действовали весьма успешно. Они выявили и разоблачили значительное количество вражеских агентов на фронте и в прифронтовой полосе.

Газета «Красная звезда» 7 октября 1941 года

Важную роль в розыске агентов немецко-фашистской разведки на фронте и в прифронтовой полосе играли заградительные мероприятия, проводившиеся органами военной контрразведки в тесном взаимодействии с военным командованием. Целью этих мероприятий было исключить для агентуры разведки противника возможность безнаказанного перехода линии фронта, передвижения в прифронтовой полосе и в глубоком тылу, проживания в населенных пунктах и местах, удобных для укрытия.

Систему заградительной службы составляли контрольно-пропускные пункты и заградительные отряды войск НКВД по охране тыла Красной армии. К 1943 г. в заградительную службу на фронте входили подразделения органов военного управления, военной контрразведки и войск НКВД.

На фронте и в прифронтовой полосе в непосредственной близости от возможных переправ и мест выброски на сторону Красной армии агентов противника (стыки между воинскими частями, леса, болота и т. д.) организовывались засады и подвижные посты, выставлялись дозоры и секреты.

Успех розыска агентов разведки противника во многом зависел от тактики розыскной работы и от наличия сведений о разыскиваемых, главным образом признаков, индивидуализирующих их личность.

Большое значение в розыске имела тактика использования агентов-розыскников, агентов-опознавателей и агентов-маршрутников[453]. Их действия определялись в зависимости от характера полученных данных на разыскиваемых агентов противника, от мест их возможной переправы или выброски, от вероятных маршрутов следования к намеченным объектам, от условий использования агентов.

Агенты-розыскники в основном действовали в местах большого скопления военнослужащих. Они внимательно проверяли документы (если агент работал в штабе или в другом органе военного управления), проводили тщательный медицинский осмотр (если агент работал в медицинском учреждении) и по характерным приметам внешности (ранения, татуировки и т. д.), по признакам фиктивности документов выявляли агентов фашистской разведки. В 1942 г. Особый отдел Брянского фронта агентурным путем выявил и арестовал группу агентов-диверсантов противника в составе пяти человек, имевших задание совершить ряд диверсий на железнодорожных коммуникациях. Диверсанты были одеты в форму военнослужащих Красной армии и имели при себе фиктивные документы — удостоверения, справки, доверенности с печатями и штампами частей РККА. Управлением контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта в мае-июне 1944 г. по признакам фиктивности документов было задержано 33 агента разведки противника[454].

Для облегчения розыска фашистских агентов по приметам в ряде особых отделов контрразведки «Смерш» фронтов имелись специальные картотеки. Особый отдел НКВД Калининского фронта в ноябре 1942 г. только по приметам задержал 16 агентов противника.

Агенты-опознаватели действовали, как правило, в составе оперативно-розыскных групп. В том случае, когда агент-опознаватель встречался с известным ему вражеским агентом, он в осторожной форме выяснял, когда и с кем тот прибыл, где находятся его напарники, имеется ли у него рация. О себе наш агент рассказывал, что при выполнении задания немецкой разведки потерял с ней связь и сейчас ищет возможность сообщить о себе в разведцентр. Просил агента противника оказать содействие в выполнении полученного задания. Опознав вражеского агента, агент-опознаватель подавал сигнал руководителю оперативно-розыскной группы, и тот принимал необходимое решение. В исключительных случаях, когда это вызывается необходимостью, агент-опознаватель также принимает участие в задержании опознанного им вражеского агента.

С помощью агентов-опознавателей фронтовые органы военной контрразведки выявили немало шпионов, диверсантов и террористов. Так, УКР «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта в августе 1944 г. было задержано 7 агентов противника, УКР «Смерш» Ленинградского фронта в 1944 — начале 1945 г. — 54 агента, в том числе 17 агентов были опознаны по фотокарточкам[455].

В отличие от агентов-опознавателей, действующих в составе групп, агенты-маршрутники выполняли задание, как правило, самостоятельно. В их задачу входил сбор дополнительных сведений о разыскиваемом вражеском агенте.

Агенты-маршрутники, имея на руках документы прикрытия, направлялись по определенным маршрутам, посещали места жительства родственников или знакомых вражеского агента и под благовидным предлогом выясняли возможность его пребывания у них.

В общей системе розыскных мер, осуществляемых органами военной контрразведки, важное место занимала фильтрационная работа. В соответствии с постановлением ГКО для проведения фильтрационной работы организовывались лагеря и пункты, при которых создавались отделы (отделения) органов военной контрразведки. Оперативный состав вел опрос всех прибывавших военнослужащих, выяснял, где и при каких обстоятельствах они попали в плен или окружение, каким образом очутились в расположении наших войск, уточняли фамилии командиров, политработников и других лиц, которые могли подтвердить сообщения проверяемых.

Практика агентурно-оперативной работы особых отделов уже в первые месяцы войны показала, что проверять необходимо всех без исключения лиц, в том числе женщин и детей, переходящих линию фронта с территории, оккупированной противником. Органы военной контрразведки располагали данными, что фашистская разведка вербовала даже детей и подростков в возрасте от 8 до 14 лет, родители которых были репрессированы советской властью, а также беспризорных, обучала их в разведывательно-диверсионных школах и перебрасывала через линию фронта в расположение советских войск.

Удостоверения оперуполномоченных контрразведки «Смерш»

При фильтрации оперативные работники военной контрразведки особое внимание обращали на проверку документов: изучали их подлинность, время выдачи, подписи и содержание. Фильтрация проводилась главным образом путем допроса. Практика допроса в настоящее время подвергается справедливой критике.

Для проверки данных о возможной принадлежности опрашиваемых к агентуре разведорганов противника наряду с гласными применялись и негласные средства. За подозрительными лицами устанавливалось наблюдение, выявлялись и изучались их близкие связи, особенности поведения и т. д.

Для выяснения интересующих вопросов оперативные работники нередко прибегали к установлению доверительных отношений с теми из фильтруемых, сообщения которых не вызывали сомнений.

В процессе фильтрации органы военной контрразведки выявляли официальных сотрудников и агентов немецко-фашистской разведки, получали данные о методах вербовки и способах заброски вражеских агентов в войска Красной армии, а также другую информацию, интересующую органы госбезопасности и военное командование.

Важной областью контрразведывательной деятельности органов военной контрразведки на фронте в годы Великой Отечественной войны являлась дезинформация противника. Она осуществлялась в интересах военного командования и органов государственной безопасности.

Дезинформация противника по военным и разведывательным вопросам облегчала командованию Красной армии решение стратегических и оперативно-тактических задач, а органам государственной безопасности успешное ведение борьбы с подрывной деятельностью вражеской разведки.

Существуют различные определения дезинформации.

В «Большой советской энциклопедии» под дезинформацией понимается распространение искаженных или заведомо ложных сведений… с целью ввести в заблуждение противника[456]. «Советская военная энциклопедия» определяет дезинформацию как «способ маскировки, заключающийся в преднамеренном распространении ложных сведений о своих войсках… с целью ввести противника в заблуждение и тем самым создать выгодные условия для достижения успеха»[457].

Эти определения нельзя считать полными и законченными. Целью любых дезинформационных мероприятий является не только введение в заблуждение противника, но и его подрыв или ослабление. На основании изложенного можно дать следующее определение дезинформации: дезинформация — это передача противнику ложной информации уполномоченными на то органами государства, чтобы ввести противника в заблуждение с целью его подрыва или ослабления.

В годы Великой Отечественной войны дезинформацию военного командования и разведки фашистской Германии осуществляли: Ставка Верховного Главнокомандования и ее Генеральный штаб, Разведывательное управление Генштаба Красной армии, Главное управление контрразведки «Смерш» НКО СССР и Управление контрразведки «Смерш» НКВМФ СССР, штабы фронтов, Народный комиссариат внутренних дел и Народный комиссариат государственной безопасности (1-е, 2-е и 4-е Управления, Управление особых отделов).

Дезинформация фашистского командования и его разведывательных органов в годы войны осуществлялась главным образом с помощью агентов органов госбезопасности, выводимых во вражеский тыл, и посредством радиоигр.

Основным нормативным актом, регулировавшим деятельность органов военной контрразведки по проведению радиоигр, являлась инструкция от 8 июля 1943 г. «Об организации и проведении радиоигр с противником», объявленная Указанием ГУКР «Смерш» НКО СССР от 16 июля 1943 г.[458]

В инструкции указывалось, что радиоигры, организуемые органами «Смерш», преследуют основную цель — проведение агентурных комбинаций, направленных на парализацию деятельности разведывательных органов противника. Принципы соблюдения строгой конспирации, маневрирования силами и средствами контрразведки, осуществления строгой централизации и плановости всех оперативных действий требовали от военных чекистов, оперативного состава внутренней контрразведки, специальных войск, оперативно-технических служб армии и органов безопасности максимума инициативы и изобретательности, оперативности, ответственности и умения принимать верные решения в сложных условиях войны[459].

Следует подчеркнуть, что органы военной контрразведки с помощью радиоигр решали более крупные задачи, чем они были определены в инструкции. В частности, в ходе радиоигр выявлялись планы и практические действия разведки противника против советских войск; замыслы немецкого командования относительно направлений боевых действий против Красной армии; осуществлялась дезинформация противника по военным, политическим и экономическим вопросам; выявлялись на фронте и в прифронтовой полосе вражеские разведывательно-диверсионные группы и агенты; устанавливались места дислокации разведывательных органов и школ противника; внедрялись в разведорганы противника проверенные агенты советской контрразведки.

Сущность радиоигр, проводившихся во время войны, заключалась в использовании захваченных у вражеских агентов радиостанций для дезинформации военного командования противника и проведения различных контрразведывательных мероприятий.

Радиоигры открывали советской контрразведке широкие возможности для осуществления агентурных комбинаций, направленных на перехват каналов и линий связи разведывательных органов противника, выявление и ликвидацию их агентуры, действовавшей на советской территории, на внедрение агентов органов советской разведки в разведывательный аппарат противника. Используя радиоигры, органы советской контрразведки в ряде случаев вскрывали планы и намерения верховного командования гитлеровских вооруженных сил, планы нелегкой разведки, распознавали методы ее работы и, используя полученные данные, пресекали подрывную деятельность разведывательных органов врага, т. е. всецело оказывали реальную помощь Красной армии[460].

Дезинформация противника велась строго централизованно. В ходе радиоигр соблюдался порядок составления и утверждения текстов радиограмм, осуществлялся контроль за работой перевербованных вражеских радистов.

Захваченные с рацией агенты противника включались в игру только с санкции начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР. В исключительных случаях, когда задержанный радист после приземления должен в течение 24 часов связаться со своим радиоцентром, а использование его представляло большой оперативный интерес для советской контрразведки, начальникам соответствующих управлений (отделов) «Смерш» разрешалось без предварительной санкции сообщать противнику сведения о благополучном приземлении разведчиков. При этом должны были приниматься во внимание правдивые показания радиста об условностях радиосвязи, обстоятельства его задержания и безупречное поведение на предварительном следствии.

Работа фронтовых органов военной контрразведки свидетельствует, что мероприятия по дезинформированию противника стали активно проводиться уже в первый период войны. Однако наибольший размах такие мероприятия получили на втором и третьем периодах войны. К началу второго периода (конец 1942 г.) органы военной контрразведки накопили определенный опыт работы по дезинформации противника. Они располагали обобщенной информацией об органах немецко-фашистской разведки, проводивших шпионско-диверсионную и иную подрывную деятельность против каждого из наших фронтов, что позволяло целеустремленно планировать и практически осуществлять дезинформационные мероприятия, успешно взаимодействовать с военным командованием.

Кроме того, органы военной контрразведки имели достаточную агентурную базу для ведения радиоигр. Число являвшихся с повинной или захваченных нашими органами вражеских агентов-радистов, которые давали согласие работать на советскую контрразведку, постоянно росло; имели хорошо оснащенную радиоконтрразведывательную службу, которая осуществляла контроль за работой вражеских радиостанций; квалифицированные кадры, способные успешно решать дезинформационные задачи.

С каждым годом войны ширились масштабы дезинформационных операций, улучшалась тактика проведения радиоигр. Об этом свидетельствуют примеры удачно проведенных органами военной контрразведки операций по дезинформации противника.

В декабре 1942 г. советское военное командование планировало нанести удар на волховском направлении. Чтобы отвлечь внимание противника от этого направления, нужно было передать ложные сведения о перегруппировке советских войск, местах дислокации штабов, пунктов управления и связи, аэродромов. Для этого использовался перевербованный вражеский агент, который работал на радиостанции «Кварц». Тексты радиограмм составлялись с таким расчетом, чтобы ввести в заблуждение противника относительно действий нашего командования. Операция по дезинформации прошла успешно. Противник не смог установить, какие боевые части и соединения советских войск перебрасываются в направлении на Тихвин и Волхов.

В мае-июне 1943 г. в соответствии с планом Ставки Верховного Главнокомандования готовилась наступательная операция на Орловско-Курской дуге. Для передачи дезинформационных сведений органы военной контрразведки использовали девять радиостанций, на которых работали перевербованные агенты разведки противника, имевшие задания вести наблюдение за передвижением войск и военной техники к линии фронта, устанавливать количество, наименование и дислокацию войсковых соединений и частей.

В связи с тем, что районы дислокации радиостанций находились в зоне досягаемости вражеской авиации, а малолесистая и равнинная местность не способствовала хорошей маскировке советских войск, дезинформировать противника было исключительно трудно. Поэтому применялась следующая тактика: в игру были включены все агентурные группы противника, выброшенные с задачей ведения разведки в районах Курской дуги и работавшие под диктовку наших органов; каждая радиостанция работала непродолжительное время. После передачи радиограмм, подтверждавших данные других групп, работа радиостанций под разными предлогами прекращалась; дезинформация передавалась в выгодное для военной контрразведки время; дезинформация подтверждалась двумя радиостанциями, находившимися в Москве, и тремя — в Саратове и Пензе.

Включение в радиоигру всех радиостанций, кратковременный характер их работы, подтверждение дезинформации из других городов привели к тому, что разведка противника поверила «своим» агентам.

В результате фашистской разведке и немецкому военному командованию не удалось собрать точной информации о стратегических резервах Ставки Верховного Главнокомандования, дислокации и численности советских войск, характере оборонительных сооружений, времени и месте направления главных ударов.

На третьем периоде войны дезинформация осуществлялась с целью обеспечения успешного наступления советских войск на главных стратегических направлениях. Летом 1944 г. 1-й Прибалтийский, 1-й, 2-й и 3-й Белорусские фронты нанесли удар по центральной группировке фашистских войск и полностью ее разгромили (операция «Багратион»). Успеху операции способствовали проведенные органами военной контрразведки и военным командованием согласно утвержденному Генеральным штабом плану мероприятия по дезинформации противника относительно времени и направления главных ударов Красной армии. Фашистское командование на основе ложной информации «своих» агентов, действовавших под контролем советских контрразведчиков в тылу советских войск, ожидало наступления главных сил Красной армии на южном крыле советско-германского фронта. Фашистская разведка считала, что летнее наступление Красной армии начнется 15–20 июня в направлении между Карпатами и районом севернее Ковеля[461].

Практика проведения активной дезинформационной работы в годы Великой Отечественной войны показала, что с помощью радиоигр военное командование Красной армии и органы госбезопасности решали не только тактические, но и стратегические задачи, оказывавшие большое влияние на борьбу с врагом.

Операции армейских контрразведчиков за линией фронта предусматривали проникновение в германские спецслужбы, в полицейские и административные органы немецко-фашистских захватчиков, а также разложение антисоветских военных формирований, созданных немцами из числа белоэмигрантов, предателей и загнанных в них под страхом смерти военнопленных[462]. В некоторых случаях оперативный состав военной контрразведки направлялся в крупные партизанские бригады для ограждения их от проникновения немецкой агентуры и предупреждения акций в отношении партизан со стороны оккупационных властей.

Однако к реальному решению этих задач советская военная контрразведка перешла далеко не сразу. В начальный, самый тяжелый для Красной армии период Великой Отечественной войны она еще не располагала достаточными материалами о разведывательных органах, спецшколах, формах и методах подрывной деятельности противника. Оперативный состав не имел необходимого опыта в подготовке и проведении зафронтовых контрразведывательных мероприятий, четкого представления о сущности такой работы. Недостаточно квалифицированно подбиралась и готовилась агентура. Слабо отрабатывались легенды и способы связи при выполнении заданий контрразведки. Явно недооценивался такой метод работы, как перевербовка вражеских агентов.

В силу создавшейся ситуации в 1941 — первой половине 1942 г. мероприятия военной контрразведки носили больше разведывательный, чем контрразведывательный характер и проводились в основном в интересах армейского командования. В условиях тяжелых оборонительных боев, резко меняющейся конфигурации линии фронта органы военной контрразведки, как правило, ограничивались переброской в тыл противника агентов и оперативных групп с целью разведки переднего края врага или прифронтовой полосы, а также совершения отдельных диверсионных актов[463].

В некоторых случаях оперативным составом и ротами охраны особых отделов, усиленными красноармейцами или бойцами войск НКВД, проводились налеты на прифронтовые гарнизоны противника с целью их уничтожения, захвата пленных и предателей, а также важных документов.

С образованием в апреле 1943 г. Главного управления контрразведки (ГУКР) «Смерш» НКО СССР полномочиями по ведению «контрразведывательной работы на стороне противника в целях выявления каналов проникновения его агентуры в части и учреждения Красной армии» был наделен 4-й отдел Управления со штатной численностью 25 человек[464]. Во главе отдела с апреля 1943 по февраль 1944 г. находился Петр Петрович Тимофеев, а с февраля 1944 г. и до самого конца войны — генерал-майор Георгий Валентинович Утехин. Четвертый отдел состоял из двух отделений. Одно из них координировало и вело подготовку агентуры для действий за линией фронта, второе концентрировало и обрабатывало материалы о деятельности органов и школ разведки противника, их личном составе.

Органы военной контрразведки на всем протяжении войны постоянно совершенствовали тактику проведения дезинформации, стремились максимально использовать имеющиеся силы и средства для борьбы с врагом.

Органы военной контрразведки перестроили свою работу в соответствии с требованиями политической и оперативной обстановки, выработали новые формы и методы борьбы со шпионско-диверсионной и иной подрывной деятельностью противника в войсках Красной армии. Их противодействие фашистской разведке становилось все более и более ощутимым. В полосе фронтов была создана стройная система борьбы со шпионами, диверсанта ми и террористами.

Важной предпосылкой правильной организации контрразведывательной работы в Красной армии явилось всестороннее знание разведывательных органов и школ противника, сильных и слабых сторон их деятельности, наиболее уязвимых мест. Опыт первого, особенно начального, периода Великой Отечественной войны показал, что руководящий и оперативный состав органов военной контрразведки такими данными о вражеской разведке не располагал. Потребовалось время и мобилизация сил и средств, для того чтобы собрать эти сведения, проанализировать и использовать в своей работе.

Генерал-майор Г.В. Утехин

Успех органов военной контрразведки по выявлению, предупреждению и пресечению шпионско-диверсионной и иной подрывной деятельности вражеской агентуры в войсках обеспечивался эффективной и целеустремленной агентурной работой. В Красной армии был создан и активно использовался надежный агентурный аппарат.

Деятельность фронтовых органов военной контрразведки показала, что самой эффективной формой борьбы с фашистской разведкой являлся оперативный розыск. Четкая организация розыска шпионов, диверсантов и террористов была выработана не сразу, а по мере накопления органами военной контрразведки опыта борьбы с противником.

Эффективным методом агентурно-оперативной деятельности органов военной контрразведки являлась дезинформация. Действуя в тесном контакте с органами военного управления, особенно с Генеральным штабом Красной армии, военная контрразведка проводила успешные операции по дезинформации фашистского командования и его разведывательных органов.

А.Ю. Попов

Деятельность органов госбезопасности в тылу страны и на освобожденной от оккупантов территории

Сложную и напряженную работу органы государственной безопасности вели в советском тылу. Их деятельность проводилась в следующих основных направлениях: выявление и розыск вражеских агентов и террористов, забрасываемых фашистской разведкой в тыловые районы СССР; борьба с парашютными десантами и диверсантами противника; ликвидация разведывательно-диверсионных групп противника; ограждение важных военных и промышленных объектов железнодорожного транспорта, узлов и линий связи от подрывных действий шпионов, диверсантов и других враждебных элементов; обеспечение сохранности государственной и военной тайны.

Контрразведывательную работу в тылу страны вели оперативные подразделения центрального аппарата НКВД-НКГБ СССР, территориальные и транспортные органы государственной безопасности, органы военной контрразведки военных округов.

Программой их деятельности явилась директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей». В соответствии с этой директивой территориальные и транспортные органы госбезопасности, особые отделы военных округов с началом войны провели ряд организационных мероприятий, основная цель которых заключалась в том, чтобы приспособить их деятельность к условиям военного времени, выработать новые, более эффективные меры борьбы с подрывной деятельностью разведки фашистской Германии[465].

Газета «Правда» 13 июля 1941 г..

Однако в тот период органы государственной безопасности испытывали острую нужду в кадрах. Многие молодые сотрудники не имели достаточных профессиональных знаний и опыта работы. С большими трудностями встретился руководящий и оперативный состав прифронтовых республик и областей, особенно западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтийских советских республик, где немецко-фашистская разведка проводила наиболее активную шпионско-диверсионную, террористическую и иную подрывную деятельность. Не располагая достаточными данными об органах фашистской разведки, формах и методах их подрывных действий, контрразведывательные аппараты прифронтовых республик и областей не смогли первое время организовать эффективное противодействие разведке противника.

Отрицательно сказалось отсутствие должного взаимодействия между территориальными органами и особыми отделами НКВД. В директиве НКВД СССР № 239 от 13 сентября 1941 г. «Об улучшении взаимодействия в агентурно-оперативной работе особых отделов и местных территориальных органов НКВД» отмечалось, что «некоторые руководящие работники особых отделов, не понимая общности задач органов НКВД в борьбе с контрреволюцией, держатся в стороне от территориальных органов, не увязывают с ними свою работу и не пользуются их помощью там, где она требуется по условиям работы»[466].

В связи с этим особым отделам было предложено устанавливать деловой контакт с территориальными органами НКВД, увязывать с ними отдельные организационные вопросы, регулярно обмениваться информацией, оказывать взаимопомощь в проведении агентурно-оперативных мероприятий[467].

ВКП(б) и советское правительство приняли срочные меры по укреплению органов государственной безопасности кадрами, повышению их идейно-политического и профессионального уровня. Расширялась сеть учебных заведений по подготовке и переподготовке чекистских кадров. В марте 1942 г. были организованы Московская и Бакинская межкраевые школы и филиал Высшей школы НКВД СССР. Общая численность слушателей чекистских школ увеличилась с 2000 до 3600 человек[468]. Была перестроена применительно к условиям военного времени работа Высшей школы, организованы курсы подготовки и переподготовки руководящего и оперативного состава и т. д.

В результате этих мер значительно повысились эффективность и качество контрразведывательной работы в тылу страны, усилилось взаимодействие между органами госбезопасности, внутренних дел и военной контрразведки.

В годы войны органы госбезопасности и внутренних дел неоднократно составляли единые планы агентурно-оперативных мероприятий, в которых предусматривали сосредоточение основных сил и средств на выявлении, предупреждении и пресечении шпионской, диверсионной и террористической деятельности разведки фашистской Германии.

НКВД-НКГБ СССР, территориальные и транспортные органы госбезопасности, особые отделы военных округов согласовывали свои действия по борьбе с разведывательно-диверсионными группами, диверсантами и террористами противника.

С первых дней Великой Отечественной войны органы государственной безопасности вели решительную борьбу с парашютными десантами и диверсантами, забрасываемыми фашистским командованием и его разведывательными органами в советский тыл для дезорганизации работы промышленности, транспорта и связи.

Совет Народных Комиссаров СССР принял постановление от 24 июня 1941 г. «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе»[469]. На основании данного постановления для организации борьбы с парашютными десантами и диверсантами противника в НКВД СССР был образован штаб, а в НКВД Украинской, Белорусской, Грузинской, Карело-Финской, Молдавской, Литовской, Латвийской и Эстонской союзных республик, в УНКВД по Краснодарскому краю, Ленинградской, Калининской, Мурманской и Ростовской областей — оперативные группы.

При городских, районных и уездных отделах — отделениях НКВД создавались истребительные батальоны численностью 100–200 человек, которые комплектовались из числа проверенных, смелых, самоотверженных коммунистов, комсомольцев, советских активистов, способных владеть оружием.

Бойцы истребительных батальонов несли охрану промышленных сооружений, узлов и линий связи, железнодорожных коммуникаций, электростанций и других объектов.

В своей работе бойцы и командиры истребительных батальонов опирались на население, партийные и комсомольские организации. Командирам истребительных батальонов, в качестве которых выступали оперативные работники органов государственной безопасности и милиции, предоставлялось право широко использовать агентурно-осведомительную сеть НКВД и НКГБ, а также создавать на промышленных предприятиях, в колхозах и совхозах так называемые группы содействия. Группы содействия, состоявшие из партийно-комсомольских и советских активистов, информировали командование истребительных батальонов о появлении в районе парашютных десантов и диверсантов противника. Для их обнаружения привлекались пастухи, лесники, путевые обходчики, ремонтные рабочие и другие лица.

В случае выброски парашютных десантов и диверсантов противника командиры истребительных батальонов ставили об этом в известность командование воинских частей и в дальнейшем действовали совместно с подразделениями Красной армии.

Работа по формированию истребительных батальонов проводилась под непосредственным руководством органов госбезопасности СССР. Для выполнения оперативных заданий по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в Москве и ее окрестностях в центральном аппарате НКГБ СССР был сформирован специальный оперативный отряд общей численностью 216 человек. В него входили сотрудники, хорошо владевшие оружием. Отряд дислоцировался в здании Высшей школы НКГБ.

Истребительные батальоны в годы войны действовали весьма успешно. С их помощью в 1942 г. на территории Азербайджанской и Грузинской ССР, Московской, Воронежской, Калининской, Вологодской и Ярославской областей было задержано свыше 400 шпионов и диверсантов противника. На территории Москвы и Московской области осенью и зимой 1941 г. было захвачено свыше 200 агентов разведки противника и 23 парашютиста.

Основной формой оперативной деятельности органов государственной безопасности в советском тылу в годы войны являлся оперативный розыск агентов противника. При организации оперативного розыска органы госбезопасности руководствовались правовыми актами высших органов государственной власти и управления, в частности совместными постановлениями СНК СССР и ЦК ВКП(б), постановлениями Государственного Комитета Обороны. Оперативный розыск регламентировался приказами, инструкциями и указаниями НКВД-НКГБ СССР, ГУКР «Смерш» НКО и УКР «Смерш» НКМФ СССР.

В годы войны был издан ряд нормативных актов, регулировавших эту важную форму оперативной деятельности органов государственной безопасности. К их числу относятся указания НКВД СССР от 26 августа 1941 г. «Об организации противодиверсионной работы на предприятиях оборонной промышленности», от 18 марта 1942 г. «О сосредоточении борьбы с забрасываемыми на нашу территорию диверсантами в КРУ НКВД СССР и КРО НКВД-УНКВД», от 1 мая 1942 г. «Об улучшении агентурно-оперативной работы транспортных органов НКВД», от 14 мая 1942 г. «Об улучшении агентурно-оперативной работы особых отделов и отделений НКВД морских и речных бассейнов», от 21 мая 1942 г. «Об улучшении агентурно-оперативной работы особых отделов железнодорожных войск»; указания НКГБ СССР от 14 июня 1943 г. «О передаче органам “Смерш” задержанных вражеских парашютистов», от 22 июня 1943 г. «Об усилении агентурно-оперативной работы по розыску», от 22 декабря 1943 г. «О розыске вражеских разведчиков, заброшенных в советский тыл»; указание 3-го Управления НКГБ СССР от 8 июля 1943 г. «Об организации агентурных квартир-ловушек в населенных пунктах, расположенных у ж. д. узлов»; приказ НКВД СССР и НКГБ СССР от 19 июля 1943 г. «Об усилении борьбы с агентурой противника, забрасываемой в наш тыл»; ориентировка 3-го Управления НКГБ СССР от 21 октября 1943 г. «Об усилении диверсионной и шпионской активности вражеской разведки»; приказ ГУКР «Смерш» НКО СССР от 14 января 1944 г. «О недочетах в агентурно-оперативной и следственной работе органов “Смерш” военных округов и гарнизонов» и др.[470]

В нормативных актах определялись меры по использованию осведомительного аппарата и радиоконтрразведывательной службы в розыске шпионов и диверсантов на объектах оборонной промышленности и транспорта, порядок организации и деятельности оперативно-розыскных групп, взаимодействие органов госбезопасности, милиции и войсковых подразделений Красной армии и внутренних войск НКВД в процессе розыска и захвата вражеских агентов и т. д.

Систему розыскных мероприятий составляли такие мероприятия, как наблюдение за родственниками и близкими связями объявленных в розыск агентов разведки противника; разработка лиц, находившихся в плену или на оккупированной территории; агентурная работа в местах скопления и оседания подозрительных лиц; паспортный режим; прочесывание лесных массивов; проверка документов у граждан на вокзалах, рынках, в гостиницах и в других местах; использование агентов-опознавателей; проверка и фильтрация подозрительных лиц и т. д.

Система розыска вражеских агентов включала в себя комплексное использование сил и средств чекистских органов. При получении данных о выброске противником разведывательно-диверсионных групп и агентов органы государственной безопасности создавали оперативно-розыскные группы, которые вели их розыск в местах возможной выброски, на маршрутах движения и в районах оседания, выставляли специальные агентурные заслоны и секреты на оборонных объектах и на железнодорожных магистралях, организовывали непрерывное патрулирование в населенных пунктах, на шоссейных и железных дорогах и в других местах возможного появления разыскиваемых.

В розыске шпионских групп и отдельных агентов вражеской разведки активно участвовали сотрудники радиоконтрразведывательной службы. Они вели постоянное наблюдение за эфиром с целью выявления нелегально работающих радиостанций, входили в состав оперативно-розыскных групп.

Для розыска агентов разведки противника в тыловых районах СССР создавался осведомительный аппарат, проводились необходимые мероприятия на предприятиях оборонной промышленности, в научно-исследовательских институтах, на узлах телеграфной, телефонной и радиосвязи, в морских и речных портах, на важнейших транспортных и других объектах, представлявших интерес для вражеских разведывательных органов. В розыске использовались истребительные батальоны, внутренние войска и подразделения Красной армии.

В годы Великой Отечественной войны были разысканы многие шпионы, диверсанты и террористы, захвачены или ликвидированы разведывательно-диверсионные группы немецко-фашистской разведки на Урале, в республиках Закавказья и Средней Азии, в Калмыцкой АССР, в Вологодской, Ивановской, Калининской, Куйбышевской, Пермской, Ярославской и других областях[471].

Так, с января по ноябрь 1942 г. территориальные органы госбезопасности Северного Кавказа разоблачили около 170 вражеских агентов. На сталинградском направлении за сентябрь — декабрь 1941 и первую половину 1942 г. органы госбезопасности пресекли подрывную деятельность свыше 200 вражеских агентов[472].

По состоянию на 1 ноября 1942 г. на территории Грузии было захвачено 18 фашистских разведывательно-диверсионных групп (91 агент), Азербайджана — 6 групп (27 агентов), Дагестана — 7 групп (18 агентов)[473].

В сентябре — ноябре 1942 г. на территории Сталинградской, Саратовской и Калининской областей было задержано свыше 100 агентов-диверсантов. В марте 1942 г. в Вологодской, Ивановской, Калининской, Куйбышевской и Ярославской областях с помощью местных жителей было задержано пять шпионско-диверсионных групп противника общей численностью 22 человека[474].

В конце 1942 г. органы госбезопасности ликвидировали фашистскую диверсионную группу из шести человек, переброшенную противником в советский тыл для совершения диверсий на высоковольтной линии Углич — Москва и некоторых военных заводах Московской области. В этом же году в Сталинграде чекисты захватили группу вражеских агентов, имевших задание совершать диверсии на важных оборонных предприятиях города.

Органы госбезопасности Узбекской ОСР провели успешную операцию по захвату большой группы агентов-диверсантов, засланных на территорию республики с диверсионными заданиями.

Шесть групп фашистских агентов, переброшенных в Казахстан воздушным путем с разведывательными и диверсионными целями, были захвачены органами госбезопасности Казахской ССР. Чекисты Туркменской ССР, Таджикской ССР, Киргизской ССР проводили активные мероприятия по выявлению и захвату агентов немецко-фашистской разведки, которые перебрасывались на советскую территорию из Ирана и Афганистана для шпионажа и диверсии, инспирирования бандитско-повстанческих выступлений, распространения различных провокационных слухов. Органы госбезопасности Туркменской ССР обезвредили около 100 фашистских агентов, переброшенных через линию фронта, сорвали попытки врага разрушить железнодорожный мост через Амударью, поджечь нефтебазы.

Когда фашистские войска наступали на Кавказ, органы государственной безопасности Азербайджана, Армении и Грузии возглавили борьбу против парашютных десантов и разведывательно-диверсионных групп противника в прифронтовой полосе. Сотрудники органов госбезопасности Грузинской ССР уничтожили четыре группы вражеских агентов общей численностью 19 человек, захватили большое количество шпионской техники, снаряжения, оружия и боеприпасов. Совместно с партийными и советскими органами, военным командованием чекисты Азербайджана ограждали нефтяные промыслы Баку от проникновения туда фашистских диверсантов[475].

В конце 1942 г. потерпела провал диверсионная операция противника под условным наименованием «Волжский вал». С помощью партийных и советских органов, военного командования, трудящихся областей органы государственной безопасности выявили и ликвидировали вражеских диверсантов, участвовавших в операции.

В начале 1943 г. чекисты Урала обезвредили 100 диверсантов. Транспортные органы госбезопасности Кировской и Ярославской железных дорог ликвидировали 60 диверсантов, Северной железной дороги — две диверсионные группы общей численностью свыше 100 человек. Попытки фашистских диверсантов совершить диверсионные акты на железной дороге Красноводск — Ташкент и на Чирчикском комбинате, вывести из строя Северо-Печорскую железную дорогу, сорвать перевозки угля и нефти из Воркуты и Ухты не увенчались успехом[476].

Из 19 агентурных групп (115 агентов), заброшенных «Цеппелином» в советский тыл в 1943 г., 15 были ликвидированы раньше, чем приступили к выполнению заданий. Участники остальных групп были захвачены чекистами спустя некоторое время или сами явились в органы госбезопасности с повинной[477].

В 1943 г. по заданию Г. Гиммлера готовилась диверсионно-разведывательная группа «Ульм» численностью 50 человек для заброски в район Урала. В июне 1944 г. семь диверсантов из этой группы были сброшены с самолета на территорию Коми-Пермяцкого национального округа. Один диверсант при приземлении разбился, остальные шесть в страхе перед неминуемым возмездием не рискнули выйти из тайги. Вскоре главарь диверсантов и радист застрелились, один диверсант умер от истощения, остальные задержаны работниками органов госбезопасности[478].

За время Великой Отечественной войны органами государственной безопасности в тыловых районах страны выявлено и разоблачено 1852 вражеских агента, из них 554 агента-парашютиста, входивших в состав 172 диверсионных групп, 663 агента — в состав 242 разведывательных групп, 302 агента — в состав 35 разведывательно-диверсионных групп, 109 агентов-диверсантов и 224 агента-разведчика. 681 вражеский агент явился с повинной в органы госбезопасности, 127 были убиты при задержании. У задержанных агентов-парашютистов захвачено 376 коротковолновых радиостанций[479].

Говоря о работе органов государственной безопасности СССР, бывший начальник отдела абвер-3 генерал-лейтенант Ф. Бентивеньи на допросе 28 мая 1945 г. показал: «Исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным врагом… По данным, которыми располагал абвер, почти ни один заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избежал контроля со стороны советских органов и в основной массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась обратно, то зачастую была снабжена дезинформационным материалом»[480].

В общей системе мер органов государственной безопасности в тылу страны важное место занимали радиоигры с вражескими разведывательными центрами. С помощью радиоигр противнику передавалась ложная информация по политическим, военным и разведывательным вопросам, выявлялись его планы и замыслы по проведению шпионско-диверсионной, террористической и иной подрывной деятельности в тыловых районах СССР, захватывались или ликвидировались разведывательно-диверсионные группы и агенты, заброшенные на советскую территорию.

Радиоигры, проводившиеся органами госбезопасности в тыловых районах, значительно отличались от радиоигр, проводившихся органами военной контрразведки на фронте. Отличие состояло в следующем:

◄ во-первых, радиус действий игр в тылу страны был значительно шире, чем на фронте. Радиоигры, как правило, велись более продолжительное время;

◄ во-вторых, с помощью радиоигр, проводившихся в тылу страны, решались вопросы не только военного, но и политического и экономического характера;

◄ в-третьих, органы госбезопасности в тылу страны располагали более благоприятными возможностями для ведения игр, чем военная контрразведка в боевой обстановке. В их распоряжении был весь арсенал оперативных и оперативно-технических средств, они могли лучше маневрировать этими средствами в соответствии со складывающейся военно-политической и оперативной обстановкой, быстрее вносить необходимые коррективы при передаче противнику дезинформационных материалов;

◄ в-четвертых, радиоигры в тылу СССР проводились централизованно, подчинялись единому замыслу.

С мая по август 1942 г. по утвержденному Ставкой Верховного Главнокомандования плану дезинформационных мероприятий фашистскому командованию и его разведывательным органам систематически передавалась ложная информация о дислокации наших войск, о резервах Ставки, о работе железнодорожного транспорта и объектов оборонной промышленности, по другим вопросам, интересовавшим противника. В январе 1943 г. было передано, что в Горьком якобы формируется резервная армия, что в северных портах СССР выгружено 1300 самолетов и 2000 танков, которые отправлены в Вологду, что на Карельский фронт прибыло 78 эшелонов с войсками и боевой техникой. Эти сведения передавались через радиостанции, на которых работали перевербованные органами госбезопасности агенты фашистской разведки в Москве, Вологде, Ярославле и других городах[481].

Органы госбезопасности сообщали вражеской разведке подставные адреса, где якобы могут найти укрытие агенты противника. В течение 1941 и 1942 гг. по этим адресам прибыли и были захвачены 22 агента-связника.

В октябре 1942 г. на территории Тамбовской области органы государственной безопасности задержали группу фашистских агентов из трех человек во главе с Красновым. По заданию фашистской разведки группа должна была совершать диверсии на железнодорожных магистралях, на складах, базах и других военных объектах, а также собирать шпионскую информацию о советских войсках, вести профашистскую агитацию среди местного населения. Подробно рассказав о подготовке и целях заброски в советский тыл, Краснов и другие участники группы просили дать им возможность искупить свою вину перед Родиной. Чекисты решили начать радиоигру с фашистским разведывательным органом, направившим этих агентов, однако из-за неисправности рации установить связь с вражеским разведцентром не удалось. Тогда было принято решение направить руководителя группы Краснова за линию фронта для получения новой рации. В соответствии с легендой Краснов перешел линию фронта, явился в разведывательный орган и рассказал о том, какие «возможности» открываются перед группой в плане совершения диверсий, проведения шпионажа и другой враждебной деятельности в Тамбове и области. Гитлеровцы поверили Краснову, снабдили его новой радиостанцией и перебросили в наш тыл. Вместе с ним прибыли еще два агента, которые с помощью Краснова были задержаны. По рации органы госбезопасности передавали фашистской разведке различные дезинформационные сведения. Противник верил «своим» агентам. Игра продолжалась до окончания Великой Отечественной войны[482].

По радиоигре «Туман», проводившейся НКГБ СССР с сентября 1944 г. до окончания Великой Отечественной войны, «Цеппелину» передавалась ложная информация о работе двух его агентов-террористов, заброшенных в районы Москвы для совершения террористических актов над видными деятелями Коммунистической партии и Советского государства[483].

В ходе радиоигр с противником органы государственной безопасности захватывали большое количество оружия, боеприпасов, крупные суммы советских денег.

В целях пресечения попыток разведки фашистской Германии создать в советском тылу глубоко законспирированные резидентуры органы государственной безопасности вели радиоигры из Москвы, Горького, Калинина, Свердловска, Челябинска, Казани, Новосибирска, Перми, Уральска, с территории Украины, Белоруссии, Прибалтики и других мест Советского Союза.

Кроме радиоигр, органы государственной безопасности в годы войны проводили оперативные игры с вражескими разведывательными центрами. Оперативные игры представляли систему согласованных и взаимосвязанных по цели, времени и месту агентурно-оперативных, войсковых и других мероприятий, объединенных единым замыслом и направленных на введение в заблуждение противника с целью его подрыва или ослабления.

По целям, масштабам, используемым силам и средствам оперативные игры, по существу, являлись крупными контрразведывательными операциями, в процессе которых решались задачи стратегического и тактического характера.

Наиболее крупной оперативной игрой, проведенной органами государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны, явилась оперативная игра «Монастырь» — «Курьеры» — «Березино»[484]. Она велась с конца 1941 г. до окончания войны. В ходе игры легендировалось создание и «активная» деятельность монархической организации в Москве, широко использовались оперативные работники, агенты советской контрразведки, захваченные и перевербованные вражеские агенты, подразделения войск НКВД. К концу игры в ней участвовало 32 сотрудника НКГБ СССР и 255 военнослужащих войск НКВД.

На заключительном этапе оперативной игры «Березино» фашистская разведка забросила в советский тыл 25 разведчиков, 13 радиостанций, много оружия, боеприпасов, обмундирования и снаряжения, продовольствия и различного имущества. У разведчиков противника было изъято свыше двух миллионов рублей советских денег.

С помощью оперативной игры органы государственной безопасности своевременно выявили планы фашистского командования и его разведывательных органов, парализовали их подрывную деятельность на советской территории, дезинформировали противника по вопросам политического, военного и разведывательного характера, в том числе о резервах Ставки Верховного Главнокомандования, о работе важнейших объектов оборонной промышленности и железнодорожного транспорта, о воинских перевозках, об обстановке в тылу и т. д.

С мая по август 1944 г. органы госбезопасности провели оперативную игру «Арийцы», в результате которой была сорвана планировавшаяся противником крупная операция по выброске на территорию Калмыцкой АССР кавалерийского корпуса[485].

Успех в борьбе с подрывной деятельностью разведки фашистской Германии в тыловых районах Советского Союза во многом предопределялся степенью мобилизационной готовности подразделений центрального аппарата НКВД-НКТБ СССР, ГУКР «Смерш» НКО, особых отделов — управлений военной контрразведки «Смерш» военных округов, территориальных и транспортных органов госбезопасности.

С помощью системы мер борьбы с фашистской разведкой в тылу страны, радио- и оперативных игр с противником, активных розыскных, дезинформационных и других оперативных мероприятий органы государственной безопасности в основном своевременно выявляли, предупреждали и пресекали шпионско-диверсионную, террористическую и иную подрывную деятельность фашистских агентов, надежно защищали важные объекты оборонной промышленности и железнодорожного транспорта, перекрывали каналы проникновения шпионов, диверсантов и террористов.

Были сорваны все попытки фашистских разведывательных органов подорвать или ослабить военно-экономический и морально-политический потенциал СССР.

Было бы неправильно не сказать о работе органов госбезопасности СССР на освобожденной от противника советской территории. Оперативная обстановка во многих ранее оккупированных районах Советского Союза была сложной. Эти районы были засорены вражескими элементами. В западных областях Украины, Белоруссии и на территории Прибалтийских советских республик действовали буржуазно-националистическое подполье и бандитские формирования. На освобожденную территорию забрасывались агенты противника.

На освобожденной советской территории практически заново создавались подразделения органов госбезопасности. Не хватало опытных руководящих и оперативных работников. Требовались большие усилия для создания агентурно-осведомительного аппарата, его обучения и воспитания.

Органы госбезопасности в тот период располагали ограниченными оперативно-техническими возможностями, испытывали острую нехватку технических специалистов.

Однако, несмотря на объективные трудности, органы государственной безопасности осуществляли активные мероприятия по локализации враждебной деятельности фашистских разведывательных органов на освобожденной от врага территории.

9 января 1942 г. в составе 2-го Управления НКВД СССР было создано специальное отделение, на которое возлагалась задача организации на освобожденной территории работы по выявлению и аресту агентов, террористов и диверсантов фашистской разведки, предателей, провокаторов и других немецких пособников; ликвидации вражеских разведывательных резидентур, явочных квартир и пунктов, изъятию радиостанций, складов оружия, взрывчатых веществ; выявлению каналов заброски агентов разведки противника на территорию СССР, перевербовке отдельных фашистских агентов, связников, содержателей явочных квартир и пунктов; учету всех выявленных агентов, предателей и изменников родины[486].

В общей системе мер большое место занимали розыск и захват агентов противника. Органы государственной безопасности проводили поисковые операции, для чего создавали в районах возможного нахождения шпионов и диверсантов специальные оперативно-чекистские группы. Они действовали главным образом в населенных пунктах, в которых ранее находились разведывательно-диверсионные органы и школы фашистской разведки.

Органы государственной безопасности совместно с армейскими подразделениями организовывали прочесывание лесных массивов, патрулирование в населенных пунктах, на железнодорожных и водных магистралях, шоссейных и проселочных дорогах; создавали заслоны и секреты на путях возможного передвижения агентов противника.

Большое внимание уделялось приобретению специальной розыскной агентуры в населенных пунктах, расположенных вблизи коммуникаций Красной армии. В качестве агентов вербовались лесники, путевые обходчики, сторожа, пастухи, объездчики и другие лица, хорошо знавшие местные условия.

Активную работу по розыску вели транспортные органы госбезопасности. Характерно, что методы их деятельности менялись в зависимости от оперативной обстановки. Сразу после освобождения от противника участков железных дорог органы госбезопасности, основываясь на заявлениях граждан, на захваченных трофейных документах, сравнительно быстро выявляли и изолировали вражеских агентов. Однако по истечении определенного времени работа осложнялась. Агенты противника уходили в глубокое подполье, умело маскировались под «друзей» советской власти, приобретали документы на вымышленные фамилии. Для выявления и разоблачения таких агентов требовалось время. Надо было создавать квалифицированный осведомительный аппарат, расставлять агентов и осведомителей в местах, наиболее уязвимых в диверсионном отношении (дело, водокачки, мосты, путепроводы и т. д.), умело сочетать агентурную работу с противодиверсионными мероприятиями и физической охраной путей и сооружений железнодорожного транспорта.

Для розыска вражеских парашютистов, забрасывавшихся на освобожденную территорию со шпионскими и диверсионными заданиями, устанавливалось круглосуточное наблюдение за воздухом. К наблюдению привлекались партийные, советские и комсомольские работники, бойцы истребительных батальонов, ночные сторожа, железнодорожные служащие и другие лица, работавшие в ночное время. Поддерживалась тесная связь с командованием противовоздушной обороны и ее постами ВНОС[487].

При получении данных о выброске вражеских парашютистов принимались немедленные меры к их задержанию. В места выброски направлялись оперативно-поисковые группы.

В борьбе с подрывной деятельностью противника большое место занимали мероприятия по выявлению и разработке бывших содержателей конспиративных и явочных квартир фашистских разведывательных органов.

Органы государственной безопасности располагали материалами о том, что фашистская разведка создала на оккупированной территории широкую сеть конспиративных и явочных квартир. В качестве жителей таких квартир использовались владельцы ресторанов, кафе, ателье мод, магазинов, парикмахерских, а также торговцы, врачи, родственники белоэмигрантов и т. д.

Все выявленные хозяева конспиративных и явочных квартир фашистской разведки брались на оперативный учет и обеспечивались агентурным наблюдением. Отдельные лица перевербовывались органами госбезопасности и активно использовались в розыске и захвате агентов и официальных сотрудников вражеских разведывательных органов, в выявлении каналов связи забрасываемых к нам или оставленных на оседание агентов противника.

Наряду с определенными успехами в работе по выявлению и ликвидации вражеских резидентур, оставленных противником на оккупированной им советской территории, имели место и серьезные недостатки. В частности, отдельные территориальные и транспортные органы госбезопасности большое внимание уделяли массовой вербовке осведомителей, мало приобретали квалифицированных агентов, способных успешно решать стоящие задачи. Агенты и осведомители принимались в местах общего пользования или на улицах, что иногда приводило к их расшифровке. Отмеченные недостатки снижали уровень деятельности органов государственной безопасности по розыску и захвату агентов фашистской разведки.

По мере приобретения опыта организации контрразведывательной работы на освобожденной территории органы государственной безопасности проводили активные мероприятия, в результате которых добивались положительных результатов в розыске и разоблачении агентов фашистской разведки.

Весной 1943 г. в Харькове органы государственной безопасности ликвидировали фашистскую резидентуру, оставленную гитлеровской разведкой под видом подпольного «Временного военно-революционного совета». Агенты этой резидентуры были снабжены абвером фиктивными документами об их «революционной подпольной деятельности». В день освобождения Харькова от гитлеровских захватчиков они расклеили по городу приказ о том, что вся власть переходит в руки «Временного военно-революционного совета», советскому командованию они представились как руководители харьковской подпольной организации. Отдельные из них проникли в местные советские органы.

Из всех разоблаченных в годы войны агентов фашистских разведывательных органов 70 процентов составляли агенты, захваченные на освобожденной от противника территории.

А.Н. Кукарека

Истребители фашистов на подступах столицы

Практически с первых дней войны советский народ решал свою главную задачу — скорейший разгром немецко-фашистских захватчиков, вероломно вторгнувшихся 22 июня 1941 г. в нашу страну, положив начало Великой Отечественной войне, самой кровопролитной в истории человечества. Высшим руководством Советского Союза была объявлена мобилизация приписного состава к соответствующим военным комиссариатам, которые занимались укомплектовкой личным составом формировавшихся соединений и частей действующей армии.

Однако следует напомнить, что существовали категории граждан, не подлежащих мобилизации, которым также пришлось взять в руки оружие и стоять плечом к плечу с армейскими подразделениями и от которых зачастую зависело успешное проведение боевых операций и надёжная защита своих городов и населённых пунктов.

Одной из форм вооружённой борьбы трудящихся с общим врагом являлось развертывание добровольческих отрядов: дивизий народного ополчения, коммунистических и рабочих батальонов и других. Всеми этими формированиями, как правило, руководили партийные органы. Вместе с тем необходимо выделить из этих объединений вооружённые гражданские формирования, создаваемые под руководством органов государственной безопасности СССР, — истребительные полки и батальоны.

В отличие от других форм народного ополчения, истребительные подразделения создавались, вооружались, обеспечивались за счёт органов безопасности. Начальники горрайаппаратов НКВД СССР на местах проводили с ними соответствующую подготовку и осуществляли оперативное руководство их боевой деятельностью[488]. В связи с этим первыми задачами истребительных подразделений являлись прежде всего охрана тыла действующей армии от подрывной деятельности вражеской агентуры, борьба с разведывательными и диверсионными группами фашистов.

Тема деятельности истребительных батальонов из-за их отношения к органам НКВД в настоящее время остаётся в целом малоизученной, несмотря на то что многие архивные материалы и другие документальные источники рассекречены. Поэтому целью автора данной статьи является освещение сравнительно небольшого периода их деятельности, прежде всего в городе Москве и Московской области в самом начале войны.

Точкой отсчёта создания истребительных подразделений следует считать 24 июня 1941 г., когда согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) органы госбезопасности нацеливались на борьбу с диверсантами в тылу, для чего им предписывалось формирование истребительных полков и батальонов[489]. В документе также указаны территории, на которых формировались истребительные батальоны, порядок их комплектования, обеспечение вооружением и имуществом, а также подчинение органам безопасности.

Следует отметить, что поскольку истребительным батальонам приходилось решать совместно с органами безопасности оперативно-боевые задачи, содержание которых имели сведения, составляющие государственную тайну, основным критерием подбора являлась надёжность, которая, как правило, определялась принадлежностью граждан к партийному, комсомольскому и советскому активу, способному владеть оружием. Кроме того, истребительным батальонам разрешалось использование в необходимых случаях всех видов связи и транспорта, о предоставлении которых обязывались органы местного самоуправления.

В истребительных батальонах насчитывалось чаще всего от 100 до 200 человек, структурно делившихся по армейскому образцу на роты и взводы. В столичном регионе истребительные подразделения начали создаваться уже 25 июня 1941 г., согласно постановлению СНК СССР № 1757‐763сс[490].

В соответствии с приказом НКВД СССР от 25 июня 1941 г. № 00804 «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», реализовывавшем требования вышеназванного постановления, для общего руководства истребительными подразделениями был сформирован штаб НКВД СССР во главе с генерал-майором Г.А. Петровым[491]. К 30 июня 1941 г. в Москве было сформировано 25 истребительных батальонов, из расчёта одно подразделение на район столицы[492].

По мере приближения немецко-фашистских войск к Москве круг задач, поставленных высшим руководством государства и органами безопасности истребительным батальонам, постоянно расширялся. Уже 2 июля 1941 г. бойцы истребительных подразделений привлекались к выявлению и нейтрализации действий лиц, подающих в тёмное время суток световые сигналы самолётам противника. Силами сотрудников органов безопасности, милиции и «истребителей» выставлялись засады в местах вероятного появления сигнальщиков, например в скверах, на пустырях и кладбищах и т. п., а также организовывалось прочёсывание или оцепление таких территорий. Для этой цели предписывалось увеличение их численности в некоторых районах до 500 человек, освободив их от мобилизационных мероприятий и работы на предприятиях, а также наладить тесное взаимодействие с частями и подразделениями войск НКВД для оказания последним всяческого содействия.

К сентябрю 1941 г. положение на германо-советском фронте резко ухудшилось. Органы государственной безопасности приступили к формированию партизанских отрядов и самостоятельно действующих мелких специальных групп (по 6–10 человек) для совершения диверсий на территории противника. С этой целью в Коломенском районе Московской области была открыта специальная школа НКВД для подрывников, основными слушателями которой являлись бойцы истребительных батальонов.

Вместе с этим школа готовила специалистов из числа «истребителей» по правилам обращения с минами и боеприпасами как отечественного производства, так и вражескими, в том числе не разорвавшимися на территории города. Известны факты, когда партизаны Подмосковья неоднократно снабжались минами немецкого производства, обезвреженными выпускниками школы.

Полученные в школе знания и навыки сыграли важную роль и в дальнейшем. Уже в первой половине 1942 г., после успешно проведённого контрнаступления наших войск под Москвой и изгнания немецко-фашистских захватчиков от столицы, силами истребительных подразделений бы собран «опасный урожай». Только в период с 15 марта по 1 июля 1942 года по 27 районам Московской области было изъято и обезврежено более 128 тыс. мин. Кроме того, более 55 тыс. было уничтожено как неизвлекаемые[493].

Необходимо ещё отметить, что бойцы истребительных батальонов, в отличие от других форм народного ополчения, имели особый приоритет в комплектовании как личного состава действующей армии, так и контингентов партизанских соединений. Это обусловливалось тем, что «истребители» прошли боевую закалку и определённую проверку органами НКВД-НКГБ, а также имели соответствующую подготовку. Это находило своё подтверждение в распоряжениях руководителей органов безопасности. Так, например, начальник УНКВД СССР по Краснодарскому краю предписывает соответствующим лицам, отвечающим за формирование партизанских отрядов и групп, использовать в первую очередь бойцов истребительных батальонов.

Неизвестный художник. 1941 г.

Любопытно, что в это же время немецкое командование характеризует партизанское движение следующим образом: «В лице русских партизан мы имеем дело с очень активным, искусным, изворотливым и решительным врагом, с которым у нас не сложилось общепринятых правил борьбы». Это показывает, что подготовленные партизанские кадры, прежде всего из числа истребительных подразделений, имели хорошую выучку и представляли собой серьёзную опасность противнику.

Впоследствии действовавшие разведывательно-диверсионные группы, сформированные на основе истребительных подразделений и обученные в спецшколе, наносили в оккупированной части Подмосковья непоправимый ущерб противнику. Их деятельность не ограничивалась только минированием автомобильных и железнодорожных магистралей. Бойцами-«истребителями», в том числе во взаимодействии с партизанами, уничтожалась живая сила и техника противника, добывалась ценная разведывательная информация.

Но борьбой с немецко-фашистскими захватчиками истребительные батальоны не ограничивались. Спектр задач, возложенных на них, постоянно расширялся. Например, истребительные батальоны и полки оказывали содействие городским и сельским властям в ликвидации пожаров. Имевшие место возгорания случались не только по причине вражеских налётов или диверсионных действий противника, но и в производственных процессах, как правило, по случаю проявления халатности. Так, на кондитерской фабрике «Марат» (ул. Малая Ордынка), выпускавшей в специальном цехе изделия, снаряжаемые детонирующими веществами, из-за нарушения технологии процесса изготовления и порядка обращения с такого рода материалами произошёл взрыв, повлёкший за собой человеческие жертвы и вывод из строя части промышленного оборудования. Кроме того, возникшее возгорание охватило склады с взрывчатыми веществами. Пожар удалось нейтрализовать благодаря подоспевшему на помощь пожарным командам истребительному батальону Москворецкого района[494].

В своей монографии, посвящённой деятельности истребительных подразделений в годы Великой Отечественной войны, С.В. Биленко приводит и такой случай, когда группа бойцов-«истребителей» и милиционеров под командованием политрука Д.И. Каракая прибыла на помощь железнодорожникам в момент пожара на станции, вызванного налётом вражеской авиации. Смелыми и решительными действиями они сумели погасить огонь, охвативший вагоны с боеприпасами. За проявленное мужество политрук Каракай был удостоен звания ордена Красной Звезды[495].

Однако линия фронта двигалась на восток, гитлеровцы рвались к Москве, Государственным Комитетом Обороны была выделена особо охраняемая территория — Московская зона обороны, состоящая из двух рубежей: главного (Подмосковного) и городского. Истребительные полки и батальоны принимали участие в боевых действиях на обоих рубежах, но большая часть их была сосредоточена в городе и находилась в резерве на случай возможного прорыва противника. Как правило, они придавались в оперативное подчинение войскам НКВД, при этом выполняя боевые задачи в равной степени с кадровыми военнослужащими.

Особенно широко использовались бойцы-«истребители» на второй оборонительной позиции городского рубежа, проходившей по Садовому кольцу.

Наряду с этим «истребителям» ставились задачи по охране общественного порядка в городе, нарушителями которого в том числе являлись и высокие руководящие лица: директора и главные инженеры заводов, фабрик и т. д. Совместно с органами безопасности было предотвращено большое количество расхищений государственного имущества и массовых беспорядков. Вот только некоторые из примеров.

16 октября 1941 г. собравшаяся у фабрики «Ударница» толпа проломила забор и пыталась расхитить склад с готовой продукцией. Силами оперативного состава НКВД и истребительного батальона ситуацию удалось нейтрализовать. 17 октября 1941 г. силами истребительного батальона и внутренних войск НКВД удалось предотвратить разграбление рабочими имущества Завода электротермического оборудования в Таганском районе Москвы.

19 октября 1941 г. в связи с определёнными причинами, в том числе возросшими паническими настроениями среди жителей Москвы, Государственным Комитетом Обороны в Москве было введено осадное положение[496]. Этот особый правовой режим предоставлял органам исполнительной власти, которыми в то время отчасти являлись и истребительные подразделения, применять стрелковое оружие по провокаторам, шпионам и прочим агентам врага, призывающих к нарушению порядка, без необходимых судебных санкций. Необходимо отметить, что, получив от высшего руководства страны такую карательную меру, по существу не подлежащую всестороннему контролю, никем из исполнителей её применения она не была использована для достижения личных целей. Всё это подтверждает высокий морально-нравственный уровень защитников столицы как из числа военнослужащих, так и среди трудящихся, участвовавших в вооружённой защите города.

Участвуя в сражениях на главном оборонительном рубеже, в том числе в контрнаступлении наших войск под Москвой, истребительные подразделения вели боевые действия наравне с воинскими частями Красной армии. Однако из-за отсутствия своего тыла их обеспечение вооружением, боеприпасами и имуществом оставалось на низком уровне. В этой связи руководством НКВД было выдвинуто предложение о необходимости передачи истребительных батальонов, находящихся в зоне фронта, в действующую армию. Сформированные и доукомплектованные до уровня общевойсковых соединений истребительные подразделения вливались в состав фронта и уже продолжали свою боевую деятельность на правах армейских частей.

О славном боевом пути таких соединений можно судить по тому, что из созданных на основе истребительных подразделений и прошедших до конца войны 26 дивизий восемь были удостоены Гвардейскими знамёнами.

В настоящее время высказываются версии, занижающие вклад истребительных подразделений в защиту столицы и в победу над немецко-фашистскими захватчиками в целом. Бытуют мнения, что вооружённое гражданское население практически всё погибло в боестолкновениях с вражескими силами на подступах к Москве и особой пользы не принесло. Однако высшее германское командование такого мнения не разделяло. Так, например, в своих указаниях рейхсфюрер Г. Гиммлер сообщал, что помимо партизан русскими созданы так называемые истребительные батальоны, специально настроенные и обученные для партизанской борьбы. Предписывалось также при проверке личности на занятой территории выявлять каждого имеющего в своём удостоверении пометку «рабочий», которого в дальнейшем отдельно содержать и допрашивать.

Несколько ранее генерал-фельдмаршал В. Кейтель (в сентябре 1941 г.) констатировал, что повсеместно вспыхнувшее повстанческое движение, централизованно подготавливаемое и руководимое из Москвы, «всё чаще в возрастающей степени представляет угрозу для немецкого руководства войной. Она пока проявляется во всеобщей неуверенности и уже привела к отвлечению сил на главные очаги восстания…»[497].

Многие незримые подвиги горожан по защите нашей столицы остаются и сегодня в общей сложности безымянными. Выполняя свою работу, в том числе с оружием в руках, поддерживая порядок в городе, оказывая всемерную помощь действующей армии, органам безопасности, да и просто обществу, бойцы истребительных батальонов и полков золотой нитью вписали свою деятельность в победу над общим врагом.

Изучение боевого опыта истребительных подразделений, а также других форм народного ополчения имеет не только познавательное значение. Научные и практические выводы позволяют извлекать полезные уроки для использования их опыта в современных условиях, в том числе при наступлении чрезвычайных ситуаций и ликвидации опасности для жизни населения и его повседневной деятельности.

А.Б. Кононов

Противодействие органов госбезопасности разведывательной деятельности союзнических военных миссий в Архангельской области в годы Великой Отечественной войны

Историография вопроса контрразведывательной работы в отношении союзнических миссий в СССР как в общесоюзном, так и в региональном масштабе до настоящего времени представлена незначительно. Опубликованные работы носят в большей степени публицистический характер и относятся к двум крайним противостоящим позициям. Согласно одной из них, союзники проводили активную, немотивированную разведывательную и даже подрывную деятельность в отношении СССР, используя тяжелейшие условия, в которые попал Советский Союз на начальном этапе Великой Отечественной войны[498]. Согласно второй точке зрения, органы госбезопасности под воздействием традиционной шпиономании, преследуемые гонкой мнимых фальсифицированных разоблачений, использовали в своих интересах присутствие союзнических миссий и иностранных моряков для преследования собственного народа и пополнения контингента лагерей ГУЛАГа[499].

Рассматриваемый вопрос является региональным компонентом пересечения двух исторических феноменов: военно-дипломатического и экономического взаимодействия стран антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны и деятельности специальных служб этих государств. Это обстоятельство в силу публицистичности и определенной направленности большинства исследований фактически не принималось авторами в расчет.

Обратимся к доступным статистическим итогам работы архангельских контрразведчиков в годы войны по англо-американской линии.

Согласно справке УМГБ по Архангельской области от 1947 г., за период Отечественной войны установлено 76 английских и 31 американский разведчик, выявлено и взято на учет 1350 советских граждан, арестовано из их числа 62 агента английской и 2 агента американской разведки[500]. В сообщении НКГБ от 4 июля 1944 г. сказано об аресте и разоблачении из числа советских граждан 41 английского шпиона и 2 американских, выявлении ряда сотрудников английской миссии, занимавшихся разведывательной деятельностью и выехавших из Советского Союза (Монд, Коттон, Соттон, Дэн, Берг и др.), выдворении из СССР 5 членов английской миссии (Риис, Гендерсон, Берд, Вайборд, Пауэлл), аресте 2716 советских граждан в процессе борьбы со шпионскими, антисоветскими и иными враждебными элементами[501].

Можно ли считать действия архангельских контрразведчиков военной поры необоснованной шпиономанией по отношению к протянувшим руку помощи союзникам по коалиции и своим гражданам, имелись ли у органов госбезопасности основания для недоверия и установления жесткого контрразведывательного режима.

Усилиями своих специальных служб о двусмысленности действий союзников на всех этапах войны высшее политическое руководство СССР было хорошо осведомлено. В первые месяцы войны речь шла об уверенности англичан в неизбежном и скором поражении СССР и вызванных такой предпосылкой разного рода соображениях, в том числе сомнениях в целесообразности предоставления Советскому Союзу помощи и идеи создания специальной миссии в Северном Иране с задачей разрушения советских нефтепромыслов на Кавказе в связи с угрозой их захвата гитлеровцами[502].

В тылу страны контрразведывательные подразделения территориальных органов и особых отделов НКВД во второй половине 1941 г., занимаясь преимущественно борьбой с разведывательно-подрывной деятельностью спецслужб фашистской Германии, обратили внимание на некоторую активизацию работы с легальных позиций английских спецслужб. 25 сентября 1941 г. 3-е Управление НКВМФ СССР направило сообщение народному комиссару ВМФ СССР Н.Г. Кузнецову о проведении разведывательной деятельности на Черноморском флоте представителями английской военно-морской миссии. Находившиеся на Черноморском флоте члены миссии Фокс и Эмброуз путем личного наблюдения и бесед с командным составом пытались подробно выяснить, какое вооружение имеется на том или другом корабле, каковы их тактические и ходовые качества и т. д.[503] В ноябре 1941 г. сходное сообщение об активизации разведывательной деятельности сотрудников английской военно-морской миссии в Архангельске, основанное на агентурных данных, направил в Москву 3-й отдел Беломорской военной флотилии. Источник сумел в имевшиеся у него 15 минут ознакомиться на борту английского тральщика «Брамбл» с секретной книгой «Кольский полуостров и Архангельск», содержащей подробное описание территории и примечание: «офицерам, пребывающим в Россию, следует уточнить и дополнить указанные в графе данные, в т. ч. о береговой и противовоздушной обороне г. Архангельска»[504].

На основании сведений о подобной разведывательной активности со стороны союзников были поставлены новые задачи как внешней разведке — «выявлять истинные планы и намерения наших союзников, особенно США и Англии, по вопросам ведения войны, отношения к СССР и проблемам послевоенного устройства»[505], так и контрразведывательным органам, в частности Директивой НКВД СССР № 41/407 «Об агентурно-оперативных мероприятиях по пресечению подрывной деятельности английской разведки на территории СССР от 20 августа 1941 г.»[506]. По отношению к УНКВД по Архангельской и Мурманской областям 3-м отделам Северного флота и Беломорской военной флотилии задачи конкретизировались в указании НКВД СССР № 41/2/218 «Об агентурно-оперативных мероприятиях по пресечению шпионской деятельности английской разведки на Севере СССР» от 27 ноября 1941 г., ставившем задачи «выявлять из числа англичан, лиц, подозрительных на шпионаж, их подозрительные связи среди командиров и рядового состава нашего флота и частей Красной армии, а также среди местного населения, принять меры к обеспечению сохранения военной тайны военнослужащими, связанными по работе с англичанами, своевременно информировать о недостатках, тормозящих ход разгрузки и транспортировки грузов, и добиваться немедленного их устранения»[507].

Анализ поступавших в распоряжение НКВД и ГКО сведений внешней разведки и территориальных органов безопасности, особенности оперативной обстановки в Архангельской области позволяет выделить ряд угрозообразующих факторов и смоделировать основные разведывательные устремления союзников, обусловленные реализуемой ими стратегией «непрямых действий», направленной на изматывание стран «оси», истощение военного и промышленного потенциала Советского Союза и затягивание открытия «второго фронта».

Получение сведений о состоянии и боеспособности Красной армии, промышленном потенциале СССР и настроениях гражданского населения. Указанные вопросы представляли интерес для разведок союзных держав на протяжении всей Второй мировой войны. В первые месяцы немецкого вторжения в СССР сведения были необходимы для решения вопроса о целесообразности поставок с учетом ожидаемого разгрома Красной армии и возможности перехода поставленных грузов Германии. К 1943 г. такая вероятность устремилась к нулю, однако актуальность разведустремлений вновь стала нарастать в связи с опасением стратегического доминирования СССР в освобожденной от фашизма Европе.

Архивные материалы хранят большое количество примеров явной или мнимой заинтересованности наших партнеров в получении подобной информации. Обратим внимание лишь на одно обстоятельство. С первых караванов и до 1944 г. камнем преткновения во взаимоотношениях союзников являлось соблюдение сроков поставок. При этом факты задержки разгрузки, загромождения причалов, низкой пропускной способности железной дороги давали основание английской и американской сторонам ставить вопрос о снижении темпов и уменьшении объемов предоставляемой помощи, что могло повлечь самые серьезные последствия для фронта. Примерами могут служить многочисленные проявления недовольства и угрозы доведения до высших инстанций предложений по сокращению числа караванов со стороны английских гражданских и военных представителей, а также попытки личного инспектирования ими хода строительства и состояния подъездных путей.

С учетом многолетнего присутствия иностранных миссий в городе и многотысячного потока иностранных моряков, проходивших через Архангельск, задача скрыть от союзников крайне бедственное положение населения, его физическое и моральное истощение, наличие у отдельных групп пораженческих настроений, иных негативных проявлений может представиться утопичной. И все же, очевидно, угроза документирования и невыгодного для СССР истолкования фактов, способных повлиять на объемы и сроки поставок, доминировала в установках контрразведки. С учетом такой логики жесткие меры по пресечению контактов с иностранцами становятся понятнее. Тем более что жизнь давала поводы усомниться в случайности усиленного завязывания иностранцами контактов с женами командиров Беломорской военной флотилии, дочерью сотрудника УНКВД, руководителями крупных предприятий и пр.

С первых месяцев войны в Архангельске стали усиленно распространяться слухи не только о возможной высадке экспедиционных войск союзников на Севере и повторной интервенции, но также об его аннексии Великобританией в счет уплаты долгов за поставки вооружения и продовольствия. Оперативные материалы свидетельствуют, что в их распространении непосредственное участие принимали руководители и сотрудники миссий, иностранные моряки. В 1944 г. по этому вопросу В.Н. Меркуловым был проинформирован И.В. Сталин[508]. УНКГБ принимало меры к пресечению опасных слухов. Вместе с тем подобные разговоры, помимо угрозы деморализации населения, могли иметь под собой определенные основания.

Инструкции Британской военно-морской миссии в СССР до ноября 1943 г. содержали упоминания о возможном поражении СССР и необходимости сделать всё, чтобы не допустить нацистов в северные советские порты, но главным образом предотвратить захват фашистами советских боевых кораблей и транспортного флота[509].

Обращает на себя внимание фраза, оброненная членом английской военной миссии в Москве вице-маршалом Д. Майлсом в августе 1941 г. при совместном перелете в Великобританию с руководителем советской военной миссии начальником Резведуправления Красной армии генералом Ф.И. Голиковым. Из записной книжки Ф.И. Голикова: «Глядя на лесные богатства нашего Севера, он жаловался на бедность Англии и говорил: “Отдать бы все это Англии”. Что тут сказалось: жадность к чужому добру или незнание собственных ресурсов? Наверное, и то, и другое»[510]. Полагаем возможным дополнить мысль Голикова — грусть по бесплодности прошлой интервенции и подсознательная уверенность британского военачальника в необходимости опередить Германию в обладании Русским Севером.

В этом контексте многочисленные факты сбора англичанами сведений об оборонном и промышленном потенциале, военных укреплениях Советского Севера, общественных настроениях приобретали для контрразведчиков совершенно определенную окраску.

Можно предположить ход мысли руководства УНКВД в ноябре 1941 г. при требованиях представителя английского штаба оставить в Архангельске в своем распоряжении дополнительное количество из поставленного вооружения (включая танки).

Кроме вопроса об аннексии Советского Севера, с 1943 г. широкое распространение получили слухи о возможном начале войны союзников с СССР. Для советского руководства, вероятно, не оставалось тайной разработка планов США[511] и Великобритании по военной конфронтации с СССР, разрабатываемых вплоть до мая 1945 г., в качестве ответа на угрозу стратегического преимущества Советского Союза в Европе. Наибольшую известность получил рассекреченный Великобританией в 1997 г. план «Немыслимое», разработанный по поручению Черчилля и предусматривавшй начало военных действий против СССР 1 июля 1945 г. с участием не только английских, американских, польских войск, но и не менее 10 немецких дивизий[512].

Для реализации спецслужбами союзников указанных разведустремлений складывались благоприятные условия как внешнего, так и внутреннего характера. К первым относится деятельность военных миссий и пребывание в советских портах тысяч моряков военного и торгового флота на переменной основе.

В начале войны Архангельск стал главным транзитным портом для важных правительственных и военных делегаций союзников. 26 июня и 4 июля на острове Ягодник под Архангельском на пути в Москву совершили посадку «летающие лодки», доставившие руководителей английской военной и экономической миссии, в том числе генерала М. Макфарлэйна, контр-адмирала Дж. Майлса, контр-адмирала Ф. Виана и др.[513] 8 июля на тех же самолетах убыла из Архангельска в Англию английская делегация и советская военная миссия во главе с генералом Ф.И. Голиковым[514].

В ходе работы прибывшей в Москву делегации над подготовкой советско-английского соглашения о совместных действиях в войне против Германии, в начале июля 1941 г., состоялся ряд встреч народных комиссаров В.М. Молотова и Н.Г. Кузнецова с британским послом С. Криппсом, на которых была сформулирована идея обмена между СССР и Великобританией военными миссиями, которым предстояло в перспективе решать все вопросы советско-британского сотрудничества в военной области[515]. Одной из форм реализации этой договоренности стало создание английской миссии в Архангельске.

Начало войны, заключение «Соглашения между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях в войне против Германии» от 12 июля 1941 г.[516], растущее значение архангельской морской и воздушной гавани внесло существенные изменения в оперативную обстановку в Архангельской области и необходимость безотлагательного внесения коррективов в организацию работы.

Между тем на первых порах ясности по этому вопросу не было. При этом архангельские контрразведчики хорошо осознавали необходимость и направления перестройки своей работы для противодействия одной из ведущих мировых разведывательных служб с учетом особенностей установления союзнических отношений с недавним идеологическим и политическим антагонистом и необходимостью избегать возможных дипломатических эксцессов.

2 августа 1941 г. в архангельском порту пришвартовался английский крейсер «Адвенчер», доставивший первый военный груз, в том числе магнитные мины и глубинные бомбы. Более 200 человек команды направились в город, где для них были подготовлены рестораны, кинотеатры, парки. В ходе вечернего футбола на стадионе «Динамо» против матросов «Адвенчура» вышла команда краснофлотцев, составленная из игроков местных команд «Водник» и «Динамо», разгромивших англичан со счетом 3:0. К началу августа 1941 г. город еще не успел погрузиться в голод, бомбардировки, бесконечные похоронки с фронта. В отчете об обеспечении визита крейсера содержится указание на теплую встречу иностранцев местными жителями и высокую оценку со стороны англичан организации их пребывания в Архангельске, в том числе в ходе проводимой разгрузки доставленных грузов. При этом архангельскими контрразведчиками был отмечен неоправданный интерес ряда английских офицеров к внутриполитической ситуации, наличию в Архангельске оборонных предприятий, отмечено контрнаблюдение со стороны отдельных англичан за своей командой. Прием «Адвенчура» стал лишь первым опытом, безусловно пригодившимся для последующего контрразведывательного обеспечения сотен иностранных пароходов.

До начала октября 1941 г. в Архангельске не было постоянного английского представительства, англичане задерживались в Архангельске на несколько дней или даже часов. В 20-х числах октября английская сторона официально уведомила командование Архангельского военного округа о скором прибытии большого числа англичан различных специальностей.

В связи с принятием решения о создании в Архангельске «английского штаба», который должен был выполнять задачи по приему кораблей английского флота, транспортов с грузами, информированию об этом командования Беломорской военной флотилии, обеспечению связи и руководства английскими военными кораблями при выполнении последними боевых задач, разработке совместно с командованием флотилии оперативных планов по использованию английских кораблей на нашем морском театре, было организовано взаимодействие УНКВД по Архангельской области с Особым отделом НКВД Архангельского военного округа и контрразведчиками Беломорской военной флотилии.

Принятые меры позволили установить, что старший морской начальник английских офицеров, капитан 2-го ранга Вайтберд является опытным английским разведчиком. К числу выявленных разведывательных интересов Вайтберда входило: изучение отдельных районов Белого моря, возможности советских подводных лодок, выявление в своем окружении «офицеров ГПУ», пропускная способность железной дороги, мощности архангельского порта, запасы топлива, горючего, леса, политические настроения жителей. Вызывали подозрения попытки сближения с представителями штаба Архангельского военного округа, Беломорской военной флотилии, организация по месту жительства салона с ежедневными выпивками и игрой в карты с участием военных и гражданских руководителей, женщин, установление жесткого контрразведывательного режима в помещении «английского штаба», вплоть до личного осмотра урн в конце рабочего дня, многочисленные «нелояльные» по отношению к СССР разговоры — о неудачах на фронте, отсутствии всякой свободы. Проведению подобной деятельности способствовало хорошее знание Вайтбердом русского языка. Совокупность признаков проводимой разведывательной деятельности позволила уже к началу ноября 1941 г. поставить вопрос о его выдворении с территории Советского Союза. Таким образом, Вайтберд стал первым из пяти выдворенных за пределы СССР членов английской военно-морской миссии в Архангельске и единственным из числа четырех ее руководителей[517].

Вайтберд убыл из Архангельска в 20-х числах ноября, после прибытия нового руководителя английской военно-морской миссии в Архангельске кэптэна Г.О. Монда, получившего в литературе наибольшую известность в этом качестве и оставившего о себе долгую память как со стороны своих многочисленных связей из числа гражданского населения, так и со стороны военных чинов и гражданских руководителей архангельских учреждений и предприятий. Монд руководил миссией с ноября 1941 по май 1944 г. При Монде численность и разведывательная активность возглавляемой им миссии достигла наибольших значений. В тот же период советско-британские отношения претерпевали серьезные испытания на прочность и порой находились на грани разрыва. При всей двусмысленности решаемых Мондом задач, вовлечении им в противоправную деятельность сотен советских и польских граждан, значителен его личный вклад в обеспечение союзнических поставок в СССР. Заслуги Монда были отмечены награждением орденом Красной Звезды «За успешное руководство делом приемки и отправки союзных конвоев с вооружением и другими грузами для Советского Союза»[518]. О Монде тепло отзывался уполномоченный ГКО СССР в Архангельске И.Д. Папанин, называя его «бесстрашным и справедливым британским офицером»[519].

При всех признанных заслугах Монда, советской контрразведкой он воспринимался в качестве руководителя английской разведки на Севере. Монд широко использовал свое личное общение с командованием Беломорской военной флотилии для получения сведений о состоянии северного морского и воздушного флота. Пользуясь беспечностью командования, он получал из штаба совершенно секретные документы, выезжая с офицерами флотилии в укрепленные районы, их фотографировал и собирал подробные данные о минных полях, аэродромах и т. д. Используя личные связи своей архангельской сожительницы, завязывал связи с интеллигенцией города, через которую пытался выяснить отношение населения к англичанам, политические настроения в их среде и отношение к советской власти. Выявлены факты ведения Мондом антисоветских разговоров с местными жителями, вплоть до указания на необходимость второй русской революции. Выдавая себя польским консулом, Монд устанавливал широкие связи с польскими гражданами, проживающими в Архангельской и Кировской областях, которых использовал для сбора сведений об общественно-политической ситуации в регионе.

В мае 1944 г. Монда на посту главы английского военно-морского штаба сменил Уокер, 1894 г. р., уроженец Лондона, прибывший в СССР 1 марта 1944 г. Уокер продолжил работу по дальнейшему расширению и углублению связей между английскими военнослужащими и советскими гражданами. В миссии и непосредственно на квартире Уокера проходили вечера с приглашением военнослужащих Беломорской военной флотилии с семьями, профессоров, врачей и ответственных работников. Здесь же присутствовали установленные сотрудники «Интелледженс Сервис» из состава миссии, хорошо владевшие русским языком. В ходе бесед советские граждане в завуалированной форме опрашивались по вопросам хозяйственной и политической жизни страны.

Численность британской военно-морской миссии в Архангельске в период войны претерпевала изменения и зависела не столько от интенсивности поставок, сколько от успешности предпринимаемых советской стороной мер по противодействию постоянному стремлению англичан в ее максимальном численном увеличении. Эффективность принимаемых мер, в свою очередь, в большей степени была связана с укреплением военно-политических позиций СССР и его способностью твердо отстаивать свои интересы.

По состоянию на 25 декабря 1941 г. численность постоянно проживающих в Архангельске англичан достигла 238 человек. Численность американской миссии составляла 10 офицеров. На 7 сентября 1942 г. численность английской и американской миссий в Архангельске составила, соответственно, 179 и 4 человека. На 1 августа 1944 г. почти полностью обновленный в течение 1944 г. состав иностранных миссий состоял из 71 человека, из них представителей английской военно-морской миссии — 67 человек и американской — 4 человека. По данным на 26 октября 1944 г. численность иностранных миссий в Архангельске и Молотовске составляла: английской — 27 офицеров и 34 рядовых, американскаой — 7 офицеров.

Особенность кадровой политики англичан заключалась в частой смене личного состава своего представительства, что позволило довести общее число прошедших через него сотрудников к октябрю 1944 г. до более чем 500 человек и в определенной степени затрудняло работу советской контрразведки.

Значительно большая, по сравнению с американской, численность английского военно-морского штаба объясняется возложением на английскую сторону ответственности за организацию перевозок в СССР. При этом американская миссия, несмотря на свою малочисленность, также находилась в постоянном поле зрения архангельских контрразведчиков.

С октября 1941 по январь 1945 г. руководил миссией капитан С.Б. Франкель, уроженец США, выпускник военно-морской академии. В СССР прибыл в октябре 1941 г. на должность помощника военно-морского атташе США, возглавляя американские представительства в Мурманске и Архангельске. При этом, несмотря на то что постоянным местом аккредитации Франкеля являлся г. Архангельск, значительную, если не основную, часть своего времени он проводил в городах Мурманске и Полярном, где располагался штаб Северного флота. Постоянным представителем миссии в Архангельске являлся старший лейтенант Харшо Джон Харрисон, прибывший в СССР в сентябре 1942 г. на должность помощника военно-морского атташе США.

Принадлежность Франкеля и его сотрудников к американской разведке — Службе морской разведки департамента ВМФ США — подтверждалась, в частности, данными о подготовке и направлении им в Вашингтон подробного доклада об архангельском порте, содержащем полное его описание: расположение; глубина, приливы и отливы; разгрузочная и погрузочная мощности; железнодорожная связь; органы управления, руководящие работники и рабочая сила; бункеровка и снабжение жидким топливом; запасы продовольствия; способность к восстановлению и возможность дальнейшего развития; ледовые условия и ледокольные средства; лоцманская служба; наличие доков и возможности судоремонта. Сбор таких сведений имел явно разведывательный характер, так как проводка иностранных судов в Архангельский порт, их разгрузка и погрузка, ремонт и снабжение были возложены на соответствующие советские организации. В других, добытых архангельскими контрразведчиками и предназначенных для направления в Вашингтон документах Франкелем подробно излагались сведения о военных кораблях и вспомогательных судах Северного, Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов, их дислокации и полученных повреждениях. Сведения о продовольственном снабжении населения Архангельска свидетельствовали о сборе информации по вопросам экономического положения Советского Союза.

Таким образом, советская контрразведка небезосновательно связывала активизацию подрывной деятельности английской и американской разведок в Архангельске с образованием здесь торговых, военных и иных английских и американских представительств. При этом все руководители английской и американской миссий признавались одновременно руководителями разведок указанных стран на Севере СССР.

К числу внешних угрозообразующих факторов, наряду с работой миссий, отнесем постоянный поток гражданских и военных иностранных моряков, находившихся в Архангельске и Молотовске от двух недель до нескольких месяцев. Общее их число оценивается примерно в 20 тыс. человек. В частности, в сентябре 1942 г. в Архангельске проживало более 3 тыс. моряков, в т. ч. с судов и кораблей печально известного каравана PQ-17. Известно, что основной объем поставок ленд-лиза был реализован уже после перелома в Великой Отечественной войне. Таким образом, с приближением победы острота оперативной обстановки по рассматриваемой линии работы не снижалась.

К числу особенностей оперативной обстановки, имевших внутренний характер и способствовавших реализации союзниками своих разведывательных устремлений отнесем наличие соответствующей вербовочной базы и социально-экономическое положение Архангельска.

Из числа жителей Архангельской области, по разным причинам тяготевших к установлению связей с англичанами, определим следующие группы.

Поляки[520]. Особое внимание польскому вопросу обусловлено следующими обстоятельствами. Во-первых, на 1 апреля 1940 г. в спецпоселениях на территории Архангельской области было размещено 50 994 поляка из 210 559 «польских осадников и беженцев», расселенных в СССР[521]. При этом согласно советско-польскому договору от 30 июля 1941 г. производилась амнистия всем польским гражданам, которые содержались в заключении на советской территории[522]. В 20 населенных пунктах Советского Союза, в т. ч. в Архангельске, были созданы специальные представительства польского посольства, назначены доверенные лица посольства, число которых к 1 января 1943 г. достигло 421. Декларировалось всяческое содействие их работе местными органами власти. Такие доверенные лица проводили активную деятельность по сбору разнообразной информации, имеющей, по их мнению, отношение к условиям жизни польских граждан. Свои доверенные имелись, в частности, в нескольких удаленных районах Архангельской области с компактным проживанием поляков. В 1943 г. дипломатические отношения с Польшей были разорваны. Еще ранее, в июне 1942 г., представитель польского посольства в Архангельске Ю.С. Груя и ряд его связей были обвинены в шпионаже. По данным УНКГБ на 1 июля 1944 г., «из 43 арестованных в Архангельской области английских шпионов поляков — 25 человек»[523]. Отметим, что общее число арестов по обвинению в польском шпионаже в Архангельской области даже несколько превосходило количество арестованных по обвинению в шпионаже английском. При этом отмечалось, что поляки работают в интересах англичан[524].

Безусловной «группой риска» для проведения всякого рода антисоветской деятельности являлись отбывающие и отбывшие наказание в широкой сети лагерей и спецпоселений ГУЛАГа на территории Архангельской области. О создании угрозы безопасности, вызванной указанным фактором, УНКВД по Архангельской области информировало партийные органы еще в 1938 г. При этом особая опасность усматривалась в возможности использования «200-тысячного до крайности озлобленного контингента» английскими и немецкими спецслужбами в случае войны, с учетом усиления с ее началом стратегического значения Северной железной дороги, «по которой только и возможно поступление помощи от дружественных стран» и дислокации мест заключения в непосредственной от нее близости. Кроме указанных 200 тыс. ссыльных «кулаков» и 51 тыс. поляков-спецпереселенцев, к контрреволюционному элементу были отнесены 5700 эвакуированных (из числа представителей национальностей воюющих и сочувствующих Германии стран) и 8 тыс. «ссыльных троцкистов». Таким образом, более одной четверти населения области, оцениваемого примерно в 1 млн человек, попадало в категорию контрреволюционного элемента, рассматривалось в качестве потенциальной вербовочной базы противника.

В качестве возможной вербовочной базы английской разведки закономерно рассматривались жители Архангельска, в той или иной степени сотрудничавшие с экспедиционными силами интервентов в 1918–1920 гг. В связи с этим уже в августе 1941 г. были выявлены жители города, поддерживавшие устойчивые связи с проживающей в Англии белоэмиграцией, и домовладения, занимавшиеся в период интервенции англичанами.

Наиболее ярким примером является дело сожительницы руководителя английской миссии Монда, выходившей из состоятельной в прошлом купеческой семьи, имевшей плотные контакты с интервентами в период Гражданской войны. Справедливо допустить, что арест подруги главы английской миссии до определенного времени мог представляться политически нецелесообразным, поэтому он состоялся уже после сдачи Мондом своих полномочий в Архангельске. В июле 1944 г. в ходе кампании по борьбе с «провокационными слухами» о передаче Архангельской области Англии в счет оплаты за произведенные поставки была арестована ее мать, давшая подробные показания о своих связях с представителями английской разведки на Севере России в 1918–1919 гг. Представленные сведения подтверждались информацией из других источников и позволили прийти к выводу о восстановлении англичанами своей «спящей» агентуры в различных регионах СССР, подвергшихся оккупации странами Антанты в годы Гражданской войны.

Кроме указанной категории лиц, в поле зрения контрразведки попадали и другие советские граждане, имевшие подозрительные связи с иностранцами еще до начала войны. В первую очередь в портовом Архангельске под подозрение попали моряки загранплавания, имевшие неблагополучное происхождение, опыт работы на иностранных судах, в том числе в дореволюционный период, либо входившие в команды судов самостоятельных в недавнем прошлом прибалтийских республик. Дополнительным отягчающим обстоятельством, подтверждающим контрреволюционный характер их деятельности, служило наличие связей с представителями союзников после 1941 г.

Архангелогородки и жительницы Молотовска на протяжении всего военного периода составляли абсолютное большинство связей иностранцев как из числа сотрудников миссий, так и членов экипажей судов и команд кораблей конвоя. В июле 1944 г. НКГБ СССР информировал руководство страны: «иностранцы, в первую очередь англичане, завязывают широкие связи с местными жителями, преимущественно с женщинами, со многими из которых сожительствуют, подкупая их различными подарками, главным образом продуктами питания»[525].

При всей очевидности, сделанные наблюдения емко характеризуют одну из основных особенностей оперативной обстановки по направлению борьбы с английским и американским шпионажем в Архангельске в годы войны. Предпримем попытку выделить основные проявления «женского вопроса», применительно к деятельности в Архангельске в указанный период спецслужб союзников и советской контрразведки. Имело место естественное взаимное влечение тысяч находившихся вдали от родины иностранных моряков, иногда месяцами, без определенных занятий проживавших в северных портовых городах, и северянок, впервые встретивших мужчин из иной цивилизации — относительно материально обеспеченных, щедрых на подарки и раскрепощенных в общении. Возникавшие романтические чувства не исключали проявлений иного порядка — пользовательского отношения к женщинам со стороны иностранцев, как в поисках женского общества, так и для проведения спекулятивных акций, а также встречном стремлении северянок получить материальные выгоды от такого общения. При этом с женской стороны такой корыстный интерес зачастую был вызван жизненной необходимостью прокормления своих детей и стариков в условиях крайнего бедственного положения и жесточайшего голода. Факты содержания притонов, профессионального занятия проституцией также имели место, но были скорее исключением из общей установившейся системы взаимоотношений иностранцев с северянками. В жизни все указанные проявления находились в тесном переплетении, не позволяющем, особенно с позиций сегодняшнего дня, давать отдельным фактам однозначные оценки.

Приведенные обстоятельства влекли за собой активное привлечение женщин к разведывательной и контрразведывательной деятельности, соответственно, обеими сторонами противоборства.

Примером отношений с советскими женщинами, безусловно, отрицательным, с точки зрения советской контрразведки являлись действия главы английской миссии Монда. С первых дней пребывания в Архангельске у него установились тесные отношения с дочерью бывшего крупного домовладельца и купца, запятнавшего себя тесными связями с английскими интервентами в 1918–1920 гг. Органам контрразведки выбор Монда показался весьма характерным. О матери его сожительницы упоминалось выше, отец и муж ранее по обвинению в контрреволюционной деятельности были приговорены к высшей мере наказания. Подруга Монда переехала к нему на квартиру, где и проживала до его выезда из СССР в мае 1944 г. 5 сентября 1945 г., спустя полтора года после выезда из СССР Монда, была арестована. 10 июля 1946 г. постановлением особого совещания при МВД СССР за сбор шпионских сведений и антисоветскую агитацию осуждена к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 7 лет с конфискацией имущества. Определением Военного трибунала Северного военного округа от 13 мая 1958 г. указанное постановление было отменено, дело прекращено за недоказанностью обвинения[526].

В абсолютном своем большинстве таким же образом заканчивались и другие уголовные дела в отношении северянок, осужденных за связь с иностранными моряками и членами английской и американской миссий. При этом от абсолютного большинства товарок по несчастью подругу Монда, неработавшую и три года войны находившуюся на его содержании, отличали изъятые при аресте драгоценности и ценные вещи на крупную сумму. Можно допустить, что часть из них являлась фамильными драгоценностями богатой в прошлом семьи. При этом необходимо отметить, что к обвинительным материалам не были приобщены свидетельства проводимой при участии Монда спекулятивной деятельности. Подобной коммерцией не гнушался заниматься и ряд иных высокопоставленных представителей английского военно-морского флота. При этом в противоправную деятельность втягивались советские граждане, в том числе ряд архангелогородок, длительное время поддерживавших связь с членами английской миссии. В отличие от своих ничем не рисковавших заморских друзей, северянкам инкриминировались шпионаж и проведение антисоветской агитации. При этом подруги высокопоставленных английских офицеров принадлежали к очень узкому, почти богемному слою «особо приближенных» к политически важным представителям союзной державы и, как следствие, до известного срока оставались неприкасаемыми со стороны органов советской контрразведки.

Мотивы северянок при установлении связей с иностранцами в годы войны могли быть различными: искренние чувства и надежды на коренные перемены в жизни, мимолетная связь и толика полученного человеческого тепла, общение с представителями иного мира, получение материальной помощи с целью спасти от голода свою семью, корыстные интересы. Свидетельствами могут служить выписки из писем архангелогородок, полученных военной цензурой: «гуляю с моряками, меня все это заставила нужда в хлебе, это теперь не считают позором, а Матюша не знает, и письма мне пишет, а если узнает, то не знаю, что мне будет», «нередко слышу от детей: “мама, приведи комаратов, так хоть принесут чего-либо нам поесть, у других-то ребят мамы приводят, так они и сыты, мы папе не скажем и он не узнает”»[527].

При этом судьба абсолютного большинства из них оказалась трагичной. В лучшем случае — выселение в «отдаленные районы Архангельской области, в худшем — обвинение в английском шпионаже и проведении антисоветской агитации с осуждением на срок от 8 до 15 лет[528].

От подобных связей рождались дети. Некоторые матери по наивности или от безысходности обращались в местные советские органы власти с просьбой помочь им взыскать алименты на содержание детей с отцов-иностранцев, выбывших из СССР. С учетом их фактической зависимости от британского военно-морского штаба, связанной с оказанием им со стороны миссии нерегулярной и неопределенной размером помощи, многие из них также были осуждены по обвинению в измене Родине либо проведении антисоветской агитации.

Растущее число связей иностранных моряков с местными жителями необходимо было контролировать. С этой целью, а также в связи с увеличивавшимся количеством связанных с иностранцами криминальных проявлений 28 октября 1941 г. бюро обкома ВКП(б) приняло решение о выделении бывшего Клуба моряков под Интерклуб с филиалами в Молотовске и порту Экономия. Уже 29 октября 1941 г. решение об открытии в Архангельске Интерклуба принимается на уровне СНК СССР. Сроки сдачи Интерклуба переносились с 18 ноября 1941 г. на 1 января 1942 г., затем на начало февраля, март.

21 марта 1942 г. состоялось торжественное открытие Интерклуба в Архангельске с участием представителя ГКО И.Д. Папанина, главы британской военной миссии в Москве генерала Ф.Н. Макфарлана, руководителя английской миссии в Архангельске кэптена Г.О. Монда, представителя польского посольства Ю.С. Груи. Всего на открытии присутствовало 500 человек, в т. ч. англичан — 200, поляков — 50, советских граждан — 200. Интерклуб располагался в 3-этажном здании бывшего клуба моряков. В нем был произведен капитальный ремонт. В обустройстве приняла участие группа английских солдат. Штат состоял из 24 человек, добрая половина которых владела английским языком. Справедливым будет предположить, что многие из них прошли соответствующий инструктаж по линии контрразведки. Решение об открытии Интерклуба в Молотовске было принято бюро обкома ВКП(б) 23 апреля 1943 г.

С марта 1942 г. и до окончания войны архангельский и открытый позже молотовский интерклубы стали центром не только культурной жизни портовых городов, но и средоточием разведывательной и контрразведывательной деятельности обеих сторон. Интерклуб находился в ведении Бассейнового комитета Белого моря, имел зрительный зал на 350 человек, фойе, танцзал, комнаты для игр и отдыха, бильярд, библиотеку, читальню и ресторан. Книжный фонд из книг на иностранных языках формировался городскими библиотеками. В кинозале демонстрировались советские, реже — английские (с санкции представителя обкома ВКП(б)) фильмы. Ежедневно клуб посещали 200–250 иностранных моряков с местными девушками. Советские моряки попадали в Интерклуб по билетам из бассейнового комитета, в день по 20–25 человек.

Другим местом приложения сил архангельских контрразведчиков стало отделение «Интуриста» в Архангельске и его подразделения в Молотовске и пригородах Архангельска — портах Экономия и Бакарица. Архангельское отделение было создано в октябре 1941 г. с прибытием в город первых иностранных судов. К январю 1942 г. отделение получило первый и второй этажи центральной гостиницы г. Архангельска и отдельный особняк в г. Молотовске, «всего на 150 иностранцев».

С целью увеличения «емкости» к началу навигации 1942 г. было освобождено от госпиталя и передано «Интуристу» 4-этажное здание гостиницы, выделены помещения на участках порта — Бакарице и Экономии. Таким образом, в навигацию 1942 г. отделение имело в Архангельске гостиницу на 125 номеров с минимальной вместимостью 250 коек и максимальной — 750. Здесь же размещались 2 парикмахерские, прачечная, гладилка, киоск Госиздата, почтово-телеграфное отделение, бомбоубежище на 250 человек и 2 ресторана. Численность персонала, непосредственно связанного с обслуживанием иностранцев, составляла 140 человек. Из них 25 владели иностранным языком. Отмечалась недостаточная профессиональная квалификация персонала, за исключением управляющего отделением ВАО «Интурист» и заведующего бюро обслуживания, опыта работы с иностранцами и даже гостиничной и ресторанной работы не имевших.

В течение всего военного периода наблюдалась тенденция к росту связей советских граждан с иностранцами. Несмотря на принимаемые органами безопасности и внутренних дел меры административного и репрессивного характера, число таких связей непрестанно увеличивалось от полутора сотен осенью 1941 г. до без малого двух тысяч к концу 1944 г.

Вместе с тем начиная с 1943 г. отмечается заметное смягчение характера наказаний, связанных с установлением связей с иностранцами. Число арестов заметно снижается. Кроме шпионажа, связям иностранцев зачастую инкриминировались: измена Родине и изменнические настроения, ведение антисоветской агитации и пропаганды. При этом растет число мер административного характера, принимаемых к «социально чуждым и антисоветским элементам». Всего за годы войны по решениям военного совета Архангельского и военного округа из Архангельска и Молотовска в отдаленные районы области было выселено более 300 человек. В отличие от уголовного преследования, применение указанной меры воздействия ближе к окончанию войны возрастает.

Большое количество административно высланных было связано с противодействием широкому распространению слухов о передаче Архангельской области Англии в счет уплаты долгов за поставки вооружения и продовольствия. На основе ряда спецсообщений УНКГБ по Архангельской области в НКГБ СССР 4 июля 1944 г. в адрес И.В. Сталина и В.М. Молотова было направлено спецсообщение «О положении в Архангельске и Молотовске», в котором была обобщена информация по указанному вопросу. В нем, в частности, указывалось:

«…Провокационные слухи о том, что города Архангельск и Молотовск будут переданы в концессию англичанам, появились еще в октябре 1941 г., в связи с прибытием в Архангельск английской военной миссии. Эти слухи в различных вариантах периодически отмечались в 1942, 1943 гг. и начале 1944 г. Первоисточниками этих слухов явились лица, имевшие тесные связи с англичанами в период интервенции, питавшие надежду на оккупацию Архангельской области англичанами.

Так, например: арестованные в разное время жители гор. Архангельска, имевшие в прошлом связь с англичанами, — Крюков М.В., бывший крупный судовладелец, Катинова А.Ф., бывшая владелица кинотеатра в Архангельске, и врач Севастьянова Е.М. на допросе признались в распространении слухов о якобы предстоящей сдаче Архангельской области в концессию англичанам. Жена бывшего крупного торговца, осужденного в 1938 г. к высшей мере наказания, Н.Д. Видякина, проживавшая с 1919 по 1923 г. в Англии, заявляла еще в марте 1942 г.: «Вы думаете, зачем здесь англичане? Они здесь по той же причине, что и в 1919 году. Северный край для них самый лакомый кусочек».

Территориальный орган госбезопасности располагал достоверными данными об активном участии англичан в распространении указанных выше провокационных слухов. Упомянутая выше Видякина рассказывала своим знакомым, что, по словам Монда, советское правительство сдало в концессию Англии все леса советского севера. Арестованная в мае 1943 г. табельщица 25-го лесозавода З.Г. Карбань показала, что матрос английского парохода «Гулистан» Дайм Суливан в ноябре 1942 г. специально поручил ей заняться распространением провокационных слухов о предстоящей оккупации советского севера англичанами. Арестованная сотрудница Архангельской конторы «Главвторчермет» Сапогова Л.Н. показала, что связанный с ней капрал английской миссии Джон Кобб в 1943 г. неоднократно говорил ей о предполагаемой в скором времени оккупации Архангельской области англичанами»[529].

Согласно указанному выше сообщению НКГБ, степень распространения провокационных слухов характеризовалась следующими данными:

«а) Управление НКГБ Архангельской области располагает материалами в отношении 138 человек, большинство — служащие (59 человек) и лица без определенных занятий (33 человека). Слухи имели некоторое распространение также среди военнослужащих Архангельского военного округа и Беломорской военной флотилии (19 человек).

По имеющимся материалам были вызваны и в соответствующей форме допрошены 70 человек, из них 15 человек признались, что они верили этим слухам и распространяли их, и 42 человека показали, что они узнали о слухах от других лиц на базаре, в очередях, вагонах трамвая, но не придали им значения… Следует таким образом считать, что указанные выше провокационные слухи получили довольно широкое распространение среди населения города. Нет основания полагать, что эти слухи оказали сколько-нибудь заметное влияние на морально-политическое состояние и поведение широких масс населения, так как большинство жителей, до которых дошли эти слухи, в них не верило. Однако политически отсталые, обывательски настроенные элементы восприняли эту антисоветскую пропаганду всерьез, наводили справки о достоверности этих слухов, толковали между собой о возможных условиях жизни при англичанах… За распространение провокационных слухов в первой половине 1944 г. арестовано 23 человека. В целях ограничения количества связей англичан и американцев с советскими гражданами и удаления из Архангельска наиболее подозрительных лиц, которые могли служить базой для враждебной деятельности иностранцев, за период Отечественной войны из г. Архангельска выселено в отдаленные районы 266 человек, в том числе за первую половину 1944 г. — 61 человек…»[530].

В указанном сообщении упоминалось о вызове на допросы лиц, до которых дошли «провокационные слухи» с целью проверки степени их воздействия на общественное сознание. Впоследствии подобная практика получила распространение и стала своеобразной формой профилактики. В целях ограничения числа связей иностранцев, используемых «втемную» в порядке профилактики, кроме выселения, практиковались вызовы на допрос отдельных лиц, главным образом из числа молодежи, что дало свои положительные результаты. Было получено много характеризующих материалов на связи иностранцев, отдельные лица давали ценные показания о враждебной деятельности иностранцев, заключающиеся во враждебной пропаганде, распространении провокационных слухов и сборе сведений шпионского характера. Всего в июне — октябре 1944 г. было вызвано на подобные допросы свыше ста человек, большинство из которых свои связи с иностранцами прекратило.

Летом 1944 г. провокационные слухи возобновились. Поводом стали проводимые в Архангельске мероприятия по благоустройству города, эвакуации госпиталей и переселению поляков в южные районы, что воспринималось как подготовка к передаче Архангельска англичанам. В действительности толчком к принятию постановлений ГКО СССР «О мероприятиях по улучшению городского хозяйства городов Архангельска и Молотовска» от 12 мая 1944 г. и СНК СССР «О мероприятиях по улучшению массово-политической работы среди населения городов Архангельска и Молотовска» от 13 июля 1944 г. послужила докладная записка корреспондента Совинформбюро в Архангельске, члена Союза советских писателей В.П. Беляева, направленная в марте 1944 г. на имя наркома иностранных дел В.М. Молотова с указанием на то, что «по Архангельску, Мурманску десятки тысяч прибывающих туда союзных моряков делают представление о всем Советском Союзе… Это не дипломаты, а кочегары, механики, рулевые и т. д., которым простой народ поверит без всяких. … Вот почему … города Севера давно пора сделать образцовыми городами СССР». В той же записке автор предлагал смягчить жесткие меры контроля и пресечения контактов советских граждан с иностранцами: «нельзя, чтобы они уносили представление о девушках СССР как о проститутках (поскольку только такому контингенту советских людей они пока и предоставлены), …следует время от времени разрешать вечера встреч советских, американских и английских моряков, вечера встреч моряков союзников с советской интеллигенцией, врачами, актерами, педагогами, инженерами и т. д.»[531].

Свидетельством обстановки в Архангельске служит записка заведующей сектором Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) И. Чекиной, побывавшей в Архангельске летом 1942 г. Составленный ею документ был направлен трем секретарям ЦК ВКП(б) — А. Андрееву, Г. Маленкову и А. Щербакову: «объективные условия жизни иностранных моряков в Архангельске, особенно с потопленных судов, способствуют процветанию спекуляции, вредной болтовне (по словам начальника Политотдела т. Копылова, иностранным морякам совершенно чуждо понятие государственной и военной тайны), дракам, пьянству, проституции. Несколько тысяч здоровых молодых людей, хорошо питающихся, находятся в течение месяца в условиях полного безделья. Они бродят с утра до ночи по улицам города в поисках вина и женщин». В качестве рекомендаций И. Чекина предлагала, в частности, внести коррективы в работу интерклубов, в том числе заменить довоенные тематики лекций на актуальные — о героизме советских моряков и зверствах фашизма в СССР и оккупированных странах Европы[532]. Возможно, приведенные рекомендации сыграли свою положительную роль, но вряд ли они смогли переломить общую ситуацию, связанную с криминальными и хулиганскими проявлениями.

Криминальные проявления со стороны иностранных моряков являлись постоянной темой информирования как центрального аппарата НКВД-НКГБ, так и обкома ВКП(б)[533]. В течение 1941–1942 гг. полной ясности в порядке применения норм уголовно- или административно-правового порядка по отношению к иностранцам не было. Первое указание по этому вопросу поступило в конце декабря 1942 г. от заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара 3-го ранга В.Н. Меркулова: «В связи с участившимися нарушениями советских законов со стороны иностранных моряков и военнослужащих в портах Архангельской и Мурманской областей (контрабанда, спекуляция, кражи, хулиганство, поножовщина и т. п.) НКИД СССР принято решение в каждом отдельном случае привлекать виновных лиц к ответственности. В связи с этим: 1. Усилить гласный и агентурный контроль и наблюдение за рынками… Задержанных иностранных моряков и военнослужащих после составления акта об обстоятельствах задержания и опроса немедленно освобождать, а протокол опроса и акт через КРО УНКВД направлять представителям отделов внешних сношений НКО или НКВМФ. В случаях, когда местные представители отделов внешних сношений НКО и НКВМФ дадут заключение о привлечении виновных, которое они обязаны дать в суточный срок, органам милиции производить необходимые действия и направлять дела по подсудности. …О каждом случае нарушения советских законов иностранными моряками и военнослужащими сообщать во 2 Управление НКВД СССР». Очевидным поводом для подобного указания стал существенный рост совершенных иностранцами преступлений и правонарушений.

Наряду с откровенным насилием и хулиганскими проявлениями значительной долей противоправных проявлений являлась причастность иностранных моряков к контрабандной и спекулятивной деятельности. Руководители, рядовые сотрудники миссии и иностранные моряки активно использовали возможность пополнить свое благосостояние, вызванное, с одной стороны, явно нерыночным обменным курсом рубля, установленным Центральным банком СССР, а с другой — не просто дефицитом, а голодом, царившим в Архангельске все годы войны. Исходя из последнего, дополнительный доход иностранных моряков фактически был основан на трагедии простых северян. О фактах контрабанды и спекуляции с участием местных, как правило, несовершеннолетних жителей, УНКВД также постоянно информировало Центр и руководство областной партийной организации. Характерным является воспоминание известного режиссера А.Ю. Германа, во время войны эвакуированного в Архангельск: «Очень интересно вели себя американские офицеры, которые, возможно, геройски проявляли себя в бою. Но было забавно видеть в открытую дверь номера (Гостиницы «Интурист». — Прим. авт.): два мешка, стол, стакан — и американец, в военной форме, продает крупу, сахар. Чуть-чуть дешевле, чем на базаре»[534].

Другим проявлением нечистоплотности союзников являлись выявленные случаи воровства английскими военнослужащими со своих же складов, выдаваемые за кражи, совершенные советскими гражданами. По каждому факту кражи с английских складов органами НКВД и НКГБ производилась тщательная проверка, результатом чего порой становились неоспоримые доказательства злонамеренности отдельных работников складов и иных «приближенных к кухне» младших английских чинов.

Необходимо признать, что версия английских растратчиков выглядела достаточно правдоподобно в условиях крайне напряженной криминогенной ситуации в Архангельске в течение всей войны, особенно обострившейся к 1944 г. Город захлестывали панические слухи о пропавших людях, жестоких убийствах и грабежах. Жертвами преступности, причем в массе своей — детской и подростковой — становились и иностранные моряки, одним видом демонстрировавшие достаток на фоне продолжающего голодать и бороться города. Неслучайным стало поступившее в этот период предложение старшего офицера американской миссии Харшо допустить в Архангельске собственные патрули (Предложение было отклонено. — Прим. авт.). Сложившаяся ситуация и жалобы со стороны представителя американской миссии привели к гневному письму А. Микояна на имя первого секретаря обкома Г.П. Огородникова: «Прошу Вас сообщить мне, можно ли надеяться, что Вы наведете в ближайшее время советский порядок в городе»[535]. Как указывалось выше, на тот же период приходилось начало реализации плана по благоустройству города, что должно было повлиять и на повышение уровня правопорядка, а не только на распространение слухов о передаче Архангельска Англии.

А.Ю. Герман

Анализируя взаимоотношения членов английской и американской военных миссий в Архангельске и иностранных моряков с местными жителями, опасно перейти на сугубо негативные оценки, связанные с имевшими место: разведывательной и иной антисоветской деятельностью, массовыми спекулятивными операциями, высокомерным отношением, наконец — откровенно уголовными и хулиганскими проявлениями. Безусловно, не они составляли общий фон взаимоотношений народов трех воюющих держав, столкнувшихся, волею судеб, в северных городах во время жесточайшей войны и объединенных целью борьбы с общим врагом. Подтверждением являются многочисленные опубликованные в последние годы воспоминания живых свидетелей этих событий.

Со стороны английского и американского командования принимались определенные меры по обеспечению соблюдения правопорядка членами экипажей. Архангельскими контрразведчиками было установлено наличие инструкций по поведению английских моряков в советских портах. Так, в марте 1942 г. через имеющиеся агентурные возможности из мусорных корзин в помещении миссии было изъято «несколько черновых документов в полууничтоженном виде», дававших представление «об установках английского командования по вопросам взаимоотношений английских солдат с местным населением, согласно которым «английские солдаты могут обсуждать личные дела, жизнь в СССР, погоду, выполняемую работу без указания корабля, грузов, находящихся в порту, прибытие писем, общежитие, пищу. Не могут обсуждать: критику СССР и РККА, прибытие караванов и военных кораблей в г. Архангельск». Кроме того, упоминалась отдельная инструкция о браках между британскими подданными и советскими гражданами, которая, к сожалению, так и не была обнаружена.

Еще более детальная инструкция военно-морского атташе США в СССР о поведении американских моряков оказалась в распоряжении северодвинского исследователя «судеб женщин, друживших с иностранцами», О.В. Голубцовой, полученная ею от американского ветерана конвойных операций В. Чамберлейна:

«Для того чтобы каждый человек мог быть полностью осведомлен, простые, но очень важные правила, касающиеся пребывания на берегу. Требуется поставить подпись, что он прочитал и осознал следующее, прежде чем ему будет выписан пропуск на берег. Все должны вести себя на берегу так, как следует американскому гражданину в иностранном государстве, а именно:

1. Сходя на берег, одевайтесь чисто и аккуратно.

2. Не берите с собой ножи или другое оружие (по советским законам нарушители подлежат 5-летнему заключению).

3. Не вступайте в споры, которые могут привести к беспорядкам.

4. Будьте готовы предъявить пропуск и удостоверение личности, когда этого потребуют часовые или милиционеры.

5. Соблюдайте комендантский час.

6. Не входите в частное жилище без приглашения.

7. Не вступайте в продажу и обмен продуктов, сигарет, одежды и т. д. Это серьезное нарушение.

8. Желательно воздержаться от интимных отношений с местными женщинами.

9. Водка в лучшем случае — крепкий напиток, и ее следует употреблять с осторожностью. Любая жидкость, купленная за пределами Интерклуба и гостиницы, может быть отравлена.

10. Ни при каких обстоятельствах, в которых вы оказались, не вступайте в препирательства с советскими гражданами.

11. Помните, что когда вы сходите на берег, вы являетесь гостем города, и русские люди делают все возможное, чтобы ваш визит был приятным. Ведите себя соответственно»[536].

Подведем итог. Архангельская область в годы Великой Отечественной войны представляла существенный интерес для разведок Великобритании и США, для работы которых сложились благоприятные условия. Действовавшие с позиций своих военных миссий спецслужбы Великобритании и США реализовывали собственные разведустремления, в первую очередь с легальных позиций, пользуясь преимуществами положения союзников СССР и открывавшимися перед ними в Архангельске широкими возможностями делового и личного общения. При этом УНКВД-УНКГБ по Архангельской области была выстроена система контрразведывательных мер с преобладанием экстенсивных методов, путем наращивания оперативного учета антисоветских элементов, выявления врагов из числа советских граждан в «социально чуждой среде», предупреждения враждебной деятельности главным образом путем ужесточения контрразведывательного режима, что вело к неоправданному увеличению числа репрессированных, размыванию имевшихся сил и средств, оказывало негативное влияние на пресечение реальной подрывной работы противника. Вместе с тем отлаженная в годы войны система мер органов советской контрразведки, комплекс режимных мероприятий по охране особо важных объектов промышленности и транспорта, защите секретной информации, формирование в обществе атмосферы всеобщей бдительности, превентивные удары по потенциальной вербовочной базе иностранных спецслужб позволили обеспечить контроль над развитием оперативной обстановки в регионе и не только противодействовать разведывательно-подрывной работе немецкой и финской разведок, но и существенным образом сократить возможности спецслужб союзных Великобритании и США по проведению недружественной деятельности в советском тылу, сыграли свою положительную роль в обеспечении союзнических поставок в рамках сотрудничества стран — участниц антигитлеровской коалиции.

А.И. Логинов

Троснянский партизанский отряд: к вопросу «анатомии» партизанского движения в годы Великой Отечественной войны

Троснянский партизанский отряд — одно из партизанских соединений периода Великой Отечественной войны. Уникальность этого партизанского соединения заключается в его устойчивости. Сформированный 20 августа 1941 г. в условиях отступления Красной армии, отряд 17 месяцев вёл боевые действия и был окончательно расформирован 3 марта 1943 г., когда находился в составе 1-й Курской партизанской бригады. Отряд действовал в операционном районе, который имел важное стратегическое значение как в свете обороны Москвы, так и в контексте Сталинградской и Курской битв.

Благодаря фундаментальным исследованиям в области организации партизанского движения в годы Великой Отечественной войны мы обладаем не только обширной фактической информацией, но и владеем знаниями о принципах организации и функционирования партизанского движения, что не теряет актуальности и в настоящее время [537].

Тем не менее автор глубоко убеждён в том, что приведённые в настоящей публикации материалы о своеобразной «анатомии» партизанского движения на примере развернутой оценки боевой работы конкретного партизанского отряда в сложном оперативном районе для ведения партизанской борьбы будут полезны будущим исследователям. Никто и никогда не отнимет исторической преемственности в деятельности специальных служб. Чем больше фактов мы имеем, тем точнее анализ и достовернее выводы.

Основными архивными источниками по истории одного из сотен партизанских отрядов на территории РСФСР являются материалы фонда Троснянского партизанского отряда Государственного архива Орловской области (ГАОО), архивные документы из фондов РГАСПИ. Важными источниками являются воспоминания участников боевой работы Троснянского партизанского отряда. Особую ценность имеет просветительская деятельность М.М. Мартынова (1912–1986) — выдающегося исследователя партизанского движения на Орловщине, сотрудника Курского УНКВД в годы Великой Отечественной войны, начальника учетно-архивного отдела УКГБ по Орловской области[538].

Особую ценность имеет дневник Д.Г. Новикова, который в течение всего времени боевой деятельности отряда являлся начальником штаба. Помимо описания событий боевой жизни отряда, автор дневника неизбежно привносил и субъективные взгляды на различные вопросы. Дневник в том виде, который сейчас находится в фондах ГАОО, был переписан автором в начале 1960-х гг. Этот факт, бесспорно, наложил свой отпечаток как на достоверность информации, так и на трактовку событий, что требует неизбежного критического анализа со стороны исследователя. Во время боевых действий дневник вёлся не всегда регулярно, подвергался воздействиям воды и грязи. Что-то дописывалось по памяти, а что-то, по различным причинам, и не указывалось. Следует отметить, что Д.Г. Новиков вплоть до первой половины 1970-х годов посвятил много времени, чтобы сохранить подвиг партизан и своего отряда, и 1-й Курской партизанской бригады.

В истории Троснянского отряда следует выделить несколько важных периодов его существования, которых мы будем придерживаться в изложении фактического материала. Эти периоды имеют качественные отличия в организации повседневной жизни и боевой работы партизанского формирования: создание партизанского отряда (август-сентябрь 1941 г.); переход на нелегальное положение и организационно-моральный кризис внутри отряда (октябрь — начало ноября 1941 г.); становление партизанского отряда (середина ноября 1941 года — апрель 1942 г.); выход на боевой режим работы в связи подчинением ЦШПД (май-август 1942 г.); действия отряда в составе 1-й Курской бригады (август 1942 — февраль 1943 г.).

Образование Троснянского партизанского отряда

Как известно, 29 июня 1941 г. вышла Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей об организации партизанского движения в тылу врага и формировании партизанских отрядов. По сложившейся практике формирование партизанских отрядов в 1941 г. проводилось по партийно-советскому принципу. Это означало, что в состав партизанских отрядов подбирались коммунисты, комсомольцы, а также руководящие работники партийных и государственных органов, руководители советских организаций. В этот период времени командование истребительного батальона состояло из «тройки»: первого или второго секретаря райкома, председателя райисполкома и начальника районного отдела (РО) НКВД. По сходному принципу формировался и Троснянский партизанский отряд.

Своё название отряд получил по названию райцентра Орловской области села Тросна́, и сегодня остающимся административным центром Троснянского района Орловщины, находящимся в 65 км к югу от областного центра. В 1935–1944 гг. административно входил в состав Курской области. Стратегическое значение район имел благодаря тому, что через Тросну проходили автодороги Курск — Орёл. Тросна была в центре автодорог Дмитриев — Кромы и Фатеж — Кромы.

20 августа 1941 г. в Троснянском РО НКВД работала комиссия по отбору в партизанский отряд. Всего из районного советского партийного актива изъявили желание вступить в отряд и остаться для боевых действий на оккупированной фашистами территории 56 человек.

Командиром отряда был назначен председатель районного ОСОАВИАХИМА[539] В.А. Кавардаев. Комиссаром отряда стал старший политрук В.П. Трофименко. С 7 июля 1941 года он принимал участие в боях на Западном фронте и был зачислен в штат отряда как «человек с опытом» и соответствующей подготовкой.

Начальником штаба отряда был назначен Д.Г. Новиков, работавший до войны главным агрономом. Воинского звания он не имел и с 20 августа 1941 г. получил воинское звание рядовой.

Политруком отряда стал оперуполномоченный РО НКВД А.И. Лукин, член ВКП(б). Естественно, что на нём лежали и другие специальные функции.

Забегая вперёд, отметим, что за участие в боевой работе в тылу врага из командного состава отряда правительственных наград 30 октября 1942 г. были удостоены: командир отряда В.А. Кавардаев — медали «За отвагу», комиссар отряда В.П. Трофименко — ордена Красной Звезды, начальник штаба Д.Г. Новиков — ордена Красного Знамени[540].

Подобные награждения очень характерны при оценке вклада командиров со стороны вышестоящего командования. Как правило, командиры партизанских отрядов получали ордена, но командир Троснянского партизанского отряда был награжден лишь медалью. В марте 1943 г. начальник политотдела 1-й Курской партизанской бригады полковой комиссар Г.М. Померанцев в докладе начальнику ЦШПД П.К. Пономаренко давал критические суждения по целому ряду командиров партизанских отрядов своей бригады. В частности, о командире Троснянского партизанского отряда В.А. Кавардаеве он написал: «Молодой, но не боевой командир. За все время существования отряда лично не провел ни одной боевой операции. Авторитетом среди командиров не пользовался. Все время имел ненормальные отношения со своим комиссаром. В морально-бытовом отношении неустойчив»[541].

В.А. Кавардаев

Таким образом, в числе командиров Троснянского партизанского отряда не было людей со специальным опытом. Это обстоятельство во многом определяет то, как развивался отряд, особенно на первом, самом тяжёлом этапе его существования. Как показала жизнь, лидерами в отряде стали более опытные и старшие по возрасту Трофименко и Новиков.

Основным местом дислокации партизанского отряда на оккупированной территории был определён Троснянский и Дмитровский леса. Таким образом, непосредственным «партизанским соседом» троснянцев стал Дмитровский партизанский отряд.

Для обеспечения необходимой конспирации отряд временно был прикомандирован к Троснянскому истребительному батальону и считался его второй ротой.

31 августа 1941 г. был создан 4-й отдел УНКВД по Курской области, который возглавил заместитель начальника управления В. Аленцев. Штатная численность подразделения составила 28 человек. На начальном этапе в задачу 4-го отдела входила координация действий районных органов власти по формированию партизанских отрядов, подготовка мест их базирования, создание агентурно-разведывательной сети для работы в тылу противника. Механизм организации партизанских отрядов определялся в предписаниях, которые получали оперативные работники УНКВД от своего руководства в середине сентября 1941 г.

Именно 4-му отделу УНКВД подчинялся и Троснянский партизанский отряд. Помимо иных документов отряда, связанных с вооружением и материальным обеспечением, в 4-й отдел должен был быть представлен групповой снимок бойцов отряда и отдельные фотографии командира, комиссара и начальника штаба. Также нужно было предоставить список всех бойцов отряда с указанием их оперативных псевдонимов.

Д.Г. Новиков

В дооккупационный период (до 2 октября 1941 г., когда начался захват противником территории Курской области) сотрудниками УНКВД были созданы резидентуры, объединившие более полутора тысяч человек.

14 сентября 1941 г. бойцы Троснянского отряда перешли на казарменное положение. С 16 по 20 сентября руководство отряда и наиболее проверенные его члены из состава райкомовских работников вместе с представителем 4-го отдела УНКВД произвели в нескольких местах закладку баз с продовольствием, боеприпасами и взрывчатыми веществами, медикаментами в Фонзоновском лесу, на юго-западной окраине Троснянского района, в 18 км от Тросны.

29 сентября по приказу Курского областного УНКВД начальник Троснянского РО НКВД Чурилов отобрал у партизан русские винтовки системы Мосина. Взамен были выданы трофейные английские винтовки времён Первой мировой войны. На 56 винтовок было выдано 4 тыс. патронов (в среднем примерно по 70 патронов на ствол). Данный факт, косвенно показавший отношение командования к партизанским отрядам и веру в них, негативно сказался на боевом духе многих «записных» членов отряда. Немаловажен и тот факт, что всё это происходило на фоне отступления Красной армии, организационного хаоса, а временами и паники. События на фронте развивались вовсе не таким образом, как это представляли себе многие из партийных работников, дававших своё согласие из страха потерять собственное социальное положение. Для многих из них нужен был повод для того, чтобы уйти из отряда. «Некоторые партизаны пали духом, невзлюбив “англичанок”, и сдезертировали из отряда», — отметил в своём дневнике Д.Г. Новиков[542].

Трагический октябрь 1941 года

Орловщина занимала исключительно важное место в военно-стратегических планах гитлеровского командования — по этому направлению немецко-фашистские захватчики рвались к Москве. 3 октября немцы оккупировали Орел.

В ночь на 2 октября 1941 г. в связи с прорывом подразделений генерала Г. Гудериана через Кромы на Орёл отряд передислоцировался на свою лесную базу в Фонзоновский лес. Из 56 человек в лес ушло только 33, остальные самовольно разошлись по домам. Таким образом, 41 % всего списочного состава отряда предпочел покинуть отряд только при одной угрозе участия в боевых действиях. Это лишний раз подтверждает тот факт, что на первом этапе партизанского движения многие записанные в отряд являлись случайными людьми[543].

Отсутствие специальной подготовки и неподготовленность к новым взаимоотношениям в боевых условиях людей, не знавших друг друга или знавших только по мирной жизни, приводили к некоторой растерянности в действиях. Мало кто представлял, на какой период времени отряд уходит в лес. Например, в лесу партизаны сначала разместились в шалашах, лишь позже выкопав землянки.

Ночью 6 октября на разместившийся в лесу отряд наткнулись выходившие из окружения бойцы Красной армии. Представителями отряда они были отведены на специально организованный для выходивших из окружения красноармейцев сборный пункт. В знак признательности окруженцы оставили партизанам своё вооружение и боеприпасы, английские же винтовки партизанами были закопаны на хранение. Как записал в дневнике Новиков, «жизнь повеселела»[544].

Данный эпизод примечателен и тем, что в сентябре-октябре 1941 г. военнослужащие, выходившие из окружения, имевшие боевой опыт, не рассматривались высшим руководством страны в качестве резерва для партизанских отрядов.

К 7 октября 1941 г. относится и первое боевое крещение отряда — днём над лесом низко пролетел немецкий самолёт-разведчик, который партизаны из винтовок безрезультатно обстреляли.

Первые уроки диверсионной борьбы в тылу противника бойцы Троснянского отряда получили практически случайно. 10 октября в лес пришёл рейдовый партизанский диверсионный отряд во главе с директором Дмитровской школы, который выполнял функции проводника. В задачу отряда входило совершение диверсий на коммуникациях противника и установка мин на дорогах. В связи с окончанием взрывчатки отряд выходил в тыл. Члены рейдового отряда обучили партизан Троснянского отряда делать самодельные мины, оставили запалы и бикфордовы шнуры, которых в отряде не было. «Одним словом, “хозяйством обзаводимся без отца”», — сделал грустную запись в дневнике начальник штаба[545].

11 октября командир отряда В.А. Кавардаев был вызван в Тросну, в штаб истребительного батальона, для участия в публичном расстреле командира роты истребительного батальона Перепёлкина. Эта рота находилась в засаде на шоссе. Услышав мотоциклетный шум гитлеровцев, командир роты бросил бойцов и убежал. Его разыскали в 16 км от Тросны в селе Каменец. Перед строем партизан был зачитан приказ о расстреле и боевой приказ отряду. «Партизаны посерьезнели, а трусы насторожились»[546].

13 октября в Тросне появилась немецкая разведка, направлявшаяся со стороны Дмитриева. Ее появление застало бойцов и командование истребительного батальона врасплох — подразделение не оказало никакого организованного сопротивления и фактически было немцами рассеяно. Сразу же после вооруженной стычки немцами в Тросне был расстрелян конюх райвоенкомата.

14 октября 1941 г. датируется первая боевая операция отряда, в ходе которой был взорван мост через р. Белый Немёд, по которому накануне прошли немецкие танки. Организатором операции стал начальник штаба Д.Г. Новиков, которому помогали бойцы отряда Ф.И. Чистяков, Н.И. Самойлов и А.Я. Таланкин.

Уже на следующий день в районе появилась немецкая разведка, оценивавшая возможность переправы. В этой ситуации, учитывая боевые возможности, опыт бойцов отряда и заболоченную местность в округе, командованием было принято правильное решение — уничтожить все мосты через реку Белый Немёд и затруднить продвижение фашистских частей. Уже 16 октября, практически перед носом у наступавших немцев, Д.Г. Новиковым, Ф.И. Чистяковым и С. Левочкиным был сожжен мост у села Студенки. Раздосадованные этим обстоятельством, оккупанты обстреляли село, сожгли 4 хаты и были вынуждены повернуть назад, в обход, так как возможности перебраться через заболоченную местность не было.

19 октября штабом истребительного батальона был отдан приказ партизанскому отряду перекрыть шоссейную дорогу на Тросну. Во время дневки партизан появилось два немецких танка. Появление танковой разведки немцев ввергло бойцов отряда в панику. Отряд рассеялся. Четверо партизан, бросив оружие, совсем убежали из отряда, в их числе был заведующий районным отделом образования. 21 октября в этом районе партизанами был взорван ещё один мост[547].

Первая встреча с противником оказалась для партизан чрезвычайно эмоциональной. Как писал в дневнике Новиков, «остальные тоже были напуганы». После этих событий было проведено «бурное собрание, которое положительных результатов не дало». В результате было принято компромиссное решение — все желающие могли уйти из отряда до 30 октября, с тем чтобы в этот день вновь собраться в Свиридовском лесу. Уже вечером большинство партизан ушло домой, и в отряде осталось 10 человек во главе с командованием[548].

Данный факт особенно ярко иллюстрирует порочность повсеместно распространенной практики создания партизанских отрядов на «живую нитку», по внешнему признаку партийной или руководящей административной принадлежности. На поверку реальными обстоятельствами военного времени выходило, что далеко не у всех «партизан» хватало мужества приступить к активным действиям, занять самостоятельную позицию. В этот период до большинства членов отряда не доходил факт угрозы остающимся под оккупацией семьям. Тем самым можно убежденно представлять психологический портрет бойцов партизанского отряда периода развертывания партизанского движения в годы Великой Отечественной войны.

Троснянское формирование в первые месяцы партизанской жизни отличалось крайне невысоким уровнем дисциплины. Взаимоотношения между членами отряда продолжали строиться с учётом прежних, гражданских взаимоотношений. Противоречия в иерархии партизанского отряда и иерархии мирного времени приводили к известной форме демократичности отношений, что часто не шло на пользу дела. Командование отряда не пользовалось беспрекословным авторитетом — его надо было заслужить. Да и само командование ещё не научилось отдавать чёткие приказы и принимать ответственные решения. Всё это пришло позже, после горького опыта ошибок и трагедий первых месяцев боевых действий на оккупированной территории.

Партизанский Феникс: «в землянке стало шумно и тесно…»

В истории Троснянского партизанского отряда далеко не единичными были факты предательства партизан. История ещё очень долго будет открывать многочисленные свидетельства и человеческого подвига, и человеческой слабости, гнусности.

По прибытии остатков партизанского отряда 23 октября 1941 г. в посёлок Прогресс Пенковского сельсовета сын местного кулака ушёл за полицаями в Тросну. Но узнавшие о его намерениях другие колхозники вовремя предупредили партизан. Члены отряда разошлись по домам, только четверо верховых вернулось обратно в лес.

24 октября от двух партизан стал распространяться слух о разгроме партизанского отряда в соседнем районе. «Поверив провокации, партизаны достали из земли хранившийся спирт и некоторые продукты питания, начали пьянку, а потом разошлись по домам». По свидетельству Новикова, одному из партизан — «Кондратовой Аньке — идти было некуда, так она была не жительница Троснянского района, а потому осталась»[549]. Оставшиеся члены отряда рыли секретные землянки, вводившиеся в резерв лесной базы отряда.

Из числа разошедшихся по домам только один из бойцов партизанского отряда прибыл 28 октября в Свиридовский лес — более никто в установленный срок до 30 октября не вернулся. Таким образом, в отряде осталось около 20 % личного состава от первоначальной численности. Отряд пришлось создавать заново.

При проведении утренней разведки 31 октября двое партизан увидели гитлеровцев, стрелявших пасшихся на лугу гусей. Это обстоятельство вывело разведчиков из равновесия, и они открыли по охотникам на гусей огонь. В результате обстрела один из немцев был ранен. Поднялся переполох. Не знавшие действительного количества партизан, оккупанты не рискнули заходить вглубь лесного массива и ограничились его обстрелом из стрелкового оружия, а также из танков.

Первые недели под оккупацией действовали на партизан деморализующе. Гнетущую атмосферу в отряде усилил вернувшийся в отряд М.К. Телков, который сообщил, что истребительного батальона на территории Троснянского района больше не существует, т. к. он на территории Тагинского совхоза Глазуновского района он встретился с разведкой немцев и был разбит. Телков также сообщил, что 2 ноября немцы заняли Курск. Также он поведал о том, что в Тросне создана немецкая администрация, а вся территория района разбита на семь волостей: Троснянскую, Ломовецкую, Воронецкую, Никольскую, Муравльскую, Старо-Гурьянскую и Пенновскую. Во все волости были назначены старшины из числа бывших кулаков, воров и других обиженных советской властью людей. Бургомистром Тросны стал некто Жидков, бывший до войны инструктором по пчеловодству. Начальником Троснянской полиции стал С.В. Конов, бывший коммунист, исключенный из партии за «пьянку и бытовое разложение»[550].

Но надо отдать должное — командование отряда не опустило рук. Весь день 4 ноября Д.Г. Новиков, А.В. Ковардаев и боец И. Траханов посвятили изготовлению мин, которые решили устанавливать на дорогах. 5 ноября бойцы отряда прошли по домам записанных в отряд партизан и забрали двоих из них обратно.

Деятельность дала и качество. 7 ноября 1941 года на установленных партизанами минах подорвалось 3 немецких танка и 5 автомашин. По сообщениям гражданских жителей, 17 немцев было убито, а их трупы были свезены в Тросну. После этого два дня немцы обстреливали Площанский лес и оборудовали пулемётные точки с выходом на лес, но в сам лес оккупанты идти не рискнули. Повреждённую технику немцы увезли.

Первые успехи придали участникам партизанского движения уверенности в своей силе. 10 ноября Д.Г. Новиков, партизаны Е. Сабельников и И. Траханов в селе Большая Боброва Михайловского района уничтожили немецкий автобус и грузовую автомашину — подорвавшись на минах, они упали со склона в овраг. В этот же день в расположение отряда прибыло 5 бойцов бывшего истребительного батальона и один из партизан, уходивший домой. По словам Новикова, это значительно подняло настроение бойцов отряда, укрепило их веру в то, что он может успешно наносить урон противнику.

14 ноября на шоссе на партизанской мине вновь подорвалась немецкая машина. Весь следующий день немцы обстреливали лес, подтянув к нему значительное количество живой силы. В связи с продолжающимся обстрелом и высокой вероятностью прочесывания леса немецкими оккупантами личный состав отряда был вынужден покинуть землянку и скрыться в полевой скирде. Оттуда в течение всего дня партизаны «наблюдали, как немцы борются с партизанами, не заходя в лес». Спустя короткое время ожидания партизан оправдались — при поддержке немцев, остававшихся в резерве и блокировавших лес, силами полицейского отряда Троснянской комендатуры лес был прочёсан, но отрядная землянка осталась незамеченной. Ночью прилегающий к ближайшей грейдерной дороге лес патрулировали два танка.

19 ноября 1941 г. в отряде закончились продукты питания, и жившие в лесу люди по-настоящему осознали угрозу голода. Вне всякого сомнения, осень и зима 1941–1942 гг. стали самым тяжёлым временем в жизни Троснянского партизанского отряда.

Ночью 20 ноября в село Старые Турьи ходила отрядная разведка, которая принесла печальную весть — шесть человек, включая бойца П.С. Тернового и группу партизан Масловского партизанского отряда, погибли. Их арестовали, долго мучили и пытали, где находятся другие партизаны. Перед расстрелом П.С. Терновому немцы вывернули в суставах руки, но он так ничего и не сказал немцам[551].

О тяжёлом положении партизанского движения в целом и конкретных отрядов к середине ноября 1941 г. свидетельствует доклад 4-го отдела УНКВД, направленный в 4-е Управление НКВД СССР. В нем сообщалось: «К моменту оставления г. Курска (2 ноября 1941 г. — Прим. авт.) на оккупированной немцами территории западных и юго-западных районов Курской области было создано 32 партизанских отряда. Из них 3 партизанских отряда (Ракитянский, Красно-Яружский, Большесолдатский) вскоре были разбиты немцами, а 5 партизанских отрядов (Иванинский, Прохоровский, Бесединский, Томаровский, Ленинский) распались. Активность остальных партизанских отрядов первое время была низкая. Многие отряды находились на своих базах и выжидали, причем в ряде случаев из-за бездействия и прямой трусости командования отрядов».

14 ноября 1941 г. на имя наркома внутренних дел Л.П. Берии 4-м отделом УНКВД Курской области была направлена разведсводка, в которой сообщалось о том, что после установления связи с партизанскими отрядами, действующими в тылу противника, получены данные о боевой, диверсионной и разведывательной деятельности только от Дмитриевского, Белгородского, Глушковского и Крупецкого отрядов.

Плачевное и неудовлетворительное положение дел в развитии партизанского движения констатируется и в постановлении бюро Курского обкома ВКП(б), датированном 16 ноября 1941 г. В нём говорится о том, что «из имеющихся на территории области 32 партизанских отрядов активно действуют лишь пять-шесть. Плохо поставлена связь управления НКВД с партизанскими отрядами, в результате чего о деятельности 17 отрядов нет никаких данных»[552].

Таким образом, Троснянский партизанский отряд хоть и существовал, но не представлял ещё из себя серьёзной боевой единицы, способной на крупные диверсионные мероприятия. Он испытывал проблемы, взаимодействуя с вышестоящими органами управления, не были отлажены связи и разведка, боевой опыт бойцов отряда был недостаточным. Но именно в ноябре отряд стал проводить диверсионную работу.

Зима 1941–1942 года: приказано выжить

В первые месяцы партизанской работы бойцы несли большое количество потерь, которых при большем опыте можно было бы избежать.

30 ноября движение немецких войск в направлении Москвы было остановлено. Получившие передышку немецкие части праздновали, как им казалось, неизбежное взятие Москвы. Во всех населённых пунктах Троснянского района с населением проводились собрания, на которых немецкие офицеры и коллаборационисты говорили о поражении СССР в войне и необходимости немедленно налаживать мирную жизнь.

5 декабря 1941 г. в округе установилась настоящая зима с сильными морозами. Окончательно лёгший снег стал серьёзно затруднять выход партизан из леса. В этот период основной формой контактов с внешним миром стало общение с местными жителями, успевавшими при заготовке дров общаться и с партизанами. Для этого времени характерна попытка командования партизанского отряда наладить через посредников взаимодействие с выбранными жителями старостами. В течение достаточно короткого времени было выяснено отношение каждого из старост к деятельности партизанского отряда. Из местных жителей сформировалась группа, полностью поддерживавшая партизан. Наиболее крупная группа в составе 7 человек сложилась в посёлке Колычевском. Как отмечал в дневнике Новиков, «эти патриоты фактически являлись партизанами и помогали всем, чем могли»[553]. Без помощи гражданских жителей Троснянский партизанский отряд вполне мог бы прекратить своё существование уже в морозном декабре 1941 г.

Одна из продовольственных баз находилась в деревне Фроловка в доме у колхозника Авдеева, одного из бывших партизан. 28 января 1942 г., намереваясь забрать продукты питания, партизаны пришли по адресу, но хозяин «от них спрятался, и они продукты не получили». Участвовавший в выходе Новиков зашёл в дом к своим близким, где жена смогла дать из продуктов только кувшин квашеной капусты и полбуханки печеного хлеба.

Война многих рассудила. Когда доведённые голодом до грани опасности партизаны обратились за помощью продуктами к сыну бывшего кулака, тот, к их удивлению, не ответил отказом, а дал картофеля, свиного сала и хлеба.

Нехватка продуктов питания и тяжёлые условия проживания в лесу привели к неизбежным заболеваниям партизан. Практически все они были простужены. 29 декабря 1941 г. сразу 4 бойца отряда заразились тифом. Командование было вынуждено изолировать их от остальных и организовать их лечение в одной из хат проверенного человека. У самого начальника штаба Д.Г. Новикова происходили обострения радикулита. Сам он также отлеживался дома в наиболее острые периоды болезни.

Под предлогом заготовки продуктов совершались и бегства из отряда. Например, один из партизан не только вернулся к себе в деревню, но и по указанию старосты подвозил к Малоархангельску боеприпасы для немецких войск к линии фронта.

Далеко не все жители окрестных деревень одобряли деятельность партизан. Одно из первых предательств, закончившихся гибелью бойца Троснянского партизанского отряда, случилось 7 декабря 1941 г. Пришедший в деревню за продуктами и последними новостями партизан был предан и в тот же день расстрелян.

При лечении больных партизан в деревнях также случались случаи предательства. Так, 26 февраля 1942 г. в Кромах одного находившегося на излечении партизан выдал местный староста.

Повторимся, соприкосновения местных жителей с партизанами часто носили и непреднамеренный характер, например при заготовке дров. Встречи жителей с партизанами не были редким явлением, и не все из жителей об этих встречах молчали. Таким образом, слух о существовании партизан, несмотря на их практически незаметную боевую деятельность, был постоянным.

Несмотря на тяжёлые условия, командование отряда пыталось наладить боевую деятельность. Существование в непосредственной близости от действовавших из засад партизан тревожило немецкое командование. 27 декабря 1941 г. вместе с коллаборантами немецкие части прочесывали лес. Не выполнив непосредственную задачу по уничтожению партизан (точнее, не найдя их), в посёлке Колычевском немцы забрали несколько гусей и арестовали одну из семей, обвиняя её в пособничестве партизанам. Такие действия немецких карателей были обусловлены тем, что немцы практически наверняка знали о помощи некоторых жителей посёлка партизанам. Симптоматично, что в других насёленных пунктах, попавших в зону операции, немцы вели себя с гражданским населением не так вызывающе и не проводили экспроприацию продуктов питания и скота, как это они сделали в Колычевском.

Информация о существовании диверсионных партизанских групп не давала покоя как немецкой контрразведке, так и командованию гарнизона в Тросне. В результате 17 января 1942 г. немецкое командование начало новую операцию по ликвидации партизан. Новая облава была организована немецкими подразделениями и полицейским гарнизоном. Операция не увенчалась успехом, так как партизаны были вовремя предупреждены об угрозе и сумели принять соответствующие меры. Интересен эпизод о терпимости партизан к тем, кто ушёл из отряда в октябре 1941 г. Так, в записях Новикова отмечается, что предупреждение о январской облаве 1942 г. в отряд поступило от одного из «бывших партизан» в деревне Хитрово.

Постепенно совершенствовалась тактика действий партизанского отряда. Одной из форм боевой деятельности отряда 1941–1942 гг. стало уничтожение наиболее активно сотрудничавших с оккупантами предателей. Не все подобные рейды были успешными. Например, организованный 25 января ночной рейд для убийства старшины Пенковской волости оказался неудачным — партизанская группа была замечена полицейскими, находившимися в карауле, и обстреляна ими. Чудом в ночной стычке партизаны избежали потерь.

29 января немцы начали новую антипартизанскую операцию, называя её «облавой на волков». Операция началась одновременно сразу в двух местах. Помимо вооруженных полицаев, немцы привлекали и мужчин из сёл — для увеличения количества глаз при прочёсывании леса, что резко повышало шансы на обнаружение партизан. В ходе прочесывания один из сельских парней заметил землянку, но не сказал об этом карателям. Сами же партизаны были вновь вовремя предупреждены, на этот раз лесничим, и успели разойтись по селениям.

При проведении операций против партизан немцы использовали агентурную информацию. Кроме того, немецкой контрразведке были известны имена командования партизанского отряда и наиболее активных его бойцов. Перед началом одной из январских облав 1942 г. сотрудниками абвера была арестована жена начальника штаба отряда Новикова вместе с детьми. Под угрозой расстрела её самой и детей женщину пытались принудить к тому, чтобы она рассказала о месте нахождения своего мужа-«бандита» и призналась в том, что он партизан и они помогают ему. В связи с безрезультатностью облавы и отрицательными ответами самой жены через несколько дней её освободили, что можно расценивать как чудо. Буквально сразу после освобождения жена и дети Д.Г. Новикова были переправлены в лес[554].

Следует отметить, что к февралю 1942 г. в отношении партизан стало меняться в лучшую сторону отношение местного населения. Трудно сказать, повлияли ли на это успехи в битве под Москвой. Но факт остаётся фактом — заблаговременное предупреждение партизан об опасности спасло первой военной зимой немало жизней патриотов. Например, 26 февраля 1942 г. партизанам поступило предупреждение, что старшина деревни Старые Турьи ведёт двойную игру. Прислушавшись к предупреждению, троснянцы избежали расставленного на них капкана.

Несмотря на относительную безрезультатность зимних операций гитлеровцев против троснянских партизан, нельзя сказать, что они были совершенно бесполезными. Сами операции и постоянные угрозы их проведения постоянно держали партизан в напряжении, выматывали их морально и физически, заставляли отвлекаться на перемещения и рассеивания, что естественно уменьшало количество боевых операций, особенно крупных.

Весна 1942 года

1 марта, когда Новиков долечивал свой радикулит в другом селе, его дом был окружен немцами. Был устроен тотальный обыск, во время которого искали именно его. Одновременно в других местах искали бойцов отряда, находившихся на излечении в сёлах. На основании этого в отряде справедливо сделали вывод о наличии предателей.

24 марта в районе был проведён массовый арест всех коммунистов и советских активистов. В число арестованных попали связные отряда. Многим из арестованных 25 и 28 марта удалось бежать, они вернулись в отряд. Как показало последующее развитие событий, некоторые из арестованных абвером вполне могли быть завербованы немецкой разведкой.

С увеличением численности отряда возникли и проблемы с оружием. Дополнительно к этому в конце марта закончилось продовольствие, проблема пропитания встала с новой остротой. Добыча продуктов питания приобрела характер боевых операций, в которых на кону стояла не только картошка и мука, но и жизнь.

4 апреля группа партизан под командованием Кавардаева и Новикова, а конкретно Сабельников, Телков, Чинков, Вавилов и Гаранин, ходила ночью в село Высокое. Они хотели поймать немецкого попа, прибывшего в село по заданию немцев и бессовестно обиравшего жителей села поборами на обновление храма. Операция производилась по просьбе жителей. Но священнику удалось сбежать от партизан в Курск. Это странно, но факт — семеро партизан не смогли тайно схватить одного. Партизаны раздали населению собранное святым отцом зерно и вернулись в лес. На обратном пути они встретили окруженца Е.И. Егорова — так в отряде появился новый боец.

6 апреля партизаны отправились на подводах в Редогощь, где забрали находившийся на мельнице гарнцевый сбор. На следующий день точно такая же операция была проведена в селе Студеное, где было захвачено 20 центнеров зерна.

Многие операции против изменников Родины совершались по просьбе жителей. Интересный эпизод произошёл при аресте старосты, который чересчур рьяно исполнял свои обязанности. Староста был арестован и на партизанском суде приговорен к смерти. После исполнения приговора, при возвращении в лес, партизаны наткнулись на ехавших на подводах полицаев. В наказание за работу на немцев партизаны переобули их из сапог в лапти и отпустили домой. Очевидна неравноценность реакции партизан на эти два факта. Возможно, среди полицаев были знакомые, и их стало жалко. Вероятно, партизаны после операции по уничтожению старосты были навеселе и оттого благодушны. Возможно, что-то было иное. Но факт отпуска полицаев заставляет задуматься как о наличии в партизанской борьбе очевидного человеческого фактора, так и о слабой разъяснительной работе в отряде — немцы партизан не щадили.

«Будь бдителен!», или Уроки от абвера

Как достоверно известно, в начальный период Великой Отечественной войны борьба с агентурой противника в партизанских формированиях практически не велась. На это, в частности, обращал внимание командир оперативной группы Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР Д.Н. Медведев, возвратившись весной 1942 г. из тыла противника. По этому вопросу он постоянно инструктировал командиров местных партизанских отрядов. В его отряде контрразведывательной работе уделялось особое внимание: экзаменовали вновь прибывших, вели учёт операций и частей Красной армии, попавших в окружение, их командиров, а также проводились многие другие спецмероприятия. Начавшееся в январе 1942 г. создание оперативно-чекистских групп при партизанских отрядах себя полностью оправдало на практике[555].

Однако не все командиры партизанских отрядов понимали необходимость системной контрразведывательной работы. Не был исключением и Троснянский отряд. Как и многим другим, троснянцам в борьбе с контрразведкой врага пришлось учиться ценой собственной крови.

В качестве одной из мер борьбы с партизанами немцы использовали отбор у населения деревень, замеченных в поддержке партизан, скота и продуктов питания. С этим партизаны пытались бороться.

27 апреля 1942 г. в поселке Борец было проведено собрание с жителями, которых присутствовало около 80 человек. Боец С.Т. Бочаров сделал доклад для жителей, а комиссар В.С. Трофименко рассказал им о празднике 1 мая. Основными темами собрания было информирование населения о положении на фронте и о задачах гражданского населения на оккупированной территории. В конце собрания партизаны раздали крестьянам 100 ц зерна, собранного немцами. На это собрание прибыл секретарь подпольного обкома партии П.А. Сентюрев.

30 апреля, в канун праздника 1 мая, подобное собрание было проведено и в селе Высокое. На собрании присутствовало более 200 человек. Жители жаловались на местного полицая и «просили убрать его». После собрания указанный полицай был задержан и расстрелян.

28 апреля на выставленных партизанами минах подорвалось 8 автомашин, в результате этого погибло 57 немецких военнослужащих. К ремонту шоссе, где произошли подрывы, были привлечены жители.

Праздник Первомая был отмечен партизанами торжественным обедом 31 апреля 1942 г. Продукты для обеда были заготовлены старостами сёл, в речке Сване партизаны, не таясь, бреднем наловили рыбу. На праздничный обед были специально приглашены помощники партизан. Среди приглашённых был и лесник В.Л. Бурлаков, который оказался агентом немецкой разведки.

1 мая группа партизан отправилась в деревню Фроловка Троснянского района, арестовала и привела в отряд изменника Родины, старосту этой деревни М.И. Савельева. Он активно работал на немцев и успел предать оккупантам коммунистов этой деревни М. Илюхина и С. Левочкина, которые были арестованы, сосланы в Германию на каторгу и погибли потом в концлагерях. Также он «притеснял, издевался, обирал и собственноручно избивал своих односельчан; пользуясь властью, он привел к себе в дом вторую жену и жил с двумя женами». Арест старосты произведен по просьбе жителей этой деревни. В отряде над Савельевым состоялся партизанский суд, на котором он был приговорен к расстрелу.

По случаю Первомая в отряде был организован хороший стол со спиртными напитками. А потом… 2 мая 1942 года партизаны были атакованы. «Атака началась рано утром, когда хмельные партизаны ещё спали в землянках». Партизаны, которых в тот момент в отряде было 26 человек, не выдержали удара и были вынуждены рассеяться. Трагическая развязка на этом не закончилась. В результате потери осторожности при проведении праздничных мероприятий и благодаря работе агентов абвера в тот же день в окрестных сёлах было арестовано сразу 9 партизанских связных. Уже вечером того же дня шесть из арестованных партизан были повешены в селе Старые Турьи[556]. Так немцы ответили партизанам на празднование 1 мая, преподав хороший урок.

Регулярное проведение карательных экспедиций по уничтожению партизан привело к росту численности отряда — за счёт ухода в лес связных, активных сочувствующих, членов семей партизан личный состав отряда к середине мая 1942 года вырос до 80 человек. В результате этого отряд был разбит на четыре роты. Сам Новиков стал, по совместительству, командиром первой роты.

12 мая немецкий шпион Климов от имени партизан пришёл к жителям и стал отбирать у них продукты. По горячим следам он был схвачен и расстрелян. На следующий день произошёл похожий случай. Муж учительницы из с. Рождественно, «пьяница», по заданию немцев в глухих населённых пунктах с оружием в руках от имени партизан грабил мирное население. Он был также найден и расстрелян. 19 мая 1942 г. были разоблачены шпионы в селах Боброво и Высоково.

23 мая группа партизан первой роты на шоссейной дороге Орел — Курск уничтожила 500 метров телефонно-телеграфной связи противника. 31 мая партизаны первой роты под командой начштаба Д.Г. Новикова уничтожили крупный немецкий завод по переработке молока. При выполнении этой операции убит полицай этой волости Н. Сучков. На следующий день в селе Пенное Троснянского района был арестован и расстрелян предатель Родины И. Кононыгин, который предал немцам передовую комбайнерку из села Высокое Е. Долгачеву и её отца — они были повешены немцами в Тросне как коммунисты для устрашения мирных жителей.

28 мая впервые по радио был услышан голос Москвы. Это стало важным событием в жизни и дальнейшей судьбе отряда — его действия стали координироваться, что пошло партизанам только на пользу.

В борьбе за урожай и трофейное оружие

С наступлением сезона сельскохозяйственных работ партизаны проводили агитационную работу среди населения по разъяснению недопустимости снабжения врага продовольствием.

Отдельным направлением оставалась диверсионная деятельность. Так, 2 июня на партизанских минах подорвались бронетранспортер и легковая автомашина. Ночью 7 июня бойцы третьей роты под командованием М.К. Телкова и окруженца майора Домбровского разгромили немецко-полицейский гарнизон в селе Троицком Верхне-Любажского района. При разгроме гарнизона были убиты немецкий офицер — комендант гарнизона, два немецких солдата и один полицай. Трофеи партизан составили 1 немецкий автомат, 3 винтовки и пистолет. Помогал партизанам при разгроме гарнизона местный фельдшер В.В. Третьяков, который после операции вместе с дочерью Марией и женой прибыл в партизанский отряд и был назначен начальником санитарной службы Троснянского отряда.

Диверсионные действия партизан привели к новым карательным операциям. 8 июня была проведена облава на коммунистов и активистов в населённых пунктах района. Поэтому, опасаясь нападения карателей, 9 июня партизанский отряд перебазировался в лес Городище близ деревни Городное Михайловского района. На новой базе было проведено открытое партийное собрание, на котором обсужден вопрос об усилении партийно-агитационной работы в отряде с партизанами и среди местного населения. Политрукам рот предложено ежедневно проводить политчас с бойцами, а для работы среди населения выделены из числа коммунистов-партизан постоянные политагитаторы. 20 июня был сожжён дом начальника штаба отряда Д.Г. Новикова, но его семья в это время уже находилась в отряде.

Борьба шла насмерть. Оккупационными силами она велась постоянно. Стремление немецкого командования свести деятельность партизан на нет объяснялось и стратегической важностью этого района — через него проходили многие шоссейные и железнодорожные пути.

25 июня в отряде под руководством А.В. Кавардаева было проведено собрание, на котором был зачитан немецкий приказ об уборке урожая. Часть урожая (10–15 %) оставалась у крестьян, остальное объявлялось собственностью немецкого государства. Зерно запрещалось выдавать семьям партизан, коммунистов, военнослужащих Красной армии. Верховное командование понимало важность продовольственного обеспечения сражающихся войск. В связи с этим важнейшей задачей партизанских отрядов и соединений становился срыв немецкого плана заготовки зерновых. Уже ночью 26 июня представителями партизан было проведено три собрания с колхозниками.

Утром 26 июня в Свиридовском лесу были пойманы с награбленным имуществом двое мужчин, действовавших по поручению немцев и дискредитировавших партизан в глазах местного населения. В ходе допроса выяснилось, что оперативное руководство ими осуществлял Н.П. Забелин, командир 4-й роты Троснянского партизанского отряда. Свои же фамилии задержанные назвать отказались. У оперативного уполномоченного отряда А.И. Лукина имелись и другие уличающие факты на комроты Забелина. На основании всей суммы доказательств 27 июня Забелин вместе с женой был расстрелян.

3 июля в расположение отряда пришла шпионка от немцев. Она назвала себя женой командира — капитана Красной армии, но была разоблачена и расстреляна.

В дневнике Д.Г. Новиков всех предателей именует шпионами. Безусловно, случаи засылки агентуры носили массовый характер. Вместе с тем налицо и явная фобия командиров партизанских соединений, подогреваемая оперуполномоченными НКВД, которые четко ориентировались центром на проведение контрразведывательной работы среди личного состава партизанских отрядов.

К 29 июня 1942 г. партизаны отряда провели 42 собрания с крестьянами, на которых присутствовало около 3 тыс. человек. Параллельно с проведением собраний партизаны совершали и диверсии на коммуникациях — за 4 дня только мостов и мосточков было уничтожено 63, а 28 июня был разгромлен немецкий гарнизон в селе Троицкое Верхне-Любажского района Курской области. При разгроме был уничтожен один полицай, а остальные немцы и полицаи убежали в Любаж, побросав часть оружия. Трофеями партизан стали 1 ротный миномет, 5 полуавтоматов, 14 винтовок, много патронов и 2 веломашины.

1 июля была установлена связь с Льговским партизанским отрядом, созданным на базе истребительного батальона города Льгова. Это явно свидетельствовало о том, что партизанское движение набирало обороты и становилось более организованным и массовым. Вместе с тем отсутствие необходимых профессиональных навыков приводило к неоправданным потерям среди партизан. Так, 24 июля 1942 г. при переносе партизанами взрывчатки (90 запалов для мин) произошёл взрыв, в результате которого 6 партизан получили ранения различной степени тяжести. Двое из них спустя некоторое время умерли.

С 7 по 9 июля немцы устроили очередную облаву. Ещё в мае немецкое командование приступило к созданию в Тросне, Фатеже и Михайловке специальных отрядов власовцев по борьбе с партизанами. К концу июля эти отряды были сведены вместе. Из предателей Родины был создан конный отряд, назвавший себя отрядом «Вольного казачества».

Ночью 28 июля «Вольное казачество» под командой немецких офицеров с приданными им немецкими подразделениями немецкой пехоты заняли селения Солдаты, Толченое, Курбанино, Лужки и Панино в непосредственной близости от лесов Берложное и Опажье, где базировались Михайловский и Троснянский партизанские отряды. Рано утром каратели повели решительное наступление на партизан. На опушках лесов завязался ожесточенный бой между партизанами и карателями, длившийся весь день. Каратели стремились блокировать партизан в этих лесах и уничтожить их. Особое рвение в бою проявляли казаки. Но все атаки были отбиты. По оценке партизан было уничтожено до полусотни карателей. За два дня боев отряд казаков потерял более половины своего личного состава и отошел в Михайловку. В течение трёх дней отряду приходилось с боями маневрировать, чтобы уйти от преследования.

30 июля в лесу Сухая Хотына партизаны Троснянского и Михайловского отрядов «попали из огня да в полымя». Накануне партизаны Дмитровского отряда вели там бой с немецкими карателями на опушках леса, а ночью ушли в лес Воскресная Дача. Не зная об этом, троснянцы пришли на это место и случайно остановились на дневку недалеко от лагеря дмитровцев.

Рано утром немцы на танках и автомашинах окружили лес Сухая Хотына и начали его обстреливать. Человек двести немецких автоматчиков, которых вел на лагерь дмитровцев местный изменник Родины, внезапно наткнулись на троснянских партизан, которые в большинстве своём спали, так как были утомлены двухдневными боями и ночными переходами. Немецкие автоматчики наткнулись на партизанский пост и открыли по партизанам массированный автоматный огонь. Остальные партизаны спросонья в панике побежали наутек. Чтобы прекратить панику начштаба Троснянского отряда, Д.Г. Новиков приказал командиру третьей роты М.И. Телкову бежать вперед вглубь леса и кричать: «Троснянцы, за мной!» Это упорядочило вынужденный отход партизан. Следующей ночью партизаны перешли в Перещегинский лес Михайловского района.

Утро 5 августа радио с Большой земли принесло партизанам дурную весть — немцы начали летнее наступление на Сталинград. С опушки Свиридовского леса хорошо видно интенсивное движение немецкой техники и войск на юг по шоссе Орел — Курск. Во второй половине дня в сторону этого шоссе была послана разведка во главе с партизаном Н.А. Вавиловым, чтобы установить, движутся ли немецкие войска по шоссе ночью. Предположения подтвердились — немцы двигались и ночью.

В результате была предпринята попытка ограничения движения немецких войск по шоссе, для чего в тёмное время суток партизаны установили мины. Утром 7 августа на поставленных минах взорвались 5 автомашин с немцами. При взрывах было убито 75 солдат и офицеров, а также много ранено. Сведения о потерях оккупантов в отряд сообщил связной Я.Г. Ампилов.

Сопоставляя хронологию активных действий партизан и карательных операций против них, следует признать, что работа немецкой агентуры была очень успешной. Наличие предателей в отряде не был секретом для его руководства. В дневнике от 18 августа Новиков сделал следующую запись: «Немецкие шпионы тоже не дремлют и уже донесли немцам о заготовке зерна партизанами»[557].

Немцы и полицаи активно вели поиск партизанских ям-землянок, обитых бревнами, и даже нашли некоторые из них, устроив возле них засады. Обычно после убийств полицаев партизанами немецкое командование организовывало налёты на деревни, в ходе которых арестовывали подозреваемых, отбирали скот у населения. Тактика запугивания мирных жителей была одной из основных в борьбе против партизанского движения, и нельзя не признать того, что она не приносила свои плоды.

Каждая из активных операций партизанского отряда получала незамедлительный ответ со стороны немцев. Напомним, что 7 августа на установленных подрывниками на шоссе минах подорвалось 5 немецких автомашин. Но уже 9 августа немцы безошибочно нашли стоянку отряда и уничтожили её.

Период с начала июня по август 1942 г. был очень тяжёлым для Троснянского партизанского отряда — не хватало боеприпасов, информация о намерениях партизан оперативно становилась известной немецкой контрразведке, в отряде царило недоверие друг к другу. А враг подступал к Сталинграду…

В составе 1-й Курской партизанской бригады

18 августа 1942 года была создана 1-я Курская партизанская бригада, включившая в себя несколько партизанских отрядов общей численностью около 2060 человек. В свою очередь, бригада была подчинена Орловскому штабу партизанского движения. В бригаду вошли шесть партизанских отрядов, в том числе и Троснянский.

Весь август 1942 г. прошёл в бесконечных стычках с немецкими карателями. Понимая, что бесконечно уходить с помощью удачи от немецких облав не получится, в отряде началось строительство укреплений вокруг партизанской базы, которые могли бы позволить партизанам выдержать внезапные атаки немецких частей. В результате в Троснянском отряде была создана партизанская крепость — земляное оборонительное сооружение, имевшее неправильную четырехугольную форму, по углам которой сооружены мощные дзоты, соединенные крытыми траншеями с бойницами. Внутри крепости были устроены ротные землянки со столовой и кухней. Кроме того, имелись штабная землянка и землянка санчасти. Внутри крепости, которую фактически можно назвать партизанским узлом обороны, были обустроены ямы для хранения зерна и овощей. Подобная система оборонительных сооружений была создана под руководством майора Домбровского, вышедшего в расположение отряда из окружения в мае 1942 г. Инженерная успешность опорного партизанского пункта была очевидна. Майора Домбровского забрали в штаб бригады.

Ночью 13 сентября с Большой Земли в расположение отряда впервые прилетел самолёт. С этого времени налаживается устойчивое авиасообщение с ЦШПД и в расположение партизан начинает поступать достаточное количество боеприпасов, взрывчатки, гранат, минометов, пулеметов и автоматов ППШ, а также газеты, листовки и письма партизанам. Это привело к тому, что партизаны перестали жалеть в бою патроны, а диверсионные группы уходили для операций на «железке» со стандартными минами электрического и нажимного действия, а не с самодельными. Обратно самолеты забирали, как правило, раненых или больных партизан.

Вхождение отряда в состав 1-й Курской партизанской бригады фактически завершило второй этап существования отряда — от момента начала координации совместных действий с Большой Землей в мае до чёткой координации деятельности и получения регулярного снабжения в сентябре 1942 г.

Абвер против партизан, партизаны против абвера

Отдельная тема, актуальная для партизанских соединений в годы войны, — это агентурная деятельность абвера против партизан. Как мы уже отмечали, именно этот метод борьбы против партизан немецкая контрразведка успешно использовала против партизан Троснянского отряда. После печальных событий весны 1942 г. руководство партизанского отряда стало более осмотрительным и усилило контрразведывательную работу. Это укрепило дисциплину и дало определённые результаты.

В конце августа начальник штаба отряда Д.Г. Новиков как один из наиболее опытных, деятельных и проверенных руководителей возглавил в отряде всю диверсионную работу. Первым его помощником в этой деятельности стал оперуполномоченный НКВД А.И. Лукин. Многочисленные случаи предательства в отряде подтолкнули командование к более внимательной проверке новых членов отряда и принятию специальных мер по выявлению предателей.

24 августа в отряде был разоблачен немецкий шпион, выдававший себя за окруженца. Свою настоящую фамилию он не назвал, отметив, что является русским немцем, сыном колониста Херсонской губернии. После допроса он был расстрелян.

1 сентября в селе Большое Боброво из числа местных жителей был разоблачен шпион, также работавший на немецкую контрразведку. На следующий день был выявлен ещё один коллаборационист.

3 сентября началась облава немцев на партизан. При этом оккупанты проводили активную информационную пропагандистскую обработку. Как очень характерный и симптоматичный факт Д.Г. Новиков отметил, что в распространяемой немцами листовке от 11 сентября немецкое командование обращалось к бойцам невидимого фронта как «товарищи партизаны». До этого наиболее распространенным именованием партизанских формирований были «лесные» или «сталинские бандиты»[558].

Партизаны по-прежнему несли потери из-за предательств. 13 сентября были выданы немцам две женщины-партизанки, занимавшиеся сбором информации. В этот же день в отряде случилось ещё одно несчастье. Бойцы М. Овчинников и Ф. Корлыханов, потеряв бдительность, остановились на дневку в деревне Зорино Михайловского района у знакомой женщины, которая оказалась предательницей и сообщила о них в Михайловскую полицию. Партизаны были захвачены и после нечеловеческих издевательств повешены в слободе Михайловке.

Подобные примеры доказывали, что терять бдительность нельзя, а контрразведывательная работа должна вестись в постоянном режиме.

28 сентября исключительный пример воинской доблести явили два молодых разведчика отряда В. Минаев и Ж. Трусов. Находясь в конной разведке в районе деревни Гремячее Михайловского района, они внезапно наткнулись на полицейский продовольственный отряд, который занимался отъемом продовольствия у мирных жителей деревни. Отряд насчитывал не менее 100 человек противника и около 30 подвод. Юные разведчики, укрывшись за ветряной мельницей, с короткой дистанции обстреляли фуражеров и обратили их в бегство. Убегая, мародеры оставили в деревне несколько подвод с награбленным имуществом крестьян и продовольствием. Имущество и часть подвод забрали себе жители, а печеный хлеб на четырех подводах жители отдали партизанам, которые Минаев и Трусов доставили в отряд. Это сразу сделало их героями, в том числе и потому, что партизаны всегда испытывали проблемы с продовольствием.

1 октября по приказанию оперативного работника отряда А.И. Лукина был арестован следователь Троснянской полиции. После войны он намеревался открыть торговлю и стать купцом. Но оперативного работника отряда интересовали не только планы на будущее предателя, но и информация о людях, работавших на немецкую разведку. После допроса следователь был расстрелян. Эта акция имела не только прикладное значение, но и устрашение потенциальных коллаборационистов. Похищение фашистского следователя в целях обеспечения контрразведывательной работы на благо партизан следует выделить особо — это была действительно дерзкая и нестандартная операция, которая продемонстрировала силу партизан.

3 октября группа бывших кулаков подала в волостное правление заявления о наделении землёй, в том числе из числа тех, которые принадлежали им до раскулачивания. По решению командования все заявители были арестованы, приведены в отряд и расстреляны.

В начале октября из подпольного Курского обкома ВКП(б) прибыла группа товарищей, которые привезли с собой типографию. С этого времени начинает выпускаться партизанская газета «Народный мститель», а также листовки к населению оккупированной территории.

В сентябре партизаны Курской и Орловской областей были ориентированы на оказание активной помощи защитникам Сталинграда посредством диверсионных операций на коммуникациях противника. В отряде было создано несколько диверсионных групп, которые активно действовали на железной дороге Орел — Курск, особенно в октябре 1942 года.

Активность партизан вынудила фашистское командование вести постоянную борьбу против них — оккупанты понимали, что нельзя позволить партизанам хозяйничать на коммуникациях, в то время когда под Сталинградом решалась судьба войны.

9 октября началась новая карательная операция, в которой с немецкой стороны принимали участие до 7 тыс. человек, включая строевые части вермахта.

Не дремала и немецкая контрразведка. Как исключительную иллюстрацию активной работы абвера против партизан приведём следующий пример.

15 октября 1942 года в Троснянском отряде произошли три выдающихся по своей чрезвычайности случая — в трёх боевых группах, ушедших на выполнение боевых заданий, произошли акты неповиновения, нападения и ухода к немцам бойцов отряда. Каждый из этих случаев был индивидуален. Но все они имели общие черты, которые выдавали работу немецкой контрразведки.

В первом случае в группе из трёх человек двое бойцов отказались возвращаться в отряд, уйдя в полицию. При этом они не стали чинить насилия над третьим партизаном, который благополучно вернулся в отряд. Позже один из ушедших по неизвестным причинам был расстрелян немцами.

В другой группе, состоявшей из четырёх человек, трое, угрожая расстрелом противившимся им партизану, разошлись по домам и зарегистрировались в полиции.

В третьем случае партизан А.Р. Хабибуллин напал на старшего боевой группы и попытался его обезоружить. Но этого у него не получилось — второй партизан пришёл на помощь командиру, и совместными усилиями нападавший был обезврежен и приведён в отряд. На допросе Хабибуллин признался, что он был завербован немцами и заслан в отряд из Фатежа. Накануне нападения он получил приказ вернуться из отряда в расположение немецкой комендатуры.

Утром следующего дня, 16 октября, над лесом появился немецкий самолёт-разведчик ФВ-190В. «Рама» в течение длительного времени барражировала над деревьями. Эта воздушная разведка положила начало самой масштабной карательной операции по уничтожению партизан. С немецкой стороны одновременно в операции участвовало до 17 тыс. карателей, которых поддерживали 30 танков.

На следующий день после начала карательной операции, 17 октября, из отряда к немцам ушло ещё 4 бойца. Таким образом, командование абвера, уверенное в успехе войсковой операции против партизан, приняло меры по выводу своих агентов из-под огня с целью использования их на другом участке борьбы против советских партизан. Но гитлеровцы просчитались — партизаны не были разгромлены. Вывод немецкой агентуры из отряда привёл к тому, что абвер лишился в отряде проверенных глаз и ушей: очевидных случаев предательства и попадания партизан в немецкие засады с ноября 1942 г. и до момента расформирования отряда в марте 1943 г. практически не стало. Лишь 31 декабря 1942 г. в результате предательства были схвачены и повешены два партизанских разведчика.

28 октября 1942 г. партизаны провели дерзкую разведывательно-боевую операцию, которую можно назвать классической по степени своей военной дерзости и человеческой смелости. Переодевшись в немецкую форму, разведчики в составе пяти человек на подводах днём, не таясь от полицейских и немецких военнослужащих, проехали через станцию Поныри, населенные пункты Малоархангельск, Глазуновку, Змеевку и собрали информацию о местах дислокации и численности частей противника. На обратном пути разведчики напали на группу полицаев в количестве 12 человек, полностью уничтожили её и без потерь вернулись в отряд. Учитывая данные разведки, с первых чисел ноября боевые группы отряда стали предпринимать активные диверсионные вылазки в районе станции Поныри, стремясь нарушить коммуникации гитлеровцев в этом важном транспортном узле.

6 ноября 1942 г. немцы провели четыре атаки на позиции партизан Троснянского отряда. Первая — «шумовая» — атака началась рано утром. Она сопровождалась интенсивным артиллерийским налётом. По воспоминаниям Новикова, «грохот и шум стоял такой, что разговаривать можно было только близко». Вторая атака была позиционной и также закончилась неудачей. После обеда немцы предприняли третью — «психическую» — атаку. Она произвела на оборонявшихся партизан сильнейшее впечатление — чеканя «учебный шаг», немцы в полный рост, цепью, вели наступление на позиции партизан. С большим трудом была отбита и она. Партизаны заметили, что участвовавшие в атаки гитлеровцы были пьяны. Последняя, четвертая за день и самая ожесточенная атака началась в вечерних сумерках. Проводилась она силами полицаев, подгонявшихся немцами, шедшими в атаку второй линией. Отряд коллаборационистов, наступавших в колонне по шесть человек, вёл в атаку некто М. Барышников, бежавший из Троснянского отряда в самом начале карательной операции. Предателям было нечего терять, так как в случае отступления их могли расстрелять немцы. Натиск изменников Родины был столь яростен, что им удалось смять передовые цепи партизан, заставить их покинуть позиции и развить успех в тыл и во фланги партизанской обороны. Только введение в бой всех отрядных резервов позволило остановить и уничтожить коллаборационистов. Решающим стал фланговый и перекрестный огонь подоспевших партизанских пулемётов, в буквальном смысле изрешетивших прорвавшихся гитлеровцев.

Спасительницей партизан в эти сутки выступила ночь… Измотанные боями партизаны были вынуждены оставить свои укрепления и начать отход в направлении брянских лесов. Утром 7 ноября выпал снег и закрыл следы отхода партизан. Немцы пытались преследовать отходивших «лесных бандитов», но и их силы были истощены.

С 13 по 16 ноября в карательной операции немцев наступило затишье. Перегруппировавшись и получив подкрепления, утром 17 ноября карательная операция возобновилась с новой силой. Основным ударным кулаком гитлеровцев вновь стал сводный отряд власовцев, поведших разведку боем. И вновь удар был успешным — оборона партизан была фактически прорвана. Лишь ценой введения в бой подвижного резерва предателей удалось остановить.

Партизаны оказались в тяжёлой ситуации. Некоторые из них пытались просочиться через немецкое кольцо или вырваться при помощи самолёта на Большую Землю. Так, 26 ноября в отряде с этой целью был совершен самострел. Находившийся на посту мариец Арапов выстрелил себе в руку. Но он был изобличен и расстрелян перед строем[559].

Взаимная борьба на изматывание и уничтожение несколько успокоилась в конце ноября, когда установились холода. Но гораздо сильнее холодов на ожесточение борьбы повлияла информация о полном окружении немецко-фашистских войск под Сталинградом 23 ноября. Потери партизан за этот период, приводимые Д.Г. Новиковым в своём дневнике, составили 17 человек убитыми и 57 ранеными.

В «партизанском подбрюшье» Орловско-Курской дуги

Победа под Сталинградом придала новые энергию и силы партизанским операциям. Но и немецко-фашистское командование пересмотрело свои планы после Сталинградской катастрофы — ликвидация «партизанского подбрюшья» Орловско-Курской дуги стала для него приоритетной и необходимой задачей.

7 декабря 1942 года боевая группа партизан Тросненского отряда вышла ночью на шоссейную дорогу Орел — Курск и южнее Тросны взорвала металлический Котомский мост. Это был крупный успех наших воинов, который выглядел форменным издевательством над немецко-фашистским командованием и очевидным вызовом.

Но кольцо смерти вокруг партизан сжималось. 18 декабря вторая и третья роты Троснянского партизанского отряда совместно с партизанами Михайловского отряда и отряда им. Железняка в кровопролитном дневном бою разгромили немецко-полицейский гарнизон в деревне Остапово Михайловского района, попытавшись разорвать кольцо блокады. Потери гарнизона составили 128 убитых немцев и полицаев. Успех дался дорогой ценой — только Троснянский отряд потерял в бою 8 человек.

Повторим, готовясь к реваншу за Сталинград, немецкое командование понимало то, что партизан в подбрюшье наметившейся Орловско-Курской дуги необходимо уничтожить. С выпадением глубокого снега места дислокации партизан были взяты в окружение, а к концу декабря вокруг леса во всех населённых пунктах были расквартированы немецкие гарнизоны и подтянуты специальные ягдкоманды. Это значительно усложнило положение партизан.

31 декабря гитлеровцами Глазуновского гарнизона были схвачены и повешены наши разведчики дальнего следования Н.П. Кавальчук и А.М. Фионичев. Выследил и предал этих партизан предатель из села Гнилец Троснянского района Н. Обрядин. Партизанских разведчиков долго пытали и зверски избивали, после чего, не добившись информации, отвезли в деревню Семеновец Глазуновского района, где и повесили.

Н.П. Кавальчук перед казнью вела себя мужественно и обратилась с короткой речью к крестьянам деревни, которых немцы выгнали из хат, чтобы присутствовать при казни.

В ночь на 31 декабря партизаны 1-й Курской партизанской бригады совершили налёт на железнодорожную станцию Дерюгино в Дмитриевском районе. После двухчасового боя на станции были взорваны рельсы и стрелки, водонапорная башня, семафоры, состав с ценным грузом, также были ликвидированы все линии связи.

Ягдкоманды (нем. Jagdkommando — «охотничья команда») — это команды гитлеровцев из специально подготовленных военнослужащих, в том числе СД, по борьбе с партизанами. Современным языком ягдкоманды можно сравнить с армейским спецназом. Лучшими специалистами в борьбе с советскими партизанами считались так называемые «отчаянные», «не поддающиеся воспитанию» солдаты. От подобных людей требовалась не только хорошая военная подготовка, но в первую очередь инстинкт, навыки человека, близкого к природе, поэтому предпочтение отдавалось солдатам, работавшим до войны егерями и лесниками. В составе ягдкоманды состояли штрафники вермахта, переведённые за совершение преступлений из других родов войск, а также русскоязычные убеждённые противники советской власти. Именно с такими подразделениями имели дело и бойцы Троснянского партизанского отряда во время карательных операций зимы 1942–1943 гг.

12 января 1943 г. началась новая зимняя карательная экспедиция немцев против партизан. Понимая сложившуюся ситуацию, командование ЦШПД передало по радио приказ 1-й Курской партизанской бригаде: в большие бои с немецкими карателями не вступать и отходить на запад в Хенельские леса на соединение с партизанами 2-й Курской партизанской бригады. 13 января начался отход на запад вглубь лесов.

С момента поселения в Хенельских лесах партизаны активных партизанских действий не совершали и залечивали раны, ожидая новых приказов командования. Вши и тиф давно стали противниками партизан — пришлось бороться и против них. Всё это время немцы постоянно бомбили лес.

Немецкая ягдкоманда Курская область январь 1943 г.

2 февраля из штаба Брянского фронта поступил приказ партизанам обеих курских партизанских бригад оседлать железную дорогу Курск — Киев и вывести ее из строя на участке между станциями Льгов — Коренево. Короткая передышка закончилась.

7 февраля диверсионная группа партизан в составе И. Щепотина, Н. Пожарского и А. Асенева успешно выполнила боевую задачу и пустила под откос близ станции Конишевка вражеский эшелон с живой силой противника — паровоз и 10 вагонов оказались разбиты. Но на обратном пути группа во время дневки была окружена карательным отрядом немцев. Наши подрывники приняли бой. В неравном скоротечном поединке все партизаны погибли.

8 февраля по радио партизаны получили радостную весть — части Красной армии освободили от немецко-фашистских захватчиков город Курск. На военном совете в штабе бригады было решено идти навстречу регулярным частям Красной армии и с этой целью вернуться в леса на территории Михайловского и Дмитровского районов.

17 февраля Троснянский партизанский отряд в районе села Меркуловка Дмитриевского района Курской области встретился с передовыми ротами 605-го стрелкового полка 132-й стрелковой дивизии под командованием майора Рассолова, ведшими бои за освобождение Дмитриева. Партизаны оказали поддержку соединениям Красной армии и также вступили в бой за село Меловое и посёлок Ивановский.

24 февраля последние бойцы Троснянского отряда окончательно вышли в расположение советских войск. Партизанам был предоставлен отдых, в ходе которого началось переформирование отряда.

Уже к 3 марта Троснянский отряд был окончательно расформирован. На этот момент в списочный состав отряда входил 371 боец. В это число входили 143 военнообязанных партизана (38,5 % от общего состава), которые влились в состав 280-го стрелкового полка 132-й стрелковой бригады. 64 участника партизанского отряда из числа невоеннообязанных (17,2 %) были отправлены по домам. 52 человека (14 %) были ранены или тяжелобольны и поступили на излечение в медсанбат[560].

Без поддержки населения выжить в лесных условиях было тяжело. Тем неоценимей являлась помощь гражданского населения.

Кадры Троснянского партизанского отряда

В боевых действиях Троснянского партизанского отряда за период с 1941 по 1943 г. принимали участие 376 человек. Мы допускаем, что в действительности участников партизанской деятельности было несколько больше — не менее 385 человек, согласно нашим подсчётам с привлечением различных источников. Возможно, через отряд прошло больше патриотов.

Из списочного состава отряда в 1941 г. боевые действия начали 22 человека (39,3 % от списочного состава).

С января по июнь 1942 г. отряд пополнился 126 человеками, как правило, бойцами Красной армии, выходившими из окружения.

С июля по декабрь 1942 г. отряд пополнился 198 человеками. Существенный приток людей в этот период был связан с проведением карательных антипартизанских операций. Чтобы избежать смерти, близкие партизан спасались бегством в отряд. Также увеличилось количество желающих бороться с оружием в руках против захватчиков в связи с изменением общей ситуации как на фронте, так и в партизанском движении.

Следует выделить два основных пути пополнения отряда — это из числа выходивших из окружения бойцов Красной армии (36,7 %) и из числа местных жителей (44,9 %). При этом надо учитывать, что значительное количество пополнивших отряд местных жителей были женщинами и подростками.

Основные пути попадания в Троснянский партизанский отряд[561]

В отряде было 345 мужчин и 41 женщина (10,9 %). Как правило, женщины использовались в качестве связных, разведчиц, а также в обеспечении хозяйственной жизни отряда. В партизанском отряде находилось 6 партизанских семей, в состав которых входило 19 партизан. Самыми молодыми бойцами были подростки 1927 и 1930 г.р. (15–16 лет), которые привлекались к разведке и связной деятельности. Наиболее возрастным членом отряда был боец 1872 г.р. (70 лет). 23 партизана имели офицерские звания. Старшими по званию были капитаны — командир батальона, вышедший из окружения и воевавший в отряде в должности командира второй роты, и лётчик-штурмовик, сражавшийся рядовым бойцом. Основную массу офицеров составляли младшие лейтенанты и лейтенанты стрелковых подразделений. С 26 ноября 1942 года в составе отряда воевали два лётчика бомбардировочной авиации, попавших в отряд после того, как их самолет был сбит над оккупированной территорией. Одним из офицеров был младший лейтенант госбезопасности Н.И. Зимин, начавший войну в должности заместителя начальника 2-го отдела СПО Киевского НКВД. После побега из плена он воевал в составе отряда бойцом оперативной группы. 21 человек относился к политическому составу и имел воинские звания политруков. 9 бойцов отряда имели специальные звания.

Таким образом, следует признать, что боевой состав отряда был достаточно опытным и квалифицированным. Учитывая большой удельный вес военнослужащих с офицерскими званиями (47 человек, 12,5 %) и пути их попадания в отряд — при выходе из окружения или бегстве из плена, — следует признать, что в силу образования, подготовки именно командный состав Красной армии отличался высоким уровнем идеологической устойчивости.

В составе Троснянского партизанского отряда воевали представители 7 национальностей. Основную массу бойцов составляли русские — 350 человек (93,1 %). На втором и третьем местах по численности шли евреи — 10 человек (3,76 %) и украинцы — 9 (3 %). В состав отряда входили также татары (3), мордвины (2), мариец и немец Поволжья — по 1 человеку.

В силу специфики выполнения задач на оккупированной врагом территории личный состав каждого партизанского отряда отличался высоким уровнем идеологической готовности. На момент вступления в отряд 78 человек являлись членами ВКП(б), 45 — кандидатами в члены ВКП(б), а 53 человека — членами ВЛКСМ. 176 человек (46,8 %) имели отношение к партийным структурам. В ходе боевых действий многие бойцы отряда вступили в партию. К моменту соединения с частями действующей Красной армии в отряде было уже 111 коммунистов, что составило относительный рост на 42,3 %[562].

Таким образом, оценивая возраст, пол, образование, социальный статус бойцов партизанского отряда, следует сделать вывод о том, что борьба против немецко-фашистских оккупантов носила народный характер и затрагивала все категории населения.

Относительно небольшое количество погибших до 1 июля 1942 г. объясняется низкой эффективностью деятельности отряда, а также тактикой избегания открытых боевых столкновений, преимущественных действий из засад.

После создания Центрального штаба партизанского движения 30 мая 1942 г. интенсивность боевых действий отряда увеличилась. Количество проведённых боевых операций отразилось и в росте количества невозвратных потерь.

Наибольшее количество потерь отряд понёс в декабре 1942 — феврале 1943 г. (26 убитых, более половины всех потерь), что объясняется проведением против партизан войсковых операций с привлечением авиации и бронетехники. Подобное распределение потерь лишний раз доказывает, что для партизанских действий наиболее эффективна была тактика диверсий, ударов из засад.

Итоги боевых действий отряда

За 17 месяцев боевых действий Троснянский партизанский отряд уничтожил в открытых боях и посредством действий из засад 876 немцев, в том числе 14 офицеров. В указанных потерях противника потенциально не учитывались погибшие при крушениях поездов. В ходе операций было разгромлено 8 немецких гарнизонов и 9 волостных правлений. Членами отряда было уничтожено 378 изменников Родины.

Бойцами отряда было уничтожено 8 танков, 11 бронетранспортеров, 31 автомашина, 3 склада зерна и фуража, 5 молокозаводов, повреждено 23,5 км телефонно-телеграфной связи. В ходе боевых операций был взорван, сожжен или разобран 21 большой мост. На железной дороге было пущено под откос 20 эшелонов, при этом оказались разбитыми 19 паровоза и 403 вагона, в том числе 29 вагонов с живой силой, 34 с военной техникой, 118 с боеприпасами, 149 с продовольствием и зерном, 73 с прочими грузами.

В результате боевых действий у противника личным составом партизанского отряда было захвачено 319 винтовок, 40 автоматов, 7 пулемётов, 2 миномета, 18 пистолетов. Не менее 40 % партизан носили немецкое обмундирование и обувь.

Одной из функций и важнейшей политической задачей было общение партизан с населением. За время действий на временно оккупированной территории отрядом было проведено 76 собраний с населением, на которых присутствовало 3195 человек (в среднем около 40 на каждом собрании). Большинство из них пришлось на период заготовки урожая летом 1942 г. (55 % от общего количества). Переоценить морально-идеологическое значение партизанской борьбы и её влияние на гражданское население невозможно.

Сформированная 18 августа 1942 г. 1-я Курская партизанская бригада на 3 марта 1943 года насчитывала 2343 человека. За время своей деятельности в тылу врага партизаны всех отрядов бригады уничтожили 11 000 немцев и их пособников, 118 вражеских бронемашин и танков, подорвали 56 мостов. Бригада контролировала 25 сельсоветов. 3 марта 1943 г. бригада была расформирована, и большая часть бойцов влилась в регулярные части Центрального фронта[563].

Органы госбезопасности во второй половине ХХ столетия

В.П. Григоренко, О.В. Анисимов

Явка с повинной: органы госбезопасности в идеологических и репрессивных кампаниях советской власти по дезорганизации вооруженного националистического подполья (1944–1956 гг.)

В последние годы одним из основных источников угроз государственной безопасности Российской Федерации является экстремистская деятельность националистических, сепаратистских, религиозных, этнических и иных организаций и структур внутри страны, направленная на нарушение ее единства и территориальной целостности, дестабилизацию внутриполитической и социальной обстановки.

Противодействие национализму и сепаратизму является частью государственных функций РФ и актуализирует исследование исторического опыта, полученного в результате деятельности органов советской власти и госбезопасности по борьбе с вооруженным националистическим подпольем в западных регионах СССР в послевоенный период.

Исследованию этой борьбы посвящен ряд научных публикаций[564]. Их авторы достаточно подробно рассмотрели агентурно-оперативную деятельность отечественных органов безопасности, но о разложении подпольных бандформирований в публикациях упоминается только как об одной из задач, поставленных органами МГБ СССР внедренным в подполье «агентам-внутренникам».

В настоящем очерке сделана попытка систематизировать и осветить мероприятия органов безопасности по разложению вооруженного националистического подполья в западных регионах СССР в 1944–1956 гг.

С началом освобождения в 1944 г. западных территорий СССР многие члены националистических организаций республик Прибалтики эмигрировали в страны Европы, где при активной поддержке буржуазных общественных деятелей Швеции, посольств США и Великобритании начали формироваться центры националистической эмиграции: «Прибалтийское гуманистическое общество», «Организация эстонской помощи», «Эстонский комитет» и т. д. По соглашению между Швецией и фашистской Германией под видом «транспортов раненых» в Швецию было вывезено 7 тыс. лиц шведской национальности, проживавших на островах и территории Эстонской ССР.

После окончания войны в ФРГ, Австрии, Дании, Бельгии и Швеции оказалось около 260 тыс. так называемых «перемещенных лиц» из Советской Прибалтики, которые затем стали важнейшим источником пополнения кадров для подрывной деятельности против СССР[565].

Другая часть националистов осталась, намеренно или вынуждено, на освобожденной территории, где приступила к реализации подрывной деятельности против советского строя[566].

Основными причинами антисоветских выступлений в западных регионах СССР на заключительном этапе Великой Отечественной войны и в послевоенные годы явились: неприятие мероприятий советской власти по «социалистической перестройке», нарушение сложившегося уклада жизни, страх наказания за совершенные преступления в период оккупации и надежда на обретение независимости и возращение старых порядков при поддержке западных стран.

Количество участников и уровень организации вооруженного националистического подполья на Украине, в Белоруссии, Латвии, Литве и Эстонии были различны. В его составе находились убежденные националисты и противники советской власти, а также лица, которые обманом или насильно были вовлечены в подполье; немецкие военнослужащие, отставшие от своих частей или оставленные для проведения диверсионных акций; пособники немецких властей и предатели, опасавшиеся преследования советской властью; дезертиры и уклонисты от призыва в Красную армию и т. д. На территории Литвы, помимо банд местных националистов, действовали подразделения польской армии Крайовой[567].

Неоднородность участников вооруженного националистического подполья обусловила естественный процесс его разложения, начавшийся непосредственно после образования. Местные жители искали возможности для возвращения к мирной жизни. В бандформированиях их удерживал страх перед наказанием со стороны советской власти. Между руководителями подполья также не всегда складывались доверительные отношения. Часто подозрения в «сговоре с врагом» и стремление стать единственно «нужными» западным спецслужбам и получать основные финансовые потоки перерастали в открытую вражду.

Органы госбезопасности, выявив эти тенденции процесса разложения вооруженного подполья, одновременно с оперативно-боевой и агентурно-оперативной деятельностью стали активно осуществлять мероприятия по дезорганизации бандформирований, способствуя явке с повинной их членов.

В деятельности спецслужб по разложению подполья можно выделить три направления: отрыв от руководителей вооруженных формирований рядовых участников банд и склонение их к явке с повинной; организация и усиление вражды между руководителями националистического подполья, а также их компрометация перед рядовыми участниками, эмиссарами зарубежных националистических центров и западными спецслужбами; разложение организующих вооруженное подполье зарубежных антисоветских центров.

Мероприятия по разложению бандформирований проводились на всех этапах борьбы. На первом этапе (1944–1946 гг.) большую роль сыграла разъяснительная работа органов власти республик среди населения, которая заключалась в разоблачении националистов как пособников немецко-фашистских захватчиков и издании обращений к участникам бандформирований с призывами прекратить борьбу.

Так, важное место в деле ликвидации бандформирований Украинской повстанческой армии (УПА) сыграли обращение Президиума Верховного Совета УССР и СНК УССР от 12 февраля 1944 г. «К участникам так называемых УПА и УНРА» и обращение ЦК КП(б) Украины, Президиума Верховного Совета УССР и СНК УССР от 19 мая 1945 г. «К рабочим, крестьянам и интеллигенции западных областей Украины», где на основе информации органов госбезопасности разоблачались антинародная сущность украинского национализма, предательская роль руководителей Организации украинских националистов (ОУН) и бесперспективность антисоветской деятельности националистического подполья. Участникам ОУН, добровольно явившимся в органы госбезопасности с повинной, гарантировали освобождение от ответственности.

Обращения и постановления были обнародованы во всех населенных пунктах западных областей Украины, а также через агентов органов госбезопасности, родственные и другие связи переданы в бандформирования ОУН-УПА.

Одновременно обращения к участникам вооруженного подполья подкреплялись активным проведением органами НКВД-НКГБ силовых действий, в частности чекистско-войсковыми операциями, в которых принимали участие армейские части, пограничные и внутренние войска (ВВ) НКВД. Только 4-я дивизия ВВ НКВД под командованием генерал-майора П.М. Ветрова во взаимодействии с частями Красной армии в 1944–1945 гг. провела 1764 операции, в ходе которых были убиты и захвачены в плен 30 596 членов подполья[568].

Всего, по неполным данным, на Западной Украине и в Белоруссии, а также в республиках Прибалтики в 1944–1945 гг. были ликвидированы: 1141 антисоветская организация численностью 9311 человек, 2735 бандформирований численностью 203 294 человека, одиночек — 12 265 человек, 239 805 человек, уклонившихся от службы в Красной армии[569].

В этот период органы НКВД-НКГБ, кроме боевых действий войск, большое внимание уделяли сбору и анализу информации о внутренней обстановке в республиках (национальный состав руководства, эффективность борьбы с движением Сопротивления, злоупотребления властей).

На основе полученных данных органами НКВД-НКГБ производилось информирование органов законодательной и исполнительной власти по вопросам анализа и прогнозирования оперативной обстановки, состояния и тенденций развития ее отдельных элементов.

На основании представленной информации в ЦК КП(б) Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии и Эстонии принимались конкретные решения и передавались для непосредственного исполнения в административные центры.

Так, в 1945 г. для отрыва населения от подполья на Украине были приняты постановления: «Об усилении борьбы с украинско-немецкими националистами в западных областях Украины» (10 января); «О проведении регистрации населения в западных областях УССР» (19 января); «Об установлении ежедневной отчетности обкомов КП(б)У западных областей о ходе борьбы с бандитизмом» (22 января); «Об издании сборника материалов зверств немецко-фашистских захватчиков и украинско-немецких националистов по Львовской области» (7 февраля); «О серьезных недостатках в выполнении решений ЦК КП(б)У» от 10 января 1945 г.; «Об усилении борьбы с украинско-немецкими националистами в западных областях УССР» (12 февраля); «О фактах нарушения советской законности в западных областях Украинской ССР» (24 февраля); «О ходе выполнения постановления ЦК КП(б)У от 10 января 1945 г. “Об усилении борьбы с украинско-немецкими националистами в западных областях Украины”» (26 февраля); «О фактах грубых нарушений советской законности в западных областях УССР» (21 марта); «О проведении учета рабочих и служащих на предприятиях промышленности, транспорта и в советских учреждениях западных областей УССР» (24 марта); «О работе среди женщин западных областей УССР» (5 апреля); «О ходе выполнения решения ЦК КП(б)У от 21 марта 1945 г. “О фактах грубых нарушений советской законности в западных областях УССР”» (19 мая); «О ликвидации остатков банд украинско-немецких националистов в западных областях УССР» (24 июля); «О дополнительных мерах борьбы с украинско-немецкими националистами в западных областях УССР» (27 ноября)[570].

Серьезные потери в открытых столкновениях и объявленная амнистия, массовая политическая агитация обусловили случаи неповиновения рядовых участников подполья своим руководителям. Так, при проведении в феврале 1945 г. чекистско-войсковой операции в Вижницком районе Черновицкой области почти весь «курень» УПА «Перебейноса» численностью до 400 чел. отказался подчиняться своим руководителям и, не приняв боя, явился с повинной.

Руководители ОУН пытались остановить процесс разложения подполья массовым террором в отношении лиц, явившихся с повинной, и членов их семей, а также тех членов УПА, которых они считали ненадежными.

Анализ документов ОУН показал, что истребление службой безопасности (СБ) членов ОУН и их руководителей, проверка и «чистка» в ряде случаев привели к ликвидации отдельных низовых организаций и к возникновению в ОУН так называемых «оппозиционных групп». Например, руководитель службы безопасности краевого «провода» ОУН «Далекий» создал на Волыни краевой «провод» ОУН «Одесса», который центральному «проводу» не подчинялся[571].

Явившийся с повинной участник вооруженного националистического подполья Стошкус заявил: «Многие перестали верить руководителям …царит паника, растерянность, страх перед гибелью. Многие желают легализоваться, но открыто говорить об этом боятся, так как руководители уже расстреляли несколько человек, высказавших такое желание».

В результате проведенных мероприятий только в западных областях Украины в органы советской власти с февраля 1944 г. по 1 января 1946 г. явилось с повинной 50 054 участника бандформирований, 1146 дезертиров и 44 149 человек, уклонившихся от призыва в Красную армию[572].

Всего за период 1944–1945 гг., как видно из архивных материалов, в процессе осуществления правоохранительными органами взаимодействия с частями Красной армии и местными подразделами охраны общественного порядка мероприятий по борьбе с терроризмом и другими антигосударственными проявлениями со стороны националистов было убито 153 262 и арестовано 103 828 участников ОУН-УПА и их сторонников, в том числе больше 7800 членов центрального, краевых, областных, окружных, надрайонных и районных проводов, руководителей округов и групп ОУН, службы безопасности, а также «куреней» и «сотен» УПА.

Изданный 22 апреля 1947 г. МГБ СССР приказ «Об усилении борьбы с националистическим подпольем и его вооруженными бандами в УССР»[573] и аналогичные приказы по другим республикам существенно изменили тактику борьбы с подпольем во втором периоде (1947–1951 гг.).

Приказ потребовал от руководства МГБ республик решительных мер по ликвидации националистического подполья. Причем усилить борьбу планировалось не путем механического увеличения числа чекистско-войсковых операций, а за счет коренного улучшения качества агентурно-оперативной и следственной работы.

Главными задачами органов госбезопасности были: агентурное проникновение в среду повстанческих подпольных формирований и иных руководящих звеньев; захват или уничтожение участников и руководителей подпольных организаций в ходе осуществления оперативных и оперативно-войсковых мероприятий; выявление агентурными средствами помощников подполья; оперативно-боевые действия спецгрупп (агентурно-боевых групп); перехват каналов связи между подпольем ОУН на Украине и зарубежными галицийско-националистическими центрами в целях оперативного их использования.

Реализации приказа способствовало то, что к этому времени органы госбезопасности сформировали работоспособный агентурный аппарат, с помощью которого они имели возможность разлагать подполье, используя негласные меры.

Анализ архивных документов показывает, что агентурно-оперативные мероприятия по разложению подполья в 1947–1956 гг. включали: вербовку агентов из числа руководителей и участников бандформирований, бандпособников и активное их использование в целях разложения подполья; использование агентурно-боевых групп и легендированных «вооруженных банд националистического подполья» для внесения раскола в среду руководителей подполья; вербовку агентов в среде католического и лютеранского духовенства с их последующим использованием для склонения неустойчивых участников подполья к явке с повинной; проведение оперативных игр с руководителями вооруженного националистического подполья и зарубежными националистическими центрами; другие мероприятия, обеспечивавшие вывод членов бандформирований из подполья и их явку с повинной.

Используя негативное влияние «проверок» и «чистки» вследствие понесенных в ходе чекистско-войсковых операций (ЧВО) в 1944–1946 гг. потерь, часто заканчивавшихся смертью заподозренных, органы безопасности через своих агентов создали такую атмосферу в среде подполья, что многие участники разгромленных бандформирований, боясь за свою жизнь, не стремились примкнуть к другим бандам, а являлись с повинной в органы МГБ. Через агентов оперативный состав органов безопасности также направлял обращения к конкретным участникам бандформирований с предложениями об освобождении от наказания в случае явки с повинной.

Так, например, удалось склонить к легализации одного из руководителей «округа Витаустас» «Абраускаса», который в дальнейшем успешно выполнял задания органов МГБ по убеждению известных ему участников вооруженных формирований в Купишском и других районах Литовской ССР легализоваться.

Агентурно-боевые группы стали активно использоваться с 1946 г. Они создавались на уровне районных, областных и центрального аппарата МГБ для физического уничтожения, компрометации главарей, разложения подпольных формирований изнутри. Как правило, в Прибалтике командиром спецгруппы был агент органов безопасности из числа бывших руководящих кадров подполья, на Украине — оперативный работник. В Ровенской и Волынской областях в агентурно-боевые группы на должность командиров нередко привлекались бывшие партизаны-ковпаковцы, обладавшие опытом борьбы с УПА.

Действуя под видом членов подполья, они создавали атмосферу подозрительности и недоверия в среде националистов, боязни не только объединяться, но и встречаться с участниками незнакомых бандформирований. Нередко имели место случаи расправы над отдельными бандгруппами, участники которых были необоснованно заподозрены в связях с органами государственной безопасности. Это вынуждало уцелевших участников разгромленных бандформирований скрываться в одиночку или сдаваться властям.

Так, бывший партизан, сотрудник МГБ И. Куприенко получил информацию о том, что начальником штаба одной из банд является бывший сельский учитель «Хома», насильственно втянутый в банду. Реализуя оперативные данные, он на автомашине выехал в расположение банды под видом референта СБ надрайонного «провода». Имея при себе документы службы безопасности, он без всяких колебаний вошел в землянку, где «Хома» как начальник штаба работал с документами. Куприенко взял документы и приказал «Хоме» следовать за ним к машине, перепуганный «Хома», готовый «понести заслуженное наказание», последовал за «эсбистом», ни о чем не спрашивая. Когда «Хома» был доставлен в здание райотдела МГБ, он, узнав, что его арестовала не СБ, с неподдельной радостью согласился на сотрудничество с органами госбезопасности.

По состоянию на 20 июня 1945 г. на Западной Украине действовало 156 спецгрупп общей численностью 1783 человека. С их помощью было убито 1980, захвачено 93 участника ОУН и УПА.

Доверительные и иные неагентурные источники оказывали воздействие на родственников и близких националистов с целью вывода нелегалов из подполья. Так, например, после разгрома своего бандформирования активные участники подполья Пегуча и Лукаш прекратили подрывную деятельность. Опасаясь ответственности за свои преступления, скрывались в лесах Вилянского района. Сотрудник органов МГБ через свои доверительные источники убедил родных Пегуча и Лукаша в необходимости их легализации. Под давлением родственников они явились с повинной в органы МГБ.

Еще один пример. В ходе агентурно-оперативных мероприятий был задержан один из руководителей подполья Сяубас, который отказался выдать своих товарищей, но в целом согласился сотрудничать с МГБ. По заданию оперативных работников он отправлял письма известным ему руководителям подполья. Используя эти письма, чекисты легализовали ряд наиболее влиятельных членов подполья и ликвидировали несколько бандформирований в ряде районов Литвы.

Ощутимый удар по бандформированиям нанесла организация органами госбезопасности выступлений в средствах массовой информации захваченных или явившихся с повинной участников подполья.

Так, явка с повинной руководителя крупнейшего в Латвии вооруженного формирования «ОЗОПЛ» ксендза А. Юхневича и его публичное выступление вызвали смятение в среде латышского подполья и подорвали авторитет националистов в республике[574].

Реализуя требования приказа 1947 г. МГБ Литовской ССР, были созданы легендированные националистические центры: в Вильнюсе — «Верховный комитет восстановления Литвы»; в Каунасе — «Комитет общего движения демократического сопротивления»; в Клайпеде — «Комитет освобождения Клайпедского края».

Легендированные националистические центры использовались органами безопасности для проведения комбинаций по компрометации руководителей националистического подполья, разложения бандформирований и внедрения агентов-боевиков с заданием физической ликвидации лидеров.

Анализ архивных документов показал, что использовались полученные оперативным путем данные о характере компрометируемого лица (склонность к преувеличению своих заслуг, заносчивость, трусливость и др.) и вымышленные факты (связь с органами безопасности, обвинение в предательстве и т. д.). Вымысел в определенной мере подтверждался подлинными сведениями.

Передача членам националистического подполья компрометирующей их пособников информации была организована различными способами. Наиболее часто использовали выявленных агентов-двойников, через которых распространялись слухи о желании разрабатываемого лица выйти из подполья или о его связи с органами госбезопасности. Практиковали инсценировку утери оперативным работником документа, в котором отражались данные о «контакте» с органами безопасности компрометируемого лица в каком-нибудь общественном месте. Также оперативные работники посещали родственников компрометируемого или посылали им письма с предложениями «ускорить явку» или «выйти на связь» и др.

Характерным примером компрометации является мероприятие, проведенное в отношении активного участника ОУН «Дуная». В целях его компрометации ему было адресовано письмо, в котором говорилось о том, что его желание явиться с повинной одобрено и он не будет привлечен к уголовной ответственности. Письмо было передано пособнице националиста с просьбой передать «Дунаю». Через некоторое время после ее отказа оперативный работник забрал письмо, сказав, что вопрос о явке «Дуная» уже решен. Для легендирования связи «Дуная» с органами государственной безопасности оперативные работники стали посещать дом его родителей, обращались к председателю сельсовета с просьбой оказать родителям материальную помощь при ремонте дома и т. д. Об этом стало известно в подполье. Руководитель службы безопасности Ланчинского районного «провода» ОУН «Помста» арестовал «Дуная» и после проведенного «расследования» расстрелял его как агента органов МГБ.

Разложение подполья и компрометация его руководителей были направлены на затруднение и ограничение возможностей руководителей бандформирований по созданию новых и восстановлению разгромленных организаций.

Так, в 1949 г. в северо-восточной части Литвы органами госбезопасности было ликвидировано бандформирование, возглавляемое «штабом области Миндаугас». Однако уже в 1951 г. он был восстановлен и впоследствии координировал деятельность бандформирований на территории 20 районов республики.

Перед органами госбезопасности встала задача окончательно ликвидировать «штаб». Она была решена путем проведения целой системы агентурно-оперативных мероприятий, в результате которых был арестован один из руководителей «штаба области Миндаугас» Скраюнас, в руках которого находились основные каналы связи со штабами округов «Витаутас» и «Витас».

Его решили завербовать и использовать в оперативных целях. Скраюнас, действуя по заданию органов госбезопасности и используя свое положение в подполье, создавал условия, которые позволили провести мероприятия по ликвидации наиболее одиозных националистов и эмиссаров, созданию атмосферы недоверия и страха среди членов подполья.

Через некоторое время руководители округов «Витаутас» и «Витас» приняли решение признать деятельность «штаба области Миндаугас» провокационной, а впоследствии прекратили подрывную деятельность с последующей легализацией части боевиков.

Органами МГБ также использовались гласные формы и методы работы. Установив в ходе агентурно-оперативных мероприятий, что некоторые участники бандформирований готовы поверить призывам властей и легализоваться, органы госбезопасности развернули широкую пропагандистскую кампанию. С разрешения ЦК КП(б)У и СНК УССР был издан и обнародован приказ министра безопасности УССР генерал-лейтенанта Н. Ковальчука № 312 от 30 декабря 1949 г. «О непривлечении к уголовной ответственности добровольно явившихся в органы советской власти с повинной участников остатков разгромленных украинских националистических банд в западных областях УССР»[575].

В приказе подчеркивалось, что Правительство Украинской Советской Социалистической Республики решило не привлекать к ответственности участников остатков разгромленных националистических банд.

Приказ также четко объяснял, что органы государственной безопасности участников банд и нелегалов, в том числе и бандитских главарей, явившихся с повинной, к уголовной ответственности привлекаться не будут, им предоставят право свободного выбора местожительства, депортированные семьи будут возвращены из ссылки к прежнему месту жительства.

Гарантировалось, что органы безопасности усилят борьбу с теми бандитами, которые не хотят явиться с повинной и будут мешать нелегалам совершить явку с повинной, а лица, не сдавшие и хранящие оружие, будут рассматриваться как активные бандпособники и привлекаться к уголовной ответственности.

Во исполнение Постановления ЦК ВКП(б)[576] об организации политических докладов партийных и советских работников для сельского населения в районах, где действовали бандформирования, было организовано регулярное проведение в селах общих собраний жителей. На них выступали руководящие работники органов госбезопасности. Они разоблачали деятельность участников подполья посредством предания гласности имевшихся на националистов в органах госбезопасности материалов об их связях с иностранными разведками, о совершенных уголовных преступлениях. В выступлениях разъяснялась политика советской власти. Пропагандировалась явка с повинной, объяснялось, что строгое, но справедливое уголовное наказание лучше, чем физическая ликвидация участников бандформирований.

В связи с этим любопытен «политический обзор» одного из руководителей оуновского подполья по кличке «Бурьян»: «Население целиком падает духом. Разговоры ходят среди людей, что раньше были сотни, а теперь все пропало, всех разбили… Где мужчины остались, то соглашаются идти в Красную армию, что вредит нашей работе… Отношение населения сильно изменилось по сравнению месяц тому назад. Теперь вообще не хотят принимать на квартиры. В прошлом месяце у нас не было пропаганды, а у большевиков ведется пропаганда…»

Важную роль в отрыве населения от националистического подполья сыграли открытые судебные процессы над захваченными руководителями и активными участниками бандформирований. Такие процессы проводились, например, во Львове по делам руководителей националистического подполья А.А. Барвинского, М.В. Стахуры, И.М. Сказинского, Д.М. Малинина, Б.И. Поповича, Л.И. Бечерского.

Эти процессы были организованы и проведены при активном участии органов МГБ. Материалы процессов публиковались в республиканских и местных средствах массовой информации.

Серьезное внимание в деятельности спецслужб по лишению бандформирований подпитывающей их социальной базы и идеологической поддержки населения уделялось обеспечению безопасности реализации социально-экономических мер советской власти. Экономическое развитие разрушенных во время войны западных регионов, восстановление и улучшение социальной сферы, появление новых рабочих мест и т. п. позволяло местному населению увидеть положительные изменения, которые привносила советская власть, и отмежевываться от вооруженного националистического подполья, которое несло разрушение набирающим силу социальному благополучию и финансовому достатку.

Участие органов государственной безопасности в реализации комплекса социально-экономических мер советской власти по восстановлению западных регионов позволило ликвидировать вербовочную базу подполья, авторитет советской власти среди местного населения неуклонно возрастал, националисты лишались материальной поддержки.

Органами государственной безопасности проводилась работа по пресечению национализма в научной и образовательной сферах республик Украины, Белоруссии и Прибалтики. В результате предоставленной МГБ УССР информации 29 августа 1947 г. ЦК КП(б)У принял постановление «О политических ошибках и неудовлетворительной работе Института истории Украины Академии наук УССР». В нем были подвергнуты острой критике «Краткий курс истории Украины» под редакцией С. Белоусова, однотомный «Очерк истории Украины» под редакцией К. Гуслистого, первый том четырехтомной «Истории Украины» под редакцией М. Петровского. Историки обвинялись в националистических уклонах, возрождении «реакционных домыслов» В. Антоновича и М. Грушевского.

В 1946–1947 гг. ЦК КП(б)У принял серию постановлений, в которых «украинские энциклопедические издания обвинялись в сосредоточенности на узконациональных темах»[577].

В процессе ликвидации националистического подполья органами госбезопасности были подготовлены и осуществлены операции по выселению из западных регионов СССР членов семей установленных руководителей и активных участников подполья.

Решением правительства СССР были санкционированы крупномасштабные и многоцелевые операции органов безопасности, призванные ликвидировать социальную базу вооруженного националистического подполья на всей территории Прибалтики[578].

Так, 21 февраля 1948 г. Совет министров СССР принял постановление № 417-160сс о выселении из Литвы членов семей участников вооруженного националистического подполья, а также бандпособников из числа кулаков[579].

В результате операции, получившей название «Весна», проводенной 22–23 мая 1948 г., переселению из Литвы подверглись 43,4 тыс. человек, в том числе более 8 тыс. семей кулаков[580].

29 января 1949 г. было принято постановление Совета министров СССР № 390-138сс «О выселении с территории Литвы, Латвии и Эстонии кулаков с семьями, семей бандитов и националистов, находящихся на нелегальном положении, убитых при вооруженных столкновениях и осужденных, легализованных бандитов, продолжающих вести вражескую работу, и их семей, а также семей репрессированных пособников бандитов».

Операция по выселению началась 25 марта 1949 г. и получила наименование «Прибой». Подлежавшие выселению лица направлялись на жительство в районы Казахстана, Башкирской, Бурятской, Якутской и Коми АССР, Красноярского края, Архангельской, Иркутской, Новосибирской, Омской и ряда других областей под административный надзор органов МВД. При этом переселенцам разрешалось брать с собой деньги, ценности, одежду, продукты питания, мелкий сельскохозяйственный инвентарь общим весом до полутора тонн на семью. На каждого арестованного и направлявшегося в лагерь, а также на каждую выселяемую семью заводилось учетное дело[581].

Некоторые прибалтийские политические деятели стараются всячески завысить количество выселенных. Например, бывший посол Эстонии в Российской Федерации Т. Матсулевич писал: «25 марта 1949 г. — также мрачный день нашей истории, та волна унесла свыше 60 тысяч человек, коснувшись в основном крестьян, поскольку советская власть повела решительную борьбу за создание колхозов»[582].

Фактически в ходе операции «Прибой» в 1949 г. было выселено: из Литвы — 33 496 человек, из Латвии — 41 445 человек, из Эстонии — 20 660 человек. 18 мая 1949 г. министр внутренних дел СССР С.Н. Круглов докладывал И.В. Сталину, что в результате операции из Прибалтики было отправлено на спецпоселение более 30 630 семей, всего 94 779 человек[583].

Не соответствуют действительности и высказывания отдельных прибалтийских политиков о высокой смертности среди депортированных граждан прибалтийских республик в местах поселений. Так, в 1945–1949 гг. из Прибалтики в ссылку прибыло 142 543 человека, из них за 1945–1950 гг. умерло 8194 человека[584].

В 1951 г. состоялось последнее выселение из Литвы — переселили около 23 тысяч кулаков и членов их семей.

Анализ архивных документов показал, что в результате депортаций была подорвана социальная база вооруженного националистического подполья. Родственники членов бандформирований, боясь подвергнуться выселению, стали убеждать своих родственников среди националистов сдаваться властям. Вследствие этого резко снизилась активность вооруженного подполья.

К началу третьего периода (1951–1956 гг.) организованное вооруженное националистическое подполье было разгромлено. Остались только малочисленные разрозненные группы и бандиты-одиночки.

На этом этапе перед органами госбезопасности встали задачи разложения закордонных центров и отрыва их от вооруженного националистического подполья на территории СССР.

В то время под патронажем американской разведки находились, в частности, зарубежные украинские националистические организации: «Закордонные части ОУН» (ЗЧ ОУН, руководитель — С.А. Бандера), «Закордонное представительство украинского главного освободительного совета» (УГВР, руководитель — Н.К. Лебедь), «Провод украинских националистов» (ПУН, руководитель — А.А. Мельник). А в целом все зарубежные националистические организации в той или иной мере контролировались западными спецслужбами.

С использованием захваченных националистов и агентов западных спецслужб органы МГБ начали несколько оперативных игр с целью компрометации руководителей зарубежных националистических организаций, отрыва от них рядовых участников, внедрения своих агентов в руководящие звенья антисоветских центров, вывода руководителей и активных участников антисоветских организаций на территорию СССР и т. д.

На Украине наиболее значимыми среди указанных мероприятий были радиоигры «Тропа» и «Звено», а также проводившаяся в период 1948–1952 гг. совместно с органами государственной безопасности Польши оперативная игра «Паутина».

В ходе оперативной игры «Звено» в период 1953–1954 гг. удалось существенно обострить существовавшие между оуновскими главарями за границей разногласия. Возник очередной раскол в их среде. Он привел к отрыву от ЗЧ ОУН группы националистов, создавших отдельную организацию — так называемую ОУН-з («двойкари»).

Выяснив, что между главарями ЗП УГВР и (СБ ЗЧ) ОУН шла борьба за ведущее положение в эмиграции, за влияние на подполье на Украине, за доступ к финансовым средствам западных разведок, органы госбезопасности спровоцировали националистов к активным действиям.

В мае 1951 г. после подготовки в разведшколе на территории Западной Германии американским самолетом, под контролем органов госбезопасности, на Украину была заброшена группа оуновцев во главе с членом ЗП УГВР Н. Охримовичем с заданием склонить главаря подполья ОУН на Украине В. Кука («Лемеша») принять сторону УГВР и привлечь к сотрудничеству с американской разведкой.

5 июня 1951 г. недалеко от села Бышки Тернопольской области агентурно-боевой группой, действовавшей под видом боевиков ОУН, был конспиративно захвачен выведенный в ходе оперативной игры на территорию СССР референт «службы безопасности закордонных частин» (СБ ЗЧ) ОУН М. Матвиейко. Сподвижник Бандеры имел примерно то же задание — склонить В. Кука на сторону ЗЧ ОУН и привлечь к сотрудничеству с английской разведкой.

С учетом искреннего поведения в ходе следствия М. Матвиейко («Четвертый») и радист группы «Смалько» были привлечены к радиоигре органов безопасности с английской разведкой и ЗЧ ОУН — «Метеор».

Цель игры — провести мероприятия по углублению существующего организационного раскола в зарубежном центре ОУН (бандеровцев) и не допустить объединения враждующих националистических центров и их группировок за рубежом. В дальнейшем планировалось ускорить ликвидацию оуновского подполья в западных областях Украины, спровоцировав вражду между Бандерой и руководителем ОУН на Украине В. Куком.

С этой целью органы безопасности передали С.А. Бандере за кордон от имени «Четвертого» информацию о том, что В. Кук попал под влияние представителя ЗП УГВР Н. Охримовича и не признает С.А. Бандеру как руководителя ОУН.

Проведенные МГБ СССР мероприятия по усилению вражды между главарями националистов, отсутствие сколько-нибудь заслуживающей внимания разведывательной информации от агентов ОУН(б), заброшенных в УССР, а также проведение польским министерством общественной безопасности в апреле 1954 г. операции по аресту английских шпионов в Польше вынудили английскую разведку отказаться от использования ЗЧ ОУН С.А. Бандеры, прервать с ней связь и прекратить ее финансирование.

Органами госбезопасности к работе по разложению закордонных националистических центров и организаций, компрометации их руководителей был привлечен созданный в 1955 г. постановлением Совета Министров Союза ССР по инициативе органов госбезопасности комитет «За возвращение на Родину». Он действовал в восточном секторе Берлина с разрешения правительства ГДР. Комитет систематически вел печатную и радиопропаганду. Она способствовала отрыву рядовых участников антисоветских организаций от их руководителей, поддерживала стремление возвратиться на родину.

Большую роль в дезорганизации деятельности вооруженного подполья сыграли Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.» и разъяснения к нему, опубликованные в республиканских газетах, а также сообщения в печати о добровольных явках с повинной участников вооруженного националистического подполья и иных нелегалов, о возвращении на родину украинцев, белорусов, литовцев, латышей и эстонцев, оказавшихся по тем или иным причинам в капиталистических государствах. Газетные статьи с помощью агентов органов госбезопасности и родственников перемещенных лиц и изменников родины пересылались за границу и там распространялись среди эмигрантов. Кроме того, советские граждане по своей инициативе также сообщали в письмах к родственникам, бежавшим за границу, об опубликовании названного выше Указа и советовали им возвратиться в Советский Союз.

Таким образом, анализ деятельности органов государственной безопасности в период 1944–1956 гг. показал, что разложение вооруженного националистического подполья представляло собой не составную часть, а отдельное направление деятельности органов госбезопасности. Как правило, оно осуществлялось в тесном взаимодействии с государственными, военными и другими органами власти, участвующими в борьбе с подпольем.

Формы и методы работы, которые использовали органы государственной безопасности при проведении мероприятий по разложению вооруженных формирований, можно подразделить на две группы — гласные и негласные.

К первой группе относятся агентурные и оперативные мероприятия органов безопасности. Ко второй — участие органов безопасности в общегосударственных или республиканских политико-организационных, уголовно-правовых и административных мерах, проводимых СМ СССР и республик, ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б) Украины, Белоруссии и республик Прибалтики.

В результате всего комплекса проведенных мероприятий по разложению и склонению к явке с повинной в период 1944–1956 гг. явились с повинной свыше 76 тыс. участников ОУН-УПА на Украине, около 40 тыс. в Литве, более 4 тыс. в Латвии и около 2 тыс. в Эстонии.

В.П. Григоренко, О.В. Анисимов

Сталинское законодательство как основа борьбы органов госбезопасности с вооруженным националистическим подпольем в конце этапа великой отечественной войны и в послевоенное время

Обращение к проблеме правового регулирования участия органов госбезопасности в мероприятиях по борьбе с бандитизмом послевоенных лет связано с происходящим в настоящее время переосмыслением тех событий, неоднозначностью оценок деятельности органов исполнительной власти СССР на страницах научных, мемуарных и периодических изданий. Для воспроизведения правдивой истории послевоенного СССР нужен отказ от прежней предвзятости к данному вопросу.

В настоящем очерке предпринимается попытка систематизировать и осветить компетенции органов государственной безопасности по борьбе с вооруженным националистическим подпольем в западных регионах СССР в 1944–1956 гг.

Рассматривая вопрос о компетенции органов НКВД и НКГБ на заключительном этапе войны и в послевоенный период в сфере борьбы с бандитизмом, целесообразно рассмотреть их правовой статус в государственном аппарате СССР[585].

Конституция СССР (1936 г.) относила Наркомат внутренних дел СССР, в состав которого входили органы государственной безопасности, к числу органов исполнительной власти, осуществлявших функцию государственного управления в сфере обеспечения безопасности страны.

Определение задач и прав и в целом компетенции органов государственной безопасности применительно к борьбе с вооруженным подпольем требует ознакомления с основными нормами права, регулировавшими данную область правовых отношений в период 1945–1956 гг.

Правовые акты, составлявшие нормативную правовую основу борьбы органов безопасности с бандформированиями вооруженного националистического подполья, следует классифицировать на различии норм по юридической силе в зависимости от источника[586].

Таким образом, нормы права можно подразделить на: конституционные, на базе которых создавался весь механизм правового регулирования; общегосударственные правовые акты высших органов власти и управления, являвшихся административно-распорядительной и уголовно-процессуальной основой деятельности органов НКВД и НКГБ; нормативные акты органов НКГБ (МГБ), непосредственно регулировавшие деятельность органов безопасности, а также обеспечивавшие их функционирование как элемента государственного механизма.

Конституционные правовые основы борьбы с бандформированиями вооруженного националистического подполья содержались в Конституции СССР 1936 г., Конституциях Украины, Белоруссии (1937 г.), Конституциях Литвы, Латвии и Эстонии (1940 г.) и включали следующие элементы: основы конституционного строя, являвшиеся объектом посягательств со стороны вооруженного подполья; базовые запреты определенных видов деятельности и действий, установленные Конституцией в целях создания основы защиты конституционного строя; конституционные положения о правах и свободах граждан и гарантиях их обеспечения, выступавшие в качестве правовых рамок деятельности сил и средств, ведущих борьбу с бандформированиями; основополагающие положения о системе органов государственной власти, имевших исходное значение для формирования механизма борьбы с националистическим подпольем.

Вышеуказанные конституционные нормы создавали необходимые исходные правовые положения для организации и ведения борьбы с бандформированиями вооруженного подполья. Кроме того, данные положения представляли собой конституционную базу для нормотворчества в данной области.

Основными субъектами правотворческой деятельности являлись Верховный Совет и Совет Министров СССР, Государственный Комитет Обороны СССР (в отношении правовых актов, принятых в годы Великой Отечественной войны), а также в определенной мере органы НКГБ-МГБ-МВД СССР.

При этом компетенция органов государственной безопасности устанавливалась также, с одной стороны, действовавшим в 1945–1956 гг. уголовным и уголовно-процессуальным законодательством СССР и союзных республик, а с другой — закрытыми «Положениями» об НКГБ (МГБ) СССР и входивших в его состав отдельных управлений и самостоятельных отделов.

Правовыми актами высших органов государственной власти и управления являлись Указы Президиума Верховного Совета (ПВС) СССР, постановления Государственного Комитета Обороны (ГКО) и СНК (СМ) СССР. К ведомственным нормативным актам относились приказы, директивы, инструкции и указания НКВД СССР, НКГБ СССР, ГУКР «Смерш» и др. Отдельно в этом перечне стоят постановления ЦК ВКП(б), которые, по существу, не являются нормативными правовыми актами, но в тот исторический период были обязательны к исполнению.

Организация оперативной и следственной работы Управлений НКВД-НКГБ прежде всего базировалась на Уголовном кодексе РСФСР 1926 г., который являлся правовым актом, регулировавшим состав преступления в виде бандитизма и составы других преступлений, совершаемых в ходе осуществления подрывной деятельности бандформированиями, а также уголовную ответственность за их совершение.

Согласно УК, действовавшим в течение 1945–1956 гг., под бандитизмом (ст. 59.4 УК РСФСР) понималась, в общих чертах, организация и участие в бандах и организуемых бандами разбойных нападениях и ограблениях, налетах на советские и частные учреждения и отдельных граждан, разрушения железнодорожных путей и т. д.

Уголовно преследуемо было пособничество бандам, укрывательство банд и отдельных участников, а также сокрытие следов преступления.

Необходимо отметить, что органы государственной безопасности к участникам бандформирований подполья применяли расширительное толкование ст. 59.4 УК РСФСР. Учитывая антисоветскую направленность их подрывной деятельности, применение ими любых форм насильственных действий в целях общественно-политической дестабилизации и свержения существующего строя, органы НКВД-НКГБ квалифицировали их действия по статьям, которые определяли ответственность за контрреволюционные преступления, предусмотренные «Положением о государственных преступлениях», принятым постановлением ЦИК СССР 25 февраля 1927 г. и включенные в УК РСФСР. В ряде случаев это приводило к необоснованному привлечению к уголовной ответственности граждан, силой вовлеченных в националистические банды.

Требовала жесткого пресечения деятельность авторов антисоветских листовок и анонимных писем, призывавших население к неповиновению и вооруженному свержению советской власти, расправам над представителями партийных и советских организаций, которая квалифицировалась органами НКВД-НКГБ по ст. 58/8 и ст. 58/11 УК РСФСР и других республик.

С освобождением временно оккупированных территорий СССР органами власти была объявлена на них мобилизация в Красную армию мужчин призывных возрастов. В это время националисты в западных областях УССР, в целях срыва мобилизации, распространяли специальные листовки, призывавшие военнообязанных уходить в банды, организовывали налеты на райвоенкоматы, команды мобилизованных, забирали и уничтожали списки учета военнообязанных. ОУН-УПА удалось осуществить ряд крупных диверсий на железных дорогах, террористических актов в отношении военнослужащих Красной армии, председателей и секретарей сельсоветов. В связи с этим имело место массовое уклонение военнообязанных из Ровенской, Волынской, Тарнопольской и других областей от мобилизации. Большое количество «уклонистов» ушло в лесные массивы, часть из них пополнила бандформирования или организовала свои банды.

К этим лицам, если они не совершили преступлений в составе банд, органы безопасности применяли постановление ГКО «О порядке передвижения военнообязанных в военное время и ответственности за уклонение от воинского учета», принятое 16 январи 1942 г., в соответствии с которым уклоняющиеся от исполнения всеобщей воинской обязанности привлекались к ответственности по ст. 193 УК РСФСР.

Являясь активными пособниками немецко-фашистских оккупантов, члены вооруженного националистического подполья привлекались к ответственности по п. 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев, для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и их пособников», в котором отмечалось, что «…2. Пособники из местного населения, уличенные в оказании содействия злодеям в совершении расправ и насилий над гражданским населением и пленными красноармейцами, караются ссылкой в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет».

После окончания войны уголовно-правовая политика советского государства шла по пути ужесточения наказаний. Так, 27 июля 1946 г. было принято постановление Совмина и ЦК КПСС «О мерах по обеспечению сохранности хлеба, недопущению его разбазаривания, хищения и порчи», 25 октября 1946 г. постановление «Об обеспечении сохранности государственного хлеба», 4 июня 1947 г. был издан закон «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». На следующий год вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 ноября 1948 г. «Об уголовной ответственности за побеги из мест обязательного и постоянного поселения лиц, выселенных в отдаленные районы Советского Союза в период Отечественной войны»[587].

Данные нормативные правовые акты применялись к участникам бандформирований в связи с экспоприацией ими колхозного и частного имущества для материально-технического обеспечения своей подрывной деятельности.

В решении задач по борьбе с вооруженным националистическим подпольем органы государственной безопасности занимались раскрытием и предотвращением отнесенных законом к их компетенции преступлений, совершенных бандформированиями, выявлением фигурантов этих преступлений, сбором и проверкой доказательств их виновности и т. п.[588] Эта деятельность осуществлялась в соответствии с пунктом вторым ст. 97 УПК РСФСР (1923 г.).

Общие условия предварительного следствия определялись в УПК РСФСР (ст. 105–129), где достаточно подробно регулировался порядок основных следственных действий. Обязательными следственными действиями были: предъявление обвинения обвиняемому, допрос, составление обвинительного заключения и т. д.

Добровольная явка с повинной членов бандформирований, при отсутствии тяжких последствий преступной деятельности, рассматривалась как смягчающее вину обстоятельство. Дела участников подполья с признаками «измена Родине» направлялись на рассмотрение в военные трибуналы или Особое совещание при МГБ СССР.

Основу советской судебной системы в годы Великой Отечественной войны составили военные трибуналы. На заключительном ее этапе, по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 5 декабря 1944 г., выездные сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР получили права военно-полевых судов (приговор к смерти через повешение). Данные суды имели чрезвычайный характер. Суды рассматривали дела сразу же после освобождения занятых противником территорий. Приговоры должны были исполняться немедленно. По этому Указу осуждались прежде всего советские граждане — пособники оккупантов.

Так, в ответ на письмо Н.С. Хрущева «О состоянии борьбы с ОУН-УПА в западных областях Украины в ноябре 1944 г.» на имя И.В. Сталина нарком внутренних дел Союза ССР Л.П. Берия сообщал: «…3. Для ускорения рассмотрения дел на арестованных оуновцев в западные области УССР направляются две выездные сессии Военной Коллегии Верховного Суда СССР. Одна из этих сессий будет рассматривать дела Львовской, Станиславской, Дрогобычской и Черновицкой областей, а другая — Ровенской, Волынской и Тернопольской областей[589].

Выездные сессии приступил к работе немедленно. Так, 17 декабря 1944 г. отрядом УПА численностью до 200 человек был совершен налет на районный центр Дрогобычской области — город Ново-Стрелецк. В качестве ответной меры с 21 по 29 декабря была проведена чекистско-войсковая операция. К концу проведения операции выездная сессия Военной Коллегии Верховного Суда СССР в городе Ново-Стрелецке приговорила к повешению двух активных оуновцев, принимавших участие в налете на Ново-Стрелецк. Приговор был тут же приведен в исполнение.

Деятельность военно-полевых судов не получила широкого распространения из-за того, что они рассматривали дела, которые не требовали дополнительного расследования.

После окончания Великой Отечественной войны судебная система СССР была перестроена к условиям мирного времени. Были упразднены чрезвычайные судебные инстанции, функционировавшие на прифронтовой территории, прежде всего военно-полевые суды, сокращены полномочия военных трибуналов. Правосудие осуществлялось Верховным Судом СССР, Верховными судами союзных республик, судами автономных республик и автономных областей, краевыми и областными судами, окружными и народными судами. В целом в 1945–1953 гг. была восстановлена действовавшая до начала войны судебная система в соответствии с Конституцией СССР 1936 г. и законом «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик»[590].

Указами Президиума Верховного Совета CCCP от 21 сентября 1945 г. и 4 июля 1946 г. были признаны утратившими силу указы Президиума Верховного Совета CCCP об объявлении в ряде местностей CCCP военного положения. Тем самым было прекращено действие «Положения о военных трибуналах» от 22 июня 1941 г. и в полном объеме восстанавливалось действие «Положения о военных трибуналах и военной прокуратуре» от 20 августа 1926 г. и Указа Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1940 г. «Об изменении подсудности военных трибуналов».

Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 28 сентября 1945 г. указал, что военные трибуналы при рассмотрении уголовных дел, «за исключением военных трибуналов, состоящих при оккупационных армиях, и военных трибуналов, действующих в местностях, объявленных на военном положении», должны применять процессуальные законы мирного времени. Тем самым в западных областях Украины, Белоруссии и республиках Прибалтики восстанавливалась обычная подсудность военных трибуналов и обычный порядок их деятельности. С отменой военного положения военные трибуналы железнодорожного и водного транспорта были реорганизованы в линейные и окружные суды. Были также восстановлены транспортные коллегии Верховного суда СССР.

Военным трибуналам войск НКВД (МВД) были подсудны все дела о преступлениях нацистов и их пособников, совершенных на временно оккупированной территории СССР. Ими также рассматривались уголовные дела о государственных преступлениях на членов вооруженного националистического подполья в западных регионах СССР. Одной из основных задач военных трибуналов являлась «борьба с вражеской агентурой».

Указом Президиума Верховного Совета CCCP от 28 июля 1956 г. из подсудности военных трибуналов были изъяты все дела о государственных преступлениях, совершенных гражданскими лицами, и переданы, кроме дел о шпионаже, в подсудность судов общей юрисдикции.

Помимо судов и трибуналов войск НКВД, на протяжении конца 1944–1953 гг. значительный процент законченных производством в органах государственной безопасности уголовных дел по «контрреволюционным преступлениям» поступал на рассмотрение Особого совещания (ОСО) при НКВД СССР (в дальнейшем ОСО при МГБ СССР).

Данный орган внесудебных репрессий был учрежден в 1934 г. постановлением ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г. при НКВД СССР. Ему было предоставлено право применять к признаваемым общественно опасными лицам ссылку и высылку на срок до 5 лет, заключение в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) до 5 лет, высылку за пределы СССР иностранных подданных[591].

С 1937 г. Особое Совещание, согласно постановлению ЦК ВКП(б), стало рассматривать дела и выносить решения о заключении в исправительно-трудовые лагеря сроком от 5 до 8 лет лиц, обвиняемых в принадлежности к правотроцкистским, шпионско-диверсионным и террористическим организациям, а также членов семей участников этих организаций и изменников Родины, приговоренных к высшей мере наказания (ВМН).

17 ноября 1941 г. Особому Совещанию постановлением Государственного Комитета Обороны СССР № ГКО-903сс «О порядке приведения в исполнение приговоров в отношении лиц, осужденных к высшей мере наказания, и представлении Особому совещанию при HKBД СССР права выносить соответствующие меры наказания по делам о контрреволюционных и особо опасных преступлениях» было предоставлено право о применении в отношении обвиняемых всех существовавших на тот период времени мер наказания вплоть до расстрела.

В период 1945–1953 гг. Президиумом Верховного Совета СССР и Советом Министров СССР был издан ряд указов и постановлений, которыми Особому Совещанию было дополнительно предоставлено право: ссылать на бессрочное поселение лиц, ранее арестованных по обвинению в шпионской и диверсионно-террористической работе, принадлежности к правотроцкистским и другим антисоветским организациям и освобожденных после отбытия наказания из мест заключения; заключать в особые лагеря на 20 лет каторжных работ лиц, совершивших побеги с постоянного места поселения; заключать в исправительно-трудовые лагеря сроком на 8 лет за уклонение от общественно полезного труда в местах спецпоселения лиц, выселенных за уклонение от трудовой деятельности в сельском хозяйстве, а также лиц, выселенных в места спецпоселения навечно; направлять на спецпоселение сроком на 5 лет лиц, занимающихся попрошайничеством и бродяжничеством; выселять из Литовской, Латвийской, Эстонской ССР и западных областей Украины в отдаленные местности СССР членов семей участников националистического подполья.

В 1951 г. министр МГБ С.Д. Игнатьев разработал и доложил И.В. Сталину проект нового закона об ОСО, где им были внесены изменения, направленные в целом на снижение полномочий внесудебного органа, хотя они оставались значительными. Но этот законопроект не был принят.

Особое Совещание при министре внутренних дел СССР было ликвидировано указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 сентября 1953 г. Практика предоставления органам государственной безопасности права на вынесение приговоров по законченным производством внутри самого же ведомства следственным делам повлекла за собой необоснованное привлечение к уголовной ответственности невиновных граждан.

Таким образом, анализ документов правового обеспечения организации и деятельности органов НКВД и НКГБ (МВД и МГБ), осуществлявших борьбу с бандформированиями вооруженного националистического подполья, и использование находящихся в их распоряжении сил и средств позволяют сделать вывод о том, что их деятельность опиралась на определенную нормативную правовую базу, в основе которой были Конституция СССР 1936 г. и конституционные законы.

Правовое обеспечение борьбы с бандформированиями и вооруженным националистическим подпольем регламентировало все направления деятельности органов государственной безопасности в 1944–1956 гг.

Нормативно-правовую базу, действующую в рассматриваемый период, можно условно разделить на следующие основные блоки: нормативные правовые акты, регламентирующие строительство органов безопасности, развитие сил и средств, имевших право проводить оперативно-розыскную деятельность в рамках борьбы с вооруженным подпольем, а также осуществлять yгoловно-процессуальную деятельность; правовые акты, регулировавшие состав преступления в виде бандитизма (политического бандитизма) и составы других преступлений, совершаемых членами бандформирований во время осуществления подрывной деятельности, и уголовную ответственность за их совершение; правовые акты, регулировавшие процедуру привлечения членов вооруженного националистического подполья, виновных в совершении уголовных преступлений, к ответственности; правовые акты, регулировавшие исполнение назначенных членам бандформирований уголовных наказаний.

В.П. Григоренко

Вооруженное националистическое подполье в западных регионах СССР: силовые способы борьбы (1944–1956 гг.)

Заключительный этап Великой Отечественной войны и послевоенный период характеризуются, с одной стороны, стремительным возрождением и восстановлением разрушенной войной западных регионов страны, а с другой — наличием огромного количества социально-экономических и внутриполитических проблем.

Участвуя в общегосударственных мерах по восстановлению мирной жизни, по мере освобождения территории западных областей Украины, Белоруссии и республик Прибалтики органы НКВД — НКГБ выполняли, помимо своих непосредственных обязанностей, широкий круг задач: оказывали содействие в упрочении местных органов власти; участвовали в охране народно-хозяйственных объектов, основных автомобильных дорог и обеспечивали прохождение по ним автоколонн с грузами в интересах действующей армии; осуществляли прикрытие государственной границы от проникновения в СССР отрядов ОУН-УПА, дислоцирующихся на сопредельной территории; оказывали помощь истребительным батальонам и группам содействия и т. д.

Особое внимание уделялось ведению оперативно-боевых действий по разгрому вооруженных националистических бандформирований. В документах НКВД-НКГБ появилось новое направление деятельности — борьба с «антисоветским подпольем и его вооруженными бандами».

На заключительном этапе Великой Отечественной войны в западных регионах СССР особый размах политический бандитизм принял на территории Западной Украины, где действовали бандформирования Украинской повстанческой армии, и в Литве, на территории которой наибольшую активность проявляли «Армия освобождения (свободы) Литвы» (ЛЛА), «Союз литовских партизан» (ЛПС) и др. В лесах Латвии и Эстонии действовало довольно большое количество вооруженных отрядов националистических организаций «Эстонский национальный комитет» и «Союз вооруженной борьбы» (Эстония), «Латышское национальное партизанское объединение» (Latvian National Partisan Union (LNPA)), «Латвийский союз охраны Родины» (Latvian Homeland Guards Union (LTSA)), «Организация латышских национальных партизан» (Organisation of Latvian National Partisans) и «Ястребы Родины» (Hawks of the Fatherland).

В 1944–1945 гг. Украинская повстанческая армия формально входила в организацию украинских националистов, но до конца войны в определенной степени подчиняла себе ее территориальные звенья. Несмотря на то что УПА официально объявила «войну и большевикам, и немцам», именно немцы с августа 1943 по сентябрь 1944 г. передали ей 700 орудий и минометов, около 10 тыс. пулеметов, 26 тыс. автоматов, 72 тыс. винтовок, 22 тыс. пистолетов, 100 тыс. гранат, свыше 12 млн патронов.

УПА дислоцировалась главным образом в лесных массивах западных областей Украины, насчитывала, по оценке немецкого командования, 80–100 тыс. человек. Во главе ее подразделений стояли опытные, прошедшие специальную военную подготовку командиры. По заявлениям самих украинских националистов, численность УПА доходила до 400 тыс. и даже до 1 млн человек[592].

Согласно данным прибалтийских историков, в ноябре 1944 г. в лесах Литвы находилось примерно 33 тыс. человек, ушедших в леса Латвии на тот же период — 20 тыс. человек, а «лесное братство» Эстонии объединяло до 15 тыс. человек[593]. По оперативным данным НКГБ-НКВД, на территории ряда западных областей Белорусской ССР, Украинской ССР и Виленской области Литовской ССР активную борьбу вели польские вооруженные формирования «армии Крайовой», которые насчитывали до 100 тыс. чел.[594]

Активизация вооруженных выступлений националистических бандформирований пришлась на середину августа 1944 г., когда на освобожденной территории была объявлена мобилизация в Красную армию мужчин призывных возрастов. В это время националистам удалось осуществить ряд крупных антисоветских выступлений, диверсий на железных дорогах, террористических актов в отношении военнослужащих и лиц, лояльно относившихся к советской власти, вести широкомасштабные действия, которые в большинстве своем носили решительный и открытый характер.

Размаху националистического движения во многом способствовало то, что в 1944–1945 гг. территориальные органы НКВД-НКГБ только начинали развертывать свою деятельность. Например, в Латвию будущее руководство республиканского комиссариата госбезопасности вошло вместе со штабом Прибалтийского фронта летом 1944 г. Начальники территориальных органов НКВД и НКГБ не имели даже приблизительных данных об организационной сети вооруженного националистического подполья, дислокации, численности и вооружении его бандформирований. В то же время в директиве наркома внутренних дел СССР от 13 марта 1944 г., отмечалось, что в западных областях Украины войскам округа приходится ежедневно вести боевые операции не только мелкими группами, но и в составе подразделений и частей против хорошо вооруженных бандформирований УПА и УНРА украинских националистов.

В складывающейся оперативной обстановке основную оперативно-боевую деятельность пришлось осуществлять оперативным группам НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш» и войскам НКВД по охране тыла Красной армии. Основным способом их действий являлось прочесывание местности на основе не всегда достоверных оперативных данных. В большинстве операций решением предусматривалось: метод проведения — поголовная проверка всех населенных пунктов и выческа прилегающей местности.

Так, 22–27 августа 1944 г. была проведена чекистско-войсковая операция по очистке Рава-Русского, Угновского, Магеровского, Немировского и Яворовского районов Львовской области от банд ОУН-УПА под руководством начальника войск Украинского пограничного округа генерал-лейтенанта П.В. Бурмака. В ней участвовали 6 пограничных полков войск по охране тыла 1-го Украинского фронта, 5 пограничных отрядов войск Украинского пограничного округа и 3 полка Красной армии, специально на период операции выведенных с передовой. В ходе операции было убито 1549 боевиков и 541 захвачен.

В целом только на Западной Украине в 1943–1945 гг. внутренними войсками и органами НКВД — НКГБ всего было проведено 39 773 операции, в ходе которых убиты 30 312 и задержаны 225 339 участников бандформирований и их пособников, явились с повинной 88 692 человека, изъято 69 137 единиц оружия[595].

В период с сентября по декабрь 1944 г. войска Украинского пограничного округа осуществили 476 боевых операций против подразделений УПА, из них 123 крупных. Значительное количество чекистско-войсковых операций осуществили войска Белорусского и Литовского пограничных округов. В 1944 г. в Литовском округе было успешно проведено 65 операций.

Оперативно-боевая деятельность, которую вели органы и войска НКВД-НКГБ (Войска внутренней охраны МГБ) СССР на территории освобожденных западных областей Украины и Белоруссии, в республиках Прибалтики, являлись одним из сложных способов решения задач по ликвидации подпольных бандформирований, что обусловливалось проведением большого объема оперативных, режимных и следственных мероприятий; привлечением значительного количества сил и средств из пограничных войск, подразделений и частей ВВ НКВД, Красной армии, дислоцированных на значительном удалении как друг от друга, так и от района операции; развертыванием действий войск на большой территории и труднодоступной местности в течение длительного времени (см. табл. 1).

Сложность проведения такого рода боевых операций требовала их тщательной подготовки, которая представляла собой комплекс мероприятий, проводимых органами государственной безопасности и приданными войсковыми подразделениями по ее организации и всестороннему обеспечению.

Таблица 1.

Количественные показатели некоторых крупных чекистско-войсковых операций

Исследование архивных документов и материалов показало, что подготовку чекистско-войсковой операции условно можно разделить на два этапа.

Первый этап. Добывание и сбор данных о вооруженном формировании, против которого планировалась чекистско-войсковая операция, и изучение социально-политической обстановки в районе операции.

Основная нагрузка при этом ложилась на оперативный состав районных отделов НКВД-НКГБ, а с 1947 г. — МГБ. Для получения интересующей информации оперативные работники использовали информацию от доверительных и иных неагентурных источников. Тем не менее анализ документов позволяет сделать вывод, что наибольшего успеха они добивались при активном использовании агентурного аппарата.

Агентурный аппарат, доверительные и иные источники, выполняя свой круг задач, добывали о бандформированиях информацию следующего характера: «руководство, связи, политические цели, численность, социальный состав, вооружение, степень боеспособности, связи с населением и степени влияния на него, характер базы, планы, намерения и местонахождения объекта в каждый данный момент; выявление политических настроений прослоек населения, степени сочувствия или поддержки ими объекта операции; данные, необходимые для организации непосредственных оперативно-боевых действий войск»[596].

Необходимо отметить, что в рамках чекистско-войсковой операции роль агентурного аппарата и войсковой разведки была далеко не одинакова. В 1944–1946 гг. ведущая роль принадлежала разведке войсковых подразделений, в 1947–1956 гг. органы государственной безопасности данные о бандформированиях получали при активном использовании агентурного аппарата. Все зависело от масштаба и значимости решаемых задач, тактики и характера действий бандформирований националистического подполья, состава сил и средств, которыми располагали органы НКВД-НКГБ (МВД-МГБ) СССР.

На основе анализа полученной информации начальник органа НКГБ (МГБ) принимал решение о проведении ЧВО, назначал руководителя операции и его заместителя по войскам (командира привлеченной к операции части или подразделения), ставил им задачу на проведение операции в части, их касающейся. При постановке задачи на ликвидацию бандформирования указывалось: объект операции; организация и состав бандформирования (руководитель, количество, их моральное и физическое состояния); вооружение; тактика и характер действий при осуществлении подрывной деятельности и столкновении с войсками; имеющиеся компрометирующие материалы на членов банды; наличие агентов органов НКГБ-МГБ в банде; цель операции; время и место проведения операции; какие части (подразделения) войск НКВД (ВВО МГБ) и вооруженные группы из местного населения привлекаются к операции; состав участвующих в операции оперативных работников; какие мероприятия будут проводить органы государственной власти в районе операции в период ее проведения.

Второй этап начинался с получением задачи руководителем операции и его заместителем. С этого момента начиналась непосредственная подготовка чекистско-войсковой операции, которая включала организационно-управленческую деятельность: принятие решения; планирование оперативных мероприятий и боевых действий войск; доведение задач до подчиненных; организацию управления и взаимодействия; подготовку сил и средств к операции; всестороннее обеспечение боевых действий.

Основой всех мероприятий, проводимых в период непосредственной подготовки чекистско-войсковых операций, являлось решение руководителя операции. Принятие решения на операцию являлось мысленной работой руководителя операции, что не позволяет достаточно полно проанализировать порядок их осуществления. В то же время положения ряда документов[597] позволяют сделать вывод о его последовательности: анализ деятельности и состава бандформирования, местность, силы и средства органов безопасности, наличие войск и органов рядом с районом проведения операции, отношение местного населения к националистам, время года и ожидаемая погода.

Поспешное или непродуманное принятие решения приводило к невыполнению поставленных задач. Так, например, при проведении чекистско-войсковой операции по ликвидации вооруженных формирований в Станиславской области с 10 по 24 ноября 1951 г. вследствие недооценки обстановки и принятия нецелесообразного решения светлое время дня было потрачено на поиск бандформирования в районах, где противника не было. При осуществлении поиска в районах, которые были определены как дополнительные, ликвидировано 8 и предположительно 15 бандитов, используя темное время суток, скрылось.

Планированием оперативных мероприятий и боевых действий войск занимался штаб руководства операцией. Документальные материалы показывают, что штаб операции создавался в чекистско-войсковой операции, когда в ней участвовало большое количество войск; район проведения охватывал несколько административных районов; предстояло выполнить большой объем оперативных задач и т. д.

Численность штаба была различной, зависела от привлекаемого к операции оперативного состава и стоящих перед ним задач. Так, например, при проведении совместной чекистско-войсковой операции органами НКВД и НКГБ Украины и Белоруссии в Пинской, Брестской областях БССР и северных районах Ровенской и Волынской областей УССР (1945 г.) был создан штаб руководства численностью 43 человека, в операции по ликвидации бандформирования ОУН в Станиславской области (1951 г.) — 5 человек.

При проведении операции против незначительных по численности бангрупп (4–10 человек) штаб мог не создаваться (операция по ликвидации Турковского надрайонного «провода» ОУН численностью 5 человек с руководителем «Пелехатый» в марте 1950 г.).

Определяя способы разгрома противника, руководитель операции и штаб исходили из цели и задач, поставленных перед ним старшим начальником.

Под целью чекистско-войсковой операции в исследуемый период понимался конечный результат, который должен быть достигнут к определенному сроку. Как правило, целью операции являлся разгром бандформирований и получение оперативной информации, обеспечивающее дальнейшее развитие борьбы с вооруженным подпольем (дислокация других бандформирований и бандгрупп, места укрытий руководящего состава подполья, перехват каналов связи и др.).

Для операций периода 1944–1945 гг. характерной целью был разгром крупных бандформирований, «очистка» лесных массивов от дезертиров и уклоняющихся от призыва в Красную армию, ставленников и пособников немецко-фашистских оккупантов и т. д.

В ряде случаев при определении цели операции на первое место ставилась не ликвидация бандформирований, а обеспечение безопасности проведения политических мероприятий.

Так, за декабрь 1945 г. бандформированиями ОУН было совершено 13 террористических актов против членов избирательных комиссий и актива партийно-советских организаций, проводивших предвыборную агитацию. А в 23 населенных пунктах Западной Украины бандгруппы потребовали от местного населения бойкотировать выборы, угрожая расправой.

В целях пресечения попыток организовать бойкот и срыв избирательной кампании за период с декабря 1945 г. по середину января 1946 г. в западных областях УССР органами НКВД-НКГБ было проведено 6277 чекистско-войсковых операций, в результате которых было арестовано 3670 и убито 2374 бандита, ликвидировано 154 организации и группы ОУН-УПА.

Тем не менее на основании оценки оперативной обстановки командование Украинского округа подготовило сводку за январь 1946 г., где сообщалось о том, что в период предвыборной кампании и выборов в Верховный Совет СССР вооруженное подполье ОУН-УПА и дальше будет активизировать деятельность, направленную против выборов в Верховный Совет СССР[598].

Председатель Совнаркома УССР Н.С. Хрущев 8 февраля 1946 г. в закрытом письме партийным руководителям Львовской и Станиславской областей потребовал принять меры по «предотвращению срыва этого ответственного политического» мероприятия и «решительным образом усилить мероприятия» по борьбе с антисоветским подпольем ОУН-УПА[599].

Выполняя указания партийного руководства, органы НКВД-НКГБ СССР на время проведения выборов дополнительно командировали в западные области Украины 760 оперативных работников и 260 курсантов школ НКВД, 140 оперативных работников НКГБ, передислоцировали 2 полка и 6 отдельных батальонов войск НКВД. Всего в начале 1946 г. для борьбы с бандформированиями привлекались 20 тыс. военнослужащих ВВ НКВД, свыше 18 тыс. бойцов истребительных батальонов и 26 тыс. бойцов вооруженных групп содействия.

Такие же задачи по обеспечению предвыборной кампании и выборов в Верховный Совет СССР стояли и перед органами НКГБНКВД в республиках Прибалтики. Так, МВД Литовской ССР в сообщении «Об усилении активности подполья в Литве» от 10 января 1946 г. отмечало, что в республике усилилась активность антисоветского националистического подполья, которое распространяло слухи о том, что выборы будут проходить под контролем Англии и Америки, в связи с чем призывало всех литовцев усилить бойкот выборов, чтобы показать всему миру свое нежелание жить под властью большевиков.

Учитывая складывающуюся оперативную обстановку на период подготовки и проведения выборов, в республики Прибалтики были направлены три заместителя министра внутренних дел и начальник отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР. Для осуществления агентурно-оперативных мероприятий во время выборов, обеспечения безопасности передвижения специальных агитационных поездов и избирательных участков были прикомандированы 1883 оперативных работника, прибывших из других регионов СССР. Всего на борьбу с бандитизмом было привлечено 19 669 человек оперативного состава и военнослужащих войск МГБ-МВД.

Цель чекистско-войсковых операций была достигнута. Решительная борьба органов государственной безопасности с вооруженным националистическим подпольем коренным образом повлияла на избирателей. В выборах приняло участие 97,91 % избирателей[600].

Основными способами разгрома бандформирований в чекистско-войсковых операциях периода 1944–1956 гг. являлись: поиск в блокированном или неблокированном районе, окружение и преследование.

Поиск в блокированном или неблокированном районе применялся войсками с целью обнаружения и ликвидации бандформирований, точное место расположения которых не было установлено. Он включал осмотр местности, наблюдение и подслушивание, проводился сплошным прочесыванием местности (сплошной поиск) или по отдельным районам (выборочный поиск).

Сплошной поиск проводился подразделениями, развернутыми в цепь или отдельными разведывательно-поисковыми группами (РПГ) одновременно во всем районе или последовательно по участкам. Применялся при наличии достаточного количества сил и средств и ограниченном количестве времени.

Выборочный поиск, в отличие от сплошного, заключался в том, что осматривалась не вся местность в районе операции, а лишь отдельные ее участки, части населенного пункта или отдельные дворы, где было наиболее возможно нахождение членов бандформирований, схронов с оружием, материальными средствами и т. п. Выборочный поиск руководителем операции осуществлялся, когда с оперативной точки зрения сплошной поиск был нецелесообразен, при отсутствии достаточных сил, средств и времени для производства сплошного поиска и на сильно пересеченной местности.

Сущность операции, проводимой способом окружения, состояла в том, что при наличии точных данных о месте расположения бандформирования вокруг него, на удалении ведения эффективного ружейно-пулеметного огня, создавался сплошной фронт.

Операции способом окружения широко применялись в 1944–1945 гг. против бандформирований из нескольких сот человек, дислоцировавшихся открыто в лесных массивах в западных областях Украины и примыкавших к ним областях Белоруссии, что облегчало их выявление и позволяло широко использовать войска.

Преследование применялось в случаях, не терпящих отлагательства. Как правило, такими случаями являлись: информация о появлении бандформирования, осуществляющего налет или диверсию, необходимость преследования его по следам и т. д.

Так, начальник гарнизона одного из районов Волынской области получил ориентировку о том, что бандформирование «командира бригады УПА» под псевдонимом «Тигр» скрывается в районе болот и занимается террором местного населения. В 4 часа утра 23 июня 1945 г. рота ВВ НКВД начала ЧВО у села Заприпице. Вскоре удалось обнаружить банду, которая оказала упорное сопротивление и пыталась скрыться. Подразделение преследовало бандитов на протяжении двух километров и уничтожило 32 человека, троих захватили в плен. В числе убитых опознаны два командира сотен[601].

Некоторые операции по ликвидации бандформирований органы государственной безопасности проводили комбинированным способом, применяя поиск, окружение и преследование.

Следует отметить, что основной проблемой проведения ЧВО в период 1944–1946 гг. был недостаток мобильности. Если в каком-то районе планировалась крупная операция, то выдвижение привлекаемых сил и средств сопровождалось всеми демаскирующими признаками перемещения большого количества войск: по дорогам тянулись колонны, разворачивались лагеря и тыловые службы, велся интенсивный радиообмен — зачастую открытый. При наличии у подполья большого количества пособников информация о передвижении войск оперативно поступала к боевикам и давала им возможность скрыться.

Анализ проведенных в этот период операций способом поиска показывает, что стремление очистить большой район от вооруженных бандформирований приводило к равномерному распределению сил и средств, что снижало эффективность поиска. Так, в большинстве операций решением предусматривалась поголовная проверка всех населенных пунктов и проческа прилегающей местности. Например, операция в Людвипольском районе Ровенской области с 24 января по 5 февраля 1945 г. К ней привлекалось 950 человек, которые в течение 12 суток вели поиск в районе площадью 960 км2, с периметром 128 км с минимальными результатами.

При проведении чекистско-войсковых операций способом окружения привлекаемые силы и средства равномерно распределялись по всей полосе (району) наступления, что позволяло бандформированиям прорываться через боевые порядки войск. Поиск скрытых убежищ и замаскированных складов с вооружением и имуществом не проводился.

В приказе № 0032 от 30 декабря 1944 г. под названием «О неумелом и безынициативном руководстве операцией офицерами 225 осб 26-й бригады и наложении на виновных взысканий» отмечалось, что при проведении операции на местности образовался разрыв в 500 метров между подразделениями и банда численностью 70 человек вышла из окружения походной колонной с мерами охранения и ушла в западную часть леса[602].

Несмотря на недостатки в проведении операций, в результате целенаправленных оперативно-боевых мероприятий пограничными войсками, органами и войсками НКВД-НКГБ СССР бандформированиям и организующему их вооруженному подполью был нанесен серьезный урон.

В западных областях УССР были ликвидированы все крупные бандформирования (курени, сотни), в основном разгромлены районные и надрайонные «боевки» СБ, станичные и кущевые организации ОУН и ликвидировано значительное число лиц из руководящего состава окружных, областных, краевых и центрального проводов, остались только мелкие группы УПА и ряд невскрытых подпольных организаций ОУН (центральные, краевые).

В западных областях БССР были разгромлены все крупные организации и группы армии Крайовой. Оставались отдельные незначительные по численности группы в Гродненской, Молодечненской и Брестской областях.

В Литовской ССР были ликвидированы основные подпольные организации: Литовская освободительная армия, Союз литовских партизан, Верховный комитет освобождения Литвы (ВКОЛ) и действующие самостоятельно крупные бандформирования.

В Латвийской ССР к середине 1945 г. были ликвидированы наиболее активная подпольная националистическая организация Объединение защитников отечества (партизан) Латвии (ОЗОПЛ) и ее формирования, оперировавшие в Двинском, Екабпилском, Илукстском и Резекненском уездах, а также частично уничтожена созданная немцами организация «Ягдфербанд Остланд». В республике остались мелкие группы в Вилякском, Валкском, Илукстском и Валмиерском уездах.

В Эстонской ССР к концу войны были вскрыты и ликвидированы отдельные националистические организации (Хендриксона и др.) и разгромлены основные бандформирования. Оставались неликвидированными отдельные, но активные группы численностью от двух до пяти человек.

Всего, по неполным данным, на Западной Украине, в Белоруссии и республиках Прибалтики в 1944–1945 гг. были ликвидированы: 1141 антисоветская организация и группа численностью около 9311 человек, 2735 бандформирований и групп численностью 203 294 человека, из них одиночек — 12 265; задержаны 77 071 дезертир, 239 805 уклонившихся от службы в Красной армии; изъято 160 598 единиц огнестрельного оружия[603].

Тактика действий при проведении чекистско-войсковых операций против крупных бандформирований была обобщена и доведена до войск в руководящих документах, с требованием руководствоваться ими в практической деятельности. Постепенно происходит отказ от проведения крупных чекистско-войсковых операций в пользу, по сути, оперативно-боевых мероприятий, совершенствуется мастерство по их организации и проведению.

Например, внутренними войсками стал активно применяться метод повторного «прочесывания». Наиболее ярким подтверждением целесообразности подобных действий является операция 17-й стрелковой бригады внутренних войск в районе села Дулибы Дрогобыческой области. В ходе первого прочесывания было захвачено 25 человек. Считая, что операция уже закончилась, и не ожидая повторного прочесывания, здесь стали сосредоточиваться бандгруппы из других мест. На другой день операция в том же районе повторилась, и в результате были обнаружены и захвачены еще 150 человек[604].

Серьезные потери в открытых столкновениях и объявленная амнистия обусловили усиление разложения бандформирований, явку с повинной большого числа рядовых участников, а также ряда руководителей подпольных националистических организаций.

Понимая бесперспективность открытого противостояния ввиду явного преимущества регулярных армейских сил и войск НКВД, а также стремление к самосохранению повлекли за собой раздробление относительно крупных отрядов на небольшие группы, которые иногда действовали в контакте между собой, но чаще всего автономно. В Белоруссии, Латвии и Эстонии боевые столкновения к концу 1946 г. с войсковыми подразделениями практически прекращаются[605].

В Украине и Литве бандформирования еще участвуют в столкновении с войсками. Однако деятельность ОУН-УПА и «лесных братьев» становится более законспирированной, в лесах создается система бункеров, коммуникаций между укрытиями и широкая сеть связных и агентов.

Приемы ведения вооруженной борьбы, применявшиеся подпольем, стали отличаться достаточным разнообразием и характеризовались: тщательным выбором объектов нападения; действиями преимущественно малочисленными отрядами и группами; хорошим знанием местности и умелым ее использованием, в том числе в условиях ограниченной видимости, особенно ночью; стремлением к психологическому и физическому изнурению банд; психологическим обеспечением подрывной деятельности; тесной связью с местным населением.

Анализируя результаты борьбы с националистическим вооруженным подпольем при использовании им «тактики малых ударов», руководство органов государственной безопасности пришло к выводу, что дальнейшая эффективная борьба с националистическим подпольем возможна только с переносом усилий на агентурно-оперативные методы работы.

В изменившихся условиях, наряду с проведением чекистско-войсковых операций, стали широко применяться чекистско-войсковые группы (ЧВГ).

Решением ЦК КП(б) Украины начальникам областных управлений МГБ, пограничных и внутренних войск для уничтожения оставшихся бандформирований было поручено активно создать ЧВГ. Аналогичные решения приняли ЦК КП(б) Белоруссии, Эстонии, Латвии, Литвы и Молдавии.

В соответствии с планом по борьбе с бандитизмом в республиках они были рассредоточены в местах, где активно вели подрывную деятельность бандформирования националистического подполья. Каждая группа получала конкретную задачу по ликвидации банд независимо от того, в каком районе области они действовали. Вскоре этот метод занял определяющее место в очистке районов от бандгрупп националистического подполья и других антисоветских элементов.

Он включал поиск, разведку обнаруженной подпольной организации (банды), арест или уничтожение при сопротивлении ее участников. Поиск и разведку, как правило, вели работники органов госбезопасности, офицеры штабов пограничных отрядов и комендатур в тесном взаимодействии с уездными отделами МГБ.

Например, в течение 1946 г. на территории Станиславской области Украины ЧВГ было ликвидировано свыше 96 бандгрупп и 184 оуновских организаций. Во Львовской области вскрыто и ликвидировано 98 бандгрупп и националистических организаций. Успешно шла борьба и на территории Латвии. 7 июля 1946 г. в лесных массивах Вейверской области Литвы войсковая группа разгромила штаб бригады бандформирования «Железный волк», уничтожила 2 его бандгруппы и 23 бандита. 24 июля 1946 г. на территории Литвы ЧВГ была ликвидирована бандгруппа «Жальгирис»[606].

С 1952 г. чекистско-войсковыми операциями стали считать оперативно-боевые действия органов МГБ и войск внутренней охраны от дивизиона (батальона) и выше. В отчетах появились графы о действиях чекистско-войсковых групп и войсковых нарядов (РПГ, засад, секретов). Так, в отчете об оперативно-служебной деятельности за 1952–1953 гг. указывалось, что войска провели 526 операций и выслали (только за 1953 г.) 3252 разведывательно-поисковые группы, организовали 728 засад и устроили 951 секрет.

Характерным стало использование технических средств при осуществлении оперативно-боевых действий органов и войск МГБ по ликвидации бандгрупп. Примером эффективного использования радиосигнализационной аппаратуры «Тревога» является реализация плана агентурно-оперативных мероприятий по захвату заместителя руководителя Краевого «Провода» ОУН — «Романа».

УМГБ через агентуру было установлено, что в день т. н. престольного праздника на хутор Самострелы Межиричского района должен явиться один из руководителей бандподполья, позывной «Роман». На хутор под видом агента по заготовкам был направлен негласный сотрудник УМГБ с радиосигнализатором «Тревога». Одновременно в лесном массиве, в двух километрах от хутора Самострелы, были конспиративно расположены две чекистско-войсковые группы, снабженные радиоприемниками.

При появлении в селе «Романа» сотрудник УМГБ включил сигнализатор. Получив сигнал, чекистско-войсковые группы блокировали хутор. В завязавшейся перестрелке «Роман» и охранявшие его бандиты были убиты.

С 1947 г. основными факторами, влиявшими на решение о проведении ЧВО, являлась информация, добываемая агентурным аппаратом органов государственной безопасности, и условия местности предстоящих действий. Наличие достоверной информации и всесторонняя оценка местности позволяли уменьшать районы операций, определять в них основные и вспомогательные районы действия войск, что давало возможность эффективно решать поставленные задачи.

Наглядным примером является чекистско-войсковая операция по ликвидации районного проводника ОУН «Белогруд» в августе 1951 г. Первоначально планировалось блокировать район по периметру 16 км, провести поиск и ликвидацию участников подполья. Наличие достоверной информации от агентуры и всесторонняя оценка местности позволили: во-первых, сократить фронт блокирования до 7 км, чем добиться плотности до 14 м между солдатами вместо планируемых 37 м; во-вторых, изменить направление осмотра района и провести его от вершины хребта к подошве горы, а не наоборот, что облегчало проведение осмотра местности и ставило подразделения в более выгодное положение при столкновении с противником; в-третьих, начало операции перенести с 6.00 на 11.00 часов, так как согласно полученным РО МГБ данным в 11.00 должно состояться совещание руководителей «провода» ОУН. Операция по ликвидации руководителей вооруженных групп была проведена успешно.

Опыт проведения ЧВО в период 1946–1956 гг. показывает, что концентрация сил и средств на направлении сосредоточения основных усилий стала достигаться за счет уменьшения района операции и ширины полосы поиска, количественного усиления войск за счет привлечения к операции новых подразделений, осуществлением маневра силами и средствами с целью их сосредоточения на направлении приложения основных усилий и смелого ослабления группировок, действующих на второстепенных направлениях.

Так, например, при проведении операции сводного отряда Закарпатского пограничного округа по ликвидации бандгрупп в семи районах Станиславской области с 11 по 24 ноября 1951 г. дополнительно к операции было привлечено 17 ноября 80 человек, а 20 ноября — еще 330. Для немедленной реализации новых данных о противнике в ходе операции осуществлялся широкий маневр сил и средств с целью их массирования на направления сосредоточения основных усилий. К 21 ноября путем маневра в шести населенных пунктах двух районов было сосредоточено 1325 человек, что составило 72 % всех сил.

Высокая эффективность чекистско-войсковой операции стала достигаться степенью скрытности подготовки и внезапности ее начала, так как нередко, получив данные о готовящейся операции, бандформирования уходили в соседние области, крупные распадались на мелкие группы и просачивались, в том числе под видом местных жителей, красноармейцев и работников правоохранительных органов, в другие районы, а затем собирались в заранее установленных местах.

В рассматриваемый период среди средств достижения внезапности одним из ведущих была оперативная маскировка. Она проводилась с целью скрыть подготовку чекистско-войсковой операции, обеспечить ее внезапность и ввести противника в заблуждение относительно сил, намерений и действий. Если достичь полной внезапности было невозможно, то предпринимались меры к достижению указанной цели частично.

Если в период 1944–1946 гг. оперативная маскировка проводилась эпизодически, что объяснялось недостатком опыта у оперативного состава и привлекаемых войск, то начиная с 1947 г. при подготовке операций против мелких бангрупгрупп, располагающихся в «схронах», мероприятия по маскировке проводились регулярно и стали неотъемлемым элементом подготовки и проведения чекистско-войсковой операции.

Нарушения мероприятий по маскировке действий войск приводили к срыву оперативно-боевых действий и невыполнению поставленных задач. Так, 16 мая 1947 г., реализуя агентурно-оперативные данные Буского и Олеского РО МГБ по поиску и ликвидации бандгруппы главаря «Майстера» в лесном массиве Ваймаки, была выслана чекистско-войсковая группа в составе 28 человек под командованием начальника штаба батальона. В результате несоблюдения мер по маскировке во время движения группы она была обнаружена, вследствие чего бандиты скрылись. Последующий войсковой поиск результатов не дал.

Оперативная маскировка осуществлялась путем тщательного сокрытия подготовки операции, введения противника в заблуждение относительно намерений и действий войск, внезапным и скрытым выводом войсковых подразделений на исходные рубежи.

Опыт практической деятельности органов государственной безопасности показывает, что маскировка подготовки операции достигалась ограничением числа лиц, допущенных к разработке планов операции. Так, в 446-м стрелковом полку ВВО МГБ подготовку операций осуществляли командир, начальник штаба и 1–2 человека из состава штаба, задачи командирам подразделений ставились в ночь перед операцией, личному составу — за 20–30 минут до выхода к району операции. Если операция состояла из нескольких этапов, задачи на следующий этап ставились после завершения предыдущего.

Органами государственной безопасности в послевоенный период был накоплен огромный опыт проведения мероприятий по дезинформации, который состоял в создании видимости активной подготовки к операции. В дезинформационных целях оперативными работниками проводились мероприятия по «активному» сбору информации, подбору проводников в районах, где операция не планировалась; представители власти по просьбе органов МГБ обходили местных жителей и уточняли, сколько солдат они могут принять на постой; плановая боевая подготовка местных гарнизонов осуществлялась как подготовка к операции; «скрытно» перемещались подразделения войск; через агентуру и другие источники распространялись слухи и организовывалась «утечка» данных о готовящейся операции и т. д.

Характерным примером являются дезинформационные мероприятия, осуществленные при проведении чекистско-войсковой операции по ликвидации банды «Гнилые». Чтобы скрыть перемещение большого количества войск, привлекаемых к операции, было принято решение путем доведения через перевербованного агента-связника «Виллиса» дезинформации о сосредоточении сил ВВ МВД в соседнем Гульбененском уезде, в 60 километрах от расположения банды. Эта дезинформация была подкреплена демонстрационными действиями (появлением в Мадонне отдельных подразделений внутренних войск, выставлением на дорогах постов регулирования, переводом Гульбененского РО НКГБ на круглосуточный режим работы). Дезинформационные мероприятия позволили ввести банду в заблуждение, которая не предприняла попытки перебазироваться. В результате удалось скрытно блокировать лесной массив, где она располагалась, и ликвидировать ее.

Обеспечение внезапного и скрытого выхода войсковых подразделений в район операции и на исходные рубежи достигалось выбором хорошо замаскированных исходных районов, удаленных от района операции, движением подразделений по разным скрытым маршрутам, использованием ночного времени или условий плохой видимости (туман, снегопад).

Так, при проведении операции в Ширецком районе по ликвидации банды в населенных пунктах Ланы, Дорнфельд и Острув Львовской области (1951 г.) подразделения собирались в пунктах сосредоточения, удаленных от района операции от 26 до 50 км, выдвижение осуществлялось по трем маршрутам в ночное время, удаленных друг от друга на значительное расстояние, что позволило скрытно и внезапно выйти в район проведения операции.

Анализ осуществления оперативно-боевой деятельности органов государственной безопасности в 1944–1956 гг. по ликвидации бандформирований подтвердил правильность основных положений теории борьбы с сепаратистским, повстанческим и националистическим движениями и их вооруженными формированиями, изложенной в приказе ВЧК «Об использовании агентурного аппарата в борьбе с бандитизмом» № 76 от февраля 1922 г. Полностью подтвердилось положение о том, что успех в чекистско-войсковой операции достигается совместными усилиями органов безопасности и войск.

Вместе с тем в 1944–1945 гг. были пересмотрены, уточнены и развиты принципы проведения ЧВО. Документы показывают, что в этот период сложился комплекс мероприятий, проводимых органами государственной безопасности в чекистско-войсковой операции.

Он включал следующие мероприятия: уяснение и оценка сложившейся оперативной обстановки, принятие на ее основе целесообразного решения и постановка конкретных задач; определение необходимого количества сил и средств и их подготовка; выбор способа проведения операции; организация взаимодействия между силами и средствами, привлекаемыми к операции; организация устойчивого управления выделенными силами и средствами.

Особое место в комплексе мероприятий на этапе подготовки органами государственной безопасности чекистско-войсковой операции занимали мероприятия по сохранению в тайне подготовки операции; введению противника в заблуждение относительно намерений и действий войск, путем правдоподобной и тщательно продуманной дезинформации; внезапным и скрытым выводом войсковых подразделений на исходные рубежи.

В 1947–1956 гг. шло зарождение и становление новых форм оперативно-боевой деятельности — оперативно-боевые мероприятия и оперативно-боевые действия еще не получили своей классификации и продолжали называться чекистско-войсковыми операциями, но в учетах органов безопасности все чаще начинают появляться понятия «деятельность чекистско-войсковых (оперативно-войсковых) групп, войсковых нарядов (РПГ, засад, секретов)» и др.

Такие оперативно-боевые действия проводились в основном для розыска и ликвидации небольших по численности бандгрупп или руководителей подполья с охраной, когда другими методами и способами захватить или ликвидировать действовавших бандитов было нецелесообразно или невозможно.

Оперативно-боевые мероприятия и действия отличались от чекистско-войсковых или специальных операций основными показателями: количеством участвующих в них сил и средств, масштабом, продолжительностью, динамичностью и напряженностью.

О.М. Хлобустов

Роль спецслужб США и СССР в информационной войне в 1940–1980-х гг

25 июля 1967 г. приказом председателя КГБ при СМ СССР № 0096 было образовано управление по борьбе с идеологическими диверсиями спецслужб иностранных государств и зарубежных антисоветских организаций (Пятое управление КГБ). В силу целого ряда причин в период «перестройки» и начале 1990-х гг. именно эта сфера деятельности органов государственной безопасности стала объектом не только пристального внимания, но и жесткой критики в отечественных СМИ и выступлениях некоторых политических активистов.

В развернувшейся дискуссии о роли и месте органов безопасности в механизме государства утверждалось, что под «идеологическими диверсиями» понималась якобы «борьба с инакомыслием», с «диссидентами». «Именно функции тайной полиции, — писал один из постоянных критиков органов безопасности, — в наибольшей степени и составили “славу” этому ведомству в собственной стране»[607].

При этом следует отметить, что в открытых публикациях по истории отечественных органов безопасности их авторами, как правило, не рассматриваются, полностью игнорируются такие вопросы, как стратегия и тактика разведывательно-подрывной деятельности спецслужб иностранных государств против СССР, так и существовавшие в то время в нашей стране законодательные нормы.

А между тем, как подчеркивал Ю.В. Андропов, в оценке деятельности органов безопасности «должен быть всегда конкретно-исторический подход. Здесь важен учет требований текущего момента, средств и методов, используемых противником, конкретных задач в области обеспечения безопасности Советского государства»[608].

Необходимо коротко остановиться на взглядах политического руководства США на цели, задачи и средства американской политики в отношении Советского Союза, который традиционно воспринимался на Западе как «большая Россия», наследник Российской империи.

О широких возможностях разведки, ее способности вести «тайную войну» пришли к выводу в конце 1940-х гг. американские специалисты в области разведки и международных отношений. В частности, заместитель директора ЦРУ США по разведке Р. Клайн подчеркивал: «ученым известно, что судьбы народов формируются комплексом трудно улавливаемых социальных, психологических и бюрократических сил. Обычные люди, чья жизнь — к худу ли, к добру ли — зависит от игры этих сил, редко понимают это, разве что смутно и весьма поверхностно. Одной из таких сил с начала 40-х годов стала разведка»[609].

Этот вывод, а также опыт информационных и пропагандистских операций в годы Второй мировой войны на Западе был положен в основу концепции «психологической» (употреблялся также термин «информационно-психологическая») войны. Так, в работе одного из основоположников теории психологической войны Пола Лайнбарджера опыту Первой и Второй мировых войн посвящены отдельные главы[610].

В геополитическом противостоянии периода «холодной войны» 1946–1989 гг., как известно, США были определены как главный противник СССР. Основанием для этого послужили цели американской внешней политики, сформулированные в геополитической стратегии «Сдерживания коммунизма»[611].

Так, уже 14 декабря 1947 г. директивой Совета национальной безопасности (СНБ) США № 4/A на Центральное разведывательное управление (ЦРУ) было возложено ведение «психологической войны» против СССР в мирное время[612].

Позднее, в 1953 г., Объединенный комитет начальников штабов США утвердил следующее определение этого понятия: психологическая война — запланированное применение пропагандистских и иных информационных мер, предназначенных для воздействия на мнения, чувства, поведение противника или других групп иностранных граждан, которое обеспечит проведение нужной политики, достижение запланированных целей или проведение военной операции[613].

В директиве СНБ № 20/4 от 23 ноября 1948 г. «Задачи по сдерживанию угроз безопасности, исходящих от СССР» указывалось: «основной угрозой безопасности США в обозримом будущем будут военные планы СССР и его военная мощь, а также сама сущность коммунистической системы»[614].

В этой связи в ней недвусмысленно декларировалось: «…нашими основными целями… должны быть: а) стремление уменьшить могущество и влияние СССР до таких размеров, чтобы они более не представляли угрозы мирному сосуществованию, независимости мирового сообщества и стабильности в мире… Мы должны стремиться достичь наших основных целей, не прибегая к войне, путем реализации следующих задач: способствовать постепенному ослаблению советского могущества — от нынешних границ до исконно русских территорий, а также превращению сателлитов СССР в независимые государства; способствовать развитию в умах советских людей настроений, которые могут помочь изменить нынешний политический курс СССР и позволить возродить независимость народов, готовых к ней и способных поддерживать ее».

В качестве способа «ослабление потенциала СССР» предлагалось инициировать «усиление внутренних противоречий в СССР и разногласий между СССР и его союзниками»[615]. В директиве СНБ № 68 от 14 апреля 1950 г. «Задачи и программы национальной безопасности» также указывалось, что основа противостояния США — СССР — это «конфликт идей». В связи с чем откровенно признавалось: «Помимо утверждения наших ценностей, наша политика и действия должны быть направлены на то, чтобы вызвать коренные изменения в характере советской системы, срыв планов Кремля — это первый и важнейший шаг к этим изменениям. Совершенно очевидно, что это обойдется дешевле и будет более эффективно, если изменения явятся результатом действия внутренних сил советского общества». Перед исполнительной властью ставилась задача «пытаться изменить ситуацию в мире путем, исключающим войну. Мы должны стремиться разрушить планы Кремля и ускорить распад советской системы».

Данная директива также недвусмысленно требовала «решимости на ведение отрытой психологической войны, направленной на поощрение массового отказа населения от соблюдения верности Советам и подрыв планов Кремля всяческими способами», предполагала «усиление активных и своевременных мер и операций тайными средствами в сфере методов ведения экономической, политической и психологической войны с целью разжигания и поддержания недовольства и бунтарских настроений в отдельных стратегических государствах-сателлитах»; «усовершенствования и повышения активности действий разведки»[616].

В 1948 г., после предоставления ЦРУ директивой СНБ права на проведение тайных операций[617], управление занялось подбором соответствующих кадров для их осуществления. В том же году в ходе операции «Икона» из большого числа зарубежных эмигрантских организаций ЦРУ было отобрано 30, которые стали его долговременными партнерами в различных подрывных операциях (по терминологии ЦРУ — «программах»). В числе избранных оказались хорошо известные советским органам безопасности Народно-трудовой союз (НТС)[618] и Организация украинских националистов[619].

Интерес, проявленный ЦРУ к НТС, объясняется тем обстоятельством, что в 1949 г. в программной брошюре «К теории революции в условиях тоталитарного режима» активный член организации В.Д. Поремский изложил, по его мнению, «идеальный проект организации без организации» (известный также как «молекулярная теория»), вполне отвечавшей целям и задачам «психологической войны» против СССР: за границей существует центр; он направляет всем единомышленникам и группам единомышленников («молекулам») в СССР одностороннюю безадресную информацию — листовки, брошюры, газеты, при возможности — и радиопередачи, чтобы активизировать их действия; если «молекулы» между собой не связаны, но, действуя, они как бы «сигнализируют» окружающим о существовании разветвленной подпольной организации, которая «ведет борьбу против тирании». Листовки же были призваны разъяснять, «за что, против чего» они борются.

Как именно надлежит «бороться» — об этом тоже информирует заграничный центр, в том числе в форме нелегальной засылки листовок, брошюр, газет, журналов и иных пропагандистских изданий.

С одной стороны, «лавинообразное нарастание сигналов» о действиях противников советской власти, по мнению идеологов НТС, должно было «в корне изменить психологический климат в стране». С другой стороны, даже ликвидация правоохранительными органами подобной «молекулы» не должна была автоматически вести к прекращению «перманентной борьбы»[620].

Кажущиеся простота, логическая обоснованность и «эффективность» проекта и привлекли ЦРУ, которое взяло данную «теорию» в арсенал методов информационного противоборства с СССР. Этим же фактом объясняется и многолетнее сотрудничество и финансирование НТС американской разведкой.

Отметим, однако, что несколько удивительным выглядит отсутствие упоминания в ориентировках МВД-КГБ СССР в 1953–1957 гг. информации о начале вещания радиостанции «Освобождение» (с мая 1959 г. — «Радио Свобода» (РС), «Радио Либерти»). Хотя немалое число членов ее первой редакции одновременно являлось и членами НТС. (Вещание «Радио Свобода» на СССР началось 3 марта 1953 г. с оглашения заявления «Координационного совета антисоветской борьбы»).

Формально «независимая», «частная» радиостанция эта была учреждена «Американским комитетом освобождения от коммунизма», собравшим всех «перемещенных лиц» — выходцев из СССР, готовых сотрудничать с ЦРУ США[621] в проводимых им операциях «холодной войны». По сути дела, в основе стратегии вещания «Радио Свобода» лежала ранее указанная названная «молекулярная теория» В.Д. Поремского.

В одном из более поздних официальных документов КГБ отмечалось: «Деятельность радиостанции “Свобода” со дня ее основания прямо направлена на вмешательство во внутренние дела СССР, дискредитацию внутренней и внешней политики КПСС, разжигание национальной вражды внутри нашей страны, преследует цель подрыва и ослабления государственного и общественного строя в СССР». В директиве руководства «Радио Свобода» подчеркивалось, что «передаваемые радиостанцией программы должны оказывать политическое влияние на общественное мнение в стране, на представителей науки, деятелей культуры и прежде всего молодежь. Анализ деятельности и содержания радиопередач свидетельствует, что “Радио Свобода” является одним из основных подрывных центров спецслужб США, осуществляющих антигосударственные акции идеологических диверсий против СССР».

10 апреля 1951 г. Г. Трумэну был представлен подготовленный Межведомственной организацией по международной информации (Interdepartmental Foreign Information organization, IFIO) план «Психологическое наступление против СССР. Цели и задачи», основной целью которого провозглашалось «расширить разрыв, существующий между советским народом и его правителями»[622] и который стал основой внешней политики США, при все возрастающей роли ЦРУ в ее реализации.

По линии сотрудничества ЦРУ с ОУН в рамках операции «Аэродинамик» в 1954 г. в Вашингтоне была учреждена «неприбыльная исследовательская и издательская ассоциация «Пролог» (прообраз сегодняшних НКО), имевшая также отделение в Германии. Задачей ассоциации являлась массированная пропаганда на территории Украинской ССР идей национализма посредством нелегальной засылки соответствующей литературы, в том числе посредством воздушных шаров[623], радиопередач радиостанции «Новая Украина» (вещание велось с территории Греции), а также индивидуальной обработки советских граждан, находившихся в загранкомандировках. (Сразу отметим, что фактически эта операция завершилась только в 1990 г., когда ЦРУ после продолжительных скандалов пришлось выплатить своим многолетним агентам серьезные «выходные пособия» в сумме 1,75 млн долларов).

В 1977 г. советник президента США по вопросам национальной безопасности З. Бжезинский столь высоко оценил «впечатляющие дивиденды» от деятельности «издательской корпорации» «Пролог» по созданию контента для информационно-психологической войны против СССР и эффективность ее «влияния на конкретную аудиторию в целевой области», что рекомендовал распространить ее опыт на иные национальные группы «за железным занавесом», включая лиц еврейской национальности и советских «диссидентов», что и было сделано при участии ЦРУ[624].

Этим же целям пропаганды превосходства «западного образа жизни» служило проведение в Москве Американской национальной (1959 г.) и британской торгово-промышленной (1961 г.) выставок.

В 1960-е гг. ЦРУ стало также широко использовать в качестве «стратегического» средства пропаганды книги. Ведь еще в 1961 г. начальник отдела тайных операцией ЦРУ подчеркивал: «Книги отличаются от всех остальных пропагандистских средств массовой информации главным образом тем, что даже одна книга способна существенно изменить восприятие читателя до такой степени, что с ним не сравнится никакое другое воздействие… это, конечно, не относится ко всем книгам во все времена и у всех читателей, но это достаточно часто оправдывается настолько, чтобы сделать книги самым важным средством стратегической (долговременной) пропаганды»[625].

В докладе на Июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС информационно-пропагандистские акции иностранных государств оценивались следующим образом: «потерпев крах в военном соперничестве… стратеги и идеологи империализма делают теперь главную ставку на идеологические диверсии»[626].

Следует также отметить, что задача активного противодействия акциям идеологической диверсии была поставлена перед всеми государственными и партийными органами, общественными организациями. А также органами государственной безопасности.

Выступая на совещании руководящего состава Управления КГБ по г. Москве и Московской области в марте 1966 г., первый заместитель председателя КГБ Н.С. Захаров подчеркивал, что противник пытается «поколебать морально-политическое единство партии и советского народа, сыграть на национальных и религиозных чувствах отдельных групп населения и тем самым создать наиболее выгодную для себя политическую ситуацию в СССР. Разведывательные службы противника стали основными органами идеологических диверсий». Н.С. Захаров отмечал, что в 1966 г. в Гуверовском Институте изучения войн, революций и мира при Стэнфордском университете (в то время — ведущий мировой «советологический» центр) был проведен международный симпозиум, посвященный предстоящему пятидесятилетнему юбилею Великой Октябрьской социалистической революции и задачам западных пропагандистских центров и спецслужб в связи с этой юбилейной датой. Помимо этого, с 1967 г. ЦРУ намечалось проведение специального пятилетнего социологического исследования с целью выработки мер «по повышению эффективности информационно-идеологического воздействия на научно-техническую и творческую интеллигенцию, а также на молодежь». Главная его цель, как она формулировалась Государственным департаментом США, состояла в необходимости «сосредоточить внимание на соответствующей обработке местных авторитетов в области культуры и отдельных лиц, которые могут влиять на формирование общественного мнения».

В качестве характеристики оперативной обстановки в Москве Н.С. Захаровым подчеркивалось, что «имеется группа связанных между собой лиц в количестве 35–40 человек, которая, используя различные поводы, занимается подстрекательской деятельностью, изготовляет и распространяет политически вредные документы, организует всякого рода протесты против политики КПСС и Советского государства. Часть из этих лиц ориентируется на буржуазную печать и радио». Причем подобные «враждебные проявления и действия указанной группы» находили поддержку у отдельных деятелей культуры и искусства.

В этой связи перед органами госбезопасности четко формулировались задачи: своевременно вскрывать и пресекать враждебную деятельность иностранных разведок и иных пропагандистских центров, разоблачать и срывать их замыслы. А решать их предлагалось путем компрометации главных идеологических центров противника, поимки с поличным и выдворения разведчиков и агентов, занимающихся идеологическими диверсиями, доведения до широкого круга общественности материалов об их подрывной деятельности.

Предложение председателя КГБ при СМ СССР Ю.В. Андропова о целесообразности образования в его структуре специального управления для борьбы с идеологическими диверсиями спецслужб иностранных государств обосновывалось оперативными данными, добывавшимися Вторым Главным управлением (ВГУ), а также территориальными, прежде всего республиканскими, органами госбезопасности.

В своем первом выступлении перед руководящим составом КГБ 28 июня 1967 г. Ю.В. Андропов обращал внимание «на опасность недооценки роли идеологических диверсий иностранных спецслужб и зарубежных антисоветских центров как одной из основных форм подрывной деятельности против Советского Союза… вражеские разведки пытаются использовать наши слабые стороны и искать опору в тех слоях населения, которые могут оказаться благоприятной средой для подрывной деятельности».

Из этих обстоятельств, по словам председателя КГБ, вытекала «настоятельная необходимость глубже изучать и знать политические настроения в ряде слоев населения», а также «требуется поставить на солидную основу анализ устремлений противника в области идеологической борьбы и анализ конкретных фактов политически вредных проявлений в стране…».

В записке в ЦК КПСС от 3 июля 1967 г. № 1631-А с обоснованием целесообразности создания в структуре КГБ нового управления по борьбе с идеологическими диверсиями спецслужб иностранных государств Ю.В. Андроповым подчеркивалось: «Имеющиеся в Комитете государственной безопасности материалы свидетельствуют о том, что реакционные силы империалистического лагеря… постоянно наращивают свои усилия в плане активизации подрывных действий против Советского Союза. При этом одним из важнейших элементов общей системы борьбы с коммунизмом они считают психологическую войну».

Далее в этой записке Ю.В. Андроповым подчеркивалось: «Замышляемые операции на идеологическом фронте противник стремится переносить непосредственно на территорию СССР, ставя целью не только идейное разложение советского общества, но и создание условий для приобретения у нас в стране источников получения политической информации…

Пропагандистские центры, спецслужбы и идеологические диверсанты, приезжающие в СССР, внимательно изучают происходящие в стране социальные процессы и выявляют среду, где можно было бы реализовать свои подрывные замыслы. Ставка делается на создание антисоветских подпольных групп, разжигание националистических тенденций, оживление реакционной деятельности церковников и сектантов…

Судя по имеющимся материалам, инициаторы и руководители отдельных враждебных групп на путь организованной антисоветской деятельности становились под влиянием буржуазной идеологии, некоторые из них поддерживали либо стремились установить связь с зарубежными эмигрантскими антисоветскими организациями, среди которых наибольшей активностью отличается т. н. Народно-трудовой союз (НТС).

Под влиянием чуждой нам идеологии у некоторой части политически незрелых советских граждан, особенно из числа интеллигенции и молодежи, формируются настроения аполитичности и нигилизма, чем могут пользоваться не только заведомо антисоветские элементы, но также политические болтуны и демагоги, толкая таких людей на политически вредные действия»[627].

В этой связи предлагалось создать в центральном аппарате КГБ самостоятельное управление с задачей организации контрразведывательной работы по борьбе с акциями идеологической диверсии на территории страны, возложив на него функции: организации работы по выявлению и изучению процессов, могущих быть использованными противником в целях идеологической диверсии; выявления и пресечения враждебной деятельности антисоветских, националистических и церковно-сектантских элементов, а также предотвращения (совместно с органами МООП[628]) массовых беспорядков; разработки в контакте с разведкой идеологических центров противника, антисоветских эмигрантских и националистических организаций за рубежом; организация контрразведывательной работы среди иностранных студентов, обучающихся в СССР, а также по иностранным делегациям и коллективам, въезжающим в СССР по линии Министерства культуры и творческих организаций.

При этом предусматривалось также создание соответствующих подразделений (управлений, отделов, отделений) в местных органах КГБ союзных и автономных республик, управлениях КГБ по краям и областям. 17 июля 1967 г. политбюро ЦК КПСС одобрило создание Управления по организации контрразведывательной работы по борьбе с идеологическими диверсиями противника (Пятого управления КГБ, пятых подразделений)[629].

В записке «Анализ работы за 1967 г.» начальника Инспекции при Председателе КГБ при СМ СССР В.С. Белоконеве отмечалось: «По единодушному мнению руководителей местных органов КГБ, создание в центре и на местах подразделений по так называемой “пятой линии” позволило значительно повысить уровень контрразведывательной работы на этом политически важном участке. В результате усиления агентурно-оперативной работы, а также более глубокого изучения процессов среди определенных контингентов населения органами КГБ были выявлены отдельные лица и группы, которые под воздействием буржуазной пропаганды и по другим причинам допускали политически вредные и антисоветские проявления, ряд таких проявлений был предотвращен, и в отношении совершивших их лиц проведены мероприятия профилактического характера».

Начальник УКГБ по Ставропольскому краю С.В. Толкунов предлагал, в целях повышения эффективности противодействия органов безопасности разведывательно-подрывной деятельности спецслужб иностранных государств, организовать и провести ряд исследований и коллективных обсуждений наиболее актуальных проблем и направлений контрразведывательной деятельности. Соответствующее указание по реализации данного предложения было дано начальнику Высшей школы КГБ СССР П.Г. Гришину.

Как отмечалось в записке Андропова в ЦК КПСС от 17 апреля 1968 г., «в отличие от ранее имевшихся в органах госбезопасности подразделений (секретно-политический отдел, Четвертое управление и др.), которые занимались вопросами борьбы в идеологической области с враждебными элементами, главным образом внутри страны, вновь созданные пятые подразделения призваны вести борьбу с идеологическими диверсиями, инспирируемыми нашими противниками из-за рубежа»[630].

По нашему мнению, следует подчеркнуть, что и за рубежом прекрасно понимали содержание и назначение этого вида деятельности спецслужб.

Выступая 8 июня 1982 г. с речью «Демократия и тоталитаризм» в британском парламенте, президент США Р. Рейган так охарактеризовал содержание и логику информационной войны против СССР: «Решающий фактор происходящей сейчас в мире борьбы — не бомбы и ракеты, а проверка воли и идей, испытание духовной смелости, испытание тех ценностей, которыми мы владеем, которые мы лелеем, идеалов, которым мы преданы»[631].

Первые итоги деятельности органов госбезопасности по борьбе с идеологическими диверсиями противника в апреле 1968 г. были подведены на заседании Коллегии и объявлены приказом КГБ при СМ СССР.

Для оказания практической помощи оперативному составу создаваемых пятых подразделений в 1968 г. в территориальных органах были проведены кустовые совещания их руководящего и оперативного состава для разъяснения поставленных задач и методов их решения.

На проведенном в Москве в 1968 г. совещании руководителей пятых подразделений (на нем присутствовали заведующий отделом административных органов ЦК КПСС Н.И. Савинкин, Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко, министр охраны общественного порядка Н.А. Щелоков, заместитель председателя Верховного Суда РСФСР А.К. Орлов) с основным докладом «О борьбе органов государственной безопасности с идеологическими диверсиями противника» выступил куратор данной линии первый заместитель председателя КГБ СССР С.К. Цвигун. Им подчеркивалось, что «идеологические диверсии противника — это острый метод политической и идеологической борьбы, предусматривающий использование сил и средств спецслужб империалистических государств в целях подрыва изнутри общественного и государственного строя стран социализма».

Всего же, как вспоминал Ф.Д. Бобков, по «пятой линии» в КГБ служили около 2,5 тысячи сотрудников. В среднем в области в пятой службе или отделе работало 10 человек. Оптимальным был и агентурный аппарат — в среднем на область приходилось 200 агентов[632].

Задачами идеологических диверсий являлись: подрыв внешнеполитических позиций Советского Союза; подрыв внутренних устоев социалистического государства путем приобретения идейно-политической опоры и создания условий для свободной игры различных политических сил; инспирирование на этой основе антиобщественных и антисоциальных процессов и тенденций и использование их для подрыва и ослабления социализма; дезорганизация деятельности органов государственной власти и управления; дезорганизация правопорядка в стране; ослабление деятельности органов массовой информации, снижение идейно-политического уровня и изменение направленности их работы.

Аналогичные по своей сути задачи, по нашему мнению, реализовывались и в процессе осуществления «цветных революций» 2006–2014 гг. в Грузии, Молдове, Киргизстане, Украине, а также в 2010–2015 гг. Египте, Тунисе и Сирии.

Стратегическими целями идеологических диверсий иностранных спецслужб являлось стремление через использование направленного идейно-пропагандистского воздействия и психологических механизмов влияния на сознание индивидов и социальных групп превратить недовольство граждан отдельными жизненными обстоятельствами «в действие, в организованную силу, способную пойти на столкновение с существующим политическим режимом, обратить недовольных лиц в оппозиционеров, а последних — в откровенных антисоветчиков». О справедливости данного вывода свидетельствует тот факт, что в 1980-е гг., а также уже в начале 2000-х гг. данный алгоритм действий был положен в основу тактики инспирирования «цветных революций» по свержению неугодных США правительств иностранных государств.

В то же время приводимое выше понимание целей, задач и содержания идеологических диверсий, по нашему мнению, полностью соответствует целям, задачам и методам «психологической войны» как конкретно-временной формы информационного противоборства стран Запада с СССР.

В разрабатывавшейся в 1970–1980-е гг. теории борьбы с идеологическими диверсиями выделялись два их взаимосвязанных вида: деятельность по оказанию враждебного идеологического и политического влияния на население, в том числе с использованием специальных средств и методов (подрывная пропаганда); деятельность по созданию нелегальных оппозиционных групп и организаций; по установлению и налаживанию между ними организационных связей и взаимодействия в осуществлении подрывной деятельности и обеспечению их необходимыми средствами (разведывательно-организационная антисоветская деятельность)[633].

Следует также подчеркнуть, что в связи с изменением в социально-политической обстановке в СССР, в частности с серьезным реформированием уголовно-правового законодательства (в сентябре 1989 г. из Уголовного кодекса РСФСР были исключены ранее действовавшие диспозиции ст. 70, 72, 74, введена ст. 70.1, исключена ст. 190.1), постановлением Совета министров СССР от 13 августа 1989 г. Пятое управление КГБ СССР было упразднено. Однако в КГБ СССР было образовано управление «З» — управление по защите советского конституционного строя[634].

О причинах постигшей страну в 1990-е гг. геополитической катастрофы бывший первый заместитель председателя КГБ СССР Ф.Д. Бобков позднее писал: «В годы разгара “холодной войны” ее как войну не воспринимали. О ней говорил и писал лишь ограниченный круг партийных лекторов, да лидеры в докладах цитировали потребные выдержки в пропагандистских целях. Никто при этом не предупреждал об опасности “холодной войны” для государства. В КГБ такую опасность понимали и в меру сил старались не только помочь руководству страны ее осознать, но и стремились донести угрозу, таящуюся в “холодной войне”, до широких слоев общественности»[635].

Мы вынуждены согласиться с уже высказывавшимся, нелицеприятным мнением о том, что «уже с середины 1970-х гг. в Пятом управлении отмечали откровенные симптомы игнорирования людских забот и переживаний», что «некоторые органы КПСС не только самоустранялись от конкретной организационно-социальной работы, но и от пропагандистского противодействия «социальной пропаганде» зарубежных идеологических центров, что КПСС «спала, усыпленная своей непогрешимостью»[636].

По нашему мнению, идеологические — их даже правильнее было бы назвать политическими, — диверсии являются прямым вмешательством во внутренние дела другого суверенного государства, грубо и цинично попирающим нормы и принципы международного права, в том числе с использованием агентов спецслужб и наемников, материального стимулирования радикальных оппозиционных сил, прибегающих к насильственным методам «борьбы», банальному подкупу и тому подобным действиям. Что мы наблюдали на многочисленных примерах «цветных революций» 2006–2014 гг.

В заключение представляется необходимым подчеркнуть, что в декабре 1999 г. Советом национальной безопасности США в качестве директивы были приняты «Рекомендации по информационному противоборству второго поколения». Таким образом, в США и других западных странах опыт «холодной и психологической войны» против СССР не только изучается, анализируется, но и «творчески перерабатывается» для дальнейшего «практического применения» в своих геополитических целях уже в изменившихся социально-экономических условиях. В этой связи исследование этой «закулисной» стороны международных отношений имеет и сегодня немаловажное прикладное значение.

А.П. Шатилов

Ю.В. Андропов: программа реформ и ее перспектива

Начало 1980-х гг. в СССР было временем, когда период стабильного развития советской системы, который впоследствии будут называть «застоем», подошел к своему завершению. Советский Союз стоял на пороге беспрецедентных социально-политических и экономических потрясений. В конце 1980-х гг. вспыхнули крупные межнациональные конфликты, а в декабре 1991 г. СССР юридически перестал существовать.

В ноябре 1982 г. советское общество возлагало большие надежды на нового Генерального секретаря ЦК КПСС Ю.В. Андропова, сменившего находившегося 18 лет на этом посту Л.И. Брежнева.

Действительно, Андропов был тем партийным и государственным деятелем, который в силу своего служебного положения в должности руководителя советских органов госбезопасности имел представление обо всех негативных явлениях в различных сферах жизни советского общества. Казалось, только ему известны способы, как реформировать советскую систему, вернуть ее на путь поступательного развития.

Ю.В. Андропов

В настоящее время интересно оценить, насколько обоснована преобладающая в исторической литературе точка зрения в отношении прогрессивности так называемой стратегии реформ, которую вырабатывал, но не успел окончательно оформить и тем более реализовать в прошлом председатель КГБ при Совете Министров СССР — КГБ СССР, а с 12 ноября 1982 по 9 февраля 1984 г. Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю.В. Андропов.

Не имеет смысла вслед за многими историками, и особенно публицистами, повторять неоднократно опубликованные известные факты биографии Андропова. Его жизненный путь изобилует примерами честного и преданного служения Родине.

Известно, что уже 22 июня 1941 г. Андропов, будучи первым секретарем ЦК Ленинского коммунистического союза молодежи (ЛКСМ) Карело-Финской ССР, в числе других руководителей республики выступал на многотысячном митинге в Петрозаводске с речью о необходимости организации отпора нацистам. Воодушевленные призывами и движимые патриотическими чувствами, тысячи граждан Карелии выразили желание вступить в ряды Красной армии[637].

Высокой оценке подлежит деятельность Андропова в должности посла СССР в Венгерской Народной Республике и его роль в событиях 1956 г., когда при поддержке западных спецслужб в ВНР была осуществлена попытка антисоветского переворота, зачастую именуемого публицистами «венгерским народным восстанием»[638].

Крупные успехи были достигнуты в деятельности КГБ при Совете Министров СССР — КГБ СССР в период с 1967 по 1982 г., когда ведомством руководил Андропов. Они были связаны и с совершенствованием структуры советских органов госбезопасности, и с развитием оперативных сил и средств. Вошли в историю результативные разведывательные и контрразведывательные операции, эффективная работа органов госбезопасности по защите советского общественно-политического строя.

Нельзя не упомянуть своевременность и обоснованность создания в КГБ при СМ СССР Пятого управления, призванного вести борьбу с идеологическими диверсиями, инспирируемыми из-за рубежа. В записке от 3 июля 1967 г., адресованной в ЦК КПСС, Андропов объяснял, что зарубежные антисоветские разведывательно-подрывные структуры, возглавляемые правящими кругами США, «наращивают свои усилия в плане активизации подрывных действий против Советского Союза. При этом одним из важнейших элементов общей системы борьбы с коммунизмом они считают психологическую войну»[639].

Изучив этапы карьеры Андропова, можно констатировать, что он был неразрывно связан с той политической и идеологической системой, в которой находился многие десятилетия. Андропова небезосновательно считают приверженцем решений ХХ съезда КПСС. Например, в речи на апрельском (1973 г.) пленуме ЦК КПСС он поддержал высказанную Л.И. Брежневым, Н.В. Подгорным и М.А. Сусловым критику политики выступившего против положений и выводов закрытого доклада Н.С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» китайского руководства и отметил необходимость усиления работы по «развенчанию маоизма и прежде всего его экспансионистских агрессивных замыслов»[640].

После возвращения из Венгрии Андропов возглавил один из международных отделов ЦК партии, в котором сформировал свою «команду», куда вошли партработники, сыгравшие в период горбачевской «перестройки» ведущую роль в разрушении советской идеологии.

Как отметил историк Е.Ю. Спицын, этих сотрудников аппарата ЦК КПСС Андропов называл «подлеском». В группу вошли в числе прочих Ф.М. Бурлацкий, Г.А. Арбатов, Н.В. Шишлин, Г.Х. Шахназаров. Л.И. Брежнев понимал, что эти люди по своим политическим взглядам являлись не сторонниками социалистического пути развития СССР, а, скорее, носителями буржуазной идеологии. Однако наличие социал-демократической группировки в аппарате Центрального Комитета допускалось, поскольку она, как полагал Генеральный секретарь, находилась под неусыпным контролем признанного партийного идеолога-ортодокса М.А. Суслова[641].

Существует мнение, что Андропов первым из советских лидеров после В.И. Ленина и И.В. Сталина являлся настоящим теоретиком марксизма-ленинизма, самостоятельно изучавшим работы классиков, мог участвовать в их обсуждении, уверенно дискутировать по вопросам построения коммунистического общества.

Известно большое количество выступлений, публикаций Андропова, где говорится о стратегии и направлениях развития Советского Союза. Самой известной из них стала теоретическая программная статья, опубликованная в феврале 1983 г. в журнале «Коммунист» под названием «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР». В работе прослеживаются очертания программы будущих реформ.

В статье бывший председатель КГБ СССР отвел особое место оценке значимости теории, разработанной в середине XIX в. К. Марксом, «масштабу жизненного подвига Маркса»[642]. Его заслуги Андропов видел в том, что тот «…сорвал покров с тайны капиталистического производства, эксплуатации труда капиталом — показал, как создается и кем присваивается прибавочная стоимость»[643], и научно обосновал материалистическое понимание истории. Новый Генеральный секретарь подчеркнул, что Маркс являлся не только крупнейшим теоретиком, но и выдающимся революционером-практиком.

Рассуждая о собственности на средства производства, нисколько не сомневаясь в приоритете ее социалистической (общественной) формы, Андропов обратил внимание читателей на длительность процесса превращения «моего» в «наше» в ходе построения социализма. Он утверждал, что «…когда окончательно устанавливаются социалистические производственные отношения, кое у кого еще сохраняются, а то и воспроизводятся индивидуалистические привычки, стремление поживиться за счет других, за счет общества»[644].

Здесь следует напомнить, что еще со времен преобразований Хрущева обратный процесс — процесс постепенного превращения «нашего» в «мое» — в экономической жизни СССР уже был запущен. Новому руководителю партии не хватило всего десяти лет, чтобы увидеть, как превращение «нашего» в «мое» стало свершившимся фактом и было узаконено.

Достаточно объемным стал анализ экономических проблем СССР, которые автор статьи представил в качестве первоочередных для преодоления на пути к коммунизму. Однако все обозначенные Андроповым противоречия в экономике, по сути, были явлениями второстепенного характера. В работе не найти ни слова о необходимости изменения стратегии экономического развития СССР. Проигнорирована потребность преодоления проблем, связанных с хрущевскими преобразованиями и косыгинской реформой[645], в результате которых произошел отказ от ориентации производства на снижение себестоимости производимой продукции за счет сокращения издержек и внедрения передовых достижений в науке и технике в пользу прибыли, объема реализации и рентабельности[646].

Не случайно сущность горбачевских экономических реформ имела черты сходства с программой председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина. Экономическая политика, проводившаяся в Советском Союзе со второй половины 1960-х гг. вплоть до «перестройки», то в большей, то в меньшей степени основывалась на тяготении к стимулированию производства за счет увеличения материальной заинтересованности рабочих в результатах их труда.

Андропов настаивал на необходимости «всемерного ускорения темпов научно-технического прогресса, более активного использования его достижений»[647]. Можно увидеть, что подобные лозунги (в частности, «ускорение») перекликаются с выступлением М.С. Горбачева на апрельском (1985 г.) пленуме ЦК КПСС.

Анализируя степень приближения советского общества к коммунистическим формам распределения, Андропов осторожно покритиковал теоретические установки Хрущева (не упоминая самого первого секретаря ЦК КПСС) в этом вопросе, прозвучавшие на XXII съезде партии в 1961 г. — «съезде строителей коммунизма». Автор сделал вывод о том, что попытки «…забежать вперед — к коммунистическим формам распределения, без точного учета трудового вклада каждого в создание материальных и духовных благ могут породить и порождают нежелательные явления»[648].

Это предостережение в начале 1980-х гг. выглядело вполне естественным. Особенно с учетом того, что с середины 1960-х гг. на смену лозунгу о переходе к «развернутому строительству коммунизма» пришла теоретически сомнительная концепция «развитого социализма», предполагавшая бесконечное его «совершенствование», заключавшееся в достижении гармоничного сочетания всех сторон социализма[649]. Более того, по Андропову, оказалось, что в 1983 г. Советский Союз находился всего лишь «в начале этого деятельного исторического этапа, который, в свою очередь, будет, естественно, знать свои периоды, свои ступени роста»[650].

Обучавшиеся в советской высшей школе усвоили, что у классиков марксизма-ленинизма социализмом считался неразвитый коммунизм, его первая фаза, когда еще сохраняются пережитки капитализма: классы, различие между городом и деревней, между людьми физического и умственного труда. Следовательно, развитый (развитой) социализм есть подлинный коммунизм, когда исчезли классы и утвердился принцип распределения «от каждого по способностям — каждому по потребностям». Концепция «развитого социализма», несмотря на свою очевидную теоретическую уязвимость, оказалась достаточно жизнеспособной, в том числе и в период руководства партией Андроповым. Однако после его смерти при новом Генеральном секретаре ЦК КПСС К.У. Черненко она была отредактирована и приобрела более корректное наименование — «развивающийся социализм».

В статье бывшего председателя КГБ СССР было затронуто понятие «диктатуры пролетариата». Сославшись на Маркса, Андропов заключил, что установлением твердой власти в форме «пролетарской диктатуры» «открывается тот путь политического развития, который в конечном счете ведет к коммунистическому общественному самоуправлению»[651]. При этом в качестве теоретического достижения партийных идеологов 1960–1970-х гг. автор представил тезис о «перерастании государства диктатуры пролетариата в общенародное государство», утверждая, что «это сдвиг особого значения для политической системы социализма»[652].

Андропов, вероятнее всего, не решился высказать сомнения по поводу основ идеологии того времени и поэтому включил в свою статью положение об «общенародном государстве», которое представляло собой не самый лучший пример «творческого развития» ленинизма. Андропов вслед за партийными идеологами 1960–1970-х гг. повторил тезис о том, что «…в ходе строительства нового общества обогащается содержание социалистической демократии, отпадают исторически сложившиеся ограничения, разнообразнее становятся формы осуществления народовластия. Этот процесс развертывается в неразрывной связи с развитием социалистической государственности, которая сама претерпевает качественные изменения»[653].

Отказ от «диктатуры пролетариата» на практике и в теории не являлся новацией в 1983 г. Еще за 22 года до того, в 1961 г., на XXII съезде КПСС была принята программа партии, в которую, в отличие от первых двух аналогичных партийных документов, не было включено положение о необходимости государства в форме «пролетарской диктатуры». «Общенародное государство» было закреплено и в Конституции СССР 1977 г.

Тезис о «перерастании государства диктатуры пролетариата в общенародное государство» фактически являлся откровенной ревизией главного в ленинизме[654]. Был выхолощен тот критерий, на основании которого Ленин в свое время делил представителей левых политических сил на «своих» и «чужих», тот признак, наличие которого характеризует партию как коммунистическую, как выражающую интересы трудящихся.

Андропов был вынужден строго придерживаться имевших в то время место идейно-теоретических установок, какими бы зачастую небезупречными они ни были.

Несомненно, ему было известно, что в 1919 г. Ленин писал: «…мы над теми, кто относится отрицательно к диктатуре пролетариата, смеемся и говорим, что это глупые люди, не могущие понять, что должна быть либо диктатура пролетариата, либо диктатура буржуазии. Кто говорит иначе — либо идиот, либо политически настолько неграмотен, что его не только на трибуну, но и просто на собрание пускать стыдно»[655].

Если обратиться к ленинской трактовке «диктатуры пролетариата», можно убедиться в том, что «теоретики» начала 1960-х гг., а вслед за ними и Андропов, явно поспешили с переходом к «общенародному государству». По Ленину, «диктатура пролетариата, если перевести это латинское, научное, историко-философское выражение на более простой язык, означает вот что: только определенный класс, именно городские и вообще фабрично-заводские, промышленные рабочие, в состоянии руководить всей массой трудящихся и эксплуатируемых в борьбе за свержение ига капитала, в ходе самого свержения, в борьбе за удержание и укрепление победы, в деле созидания нового, социалистического, общественного строя, во всей борьбе за полное уничтожение классов»… «это — дело очень долгое»… «надо уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и умственного труда»[656]. Вряд ли перечисленные Лениным изменения имели место в 1983 и уж тем более в 1961 г.

В этой связи не выглядят убедительными утверждения, содержащиеся в статье Андропова о том, что «с Марксом, Энгельсом, Лениным сверяет каждый свой шаг КПСС», «КПСС превыше всего ставит интересы народа, интересы общества в целом»[657].

Не обошел вниманием Андропов и вопросы внешней политики. В его статье содержались слова, которыми впоследствии наполнится «новое политическое мышление» Горбачева: «человечество», «проблемы глобального масштаба», «необходимость сохранить мир», «предотвратить термоядерную катастрофу»[658].

Практической реализацией теоретических установок Андропова стали те политические шаги, которые успел совершить новый Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1983 — начале 1984 г. Концепция преобразований включала в себя такие направления, как кадровое обновление политбюро и секретариата ЦК, изменения в экономике, реформа административно-территориального устройства СССР.

За время, когда Андропов являлся Генеральным секретарем ЦК КПСС, в состав политбюро вошли: Г.А. Алиев — первый заместитель Председателя Совета Министров СССР; Н.А. Тихонов, занявший должность первого заместителя председателя Совета Министров СССР; В.И. Воротников, ставший главой правительства РСФСР; М.С. Соломенцев, возглавивший Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. В.М. Чебриков, занявший пост председателя КГБ СССР после непродолжительного руководства ведомством В.В. Федорчуком, стал кандидатом в члены политбюро ЦК. Новыми секретарями ЦК были избраны: Н.И. Рыжков — заведующий экономическим отделом ЦК; Г.В. Романов — член Политбюро ЦК, первый секретарь Ленинградского обкома партии; Е.К. Лигачев — заведующий отделом оргпартработы ЦК КПСС. По подсчетам историка А.И. Вдовина, за то непродолжительное время руководства страной Андроповым в Москве было сменено более 30 % партийных руководителей, на Украине — 34 %, в Казахстане — 32 %[659].

Для осуществления экономической реформы со второй половины 1970-х гг. до конца 1982 г. сформировалась рабочая группа, куда вошли: секретарь ЦК, заведующий отделом тяжелой промышленности и энергетики ЦК КПСС В.И. Долгих; секретарь ЦК, заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК КПСС М.С. Горбачев; секретарь ЦК, заведующий экономическим отделом ЦК КПСС Н.И. Рыжков, до этого работавший в должности первого заместителя председателя Госплана СССР и являвшийся компетентным экономистом.

В.М. Чебриков

В основу планируемой экономической реформы вновь была положена концепция Е.Г. Либермана в интерпретации крупного ученого-физика академика В.А. Кирилина, который до того несколько лет являлся заместителем Косыгина. Фактически она представляла собой новую версию реформы середины 1960-х гг.[660]

По-видимому, Андропов был убежден, что экономические преобразования следует осуществлять, только переломив тенденцию сращивания «теневиков» с партийной номенклатурой, то есть коррупцию. В связи с этим имели место громкие уголовные процессы 1983 г., в результате которых был отдан под суд начальник Главного управления торговли Мосгорисполкома Н.П. Трегубов, заключены под стражу 25 ответственных работников московского Главторга, директора крупнейших московских гастрономов, автомобильного магазина. Подозрения в коррупционных проявлениях коснулись первого секретаря Краснодарского обкома партии С.Ф. Медунова, министра внутренних дел СССР Н.А. Щелокова, его заместителя Ю.М. Чурбанова. Был нанесен удар по узбекской «хлопковой мафии»[661]. Широкий резонанс имело знаменитое дело Ю.К. Соколова — директора Московского «Елисеевского» гастронома № 1, снабжавшего деликатесами верхушку партийной номенклатуры, творческой и научной интеллигенции СССР. Соколов, несмотря на его заслуги перед Родиной в годы Великой Отечественной войны, был расстрелян как крупный взяточник.

Еще одной составляющей программы Андропова была реформа административно-территориального устройства СССР. Ссылаясь на воспоминания его помощника А.И. Вольского, историк И.А. Вдовин отметил, что по заданию Андропова было подготовлено более 15 проектов устройства СССР[662]. Предполагалось отказаться от национально-государственного деления страны, предложенного в 1920-е гг. В.И. Лениным и являвшегося жизнеспособным вплоть до конца 1980-х гг. В основу формирования новых административных единиц Андроповым, возможно, планировалось положить создававшиеся в 1970-е гг. территориально-производственные комплексы.

Не ясно, каковы были бы последствия предполагаемого отказа от национально-государственного и перехода к унитарному принципу построения СССР. Способствовали бы такие изменения предотвращению межнациональных противоречий, имевших место в конце 1980-х — начале 1990-х гг.? Это остается вопросом.

Тяжелая болезнь Андропова помешала ему в полной мере приступить к воплощению в жизнь задуманных инноваций. Затем партию возглавил Черненко, а после него Горбачев. С 1985 г. наступил завершающий этап в развитии Советского государства.

Рассуждая в своих мемуарах о причинах гибели Советского Союза, бывший начальник Пятого управления КГБ СССР Ф.Д. Бобков, длительное время работавший под руководством Андропова, утверждал: «…ошибкой и большим пороком» явилось то, что «мы сошли с ленинского пути. Партийные лидеры, …прикрываясь знаменем Ленина и клянясь в верности его идеям, все круче и круче сворачивали с ленинского пути»[663].

Автор мемуаров перечислил примеры проявления привилегированного положения высших звеньев партийно-хозяйственной номенклатуры: «достаточно вспомнить только “царскую охоту” в надежно охраняемых заповедниках… а потом эти люди поднимались на трибуны и объясняли, как твердо и уверенно ведут страну по ленинскому пути. Подобные ложь и фальшь продолжались до начала перестройки, и, к сожалению, кончилось все это, чтобы начаться вновь. При Горбачеве воздвигались уже не домики, а целые дворцы»[664].

Бобков сделал вывод о том, что «коррупция, фальшь, неприкрытый подхалимаж зародились в высших эшелонах власти и, как огонь, пошли гулять по всем этажам»; «…виной всему наросты коррупции и карьеризма, которые десятилетиями наслаивались на государственный корабль»[665].

Автор воспоминаний отметил, что, в отличие от большинства представителей советского партийно-государственного руководства, Косыгину и Андропову такая система привилегий была чуждой. Последний, по словам Бобкова, «мечтал» «убрать эти наросты, очистить от них социалистическую идею»[666].

Ф.Д. Бобков

Согласиться с автором мемуаров можно лишь отчасти. Было бы ошибочным возлагать большие надежды на программу преобразований, над которой, безусловно, размышлял Андропов.

Результаты деятельности Хрущева, его единомышленников и последователей, глубокий теоретический и идеологический кризис КПСС и социальное перерождение партийно-хозяйственной номенклатуры привели к тому, что к 1983 г. в советской системе уже произошли серьезные деструктивные изменения. Она находилась в состоянии разложения на уровне социально-классовых, экономических и идеологических основ.

Механизм хозяйствования все в большей степени утрачивал свою социалистическую сущность. Происходил постепенный отказ от централизованного планирования. Свидетельством тому является постоянное стремление реформаторов, начиная с Хрущева, решать экономические проблемы посредством внедрения рыночных рычагов стимулирования производства.

Инициированная Андроповым борьба с коррупцией, «теневиками», со сращиванием последних с партийно-государственными структурами, являлась попыткой приглушить симптомы «болезни» переходного от социализма к капитализму периода, устранением проявлений процесса формирования на базе партийно-хозяйственной номенклатуры нового правящего класса. Этому во многом поспособствовали серьезные ограничения, с которыми постоянно сталкивались органы госбезопасности при проведении оперативных мероприятий в отношении партийных, комсомольских, советских и профсоюзных работников. А значит, продолжилось обособление («отрыв») перечисленных категорий номенклатуры от остального населения Советского Союза.

В литературе часто встречается точка зрения о том, что Андропов в своей статье предупреждал, высказывал предостережения по разным вопросам дальнейшего социально-экономического и политического развития СССР, но его не поняли «М.С. Горбачев и его компания» и привели страну к краху[667].

Из анализа теоретической статьи Андропова можно заключить, что программа преобразований не предполагала остановить тенденцию возврата России на «столбовую дорогу мировой цивилизации», которая в 1980-е гг. стала носить ярко выраженный характер, в то время как в идеологии и пропаганде продолжала господствовать коммунистическая риторика, показная преданность идеям Маркса и Ленина.

Историческая роль Генерального секретаря ЦК КПСС Андропова состояла в том, что ему следовало определиться, по какому пути идти дальше: вернуться к социализму или к той общественно-экономической формации, из которой Россия начала выходить с Октября 1917 г. И через несколько лет после смерти Андропова известный выбор был сделан.

Его программа реформ, заключенных в рамки концепций «общенародного государства» и «развитого социализма», на которые опирался Андропов в своем «программном манифесте», лишь отсрочила бы события 1991 г.

Андропов писал, что «…пренебрежение фундаментальными проблемами теории, засилье конъюнктурщицы или схоластическое теоретизирование чреваты серьезными политическими и идеологическими последствиями»[668]. Однако автор не обратил внимания на то, что содержание и III программы КПСС, и, особенно, концепции «развитого социализма», «общенародного государства», «новой исторический общности» в первую очередь следовало трактовать как «пренебрежение фундаментальными проблемами теории» и «схоластическое теоретизирование».

Распространенное представление о том, что если бы Андропов успел реализовать свои реформаторские замыслы, сохранились бы и советская система, и мощное союзное государство, является выражением несбывшихся надежд тех, кто с ностальгией вспоминает времена «позднего застоя». Содержание программной статьи, если рассматривать ее как исторический источник, к сожалению, не дает оснований заявлять о том, что в ней внятно и недвусмысленно определены направления прогрессивного развития СССР.

Безусловно, в статье не могло быть и речи о признании наличия опасного явления перерождения номенклатуры. Можно вспомнить, что со времен Хрущева ее подлинными приоритетами стали сохранение, упрочнение и наследственное закрепление своего привилегированного положения в советском обществе и особенно сопутствующих этому положению материальных благ, а никак не построение общества социальной справедливости. Поэтому приход к власти Горбачева был запросом той самой номенклатуры[669], которая, ощущая свою безопасность и безнаказанность, возможно того и не осознавая, стремилась достигнуть своих меркантильных целей.

Главными препятствиями на ее пути оказались социалистическая общественно-экономическая система и союзное государство, все еще по инерции выражавшие интересы большинства.

В.С. Роднов, О.П. Унгуштаев

Физическая подготовка и спорт в образовательных учреждениях органов госбезопасности СССР

Физическая подготовка в образовательных учреждениях органов госбезопасности СССР, которая была организована с июля 1930 г. группой инструкторов, на протяжении многих десятилетий решала следующие задачи: гармонично воспитывала слушателей; поддерживала воинскую дисциплину, уставной порядок; совершенствовала профессиональное (чекистское) мастерство слушателей; повышала научно-педагогическое мастерство преподавателей кафедры физической подготовки; применяла современные педагогические технологии.

Физическая подготовка и спорт в отечественных органах безопасности СССР были органически взаимосвязаны с общей системой физического воспитания в стране и направлены на профессиональную подготовку сотрудников для решения оперативно-служебных, боевых и иных задач.

Большое внимание в органах безопасности, в том числе и в обществе «Динамо», уделялось подготовке значкистов комплекса «Готов к труду и обороне» (ГТО). Так, по состоянию на 1 сентября 1932 г. из 223 924 членов «Динамо», объединенных в 309 региональных обществ, полностью сдали нормативы ГТО 56 689 человек [670].

Система физической подготовки и спорта на курсах ВЧК — ВШ КГБ СССР формировалась постепенно и последовательно, она состояла из следующих форм и разделов: ежедневной утренней гимнастики, плановых занятий по самозащите, рукопашному бою, плаванию, переправам вплавь, лыжной подготовки, преодолению полосы препятствий, метанию гранат, спортивных игр.

Особое внимание в Центральной школе НКВД уделялось изучению и совершенствованию системы «самозащита без оружия», когда ее развитию способствовало постановление СНК СССР от 26 ноября 1939 г. № 1955 о введении нового Всесоюзного физкультурного комплекса ГТО, где в его нормы была включена борьба самбо.

Занятия чекистов по «самозащите без оружия». 1920-е г..

Вплоть до 1941 г., в связи со сложной международной обстановкой, в Центральной школе НКВД значительное внимание уделяли военной подготовке и физической закалке слушателей. Учебные программы предусматривали отработку навыков владения оружием, строевую подготовку, развитие физических качеств. На физическую подготовку отводилось до 10 % учебного времени вне зависимости от сроков обучения. Специальными приказами регламентировался распорядок учебного дня, которым предусматривались организованные прогулки и «вылазки» на лыжах, катание на коньках. С этой целью выделялся автотранспорт.

В этот период в качестве основных тенденций становления процесса физической подготовки и спорта выделись: практическая направленность обучения сотрудников (рукопашному бою, преодолению препятствий и др.); постоянный поиск наиболее эффективных педагогических технологий обучения физической подготовке.

В период Великой Отечественной войны деятельность органов государственной безопасности была подчинена главной задаче — разгрому гитлеровских захватчиков. Физическая подготовка и спорт также были направлены на решение этой задачи.

Соответственно, в этот период содержанием физической подготовки и спорта в органах безопасности и в Высшей школе НКВД СССР стали боевые и снайперские стрельбы, марш-броски (пешие и на лыжах), рукопашный бой, преодоление полосы препятствий, метание гранат, лыжная подготовка, плавание и переправы вплавь, переноска груза и др.

В Высшей школе НКВД СССР готовили радистов, инструкторов-подрывников, водителей, миномётчиков, снайперов, парашютистов, санинструкторов, химинструкторов[671].

Особо следует отметить большой вклад в разгром врага отрядов Отдельной мотострелковой бригады особого назначения, скомплектованных из спортсменов-чекистов, слушателей и преподавателей ВШ НКВД, студентов институтов физической культуры Москвы и Ленинграда.

С момента создания отрядов ОМСБОН (октябрь 1941 г.) в них начали откомандировывать слушателей Высшей школы НКВД СССР. Согласно данным, содержащимся в справке начальника Высшей школы НКГБ генерал-майора Л.Ф. Баштакова от 20 марта 1946 г., «за период Отечественной войны с германским фашизмом в школе подготовлено — 1943 человека»[672].

После войны, начиная с 1948 г., во всех вузах страны, включая и ВШ МГБ СССР, возобновили свою деятельность кафедры физического воспитания и спорта. В большинстве вузов страны были созданы спортивные клубы. В системе общества «Динамо» стали активно проводиться спартакиады среди первичных коллективов физической культуры.

Анализ теории и практики физической подготовки и спорта в послевоенный период выявил, что физическая подготовка слушателей и сотрудников государственной безопасности приняла более системный характер и вошла в планы профессиональной учебы.

Физическая подготовка в органах и школах КГБ СССР организовывалась в соответствии с государственными нормативными актами, наставлениями по физической подготовке в Советской армии и Военно-морском флоте, приказами руководителей органов безопасности.

В 1945–1991 гг. основными тенденциями становления процесса физической подготовки и спорта стали повышенные требования к физической подготовленности сотрудников, а также попытки создания единой системы обучения физической подготовке в органах безопасности.

Дальнейшее развитие и совершенствование физической подготовки в Высшей школе МГБ СССР, как и прежде, проходило в тесной связи с развитием системы физической подготовки в Вооружённых силах и органах безопасности государства. Опыт Великой Отечественной войны стал богатым источником для дальнейшего совершенствования методов, форм и средств физической подготовки в органах государственной безопасности. Результатом обобщения этого опыта стало «Наставление по физической подготовке Советской армии и Военно-морских сил» 1954 г. (НФП СА и ВМС), в котором большое внимание отводилось рукопашному бою, преодолению препятствий, прикладному плаванию, лыжной подготовке и т. д.

В этот период были организованы и стали функционировать секции спортивной гимнастики, стрельбы, спортивных игр, самбо, легкой атлетики, шахмат и шашек, а также секция для охотников и рыболовов. Спортсмены коллектива физической культуры ВШ МГБ СССР принимали активное участие в различных соревнованиях, проводимых в системе общества «Динамо». Так, например, за успешную подготовку значкистов комплекса ГТО, спортсменов-разрядников спортивный коллектив Высшей школы в 1950-х гг. был награжден переходящим Красным знаменем и грамотой.

Новый толчок развитию системы физической подготовки в Высшей школе, в частности, явился выход в свет «Наставления по физической подготовке СА и ВМС». В соответствии с его требованиями все военнослужащие в процессе обучения должны были овладеть одним из основных способов плавания, прыжками в воду, нырянием в глубину и длину, умением оказывать помощь в воде. Учебные занятия по рукопашному бою, преодолению полосы препятствий, силовой гимнастике рекомендовалось проводить комплексно.

В конце 1950-х гг. были введены занятия по физической подготовке с военнослужащими постоянного состава Высшей школы.

С начала 1960-х гг. на физическую подготовку со слушателями отводилось до четырёх часов в неделю. Практические занятия организовывались и проводились по следующим разделам подготовки: легкая атлетика, самбо (боевой раздел), гимнастика, лыжная подготовка, плавание, спортивные игры. На старших курсах они проводились в форме инструкторско-методических и преследовали цель привить выпускникам навыки самостоятельных тренировок по боевому разделу самбо. Только в 1960–1961 учебном году было подготовлено 14 спортсменов 3-го разряда, 2 спортсмена 2-го разряда, 1 мастер спорта СССР по самбо.

Команда Высшей школы в соревнованиях на первенство Центрального аппарата КГБ СССР в этот период занимала, как правило, первое место. В эти же годы провели значительную работу по подготовке «значкистов» комплекса ГТО, спортсменов-разрядников и инструкторов-общественников.

В связи с созданием в 1960-х гг. в Высшей школе факультета военной контрразведки и необходимостью максимально приблизить подготовку военных контрразведчиков к требованиям службы по надежному обеспечению безопасности Вооруженных Сил СССР в учебную программу были включены комплексные учения. Занятия проводились на базе 2-й гвардейской мотострелковой Таманской дивизии, началась воздушно-десантная подготовка первокурсников. В основу физической подготовки были положены требования к подготовке воздушно-десантных войск, изложенные в «НФП-1959». В дальнейшем (в середине 1960-х гг.) из-за отсутствия соответствующей материальной базы от парашютной подготовки пришлось отказаться.

Много позитивного внес в совершенствование военно-физической закалки слушателей Высшей школы ее начальник генерал-лейтенант П.Г. Гришин (1965–1970 гг.). Опираясь на опыт Великой Отечественной войны и опыт подготовки слушателей в высших военных учебных заведениях страны, он способствовал внедрению в учебную практику таких занятий, которые помогали чекистам успешно действовать в экстремальных ситуациях.

Повысился уровень морально-психологической закалки слушателей, особенно когда совместно с кафедрой оперативно-тактической подготовки (конец 1960-х гг.) стали проводиться лагерные сборы, учения. Некоторые элементы подготовки стали отрабатываться совместно с другими кафедрами на полигонах Советской армии. Слушатели осваивали преодоление огненно-штурмовой полосы, выполняли приемы рукопашного боя, совершали марш-броски с полной выкладкой, метание гранат и пр.

В этот же период проводились педагогические эксперименты по комплексному обучению слушателей различным разделам физической подготовки.

Активно продолжалась работа по подготовке значкистов комплекса ГТО, спортсменов-разрядников, сборных команд Высшей школы.

С середины 1960-х гг. развитие физической культуры и спорта в стране стало приобретать всё более плановый и организованный характер. Основные положения государственной политики в этой области были определены в постановлении ЦК КПСС и Правительства СССР от 11 августа 1966 г. «О мерах по дальнейшему развитию физической культуры и спорта». Начался процесс формирования научных школ в сфере физической культуры и спорта, в том числе включающих вопросы воинского воспитания. Приказом министра обороны СССР от 20 июля 1966 г. в действие вводится «НФП-1966». Оно определяет систему физической подготовки и спорта в Вооруженных Силах и дублируется в КГБ при СМ СССР.

В Высшей школе закрепляются следующие формы занятий: учебные занятия, утренняя физическая зарядка, попутная физическая тренировка (особенно в лагерный период), учебно-тренировочные занятия по спорту и состязания. Основу массового спорта в Высшей школе составляла работа по военно-спортивному комплексу (ВСК) ВС СССР и комплексу ГТО. В период с 1952 по 1972 г. совместно с советами коллективов физической культуры ежегодно в среднем готовилось 50–60 инструкторов-общественников по боевому разделу самбо, 30 судей по спорту, 300 значкистов комплекса ГТО ВСК, 300 спортсменов 3-го и 2-го разрядов, до 30 спортсменов 1-го разряда и кандидатов в мастера спорта. За эти годы было подготовлено 5 мастеров спорта СССР[673]. Особое внимание в этой работе уделялось служебно-прикладным и военно-прикладным видам спорта (самбо, плавание, военно-спортивные многоборья, лыжный спорт, кроссы, стрельба и др.).

В этот период физическая подготовка и спорт в Высшей школе, деятельность кафедры физической подготовки руководствовались приказами председателя КГБ СССР, «Наставлением по физической подготовке в ВС СССР», «Положением о Единой всесоюзной спортивной классификации» (ЕВСК), рассчитанной на 4-летний цикл (1965–1968, 1969–1972, 1973–1976 гг. и т. д.), «Положением о комплексе ГТО», ВСК, а также приказами председателя ЦС «Динамо» о развитии физической подготовки и спорта в органах государственной безопасности и обществе «Динамо».

Так, например, в обществе «Динамо» в 1967 г. планировалось добиться следующих результатов: увеличить количество членов общества «Динамо» на 7,5 %; привлечь к систематическим занятиям физкультурой и спортом не менее 8 % динамовцев; увеличить подготовку значкистов БГТО[674], ГТО и ВСК на 45 %; подготовить общественных инструкторов и судей по видам спорта в 2,5 раза больше по сравнению с плановым заданием; подготовить не менее 37 мастеров спорта международного класса, 100 мастеров спорта, 1000 спортсменов 1-го разряда; увеличить подготовку спортсменов массовых разрядов на 65 %[675].

В июле 1969 г. на проходившей в Москве 3-й Всесоюзной конференции «Динамо» была поставлена задача привлечь к систематическим занятиям физической культурой и спортом уже до 90 % динамовцев, шире использовать все формы оздоровительной работы. Эта задача была актуальной и для коллектива динамовцев Высшей школы. Осуществлялась и дальнейшая профилизация физической подготовки применительно к функциональным обязанностям сотрудников органов КГБ СССР.

С 1968–1969 учебного года для организации лагерных сборов слушателей первых курсов ежегодно в августе начали проводиться плановые учебные занятия, в том числе по физической подготовке. Во внеучебное время и в выходные дни организуется и активно проводится спортивно-массовая работа по служебно-прикладным видам спорта.

В 1969–1970 учебном году в Высшей школе вводится такой вид спорта (впоследствии он был включен в программу физической подготовки), как ориентирование на местности, активно развивается в 70-х гг. служебное троеборье КГБ СССР, которое включало стрельбу из пистолета Макарова, кросс с ориентированием на местности (дистанция 10–12 км) и рукопашный бой (демонстрация техники).

В 1970 г. план по подготовке значкистов ГТО в московском «Динамо» был выполнен на 112 %, ВСК — на 122,4 %, ГЗР[676] — на 170,5 %, спортсменов 1-го и 3-го разрядов — на 118 % и 127 %. Было подготовлено: мастеров спорта международного класса — 15, мастеров спорта — 75, кандидатов в мастера спорта — 114 (при плане 54), спортсменов 1-го разряда — 274.

Для интенсификации учебного процесса в 1970–1980-х гг. внедряется комплексная система обучения. Комплексные занятия, как правило, включали 3–4 раздела физической подготовки: приемы нападения и самозащиты, гимнастику, спортивные игры. Результаты в целом были положительные. Повысился уровень физической подготовленности, улучшилась мотивация к освоению этих видов спорта.

Введение в 1980 г. в строй нового спортивного комплекса, аренда стадиона Олимпийской деревни-80, увеличение объема часов, отводимых на физическую подготовку, позволили значительно повысить качество учебной и спортивной работы.

С появлением в начале 1980-х гг. собственного бассейна в комплексные занятия включается прикладное плавание (ныряние в длину, в глубину, прыжки с вышки и т. д.), в порядке эксперимента внедряются методы программированного и проблемного обучения, тренажеры, технические средства обучения.

Спортсмены-лыжники ВШ КГБ СССР. 1970-е гг..

В соответствии с приказом председателя КГБ СССР в Высшей школе, других чекистских вузах и на курсах в это время вводится ежедневный тренировочный час занятий по физической подготовке. В распорядок дня для переменного состава включаются обязательная физическая зарядка, физкультурные паузы, самостоятельные занятия по физической подготовке.

За период с 1972 по 1992 г. совместно с советами коллективов физической культуры было подготовлено около 290 инструкторов-общественников по боевому разделу самбо, около 2000 значкистов комплекса ГТО, ВСК, свыше 1000 спортсменов 3-го и 2-го разрядов, до 30 спортсменов 1-го разряда и кандидатов в мастера спорта.

В конце 1980-х — начале 1990-х гг. продолжается процесс дальнейшей профилизации физической подготовки в Высшей школе. В эти годы кафедра активно участвует в проведении оперативных и полевых учений, подготовительных и лагерных сборов, где моделируются различные оперативно-служебные ситуации с включением рукопашного боя, ориентирования на местности и др.

С 1991 г. к уровню физической подготовки сотрудников государственной безопасности стали предъявляться новые требования, связанные с умением действовать в регионах со сложной оперативной обстановкой. Немаловажным аспектом, сказывающимся на уровне подготовки слушателей, стал тот факт, что в вузы ФСБ России стали в основном набирать абитуриентов сразу после средней школы. В предыдущий период это были, как правило, кандидаты, поступающие после армии, либо сотрудники с высшим образованием и т. п. Все это обусловило поиск новых форм и методов физической подготовки.

Основными тенденциями развития процесса физической подготовки в современный российский период (с 1991 г.) являются: постоянное совершенствование средств и методов повышения уровня физической подготовленности слушателей, поступивших в образовательные учреждения ФСБ России; создание интеграционных программ физической подготовки для различных контингентов занимающихся, активизация внедрения новых педагогических технологий и попытки внедрения в обучение сотрудников его новых разновидностей; повышение требований к научно-методическому мастерству преподавателей кафедр физической подготовки.

В 1990-х гг. продолжено наращивание научно-методического потенциала, необходимого для повышения качества подготовки чекистских кадров. В 1993–1994 гг. проводилась работа по совершенствованию программы физической подготовки для слушателей-девушек. Был введен курс необходимой самообороны для женщин, аэробики, совершенствовались нормативные требования для них. Новые условия жизнедеятельности населения страны объективно выдвигают требования постоянного творческого совершенствования любой профессиональной деятельности и специальной подготовки к ней. Это требование радикальным образом относится и к совершенствованию средств и методов целостной системы профессионально-прикладной физической подготовки военнослужащих.

Организационно-педагогические условия физического воспитания военнослужащих постоянно улучшаются и расширяются за счет реализации положительно себя зарекомендовавших форм государственного и самодеятельного (динамовского) физкультурно-спортивного движения.

Существующая ныне система состоит из самостоятельных занятий силовой гимнастикой, плановых учебных занятий по рукопашному бою, служебно-прикладному плаванию, лыжной подготовке, преодолению полосы препятствий, ориентированию на местности, а также занятий служебно-прикладными и игровыми видами спорта. Особое внимание при проведении учебных занятий уделяется повышению уровня знаний, умений, навыков слушателей в правомерности применения оружия, боевых приемов борьбы и специальных средств.

В настоящее время в образовательных учреждениях органов безопасности ведется активная работа по внедрению в образовательный процесс инновационных педагогических технологий, принимаются меры по возрождению динамовского движения и комплекса ГТО.

Таким образом, проведенный историко-педагогический анализ становления и развития физической подготовки и спорта в органах госбезопасности выявил, что физическая подготовка и спорт всегда выступали в качестве одного из приоритетных направлений профессиональной подготовки сотрудников в отечественных силовых структурах.

Ретроспективный анализ физической подготовки и спорта показал, что с 1917 по 1945 г. основными тенденциями данного периода были: практическая направленность обучения слушателей и сотрудников; постоянный поиск наиболее эффективных педагогических технологий обучения физической подготовке.

В период с 1945 по 1991 г. физическая подготовка приняла более системный характер и вошла в планы профессиональной учебы. В это время основными тенденциями становления процесса физической подготовки стали повышенные требования к физической подготовленности сотрудников, а также попытки создания единой системы обучения физической подготовке в органах госбезопасности.

С 1991 г. к уровню физической подготовки сотрудников государственной безопасности стали предъявляться повышенные требования. Основными тенденциями развития процесса физической подготовки в современный российский период являются: совершенствование средств и методов повышения уровня физической подготовленности обучающихся; создание программ физической подготовки; активизация внедрения новых педагогических технологий обучения и попытки внедрения в обучение сотрудников его новых разновидностей.

Методология. Историография. Источниковедение

Н.С. Кирмель, А.И. Пожаров

О преемственности дореволюционных и советских органов безопасности: поиски новых подходов

Вот уже более века 20 декабря является праздничным днем для сотрудников органов безопасности Советского Союза и Российской Федерации. В этот день 1917 г. Совет народных комиссаров РСФСР издал Декрет об образовании Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

Однако рождение первой структуры, отвечавшей за внешнюю и внутреннюю безопасность государства, произошло не в 1917 г., а значительно раньше — в конце XVII в. Тогда почему прародительницей современных российских спецслужб принято считать ВЧК, а не, например, Преображенский приказ или Тайную канцелярию?

На этот вопрос в интервью «Российской газете» ответил директор ФСБ России генерал армии А.В. Бортников: «Действительно, структуры, решавшие разведывательные и контрразведывательные задачи, обеспечивавшие охрану правопорядка и защиту границ, в той или иной форме существовали в России еще со времен становления централизованного русского государства, но именно 100 лет назад они впервые были выстроены в целостную систему под единым началом»[677].

Из вышесказанного можно предположить, что А.В. Бортников рассматривает историю дореволюционных и советских органов безопасности как непрерывный процесс и не отрицает преемственности между ними.

Признание чекистами общего исторического пути с жандармами, по нашему мнению, является результатом переосмысления современными сотрудниками истории отечественных спецслужб в результате выбора новых методологических подходов к оценке прошлого.

Интервью к 100-летию органов безопасности

В отличие от академических и вузовских историков гражданского профиля, ведомственные исследователи (НКВД-МГБ-КГБ) имели возможность глубоко изучать историю как дореволюционных, так и советских спецслужб, о чем мы можем судить по появившимся в открытом доступе учебным и научным работам[678]. Слушателям Высшей школы КГБ СССР было известно, что сразу после Октябрьской революции В.И. Ленин и его соратники даже не собирались создавать какой-либо орган по борьбе с контрреволюцией и постоянную армию. Предполагалось, что все проблемы сопротивления новой власти решит вооруженный народ, который сам, как писал вождь мирового пролетариата, с «простотой и легкостью» сможет подавить эксплуататоров «простой организацией вооруженных масс»[679]. Вопреки марксистско-ленинской концепции, в жизни события развивались по иному сценарию. Чтобы выжить в жесточайшей борьбе с внешними и внутренними врагами, советскому руководству пришлось создавать структуры, обеспечивающие безопасность молодого государства специальными силами, средствами и методами.

Первые сотрудники ЧК отвергали агентурные методы работы, считая их порождением буржуазного строя. Поэтому на начальном этапе Гражданской войны ВЧК боролась с преступными элементами методами открытого противодействия, к которым можно отнести разоружение, массовые обыски, облавы, аресты, расстрелы и т. д. Однако вскоре выяснилось, что путем только открытой борьбы чекисты не могли решить задачу по выявлению, предупреждению и пресечению подрывных действий противников Советской России, получению данных о тайных планах контрреволюционеров, структуре подпольных организаций и т. д. При массовых обысках, облавах и арестах редко удавалось задерживать руководителей и активных участников заговорщицких групп, поэтому в условиях острой классовой борьбы сама жизнь диктовала необходимость обращения к агентурным методам борьбы с противником.

В апреле 1918 г. Коллегия Всероссийской чрезвычайной комиссии поручила оперативным отделам приступить к разработке положения об агентурной работе. Проекты обсуждались на 1-й Всероссийской конференции ВЧК. Делегаты приняли инструкции, регламентировавшие деятельность органов ЧК по приобретению и использованию агентуры в борьбе с контрреволюцией и спекуляцией, методику ведения следствия по делам с контрреволюционной окраской, использование наружного наблюдения и вербовку секретных агентов из числа представителей антисоветских организаций[680].

На использование «старых» методов в ВЧК указывает заимствование чекистами дореволюционных инструкций. Сравнительный анализ «Инструкции по организации наружного (филерского) наблюдения» (1907 г.) и «Инструкции наружного наблюдения» (1919 г.) показывает, что из инструкций времен Российской империи в общих чертах большевиками были заимствованы технические приемы наблюдения[681].

Ведомственной исторической науке были известны и другие факты, свидетельствовавшие об обращении советских органов госбезопасности к опыту политической полиции Российской империи. Однако базирующаяся на формационном подходе советская историография об этих особенностях становления ВЧК умалчивала. При изучении исторических процессов и явлений советские ученые опирались на марксистско-ленинскую теорию, обосновывавшую необходимость слома старого государственного аппарата и образования новых учреждений, соответствующих целям социалистической революции. Согласно этой концепции, органы безопасности Советского государства являлись абсолютно новым учреждением, не имевшим ничего общего с «охранкой» и жандармерией свергнутого царского режима. Идеологические догмы обусловили методологические подходы в исторической науке.

Только после распада Советского Союза и исчезновения партийно-государственного контроля над исторической наукой, расширения источниковой базы исследования, ломки устоявшихся стереотипов и концепций сотрудники органов безопасности, по всей вероятности, первыми заговорили об обращении чекистов к опыту предшественников. По мнению сотрудника ФСБ России С.Н. Галвазина, контрразведывательные подразделения органов ВЧК заимствовали у своих предшественников организационное строительство, правила личной безопасности, методы ведения активных мероприятий, которые стали общепризнанными и классическими для последователей[682].

С российским исследователем солидарен и его белорусский коллега В.Н. Надтачаев, отмечая в предисловии к своей книге, что ВЧК со временем «впитала в себя весь опыт, накопленный спецслужбами Российской империи»[683].

Со временем к подобным выводам пришли историки высших учебных заведений России, занимавшиеся изучением дореволюционных и советских спецслужб. Так, А.А. Иванов считает искусственным разделение единого процесса эволюции отечественных контрразведывательных органов на два неравных хронологических этапа, границей между которыми служит 1917 г., и считает, что «контрразведывательные органы “красных” и “белых” немало унаследовали от своих предшественников»[684].

Кандидат исторических наук Ю.Ф. Овченко считает, что использование советскими органами безопасности, особенно в начале своей деятельности, опыта тайной полиции императорской России «…было закономерным явлением в истории становления и развития отечественных спецслужб»[685].

Вместе с тем некоторые отечественные историки придерживаются иной точки зрения. Например, И. Симбирцев полагает, что советская власть «…начинала отстраивать свою систему спецслужб с чистого листа и по совершенно новым принципам, соответственно уникальности и самого эксперимента Ленина с его соратниками по построению социалистического государства в России. Поэтому в истории спецслужб Российского государства 1917 год стал резкой чертой, отсекающей совершенно новую эпоху»[686].

Профессор С.В. Леонов относит сформированную в годы Гражданской войны Всероссийскую чрезвычайную комиссию к качественно новому типу органов государственной безопасности. По мнению ученого, главные отличия ВЧК от дореволюционных спецслужб «заключались в идеологизации, глобальности решаемых ими задач, в обширности полномочий, в беспрецедентном по своим масштабам и разветвленности аппарате, а также в беспощадности и массовости репрессий»[687].

Сторонники формационного подхода, доказывая отсутствие преемственности, фокусируют внимание в основном на кадрах. Как известно, после Февральской революции были уволены все сотрудники политической полиции и военной контрразведки — офицеры Отдельного корпуса жандармов. Временное правительство их заменило офицерами Генерального штаба и армейскими офицерами. После Октябрьской революции к большевикам перешла лишь небольшая часть унтер-офицеров, филеров, перлюстраторов, шифровальщиков и прочих специалистов царского режима. Но как только ситуация в стране начала стабилизироваться в декабре 1921 г., был издан приказ ВЧК № 406/С «О чистке личного состава органов ВЧК», предписывавший «беспощадно» удалять «бывших жандармов, полицейских лиц, внушающих малейшее сомнение со стороны своего прошлого»[688]. В это время по разным причинам наблюдался массовый отток кадров из ВЧК-ГПУ. В 1921 г. ушли около 20 тыс. человек, а поступили 29 тыс. В 1922 г. руководство ГПУ приняло решение о сокращении численности личного состава. В целом штаты были сокращены на 40 %, а на Украине — на 75 %. Если на 1922 г. в ГПУ служило 50 тыс. человек, то в результате сокращений к 1 ноября 1923 г. осталось около 33 тыс. штатных сотрудников[689]. Доктор исторических наук А.А. Зданович пишет, что в результате массовых увольнений сотрудников особых отделов ВЧК «преемственность нарушилась, и обучать молодых сотрудников особистскому мастерству было некому»[690].

Сколько «бывших» осталось в ВЧК-ОГПУ после чисток, сказать однозначно сложно. Если же какая-то часть там и уцелела, то она вряд ли смогла оказать какое-либо влияние на социальные и культурные ценности чекистов. Данное обстоятельство сторонники формационного подхода приводят в качестве одного из доказательств отсутствия преемственности между спецслужбами капиталистической и коммунистической формаций.

На наш взгляд, при изучении прошлого отечественных спецслужб историку не следует опираться лишь на формационный подход, который, как любая теория, не лишен недостатков, а некоторые его оценки и прогнозы общественного развития не выдержали проверку временем. К тому же формационный подход, объясняя большинство процессов духовного и политического порядка с чисто экономических позиций, на задний план отодвигает роль человеческого фактора.

Эти недостатки нивелируются цивилизационным подходом, который главную роль отводит человеческому духовно-нравственному и интеллектуальному факторам. Особое значение для оценки и характеристики цивилизации имеют религия, культура и менталитет. Являясь важнейшим компонентом культурной традиции, менталитет осуществляет в рамках культуры «связь времен», объединяет общество. Менталитет и культура — это понятия, которые не только характеризуют общее, что объединяет отдельных носителей одной культуры, но и выделяет то, что отличает эту культуру от других.

Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации профессор А.Т. Степанищев рекомендует историкам изучать менталитет отдельного человека, групп людей, общества: «Не предусмотрев изучение данных вопросов, он (Историк. — Прим. авт.) при всей своей добросовестности не придет к полноценным результатам в труде, как бы над ними не бился»[691].

Воспользовавшись советом ученого, обратим внимание на менталитет российского общества в целом, менталитет сотрудников органов политического розыска Российской империи и ВЧК Советской России.

После свершения Октябрьской революции и смены общественно-экономических формаций (по Марксу-Ленину) ментальность российского общества в целом и отдельных слоев населения страны осталась неизменной. «Целым народам суждено жить и умереть с теми чертами ментальности, какими их наделила история их жизни с древних времен (в значительной степени), — пишет профессор А.Т. Степанищев. — Проходят века, а люди остаются верными своим традициям, обычаям, образу жизни, религии»[692].

Географические, природно-климатические и геополитические условия поставили народы России перед необходимостью объединения в рамках жестко централизованного, с авторитарными методами правления государства. Авторитаризм и централизация являются исторической закономерностью развития нашей страны. Поэтому независимо от господствовавшего в России социально-экономического строя — самодержавного или советского — роль государства в ней продолжает оставаться главенствующей. Для россиянина оно являлось и является сейчас источником порядка и защитником его от внешних и внутренних угроз безопасности.

Выработанный столетиями державный инстинкт находит свое воплощение в персонифицированном отношении к источнику власти. В менталитете складывается представление, что верховной и единственной инстанцией, обеспечивающей власть и порядок, является царь (император, генеральный секретарь). Происходит отождествление верховной власти и государства, поскольку именно император, генсек или президент воплощает государство. Отсюда неизбывная вера в доброго царя-батюшку, мудрого вождя и т. д. «Тайна власти царской идеи коренится в том, что государственная судьба русского народа совпадает с судьбой авторитарной власти, — пишет доктор философских наук В.К. Трофимов. — Всякий раз, когда после социальных катаклизмов приходится восстанавливать государственность, русский народ начинает этот процесс с восстановления авторитарной власти (царской, императорской, большевистской, президентской)»[693]. Затевая эксперимент по радикальному переформатированию общества, партия большевиков до конца не понимала менталитета своего народа, поэтому, свергнув в 1917 г. один авторитарный строй (самодержавие), она под лозунги о равенстве и братстве начала создавать подобный ему авторитарный строй, названный советским социалистическим государством.

Таким образом, принадлежность жандармов и чекистов к разным общественно-политическим системам носит весьма условный характер. Цивилизационный подход позволяет найти между ними общее: верное служение государству и верховной власти, выражавшееся в бескомпромиссной борьбе с враждебными государственному строю силами. Если смотреть на жандармов и чекистов не сквозь призму противостояния антагонистических классов, а под углом национальных интересов и культурных ценностей, то можно увидеть признаки преемственности между дореволюционными и советскими (послевоенными) органами госбезопасности. Политическая полиция Российской империи была так же безжалостна к противникам монархии, как органы государственной безопасности СССР к врагам советской власти[694]. При этом ради объективности следует отметить, что советская карательная система 1920–1950-х гг. была значительно беспощаднее самодержавной XIX — начала XX в.

Передающиеся от поколения к поколению социальные и культурные ценности способствовали формированию и развитию авторитарных режимов и, следовательно, оказали существенное влияние на функции, организацию, средства и методы работы органов безопасности.

В подтверждение этому тезису сравним задачи органов безопасности дореволюционной России и Советского Союза — двух типов государств — капиталистического и социалистического.

Круг обязанностей Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии, учрежденного Николаем I в 1826 г., был очень широк: наблюдение «за мнением общим и духом народным», за поднадзорными лицами, а также за действиями государственных чиновников различного ранга; контроль за религиозными сектами и местами заключения «государственных преступников», за различными обществами и изобретениями, разбор многочисленных жалоб и прошений на «высочайшее имя», дела о фальшивых ассигнациях и документах; все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в предел государства пребывающих и из оного выезжающих; систематизация сведений о происшествиях в империи; цензура[695].

Правопреемником Третьего отделения стал учрежденный в 1880 г. Департамент полиции. На него возлагались обязанности по: предупреждению и пресечению преступлений и охранению общественной безопасности и порядка; ведению дел о государственных преступлениях; организации и наблюдению за деятельностью полицейских учреждений; охранению государственных границ и пограничных сообщений; выдаче паспортов русским подданным, видов на жительство в России иностранцам, высылка иностранцев из России и т. п.; наблюдению за изготовлением, хранением и транспортировкой оружия и взрывчатых веществ; наблюдению за всеми видами культурно-просветительной деятельности и утверждению уставов различных обществ, а также исполнению ряда второстепенных обязанностей[696].

На созданное в конце Гражданской войны ГПУ советская власть возложила следующие задачи: подавление открытых контрреволюционных выступлений, в том числе бандитизма; принятие мер охраны и борьбы со шпионажем; охрана железнодорожных и водных путей сообщения; политическая охрана границ РСФСР; борьба с контрабандой и переходом границ республики без соответствующих разрешений; выполнение специальных поручений Президиума ВЦИК или СНК по охране революционного порядка[697].

Созданный в 1934 г. союзно-республиканский Наркомат внутренних дел СССР включил в себя ОГПУ в качестве одного из структурных подразделений, которое стало называться Главным управлением государственной безопасности. Его основными задачами являлись: борьба с изменой Родине, шпионажем, контрреволюцией, террором, вредительством, диверсиями и другими государственными преступлениями, охрана государственной тайны; принятие всех необходимых мер по пресечению государственных преступлений; выполнение специальных заданий правительства СССР по обеспечению общественного порядка и государственной безопасности[698]. Самым принципиальным и существенным изменением с образованием НКВД стало изъятие у органов госбезопасности судебных полномочий[699].

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что, несмотря на различия в идеологии, форме государственного правления и т. д., неизменной оставалась главная задача органов безопасности — обеспечение стабильного развития государства. В зависимости от потребностей правящей элиты, политической и оперативной обстановки в стране подвергалось изменению соотношение базовых функций (контрразведывательных, политического розыска, охраны границ), появлялись новые задачи, корректировались полномочия. При этом НКВД-НКГБ-МГБ действовали вне правового поля, подчиняясь только воле И.В. Сталина. Изменение задач отражалось на организации, силах и средствах, а также методах работы.

К схожим с нашими умозаключениями ранее пришли и авторы коллективной монографии «Государственная безопасность России: история и современность», исследовавшие историю российских специальных служб в IX–XXI вв.: «…система выполняла функции защиты не только широко понимаемых национальных интересов страны, но и сменявших друг друга разновидностей в сущности одного — авторитарного типа властвования»[700].

Выдвинутая марксистско-ленинской теорией концепция о коренном отличии дореволюционных и советских органов безопасности не в полной мере отражает сущность исторического процесса. Политическая полиция двух систем имела схожие функции, средства и методы работы. Заслуга большевиков заключалась в том, что им удалось выстроить структуры, отвечавшие за безопасность государства, в целостную, строго централизованную систему под единым началом с большим охватом населения.

В начале ХХ в. в Российской империи политическим розыском и частично контрразведкой занимались ДП и ОКЖ МВД, разведкой и контрразведкой — военное министерство, политической разведкой — МИД, охраной границ — министерство финансов. И только после Октябрьской революции все разбросанные по разным ведомствам «элементы» были собраны в единую, централизованно управляемую структуру — Всероссийскую чрезвычайную комиссию. К концу Гражданской войны ВЧК сосредоточило в себе три важнейшие функции — разведку, контрразведку, политический розыск, а также охрану границ. Кстати, к тому времени такая же тенденция прослеживалась и у белогвардейских государственных образований и их вооруженных сил. Объединение вызвано необходимостью координации действий из единого центра по борьбе с тесно переплетавшимися внешними и внутренними угрозами. Соединение в одном ведомстве вышеперечисленных функций предопределило развитие отечественных органов безопасности на новом уровне развития. История отвела Белому движению слишком мало времени для проверки эффективности новой структуры, зато ВЧК со временем трансформировалась в одну из самых мощных спецслужб мира — НКВД-МГБ-КГБ[701].

Смена формации, базиса и надстройки не повлияла на технологическую сущность органов безопасности. На протяжении веков они, с одной стороны, обеспечивали внешнюю безопасность государства, сохраняя суверенитет и территориальную целостность страны (Российской империи, Советской России), а с другой — защищали политические режимы (самодержавный, советский), ведя борьбу с противниками действующей власти.

Таким образом, цивилизационный подход позволяет ученым выявить тенденции, закономерности и особенности развития отечественных спецслужб в различные эпохи, рассматривать историю дореволюционных и советских органов безопасности как непрерывный процесс. Историкам важно опираться на всю методологическую палитру, подходов, принципов, методов, используя инструментарий цивилизационной и формационной парадигмы.

Н.С. Кирмель

Историография белогвардейских спецслужб

Идейно-политическую основу советской исторической науки составлял классовый подход, рассматривавший Гражданскую войну в России как вооружённую борьбу красных и белых. Доминирующей тенденцией в изучении антибольшевистского лагеря было «разоблачение» преступлений белогвардейцев против советской власти.

Распад СССР и крах советской идеологии способствовали разрушению шлюзов закрытости к массивам архивных документов, отказу от марксистско-ленинской методологии, появлению в 1990-х гг. широкого круга публицистических и научных статей, книг, посвященных истории Гражданской войны. Методологический плюрализм породил разножанровую палитру произведений, критикующих социалистический строй, Советское государство и карающий меч большевистской партии — органы ВЧК. Отнюдь не случайно возникла тема красного и белого террора, в развязывании которого основная ответственность возлагалась на большевиков[702].

Вместе с тем предпринимались попытки объективного изучения данного явления. На «круглом столе», состоявшемся в 1990 г. в Архангельске, ленинградский историк В.Г. Бортневский попытался раскрыть сложную диалектику зарождения и развития как красного, так и белого террора. Подводя итоги своих размышлений, ученый отметил: «Споры о красном и белом терроре часто напоминают бесконечный обмен ударами: яркими фактами зверств и истязаний, цифрами казнённых в конкретном месте и в конкретное время и т. п. И этот бой может длиться бесконечно, поскольку “защитники” как красного, так и белого террора всегда в запасе будут иметь новые “аргументы”». Он справедливо указал на необходимость комплексного исследования идеологии, политики и практики террора, выявления роли и места карательного аппарата в политической системе лагеря революции и контрреволюции[703].

Некоторое время спустя В.Г. Бортневский обратился к карательному органу контрреволюционного лагеря на Юге России — деникинской контрразведке. Результатом его научных изысканий стали статьи, опубликованные в 1995 г. в журналах «Отечественная история» и «Новый часовой»[704], в которых раскрыта структура и организация контрразведки Добровольческой армии и Вооруженных сил на Юге России, показаны ее место и роль в системе военной диктатуры, выявлено участие высокопоставленных чинов в заговоре против генерала А.И. Деникина и т. д. Подчеркнем, что это были первые научные работы по истории белогвардейских спецслужб.

Деятельность контрразведки некоторое время оставалась за рамками исследовательского процесса. Эту особенность данного историографического периода можно объяснить необходимостью накопления первичных знаний о контрразведке Белого движения, ранее не изучавшейся исторической наукой. В советский период по идеологическим соображениям она не стала предметом исследования даже в специализированной литературе. Так, в учебнике, изданном Высшей Краснознаменной школой КГБ при Совете министров СССР в 1977 г. под грифом «Совершенно секретно»[705], лишь вскользь упоминается о существовании разведывательных и контрразведывательных служб в белых армиях.

В открытой советской литературе белогвардейская контрразведка рассматривалась в основном как карательная структура, жестоко расправлявшаяся с большевистскими подпольными организациями. Среди множества книг, посвященных борьбе подполья с белогвардейскими режимами, заслуживает внимания монография историка М.И. Стишова, выполненная на обширной источниковой базе. Расставив акценты в соответствии с марксистско-ленинской методологией, автор тем не менее объективно раскрыл причины провалов многих подпольных организаций, вызванных, по его мнению, бдительностью сотрудников белогвардейских карательных органов по отношению к оппозиционно настроенным элементам, разветвленной сетью контрразведывательных структур[706].

Во второй половине 1990-х — начале 2000-х гг.[707] историки в основном исследовали процесс становления и развития белогвардейских органов безопасности. Несмотря на то что они имели разных отцов-основателей, в них, образно выражаясь, просматриваются черты одной матери — царской армии. «Генетическое сходство» им передали генералы и офицеры, которые в силу своих знаний, служебного опыта и менталитета создали военно-административный аппарат по образцу Российской императорской армии времен Первой мировой войны, где спецслужбы находились на вторых ролях.

В начале 2000-х гг. историк Е.А. Корнева обратилась к новой теме — деятельности колчаковской контрразведки по информационно-аналитическому обеспечению военных и гражданских властей[708]. С ее точки зрения, спецслужбы представляли правительству и командованию объективные сведения о настроениях населения и войск в Сибири.

С середины 2000-х гг. ученые предприняли попытки комплексного изучения белогвардейской контрразведки, в том числе исследовали ее кадровый состав[709].

Как установили историки, генерал-лейтенант А.И. Деникин проявлял политическое недоверие к жандармам и поэтому, за редким исключением, запрещал принимать их на службу в органы контрразведки[710]. В основном они комплектовались генштабистами (руководители) и строевыми офицерами. Большинство сотрудников не имело соответствующего образования и квалификации для правильной организации работы агентуры и проведения дознания, а также устойчивых моральных принципов. Они шли в контрразведку с целью наживы и грабежа, поэтому, как правило, занимались хищением выделенных денежных средств, фабрикацией дел и вымогательством. Низкий профессионализм и беспринципность чинов, как правило, сопровождались бессмысленной жестокостью в отношении подозреваемых. Тюрьмы были забиты большевиками, лицами, сочувствовавшими советской власти, рабочими, крестьянами и т. д. Нарушавшие закон «беспринципные дилетанты» вызывали недовольство и нарекания со стороны как командования, так и местного населения, создавая негативный имидж Белому движению[711].

Низкое качество кадров и грубые, противозаконные методы работы сотрудников в разной степени подвергались критике со стороны современных исследователей. Например, испытывающий симпатии к красным и весьма предвзято относящийся к белым С.С. Миронов в качестве «вопиющих» фактов жестокости привел несколько случаев расправы сотрудников контрразведки над генералами, воевавшими против белых в рядах Красной армии[712].

Критически настроенный к советским органам безопасности И. Симбирцев заостряет внимание на жестокости карательных акций ВЧК, которые, с его точки зрения, по масштабам значительно превосходили белогвардейские. «Не углубляясь в долгий анализ фактов, легко заметить, насколько даже самые жестокие в плане методов работы контрразведки белых армий проигрывают количественно террору ЧК, — пишет историк. — И уж точно проигрывают в том плане, что никоим образом не ставили никакой “белый террор” на поток»[713].

Точку зрения И. Симбирцева разделяют и другие историки, справедливо полагая, что контрразведка хотя и выполняла карательные функции, тем не менее не являлась орудием массового террора белых режимов. Их позицию отчасти можно объяснить отсутствием в современной России политического заказа на «разоблачение» белогвардейских спецслужб в кровавых злодеяниях в годы Гражданской войны. А это значит, что встречающиеся в мемуарах факты физического воздействия на арестованных специалисты смогли оценивать без оглядки на конъюнктуру, оценивать взвешенно и непредвзято. Тем более что в архивах пока не удалось обнаружить документов, подтверждающих участие белогвардейских органов безопасности в массовых репрессиях. Возможно, контрразведчики не оставили на бумаге следов своих преступлений. Фактов укрывательства исключить мы не можем. Но главная причина, на наш взгляд, заключается в другом — созданные по образцу спецслужб Русской императорской армии контрразведывательные отделения штабов белых армий не располагали силами и средствами, достаточными для осуществления массовых карательных акций. И, судя по нормативным правовым документам, такая задача перед ними даже не ставилась.

Подавлением восстаний, устрашением местного населения на подконтрольных белым территориях занимались армейские части, на Юге России — еще и воинские формирования территориальных органов безопасности ВСЮР — бригады государственной стражи. Однако их деятельность по отражению и пресечению «вооруженных выступлений отдельных лиц, преступных сообществ и разбойничьих шаек с целью захвата власти»[714] не получила должного отражения в отечественной историографии[715].

Во второй половине 1990-х — начале 2000-х гг. ученые не уделяли серьезного внимания и территориальным органам безопасности «белой» Сибири, ограничившись четырьмя статьями[716]. При этом историками Н.В. Грековым, С.П. Звягиным и Н.С. Ларьковым использовались в основном материалы отдельных региональных архивов (госархивов Новосибирской и Томской областей и архивов УФСБ по Омской и Томской областям и по Красноярскому краю), тогда как основные материалы по теме сосредоточены в Государственном архиве Российской Федерации, в фонде Департамента милиции Российского правительства А.В. Колчака, из которого лишь Н.В. Греков использовал в своей статье одно дело. Статья Е.А. Корневой посвящена созданию и функционированию Министерства охраны государственного порядка Комитета Учредительного собрания (Комуч).

Первая попытка комплексного исследования органов безопасности антибольшевистских режимов в Сибири в годы Гражданской войны, предпринятая А.А. Рецем в 2006 г., с нашей точки зрения, оказалась неудачной. Вопреки заявленной теме диссертационного исследования[717], историк не отразил вопросы формирования, развития и функционирования органов МВД, в составе которого находился особый отдел департамента милиции и подчиненные ему территориальные подразделения — губернские, областные, уездные и городские управления государственной охраны. Досконально не разобравшись в структуре колчаковских органов безопасности, диссертант ошибочно относит к ним департамент государственной охраны, который находился в составе Министерства охраны государственного порядка Комуч и к тому времени уже не функционировал.

Выявив факты проникновения враждебных элементов в органы власти, А.А. Рец опрометчиво упрекает колчаковский режим в отсутствии общественного контроля над органами безопасности: «…сосредоточение в одном мало подконтрольном обществу учреждении карательных функций в условиях Гражданской войны неизбежно должно было вызвать случаи злоупотреблений своим положением отдельных начальников контрразведки…»[718]. По нашему мнению, попытка оценить белогвардейские спецслужбы с позиции критериев настоящего времени является некорректной, т. к. в условиях Гражданской войны общественный контроль над ними способствовал бы проникновению противника в их секреты.

В изданной в 2015 г. коллективной монографии[719] была предпринята попытка комплексного исследования организации, структуры и деятельности государственной охраны Департамента милиции МВД Российского правительства (адмирала А.В. Колчака). В работе получили отражение и проблемы взаимодействия госохраны с органами контрразведки. По мнению авторов, возглавляемые бывшими жандармскими офицерами структуры с момента создания и до поражения белых армий в Сибири являлись надежной опорой режима — они результативно боролись с большевистским подпольем и эсеровскими организациями, квалифицированно изучали настроения широких народных масс, объективно информировали руководство о причинах недовольства политикой властей различных слоев населения и т. д.

Российские историки, так же как и их советские коллеги, обоснованно считают основным направлением деятельности органов безопасности всех белогвардейских государственных образований борьбу с большевистским подпольем[720]. В их работах красной нитью проходит мысль о том, что, несмотря на ряд успехов в борьбе с противниками режимов, спецслужбы так и не смогли переломить общую ситуацию в пользу белых правительств, ибо последние, выступив за реставрацию прежних порядков, потеряли поддержку широких народных масс.

Ученые также сходятся во мнении в том, что противодействие советскому шпионажу не являлось основной задачей контрразведки, поскольку он не представлял для белогвардейских режимов серьезной угрозы.

Борьба со шпионажем «союзников», которая сравнительно недавно стала предметом изучения отечественной историографии, носила фрагментарный характер и в целом являлась безуспешной[721]. Созданные с «нуля» органы контрразведки, укомплектованные кадрами низкой квалификации, испытывавшими недостаток финансовых и материальных средств, не смогли в полной мере противостоять многоопытным разведывательным службам Великобритании, Франции, Японии и других стран.

Проанализировав деятельность белогвардейских органов безопасности, ученые пришли к выводу, что она была направлена, с одной стороны, на сохранение суверенитета и территориальной целостности страны, а с другой — на борьбу с противниками власти и на обеспечение существования политических режимов[722].

Историками предпринята попытка провести сравнительный анализ красных и белых органов безопасности.

Первым к данной проблеме обратился мурманский историк А.А. Иванов[723], решивший в своих работах рассмотреть Гражданскую войну не под углом борьбы красных против белых или наоборот, а как один из этапов «развития отечественных спецслужб в конкретно-исторической ситуации противоборства ведущих военно-политических блоков внутри страны». Автор установил, что обе противоборствующие стороны заимствовали отдельные элементы организационного построения у спецслужб Российской империи и Временного правительства, и объяснил их «практической потребностью в повышении эффективности борьбы с разведывательно-диверсионной деятельностью». С последним утверждением сложно согласиться, поскольку причины «заимствований», с нашей точки зрения, лежали глубже, а борьба с разведывательно-диверсионной деятельностью отнюдь не относилась к числу приоритетных задач как у красных, так и у белых.

Вызывает вопросы и формулировка одной из функций контрразведки: «общее обеспечение нормального функционирования аппарата военного управления, препятствие торможению динамики его развития», под которой, как впоследствии выясняется, автор понимает обеспечение безопасности войск. Различие между контрразведками противоборствующих лагерей А.А. Иванов видит в том, что «советские контрразведчики стремились сосредоточить свои основные усилия на сравнительно узкой сфере противодействия контрреволюционным заговорам, восстаниям и диверсиям, часто в ущерб непосредственной борьбе с иностранным и белогвардейским шпионажем, тогда как сотрудники антибольшевистских военно-регистрационных органов старались охранять собственные войска от всех видов угроз путем глубокого проникновения в жизнь Белого Севера». Возможно, на Севере была определенная специфика в деятельности спецслужб противоборствующих сторон, но в целом по стране все происходило с точностью до наоборот: особые отделы ВЧК решали более широкий круг задач, нежели органы белогвардейской контрразведки, испытывавшие недостаток ресурсов. В годы Гражданской войны как для красных, так и для белых спецслужб важнейшей являлась функция политического розыска, а не контрразведки.

Причиной отдельных опрометчивых авторских выводов, по нашему мнению, является скудная источниковая база.

Авторы монографии «Красные против белых. Спецслужбы в Гражданской войне 1917–1922» солидарны с А.А. Ивановым в том, что обе противоборствующие стороны осуществили заимствования у спецслужб Российской империи и Временного правительства, поэтому, несмотря на имевшиеся структурно-функциональные различия, между ними имелись и сходства. У тех и других были подразделения по обеспечению безопасности территориальных субъектов, вооруженных сил, транспорта, а также вооруженные формирования, что, по мнению исследователей, свидетельствует об общей природе спецслужб, присущей государствам вне зависимости от экономического базиса и политической надстройки. В конце Гражданской войны у красных и белых прослеживалась общая тенденция к созданию специальной службы, объединявшей три важнейшие функции — разведку, контрразведку и политический розыск[724]. С нашей точки зрения, объединение вызвано необходимостью координации действий из единого центра по борьбе с тесно переплетавшимися внешними и внутренними угрозами. Соединение в одном ведомстве вышеперечисленных функций предопределило развитие отечественных органов безопасности.

Комплексное исследование позволило авторам выявить следующую закономерность: эффективная деятельность спецслужб способствует укреплению мощи государства, в свою очередь, сильное государство содействует результативности работы органов безопасности[725].

Подводя итог вышесказанному, следует отметить, что в постсоветское время сложилась благоприятная ситуация для объективного изучения органов безопасности Белого движения. Исследовательскому процессу сопутствовала смена общественно-политического строя и отказ от прежней идеологии, методологический плюрализм, непредвзятое отношение к Белому движению со стороны государства и общества, а также свободный доступ специалистов к массивам архивных документов. Все в совокупности факторы позволили российским историкам изучить процесс зарождения, становления, развития и распада контрразведывательных структур белых режимов, нормативную правовую базу, кадровый потенциал, выяснить их место и роль в системе органов военного и государственного управления, дать непредвзятую оценку деятельности спецслужб по обеспечению безопасности белогвардейских правительств и армий.

Несмотря на серьезный багаж знаний, полученных исследователями в течение 20 лет кропотливого труда, историки еще весьма далеки от завершения изучения рассматриваемой темы. История тайной войны того времени — это противоборство большевистских, белогвардейских и зарубежных спецслужб, раскрыть которое можно, лишь привлекая и сопоставляя источники разных сторон и государств, что, в свою очередь, предполагает активный диалог по этим проблемам отечественных российских и иностранных специалистов. Однако у зарубежных исследователей сегодня несколько иные подходы к оценкам событий в России столетней давности и другие исследовательские приоритеты.

После распада СССР историки вновь образовавшихся государств начали писать «свою историю», в том числе обратились к истокам национальных спецслужб. Наиболее серьезной работой является монография ректора Академии Службы безопасности Украины, доктора исторических наук генерал-лейтенанта В.С. Сидака. В ней отражены организационный уклад, функции, формы, методы и направления деятельности специальных служб Украины периода Центрального Совета, Украинского государства гетмана П.П. Скоропадского, Украинской народной республики, Западно-Украинской народной республики в 1917–1920 гг.[726] В предложенном труде не рассматривается проблема становления Всеукраинской чрезвычайной комиссии. Автор считает, что исследование процесса формирования и работы спецслужб советской Украины стоит отнести к отдельной научной проблеме.

Изучая Гражданскую войну под ракурсом борьбы украинского народа за независимость от России, генерал рассматривает Белое движение как шовинистическую организацию, посягавшую на «незалежность» Украины, в связи с чем достаточно внимания уделяет противоборству украинских спецслужб с деникинской разведкой и контрразведкой.

В своей работе В.С. Сидак пытается доказать, что украинский народ «был субъектом своей государственности в истории и способный не только создавать основные ветви власти, но и формировать свои спецслужбы и обеспечивать их эффективное функционирование».

Заретушировать многие «белые пятна» в истории белогвардейских спецслужб помогут дальнейшие поиски в региональных архивах, которые не только будут способствовать расширению и углублению знаний по данной проблематике, но и подвергнут ревизии ряд тезисов, например о роли контрразведки в белом терроре.

Таким образом, историкам необходимо стремиться к новому знанию, более глубокому пониманию этой сложной и важной темы в истории нашего общества и государства.

М.Ю. Литвинов

Фальсификация истории Прибалтики и деятельности органов госбезопасности СССР в Латвии, Литве и Эстонии в современной прибалтийской историографии

Вопросы изучения истории Прибалтийских государств всегда интересовали исследователей, но основной пик научных работ начался с момента обретения этими республиками независимости и признания их мировым сообществом в 1991 г.

И это неудивительно — на политической карте мира, практически в центре Европы появились три новых независимых государства. Их история, политические и экономические процессы, происходившие на протяжении ХХ столетия, не могли не заинтересовать историков, политологов, социологов, экономистов и других ученых.

Советская историография Прибалтики до начала 1990-х гг. была сосредоточена в основном на вопросах классовой борьбы, революционного движения в Латвии, Литве и Эстонии, а также на зверствах фашизма и агрессивной политике крупнейших империалистических держав того времени.

Однако работ по истории Прибалтики имелось сравнительно немного, серьезная работа ученых началась около 30 лет назад и находится еще в стадии становления.

Анализ современной прибалтийской исторической литературы позволяет выделить следующие основные научные проблемы изучения политической обстановки в прибалтийских республиках и деятельности спецслужб в Латвии, Литве и Эстонии в ХХ в.

1. Военно-политические и правовые обстоятельства обретения прибалтийскими республиками независимости де-факто и де-юре в 1918–1920 гг.

Вопрос образования Прибалтийских государств в 1918 г. вызывает множество дискуссий у зарубежных историков. Большинство из них «забывает» о роли германской армии, оккупировавшей к тому времени значительную часть Прибалтики и создавшей оккупационную администрацию. Историки в своих работах стараются больше внимания уделять роли национальных «демократических сил» в обретении республиками собственной государственности. При этом немцам отводится роль некоего «культурного ориентира», благодаря которому прибалты могут противостоять натиску с востока. В частности, вот что пишет об образовании Эстонского государства Э. фон Деллингсхаузен:

«Благодаря вторжению германских войск Эстония осталась в культурном пространстве Европы. После падения германской власти наши соотечественники помогали защищать родину от наступления большевистских орд и … они все же участвуют в построении возникшего нового эстонского государства. То, что они наряду с сохранением немецкой культуры и цивилизации желают закрепиться на родных полях и лугах, является их естественным правом и нравственной обязанностью»[727].

Однако «вхождение в европейское культурное пространство» сопровождалось жестокими репрессиями, а немецкое влияние в Прибалтике было весьма далеко от идей сохранения и распространения немецкой культуры и цивилизации.

Для недовольных политикой правительства в Латвии были созданы концлагеря: один находился в Лиепае, другой — в 40 км от Риги, в Калнциемских каторжных каменоломнях. В Латвии эти каменоломни называли «нашим Сахалином».

Четкое следование немецким «культурным ориентирам» привело к тому, что в одной только Риге к 1939 г. насчитывалось 66 обществ прибалтийских немцев. Они открыто вели прогерманскую пропаганду, восхваляли «великого фюрера» и активно занимались производственной и внешнеэкономической деятельностью с «партнерами из рейха». 13 февраля 1939 г. рижская пресса сообщила, что каких-либо идеологических разногласий между Германией и Латвией не существует, а 7 июня этого же года Германия заключила договор о ненападении с Латвией. Это коренным образом упрочило исключительный статус прибалтийских немцев. Уже в июле 1939 г. их делегация в составе 35 человек приняла участие в 5-м съезде национал-социалистической организации «Сила через радость» в Гамбурге, где присутствовал Г. Геринг. При этом латвийские немцы были одеты в униформу с рунами СС, участвовали в общем параде и вообще «держались очень воинственно».

То же самое можно сказать о пребывании в «европейском культурном пространстве» Литвы и Эстонии.

2. Политика прибалтийских режимов по отношению к белому движению.

В последние годы в печати обоснованно возрос интерес к белому движению, судьбам российской эмиграции в том числе и в Прибалтийских республиках. Вместе с тем в прибалтийской историографии не является популярной тема положения белогвардейских частей, которые были вынуждены остаться на территории Эстонии и Латвии по окончании Гражданской войны.

Недавно в Эстонии была издана книга историка И. Копытина «Русские в эстонской освободительной войне». Вот что он пишет о судьбе Северо-Западной армии (СЗА):

«После неудачной Петроградской операции Северо-Западная армия, откатившись под Нарву, потеряла всю русскую территорию. Личный состав полков и дивизий устал, поскольку с 28 сентября 1919 года белогвардейцы практически бессменно находились в боевых действиях. Эстонская Республика к продолжению войны была не готова, перевести армию белогвардейцев в полном составе на какой-либо другой фронт Гражданской войны не представлялось возможным, и поэтому было решено Северо-Западную армию ликвидировать.

Разоружение остатков армии в 35 тысяч человек на территории Эстонии началось 8 января 1920 года и проходило без существенных эксцессов. Проблемы начали возникать позже. Из-за голода, холода и антисанитарных условий среди массовых скоплений русских солдат и беженцев на фронте и в тылу возникла эпидемия страшной болезни — сыпной тиф, который за каких-то 3–4 месяца унёс жизни около 12 тысяч человек. Принято считать, что тифозная вша попала в Северо-Западную армию вместе с несколькими сотнями трофейных овчинных полушубков, без предварительной дезинфекции взятых в использование. Эпидемия усугубилась в январе 1920-го, когда начался полный развал и агония армии. Несмотря на соответствующие распоряжения, подразделения Северо-Западной армии не посещали баню и пункты дезинфекции. В казармах в Нарве, а также в госпиталях и лазаретах была повсеместная грязь и антисанитария. Медперсонала не хватало, здоровые солдаты разбегались кто куда, чтобы не заразиться от своих больных товарищей. Офицеры боялись необузданной солдатской массы и просто расходились. Начался массовый переход на сторону красных. В этой ситуации эстонское руководство приняло решение взять опеку за ранеными и больными северо-западниками на себя. Начали наводить порядок в больницах и лазаретах, собирать бродивших без присмотра больных солдат, формировать санитарные отряды и проводить дезинфекцию. Американский Красный Крест также оказал значительную помощь в доставке медикаментов. В результате этих мероприятий смертность упала с 50 человек в день до двух, и к концу апреля эпидемию удалось остановить»[728].

При этом ни слова не говорится о судьбе большинства русских, попавших в Эстонию, цифры погибших в результате заболеваний преуменьшаются, а роль эстонских властей в помощи обездоленным россиянам преувеличивается.

На самом деле судьба Северо-Западной армии, которой командовал генерал Н.Н. Юденич, была действительно трагичной.

По договору Эстонии с Советской Россией СЗА подлежала расформированию и превращалась фактически в массу беженцев. Отношение эстонцев к белому движению было враждебным, поэтому они терпели армию генерала Н.Н. Юденича как неизбежное зло и как союзника в борьбе с большевиками.

От болезней вследствие тяжелейшего положения армии в Эстонии и отношения к ним эстонских властей умерли тысячи людей. В полках насчитывалось по 700–900 больных при 100–150 здоровых. Количество больных, помещенных в госпитали, достигало 10 тыс., общее число заболевших составляло 14 тыс. Более того, эстонское правительство объявило призыв на принудительные лесные работы 15 тыс. «лиц без определенных занятий» (то есть ровно столько, сколько было тогда работоспособных чинов армии), реально было отправлено на работы 5 тыс. человек[729].

Общеизвестен факт, что, например, 2 марта 1920 г. Учредительным собранием Эстонской Республики было вынесено обязательное постановление «О лесных работах». Призыву на эти работы подлежали все трудоспособные мужчины в возрасте от 18 до 50 лет. В тексте подчеркивалось, что призыву на принудительные работы подлежат «лица без определенных занятий», что откровенно указывало на русских беженцев и бывших чинов СЗА. Лиц, уклонявшихся от данной повинности, ожидал одногодичный срок заключения в концентрационном лагере Пяэскюла, расположенном под Ревелем, или штраф в 100 тыс. эстонских марок. Отказникам также предлагали выбор: принудительная высылка в Советскую Россию или трудовая повинность. Оставшиеся в живых северо-западники были полностью лишены гражданских прав и средств к существованию, им ничего не оставалось, как подчиниться. Случалось, что остатки полка расформировывались прямо в рабочие артели[730].

Такое же было и отношение властей Латвии к оказавшимся на ее территории русским войскам.

3. В 1990–2000-е гг. в печати стали встречаться работы, призывающие пересмотреть взгляды на причины, содержание и последствия профашистских переворотов в 1930-е гг.

Современные прибалтийские историки «забывают» о недемократизме режимов Ульманиса, Пятса и Сметоны, особенно в контексте «оккупационной риторики» в адрес Москвы и концепции современного правопреемства с довоенными республиками (фактически — авторитарными диктатурами). И обижаются, сталкиваясь с их научным определением в качестве профашистских и полуфашистских режимов. Вот что говорят об этом латвийские историки:

«Очевидная политическая нестабильность и угроза государственного переворота со стороны как левых, так и правых политических сил в мае 1934 г. подтолкнули центриста Карлиса Ульманиса к решению принять бразды правления в свои руки.

Ульманис являлся одним из основателей независимой Латвии, неоднократно избирался премьер-министром. Он являлся представителем тех политических сил, которые выступали против нарушения латвийской конституции. Ульманис был руководителем-популистом, который не признавал оппозиции. Он запретил все политические партии и закрыл много изданий. Однако важно отметить, что за время его правления ни один человек не был казнен, хотя он и посадил в тюрьму несколько сотен левых и правых активистов»[731].

В июньском номере журнала «Айзсаргс» за 1934 г. наряду с обильным славословием в адрес К. Ульманиса была предпринята попытка обосновать необходимость «вождизма» в Латвии со ссылкой на итальянский фашистский опыт. Статью, в которой прославлялся режим Б. Муссолини, украшал заголовок: «Вождь народа и значение вождизма. В особенности небольшим народам необходимы могучие и отважные вожди». Следует отметить, что и сам Ульманис после военного переворота 15 мая часто ссылался на Муссолини и фашистский режим, усматривая в нем образец для подражания в делах управления государством, в социальной политике и формировании образа сильного вождя[732].

Профашистский переворот в Эстонии эстонские историки называют «ужесточением национальной политики эстонского правительства»[733].

Период после установления в Эстонии с 1934 г. режима авторитарного правления президента К. Пятса, который получил название «периода безмолвия» и характеризовался, помимо запрета на деятельность политических партий, профсоюзов, установления государственного контроля над печатью и радио, еще и тем, что власть стала все настойчивее подчеркивать свой национальный характер, предпринимая среди прочих мер по «эстонизации» общества меры по закреплению преимуществ за эстонским языком и культурой нередко за счет языка и культур национальных меньшинств Эстонии, в том числе и русского. В числе мер, проведенных с целью закрепления преимуществ во всех сферах экономической, политической и культурной жизни страны за эстонцами, была проведена кампания по «эстонизации» фамилий, в ходе которой носителям неэстонских фамилий «рекомендовали» сменить их на эстонские, подкрепляя «рекомендации» отказом в приеме на работу на государственную службу, а нередко и в частном секторе[734].

4. Создание советских военных баз в Прибалтике.

Прибалтийскими историками активно осуждается политика СССР в отношении Латвии, Литвы и Эстонии в период 1939–1940 гг. Договоры прибалтийских стран с СССР[735], заключенные осенью 1939 г., характеризуются как навязанные грубой силой с целью включения этих стран в сферу влияния СССР.

Ряд авторов подчёркивает коварство и ненадёжность СССР как партнёра, поскольку все его внешнеполитические мероприятия, проведенные в отношении прибалтийских стран в 1939 и 1940 гг., — это «непрерывное нарушение соглашений и несоблюдение договоров»[736].

При этом размещение советских военных баз на территории Латвии, Литвы и Эстонии характеризуется исключительно как вмешательство во внутренние дела этих государств и экспорт революционной идеологии.

После подписания в сентябре 1939 г. договора между СССР и Германией, известного как «пакт Молотова — Риббентропа», советское правительство начало переговоры с первой из Прибалтийских республик — Эстонией о предоставлении СССР военных баз. Под давлением СССР 28 сентября договор был подписан, в результате чего на территории Эстонской Республики были размещены советские войска.

5 октября 1939 г. Латвия, так же, как и Эстония, подписала договор с СССР, по которому на ее территории были размещены части РККА и базы советских военно-морских сил.

10 октября 1939 г. СССР заключил с Литвой договор, подобный договорам с Латвией и Эстонией, по которому на территории Литвы были размещены советские войска[737]. При этом договор с Литвой сильно отличался от договоров с Латвией и Эстонией. Полностью он назывался так: «Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой». То есть Литве передавались ранее принадлежащие ей территории, в том числе и столица — г. Вильно (Вильнюс)[738]. Литовские войска вошли в свою древнюю столицу 28 октября 1939 г. Но до присоединения Литвы к Советскому Союзу ее правительство оставалось в Каунасе[739].

В соответствии с секретным дополнительным протоколом о границе сфер интересов Германии и СССР от 23 августа 1939 г. и секретным протоколом об отказе Германии от претензий на часть территории Литвы от 28 августа 1939 г. правительство Германии отказывалось от территориальных притязаний к Литве в обмен на выплату СССР 7 500 000 золотых долларов, а также были четко разграничены сферы интересов Германии и СССР, в соответствии с которыми Прибалтика попадала в сферу советских интересов[740].

Для современной прибалтийской историографии характерно интерпретировать факт создания советских военных баз исключительно однобоко — как вмешательство во внутренние дела, за которыми последовала «оккупация Прибалтики Советским Союзом» в 1940 г.

Однако, вопреки мнению прибалтийских историков, всем советским представителям, как военным, так и гражданским, было строго запрещено хоть как-то вмешиваться во внутренние дела страны пребывания. В договорах о создании военных баз на территории Прибалтики подчеркивалось, что советская сторона не будет вмешиваться во внутренние дела Латвии, Литвы и Эстонии[741].

В секретном приказе наркома обороны № 0162 было сказано: «настроения и разговоры о “советизации”… нужно в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом, ибо они на руку только врагам Советского Союза»[742].

Вместе с тем, несмотря на присутствие советского военного контингента, в прибалтийских странах начали расти прогерманские настроения. Этому способствовали военные успехи немцев в Европе, а также то, что экономика прибалтийских стран была ориентирована на западный, в основном германский, рынок.

Антисоветские настроения поддерживались правительствами прибалтийских государств. С 1939 г. усилились контакты прибалтийских спецслужб с абвером и гестапо и друг с другом. Однако если раньше основное внимание уделялось обмену информацией военного характера, то теперь все силы разведки и контрразведки Латвии Литвы и Эстонии были брошены на борьбу с коммунистическим движением в своих странах. Так, например, был заключен договор о сотрудничестве между департаментом государственной безопасности Литвы и гестапо, в соответствии с которым осуществлялось координирование работы между этими организациями «по вопросам борьбы с польскими националистическими организациями, английскими, французскими и советскими шпионами, находящимися на литовской территории и работающими против Германии и Литвы, осуществлялся обмен уголовными преступниками без всяких дипломатических процедур, взаимный обмен коммунистической литературой, изымаемой гестапо в Германии, а департаментом государственной безопасности — в Литве». Подобные договоры были также заключены между гестапо и политическими полициями Латвии и Эстонии. Абвер оказывал финансовую помощь эстонской разведке, сотрудники которой передавали немцам важную развединформацию[743].

Вместе с тем имели место недружественные, да и просто провокационные действия в отношении советских граждан как со стороны государственных органов, так и со стороны местных профашистски настроенных националистов. Так, например, эстонские националисты стремились максимально осложнить пребывание советских граждан на территории Эстонии и даже организовывали нападения на них, правда, только в тех случаях, когда были абсолютно уверены в своей безнаказанности[744].

В то же время многие граждане Латвии, Литвы и Эстонии были вполне искренни в своих симпатиях к Советскому Союзу и его представителям, вследствие чего власти старались свести к минимуму контакты местных жителей с советскими гражданами, вплоть до отселения своих граждан с территорий, прилегавших к местам дислокации советских войск.

Следует упомянуть, что в Латвии, Литве и Эстонии в период 1923–1939 гг. существовали политические движения, вполне официально выступавшие за присоединение к Советскому Союзу, поэтому правящие круги прибалтийских республик опасались роста влияния СССР вполне обоснованно.

Таким образом, события 1939–1940 гг. в Прибалтике нельзя оценивать однозначно. Значительная часть населения действительно приветствовала происходившие в республиках перемены, сближение с Советским Союзом и была категорически против союза с нацистской Германией. Особенно сильно от «Договора о взаимопомощи» выиграла Литовская Республика — ей были переданы обширные территории вместе с исторической столицей — г. Вильнюсом (Вильно).

Вместе с тем правящие круги прибалтийских республик откровенно боялись Советского Союза и пытались заигрывать с Германией и другими западными странами. Однако в сложившейся на тот момент политической обстановке Англия поддержать прибалтийские государства не могла, а Германия также не хотела обострять отношения с Советским Союзом.

Это привело к тому, что правительства Латвии, Литвы и Эстонии были вынуждены уступить давлению Советского Союза, что в конечном итоге привело к включению этих республик в состав СССР.

5. Вхождение республик Прибалтики в состав СССР.

Прибалтийские авторы едины в том, что действия СССР в прибалтийских странах в 1940 г. являются актом неспровоцированной агрессии, оккупацией с последующей аннексией стран Балтии в состав Советского Союза. Наиболее глубоко этот взгляд излагается в монографии эстонского автора Л. Мялксоо[745], других работах[746].

Вот как интерпретируются события 1940 г. на официальном сайте посольства Эстонии в России:

Летом 1940 г. Советский Союз оккупировал и насильно аннексировал Эстонию вместе с Латвией и Литвой на основании… пакта Молотова — Риббентропа. Москва воспользовалась моментом, когда остальная часть мира была шокирована ужасными событиями во Франции. По инициативе советской власти в странах Прибалтики были организованы незаконные парламентские выборы с фальсифицированными результатами, которые демократические западные страны не признали. Советская власть немедленно ввела режим террора, жертвой которого стали и этнические меньшинства Эстонии — евреи и русские. Особое внимание обращалось на уничтожение культурной, деловой, политической и военной элиты нации[747].

Включение Латвии в состав СССР рассматривается в латвийских учебниках по истории как большое несчастье для латышского народа. Следствия этого включения — изменение экономического устройства, приведшее к упадку экономики и резкому понижению уровня жизни, русификация образования и культуры, необузданный террор против латышского народа. Самое распространённое обозначение «первого года советской оккупации (июнь 1940 г. — июнь 1941 года)» — «страшный год»[748].

На самом деле позиция прибалтийских историков носит тенденциозный, не соответствующий действительности характер.

Так, в соответствии с международно-правовой доктриной середины XX в. под «оккупацией» понималось приобретение государством никем не заселенной территории, которая ранее не принадлежала какому-либо государству, путем установления над ней эффективного контроля с намерением распространить на нее свой суверенитет. Кроме того, этот термин означал временное занятие в ходе вооруженного конфликта армией одного из воюющих государств территории (или части территории) другого государства.

Для правовой оценки ситуации, сложившейся в Прибалтике в конце 30-х годов прошлого века, термин «оккупация» не может быть использован, поскольку между СССР и прибалтийскими государствами не было состояния войны и вообще не велось военных действий, а ввод войск осуществлялся на договорной основе и с ясно выраженного согласия существовавших в этих республиках тогдашних властей — как бы к ним не относиться. Кроме того, в Латвии, Литве и Эстонии на протяжении всего периода их пребывания в составе Советского Союза, за исключением времени оккупации Германией этой части территории СССР в годы Великой Отечественной войны, действовали национальные органы власти. И как известно, именно эти власти — опять же, независимо от того, как их расценивать сегодня, — в лице верховных советов соответствующих республик приняли в 1990 г. решения, приведшие к их выходу из состава СССР. Так что если подвергать сомнению легитимность органов власти советского периода, возникает вопрос и о легитимности провозглашения республиками Прибалтики своей независимости.

Соответственно, и любые претензии, включая требования о материальной компенсации за якобы имевший место ущерб, который, как кое-кто считает, стал результатом произошедшего в 1940 г., лишены оснований[749].

Вопреки современной трактовке этих событий прибалтийскими историками, довольно значительная часть населения Латвии, Литвы и Эстонии придерживалась просоветских взглядов и позитивно отреагировала на включение прибалтийских республик в СССР.

Так, в июле 1940 г. газета «Таймс», которую сложно заподозрить в симпатиях СССР, писала: «Единодушное решение о присоединении к Советской России отражает… не давление со стороны Москвы, а искреннее признание того, что такой выход является лучшей альтернативой, чем включение в новую нацистскую Европу»[750].

Как говорил известный исследователь М.И. Семиряга, «факты свидетельствуют, что многие трудящиеся во всех Прибалтийских республиках действительно приветствовали образование народных правительств, связывая с ними возможность демократизации общественной жизни, улучшения материального положения народа, а бедные крестьяне рассчитывали получить землю»[751].

6. Характер и размеры репрессий в Прибалтике в 1940–1941 гг.

Рассказ о так называемой «советской оккупации» прибалтийские историки начинают с описания массовых арестов и расстрелов, проведение которых началось немедленно после присоединения республик к Советскому Союзу и которые якобы приобрели массовый характер.

«Советский Союз начал подготовку к развязыванию террора еще до оккупации Эстонии советскими войсками, — пишет М. Лаар. Как и в других местах, целью коммунистического террора было подавление на корню зачатков всякого сопротивления и рассеивание в народе массового страха, что сделало бы невозможным широкое движение сопротивления и в будущем.

К повальному террору в Эстонии прибавилось также планомерное истребление национальной элиты, то есть видных людей и активистов, и обессиливание эстонского народа как нации… Тюрьмы наполнились заключенными. Местами заключения с особо мрачной славой были подвал Каве в Таллине на Пярнусском шоссе и центральная контора госбезопасности на улице Пагари. Здесь умерло от пыток значительное количество арестованных…»[752].

В официальной «Белой книге» эти события характеризуются как «геноцид эстонского народа[753]», а авторы изданного таллинским Музеем оккупации «Обзора периода оккупации» озаглавили соответствующий раздел своей работы «Уничтожение народа».

Эстонский историк П. Варес считает, что «последствия советизации, которые для большинства русских предстают как естественный ход истории или модернизации общества, для эстонцев определяются как вопросы национального выживания в оккупированной Эстонии — систематическое сокращение коренного населения Эстонии и наступление на национальный идентитет эстонцев: физическое уничтожение эстонцев, организованное НКВД на территории Эстонии в 1940–1941 и 1945–1949 гг. (массовые расстрелы и депортации, общее число жертв которых насчитывает до 140 тыс. человек)»[754].

Однако в краткий предвоенный период советскими властями в Прибалтике проводилась достаточно взвешенная внутренняя политика. Так, была начата аграрная реформа, но без проведения коллективизации, и многие безземельные и малоземельные крестьяне получили значительные наделы. Население было освобождено от налогообложения, но при этом активно развивалась социальная сфера, здравоохранение, народное образование, проводилась форсированная модернизация промышленности.

Советские власти воздерживались от преследования по идеологическим и классовым мотивам, но деятельность националистических организаций и большое количество немецкой агентуры, разоблаченной зимой-весной 1941 г., вынудили власти начать подготовку к депортации.

В ночь с 13 на 14 июня 1941 г., в условиях ожидаемого нападения со стороны Германии, была проведена операция по массовой депортации нелояльного населения из прибалтийских республик.

Согласно «Директиве о выселении социально-чуждого элемента из республик Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии и Молдавии» НКВД СССР подлежали административному выселению во внутренние районы СССР следующие категории лиц:

«1) участники контрреволюционных партий и антисоветских националистических организаций;

2) бывшие жандармы, охранники, руководящий состав полиции, тюрем, а также рядовые полицейские и тюремщики при наличии компрометирующих документов;

3) помещики, крупные торговцы, фабриканты и чиновники буржуазных государственных аппаратов;

4) бывшие офицеры и белогвардейцы, в том числе офицеры царской армии и офицеры, служившие в территориальных корпусах Красной армии (образованных из частей и соединений бывших национальных армий независимых государств Литвы, Латвии и Эстонии после их включения в состав СССР);

5) уголовники;

6) проститутки, зарегистрированные в полиции и продолжающие заниматься прежней деятельностью;

7) члены семей лиц, учтенных по пунктам 1–4;

8) члены семей участников контрреволюционных националистических организаций, главы которых осуждены к высшей мере наказания либо скрываются и перешли на нелегальное положение;

9) бежавшие из бывшей Польши и отказавшиеся принимать советское гражданство;

10) лица, прибывшие из Германии в порядке репатриации, а также немцы, зарегистрированные на выезд и отказывающиеся выехать в Германию».

Согласно «Плану мероприятий по этапированию, расселению и трудоустройству спецконтингентов, высылаемых из Литовской, Латвийской, Эстонской и Молдавской СССР» лица 1-й, 2-й, 3-й, 4-й и 10-й категорий направлялись в лагеря военнопленных (с признанием за ними соответствующего статуса) НКВД СССР (Козельщанский, Путивльский, Старобельский и Юхновский), лица 6-й, 7-й, 8-й, 9-й категорий — на спецпоселение сроком до 20 лет в качестве ссыльных, уголовные преступники — непосредственно в ИТЛ ГУЛАГ НКВД СССР с оформлением дел через Особое совещание (до 5 лет лишения свободы)[755].

Из прибалтийских республик было административно выслано всего 38 928 человек: «бывших людей», семей националистов и прочего антисоветского элемента, том числе:

◄ из Литвы — 15 519, офицеров-белогвардейцев — 291,

◄ из Латвии — 14 474, офицеров-белогвардейцев — 316,

◄ из Эстонии — 8932, офицеров-белогвардейцев — 425.

Подготовительные к высылке мероприятия проводились в течение мая и 10 дней июня 1941 г. Операция по выселению проведена с 12 по 17 июня 1941 г.

Подлежали выселению:

Необходимо отметить, что впоследствии сами немцы отмечали, что прямым следствием депортации стал срыв ряда заранее запланированных крупных диверсий в тылу советских войск, а также утрата целого ряда агентов и явок, значительного количества заранее заготовленного оружия и снаряжения. Была практически сорвана и планировавшаяся заброска с началом войны диверсионных групп латышских националистов в граничащие с Латвией области России.

Несколько большее количество высланных из Литвы, по сравнению с соседними республиками, объясняется в том числе и тем, что с территории республики активно депортировали остатки бывших польских подданных и т. н. «осадников» — польских поселенцев, которых польское правительство наделяло землями на оккупированных территориях за счет коренного населения.

В отличие от высланных из Эстонии и Латвии, часть литовцев была реабилитирована буквально через два-три месяца, затем амнистировали часть польских граждан — в основном не имевших отношения к «осадничеству»[756].

Таким образом, предвоенная депортация населения с территории Прибалтийских республик не являлась мероприятием, направленным исключительно против прибалтов, и уж тем более не ставила перед собой целью уничтожить литовский, латышский и эстонский народы. Это была административная мера, направленная на снижение количества антисоветских проявлений в прибалтийских республиках. И как показали дальнейшие события — мера, довольно эффективная.

7. Прибалтийский коллаборационизм.

Тема оккупации Прибалтики германскими войсками, сотрудничества латышей, литовцев и эстонцев с немецкими оккупационными властями является одной из наиболее часто встречающихся в прибалтийской историографии.

При этом, говоря о нападении нацистской Германии на СССР, прибалтийские историки акцентируют внимание на совиновности Советского Союза в развязывании германо-советской войны[757].

Вспоминая о событиях июня 1941 г., когда руководимые немецкими спецслужбами отряды «лесных братьев» развернули в тылу Красной армии диверсионную войну и прославились своими зверствами над мирным населением, прибалтийские историки говорят следующее: «Латыши при возможности создавали вооружённые группы, которые обеспечивали порядок, охраняли собственность, брали в плен отставших военнослужащих Красной армии и арестовывали бывших коммунистических функционеров, которые не успели сбежать»[758].

«Большую помощь германским войсками оказали партизаны Эстонии — лесные братья, которые, воспользовавшись периодом безвластия, практически самостоятельно освободили от советской оккупации почти всю Южную Эстонию. Однако надежда эстонцев восстановить свою независимость не реализовалась», — пишет М. Лаар[759].

Сотрудничество с оккупационными властями представляется как вынужденная мера, направленная прежде всего на борьбу за свободу своей страны. При этом замалчивается, а зачастую и прямо отрицается участие прибалтов в карательных операциях, уничтожении мирного населения, геноциде евреев.

Вот что говорит Х. Керде, председатель ветеранской организации 20-й эстонской дивизии СС: «…Эстонский легион … во время Второй мировой войны боролся за независимость Эстонской республики. Необходимо отметить, что не существовало такого боевого подразделения, которое именовалось “Эстонский легион”, однако батальоны, бригады и дивизионы, которые выросли из Эстонского легиона, храбро сражались и несли тяжелые потери. Они выполняли задачу, которая осталась невыполненной в 1939-м из-за деспотического договора между Советским Союзом и Республикой Эстония. Люди, которые не борются за свою независимость, не заслуживают права быть независимыми»[760].

«…до сих пор ни один латышский легионер не был осуждён за ужасные преступления в составе легиона», — утверждает латвийский историк А. Эзергайлис. Его исследования указывают на «влияние советской дезинформации и пропаганды, которая связывает латышский легион и легионеров с немецкими военными преступлениями, начиная со лживых обвинений, что солдаты легиона являлись нацистами и членами гвардейской элиты СС, которая признана преступной». Эзергайлис пишет: «Несомненно то, что в ряды легиона попало несколько сот человек из преступной команды Арайса, включая самого Арайса, которого немцы на неделю назначили даже командиром батальона.

Однако советская, и теперь ещё российская, пропаганда старается приписать легионерам коллективную вину за уничтожение евреев и насилие против гражданского населения, за что сомнительные советские суды в 1960 и 1970 гг. осудили нескольких солдат из 18-го и 21-го полицейского батальона. Но во время создания легиона евреи Латвии были уже уничтожены, и легион также не участвовал в борьбе полицейских батальонов против советских партизан.

Боевой путь обеих дивизий Латышского легиона на фронте, начиная с 1943 г., детально документирован и изучен, и нет никаких свидетельств, подтверждающих военные преступления латышских легионеров.

О якобы содеянных легионерами военных преступлениях время от времени появляются отдельные документы из центрального архива Федеральной службы безопасности России (ФСБ, бывшего КГБ). Но достоверность этих документов нельзя проверить, ибо архив недоступен для латышских исследователей»[761].

В 1997 г. в Латвии был издан двухтомный учебник по латышской истории — «Латышский Уленшпигель». Его автор — Я. Карклиньш — так охарактеризовал одну из самых зловещих фигур латышской истории ХХ в. — гауптштурмфюрера СС Г. Цукурса: «Популярный латышский летчик, который летал в разные страны, а потом его убили агенты израильских спецслужб»[762].

А вот что пишет о Цукурсе известный латвийский историк А. Эзергайлис: «После оккупации Латвии нацистской Германией летом 1941 г. Цукурс стал членом печально знаменитой “команды Арайса”, предположительно ответственной за многие преступления во время холокоста в Латвии. Членство Цукурса в “команде Арайса” доказано. Не вызывает сомнения, что Цукурс принимал участие в деятельности “команды Арайса” исключительно в качестве главного механика по обслуживанию транспортных средств этого подразделения. Однако это не означает, что он был преступником, — ведь были и евреи, которые служили в СС и гестапо.

Участие же Цукурса на самом деле заключалось в том, что он был главным механиком в гараже, обслуживавшем латвийскую полицию. И только! Моссад убил невинного человека»[763].

При этом ни слова о том, как Цукурс, или, как его прозвали современники, «палач евреев», руками разрывал грудных детей, крича при этом: «Дайте мне напиться крови», ни в учебнике, ни в работах латвийского историка не говорится.

В 1998 г. сейм Латвии принял декларацию «О латышских легионерах (15-й и 19-й дивизий «Ваффен-СС») во времена Второй мировой войны».

В ней утверждается, что последние «никогда не принимали участия в карательных акциях гитлеровских войск против мирного населения. Латышский легион, подобно финской армии, воевал не против антигитлеровской коалиции, а только против одной из ее стран-участниц — СССР, которая по отношению к Финляндии и Латвии была агрессором». При этом умалчивается, что костяк легиона составили добровольцы из карательных полицейских батальонов[764].

В работах современных прибалтийских историков замалчивается или сознательно искажается информация о зверствах фашистов на оккупированной территории. Вот, например, что пишут о печально знаменитом Саласпилском концентрационном лагере: «Лагерь имел выраженный характер тяжёлого принудительного труда, а позже он приобрёл транзитный характер. Количество заключённых за время существования лагеря насчитывает около 12 000, а погибших из-за болезней, тяжёлого труда, нечеловеческого обращения и карательных мероприятий — около 2000 человек.

Советская пропаганда охарактеризовала Саласпилс лагерем «массового уничтожения» и «смерти», заявляя, что там уничтожено от 53 000 до 100 000 и даже больше человек.

Эти преувеличения имели идеологический и политический характер, направленный на демонизацию нацистской власти, на отвлечение внимания от собственного насилия и злодеяний, на подчёркивание своей роли как легитимных освободителей и на осуждение латышей в эмиграции как нацистских коллаборационистов»[765].

В учебном пособии «История Латвии: XX век» Саласпилский концлагерь назван «исправительно-трудовым лагерем»[766].

Литва, высоко подняв голову, должна отвечать на исторические вопросы, считает министр юстиции Р. Шимашюс. «Во-первых, то, что в Литве было убито много евреев, не значит, что литовцы — это народ, который их убивал.

Напротив, Литва с давних времен была тем местом, где евреи жили в безопасности и мире. Если бы литовцы были недружелюбными по отношению к евреям, то Литва не стала бы пристанищем евреев, а Вильнюс — Северным Иерусалимом», — пишет в своем блоге министр.

По мнению Шимашюса, в Литве евреев не преследовали и не угнетали, «в отличие от США, которые сначала не хотели впускать бежавших из Германии евреев, СССР, который возвращал бежавших евреев нацистам, и даже Великобритании, в которой прижилась псевдоарийская чепуха».

«Когда Литву обвиняют в антисемитизме или коллаборантстве, оскорбляют память сотен людей, которые спасали евреев. (…) как можно обвинять Литву в коллаборантстве, если этого коллаборантства в официальной форме не было», — пишет Шимашюс.

Министр юстиции также подчеркнул, что, несмотря на все усилия, нацистам не удалось сформировать в Литве свой легион СС, как это было сделано в Латвии и Эстонии, а также во многих других оккупированных странах.

«Думаю, на исторические вопросы мы должны отвечать, подняв голову, тем более что у нас есть ясные ответы», — сказал Шимашюс.

Эти записи в своем блоге министр оставил, комментируя вопросы, заданные премьеру Литвы ведущим телепередачи «Hard talk» на ВВС, в которых утверждалось, что Литва «сама неохотно признает свои преступления военных лет перед евреями», в стране «этим преступлениям не уделяют столько внимания, сколько преступлениям советской власти»[767].

В противовес оправданию действий прибалтийских коллаборационистов, отрицанию зверств оккупантов на территории Литвы, Латвии и Эстонии прибалтийские историки сознательно негативно оценивают деятельность тех жителей республик, которые в той или иной форме боролись против фашизма и сотрудничали с советской властью.

Так, при характеристике действий латышской дивизии в составе советских войск и советских партизан на территории Латвии негативно оцениваются «сознательная отправка латышей на смерть», «русификация стрелковой дивизии», «наличие в партизанском движении чуждых, нелатышских элементов, которые не знали местную ситуацию и часто жестоко расправлялись с мирным населением»[768].

Таким образом, позиция большинства прибалтийских историков при исследовании событий 1941–1944 гг. отвечает общим принципам внешней и внутренней политики руководства прибалтийских стран и имеет четко выраженную антироссийскую направленность. При этом наблюдаются многочисленные случаи сознательного искажения исторических фактов и даже прямая подтасовка исторических источников для подтверждения своей концепции.

8. Одной из наиболее тенденциозных тем, освещаемых в современной зарубежной историографии, является вопрос происхождения и деятельности националистических формирований в Прибалтике.

В исторической, специальной и публицистической литературе история деятельности националистических формирований неоднократно становилась предметом изучения. Для многих зарубежных политиков и публицистов оценка деятельности националистических бандформирований зависит от отношения к конкретной стране, от общемировой конъюнктуры, от конкретных шагов, предпринимаемых для борьбы с формированиями. Спектр оценок меняется от «отрядов террористов и бандитов» до «партизан и повстанцев, сражающихся за свободу своего народа». Показательна в этом отношении работа бывшего премьер-министра Эстонии М. Лара[769], который называет отряды «лесных братьев» «вооруженным движением сопротивления», а также «людьми, которые жили свободными и умерли свободными»[770]. За каждым термином стоит определенная философия и политическая направленность, стоят интересы различных государств, альянсов и людей.

Даже в современной российской историографии последних лет можно найти несколько разнообразных по форме и содержанию определений. Так, один из вдумчивых и серьезных исследователей послевоенных процессов в Прибалтике Е.Ю. Зубкова пишет о «вооруженной оппозиции», В.П. Галицкий в своих работах исследует деятельность «сепаратистско-повстанческих организаций», а М.Ю. Крысин, указывая на предвзятость многих историков и публицистов, употребляет понятие «националистическое сопротивление», совершенно справедливо задаваясь вопросом: «Что же такое националистическое сопротивление, кто были его организаторы и участники»?

В документах 1940-х — начала 1950–х гг. общеупотребительного термина также не встречается[771]. Общий смысл всех формулировок одинаков: на территории Прибалтики и западных районов РСФСР действовали многочисленные националистические бандформирования, поскольку они состояли в основном из латышей, литовцев, эстонцев, поляков и отчасти русских граждан, совершавших террористические акты, связанные с убийствами и покушениями, захватом заложников, взрывами государственных учреждений, грабежами и запугиванием населения.

Эти бандформирования нельзя рассматривать как плохо организованные, «не связанные друг с другом» группировки, хаотично образовывающиеся в результате неприятия советской власти и ее политики. Практически все бандформирования, особенно периода 1944–1949 гг., имели налаженные каналы связи между собой, «генеральным штабом латвийских партизан» или другими «руководящими центрами». Банды объединялись для проведения масштабных акций, проводили встречи и совещания, обменивались информацией, имели надежные места базирования, пособников и агентуру. Только после уничтожения наиболее крупных бандформирований и «изъятия бандпособников» ситуация стала меняться — многие бандиты легализовались, часть была вынуждена перейти в другие районы и там, не имея поддержки в незнакомой местности, была уничтожена.

В западной историографии сложилось устойчивое мнение, что причиной образования многочисленных отрядов «зеленых братьев» в Прибалтике служит карательная политика Советского Союза в 1940–1941 гг. и массовая депортация, проведенная в июне 1941 г., а также присущее всем прибалтам стремление к независимости. Вот что по этому поводу пишут известные прибалтийские историки, проживающие в США, Р. Мисиунас и Р. Таагапера: «Патриотический идеализм был главным мотивом {сопротивления}. В 1940 г. его умеряло стремление избежать смерти, но в 1945 г. война и две оккупации сформировали чувство, что двум смертям не бывать, а одной все равно не миновать». Однако, помимо лирики, первым среди мотивов указанные историки называют террор 1940–1941 гг. и возвращение карательной политики советского режима в послевоенные годы[772].

Аналогичной позиции придерживается большинство западных историков, а также их коллеги в Прибалтике. Патриотизм и стремление к независимости, с одной стороны, и советский террор — с другой — рассматриваются как главные побудительные мотивы, заставлявшие людей уйти в лес.

Вместе с тем в трудах западных авторов, как правило, замалчивается тот факт, что у истоков националистического сопротивления стояли немецкие спецслужбы.

Значительная часть вооруженных формирований в Эстонии, Латвии и Литве была подготовлена в 1943–1944 гг. разведкой фашистской Германии[773]. По данным Г.Г. Алова, в 1943–1944 гг. «абвергруппа 212», располагавшаяся в Латвии, подготовила к засылке в советский тыл для длительного пребывания организации диверсионно-повстанческих группировок около 300 агентов из числа латышей, членов «айзсаргов»[774]. В документах немецких разведорганов указывалось, что «ввиду изменения общего положения, отхода наших войск… стала очевидна необходимость подготовки и организации движения сопротивления», в других приказах обращалось внимание на задачи отдельных подразделений СС («Ягдайнзатц Балтикум») — «организовать партизанское движение в освобожденных Красной армией районах Латвии… осуществлять диверсии на железных дорогах, захватывать власть в свои руки, проводить антисоветскую агитацию, вовлекать население в группы для активной борьбы против советской власти»[775].

Ряд немецких разведподразделений «Ягдфербанда Ост» — «лесные кошки» — получил задание по «созданию и руководству в Латвии движением сопротивления». Организованные группы были направлены в различные уезды освобожденной Латвии. Им были передана агентура, передатчики, коды и шифры для связи, разработаны регионы базирования и задачи деятельности. Между группами была налажена связь, и в их действиях в 1944–1945 гг. «чувствовалась большая согласованность; их рейды и засады стали планироваться и координироваться намного целенаправленнее»[776]. Многие группы забрасывались с самолетов, часть была оставлены в тылу и должна были легализоваться и получить советские документы. Некоторые члены таких групп были выявлены и арестованы только к 1947–1948 гг., а ряд боевиков, подготовленных «абвергруппой 212», совершал теракты и диверсии до 1949 г.

Руководители НКВД СССР Л.П. Берия и С.Н. Круглов неоднократно докладывали советскому руководству о деятельности немецких спецслужб по организации террористических и диверсионных групп, состоящих из латвийских и эстонских националистов. Так, например, в июне 1944 г. Л.П. Берия направил И.В. Сталину информацию о деятельности в Вилякском уезде «бандгруппы старшего лейтенанта немецкой армии Э.Ю. Бергманиса», в которую входило 15 человек, созданной при непосредственном участии абвера и СС[777]. Летом 1945 г. Сталину была направлена подробная записка о деятельности «Ягдфербанд Остланд», которая «создана немцами, оставлена в подполье для подпольной и подрывной работы в тылу… все ее члены окончили разведывательно-диверсионную школу… укомплектована добровольцами, участниками военно-фашистской организации “айзсарги”, полицейскими и их пособниками… После разгрома Курляндской группировки… были сформированы диверсионно-террористические группы численностью 10–15 человек, каждая из которых была направлена в ряд уездов Латвийской ССР для связи с действующими там вооруженными бандами и активизации их диверсионно-террористической и антисоветской деятельности»[778].

Для дестабилизации советского тыла и организации повстанческих отрядов немецкие спецслужбы использовали и более малочисленные диверсионные группы, состоявшие из 3–5 человек, «забрасываемые с самолетов»[779].

Кроме «повстанцев», организованных немцами, на территории Латвии и Эстонии действовали и самостоятельные националистические бандформирования. Многие жители, крайне отрицательно относившиеся к восстановлению советской власти, ушли в леса еще весной-летом 1944 г., не желая быть мобилизованными в немецкую и Красную армии. По данным советской контрразведки, еще летом 1943 г., когда начались массовые наборы в немецкую армию, часть жителей ушла в подполье «с целью скрыться от призыва в германскую армию… эти отряды не вели активных действий против немцев, но и не объединялись с партизанами… немцы также их не трогали»[780].

После августа 1944 г., когда была проведен первый массовый призыв в Красную армию, число «лесных братьев» увеличилось. Эти формирования также имели довольно четкую организацию (сказывался опыт участия в добровольных военных формированиях 1920–1940 гг.) и опирались на поддержку населения. У отрядов националистов существовали специальные формы и бланки для изготовления документов, они имели печати и даже изготавливали листовки и воззвания. Нередко основой отрядов выступали дезертиры Красной армии, но и они представляли собой серьезную угрозу, поскольку также совершали налеты и грабежи, сжигали постройки и убивали людей.

В Псковской области были известны и общеуголовные «бандитско-грабительские» группы, которые специально приходили в западные районы области, совершая грабежи и насилия, считая, что их не смогут раскрыть сотрудники милиции, а все свои преступления можно было выдать за теракты националистов.

Основную массу «лесных братьев» составили крестьяне. Многие из них в «течение нескольких лет фактически не брались за сельхозинвентарь, участвуя в боевых действиях», однако практически во всех анкетных данных, заполняемых на допросе, под происхождением значилось «крестьянин». Следователи зачастую указывали «кулацкое происхождение» тех или иных бандитов, хотя фактически количество земли и имущество арестованных не были столь большими. Иногда количество земли, принадлежавшее тому или иному члену группировки, было весьма незначительным — до 5–10 гектаров. В бандгруппы входили люди различных возрастов от 18 до 50 лет, в 1950-е гг. весьма большим становится количество молодых людей, так или иначе участвующих в националистических подпольных формированиях. Советские контрразведчики, объясняя это, ссылались на активные пропагандистско-идеологические методы, используемые спецслужбами западных стран в 1950-е годы. Кроме мужчин, в бандах участвовали и женщины, причем не только как «бандпособники», но и как активные члены бандгруппы, совершавшие теракты. Как правило, женщины являлись родственниками — сестрами, женами, дочерьми наиболее активных бандитов. Многие банды вообще строились по «родственному принципу». Костяк банд часто составляли братья, племянники и дядья, отцы и сыновья. Им «оказывали помощь» друзья, соседи, бывшие сослуживцы. Образование банды зачастую происходило после возвращения из Германии или дезертирства того или иного лица, который приходил в родную деревню или хутор, затем «прятался в лесу» и «склонял к активной вооруженной борьбе и грабежам» своих родственников и знакомых, нередко объединяясь с другими бандитскими формированиями. Материалы Главного управления по борьбе с бандитизмом (ГУБ) НКВД СССР однозначно указывают на «широкую пособническую базу из числа родственников и членов семей бандитов и нелегалов, что позволяет бандитам получать достаточное количество продуктов питания… эти же бандпособнические элементы своевременно предупреждают о появлении сотрудников милиции или истребительных батальонов»[781].

У прибалтийских исследователей имеется еще одна точка зрения, касающаяся образования националистических бандформирований на территории прибалтийских государств. В частности, М. Лаар пишет, что «с началом новой советской оккупации в 1944 г. движение национального сопротивления, с одной стороны, показало себя достаточно подготовленным, а с другой — откровенно слабым. На протяжении нескольких лет движение сопротивления совершенствовало свою материальную базу и организационную структуру. Его лидеры хорошо знали друг друга и на протяжении долгого периода времени работали вместе. Движение сопротивления начало устанавливать контакты с эстонскими дипломатами, находившимися за границей, и через них — с западными разведками. Разведывательные группы подпольного «Национального комитета Хаукка-Тёммлера» («Эстонского национального комитета») начали готовить себе убежища на всей территории Эстонии. В случае повторной оккупации Эстонии советскими войсками эти разведгруппы должны были стать костяком сопротивления и гарантировать его связь с Западом. Однако советские войска заняли Эстонию до того, как все приготовления к функционированию подпольной разведсети были закончены. Отступающие немецкие разведорганы оставили большое количество материалов по национальному движению сопротивления, что позволило советским органам безопасности быстро его ликвидировать»[782].

Однако, на наш взгляд, участие западных разведок в формировании отрядов «лесных братьев» в конце 1944 — начале 1945 г. практически не прослеживается, а данная точка зрения характерна прежде всего для прибалтийских авторов.

Таким образом, происхождение «лесных братьев» было довольно разнообразным и сильно различалось в каждой прибалтийской республике. Несомненным для всех республик является одно — толчком к развитию движения националистического сопротивления послужила деятельность немецких спецслужб.

Результаты проведенного анализа прибалтийской историографии позволяют нам сделать вывод о низком уровне научной разработанности проблем истории прибалтийских республик в ХХ в. Особенно много вопросов вызывает деятельность в Прибалтике как советских, так и западных спецслужб.

Научные работы, изданные за рубежом, можно разделить на две группы. В большинстве из них страны Прибалтики рассматриваются с геополитической точки зрения, как объекты большой политики. Прибалтийские государства описаны как «игрушки великих держав», которые были принесены в жертву в международных политических комбинациях и больших политических играх. Это, по сути, и является основной, а у многих авторов — и единственной причиной потери Прибалтикой независимости и присоединения к Советскому Союзу.

Реальная внешняя, внутренняя и экономическая политика прибалтийских государств, как правило, не принимается во внимание.

Однако в некоторых научных работах прибалтийских авторов прибалтийские государства рассматриваются как субъекты истории, которые, заботясь о своих собственных интересах, пробовали приспособиться к изменениям, происходившим в большой европейской политике. При таком подходе рассматриваются как существенные обстоятельства решения, которые принимались политиками и государственными лидерами, так и их поступки и просчеты во внутренней и внешней политике[783].

Основным недостатком этих работ является завышение роли Запада в образовании и дальнейшей поддержке прибалтийских государств, тенденциозность подачи исторических фактов, что является следствием как идеологических установок, так и недоступностью для исследователей материалов, хранящихся в российских архивах.

Ряд работ прибалтийских авторов изобилует историческими неточностями и политически детерминированными выводами, что лишает их основного критерия оценки научности исторических работ — объективности. В Прибалтике инициировано издание многочисленных исторических работ, в которых основной акцент делается на разделе сфер влияния в Европе между СССР и гитлеровской Германией по «договору Молотова — Риббентропа», репрессивных мероприятиях советской власти в 1940 г. и в послевоенный период. Деятельность советских спецслужб рассматривается однобоко с упором на бесчеловечный характер проводившихся чекистами мероприятий.

Вместе с тем в последние годы в России сформировалась новая, основанная на доскональном изучении источниковой базы историография Прибалтики и отечественных спецслужб, позволяющая сделать объективные, не зависящие от политических предпочтений выводы. Количество литературы по этим проблемам исчисляется сотнями наименований. К сожалению, существует серьезное противоречие в интерпретации исторических фактов в нашей стране и за рубежом — прежде всего в республиках Прибалтики, где исторические исследования детерминируются политическими интересами правящих элит.

А.Р. Дюков

Оценка допустимости использования следственных показаний НКВД в современной историографии

Произошедшая после распада СССР «архивная революция»[784] в России и других странах постсоветского пространства открыла для историков возможность использовать в своих исследованиях ранее недоступные массивы документов советского периода. Открытие архивов, способствовавшее стремительному пересмотру представлений о советском периоде отечественной истории, стало для исследователей одновременно и серьезным научным вызовом. Ранее историкам не приходилось сталкиваться со многими видами исторических источников, ставших доступными после распада СССР. Неизбежно возникал вопрос: как исследователю работать с подобными документами?

Чуть ли не в первую очередь вопросы вызывали показания репрессированных советскими органами госбезопасности, отложившиеся в архивно-следственных делах[785]. Насколько можно было доверять информации, содержавшийся в этих показаниях? Не была ли она сфальсифицирована следователем, не была ли жестоким образом «выбита» из обвиняемого? Ставшие доступными в период «перестройки» многочисленные воспоминания репрессированных о пережитых ими в ходе следствия пытках задавали гиперкритическое отношение как к архивно-следственным делам в целом, так и к содержащимся в них показаниям обвиняемых (в равной степени и к протоколам допросов, и к собственноручным показаниям).

В опубликованной в 1995 г. статье «Следственные дела как исторический источник» доктор исторических наук А.Л. Литвин (на тот момент — заведующий кафедрой историографии и источниковедения Казанского государственного университета) писал: «Эти дела по праву называют сфабрикованными ОГПУ-НКВД. Вероятно, здесь одна из причин отсутствия источниковедческого анализа подобного рода источников. Действительно, зачем обращаться к документу, если уверен в его фальсифицированном содержании… Жестокие законы, их произвольное толкование, взнузданное страхом мнение, малограмотность следователей и других сотрудников силовых органов сделали протоколы допросов типовыми. Все они были сориентированы на обвинение арестованных в «террористической», «националистической» или «шпионской» деятельности. В них, как правило, отсутствовали вещественные доказательства «преступления», арестованного осуждали на основе его «собственных признаний», доносов и оговоров. Следственные дела на обвиненных по политическим мотивам в 30-е годы (статья 58–10 УК РСФСР) многотомны. В них протоколы допросов, ордера на арест и обыск в квартирах, материалы очных ставок, заявления, «признания» обвиненных, доносы и «откровения» свидетелей… Следственные дела времен Большого террора — исторический источник российского тоталитаризма, свидетельство его беспощадности, тупой жестокости, отсутствия признания им каких-либо прав человека и человечности»[786].

А.Л. Литвин был не одинок в своем восприятии содержащихся в архивно-следственных делах показаний обвиняемых как заведомо недостоверного источника; в научной литературе неоднократно звучали утверждения, что в этих документах содержится «одна ложь» и что они «не могут считаться полноценным историческим источником»[787]. Военный историк О.Ф. Сувениров в этой связи писал: «Да, многообразнейший материал архивно-следственных дел, в том числе и собственноручно написанные показания многих сотен, а может и тысяч военнослужащих РККА о своем участии в “военно-фашистском заговоре”, существует. И если судить “с птичьего полета”, то можно прийти к выводу о реальном существовании такого заговора. Но мы-то теперь, через 60 лет после появления этой версии получили, наконец, совершенно неопровержимые доказательства, что эта версия насквозь ложная… В огромном количестве случаев эти показания состряпаны следователями особых отделов НКВД при помощи разнообразнейших методов самой вульгарной фальсификации»[788].

При подобном отношении к архивно-следственным делам не приходится удивляться тому, что предпринятая в 1998 г. публикация следственного дела академика Е.В. Тарле, проходившего по так называемому «Академическому делу» 1929–1931 гг.[789], вызвала негативные отклики в прессе. «Зачем нужна публикация самих документов, если мы знаем, какая им цена? Разве недостаточно для «введения в научный оборот» указания шифров этих документов в архиве? — возмущалась О.П. Лихачева (к слову сказать, внучка проходившего по делу академика Н.П. Лихачева). — Я считаю, что от такой публикации происходит огромный (и, может быть, задуманный) вред — возможность унизить и опорочить представителей настоящей интеллигенции»[790].

Публикаторы «Академического дела» Б.В. Ананьич и В.М. Панеях возражали против подобных обвинений. По их мнению, даже сфальсифицированные следственные материалы политических процессов должны были быть опубликованными: ведь отсутствие подобных публикаций увеличивает вероятность того, что в качестве «достоверной» будет воспринята версия следствия[791]. Кроме того, отмечали публикаторы, даже из сфальсифицированных показаний обвиняемых можно извлечь достоверные факты — хоть это и является сложной источниковедческой задачей[792].

Подобное заявление было симптоматичным: в процессе углубленного изучения архивно-следственных дел советского периода историки все чаще убеждались, что даже в заведомо сфабрикованных и неправосудных делах в показаниях обвиняемых встречается информация достоверная и уникальная. Анализируя опубликованные в 1999 г. материалы следственного дела Н.И. Вавилова, историк Я.Г. Рокитянский назвал написанные академиком на следствии собственноручные показания «последними выступлениями ученого». «В записках речь шла работе в ВИРе {Всероссийском институте растениеводства}, о его советских и зарубежных коллегах, зарубежных поездках. В чем-то эти тексты отражали тактику Вавилова на предварительном следствии, в чем-то они полностью соответствовали истине, не преломляясь в кривом зеркале тех обстоятельств, в которых они были написаны. В совокупности эти записки, протоколы и стенограммы допросов, очные ставки — важный источник не только биографии ученого, но и истории генетики и биологии в 20–30-х годах, требующий особо подхода и понимания»[793]. В предисловии к опубликованному несколькими годами позже сборнику материалов следственного дела другого известного ученого, Н.В. Тимофеева-Ресовского, Я.Г. Рокитянский повторил и усилил эту мысль, охарактеризовав содержащиеся в деле протоколы допросов как «ценный биографический материал обо всех этапах жизни и работы Тимофеева-Ресовского в Германии». «По существу, — отмечал Рокитянский, — перед нами целый комплекс неизвестных воспоминаний Тимофеева-Ресовского в форме диалога с лубянским следователем»[794]. Крымский историк С.Б. Филимонов аналогичным образом оценивал «похожие скорее на автобиографию» показания арестованного ОГПУ в 1931 г. профессора П.А. Двойниченко: «они представляют интерес для изучения не только жизни и деятельности видного крымского ученого, но и истории Крыма в целом»[795].

К схожим выводам впоследствии пришел также и историк А.В. Репников, один из публикаторов материалов следственного дела В.В. Шульгина[796]. «Протоколы допросов и собственноручные показания представляют собой источник, близкий по характеру к мемуарам, — отмечал он. — Круг отраженных в них вопросов определялся интересами следствия, целью которого, в частности, было изобличить допрашиваемых в преступлениях. Это были «вынужденные воспоминания», а от ответов подследственных зависела их судьба или жизнь, что не могло не влиять на достоверность сообщаемых ими сведений»[797]. Историк также обратил внимание на то, что показания, данные на следствии, в некоторых аспектах могут оказаться более точными, чем воспоминания. Так, в частности, «при параллельном анализе и сравнении материалов следственного дела и воспоминаний Шульгина удалось выявить ряд случайных или намеренных неточностей, допущенных Шульгиным в его воспоминаниях»[798].

Мнения о ценности материалов следственных дел как исторического источника придерживался и историк А.Ю. Ватлин, исследовавший фонд архивно-следственных дел по политическим преступлениям, переданный в середине 1990-х гг. на постоянное хранение из архива Управления ФСБ по Москве и Московской области в Государственный архив Российской Федерации[799]. Ватлин отмечал: «При работе с архивно-следственными делами нельзя давать волю негативным эмоциям, хотя порой они просто захватывают исследователя. Он должен уподобиться археологу, которому для получения уникальной информации приходится терпеть особые обстоятельства, связанные с ее появлением»[800]. Одним из первых исследователь отметил, что для изучения деятельности органов госбезопасности в период Большого террора 1937–1938 гг. полезно привлекать показания осужденных впоследствии сотрудников НКВД. «На допросах они давали развернутые показания об атмосфере, царившей в органах госбезопасности в тот период, о давлении начальства и методах выполнения спущенных сверху контрольных цифр. Впрочем, и к этим признаниям следует относиться осторожно — методы их выбивания практически не изменились по сравнению с 1937–1938 гг.»[801].

Эту мысль развил новосибирский историк А.Г. Тепляков, активно использовавший показания арестованных чекистов в качестве источника для своей монографии о деятельности органов ОГПУ-НКВД в Сибири. Он отмечал: «Оценивая источники по карательной политике и практике ОГПУ-НКВД, следует учитывать особую ценность протоколов допросов сотрудников госбезопасности и милиции, которые как в 1938–1941 гг., так и в 50–60-е годы давали в НКВД-КГБ показания о своей репрессивной деятельности. Это массовый и очень ценный источник о внутренней жизни карательного ведомства, позволяющий увидеть и понять действие механизма репрессий… Несмотря на необходимость критического подхода к подобным документам, следует отметить, что сведения об атмосфере в органах НКВД, арестах и допросах, уверенности или сомнениях чекистов в их правильности, соревновании в репрессиях, подробности уничтожения людей — все это проверяется и дополняется информацией уцелевших жертв репрессий, материалами внутриведомственных и прокурорских проверок и в основном соответствует действительности. Таким образом, в наиболее существенных аспектах показания чекистов отличаются высокой степенью достоверности»[802].

Аналогичной точки зрения придерживаются историки Н.В. Петров и М. Янсен, подчеркивавшие, что архивно-следственные дела репрессированных чекистов «являются уникальными источниками информации и имеют огромное значение». «В них действительно содержатся самые фантастические показания людей, подвергавшихся пыткам во время допросов, — отмечали историки. — Однако при критическом подходе эти свидетельства могут дать совершенно достоверную информацию об обстановке в НКВД и взаимоотношениях различных кланов внутри него, о характере совещаний в НКВД, на которых обсуждались кампании репрессий, о частых беседах лидеров НКВД и их реакции на замечания Сталина и Молотова — этот список можно продолжать. Более того, достоверность и точность этих сведений может быть проверена и по другим, вполне добротным источникам»[803].

Впоследствии в свет вышел целый ряд публикаций материалов следственных дел руководителей и рядовых сотрудников советских органов госбезопасности[804]. Показания арестованных за «нарушения социалистической законности» чекистов неоднократно использовались историками для изучения механизмов репрессий 1937–1938 гг.[805], а публицистами — для обличения советской репрессивной машины; именно на них, к примеру, основана книга Н.В. Петрова «Палачи. Они выполняли заказы Сталина»[806] и другие публицистические публикации[807].

Изменялось отношение историков и к показаниям других категорий репрессированных. В начале 2000-х гг. В.М. Панеях подчеркивал, что попытка вычленения из показаний подследственных достоверной информации возможна только в отношении событийной стороны показаний. «Что же касается общественных, политических, экономических и иных воззрений подследственных, то следует учитывать наибольшую вероятность искажений в подобных «делах». Эти деформации имеют разнонаправленную природу: если сами подследственные стремились давать показания, изображающие их перед властями в выгодном свете, то, напротив, следователи старались придать им криминально-политический характер. Именно поэтому подобные источники, как уже было отмечено выше, не могут служить основанием для воссоздания воззрений подследственных»[808].

Без малого десятилетие спустя историки В.Н. Хаустов и Л. Самуэльсон высказывали прямо противоположное наблюдение: «Наряду с абсурдными, не подкрепленными никакими, кроме личных признаний, доказательствами, обвинениями в шпионской, заговорщической и другой контрреволюционной деятельности, в этих документах содержатся ценные сведения, которые невозможно найти ни в каких других источниках. Репрессированные представители партийно-советской номенклатуры, военнослужащие давали достоверную информацию о положении в различных сферах общества, личных взаимоотношениях, оценки внутренней и внешней политики Советского государства, проводимой Сталиным»[809]. К аналогичным выводам приходят и другие исследователи, указывающие, в частности, на большую ценность архивно-следственных дел в качестве источника информации о «порочных кадровых практиках» репрессированных руководящих работников[810]. Как источник достоверной информации о настроениях офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны использует показания на следствии ОГПУ историк А.В. Ганин[811], а публикаторы следственного дела патриарха Тихона отмечали, что протоколы допросов «являются основным источником, демонстрирующим эволюцию взглядов патриарха и других лиц подследственных»[812].

Изменялось отношение исследователей и к показаниям, данным подследственными в ходе расследования инициированных властью коллективных политических дел. Так, например, историк В.С. Измозик, изучивший материалы расследовавшего в 1929–1930 гг. ленинградским полпредством ОГПУ дела сотрудников «Черного кабинета» (один из отделов дореволюционного Департамента полиции, ведавший перлюстрацией), отмечает, что степень репрезентативности полученных чекистами в ходе следствия показаний очень высока. «Можно констатировать, — пишет он, — что архивно-следственное дело “чернокабинетчиков” является ценным и в целом весьма надежным источником по истории перлюстрации в Российской империи до 1917 г.»[813].

Изучая показания, данные на следствии в 1930 г. журналистом А. Гарри, историки литературы О.И. Киянская и Д.М. Фельдман характеризуют их как «прекрасный источник по истории как советской, так и зарубежной журналистики 1920–1930-х годов»[814]. Вполне достоверным источником оказались и исследованные сотрудником радио «Свобода» М.В. Соколовым показания ряда арестованных органами госбезопасности представителей русской политической эмиграции. Так, в развернутых показаниях задержанного в 1931 г. члена Российского общевоинского союза А.А. Потехина дана объективная картина жизни русских эмигрантов в Чехословакии, а в послевоенных показаниях одного из основателей политического евразийства П.Н. Савицкого приводятся чрезвычайно ценные данные об обстоятельствах его нелегального визита в СССР в начале 1927 г.[815] Даже в следственных делах времен Большого террора 1937–1938 гг. историки обнаруживают достоверные показания, подтверждаемые независимыми источниками[816].

Начиная с середины 2000-х гг. в научный оборот начали активно вводиться протоколы допросов и собственноручные показания германских генералов и высокопоставленных чиновников Третьего рейха[817], глав стран-сателлитов нацистской Германии[818], командного состава созданных нацистами коллаборационистских формирований[819]. Эти многочисленные публикации стали еще одним весомым аргументом в пользу значимости материалов архивно-следственных дел как исторического источника — ведь достоверность содержащейся в этих показаниях информации оказалась весьма высокой.

Российские историки В.С. Христофоров и В.Г. Макаров, благодаря многолетней работе которых общественности стали доступны многие материалы следственных дел в отношении нацистских преступников, отмечают достоверность сообщавшейся подследственными информации. Проанализировав рассказы германских генералов о пребывании в советском плену, они резюмируют: «Из рассказов бывших пленников видно, что физического насилия, столь распространенного по отношению к собственным гражданам, к генералам вермахта в советском плену спецслужбы не применяли… Можно утверждать, что рассказы военнопленных немецких генералов о событиях предвоенной истории Германии и Второй мировой войны вполне достоверны, хоть и отражают субъективную оценку событий, очевидцами которых они являлись»[820]. К аналогичному выводу приходит историк Д.Ю. Хохлов, следующим образом охарактеризовавший публикации материалов следственных дел, подготовленных В.С. Христофоровым и В.Г. Макаровым: «Комплекс этих материалов представляет большую научную ценность, поскольку содержит значительный объем новой, ранее неизвестной информации. Она существенно расширяет возможности для более глубокого анализа и оценки исторических событий, позволяет точнее восстановить логику происходившего, понять взаимосвязь отдельных явлений и выявить факторы, повлиявшие на принятие важнейших военных и политических решений»[821].

Схожие выводы относительно значимости ряда показаний обвиняемых, отложившихся в архивно-следственных делах, делают и историки других стран. Еще в начале 1990-х гг. прибалтийскими историками были частично опубликованы показания, в 1940–1941 гг. данные органам НКВД руководителями стран Прибалтики — К. Пятсом и Й. Лайдонером[822] (Эстония), К. Улманисом[823] и В. Мунтерсом[824] (Латвия), А. Вольдемарасом[825] (Литва), а также сотрудниками германской военной разведки[826]. Высокую достоверность показаний руководящего работника абвера Г. Пикенброка и главнокомандующего армией Эстонии Й. Лайдонера отмечает известный эстонский историк М. Ильмярв. «В архивных материалах есть немало документальных свидетельств, подтверждающих истинность показаний Лайдонера и Пикенброка, полученных под нажимом советских органов безопасности», — констатирует исследователь[827]. Ранее, кстати говоря, к аналогичным выводам пришел и германский историк Ю. Мадер, получивший от вернувшегося из СССР генерала Пикенброка черновики его свидетельских показаний. «Я потратил несколько лет на проверку рукописей Пикенброка, — писал впоследствии Мадер. — Работал в библиотеках, государственных и частных архивах — и сегодня могу утверждать, что вся информация достоверна»[828].

Литовские историки, анализируя протоколы допросов арестованных в июне 1941 г. органами НКВД руководителей подпольного Вильнюсского центра Фронта литовских активистов (ЛАФ), отмечают, что, несмотря на то что эти источники следует использовать «с некоторыми оговорками», с их помощью «можно довольно точно восстановить наиболее важные события, связанные с Вильнюсским штабом ЛАФ»[829]. В качестве достоверных источников привлекаются ими и данные на следствии НКВД показания арестованных сотрудников польской разведки[830]. Таким образом, ценность протоколов допросов как исторического источника не вызывает у литовских историков особых сомнений — так же, как и у их украинских коллег, предпринявших масштабную публикацию показаний руководящего состава Организации украинских националистов и Украинской повстанческой армии[831]. Проведя сравнение показаний арестованных руководителей ОУН-УПА с независимыми историческими источниками, украинские исследователи отметили высокую достоверность содержащейся в этих протоколах допросов информации[832].

Германские историки М. Уль и Х. Эрбле, введшие в научный оборот показания, полученные советскими органами госбезопасности в результате допросов приближенных Гитлера[833], также отмечают их высокую фактографическую достоверность: «В воспоминаниях “Гитлер” исключительно точно приводятся все даты и факты, все сцены описаны максимально достоверно, а документы не вызывают сомнения. Сравнение записок, сделанных лично Гюнше, с публикуемым оригиналом показало, что между ними практически нет расхождений. И Линге, и Гюнше с чрезвычайной точностью вспоминают высказывания Гитлера. При сравнении их с опубликованными речами и записями Гитлера обнаружены лишь незначительные неточности, а серьезных расхождений или несовпадений не нашлось»[834].

Столь многочисленные случаи обнаружения в показаниях обвиняемых достоверной и ценной для историков информации, разумеется, не перечеркивают того факта, что во множестве других архивно-следственных дел содержатся недостоверные показания, полученные обманом или «выбитые» следователями[835]. Тем не менее они показывают ошибочность все еще встречающегося в научной литературе представления об «априорной» сфальсифицированности содержащейся в архивно-следственных делах информации обвинительного характера. Ситуация оказалась гораздо более сложной, чем полагали многие исследователи 1990-х гг.: данные на следствии НКВД показания обвиняемых могут носить как ложный, так и достоверный характер.

Но как же отличить достоверную информацию от ложной? Несмотря на то что следственные показания используются историками более чем активно, методология работы с этим видом источников, как правило, остается непроясненной. «По этой теме… мы никогда и ничего не поймем», — меланхолично писал в 1997 г. в своем лекционном курсе «Источниковедение истории советского общества» В.В. Кабанов[836]. Двадцать лет спустя изменилось немногое: в подавляющем большинстве современных пособий по источниковедению отечественной истории новейшего времени следственные показания даже не упоминаются в качестве отдельного вида источников[837], что наглядно свидетельствует о все еще царящей в научном сообществе методологической растерянности. Немногочисленные специализированные издания, посвященные источниковедению деятельности советских органов госбезопасности, дают общую характеристику состава и информационного потенциала архивно-следственных дел, однако, как правило, не описывают методологии работы с этим видом исторических источников[838]. В свою очередь, подавляющее большинство исследователей, работающих со следственными показаниями, оценивают их достоверность интуитивно, с позиций т. н. «здравого смысла», то есть априорных представлений о том, что может, а что не может быть. Хотя подобный подход к оценке достоверности информации вообще распространен среди историков[839], его методологическая уязвимость более чем очевидна. Вне всякого сомнения, интуитивная оценка исследователем достоверности содержащейся в источнике информации может оказаться верной — однако строгие научные нормы требуют не полагаться лишь на авторитет.

Воспоминания. Сообщения. Интервью

О.Б. Мозохин, Ю.А. Борисёнок

Неизвестная повесть Вячеслава Менжинского

О том, что второй после Ф.Э. Дзержинского глава чекистского ведомства В.Р. Менжинский в молодости увлекался литературой и опубликовал в 1905 и 1907 гг. несколько произведений, хорошо известно. В канун 100-летия ВЧК в рассекреченных архивных документах обнаружено неопубликованное произведение Менжинского о событиях революции 1905 г.

9 июля 1938 г. глава советской внешней разведки, начальник 5-го отдела 1-го управления НКВД СССР старший майор госбезопасности З.И. Пассов направил доставленную из-за границы рукопись из 115 листов начальнику секретариата НКВД, ближайшему соратнику наркома И.И. Шапиро с кратким сопроводительным письмом: «При сем препровождается рукопись романа В.Р. Менжинского, полученная из Парижа». Шапиро наложил еще более краткую резолюцию: «В ЦК»[840]. В ЦК ВКП(б) тетрадку поместили в секретный архив.

Повесть была закончена во второй половине 1908 г., когда живший в эмиграции Менжинский перебрался из Бельгии в Цюрих. Судя по аккуратно переписанному тексту и приведенным координатам, Вячеслав Рудольфович собирался этот свой литературный труд опубликовать. В конце текста он лично подписался «Вячеслав Менжинский» и собственноручно начертал «адрес: Zürich, III, Badenerstrasse, 249, Dr Brupbacher, для В.М.»[841]. Отсюда следует, что будущий глава ОГПУ был неплохо знаком с колоритным швейцарцем Ф. Брупбахером, который в 1938 г. имел в тогдашнем СССР крайне негативную репутацию после своего исключения из компартии Швейцарии за «анархистскую позицию» и критики И.В. Сталина в его конфликте с Л.Д. Троцким.

В.Р. Менжинский

Рукопись имеет громкое название «роман В.М.»[842], т. е. Вячеслава Менжинского. На самом деле это небольшая повесть. Известно, что и литературный дебют Вячеслава Рудольфовича в 1905 г. назывался «Роман Демидова» и точно так же имел форму повести. Название произведения, скорее всего, отражено на первой странице текста, где вверху рукой автора вписано «Прелюдия»[843]. Подзаголовков текст не имеет, поэтому предположение о том, что «прелюдия» есть то же, что и введение, представляется маловероятным.

Действие повести развивается в октябре 1905 г. после оглашения царского манифеста в нестоличном, но большом городе, где есть пристань, вокзал железной дороги и даже театральная площадь. В то время сам Менжинский возглавлял военный отдел организации РСДРП в Ярославле, который и послужил образцом для внешних примет повествования. Сам же сюжет вымышленный и в чем-то авангардный — речь идет о забастовке в публичном доме, причем его обитательницы вдохновлены примером революционных рабочих и пытаются просить у них совета и защиты.

Персонажей в тексте немного — хозяйка заведения Авдотья, ее сожитель Васька, девушки Амалия, Паша, Лександра, Эмилька, Афросинья, пожилая Титовна и сыщик Шаманин, поющий в подпитии «Варшавянку».

Изложение динамично — в течение одного дня происходит бунт в заведении под красным фонарем, а затемно туда врываются сыщики и полицейские после устроенного ими же погрома в городе. Автор ставит точку едва ли на самом интересном месте — девушки из разгромленного пьяными охранителями заведения ждут пролетариев, за которыми отправилась их самая бойкая представительница.

Последние слова повести вполне символичны: «Придут — пускай!»[844] Получается, что Менжинский в 1908 г. из эмигрантского далека довольно точно предсказал события следующей революции: в 1917-м рабочие придут, причем повсеместно и надолго, только вот история публичных домов на этом и закончится…

Ниже впервые публикуется полный текст повести В.Р. Менжинского[845].

Прелюдия

— Ох-хо-хо! Вечер-то какой скорый стал! На минуту прилегла перед гостями — и темно совсем. Осень опять. Васька!

— Ну?

— Проснись, пятница! Ставни закрой да огонь зажги, фонарь красный и здесь. Лоб расшибить можно.

Васька копается, а Авдотье неймётся — идёт сама, ещё ощущая во рту и глазах остатки сна, уверенно плывёт к выходу в домашней темноте знакомого длинного коридора — безошибочно нащупала засов, и дверь внезапно сильно рванулась.

— А-ай-ой! Ай, батюшки! — взвизгнула она простодушной бабьей нотой: кто тут?

— Из типографии, телеграммы Василию Николаевичу! — пробасил голос снизу, и в сером просвете наружной двери Авдотья различила чернеющуюся крохотную фигуру.

— Ну тебя, и с Василием Николаевичем твоим! Тоже редакцию какую нашли. Возись теперь с его телеграммами. Нет ещё его здесь. Напугал как. Я засов отодвинула, а он как нырнет, и прямо в живот. Прощай! Бесёнок, чисто бесёнок. Васька! Зажигай свет, поворачивайся.

— Невредно бы, невредно, — покрыл насмешливый голос умирающую жалобу двери: — приют увеселений, можно сказать, а тьма, как во чреве кита, изображённом на паперти Николая Мокрого.

— Этот откуда взялся? А темно, так Васька со вчерашнего пьян.

— Как полагается.

— Посетители разодрались, а вышибала икнуть не может. Скоро ты? Василий Николаевич пришёл, а он, знай, потягивается.

— Не видал я его, что ли?

— Загремел! — у-у-у! Куда спичку бросил? Пожар наделать хочешь?

— Та-ак! Супружеская лирика на точке кипения… Не пожалуете ли мне по сему случаю водочки и закусочки, а я поправлю огонь, зажжённый сим мужем или, точнее, вашим мужем.

— Какой он мне муж!

— Ну, исполняющий обязанности супруга, и.д., как говорят у нас в суде… Не изволите знать, что такое и.д., почтеннейшая Авдотья Николаевна?

— Откуда мне знать? Я не по учёной части пошла, так и нечего мне этим глаза тыкать, мне по судам не таскаться, это кто в адвокаты лезет.

— Выше бери! Публичного дома юрисконсульт! Хоть и подпольный, так подполье нынче в чести, на митингах все ораторы хвастаются: мы вышли из подполья, мы сидели в подполье долгие годы.

— Ты мне, врун газетный, зубов не заговаривай. В подполье только крысы водятся, хвастать нечем. А я себе могу нанять какого хочешь адвоката, самую настоящую кляузу, во фраке и со значком… А по моему делу и одного класса гимназии много.

— Скромничаете, скромничаете, Авдотья Николаевна! Просвещённое ваше отношение к вексельной литературе и побудило меня временно искать здесь приюта от кулаков забастовщиков. Вы Аспазия нашего города.

— Пошёл молоть. Я не язычница какая-нибудь. В Иерусалим на старости лет поехать хочу. Там, говорил мне Лександрин купец, и ослы такие умные, сами камни обходят, спокойно толстому человеку ехать. Ты в газете своей не читал?

— Возможно. Спаситель худощавый был, а почему-нибудь же выбрал для въезда в Иерусалим ослёнка, а не лошадь. А, между прочим, жену губернского архитектора присудили к штрафу за быстроногие слова, брошенные кухарке. Вот нынче как. За кобылу бесхвостую — и то плати.

— Ага! Не только меня грешную, и дамы попадаются.

— И дельце ваше я привёл к благополучному концу.

— Описали?

— Именно.

— А жена его что? Плакала небось?

— Всё было, и слёзы, и цветы, и чувства, и любовь. Цветов, положим, не было, а ругала она вас с любовью, долго, пока печати прикладывали; теперь сидеть, лежать, и пить, и есть будет на печатях казённого образца. Да, поработал судебный пристав, можно сказать, не забастовал, как мои наборщики. Туда же! Куда конь с копытом, по-столичному…

— Тут приходил один ваш забастовщик, телеграммы принёс.

— Посмотрим. Только вы напрасно мораль моего фактотума роняете, ибо он твёрд и не забастовал. Геройский дух в этом маленьком теле — и верен за двенадцать целковых в месяц — вот что ценю. Что же никто не появляется из прекрасных обитательниц дома сего? Пойти — хе-хе — в редакционную комнату, Амалию побудить.

— Успеешь, в телеграммах-то что?

— Бунт, бунт, бунт… только и новостей. Губернатор весьма опасается, человек тучный, а ещё неизвестно, кто кого бить будет, мы забастовщиков или они нас. Войск мало. Однако к арсеналу рядом с вами поставили ещё двух караульных, хотя там никакого оружия не имеется, одна мука, и та гнилая трудами досточтимого головы нашего, — но никто не знает, до чего дойдёт дерзость революционеров. Говорят, ростовщиков-то вешать будут. Ха-ха! Так-то, почтеннейшая Авдотья Николаевна!

— Матушка! Царица Небесная, Мария Египетская, заступница и покровительница, принесите мимо… Пойти караульных угостить, что ли?

— Чтобы они бросили казённое добро и стали часовыми у дома вашего? Это надо просить начальника местной бригады; хотите, я сейчас прошение составлю об учреждении поста при заведении Авдотьи Николаевой, хотя оно и не числится по военному ведомству, но солдаты полков, вверенных Его Превосходительству, им постоянно пользуются.

— Правда, батюшка, у нас и день есть солдатский, вот хорошо, напиши бумагу-то. Да ты зубы скалишь? Что ты надо мной измываешься? Скажи толком, а я ещё хотела с тобой, как судейским человеком, посоветоваться. Тебе бы всё козлить, смотри, какой козёл вырос.

— Порядочный.

— Так здесь не конюшня, козлов не надо. Навигация кончается, расходы сократить нужно.

— Что, ни пассажиров между двумя пароходами, ни капитанов, ни купцов приезжих? хе-хе…

— Во, вот. Хочу лишних девок спустить. Не знаю кого. Расход большой, а Фросю мало требуют, не нравится, размазня, Эмилька больна, небольшая болезнь, а все-таки гости сердятся. Амалия — характерная девка, докуки много.

— Административные затруднения? Так вы голова, какую кооперацию оборудовали, нигде в Европе нет. Всех поставщиков в руках держите, все вам должны, за должок берёте проценты, а с товаров за тот же должок лишняя скидка своим чередом, хе-хе…

Авдотья недовольно дёрнулась.

— Ты мне лучше скажи, нельзя ли сделать, чтобы девок ненужных прогнать, мне на них не тратиться, а деньги за их работу получать…

— Чтобы они для вас работали на дому, как портнихи, хе, хе…

— Хороши портнихи, иголки взять не умеют, — по-прежнему пусть… А то они у меня в долгу кругом, и расписки есть, ты же писал, а что в том? Если в законе найти, что они мне обязаны, я бы уж не ленилась, сама бы каждый день ходила, получку обирала, и утро бы не пропадало, и хоть тридцать девушек имей…

— Воображение-то, воображение. Вам бы стихи писать, Авдотья Николаевна, или министром финансов сделаться, обогатили бы казначейство. А только такого закона, какого вам желательно, не имеется.

— Нет? Да ты, может, не знаешь? Настоящий адвокат верно бы раскопал.

— И хвостатая адвокатура законов не делает. На митингах в думе учредительного собрания все требуют, может быть, оно проведёт закон о кустарной проституции?

— Кустарной? Причём кусты, не пойму. Брось ругаться, обезьяна учёная. Тоже помощь нашёл, мити́нги. Только убытки от них, гости не ходят, все дома попрятались из-за революции этой самой… Солдатам отпуска не дают.

— Убытки, а Титовну держите; её и в солдатский день в оборот не пустишь, одни проести.

— Скандалист ты, Василий Николаевич. Титовна — старушка Божия, а ты… Для души держу. Много ли ей надо? Живёт в баньке на огороде. Вот кухаркину девчонку никак с хлебов не могу спихнуть, и пожарный к Афросинье ходит. Прогнать её жаль, не ворует; а где такую найдёшь, чтобы и честная, и без ребёнка, и без любовника, и готовить умела, моим раскрасавицам тоже угоди, то нехорошо, это невкусно… Беда с прислугами.

— Насчёт прислуги посоветовать не могу, а расписочки, квитанции, деньги — припрячьте, не пожалеете, время такое.

— Где прятать-то? — и Авдотья бросила подозрительный взгляд на скромно выпивавшего Василия Николаевича: слыхал что, скажи?

— Ничего не слыхал, а спокойнее…

* * *

— Смотрите-ка, смотрите; Афросинья набелилась…

— И глаза подвела.

— А штукатурка-то и облезла.

— На старой стене.

И жирный смех, переливчатый хохот, мелкая дробь — хи-хи-хи — слились с насмешливым звяканьем ложек.

Кухарка проворно просунулась между двумя простоволосыми толстухами в капотах и шваркнула блюдо с дымящимся картофелем.

— Набелилась и набелилась, вам-то что? Небось не хуже могла бы, а вот честная.

— Разве что с Титовной заодно.

— Две красавицы молоденькие, ха-ха.

— Это к ней пожарный пришёл, не без того.

Афросинья остановилась в дверях ради удовольствия побраниться и, с сердцем отцепляя девочку, путавшуюся в юбках, кинула:

— Пришёл и пришёл? Завидно, что хороший человек?

— А мы Лександру на него напустим. Лександра! Иди в кухню.

— Очень мне нужно кухаркины объедки, я со всяким не путаюсь.

— К ней князья да графы ходят, а уж чиновникам — поворот от ворот. Благородная!

— Цып, цып, цып. Шурочка! Спроси у мамы, что она с пожарным делает. Я тебе конфетку дам.

— Мама, Паша спрашивает, что ты с пожарным делаешь?

Смех; Афросинья плюёт от злобы.

— Что ж вы девчонку портите, — вступается Эмилька (с кухаркой дружить расчёт, особенно здесь, когда хозяйка каждый кусок усчитывает!).

Но Авдотье не до девушек:

— Времена какие! Вчера пошла к арсеналу, а солдат кричит: не подходи. Я к нему с добром, водки несу, и вперёд боюсь, и назад, а он: проходи, застрелю.

— А кто тебя не знает, ты, может, бомбу в караул хотела бросить, — важно заметил Васька.

— Будет тебе! Бомбу! Я и со вчерашнего страху чуть жива. Что я — бунтовщица? Меня все знают, и никто дурного не скажет. Нет, точно кто пришёл и город нам подменил. В полдень вышла на поле — ни одна фабрика не дымит. Стоят себе трубы, небо пустёхонько, поле пустёхонько — ни одна душа с работы с работы не идёт. И куда они все запропали? Прежде тот зайдёт, другой… Теперь вся улица глуха, ни к нам, ни к Мясничихе, ни в трактир. На митингах этих своих женихаются.

Девушки равнодушно жевали.

— И впрямь скучно стало, — услужливо отозвалась Эмилька.

— Ходатай ваш вчера вечор говорил, штукатурка внизу вся обвалилась под залом думским, столы, бумаги — бело! Студенты топочут, — вяло вставила Лександра.

— Какие там студенты! У нас и нет их! Гимназисты да рабочие! Хоть бы и вправду провалились они, проклятые! Позволяют всяким фабричным своевольничать, хоть закрывай дом! Отслужить разве молебен. Васька!

— Чего? — прожевал он ртом, набитым кашей: и так каждый год перед навигацией служил.

— То само собой. Нужно матушке Марьи Египетской порадеть. Смотри, кругом какие страхи. Машутка не ходит, магазины закрыты, в банк пошла — по всей улице доски на окнах наколочены…

— Много твоя Египетская поможет! Пока я с тобой — никто тебя не тронет. Какой силач машинист с Урочья, а загнул ему салазки прошлый раз. Да, а ты мне часов порядочных не купишь. Чего трясёшься, сквалыжная душа? Чем в банк ходить да с ходатаем шептаться, молебны служить — отдай лучше мне деньги. Я их похраню! Так что ли, Лександра? Э-эх, ядрёная! Мой выбор виден! — и он ткнул в бок девушку, грузно рассевшуюся рядом с ним.

— Го-го-го! — пробудились от жвачки девушки, их радовала злость хозяйки-надсмотрщицы.

— Безбожник ты! Смотри, Бог тебя накажет. Уже и так тобой хорошие люди попрекают. Мне Лександрин купец сколько раз говорил: гореть тебе, Николаевна, на том свете из-за Васьки!

— Поговори ещё, богомолка!

Авдотья поперхнулась, смолкла.

— Добр я нынче, — зловеще ворчал Васька: не знаешь, с кем говоришь? Лександра! Кто я такой?

— Роты Его Величества вышибала, — отбарабанила та.

— То-то!

* * *

Захлопнув форточку, Авдотья стояла за отдёрнутой прозрачной занавеской, одна в пустой зале, и растерянно смотрела вверх на приглядевшуюся приходскую церковь. На воспламенённом просторе тревожного неба длинношейные главки с несерьёзными затейливыми крестами рисовались как прихотливая игрушка.

— А как не поможет? Ой, Авдотья, грешишь! — и тем поспешнее и усерднее полезла она на гору, тяжело дыша и останавливаясь на каждом шагу.

Вечерня отошла. В церкви, пустой до гулкости, было слышно, как несколько богаделенок с трудом прикладывались к образам, исчерна темным между солнечно-золотыми виноградными листьями древнего иконостаса.

Кивнув старушкам головой, благосклонно, но свысока, Авдотья остановилась у алтаря, а батюшка, завидевший лиловую шляпу ревностной прихожанки, уже спешил к ней, не смущаясь производимым шумом.

— Уж вы, батюшка, помолитесь. Такая беда, такая беда. За войной хорошо жили, а теперь доходу нет, одни беспорядки. Громят и громят — евреев да наши заведения. Часовщики, золотых дел мастера, те хоть окна заколотят, железные решетки на вход навесят… А у нас дело живое, двери всю ночь настежь, приходи и громи… Для кого, спрашивается, грешила, деньги собирала… Для ракоедов, прости Господи!

— Не собирайте сокровищ на земли, — вставляет терпеливый слушатель.

— Только на вас, батюшка, надежда: отслужить молебен Марьи Египетской, заступнице нашей и покровительнице.

— Что же, дело хорошее. С певчими или без певчих?

— С певчими, батюшка, с певчими. Пусть больше на виду будет, что дом не какой-нибудь, а христианский.

— Можно и с певчими, только с тебя, сама знаешь, меньше десяти рублей нельзя.

— Уж сколько возьмёте, батюшка. Дороговато оно, прошлый раз всего пять брали.

— Так то простой молебен, а тут для отвращения бед и напастей, тоже нашла сравнивать. Погром-то тебе на тысячи будет, а заступнице пяти целковых жалеешь.

— Не жалею я, батюшка, не жалею. Так, к слову пришлось, и сказала. С нас всюду дороже берут, и в мясной, и зеленной, и за фрукты, и за вино. Привыкли мы.

— Ты-то не переплатишь.

— Рада пятнадцать заплатить, только помогла бы. И ничего мне так не жаль, как зеркала, во всю стену зеркало.

Но дело было кончено, и священник прекратил праздный разговор, не соответствующий святости места, движением, полным благолепия, благодаря длинным рукавам рясы…

* * *

С раннего утра Авдотья была на ногах; дом надо было показать батюшке в полном блеске. Под аккомпанементы хозяйской руготни Афросинья быстро подбирала окурки, бумажки от леденцов, вытирала на мраморе столов пятна пролитого пива. Хозяйка, подоткнув юбку и вооружившись пыльной тряпкой, самолично занялась протиранием драгоценного зеркала.

— Ишь, мухи проклятые загадили. Тебе, конечно, и горюшка мало. Афросинья, Афросинья! Куда опять запропастилась? Убери, мать моя, бутылки со стойки; певчие придут, народ озорной, прошлый раз трёх бутылок английской горькой не досчиталась.

Авдотьин голос так и разносился по всему дому.

— Афросинья! Отвори-ка окна. Только закрыла, воздух опять вонючий стал, прокуренный, прокисший…

Как матери многочисленного семейства перед пасхальной заутреней, хозяйке не было ни минуты покоя. Она поднималась по лестнице, тяжело ступая, снова спускалась, стучала в двери, будила девушек, мычавших в ответ… Скоро за дощатыми перегородками поднялись кашель, иканье, перебранка, задвигались стулья, загремели тазы, вёдра… Упорному тяжёлому всхрапыванью Александры хозяйка вторила яростной дробью по двери, скакавшей на крючке.

— И что я за несчастная! Позже всех сижу, они веселятся, а я считай, кто что съел и выпил, сама форточки на утро открой, дзынь-дзынь, на рынок чуть свет сбегай, за Афросиньей присмотри, честная-то честная… А все тебя норовят обмануть: и в лавках, и портниха, и адвокаты, и вышибала, а эти лишь кофе распивают да спят…

Храп.

— Что ж это, Лександра твоя? — накинулась Авдотья на Ваську, внезапно появляясь на заднем крыльце в бордовом платье, бросавшем угрожающий отблеск на её вялое круглое лицо откормленной просвирни.

Васька, скрывавшийся на тихом ясном дворе от предпраздничной суеты и чистки, мирно курил на солнышке.

— А что? — примирительно спросил он, чувствуя, что сегодня Авдотьин день, и искоса поглядывая на приближавшуюся сожительницу: она становилась опасной во время благочестивого подъёма.

— Батюшка с молебном придёт, а она дрыхнет, корова твоя! Теперь и встанет, когда же комнату прибрать? Как с вечера осталось, так и будет… Грязь, беспорядок, вонь…

— Батюшка, батюшка пришёл! — запыхавшись, прокричала из сеней растерянная Афросинья.

— Матушки мои! — и хозяйка, подталкиваясь животом вперёд, заспешила в дом.

Священник задумчиво стоял в большой пусто-солнечной зале и смотрел в окно.

Ясно-прозрачный лес на том берегу, выступавший осенней чернотой стволов с жёлтой короной и синеющими просветами, чистенькие весёленькие пароходы, плещущая под солнцем искристо-холодными отблесками речка навевали на батюшку лёгкие приятные мысли.

— Хорошо у вас, — сказал он хозяйке, заслышав её приближение и даже не поворачиваясь от окна.

— Уж так хорошо, так хорошо, — отозвалась она, довольным вздохом переводя дух и, с руками на животе, почтительно становясь поодаль.

Пока дьячок развязывал принесённый кулёчек и совершал в углу обычные, но таинственные действия над кадильницей, Васька, в цветном галстуке, занимал священника.

Батюшка недовольно морщился, разглядывая лубочную картинку Страшного Суда, где всё было красное от огня — и черти, и грешники.

— Огонь-то духовно понимать следует.

— А как же в Священном Писании, — неопределенно возражал Васька, чувствуя в словах батюшки вредное новшество и стараясь, но тщетно, припомнить, кто же недавно говорил об адском пламени.

Мальчишки-певчие производили гул, напоминавший церковную спевку, а сами косили глазами в угол, где набились робкой и тёмной кучей простоволосые, с широкими кругами под глазами, бледные, усталые, скромные девушки.

Одна Афросинья, гордая своей честностью, разряженная и намазанная, вылезла почти на середину к Авдотье и Ваське.

— Тише, Шурка, стой смирно, как в церкви.

Священник надевал епитрахиль.

— Амалия-то без румян привидением смотрит, — неожиданно прогудел бас, и всем стало неловко, кому неприятно, кому обидно. Дьякон поперхнулся.

— Благослови, Владыко! — и кадило мирно закачалось из стороны в сторону, молитвенный дым душистого ладана поплыл по зале навстречу удушливому запаху капусты, кравшемуся из кухни.

— Распустила-таки вонищу, — прошипела хозяйка Афросинье, и та стремительно протискалась между насмешливо расступавшимися девушками.

— Тоже барыней, вперёд!

Пение смолкло. Наступила великая минута.

Подпевая дьякону, батюшка обошёл быстрыми шагами весь дом, щедро прыская направо и налево: и в кухне на кастрюли, и в хозяйкиной спальне на образа, образа, образа… толкнулся, но напрасно, к Лександре (опять лезут, вздохнуть не дадут!) — бодро взбежал по лестнице наверх, и там тоже — на строй подозрительных баночек, коробочек, на зеркала и гребёнки, на легкомысленные кофточки и вычурные ботинки, на красные занавески, пронизанные солнцем, и пышные кровати с грудами подушек летели через лучистые столбы крутящихся пылинок — полновесные очищающие капли святой воды.

Нарушая обычай, всё население дома, девушки, хозяйка, Афросиья, даже Васька, бежали за священником толпой, давя друг друга, прижимаясь к стенам, чтобы очистить духовным проход, обрывая хвосты платьев и всё же не поспевая точно проверить, кому больше воды, больше удачи.

Возбуждённые насторожившиеся певчие остались в зале одни, перемигиваясь, пересмеиваясь. Вот один многозначительно показал наверх, поскрипев ладонями. Смех. Другой на цыпочках прибежал через залу и заглядывает в двери, подавая сигналы. Дьячок грозится. Смех пуще, особый, щекочущий, обострённый вынужденным благолепием и неудачей, — им не посчастливилось хоть ущипнуть одну из девушек, почему-то не хотевших даже переглядываться и молившихся с упорно опущенными глазами. А всё дьякона штуки! Загнал их в дальний угол, за стойку. Авось после удастся, за завтраком. Пирог с капустой будет. А ещё что?

Топот многоножного стада проносится над их головами, спускается, снова приближается. Показался батюшка.

— Певчие, марш! — скомандовал он молодецким звуком.

— Что, брат, не повезло? — подталкивает высокий альт десятилетнего дисканта: не всякий раз!

Уходят медленно, под строгим взглядом дьякона, который недоверчиво следит за этим чинным «исходом», — точно какой-нибудь дошлый бас или баритон и впрямь мог бы остаться в углу за дверьми.

Конечно! Батюшка с достоинством быстро и красиво принял два золотых от Васьки, на прощание пожал ему руку, сделал общий поклон — и с последней струей свежего воздуха в зале сдунуло праздничное напряжение; члены размякли, лица распустились.

Паша с Амалией подошли к окнам, за ними теснятся другие, стараясь продлить развлечение, смотря, как певчие в картузах и долгополых капотах с позументами переходят на ту сторону набережной, вот заворачивают за шпалеры, почти безличные, их видно; вот подошли к плавучему трактиру… Миг — и их нет, но девушки всё смотрят.

— Гордый батюшка! Не то, что о. Михаил. Не захотел моей стряпни откушать, — обиженно фыркает Афросинья.

— Не горюй, Афросиньюшка! Зато я попробую, сделаю честь, — обхватывает её сзади Василий Николаевич.

— Брось! Помолиться не успели. Честь какая, что твой красный нос угощение зачуял, — сердито вырывается кухарка: на молебен небось не пришёл!

Возвращаются Васька с Авдотьей, провожавшие духовенство до улицы.

— Ну, слава Богу, всё, как у людей, — облегчённо вздыхает Авдотья, рассаживаясь посвободней, и тотчас впадает в жалобный тон: кажется, весь закон исполнила! И приставу дала, и околоточному дала, и городовых чуть ли не каждый день угощаю, и молебен честь честью отслужила, а всё боюсь, всё боюсь. Сердце у меня такое глупое, беспокойное… Лександра, пьяница подлая! Попа с водосвятием выругала. Накликает она обиду, помяните моё слово, накликает.

— Ладно, ладно, посмотрим, много ли твоя Египетская гостей нам сегодня пришлёт! — дразнится Васька.

* * *

— Не нравится мне, Пелагея Петровна! Мешок мешком и под мышками режет. Говорила купцу: закажи к Москве. Нет, сбила хозяйка, нужно было своей портнихе придворной…

Лександра, надув короткие толстые губы, важно поворачивается перед зеркалом с таким видом, точно и голубой шёлк нового платья был для неё недостаточно шикарен.

— Пустое, вырезать можно.

Пелагея Петровна спокойно продолжает извлекать булавки изо рта, подтыкает справа, слева и, отойдя на шаг, обращается к Авдотье:

— Хорошо ведь?

— Какого ей ещё рожна?

Но Лександра не сдаётся: платье её, не хозяйкино, значит, она свободна судить, нравится ей или нет.

— Нет, и трона не ложится, смотрите, я пройду, — и она, напыживаясь, двинулась по зале, задевая мраморные столики, зацепляя стулья, сваливая на пол модные журналы… Девушки так и впились в них, притворяясь равнодушными, но боком бросая взгляд на разодетую Лександру.

— Форсит-то, форсит, а сама пройти не умеет.

— Живо себе хвост оттреплет.

— Деревенщиной была, деревней осталась.

— Идёт, как корове седло. Пашка, что картинку рвёшь, видишь, я смотрю!

А Лександра надувалась ещё пышнее, стараясь заглянуть через плечо на длинный светлый шлейф.

— Не нравится мне.

— Ну, ну, чего привередничаешь, — осадила зазнавшуюся девушку хозяйка: — Садитесь-ка, Пелагея Петровна, кофейку испейте. Она ещё час добрый будет охорашиваться, красоту свою прогуливать. Вечером покажешь.

— Ничего, ничего… Дело молодое. Ни у кого такого платья нет, хоть все дома обегай до Москвы. Слышь, Лександра? Мясничиха-то с зависти лопнет!

— И так лопается, — отозвалась Авдотья. — Тоже вздумала в Малафеевский трактир раскрасавиц своих посылать. Я к хозяину: чтобы духом их не пахло — или сейчас расписки на взыскание подам. У меня и адвокат всегда под рукой, днюет и ночует.

— С Амалией вместе бумаги сочиняет.

Засмеялись. Всем было приятно: и Пелагея Петровна пришла, и кофе пьют в неурочное время. Хозяйка хотела было отослать девушек:

— Вы-то что присоседились? В трактир пора! — но встретив отпор: есть там, если надо будет, позовут! — не настаивала, как бы считая законным это развлечение.

— И ведь что, гадина, придумала! — с жаром продолжала она: — Шурку-то, кухаркину девчонку, знаете? Столько неприятностей из-за неё натерпелась, страсть! Судом грозил околоточный, к доктору водил; посмотрел этот доктор девчонку и говорит: «Невинна!» Я и пошла: невинная, господин доктор, совсем невинная. Это всё Мясничихины штуки, со зла наклепала на меня, будто я Шурку с гостями пускаю. Ну, посидит она в общем зале, тот, другой посетитель на коленки возьмёт, конфеткой или сладкой наливкой угостит, что в этом? Пусть же она с малолетства приучается, как с гостями обходиться. Так ли я говорю, Пелагея Петровна? Вон Эмилька и немка, а ничего с гостя вытянуть не умеет, много, много на двугривенный стакан пива или что. Пашка — та по этому делу дока, расшевелить… И зачем мне с ребятами возиться, когда у меня во какие девушки без дела сидят, приходите, господин доктор, выберите, может, какая понравится, а он: «Убирайся к чёрту!» Такой невежа, я ему добром, кто ж его знал, прежний доктор старый был, а сейчас он попользуется, рад.

Лександра, предоставленная себе, всё ходит, злая… и кофе ей хочется, а нельзя… боится платье залить.

— И баталия же у нас пошла с Мясничихой! Дом на дом пошёл. Они было заперлись, да Васька плечом дверь вышиб, на это он здоров.

Девушки смеются.

— У Эмильки до сих пор волосы болят, оттрепали её.

— А я хочу костюм пажа, как в балагане на ярмарке, — заявила Амалия: у вас выкроек не найдется, Пелагея Петровна?

— И в старом хороша, — сухо отрезала хозяйка: ей забастовками этими дом закрывать надо, а ее пажом выряжай.

— Амалии пошло бы, — подзуживает портниха: — Фигура подходящая.

— Вам-то выгодно новый заказ, а я с чего стану? Обработай, Амалия, ходатая, что он к тебе прилип, табачищем его провоняла даже, пусть тебе платье закажет — слова не скажу, мне же приятнее, что мои девушки нарядными ходят.

Портниха дипломатично молчит:

— А Лександре…

Но та только и ждёт зацепки.

— Ты со мной равняться не смей. Я со всякими не хоровожусь, солидный человек, образованный — так.

— Васька больно образован!

— Какой есть, моя охота. А тебя кто свистнет, ты и беги, ластись. Меня ещё купец мой выкупит.

— Как же, нашла дурака. И квартиру тебе?

— И квартиру.

— И обстановку?

— И обстановку. Платье купил же?

Амалия, не находя ответа, хватает стакан кофе:

— Ты меня лучше не защемляй, а то…

Лёгкий крик, и Лександра, ворча, побеждённая, отступает.

— Вы как, Пелагея Петровна, что нового? — заводит разговор Авдотья.

— Ох, и не говорите! Кому теперь в голову пойдёт платья новые шить. Куда не приди, вещи собраны, люди на углах сидят. Как пожар какой. Собрать собрали, а ехать нельзя. Машинисты пар из паровозов выпустили и ушли себе в лес по домам. Начальству их оттуда и не вытащить! На станции-то что делается, который день публика сидит, плачет, а сидит. Хорошо, у кого деньги есть, или кто, как вы, на месте живет, никуда ходить не надо, к вам все сами придут.

— Ох, вашими устами мёд бы пить!

— А что, не так разве? И придут, и постучатся, коли заперто. Пустите, мол, очень нужно… Ха-ха-ха!

— Забавница вы, Пелагея Петровна, ха-ха-ха!

— Не дай Бог такого дела, как у меня. Бегай, проси, нет ли работы. Со дня на день живёшь. А теперь всю голову потеряли, руками машут: боимся и боимся. Большая-то мануфактура стала, вот и страшно, всё работала, а вчера стала; фабричные на город хотят идти.

— Ай-ай-ай?!

Дзынь, дзынь, дзынь!

— Это что? Ай!

Слышны торопливые шаги бегущего человека и крик Васьки:

— Я вас! Уши оторву!

— А-а! Мальчишки из школы домой идут, — успокаивается Авдотья: который день Васька их сторожит, никак не поймать, звонят, оглашенные, моду завели.

* * *

— Фроська бежит из трактира.

— Только на побегушки и годна, размазня.

— Что, опять не пригласили? — встретил её презрительный хор, но Фроська, влетевшая, как мячик, стремительно взвизгнула:

— Лександра! Твой купец тебя требует. Манифест вышел!

— Эка! Нам-то что? — передернула жирными плечами Лександра.

— Свобода дана!

— И так не крепостная, слава Богу. Какая такая свобода?

— Пьянёшенек купец твой, хотел читать манифест этот самый, не может — носом тыкает. Кричит. Теперь полицейский меня не тронь, хочу по морде бью, хочу пивом угощаю. Лександру сюда! И бутылкой по столу хлоп! — прострекотала размазня так быстро, что любой сороке не угнаться, и юркнула назад — терпеливо и безнадёжно отсиживать в трактире над зеленым откосом реки: там начинали, а кончали рядом у Авдотьи.

Посыпались ядовитые вопросы.

— Колбасник твой что развоевался, Александра? Как бы тебе не попало с этой самой свободой…

— И чего обрадовался, Иван Митрофанович? — недоумевала хозяйка: были бы деньги — и бей по мордасам в своё удовольствие, без манифестов. Одно беспокойство с ними. Лександра, ты поживее.

Девушка мрачно разделась тут же в зале и в одной юбке побежала готовиться к выходу, а портниха торопливо собирала свои пожитки, журналы, картинки, лоскутки.

Авдотья, видя её поспешность, начала волноваться, хотя портнихе пора было уходить.

— Куда же вы? Посидите? Чего испугались?

Но Пелагея Петровна в одну минуту была готова и беззвучно выскользнула.

Авдотья расстроилась.

— Хоть бы ходатай пришёл, то сидит, сидит, а как нужно, и нет его. Объяснил бы по крайности, — нудно повторяла она десятки раз.

Василий Николаевич не пришёл, а вбежал:

— Где мои телеграммы? Где же они? Где? Номер надо выпускать, зарабатывать можно! — и он бегал по всем комнатам, девушки смеялись и посылали его в одно место, в другое, в клозет, в коридор, спальни, зал, и он с портфелем под мышкой и шляпой на голове смотрел под столами, лазал под кровати, изливаясь в жалобах на тот несчастный день и час, когда нелёгкая дёрнула его спрятаться от забастовщиков в это мерзкое гнездо, а они и не думали его трогать. Все стены манифестом заклеены уже, никто не купит.

Амалия, подстрекаемая подругами, свиставшими и хохотавшими при виде отчаяния Авдотьиного советчика, неотступно ходила за ним, монотонно повторяя: «Папочка! Подари мне костюм пажа», — а хозяйка требовала, чтобы он рассказал ей, какой манифест, раздражалась и на его жалобы отвечала бранью, что она не нанималась сторожить его телеграммы, у ней такой нечисти и в заводе не было, слава Богу, не редакция какая-нибудь!

Наконец, телеграммы нашлись в кухне, грязные, истрёпанные: ими играла Шурочка. Все ли? Нужно было просмотреть, сходятся ли концы, лиловые буквы пестрили, сообщения двух агентств путались!.. Ах, конечно! Он мог теперь посчитаться с этими… но в своём раздражении, бледный, с раскрасневшимся носом, ходатай не нашел достаточно звонкого слова и просто освободился от Амалии грубым движением: надоела! На пороге он повернулся к хозяйке и быстро прокричал:

— Забастовщикам свобода дана. Рабочие взяли верх! Поняли? — и, разом остыв, вернулся: — Эх! Говорил, дайте деньги на хранение. Раз, два, три! Потом будет поздно.

— Матушки мои! Что же это такое? Василий Николаевич? Ой, будут нас громить! — завопила Авдотья, у ней даже щеки свисли от ужаса: ой, нас будут громить, — стала она выкрикивать и присела на пол — ноги не держали.

— Э! Что воешь? — досадливо прикрикнул на нее Васька: ничего не видя, глотку дерёшь! Вставай, тебе говорят, — и он тянул её ногу: купец мрачности не любит. Его напугай, он и побежит мошну свою сторожить.

Ходатай, видя, что из Авдотьи и в расслабленном состоянии денег не вытянешь, буркнул:

— Ну, мне вас водой поить некогда. В типографию бегу.

* * *

После Васькиных ударов Авдотья притихла было — значит, всё-таки есть порядок! — но, оставшись одна со своим гарнизоном, без защиты, без единого мужчины, она тем громче стала плакаться на свою горькую долю, ища сочувствия у своих же девушек:

— Ой-ой-ой! Девоньки! Давно ли я с деньгами собралась, чтобы хороший дом держать, по-благородному, — и вот какое дело!

Одна Эмилька сожалительно кивала аккуратной белокурой головкой, придавая своим хитреньким глазкам испуганное выражение. Остальные, упившись до одурения кофеем, благодушничали: и чего им бояться? Побьют, эка невидаль! Не впервой. Но Амалия набросилась на Эмильку:

— Ты что, подлиза? Опять к хозяйке подмазываешься? Думаешь, пощадит? Как же, дожидайся! Хитрости твои ни к чему, не миновать тебе улицы. Все там будем. Старая-то чего трусит? Ишь, пóтом пошла, рыба разваренная. Растрясут твои деньги, погоди! Да ведь новый откроет, опять наживется, — крикнула девушка с отчаянием: ей что! А нас повредят, изувечат, куда деться? Её же Васька нас вышвырнет — и радостно уколола: за другими поедет, по дороге со всеми женихаться станет. А зеркало разобьют, как пить дать, — поймала Амалия взгляд хозяйки и продолжала искать больных мест, насмехаясь, расписывая страхи, противореча себе, исходя словами и ненавистью и чувствуя боль в животе при мысли, что хозяйка отделается пустяками, а они!..

Авдотья не слушала, не могла бы даже слушать ехидных ликующих пророчеств, что с ней Васька тоже деликатничать не станет, коли дом разобьют:

— Кому ты, нищая, нужна? Гнилыми яблоками торговать или руку на паперти протягивать — только и жизни тебе.

Издевательства не задевали Авдотьи; сейчас они были ей нипочём, как ни горька неблагодарность — и всегда удивительна! Испуганные мысли дрябло колыхались, как груди рыхлой старухи на ходу, — и топтались на том же месте:

— Зеркало!

Всё её понятие о хорошем доме, удовлетворённая гордость, любование достигнутым величием были воплощены в этом светлом символе, отражавшем всё, что находилось в зале, продолжавшем вдаль жизнь её заведения…

— Разобьют! Придут фабричные — и кончено. Купец бьёт, так платит втридорога, а эти… Она готова была сулить им тысячу казней — и вдруг ярко вспомнила: рабочие верх взяли. Значит, даже в участок их не потащишь за буйство. Они могут безнаказанно ломать, колотить.

Авдотья стонала долго, надоедно.

— Смотрите-ка, девушки. Народу-то, народу. Черно! Знамёна красные. Должно, с Большой мануфактуры идут, — крикнула Паша.

Авдотья вскочила, подбежала к окошку раньше лёгкой Эмильки и ошалела: ничего! Река как река, день стал серым, облачным… — и, только услышав брань обманутых подруг, она поняла, что Паша подшутила. Авдотья пришла в ярость дикую, неистовую, слова застряли у ней в горле, и, мыча, она гонялась с кулаками за Пашей, заливавшейся раскатистым хохотом. Наконец, Авдотья остановилась, тяжело дыша, и выговорила: «Фабричная за. ба. стовщица!» Хуже она ничего не нашла.

— И забастуем, — вызывающе подхватила Амалия.

— Это теперь? Что я вам, игрушка далась?

— Забастуем, — повторила Паша, видя, что новая шутка сердит хозяйку.

— Люди бастуют, и мы… — насмешливо продолжала Амалия.

— Что вы, белены объелись? Бастовать? Так то рабочие. А вы кто?

— И мы работаем.

— Работаете? — Авдотья сделала выразительный жест.

— А то нет? Ты, что ли, за нас? Она же и нос воротит! Кто нас в трактир гонит? Для кого мы мужчин принимаем… один ушёл, сейчас другой… под праздник чуть не рота пройдёт? — возбуждённо срывались голоса разозлившихся оскорблённых девушек. Уже не Амалия с Пашей шутки шутили, весь дом насел на хозяйку. Даже Эмилька осмелела:

— Не хотим больше десяти в день!

— Ты одного-то поймай, гнилая!

Авдотья встрепенулась: с этими она живо справится, не впервой.

— Мы мучимся, а она мыла куска не даст. Всё купи.

— Кормит всякой дрянью.

— Ты тухлой рыбы не давай, не давай.

— Фрикасе прикажете подавать? Кому не по вкусу — дверь открыта; рассчитайтесь и пожалуйте.

— А! ты гнать — думаешь, не уйдем? Уйдём! — Платить не будем, свобода дана! — Плати ей! Ты нам заплати. — На пятак даст, а пишет полтинник. — Какое! Целковый, а то и полтора поставит.

Шум несколько стих.

— Нет такой свободы, чтобы долгов не платить, — твердила хозяйка: я вас силой не держу. Отдайте мне моё, и с Богом, на все четыре стороны.

— Зачем уходить? — хладнокровно ответила Амалия, найдя новый крючок: здесь останемся, только не так, как раньше. Госпожами. Работать не будем, а чтоб всё было…

— Придумала! — хихикнула хозяйка: даром?

— Не даром, за свой же труд, за страдание, мало ты из нас крови выпила, не смей говорить, что даром, — кричала Эмилька вне себя.

— А сейчас пусть Авдотья нам баню затопит, — нашла, наконец, Амалия, чем доехать.

— Ба-аню? — протянула хозяйка, — сегодня разве банный день?

— Баню! Баню! Баню! — поднялся такой вопль, что Авдотья поколебалась.

— Воды нет. Здесь не Питер, кран отвернул, и вода тебе. Из колодца надо. Слышите, звон какой. Гости идут.

— Баню! Баню! Баню! Не открывать! Забастовка.

Звон долгий, неотступный, мучительный.

— Ха-ха! Звонят. Звоните себе.

— Васька где? Пусть воду качает.

— Нет его.

— Сама качай. Титовна затопит, а она за банщицу! Марш!

— Что ж, потружусь, помою, и Спаситель мыл ноги ученикам, — сказала Авдотья сладким голосом.

— Спаситель, что и говорить, и учит хорошему, спасительница.

Звонок лязгал.

Как городовые с важным арестантом под стражей, вышли они на двор к колодцу. Авдотья смиренная, но упорная посередине, девушки спереди, сзади, с боков.

— Не уйдёшь! Качай воду!

В легких цветных капотах они стояли на ветру в холодный октябрьский день и смотрели, как хозяйка наклонялась, с трудом вытаскивала визжавшее ведро, сливала воду в другое, с усилием тащила его в баньку длинную, узкую, чёрную, где растревоженная Титовна разводила огонь. Девушки наслаждались усталостью, вздохами, сгорбленностью, натугой Авдотьи, которая прикидывалась, что она еле волочит ноги. Чуть хозяйка останавливалась перевести дух, подымался торжествующий крик:

— Ага! Устала! Поработай-ка с наше, без отдыха. Это не воду качать. В солдатский-то день лежишь разбитая, шевельнуться не можешь, и всё приходят, мучители…

Титовна каждую минуту порывалась сменить благодетельницу, но они криками прогоняли её, и хозяйка кротко утешала взволнованную старуху:

— Дай пострадать! И не думала, что Бог благословит грехи загладить.

Даже пустое ведро она брала с видом мученицы, упрямо повторяя:

— Нет такого закона, чтобы долгов не платить. На дне моря сыщу. Не я, так ходатай. И полиция поможет.

— Нет полиции! Свобода! Рабочее царство.

— И при свободе участок будет!

Они отвечали галдежом, руганью, несвязными угрозами, но ее уверенность, тонкие сжатые губы волновали их, тревожили; радость унижению хозяйки — она пропала, эта радость. Становилось холодно, день грустнел, и девушки сидели на мшистых скамеечках у старой длинной баньки, задумчивые, молчаливые, несчастные, сомневаясь, что начать, — как ни начни, на старое повернётся, не зная, что им, собственно, нужно, — и знать незачем, ничего не получишь. Авдотья скрылась — девушки не заметили.

Наконец, Амалия нерешительно сказала:

— Попробовать разве…

— Ну?

— Пойти к рабочим.

— Это зачем?

— Спросить их, как быть с хозяйкой, можем ли уйти, должна ли она платить нам, кормить во время забастовки. Пусть заступятся.

Паша рассмеялась:

— Им-то откуда знать? Наше дело женское. Станут они заступаться. Такие же мужики, не лучше других.

Начался спор несвязный, горячий. Все набросились на Амалию; у каждой бывали рабочие. Что в них? Так, разговоры любят высокие, и штук обидных не спрашивают попросту. Купец кутит — и вином, и ужином, и конфетами угостит, деньгами подарит, и офицер богатый… Много их, богатых, видали? Норовит дать, что хозяйке положено, — и баста. Приказчик помоложе — другое дело. А что солдат, что рабочий — с них не ухватишь.

— Неправда? — Грошовый народ.

— Все мужчинки одинаковы, — плевалась Лександра: купец мой, гусь лапчатый, позвал, а сам драла! Сидела, сидела… и здесь едва достучалась.

Но её не слушают:

— Не денег просить будем, заступы, — пробует Амалия.

— Наглумятся, надсмеются, это верно. Я сама фабричная, знаю, — горячится Паша: — Мне Ванька-табачник…

Но Амалия не уступала: у ней мало-помалу сложился свой идеал честной нетяжёлой рабочей жизни, о, не такой, как она Авдотью дразнила, кушать сладко и спать мягко, на даровщинку, она не барыня, нет, пусть мужчины ходят, но не до бесчувствия, чтоб было время вздохнуть, погулять… человеком остаться… Мечты!

С хозяйкой не сладить, за нее и пристав, и судья, и вышибала, и священник, и деньги… Но рабочие одолели полицию и всех, они хозяева, почему им на Авдотью узды не наложить?

Рассуждение было убедительно, Амалия долбила своё, не сдаваясь, и мало-помалу в сердца девушек стала закрадываться надежда, что и впрямь можно — очень даже просто! — пойти к рабочим и просить… о чём? А, теперь они дали себе волю, не справляясь, что возможно, что нет. Прислонившись к стенкам предбанника, расставив ноги, девушки мечтали с открытыми глазами: чтобы хозяйка была не такая хитрая процентщица! — Авдотью сменить! — и новая за нами не подсматривай, нечего ей в наши комнаты нос совать. — Работать согласны, но с рассуждением. — В воскресенье отдыхать.

— Воскресенье нельзя, убыточно, понедельник, — поправила Амалия.

— А гнать из дома нельзя.

— И больных? — И больных. Мы чем виноваты? — Держать, кто не хочет, тоже нельзя. — Само собой. — Деньги нам отдавать, не хозяйке. — Ей ничего! — Немножко можно и ей, — примирительно сказала Эмилька; а то много запросит, и выйдет ерунда. — Нет, нет, нет… — Как же дом содержать?

Они облегчали свое сердце, изливали свои вечные жалобы на доктора, на полицию, неистощимые и дружные. Но чуть не вышло ссоры из-за платьев — сколько в год и каких. Лександра кипятилась, что она не для того старому купцу угождает, чтобы всякая в шелку ходила. Ещё Фроське, туда же!

— Вот вы ругаетесь, а хозяйке выгодно, — убеждала Амалия, но это не помогало.

— Ну, я пойду, а вы тут грызитесь, — решительно заявила она.

— Куда же ты?

— На Большую мануфактуру.

Было уже темновато, когда Амалия вышла из бани. Ей хотелось помыться — ох, как! — но она поборола себя. В своей комнате она в нерешимости остановилась перед зеркалом, висевшим под картинкой: ангел немецкого образца с двумя детьми ловит мотылька над пропастью. Что надеть? Шёл дождик, на мануфактуру далеко и страшновато. Но нельзя же идти к начальству, не приодевшись? Она надела самое шикарное платье с вырезами и все браслеты, как к судье, когда приказчик красноносый — у, дрянь! — в воровстве обвинял…

А хозяйки не видать и не слыхать. В участок побежала? Ладно, прошло твоё времечко.

В бане царило размягчённое настроение. Девушки уже не хотели услуг Авдотьи (что за охота, опять склоку?), а довольствовались Титовной, подставляя ей жирные спины, мягкие животы и груди.

— Ну-ка, Титовна, еще!

— Веничком, веничком.

Титовна, маленькая, сухая, была неутомима — и тёрла, и скребла, и пару поддавала, и слушала, слушала, слушала… Пригодится преданность потом показать. Афросинья не явилась, что также способствовало поддержанию мира.

Девушки не толкались, не ссорились из-за шаек, веников, места, очереди. В жаркой атмосфере, среди тесноты женских голых тел, пахнувших берёзовым листом, паром и мыльной водой, разговоры приняли мягкий расслабленный характер. Если они и вспоминали о своих бедах, то безлично; больше мечтали:

— Меня купец в монастырскую гостиницу возил. Вот бы туда одной, барыней съездить, — шумно вздыхала Лександра, отдыхая на полу, где прохладней.

— Живём, как в тюрьме. Утром встанешь, и солнце на том же месте светит, — жаловалась Эмилька, — и только.

— Солнышко — и то не по-ихнему светит, по-новому надо, добро бы кто, а то… — негодовала про себя Титовна.

Когда же девушки, красные, распаренные, сидели в столовой за чаем, то с каждым стаканом горячей жидкости им становилось легче. Тихо. Ни хозяйки, ни вышибалы, ни кухарки, ни гостей. Лампа тусклая, семейная. Хорошо. Казалось, вот вернётся Амалия, приведёт рабочих, и начнётся жизнь по-иному, какая, как — они не знали и не говорили об этом друг другу, но их блаженные, смутные мысли были полны этой новой жизнью.

* * *

Васька не отставал от ходатая, мчавшегося бегом: кто же начальствовать будет? Рабочие? Эка! Значит, полицию по шеям? Взятки не ей давать, а рабочему начальству? Не позвать ли его к нам погулять, не губернаторы — придут, а то прикроют, грехом, или погром сделают. А? Василий Николаевич?

Но ходатай тянул на бегу пальцем:

— Видишь?

— Вижу. Городовой.

— Стоит?

— Стоит. {…}[846]

— хочешь. Рано.

— Сами вы сказали.

— Дурак. Мало ли я зачем мог сказать. Тебе моих планов не достать, ростом не вышел.

— Я-то?

— Ты, даром, что дубина, или вернее именно потому. Иди-ка ты на базар. Смотри и слушай, сам насчет погрома увидишь. Слава Богу, опытный.

И ругал же Васька ходатая, оставшись один. Он окончательно сбился с толку, встревожился. Сколько голодал, бродяжничал, наконец устроился — лучше, чем в казарме, на пайке: и водка, и девки, и безделье. Разгромить — начинай сначала.

Но ещё по дороге на базар Васька увидел изощрённым глазом, что «дело» не клеится. Большие белые листы на стенах, перед ними недоумённые растерянные кучки, одни подходят, другие уходят, ни толпы, ни криков, ни толкотни.

Площадь словно вымерла; там и сям чернелись фигуры, топтавшиеся на одном месте, не зная, что начать, куда себя пристроить, пугливо смотревшие по сторонам, при первом окрике готовые бежать.

Васька прибавил шагу — улицы, прилегающие к мытному двору, были пусты.

— Должно, не сегодня? Час поздний для базарных. Фью-фью! — свистнул он удивлённо.

Внутри грузных каменных стен старого двора кипело оживление. Крестьяне, бабы, босяки, торговки мешались между собою, шумели, кричали, толкались по рядам, нагибаясь и всё же задевая головами навешанные в низких проходах пиджаки, штаны, сапоги, туркая стойки со сладостями и снова выливаясь на свободное место к посудному ряду плотной одушевлённой массой.

— Фабричных что-то не видать. Больше мужичек-сорочек. И босяцкой братии достаточно, — жадно вглядывался Васька в толпу, ища знакомых лиц, стараясь угадать, что несёт ему эта базарная суетня: наших-то посетителей не видно. Эти, верно, к Матрёне ходят за три гривенника. Бабья-то, бабья! И куда его столько? Эти разве солдату в лагерях на потребу, для нас не пригодны… Ага, вот оно! Кто кричит, любопытно. По-старому, что ли?

— Ура, ребята! свобода дана! Жидов можно бить! — рождались одинокие возгласы, но, неподдержанные, они умирали, как мгновенные мотыльки, раздавленные, уничтоженные шарканьем сотен ног о мостовую двора.

«Мы, Николай Вторый», — торжественно, как с амвона, начиналось вдруг выкрикивание и шло неровно, спотыкаясь, толпа затихла и слушала, слушала, чтобы опять глухо заволноваться.

— Земля наша, — прорывалось громко слово, перелетало от одного к другому и снова перекидывалось назад: «Земли нет».

Который раз читают, а всё нет.

— Землееды, несчастные! — с презрением смотрел Васька на задки шапок, волосатые затылки и широкие мужицкие штаны перед собой: умный и без земли проживёт. Тут свободу дают, жизнь человека прахом пойдёт, дело разорять, а им только бы земли.

— Бей жидов! — выкрикнул сзади знакомый хриплый голос.

Толпа ответила: — бей! — вяло, неохотно и снова загудела о своём — земли, земли, земли….

— Что, брат, не выгорает?! — посмеялся Васька, радостно ударяя по плечу сыщика Шаманина, протискивавшегося вперед, прочь…

— Не сегодня, так завтра, — беспечно ответил тот: — валяй с нами, сейчас по городу пойдём. Или тебе нужно девок сторожить, хозяйкино добро боронить! — отплатил он насмешкой: все равно разгромим.

— Разгромите? — Васька потемнел и вдруг загорелся: а черт с ней!

И. проталкиваясь вслед за Шаманиным, он уже вторил «бей жидов!» своим молодецким унтер-офицерским басом.

Они поспешно прошли задами на сумрачный желтостенный двор полицейского управления.

У заднего крыльца, грязного, захоженного, дожидалось несколько человек: здесь все были знакомы, кто по дому, кто так, — городовые в формах и штатском, сыщики и простые жулики.

— А! Девкин пастух!

— Василию Ивановичу!

— Тепло ли живётся с Авдотьей распрекрасной? — посыпались приветствия.

— Детки как? Нет ещё? Надо к Серафиму Саровскому. Помолись, и наследничек будет.

Васька отстреливался, точно из пушки палил солдатскими словами.

— Ну, Авдотья, держись! Ты мне за это поплатишься, — обещал он себе.

Исчерпался и этот предмет разговора.

Выступила скука ожидания. Рты сводились зевотой. Сидевшие по стене отбивали дробь сапогами.

— Ждём чего?

— От губернатора приказаний нет, насчёт шествия.

Наконец! Невидимая сила распахнула двери, все подтянулись, Васька напряг мускулы груди, как в полку, — на крыльце показался сам полицмейстер, тучный офицер с кавалерийским просветом между выгнутых ног.

Закручивая усы, он взглянул сверху и по старой гвардейской привычке процедил:

— Сво-лочь-то ка-ка-я! Слу-шать! Жидов и революционеров громить разрешается! Но-о! воровать с оглядкой и… грабить с рассуждением. К соседям лапы не запускать. Ошибки не допускаются. Расходиться по первому приказанию. Слышали. А то…!

— Так точно, Ваше Высокоблагородие! — по-военному враз рявкнули полицейские, но вольные дружинники внесли разноголосицу, кричали зря, кто тянул, кто лаял.

— Ответить начальству не умеют! Патриоты! Дать им портреты и флаги!

В управлении загромыхали тяжёлые солдатские сапоги, и трое городовых, притаив дыхание и осторожно на цыпочках обходя начальство, снесли с лестницы трёхцветные флаги, какими украшают дома, на длинных шестах.

Добровольцы бросились вперёд.

Тс-тс-тс! С ними походить.

Флаги качались, кланяясь то полицеймейстеру, то решётчатым окошкам каталажки, бессильно хлопая громадными полотнищами, смущая знаменосцев, чувствовавших себя виноватыми за такое неблаголепие.

— Прямее держать! Переусердствовал купчишка. Простыни какие-то, а не флаги. Это разве древко, это мачта. Заставь дурака Богу молиться… — ругался полицеймейстер, инспектируя шествие: — Э-э! Как несёте?! Портрет, портрет!! Выше! Это вам не арестантская парашка, чтобы по земле волочить. Как икону на крестном ходу держать! Ма-арш!

— Спа-си, Го-о-осподи, лю-юди Тво-я…

Но темнота уже нависла над узкими проходами между лавок, старинные стены огрузнели, базар был тих, молчалив, безлюден, и толпа вышла жидкой, как на похоронах сыщика.

Шествие растянулось и медленно двигалось под торжественные звуки: — По-бе-е-ды Бла-го-вер-но-му… — пара флагоносцев, портретоносцев и хор, тройками бессознательно, по привычке шедший в ногу на военный лад: спереди — будто крестный ход, сзади — точно полицейские, идущие в обход. Кругом неприветные массивные двери, заколоченные окна, железные ставни, чугунные дедовские затворы…

На внешнем рынке та же угрюмая, несочувственная пустота.

Пение бессильно терялось на воздухе; на его церковные звуки из магазинов выбегали запоздалые торговцы и начинали прилаживать запоры… Шествие двигалось по покинутым, сумрачным, недоверчивым улицам. Прохожие прибавляли шагу.

На пространной театральной площади, плоско раскинувшейся во все стороны, толпа показалась совсем ничтожной. Настроение падало. С грязного, хмурого неба сыпалась какая-то дрянь, мокрая, холодная. Приставшие любопытные стали отпадать.

Прокричали «ура» перед робко мигавшим керосиновым фонарём, пропели «Боже, Царя храни» у подъезда «Русской гостиницы» — всё та же безнадёжная, гнетущая пустота.

Певцы повернули назад быстрым, быстрым шагом. Официальные городовые с боков едва поспевали, путаясь в длинных шинелях и придерживая селёдки, когда приходилось скакать через лужи.

* * *

Васька был зол. Соскочить с колен спокойной трудовой жизни, чтобы прокричать «ура» и спеть «Боже, Царя храни»! Довольно в полку даром глотку драли. Погрома толком не умеют сварганить. Где казаки? Где солдаты? Когда другие могли попользоваться, так нас ставили сторожить: из-под твоего носа тащат, а ты смотри. С пустыми руками рота вернулась, а как наш черёд пришёл…

— Айда ко мне! — крикнул он вдруг.

Между чинами произошло замешательство.

— И с портретом, — разрубил их затруднение Васька. — Казённое добро в огне не горит, в водке не тонет.

— И то правда, завтра опять пойдёт, так в участок не тащить.

Остатки манифестации отправились на край города. Шествие было унылое. Чтобы флаги не болтались, их обмотали кругом шестов и несли плечо в плечо, как санитары носилки. То передний, то задний отступался на скользкой, размокшей дорожке, хлопался и увлекал товарища. Босяк, с которого сняли пиджак, чтобы прикрыть портрет, трусил сзади, даже надежда на выпивку не могла согреть его: в рубашке, без жилета он жалко дрожал под порывами мокрого ветра. Портрет скользил из грубых полицейских рук и грозил упасть в грязь.

— Ишь, проклятый, какой неловкий.

Редкие прохожие, бежавшие под дождем, завидев эту необычную процессию, соскакивали с тротуара вниз в воду, мчавшуюся потоками под гору.

Один Васька шёл уверенным, порывистым шагом. Мысль его тяжело, но усиленно работала. То и дело прорывались крепкие словца:

— Баба старая!.. Погром к ночи заказывать!.. Слушайте, а то!

— Куда? Не узнал?

Васька сердито вернулся. Товарищи смеялись, нетерпеливо переминаясь.

— Ай да вышибала! Дома своего не знает! Господин городовой, как пройти, ха-ха.

— Темнота кромешная, — буркнул недовольно Васька, и заперто чего-то — дёрнул он за ручку.

— Спят красавицы.

— А вот мы их побудим — и компания начала трезвонить, колотить кулаками, стучать ногами.

— Васька, ты? — послышался торопливый голос Авдотьи: сюда, сюда, двором.

— Это что за новости?! Полиция всех сортов пожаловала, и наружная, и сыскная, а её с заднего хода!

— Открыть парадный и украсить флагами, — начал ломаться Шаманин, но дождь так приударил, что остальная компания, не слушая его, двинулась в подворотню.

Пришлось с трудом протаскивать флаги, возиться с портретом, топтаться по лужам на дворе, вместо того чтобы попасть в ярко освещённый зал с полуголыми девушками, выпить водочки, — нет, это было невесело. Но Васька точно обрадовался; будто решение нашёл, когда, натолкнувшись в темноте на мокрую, дрожавшую хозяйку, он схватил её, начал трясти, а она отбивалась и кричала жалким бабьим голосом.

— Ты что? Я пришёл, мои гости пришли, а у тебя…

— Забастовка у нас, — наконец удалось выкрикнуть Авдотье.

— Забастовка?

— Забастовка, батюшки. Уже я ждала, ждала несчастья, думала, погром, а оно вот что — девушки забастовали.

— Да какая у тебя может забастовка быть? Не фабрика.

— Такая, батюшка. Заперлись, гостей не пускают, а меня с Титовной целый день работать забастовали, мыть их, окаянных…

— Чистенькие, значит, хе-хе, — усмехнулся Шаманин.

— А теперь чаи распивают, прохлаждаются.

— И мы с ними! Согреемся!

— Валяй, ребята, что тут на дожде мокнуть.

— Мы им забастовку покажем, а ты лампы зажги, водки дай. Хозяйка называется, с девками справиться не может.

Мужчины, весело топоча сапогами, двинулись в дом.

— Я думала, Амалия, а это, верно, гости ломились, — сказала Эмилька, сидевшая за самоваром: побезобразничали и ушли.

— Не солоно хлебавши, — подхватила Лександра.

Стук, топот, и компания с Васькой во главе ввалилась в столовую.

— Привет прекрасным, — пропел Шаманин, — с лёгким паром! Для нас помыться изволили?

Девушки вскочили. Эмилька, красная, начала топать ногами: — Вон, вон! Чего пришли? Мы свободные.

— Девушки, голубушки, — с вывертом подхватил Васька, — знал я, что вы свободны и скучаете. Вот и привёл вам кавалеров, прошу любить да жаловать. А они за себя постоят, ничего, что неказисты.

— Хо-хо, ловко вывернул.

Полицейские, мокрые, грязные, так и сияли перед растерявшимися девушками.

— Пошли вон, забастовка у нас! Это Авдотья подстроила, — бесновалась Эмилька.

Шаманин низко раскланялся и сказал с ужимкой, потирая руки:

— А с какой стороны вы забастовать изволили?

— Хо-хо-хо!

— Вот вернётся Амалия с рабочими, они вам покажут, какая у нас забастовка.

— С рабочими? Зачем вам рабочие, когда образованные люди вам компанию держать хотят.

— А чтобы в шею вас прогнать.

— В шею? Нас-то? Не прогнать. Мы их гоняли, случалось, а чтобы рабочие полицию — не видел-с.

— А местечка позвольте попросить?

— Что с ними миндальничать, — нетерпеливо сказал Васька: раз-два-три!

— Помогите!

Девушки кричали, вырывались, боролись, били куда попало, защищались зубами, кулаками, ногтями, как девственницы, которым грозит поругание, унизительное, невыносимое…

Со стуком падали стулья, звеня, разбивались стаканы, хрустевшие под ногами, раздавались удары, удивленные ругательства сменялись воплями боли и отчаяния.

— Насилуют! Помогите! Товарищи!

* * *

Вопли стихали.

Авдотья сидела на обычном месте за стойкой и спокойно любовалась, как в зеркале светло и весело отражались белые шары накалившихся ламп и бутылки с разноцветными жидкостями. Одолеют! Амалию бы сюда, задать ей.

Она прислушалась: тихо. Не слыхать больше, не дерутся. Пойти посмотреть.

Авдотья всплеснула руками:

— Батюшки! посуду перекололи, самовар помяли, стулья переломали…

— Водки! — прервал ее причитания Шаманин, поднимаясь с пола.

— Господи! Эмилька — капот разорван — и кровь, запачкает.

— Стаканом порезалась. До свадьбы заживет, — насмешливо сказал Шаманин и, повернув Авдотью к двери, скомандовал: водки!

Пока Афросинья хлопотала в столовой, подбирала осколки, вытирала лужи воды, грязные следы, поднимала стулья, хозяйка, поджав губы, наливала водку.

— Большие рюмки спасителям! — распорядился Васька.

Он, как и все мужчины, устал, промок, проголодался и был не в духе.

— Повторить!

— Четвёртая уже! А кто платить будет? — Авдотья, взглядывая на растерзанные капоты девушек, мысленно подсчитывала убытки, причинённые спасителями, и с каждой рюмкой раздражалась против них больше и больше.

— Не умеют по-человечески, силком, нахрапом, разве так с платьем можно обращаться? А всё из-за Амалии! Где её носит!

По привычке Авдотья подсчитывала съеденное и выпитое и с огорчением думала:

— Если бы платные гости — сколько бы заработала. И опять никто не идёт. А, вот, легки на помине.

В молчаливую залу, улыбаясь, вошли два расфранчённых приказчика, оставляя мокрые следы.

— Коньяку! — залихватски крикнул один. Сев за один из столиков, они с удовольствием огляделись, потом переглянулись испуганные.

— Девицы сегодня что-то не авантажны?

— Бледны. Я румяных люблю, нарядных.

— Васька! Убрать бы купчиков, — шепнул Шаманин.

— Можно! — Га-аспада почтенные! попили, поели, пора и честь знать.

— Ничего мы не пили, — возразил говорливый приказчик, но другой, чуя скандал, уже тянул собутыльника за рукав.

Васька вызывающе стоял перед столиком, и они поторопились выйти. Проходя мимо огорченной хозяйки, с рюмками коньяку, бойкий набрался храбрости и прикрыл свое отступление:

— Все девицы разобраны, не с кем и посидеть.

— Авдотья свободна, — насмешливо предложил Васька.

Хозяйка молчала: она сразу почувствовала, что он вернулся домой другим, но захлопнулась дверь за приказчиками, победоносно крикнувшими с порога: «К Мясничихе валяй!», вступаться было бесполезно, не вернёшь, тут-то хозяйское сердце не выдержало:

— Сам кучу оборванцев привёл, которые в убыток только, а хороших людей гонит вон!

— Какова?

— Мы её забастовщиц заставляем работать, а она оскорбляет чинов полиции при исполнении служебных обязанностей, — шутливо возмутился Шаманин.

— Вон её! Ты моих гостей честить! Пшла, покуда цела, я нонче хозяин! — распалялся Васька и, схватив Авдотью за жирные плечи, выволок её из-за стойки. Хлоп-с! — и она грузно шлепнулась в коридоре.

Её плач, смешной и жалкий, доносился, как прерывистый аккомпанемент к весёлым выкрикам Васьки и злорадному хохоту девушек. Они сидели на коленях у полицейских, почти трезвые, грустные и злые: кончилась мечта, освободились! Опять за старое! Рабочих нет как нет, а полицейские тут, эти не пропадут, как Амалия, и хозяйка на троне… Её падение вызвало взрыв мстительной радости:

— Так её, Васька! Хорошенько.

— Забастовщицы! Рушить стойку! Бе-егом, ма-арш!

Грусти как не бывало. Девушки толпой, с жадностью бросились к стойке. А наконец они могли брать, что хотели; не надо выпрашивать, ждать пьяной щедрости. Толкая друг друга, отнимая и ломая красивые коробки, они пригоршнями засовывали в рот рассыпавшиеся конфеты, наскоро откупоривали дорогие закуски, тащили самые лучшие вина… Второпях пили из горлышка, ели руками… Хлопанье пробок, чавканье челюстей, животный довольный смех, задирающие кокетливые взвизгивания наполнили залу… Время от времени из нетерпеливых дрожащих рук выскользали бутылки и брякались об пол, разливалась цветная пахучая жидкость…

— Авдотья-то! Руками, руками машет, и хлоп! Уморила! — Вот она, свобода-то!

Но мужчины не давали девушкам насладиться, портили им праздник, то и дело поминали Амалию: всё ещё рабочих ищет, фабрики найти не может, хе-хе. Приведёт дивизию цельную, по батальону на каждую… И глупость какая! Люди кончили, а они бастовать.

Девушки, подвыпившие, обижались, вспыхивали ссоры.

— И приведёт!

— Побрезгуют! Срамно! С девками заодно не пойдут.

— Девки поднимут гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело, — вдруг запел Шаманин с уверенностью признанного шутника и так щипнул Эмильку, что она вскрикнула.

— Ао-хо-хо!

— Д-да, не захотят срамиться, гордо себя держат, а вы что? — вши.

Про вас у них даже в песнях поётся —

Всем паразитам

Трудящихся масс.

— Ха-ха! Паразиты и есть! Блохи постельные.

Полупьяная ругня еще сильней возбуждала в мужчинах грубую радость попирать их: сопротивление оказали, бунтовали, а теперь — вот на, и ещё раз, ну-ка, опять ложись, забастовщица… Ожидание Амалии, сомнение — о, самое легкое, придут ли рабочие, — придавали этой обычной дани в пользу полиции, рядовому набегу на весёлый дом прелесть запрещённого и опасного плода.

Возвращаясь в залу, девушки невольно, неровными шагами, шли к стойке. С переполненным животом, с навязшими во рту сладостями, с тяжёлой головой, без охоты и удовольствия они машинально уничтожали остатки запасов, чтоб вогнать в расход спрятавшуюся хозяйку. Клубы табачного дыма темнили воздух, делали лица и фигуры неясными, колеблющимися, от полу поднимался, увеличивая опьянение, сильный запах спирта и прелых сапог.

Нелепый смех сменялся беспричинным плачем, падали бесстыдные слова, и бессмысленные споры с пьяным упорством кружились вокруг Амалии и рабочих.

Только ходатай, незаметно проникший в дом, да Шаманин были почти трезвы; они играли с Эмилькой и хотели продлить удовольствие. Шаманин то сентиментально откусывал половинку шоколадинки, которую она удерживала губами, то нежно целовал её, щекоча острыми кончиками белокурых усов, то спрашивал, не хочет ли она в тюрьму. Твоё дело — отхожим местом служить, а ты бунтуешь, начальству отказывать смеешь. Свобода дана! Дана, да не про вашу сестру писана. Арестантов на волю выпускают по манифестам, бывает, а таковских, как ты, нет.

Эмилька хваталась за стакан с пивом, чтобы напиться скорей, совсем не понимать мучителя, не слышать издевательств над её робкими надеждами, но Шаманин не давал ей опьянеть:

— Э, да ты социалистка! Надо допрос учинить, дознание произвести. Имя, отчество, фамилия? Эмилия Петровна Риккерс. Звание? Занятие? Проституция? Хе-хе, говорите же. Василий Николаевич, не признаёт себя виновной, показаний не даёт, надо под стражу.

Эмилька путалась, смеются они или нет, а ходатай важно советовал:

— Произведите личный обыск, пощупайте, нет ли под юбкой прокламаций. Нечего кричать. Ботинки сними, так.

Время от времени они перекидывались словом насчёт завтрашних действий, и ходатай делал отметки на списке фамилий.

Васька в горячем тумане и видел, и не видел своих соратников. Он пил, но больше лил мимо, швырял стаканы об пол, бутылки об стойку, бил, ломал, разрушал рассыпавшийся дом. Ни мне, никому. Приходите громить, много ли найдёте. Он не знал, кто эти громилы, не то Шаманин с братией, не то рабочие с Амалией, но смеялся, что перехитрил их.

Внезапно мысли его переменились.

— Какой мерзавец! — задом на полу! — он тыкал в портрет ногой: на стойку! Выпить хочешь — и портрет перед тобой. Водка казённая и портрет. Э-э-эй!

Несмотря на густой гам, услышали. Понравилось. Девушки с гоготом водрузили портрет на священное место после многих неудачных попыток.

— Пе-ей, друзья.

— Пьём!

Но Ваське сегодня всё было мало; он кончал с сытой жизнью, бросался в неизвестное, и как жениху на купеческом мальчишнике, ему хотелось выкинуть штуку позабористей.

— Шкалики! Люминацию зажжём, как в царский день. Ходи веселей, забастовщицы! Свободу празднуем.

С гиком и свистом, шатаясь, шлёпая, щипля друг друга за выступавшие округлости, кавалеры и дамы расставили вокруг залы шкалики со свечами, которые чадили. Лександра растянулась на полу и ловила за ноги Ваську, плясавшего под разноголосицу органа и граммофона, которые шипели и сбивались, точно пьяные.

— Лександра, помоги! — и Васька старался на скаку, в такт, так подбросить шкалик ногами, чтобы он погас в воздухе.

Но Шаманин с ходатаем продолжали свое, не обращая внимания на Васькины подвиги, не принимая его в свою компанию. Ему стало грустно, всем жертвует, а на него плюют. Нет благодарности.

Он подсел.

— От губернатора прямо на Рождественку к еврейским магазинам.

— Рейнбот-то русский.

— Потом разберут, зачем фамилия жидовская.

— Бей в мою голову, — крикнул Васька, — а они ноль внимания! Раскровянить им морды?

— В доме Гольдштейна газетчик живёт, надо отучить на митингах ораторствовать.

— Мёртвые молчат.

Васька вскочил. Его озарило… Деньги! Авдотьины!!.. Хе! прозевал ходатай! подбирался и прозевал!

— Придут, придут, придут! — с воплем кричала Эмилька.

— Придут? Пускай — бормотал Васька, нетвёрдыми шагами поднимаясь по лестнице… Плевать!..

Вячеслав Менжинский[847]

Ю.Д. Бойков

Агент «Иванов» из города металлургов

Я перечитываю старые газеты… 1994, 1995, 1999 гг. На пожелтевших страницах жизнь тех ошеломляющих лет, когда мир перевернулся не только для рядового гражданина, но и для тех недоумков, которые хотели его перевернуть. Я читаю заметки и статьи в липецких газетах о криминальных выходках обезумевшего от беспредела народа и вижу, как по-кавалерийски легко к этим драматическим событиям относятся сами журналисты: «гражданин N хранил в доме автомат Калашникова и тысячу патронов к нему. Зачем? Может, когда сгодится»; «граждане N и N умыкнули со склада Авиацентра реактивные снаряды и с любопытством стареющих недорослей изучали их устройство у себя в уютных квартирках…».

Общество ещё не испугалось. Ещё не было Беслана и Дубровки, взрывов на транспорте и в жилых домах. Обыватель не попробовал на собственной шкуре, на психике разрушительную силу оружия. Романтика вороненого ствола, хлынувшая в нашу страну с западными боевиками первых видеосалонов, не воспринималась как опасная, трагическая пошлость. Забыли, что ружьё обязательно однажды выстрелит. Не задумались, почему оружие всегда находится под контролем государства. Его осуществляли не только сотрудники МВД, но и органы госбезопасности.

Агентурная информация о предложениях на липецком рынке боевого оружия, конечно, не прошла мимо нашего ещё молодого отдела по борьбе с терроризмом. Эпизодов было немало. О некоторых рассказал прежде, о других расскажу сейчас. Все они драматичны, и если у меня не получится нагнать на читателя страха и озабоченности своими сюжетами, то всё-таки прошу поверить мне на слово — каждая такая операция была уникальна по разработке и жизненно опасна по содержанию.

Пристрастились, например, прапорщики, рядовые и даже офицеры роты охраны Липецкого авиацентра воровать авиационный боезапас с ими же охраняемых складов. В данном случае уже не для познавательных целей, а под конкретный заказ представителей «горячих точек». Под пиво и модную тогда водку «Казаки России» хвастались горячим кавказским джигитам, что готовы хоть полк вооружить, только платите. Вот когда потребовался наш актив, созданный ещё в процессе игр с заграничными идеологическими центрами.

Среди узкого круга ставших уже профессионалами агентов была одна яркая и чистая фигура бескорыстного служителя идее безопасности России. Даже сегодня, по истечении многих лет, я не могу назвать имени этого благородного человека. Но для простоты восприятия и удобства повествования назовём его широко распространённой русской фамилией «Иванов». Прежде чем перейти к сюжету, надо всё-таки сказать несколько теплых слов о его человеческих качествах.

Как-то на площади Мира, там, где поворот на Грязи — кстати, по-прежнему скандальный перекрёсток, — отморозки обстреляли из травматика иномарку. Зачем? Так, для смеха. За рулём была женщина, она записала номер машины и обратилась в милицию.

А те в ответ: найдите свидетелей. Где ж их взять? Наши граждане не любят выступать в этом качестве. «Иванов» же, когда я ему рассказал об этой человеческой «комедии и драме», потребовал: «Дай мне её адрес. Я пойду свидетелем. Ненавижу отморозков и несправедливость». Такие люди в нашей стране по-прежнему есть. С нами сотрудничал не за карьеру — он сам мог кому угодно пособить, не за деньги — за справедливость. Да, он был, наверное, немножко авантюристом, любителем приключений, но эта его страсть реализовывалась, несомненно, в созидательном русле.

Это был мой агент. В соответствии со спецификой нашей работы его никто из офицеров знать не мог и не должен. Разрабатываем с ним план проверки информации по авиационному арсеналу и его личное алиби. Последнее — важнейшее условие работы агента.

Не стану утомлять читателя особенностями и технологией разработок. Отмечу только, что они требуют много времени, физических сил и крепкой психики при исключительно исправной работе интеллекта. Опишу всего лишь заключительный этап операции. Одной, не главной, из целого ряда проведённых при участии «Иванова».

Липецк. Управление ФСБ

8 марта 1994 г. я пришел на работу в 6 часов утра. И сразу же заглянул в технический отдел. Название подразделения хоть и звучит неромантично, но значение для всей нашей деятельности имеет важнейшее. Их дело — контроль телефонных разговоров, создание фотопортретов и киносюжетов о наших объектах наблюдения.

Напоминаю: 8 марта! День для нашего народа особенно лирический. И то, что многие сотрудницы по моей вине на местах уже много часов, может быть рассмотрено как преступление против устоявшихся праздничных традиций. Разумеется, я всех поздравил с праздником, изобразил восторг женской красотой, являя собой воплощённое поклонение перед ней и её носительницами. Но профессионалов на галантность не разведёшь: все догадывались, что у меня — виновника праздничного сбора — нервы на пределе: сегодня что-то должно решиться. Они не ошибались.

Три недели назад мы с «Ивановым» начали оперативную разработку оружейных бизнесменов, предложивших ни много ни мало противотанковые армейские мины — ПТМ.

Продавец ему попался очень осторожный и какой-то нервный. А может, неопытный. Но мины предлагал в любом количестве. И вот сегодня «Иванов» должен договориться о времени и месте обмена товара на дензнаки.

Написал эту фразу и увидел, как коротка и проста она на бумаге и как сложна в конкретном исполнении. Агент должен при таких переговорах держать в памяти десятки наших вводных: где провести встречу, как повлиять на криминальных барыг, чтобы место операции совпало с нашими планами. Но и это не главное. Соль и перец в том, чтобы сообщить кому надо — в данном случае мне — о результатах переговоров.

Рация в сигаретной пачке «Мальборо» — это творческая находка режиссёра Гайдая. В описываемое время не то что заурядной мобилы не было, но и телефоны-автоматы, которых уже не помнит молодое поколение, исправным был лишь один из десяти.

Как же надо было изловчиться агенту, чтобы под неусыпной опекой преступников, которые, кстати, тоже на пределе нервного срыва, отыскать этот десятый исправный телефон-автомат и позвонить в «контору». Такого звонка я и ждал. Он открывал тактический простор для завершения операции, попросту говоря, заломить врагам-барыгам руки вместе с их смертоносным товаром, а говоря языком протокола — взять с поличным. Такой была обстановка в это праздничное утро, но из техотдела мне каждые 15 минут беззаботно сообщали: «Ничего особенного, Юрий Дмитриевич, пока не фиксируем».

Постепенно я становлюсь врагом № 1 для всего управления. Потому что сегодня не какой-то там рядовой день, а 8 марта. Ладно, сидят на взводе ребята, которые должны участвовать в задержании, хотя у них и без меня своих дел полно: их дома ждут жены, дочери с поздравлениями. Бог с ним, с наружным наблюдением, ребята дежурят, ждут сигнала, им не привыкать. Но ведь еще дополнительную бригаду технических работниц выдернули по такому случаю. И никто, кроме начальства, не знает, во имя чего такой ажиотаж. Нет, народ, конечно, догадывается, что у кого-то в «конторе» дело подходит к заключительной стадии, но ведь день сегодня праздничный…

Тут следует ещё раз подчеркнуть специфику работы органов госбезопасности, кстати, так должны бы работать и все силовики.

Главный принцип — строжайшая конспирация любой операции от начала и до конца. И если я, например, ее возглавляю, то все делаю только сам — с наружкой работаю, с агентом, лично начальству планы пишу и лично отношу. Никто из коллег ничего знать не должен и интересоваться не имеет права. Слишком любопытный — или крот, или дурак. Все проходит под грифом «Совершенно секретно».

Таковы канонические правила этих опасных, но необходимых игр. Допустил утечку, провалил план по собственной халатности — расстанься с погонами и займи место на нарах, рядом с теми, кого только что считал врагами. Тяжелейшее и одновременно азартнейшее время! А уж когда операция близится к финалу… Я в такие периоды по три пачки сигарет выкуривал за день, в случае любой заминки в тысячный раз прокручивая в голове все обстоятельства дела и прикидывая, где могла случиться осечка.

Вот и сейчас говорю себе: спокойно, давай-ка еще раз проанализируем все по порядку. С «Ивановым», поскольку у него в криминальных кругах большой авторитет, связались какие-то люди и намекнули, что могут за хорошую цену продать противотанковые мины.

«Иванов» считается отъявленным бандитом, связанным и с Москвой, и с Чечней, на него постоянно выходят все, кому нужно продать оружие. Тут не подкопаешься. Бывали даже случаи — мы брали купленные им пистолеты, переписывали их номера, отстреливали, чтобы знать баллистические параметры, а потом возвращали обратно. И ни разу его не засветили. А оружейный бизнес очень жесток, убивают при малейшем подозрении. Идем дальше — по ходу дела «Иванов» выяснил, что мины ПТМ применяются для минирования территорий с вертолетов. Внешне эти мины похожи на стандартную книгу в пластиковом переплете.

Их немало, без подозрений со стороны силовиков можно переносить в обыкновенной хозяйственной сумке через КПП. Предназначены они для подрыва танков и тяжелой техники — это из воинского наставления к данному боеприпасу. А в творческой фантазии предприимчивого бандита прежде всего появляется подленькая идея перепродажи на Северный Кавказ. Про «Груз-200», который придёт с Кавказа в чью-то липецкую семью, жадность мешала думать. Об этом приходится думать тем, кто ради мира рискует здоровьем и самой жизнью.

На встречах с оружейными поставщиками «Иванов», будучи неплохим психологом, сразу понял, что перед ним мелкая трусливая шпана — продукт смутного времени, — капризом случайности получившая доступ к оружию.

Давил на них авторитетом опытного торговца, отягощённого большими связями в преступной среде. Заявил нервно сглатывающим продавцам, что будет иметь дело только с достаточно большой партией мин. Они проглотили, наконец, свой ужас и, как вступив в холодную воду, выпалили: «50 штук для первого раза!» «Иванов», умница, бровью не повел, заявив, что согласен, но только для первого раза. И это было главной целью всей операции: выявить канал поступления мин. Ведь в том бардаке, который творился на военных складах того безденежного времени, получить доступ к боеприпасам могли случайные люди с валютой в кармане. Или еще хуже — получившие оружие на реализацию у более хитрых криминальных дельцов. Тогда вся операция — коту сами знаете куда, настоящие преступники залягут — не найдёшь.

В ресторане гостиницы «Советская», что на улице Советской, «Иванов» предложил обсудить условия. Продавцы на встречу согласились, хотя место им показалось слишком центровым. На это опасение Иванов добродушно заметил, что в марте ещё смеркается рано, никто вас не узнает и не увидит.

Надо несколько слов сказать о самом ресторанном бизнесе той, слава богу, ушедшей эпохи и завсегдатаях ресторанов. Народ собирался экзотичный, не обременённый образованием и прочей интеллигентской глупостью. Поэтому в той среде очень быстро выбивались в лидеры или полные отморозки, или люди, имевшие хоть какую-то грамотность. Почти ежевечерне они предъявляли, например, претензии метрдотелю за то, что им подают слишком много вилок и ножей, а они не знают, для чего, и думают, что так над ними хотят посмеяться, унизить.

Но здесь-то и кипели страсти, перед которыми, может быть, померкли американские боевики об итальянской мафии. Здесь формировались преступные бригады, здесь проводились конкурсы в бандитскую пехоту, и здесь же гибли преступные сообщества. Здесь не заключались сделки, здесь выяснялись отношения, которые заканчивались «стрелками», после которых порой оставалась только чудом несгоревшая стальная челюсть в расплавленной машине. И тем не менее гостиница «Советская» и её ресторан имели репутацию респектабельных заведений. Ступенькой ниже, с точки зрения бандитов, были гостиницы «Липецк», «Восход» на площади Героев или «Минутка».

Условия «Иванов», взявший инициативу в свои руки, выставил твёрдо: встречаемся в центре города, так мне удобно. Я показываю в ресторане на Советской, подчёркиваю, только показываю деньги вашему человеку, и он будет находиться при мне постоянно, пока вы в выбранном вами месте не передадите товар моему человеку. Тот, получив товар, звонит мне, я отдаю деньги вашему, неотлучно находящемуся при мне человеку.

— Моё неукоснительное требование, — строгим голосом убеждал наш агент продавцов, — состоит в том, что ваш человек все время находится при мне: тогда, если вы со мной «водите обезьяну», не сможете стукнуть ментам.

Партнёры согласились, что это резонно, и немного успокоились, так как уже с животным страхом и тоской думали об окончании сделки.

Почему были нами выставлены именно такие условия? Во-первых, они позволяли «Иванову», ни от кого не скрываясь, в присутствии преступников — так как договорились сообщить место передачи оружия — позвонить нам в «контору», во-вторых, центр города позволял надежно блокировать преступников, а уж коль они оказались под нашим колпаком, то задержание их обеспечено. Но это, как я уже писал выше, была программа-минимум. Максимум — канал поставок.

Гостиница «Советская» г. Липецк

В 8 утра наружка сообщила, что «Иванов» вошел в гостиницу «Советская». И с тех пор тишина. Снова звоню в техотдел и слышу убивающий меня своей беспечностью голосок: «По-прежнему ничего особенного, Юрий Дмитриевич». Прошу принести сводку. Читаю и среди малозначимой чепухи вдруг вижу текст сообщения на прослушиваемый нами номер: «Все нормально». И тут же с этого номера звонок: «Все нормально. Встречаемся в 8:30 у “Каскада” на Неделина».

Часы показывают ровно 8. А еще нужно район блокировать, людей расставить — вдруг там все вооружены до зубов, вдруг сопротивление будут оказывать…

Лепет сотрудников о том, что они не придали этой фразе особого значения, остался далеко позади, в кабинете. Летим на улицу Неделина. А ведь можно было операцию провести спокойно и обстоятельно, как она и разрабатывалась, если бы на прослушке работал умный и ответственный сотрудник.

Здоровенного мужика с двумя спортивными сумками мы настигли как раз на пешеходном переходе посредине улицы Неделина.

Всю ночь падал мокрый снег, а под утро ударил мороз. Поэтому, поскользнувшись, грохнуться не составляло никакого труда. Что я и сделал, бросаясь на «миноносца», падая, подсек его. Мужик оказался сообразительный, бросил сумки и припустил во дворы. Там его и взяли — спортсмена-разрядника, пятиборца, бывшего армейского офицера.

После чего задержать всю группу уже не составляло труда. В ходе следствия выяснилось, что торговали противотанковой смертью контрактники, охранявшие липецкий аэродром. Из специальных авиакассет они воровали мины, но никак не могли найти им применения. Дело в том, что срабатывают смертоносные приспособления только после того, как, сброшенные с вертолета, ударившись о землю, встанут на боевой взвод, а потом пластмассовую оболочку ПТМ должна еще раздавить танковая гусеница. Вот лишь тогда последует взрыв, способный серьёзно повредить самый современный танк.

Невежественные контрактники в такие тонкости посвящены не были. Поэтому, поэкспериментировав с минами в лесу — бросая их и поджигая, но не добившись пиротехнического эффекта, решили, что мины бракованные. После чего, расковыряв снаряды, стали использовать начинку в качестве дров для костра. Наконец в чью-то бредовую голову пришла идея их продать. Пустили по городу слушок, мол, есть партия суперэффективного товара для бандитских разборок. Представители криминального мира посоветовали контрактникам обратиться к «Иванову». «Иванов» не подвел.

Самое интересное было потом. Когда мины попали в руки экспертов, оказалось, что две из них стояли на боевом взводе. Грандиозный мог бы получиться фейерверк на улице Неделина в Международный женский день, налети на спортивные сумки какая-нибудь машина. А вероятность такого наезда была очень велика — женский день совпал с «днем жестянщика», и столкновений автомобилей тогда случилось множество.

Другой примечательный факт — летчики наотрез отказывались от своих мин, мол, кто их знает, этих контрактников, где они такие игрушки приобрели. Мол, у нас все в порядке и никаких пропаж не наблюдается. Только когда авиаторов припугнули, что в поисках истины придется прошерстить все склады, летуны признали свои ошибки. Третий факт как нельзя лучше сыграл на руку нам. Заключался он в том, что когда об инциденте с минами узнала пресса, взбудораженная общественность в первую очередь возмутилась тем, что хотя продавцов оружия поймали и обезвредили, а вот покупатель смертоносного товара наказания избежал и гуляет на свободе. И сколько еще бед сможет натворить…

Да, «Иванов» натворил еще немало бед. Но все они обрушились на головы бандитов. Благодаря ему, кроме упомянутых пятидесяти мин, в руки представителей различных преступных группировок Липецка не попали два ящика гранат Ф-1 и РГД-5, десяток автоматов АК-47 и снайперская винтовка, которую заказывал один из покойных криминальных авторитетов для ликвидации известного в Липецке коммерсанта.

Но это была ещё не самая жесткая операция агента «Иванова». После первой чеченской войны в 1996 г. в различные регионы страны хлынул поток оружия. Происхождение его легко объяснимо: разграблены военные склады, после боев осталось много бесхозной техники, в том числе и боевой. Честно следует признать, свою негативную роль сыграло преступно халатное отношение федералов к брошенным чеченскими сепаратистами арсеналам.

Поток оружия взорвал европейскую часть страны: резко увеличилось количество преступлений, банды вели между собой настоящие войны. Вспомним хотя бы Казань. На это время приходится также пик деления, зачастую незаконного, советского имущества. Чуть позже, после чубайсовских ваучеров, появляются его же залоговые аукционы.

Оружие чеченской войны, как видите, появляется очень кстати. Настолько кстати, что невольно одолевают сомнения: не спланирована ли эта акция по развалу всей России?

Естественно, процесс не минул Липецк. Оружия появилось столько, что им торговали как картошкой в урожайный год — на любом перекрёстке. Конечно, подобное сравнение нельзя воспринимать прямолинейно. Я его привожу для того, чтобы сегодняшний читатель задумался об уровне беспредела и цене человеческой жизни в описываемое время. Я ещё в первой книге рассказал, как воровской авторитет Гаркушин сдал нашим службам часть, только часть (!) оружейного общака, в котором среди пистолетов и пистолетов-автоматов было двадцать восемь гранатомётов «Муха» с зарядами. Отдал, как говорится, не последнее, а лишь столько, чтобы выторговать лояльное отношение к себе в СИЗО.

Словом, к лету 1995 г. в Липецке сложилась почти «прифронтовая обстановка». Я умышленно не перечисляю здесь неоднократные посягательства на жизнь милиционеров, представителей власти, а также громкие и кровавые разборки при дележе относительно богатого Липецка. Несложно представить, что, даже оставив за скобками Новолипецкий металлургический комбинат (НЛМК), в нашем городе были ещё Станкозавод, Тракторный, Центролит, завод пусковых двигателей, Трубный завод, Сокол…

Но что произошло, то случилось. Нам же, оставшимся верными присяге, надо было умело противостоять резне у сытного стола. В нашем активе было только то, что мы смогли сохранить, и прежде всего практически вся агентурная сеть, а также специфическая инфраструктура контрразведки. Это было то профессиональное информационное поле, которое создавало необходимые условия для работы и нашего отдела по борьбе с терроризмом.

Понятно, что небольшой отдел разгулявшихся бандитов в одночасье не остановит. Поэтому в первое время наши действия носили больше предупредительный, чем карающий характер: людям надо было показать, что власть в стране всё-таки есть. Начали зажимать рэкетиров. Вспоминается эпизод засады на вымогателей в квартире одной из сотрудниц УВД.

Они требовали деньги у её мужа-предпринимателя. Наглость преступного мира достигла своего апогея, если данью обложили даже семью следователя УВД! Не прячась, сказали: придём сегодня в восемь вечера к тебе домой, готовь бабло. Дело было на улице Зегеля, в том доме, где первый этаж занимает аптека. Квартиры стандартные, все маломерки. Засаду устроили в кладовке. В «хрущевской» кладовке уместились друг на друге три немелких мужика. Жители этого дома и подобных ему могут и сегодня оценить комфорт нашего сидения. От увечья спасла только жадность рэкетиров. Они пришли даже раньше назначенного времени.

Нам же надо было дождаться, пока они возьмут деньги в руки. Представьте сцену одновременно и комическую, и драматическую. В момент передачи денег открывается дверь кладовки и оттуда, как бременские музыканты, друг через друга прыгают в комнату опера. Не то что сопротивление, дар речи бандитами был утрачен напрочь. А ведь во главе вымогателей был известный в Липецке бандит Двуреченский…

Вскоре в зоне наших интересов оказался чеченец Х. Алхазов, мстительный и цинично расчётливый бандит. Он давно проживал в Липецке. Естественно, за эти годы у него сложился большой круг знакомств, приятельских отношений, причём, как это принято у кавказцев, прежде всего среди силовиков, торговых работников, руководителей крупных предприятий и банковских структур. В надёжных приятелях у него был и сам «Гаркуша». Однако близкий круг, и это тоже национальная традиция, состоял из кровных родственников.

Хамзат хорошо знал многих оперативных работников в лицо. В том числе и офицеров нашей «конторы». Словом, подступиться к нему, тем более оперативно разрабатывать, было непросто. А надо. Хамзат на преступных тусовках (не путать с «малиной») всё настойчивее предлагал «гарантированную выгоду» — торговлю оружием. Уперев немигающий взгляд в собеседника, обещал любые поставки любого оружия точно и в срок.

Заурядного агента, масштаб которого — кураторство бандитских группировок, он раскрыл бы после первой рюмки чая, а нукеры тут же отрезали бы бедолаге-неудачнику голову: русский — враг, наши горы воюют с русскими. Личностью, которая могла бы помериться харизмой и волей с ним, мог быть только «Иванов». Они, кстати, неплохо знали друг друга. Да и не могли не знать, так как «Иванов» имел серьёзный авторитет среди блатных, среди бандитов как человек, близкий им по духу. Держали его за главного оружейника Липецкого региона. Кому же, как не ему, хамзатовские «шестёрки» могли сделать столь опасное бизнес-предложение.

Однако были осторожны, оружие предлагали даже знакомому им «Иванову» по определенной схеме: долго проверяли, связники несколько раз менялись («…я от Башира… я от Усмана…), проверяли телефоны. Наконец, этот мандраж горцев прервал сам «Иванов» — человек решительный и смелый, — он послал их куда-то очень далеко и потребовал или встречи с главным, или впредь не портить ему своими звонками деловой жизни.

Было лето, и встречу назначили на берегу Воронежа, в любимом месте отдыха липчан — в районе Введенки. Тогда там ещё была только база отдыха, народ не разбогател до строительства коттеджного посёлка. И всё-таки было удивительно, что чеченцы, любители встречаться в кабаках, для таких переговоров вдруг изменили традиции.

Тёплых объятий не было. Чеченец в плотном окружении солидной охраны пытался показать свой норов, презрение к русскому — известные кавказские понты, если им удаётся почувствовать, что кто-то у них в зависимости. Но, как я уже писал выше, «Иванов» был психологом.

— Не раздувай щеки, джигит, — развязно сказал он, покачиваясь с пятки на носок.

При своём славянском росте под два метра невольно смотрел сверху вниз на крепкого, гордого, но низкорослого дитя гор:

— Только я могу покупать оружие в больших объёмах. Ты знаешь, это мой бизнес, и я знаю, кому его можно перепродать. Поэтому предлагаю беречь время и деньги друг друга. Или по рукам, или до свидания, нукеры твои пусть не звонят.

— Дорогу осилит тот, кто не спеша сделает первый шаг с хорошим попутчиком, — начал примирительно мудрствовать Алхазов. Он уже поверил, что в условиях Липецка только «Иванов» может быть достойным партнёром, а значит, придется до времени скрывать свое презрение к гяуру. — Сам понимаешь, не мешок кукурузы продаю.

— Хороший товар требует времени, ему надо отлежаться, созреть. Вот я и предлагаю, — берёт инициативу в свои руки Хамзат, — оружие я тебе буду продавать, заказывай какое и сколько, но условия расчёта и передачи буду определять сам. А для этого опять же требуется время: сделать заказ, привезти и другие разные манцы-шманцы. А о цене всегда договоримся: «калаш» — тысяча американских рублей, остальное — дешевле. «Маслята», — презрительно скривил рот, так называя патроны, — пойдут по доллару за штуку.

— Цена устраивает, торговаться не буду. Когда привезёшь первый заказ, а я его выкуплю, сам в цене подвинешься. Но условия расчёта — дело серьёзное, требует такого же вдумчивого подхода. Правильно сказал: не мешок кукурузы. Я тоже хочу внуков понянчить и пожить в теплом Липецке, а не на вологодской лесосеке. Поэтому и условия будем обсуждать вместе, без твоих нукеров, — нажимал «Иванов», выгадывая себе приоритеты, инициативу. — Секрет, который знают двое, перестает быть тайной. Вот почему я так осторожен в этом вопросе.

— Нет. Ты на своей земле, а я все равно в гостях. Поэтому условия расчёта — моя забота. К ментам не побегу, самому станет дороже. Если ты не согласен, расстаёмся прямо здесь и забываем об этой встрече.

На этот раз Хамзат был твёрд, и сделка могла сорваться, надо было соглашаться. Потерять этот канал поставки оружия в область нельзя было ни при каких обстоятельствах.

«Иванов» лишь сердито буркнул:

— Смотри, за охрану ты отвечаешь.

— Барт хила, договорились. Мы тебе скоро позвоним, готовь американские рубли и будь дика, как говорят у нас в горах, — значит хороший.

Не подавая руки на прощанье, расселись в дорогущем «мерседесе», наверное, в то время единственном в Липецке, и поплыли по ухабам прибрежной дороги.

…Заметил одну психологическую особенность: оперативную информацию можно ждать с нетерпением, можно расчётливо, можно спокойно, но она всегда придёт неожиданно. Чеченцев же, арсенальщиков ждать не пришлось — позвонили буквально на следующий день. И предложили вновь встретиться. Теперь на противоположном конце города — за поселком Сырский Рудник, у магазина в селе Хрущёвка. Там было место отдыха дальнобойщиков. Видимо, товар был уже в Липецке и его надо было быстрее продать: горы требовали денег. Денег для войны против федералов, то есть против нас…

«Иванов» издали заметил стоявшую в стороне от дальнобойщиков скромную «тридцать первую» «Волгу» с тонированными стеклами. Как мы и договаривались заранее, «Иванов» заказал для начала пять АКМ, боезапас — всего на 7 тысяч долларов.

…Представьте себе прекрасный солнечный день, где-то на излёте июня. В городе уже запушили тополя, на песчаных берегах Воронежа земляки и землячки безжалостно сжигали забелевшее зимой тело: природа неудержимо плодилась и торжествовала. Тогда и позвонил Хамзат. Пригласил «Иванова» почти сердечно и по-дружески поехать отдохнуть, поесть мяса, попить хорошего вина. Но и напомнил, чтобы не забыл цацки, которые показывал ему на неделе. Хотя понятие «цацки» не было заранее оговорено, но «Иванов», конечно, понял, что разговор идет о 7 тысячах долларов, которые он, а вернее, мы сняли для него в банке. Об этих деньгах наш агент не однажды иносказательно говорил Алхазову, стремясь активизировать процесс. Надо сказать, что «Иванов», в принципе, не признавал ни в каких делах медлительности, любил пружину, динамику. Из этого разговора нам стало понятно, что именно сегодня надо ждать развязку.

Встретились у гостиницы «Липецк». Алхазов сразу взял инициативу в свои руки и потребовал, чтобы «Иванов» оставил свою машину на стоянке гостиницы и, захватив деньги, пересел в их БМВ. Иванов тут же умело сыграл осторожность и озабоченность опытного бизнесмена.

— С какого перепугу я сяду один с крупной суммой денег в твою машину, с твоими людьми. Для начала хотя бы покажи товар.

— Товар есть, товар хороший, — заверял Хамзат, — совсем новый и уже без номеров.

Засмеялся и, смеясь, добавил:

— Что вы, русские, такие нетерпеливые, серьёзное дело надо с важностью, неспешно завершить. Поедем, отдохнём, шашлык из молодого, но уже жирного барашка поедим. Две машины зачем гонять? Бензин надо экономить.

Надо было соглашаться и ехать. В данной ситуации, как говорится, без вариантов, потому что поведение должно точно соответствовать образу действий настоящего и заинтересованного покупателя.

Наружка, конечно, всё время вела «Иванова» и Алхазова. Когда все фигуранты операции расселись в одной машине, кажется, задача ребят из «семёрки» облегчилась — один объект вести, не два. Однако…

БМВ мягко и не спеша миновал Липецк и выехал на трассу в сторону Воронежа. На ней-то опера и убедились, что германский автопром действительно лучше даже наших спецавто. И хотя ещё не было современной трассы «Дон», черная точка чеченского автомобиля вскоре скрылась за первым перевалом. Наша с виду скромная серенькая «Волга», наверное, смогла бы догнать «бумер», но такой маневр мог вызвать естественное подозрение: откуда и что за чудесная ретивость.

В нашу пользу сработала национальная болезнь — плохие дороги. Трасса до Воронежа и дальше — до Ростова-на-Дону — всегда была узкой, разбитой и постоянно ремонтирующейся. Словом, преимущества в мощности и скорости немецкого автомобиля в данной ситуации не играли никакой роли. Более того, колонны большегрузов-дальнобойщиков создавали почти идеальные условия для скрытного преследования бандгруппы.

В Воронеже, как и обещал Хамзат, заехали в небольшой ресторанчик, проще назвать, придорожное кафе на песчаном пляже лимана, который находится справа от московской трассы.

Место незавидное, даже убогое, но с прекрасным обзором и многочисленными путями отхода среди низкорослых деревьев и кустарников. Мы следили за ними, а они проверяли наш профессионализм: засветимся или нет.

Но у нас, конечно, было преимущество, так как мы знали предмет своих интересов, а для них враг был в каждом автомобиле и даже прохожем.

Надо заметить, что шашлык под вино потребляли только Алхазов с «Ивановым» да угощавший хозяин кафешки. Нукеры куда-то сразу пропали. Они, оказывается, проверяли в эти часы обильного застолья возможную слежку и всех подозрительных. Конечно, они были слабаками против наших ребят из наружки, но зато себя засветили.

Не почувствовав за собой слежки или иного предательства, но будучи постоянно настороже, Хамзат предложил покататься по Воронежу, объясняя это тем, что надо проведать братишку, сестрёнку. «Иванов» на эту наивную уловку только ухмыльнулся: давай, проведывай-проверяй. И здесь чеченцы тоже показали, как и в Липецке, незаурядные знания Воронежа и умение водить машину в городе, где параграфы «Правил дорожного движения», мягко говоря, не господствуют.

Постепенно оружейники стали успокаиваться и предлагали уже возвращаться в Липецк. Однако Хамзат этих нетерпеливых быстро привёл к порядку: «Поедем в Задонск. К святым источникам. Уважим религиозные чувства нашего нового партнёра. Заодно покажем терпимость ислама к другим религиям».

«Бумер», минуя поворот на Липецк, полетел по московской трассе в сторону Задонска…

Я не случайно так подробно описываю это воскресное катание «Иванова». Хочу, чтобы читатель представил себе, с одной стороны, сколько профессионалов задействовано скрытно в этой секретной операции: техотдел, наружка, группа захвата, готовая смело действовать в любой ситуации. С другой — очень осторожный и хитрый противник, способный в случае провала на любые действия, в том числе и на многолетнее преследование своих победителей.

Не напрасно писал выше, что в узком кругу у Хамзата — только родственники. Люди, за которых он отвечает своей честью и кровью, как и они за него той же мерой. Поэтому и придумал хитроумный финал операции, который, по его мнению, при любом исходе обеспечивал оружейникам алиби. Изюминка сложных многоходовок Алхазова заключалась в том, чтобы продать товар через чужие руки: кого-то подставить, лишь бы не себя. И в этом пункте наши цели были кардинально взаимоисключающими.

Нам нужны были задокументированные факты продажи конкретного оружия, конкретными людьми, в конкретном месте.

Реализуя свой план, Хамзат оставил одного из своих подельников в Липецке. Оставшийся в городе связник после получения соответствующего сигнала от командира должен был вызвать такси, загрузить в его багажник спортивную сумку с оружием и приехать в условленное место.

Здесь следует отметить, Алхазов так тщательно конспирировался, что даже связник до времени «Ч» не знал место, куда надо было привезти товар и что дальше с ним делать. Забегая вперёд, скажу, дальше надо было щедро заплатить таксисту и попросить его немного подождать, «пока ребята из сауны не заберут свои вещи». Поэтому расчётливый Хамзат выбрал местом передачи товара двор за городской баней на улице Неделина.

С точки зрения обывателя, даже поэта, план был безупречен: деньги покупатель оставляет в «бумере», а с оружием пусть разбирается сам или с ничего не ведающим таксистом. Как понравится. Бандгруппа будет уже далеко, но может остаться и на месте — ни в одном суде никто не сможет доказать их причастность к торговле оружием.

Один мудрый человек, преподаватель Высшей школы КГБ, не уставал наставлять курсантов: даже малое дело не терпит дилетантства. Хамзат не учился в Высшей школе КГБ и не знал, что у спецслужб есть и спецсредства.

Связник с начала операции был под наблюдением и наружки, и техотдела, и, естественно, все переговоры прослушивались.

К 16.00 операция вступала в заключительную фазу: Алхазов дал команду привезти сумку «с бельём» во двор бани на улице Неделина, а самому связнику ждать кварталом выше, пока он не проедет мимо и не убедится, что с порученцем всё в порядке. Район бани заранее был оцеплен, во дворе стоял микроавтобус с ОМОНом и нашим спецназом.

Во двор вкатывается такси, из него неспешно выходит кавказец, подаёт таксисту худенькую пачку тысяч (в то время все расчёты шли на миллионы — мелкая жадность украсть у хозяина и здесь сработала), тот кивает, что согласен. Связник почти бегом — нервы не выдержали — скрывается за углом бани. И здесь — мой выход. Подхожу с приветливой улыбкой к машине с шашечками — таксист ведь ждёт человека «за бельём», увидел меня, небрежно кивнул на багажник: мол, забирай. Дальше — немая сцена: удивлённые глаза и мелодичный щелчок наручников на правом запястье, другое кольцо которых уже крепко пристёгнуто к баранке.

Бани на ул. Неделина

— Тихо, парень, не шуми. ФСБ. Не пытайся дёргаться, тем более создавать не нужный никому ажиотаж. Знаем, ты ни при чём, но выходить тебе из машины временно нельзя. Я же прилягу на заднем сиденье и буду тебя прикрывать. Сиди спокойно.

На эту меру пришлось пойти по той причине, что человек, далёкий от подобных игр, мог попросту запаниковать и убежать из авто, провалить операцию.

А в это время «бумер» уже миновал рыночную площадь и медленно, даже как-то неуверенно-лениво, катился вниз по Неделина, пока его пассажиры не увидели своего связника. Теперь уже по-оккупантски смело, пересекая сплошную, зарулили во двор бани, припарковав иномарку так, чтобы хорошо был виден багажник такси и оставался свободным выезд на улицу.

— Всё, дорогой купец, приехали. Вон в том такси открыт багажник, в нем спортивная сумка, в ней твой товар. Давай деньги и будь здоров.

— Нет, так не пойдёт, — возмутился «Иванов». — То ты меня от мамалыги предостерегал, а теперь хочешь кота в мешке продать. Товар, тем более такой деликатный, надо посмотреть.

— Иди сам смотри. Я же говорю, багажник открыт. Но деньги оставь здесь.

— Чтобы ты с ними уехал, а я с пустой сумкой остался.

— Какой ты недоверчивый. Ладно, иди со своими, вернее, уже нашими «вашингтончиками».

«Иванов» понимал правильно свою главную задачу — заставить бандитов взять в руки оружие. Но не спешил, подошел к машине, через стекло глянул на водителя, прикрывшего окольцованную руку журналом, увидел меня, сгруппировавшегося на заднем сиденье, и уже увереннее открыл багажник, а потом и сумку. Слышу, бряцает оружием, передёргивает затвор и небрежно бросает автомат в сумку со словами: «Врать-то зачем, что товар хороший. Его ремонтировать надо. Под разборки меня подводишь?»

— Как так, не может быть, привезли проверенные люди. Да я их, шакалов… — растерянно бормочет Хамзат. — Садись в машину. Мы сейчас сами все проверим. Но тебя, для верности, заблокируем в салоне.

Теперь я слышу уже шаги и недовольное сопенье самих джигитов. Наступила их очередь бряцать затворами, дёргать спусковые крючки, вставлять и вынимать рожки. Пробуют и кричат «Иванову»: — Иди, посмотри, не умеешь с оружием обращаться. Надо тебя к нам, в горы на выучку.

Решил: «наследили» достаточно для наших криминалистов, надо брать. Сигналом для группы захвата была открывающаяся дверка такси — рацией не воспользуешься.

Нервы, конечно, напряжены. Состояние — парашютиста перед прыжком. Страха не бывает только у дураков. Даны всего лишь мгновения на оценку ситуации, секунды — на мобилизацию, пока чеченцы не отошли от багажника такси. Алхазов стоит у заднего левого крыла «Волги». Стоит для меня неудобно, но начинать надо только с него. Для Хамзата приготовлен момент внезапности и шока, для него же и мой риск. Потому что поверженный командир вносит замешательство в сознание подчинённых, а трусливых вообще делает покорными баранами. Но он же может смело и разрядить в нападающего свой люггер.

— Здорово, джигиты, в войнушку собрались поиграть? Меня возьмёте?

Прямо скажу, юмор здесь был неуместен.

Первым это понял Хамзат. Наплевав на горские героизм и высокомерие, крутнулся на одной ноге, совершив пируэт, достойный артиста балета, и отпрыгнул в сторону дорожной техники, неумело поставленной строителями во дворе бани. Отработанность движений и направление кульбитов энергичного горца показывали, что он заранее предусмотрел этот путь отхода. За тракторами-экскаваторами был хилый заборчик, густо заросший молодыми кленами и тополями, зацветающими лопухами и почти метровой крапивой. Дальше — пустырь, частный сектор и центр города. Раствориться в толпе, взять такси, прыгнуть в трамвай (его рельсы в то время проходили рядом) — дело одной минуты.

Для меня этот спарринг-партнёр был, конечно, мелковат, поэтому я его быстро упаковал модной мелкой щетиной в пыльный щебень двора, смешанный с песком. В это время бойцы нашей группы захвата без шума и крика — всё-таки центр города — уложили подельников. Но тут в дело вмешался уже совершенно бесполезный милицейский ОМОН из Советского РОВД. Его бойцы недавно вернулись из командировки в Чечню, настроены были излишне агрессивно: «Да мы их в пыль». В «пыль» как раз не надо было, хотя и требовалось жёсткое задержание. Однако когда они появились, для их подвигов ни предмета, ни места уже не было. Или почти не было. В машине оставался блокированный «Иванов». Ему-то и досталась вся омоновская ярость.

Потребовали немедленно выйти из иномарки. «Иванов» кричит:

— Я не могу, меня заблокировали.

Они отвечают:

— Мы тебе сейчас поможем, предательская морда, и заодно научим, как продаваться этим волкам.

Словом, уговоров не было, ребята привыкли действовать, в ход пошли приклады автоматов, разгромившие лобовое и боковые стекла машины. Мгновенье, и уже тянут по осколкам битого стекла по-летнему одетого, лицом вниз, нашего агента. Острые как бритва грани враз режут кожу в лохмотья. Картина жуткая: истекающего кровью человека к земле прижимают бойцовские берцы. По двору кружит пачка стодолларовых купюр, чеченцы в ужасе смотрят на происходящее и ждут для себя ещё большей экзекуции. Такой страшной ценой, не умышленно, в силу сложившихся обстоятельств, было создано неоспоримое алиби «Иванова» перед преступниками.

Задержанных доставили в Советский РОВД. Все четверо сидели в разных кабинетах. И тут неожиданно входит начальник нашего управления В.Б. Варакин. Подает мне знак, чтобы я вышел, и сам идет следом. Быстро отводит меня в сторону:

— Который твой человек?

— Тот, что в крови…

Варакин возвращается в кабинет, где сидел в одиночестве весь в крови «Иванов». Не знаю, о чем Владимир Борисович говорил с ним наедине, но покинул генерал место допроса с совсем другим выражением лица. Проходя мимо меня, приостановился, глянул как-то потрясенно и тихо сказал:

— Подготовь рапорт на моё имя с перечислением операций, в которых участвовал «Иванов».

Несколько месяцев спустя, когда раны у «Иванова» зажили, он вновь разговаривал с генерал-майором Варакиным. Мне довелось присутствовать при их встрече, состоявшейся на конспиративной квартире. Там начальник УФСБ наградил агента с оперативным псевдонимом «Иванов» боевой медалью «За отвагу». Ни раньше, ни позже о подобном награждении оперативных источников в нашем управлении мне слышать не приходилось.

Попутно замечу, что за успешно проведённую операцию по представлению руководства президент страны наградил и меня медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени с мечами. В наградном указе записано: «За мужество и самоотверженность, проявленные при исполнении служебного долга в условиях, сопряженных с риском для жизни, заслуги в обеспечении государственной безопасности».

Примерно так можно было бы сказать о развитии оружейного бизнеса в Липецке в середине 90-х, перефразировав известные телеграммы Остапа Бендера.

Лишний раз подчеркну: оружие — кровь организованного криминала, в том числе и «липецкой братвы». Поэтому милицейская по своей подведомственности тема незаконного оборота оружия стала одним из важных направлений работы липецких чекистов.

Ликвидированный чеченский канал, о котором я рассказал выше, не принёс долгожданной передышки в борьбе с торговлей оружием. Он принёс новую информацию о новых продавцах.

Во время следственных мероприятий задержанные, приученные на публике демонстрировать высокомерие, независимость и почти патологическую гордость, оставшись с законом один на один, демонстрировали мелкие душонки, бесхарактерные и трусливые. Топили друг друга, захлёбываясь и торопясь, сливали информацию, выторговывая себе хоть самые незначительные послабления в предстоящем наказании. Понимали, что в этой «конторе» их методы не действуют, здесь никого не купишь, не запугаешь мифической мстительностью и «липу» не продашь. Но сотрудничество со следствием, может быть, зачтётся при вынесении приговора.

Из материалов уголовного дела одну тему выделили сразу. Чеченцы рассказали о местных осетинах, предлагающих на продажу «лимонки» — гранаты РГД-5. Ещё два дня назад, когда Алхазов катал «Иванова» по Воронежу, у одного из «сестрёнок-братишек» Хамзат встречался с незнакомыми людьми. Что-то обсуждали вполголоса в стороне от «Иванова», но при этом заинтересованно поглядывали на него.

Оказывается, они просили Хамзата найти канал сбыта. Следует заметить, что подобные откровения хоть и считаются предосудительными в бандитской среде, но если между бандитами возникают трения, они не прочь расправиться с противниками руками милиции или ФСБ. А уж если правоохранители их припирают к стенке, все средства хороши, для того чтобы вывернуться из некомфортной ситуации. И, по бандитским понятиям, данная изворотливость в порядке вещей.

Чтобы выйти на осетинских торговцев гранатами, а потом вывести их на «Иванова», нам потребовалось провести многоходовую комбинацию. Длилась она не одну неделю. Чеченцы, уверенные, что слили нам очень ценную информацию, пытались на допросах предлагать нам даже свою «оперативную помощь»: «Мы тебе, начальник, сами привезём этих шакалов». При этом свято клялись и кровью, и хлебом — не дошло только до мамы, — что не сбегут, а осетинам отомстят за какие-то прошлые обиды. Конечно, им никто не верил, и охранялись они у нас вполне надёжно. Предложения были блефом и по другой причине: не было сомнений, что слух о задержании чеченцев уже облетел все криминальные структуры и в Липецке, и в Воронеже, да и в самой столице. Для криминального мира эти люди потеряны: задерживались ФСБ, значит, иметь дело с ними нельзя. Оставался только «Иванов», видевший в Воронеже осетин, но и он тоже был задержан, благодаря омоновцам, с большим шумом.

«Иванову» надо было создать легенду, что он смог «отмахаться» от чекистов, потому что у них на него ничего не было. Прямо скажем, идея дохлая. Но с чего-то надо было начинать — братва готовилась к войне. В Липецке всё чаще стали появляться москвичи: то «измайловские», то «солнцевские». Как только оружие в их руках наберёт критическую массу, оно выстрелит и взорвёт…

«Иванов» не менял своего имиджа и поведения: рестораны, казино, ироничный, насмешливый, жёсткий, характерный. На вопросы о проблемах неизменно отвечал марктвеновским «слухи сильно преувеличены».

Дешёвые проверочные предложения «поучаствовать в бизнесе» отметал на стадии намёков: «Отдыхаю. Имею право».

Долго отдыхать ему не дали. В ресторане «Восход» — был такой на площади Героев — к «Иванову» подсел сын хозяйки заведения, хорошо известный в определённых кругах золотой криминальной молодёжи Р. Кичеруков. Таких, как Руслан, в преступном мире называют фазанами, а их стремление выдавать себя за блатных — ходкой на куклима. Юнец, уверенный в своём таланте крутого преступника, заговорил без предисловий:

— Мы за тобой давно наблюдаем.

— Ты кому, пацан, тыкаешь?! Мы что, с тобой на брудершафт пили? — неподдельно взорвался «Иванов».

— Нет, нет, я не хотел вас обидеть, — залепетал малиновый пиджак. — Серьёзные люди наблюдали за вами, опасаясь, что менты за вами «хвост» пустили. Теперь убедились, всё чисто. Вот я и пришел с их предложением о продаже партии гранат.

— Каких гранат?! — ещё больше в голосе строгости. — Тех, что на кустах растут, красиво цветут, абреки на рынке продают?

— Нет, нет, — юноша почувствовал, что напряжение прошло, и грамотно, почти по-солдатски доложил: — Гранаты Ф-1 и другие.

— Зачем они мне, — уже миролюбиво и спокойно повел разговор «Иванов». — Но пособить могу, если и вправду люди серьёзные и ты мне не фуфло толкаешь.

— Век свободы не видать. Я даже вам скажу, чтобы подтвердить наше доверие к вам, что товар находится в Воронеже.

Так юный болтун подтвердил, что наши воронежские разработки не пустышка.

— Подтверждай — не подтверждай, доверяй — не доверяй, но условия мои такие: продавцы привозят товар в Липецк. Мне сообщают только день привоза. Место выбирают сами.

Встречаемся. Мне — комиссионные, им — покупатели.

Опускаю подробности встреч с продавцами, переговоры, цены на «товар» и прочее. Скажу только об одном моменте, характеризующем то время. Люди как в омут бросились в торговлю, не важно чем, забыли страх и совесть. В данном случае поверили глуповатому, самонадеянному мальчишке, который посмел поручиться за покупателя. Собственно, он и не задумывался о последствиях лично для него, если покупатель подведёт. Он по-детски демонстрировал себя: вот какой я в Липецке крутой решала…

И вот, наконец, сотрудники наружного наблюдения сообщают: «Четверо “клиентов” в спортивной иномарке выехали из Воронежа и движутся в сторону Липецка».

Заказавший оружие «Иванов» ждёт его в Липецке. Осетины конспирируются. Дату и время, а тем более место встречи заранее не сообщают. Конечно, им неведомо, что и телефон, и все их передвижения находятся под нашим контролем.

Решено брать бандитов в Липецке. На трассе их машина легко уйдет от преследования, а заподозрив неладное, преступники могут впоследствии расправиться с «Ивановым».

К тому же нам хотелось знать, к кому пожалуют столь дорогие гости, так как «Иванов» в данной операции выступал лишь как посредник. Гаишникам на постах было наказано в это время ни в коем случае не останавливать черный спортивный «Мерседес».

В районе села Ленино «Мерседес» подхватили наши ребята из наружки. Нелегкая им досталась доля. Форсированный двигатель их «девятки» значительно уступал в мощности «мерседесовскому» — это раз. Летели наши клиенты, не соблюдая никаких правил, — это два. А чекистам нельзя отставать и в то же время нельзя маячить в зеркале заднего вида — это три. У автовокзала эстафету подхватываем я с коллегами — С. Бурловым, командиром нашего спецназа, и Н. Новиковым, который командует наружкой.

Автобус с нашим спецназом безнадежно отстает. Один крутой вираж, второй, третий…

Наконец, недалеко от перекрестка улиц 8 Марта и Горького, как раз там, где сейчас расположен пивной бар «Бирхаус», «Мерседес» останавливается. Все выходят из машины.

Они думают, что процесс идет согласно их плану — завтра у них встреча с покупателем, а сегодня можно размяться. Для нас же это короткое время осетинской разминки было временем «Ч» — брать немедленно.

Втроём выскакиваем из «Волги» и укладываем осетин на асфальт лицами вниз. Все-таки эффект неожиданности — самый сокрушительный прием. Защелкиваем наручники на запястьях и боковым зрением видим сурово-раздражённый взгляд главы администрации области М. Т. Наролина — что, мол, за новости во вверенном регионе. Он, опустив стекло служебной «Волги», внимательно наблюдает за странными играми мужчин с буквами «ФСБ» на куртках посреди проезжей части аккурат в обеденный перерыв.

С Н. Новиковым быстро вскрываем багажник «Мерседеса», хватаем мешок с гранатами, словно мешок с картошкой, и летим в управление. Сдаем гранаты и быстрее в Советский РОВД. Там уже идет допрос всех четверых.

— Как они ведут себя? — спрашиваю у командира отряда омоновцев.

— Да эти горцы уже обоср…сь. Готовы всё рассказать и всё подписать. Даже то, чего не знают.

Эти люди прекрасно понимают — теперь каждый спасается как может, и лихорадочно придумывают свои версии в оправдание взрывоопасной поездки. Позже на допросах они начнут безжалостно валить всё друг на друга.

Больше всех в предательстве преуспел некто Эльдар. Страшный человек. Отец шестерых детей, он готов был все отдать, в том числе и их, детей, за похвалу каких-нибудь воров в законе: «Ты молодец, Эльдар». И потом для того, чтобы хоть чуть-чуть обелить себя перед законом, не гнушался никакими вероломными методами. При этом, я уверен, в его черной курчавой голове ни разу не промелькнула мысль о том, что привезенные им в Липецк гранаты могли кого-то лишить жизни, кого-то искалечить.

Я умышленно так подробно описал деятельность агента, человека, не имеющего права на публичную славу. О подвигах этих героев, а зачастую это были именно подвиги, люди должны непременно знать, пусть даже они будут безымянными.

Примечания

1

Королев А.С. Концы и начала: к вопросу об истоках современных российских спецслужб // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. М., 2017. С. 9–30; Королев А.С. Введение // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Кн. 2. М., 2018. С. 8–16.

2

Платонов О., Райзеггер Г. Мировая гегемония Америки. Летопись кровавых преступлений. М., 2012. С. 46.

3

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1695. Оп. 1. Д. 26. Л. 3.

4

Козьмин Б.П. Зубатов и его корреспонденты. М.; Л., 1928.

5

ГАРФ. Ф. 1695. Oп. 1. Д. 26. Л. 2.

6

Там же.

7

Там же. Л. 6 об.

8

Там же. Ф. 5931. Oп. 1. Д. 31. Л. 39–44.

9

Овченко Ю.Ф. «Хмурый» полицейский // Вопросы истории. 2009. № 5. С. 19.

10

Овченко Ю.Ф. Философия «полицейского социализма» // Вопросы истории. 1998. № 11–12. С. 99.

11

Овченко Ю.Ф. «Хмурый» полицейский… С. 21.

12

Там же. С. 23.

13

Там же. С. 14.

14

Там же. С. 15.

15

Там же. С. 25.

16

ГАРФ. Ф. 5931. Oп. 1. Д. 31. Л. 42 об.

17

Овченко Ю.Ф. Философия «полицейского социализма». С. 96–104.

18

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2113. Оп. 6. Д. 11. Л. 5.

19

Положение о полевом управлении войск в военное время. Петроград, 1914.

20

Кавтарадзе А. Из истории русского Генерального штаба // Военно-исторический журнал. 1971. № 12. С. 75–80.

21

Положение о полевом управлении в военное время. Петроград, 1914. Ст. 13, 117, 422, 434, 492, 641.

22

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 828. Л. 2–3.

23

Там же. Ф. 2067. Оп. 6. Д. 48.

24

Справочник о материалах контрразведывательных органов царской России. М.: ГАУ МВД СССР, 1946. С. 17.

25

Там же. С. 22–23.

26

РГВИА Ф. 1956. Оп. 7. Д. 2. Л. 188–189.

27

Там же. Ф. 2192. Оп. 7. Д. 1. Л. 253–253 об.

28

Там же. Ф. 2134. Оп. 7. Д. 48. Л. 2–8.

29

Там же. Ф. 2192. Оп. 7. Д. 1. Л. 11–15.

30

Там же. Ф. 2189. Оп. 8. Д. 3. Л. 2–4.

31

Там же. Ф. 2106. Оп. 8. Д. 83. Л. 324.

32

Там же. Ф. 1468. Оп. 2 доп. Д. 726. Л. 7–7 об.

33

С началом войны некоторые вопросы по контрразведке решались особым делопроизводством Морского Генерального штаба.

34

Борисов А.Н. Особый отдел империи. История Заграничной агентуры российских спецслужб. СПб.; М., 2001. С. 472.

35

Старков Б.А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903–1914. СПб.: Питер, 2006. С. 187, 188.

36

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 828. Л. 202–203 об.

37

Там же. Л. 230(а)–233(б).

38

Там же. Д. 804. Л. 71, 73.

39

Там же. Ф. 2134. Оп. 7. Д. 30. Л. 87, 88.

40

Там же. Ф. 2189. Оп. 8. Д. 3. Л. 2–4.

41

Там же. Ф. 3515. Оп. 7. Д. 9. Л. 91–91 об.

42

Одна такая группа в составе 49 человек, направленная немцами для совершения диверсий, сдалась без боя сторожевому охранению 2-й армии. Все они были латыши, солдаты русской армии, попавшие ранее в плен к немцам. См.: РГВИА. Ф. 2183 с. Оп. 8 с. Д. 4. Л. 21–22.

43

Роуан Р. Шпионы, контрразведчики и угроза шпионажа / пер. с англ. M., 1936. С. 136; РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 595. Л. 138.

44

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М.: Воениздат, 1958. С. 82–83.

45

Звонарев К.К. Агентурная разведка. Кн. I: Русская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг. М.: БДЦ-прес, 2003. С. 165, 170–177.

46

Авдеев В.А., Карпов В.Н. Секретная миссия в Париже. Граф Игнатьев против немецкой разведки в 1915–1917 гг. М.: Вече, 2009. С. 204.

47

Никитинский И.И. История политического розыска, разведки и контрразведки в России до 1917 г. Ч. III. С. 185.

48

Звонарев К.К. Агентурная разведка. Кн. 2. С. 12.

49

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 16. Д. 356. Л. 11–11 об. Д. 631. Л. 29 об.

50

Никитинский И.И. Из истории русской контрразведки: сб. документов. М.: ГАУ МВД СССР, 1946. С. 269.

51

Звонарев К.К. Агентурная разведка. Кн. 1. С. 89.

52

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 683. Л. 46–47.

53

Борисов А. Особый отдел империи. СПб.: Нева; М.: ОЛЬМА-ПРЕСС. 2001.

54

Государственный архив Пермского края (ГАПК). Ф. 162. Оп. 2. Д. 461. Л. 30.

55

Фомичев И.А. Город Надеждинск. 1893–1940 гг. Екатеринбург: УрФУ, 2013. С. 41.

56

ГАПК. Ф. 162. Оп. 2. Д. 124. Л. 58–59.

57

Правила приема офицеров в Отдельный корпус жандармов. Утверждены 26 августа 1894 года. ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 8331.

58

ГАПК. Ф. 162. Оп. 2. Д. 461. Л. 30. Л. 4.

59

Там же.

60

Там же. Л. 10.

61

В 1893 г. после десяти лет службы Дурново вынужденно ушел в отставку с поста директора департамента полиции, так как публично использовал результаты перехваченной «Черным кабинетом» переписки посла Бразилии в России к его (их общей) любовнице, а разразившийся скандал дошел до царя.

62

Отметим, что это название стало использоваться лишь после начала Второй мировой войны в 1939 году, до этого Первую мировую называли Великой войной, после революции в России эта война получила название «империалистической» или «германской».

63

Российский крейсер, принимавший участие в Первой мировой войне.

64

Линейный корабль «Слава» спущен на воду в 1903 г., принимал активное участие в Первой мировой войне, отражая попытки немцев прорваться в Рижский залив и обстреливая наступающие сухопутные войска противника. Корабль погиб в ходе Моонзундского сражения в 1917 г.

65

Так в период Первой мировой войны называлась английская дешифровальная служба. Название произошло от номера помещения в здании Адмиралтейства, где работали дешифровальщики.

66

Васильев А.Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка». Воспоминания руководителей политического сыска. М.: Новое литературное обозрение, 2004. Т. 2. С. 398–399.

67

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1914. Д. 38 а. Т. 1. Л. 173, 187, 192.

68

Седунов А.В. Проблемы безопасности и деятельность штаба Северного фронта в годы Первой мировой войны // Первая мировая война в истории Беларуси, России и мира: материалы Международной конференции 28–29 апреля 2011, г. Могилев. М., 2011. С. 148.

69

Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. URL: http://militera.lib.ru/research/grekov/03.html. (дата обращения: 10. 03. 2015).

70

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 566. Л. 7а–9.

71

Виноградова О.В. Смоленское губернское жандармское управление в годы Первой мировой войны. URL: http://gaso.admin-smolensk.ru/izdaniya-i-publikacii/publikacii/article_68.html (дата обращения: 10.10.2015).

72

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 38. Т. 2. Л. 49, 92 об–93.

73

Россель Ч. Разведка и контрразведка. М., 1938. С. 60.

74

Кашапов Р. Как в Казани ловили шпионов-2. За что повесили отставного штабс-капитана Киндельского // Казанские ведомости. URL: http://www.kazved.ru/article/47341.aspx (дата обращения: 30.08.2015).

75

Батюшин Н.С. Тайная военная разведка и борьба с ней. {Б. м.} ООО «X-History», 2002. С. 129–130.

76

Там же. С. 128.

77

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 13. Д. 11. Л. 173.

78

Алексеева М.Н. Новгородское губернское жандармское управление (1867–1917 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Великий Новгород, 2007. С. 127–128.

79

Николаи В. Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. Киев, 2005. С. 133.

80

Архив ВЧК: сборник документов. М., 2007. С. 670.

81

В.И. Ленин и ВЧК: сб. документов (1917–1922 гг.). М., 1987. С. 23–24.

82

Протоколы заседаний Совета народных комиссаров. Ноябрь 1917 — март 1918 г. М. 2006. С. 100.

83

Королькова М.Н. Некоторые аспекты организационного становления аппарата ВЧК в декабре 1917–1918 г. // Государственный аппарат России в годы революции и гражданской войны. М., 1998. С. 71–73.

84

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 31. Л. 107, 109.

85

Архив ВЧК… С. 161, 163. Составители сборника протоколов ВЧК неправильно дали его фамилию: «Гжельяран».

86

Протоколы заседаний Совета народных комиссаров… С. 194.

87

Архив ВЧК… М., 2007. С. 153.

88

Там же. С. 154.

89

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 31. Л. 109; Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК // Иллюстрированная Россия. 1931. № 6. С. 1.

90

Архив ВЧК… С. 162.

91

Королькова М.Н. Указ. соч. С. 73.

92

Отчет ВЧК за четыре года ее деятельности. М., 1922. С. 18.

93

Клименко В.А. Чекисты на защите Октября (Становление системы чекистских органов столицы в 1917–1920 гг.). М., 2003. С. 15.

94

Центральный госархив Москвовской области (ЦГАМО). Ф. 4619. Оп. 2. Д. 141. Л. 7, 10, 15.

95

Архив ВЧК… С. 175, 198.

96

Там же. С. 175–179.

97

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. М., 2003. С. 310–311.

98

ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10. Подсчитано на основании анкет сотрудников контрреволюционного отдела.

99

Установлено на основании анкет сотрудников отдела (ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10) и др. источников.

100

Отчет ВЧК… С. 18, 20, 24. О И.А. Визнере: Скоркин К.В. НКВД РСФСР. 1917–1923. М., 2008. С. 621; Ksiega polakow uczestnikow Rewolucji pazdziuenikowej 1917–1920. Biografie. Warszawa, 1967. S. 923.

101

Установлено на основе анкет сотрудников отдела (ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10) и др. источников.

102

Архив ВЧК… С. 202, 214.

103

Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО). Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 51 об.

104

Лубянка… С. 313. Установлено также на основании анкет сотрудников отдела (ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10) и др. источников.

105

Еженедельник ВЧК. 1918. № 6. С. 6–8; ВЧК уполномочена сообщить… Жуковский, М.: Кучково поле, 2004. С. 241.

106

ГАРФ. Ф.3524. Оп. 1. Д. 10. Л. 159, 312, 395, 608.

107

Клименко В.А. Указ. соч. С. 21–23.

108

Еженедельник чрезвычайных комиссий. 1918. № 3. 2-я страница обложки.

109

Правда. 1919 г. 14 фев.

110

Штутман С.М. Боевой отряд охраны революции. М., 1989. С. 37, 38.

111

Штутман С.М. Внутренние войска: история в лицах. М., 2004. С. 75–77.

112

ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10. Л. 92; Slownik biograficzny dzialaczy polskiego ruchu rabotniczego. T. 1. Warszawa, 1985. S. 200.

113

ЦГАМО. Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 51.

114

Установлено на основании анкет сотрудников отдела (ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10).

115

Там же. Кроме того, на правах члена ВЧК в тот период состоял секретарь при Президиуме В.Г. Гриш.

116

Архив ВЧК… С. 294.

117

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 201. Л. 1.

118

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 76. Оп. 3. Д. 39. Л. 1.

119

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 35. Л. 41.

120

Кутузов В.А., Лепетюхин В.Ф., Седов В.Ф., Степанов О.Н. Чекисты Петрограда на страже революции. Л.: Лениздат, 1987. С. 41.

121

В.И. Ленин и ВЧК: сб. документов (1917–1922 гг.). 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1987. С. 11.

122

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. 1917–1921: сб. документов. М.: Гос. Изд-во политической литературы, 1958. С. 35.

123

Там же. С. 36–37, 54–55, 65–66.

124

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ. 1917–1926. М.: МФД: Материк, 2007. С. 10.

125

Архив ВЧК: сб. документов. М.: Кучково поле, 2007. С. 150, 153, 180; Мозохин О.Б. ВЧК-ОГПУ-НКВД на защите экономической безопасности государства. 1917–1941 годы. М.: Алгоритм, 2016. С. 86.

126

В.И. Ленин и ВЧК… С. 36.

127

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии… С. 114–116.

128

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ… С. 51.

129

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991: справочник. М.: МФД, 2003. С. 308–309.

130

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Указ. соч. С. 161–163.

131

ВЧК уполномочена сообщить… С. 73, 189.

132

Кубасов А.Л. Деятельность чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией северных губерний в Советской России в сфере экономики // Вестник Тамбовского университета. Сер.: Гуманитарные науки. 2009. № 2 (70). С. 152.

133

ЦГАМО. Ф. 2173. Оп. 1. Д. 26. Л. 1.

134

Там же. Л. 1–2.

135

Там же. Ф. 2173. Оп. 2. Д. 1. Л. 2.

136

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии… С. 155–156.

137

В.И. Ленин и ВЧК: сб. документов (1917–1922 гг.). С. 63–65.

138

ГАРФ. Ф. 1005. Оп. 1а. Д. 64–69.

139

Там же.

140

Там же. Л. 5 об.–6.

141

Там же. Д. 67. Л. 50–51.

142

Там же. Д. 64. Д. 64. Л. 6 об.–8.

143

Там же. Л. 8 об.

144

Там же. Л. 9.

145

Там же. Л. 249.

146

Там же. Л. 10 об.–11об.

147

Там же. Д. 67. Л. 137–140.

148

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Указ. соч. С. 220.

149

ЦГАМО. Ф. 4613. Оп. 1. Д. 14. Л. 67.

150

Там же. Л. 272.

151

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Указ. соч. С. 220.

152

ГАРФ. Ф. 543. Оп. 1. Д. 11. Л. 179.

153

Там же. Л. 514–514 об.

154

На защите революции. Из истории Всеукраинской чрезвычайной комиссии 1917–1922 гг.: сб. документов и материалов. Киев: Изд-во политической литературы Украины, 1971. С. 106.

155

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 1080. Л. 21.

156

Там же. Л. 21 об.

157

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 64. Л. 4–6.

158

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Указ. соч. С. 331–332.

159

Мозохин О.Б. Указ. соч. С. 89–90.

160

Государственный исторический архив Омской области (ГИАОО). Ф. 239. Оп. 1. Д. 2426. Л. 360–360об.

161

ГИАОО. Ф. 239. Оп. 1. Д. 2426. Л. 360–360об.

162

Там же. Л. 5.

163

Там же. Д. 2370. Л. 58.

164

Там же. Л. 85.

165

ЦГАМО. Ф. 4613. Оп. 1. Д. 1377. Л. 89–89об.

166

МЧК. Из истории Московской чрезвычайной комиссии: сб. документов (1918–1921 гг.). М.: Московский рабочий, 1978. С. 201–203.

167

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 1080. Л. 19.

168

Яковлева М.А. Деятельность органов МЧК по борьбе со спекуляцией и преступлениями по должности // Бизнес в законе: экономико-юридический журнал. 2010. № 3. С. 51.

169

ГАРФ. Ф. 130. Оп. 3. Д. 1080. Л. 1–4.

170

Там же. Л. 2–2 об.

171

Итоги и практика годичной деятельности Одесской Губчека. Одесса, 1921. С. 77–79.

172

ГИАОО. Ф. 239. Оп. 1. Д. 2061. Л. 32–36.

173

Итоги и практика годичной деятельности Одесской Губчека. С. 81–82.

174

Отчет Центрального управления Чрезвычайных комиссий при Совнаркоме Украины за 1920 г. К 5-му Всеукраинскому съезду Советов. Харьков, 1921. С. 30.

175

Отчет Центрального управления Чрезвычайных комиссий при Совнаркоме Украины за 1920 г. С. 3–32.

176

Губчека: сб. документов и материалов из истории Саратовской губернской чрезвычайной комиссии, 1917–1921 гг. Саратов: Приволжское кн. издательство, 1980. С. 124.

177

Яковлева М.А. Деятельность органов МЧК по борьбе со спекуляцией и преступлениями по должности. С. 52.

178

МЧК… С. 246.

179

Итоги и практика годичной деятельности Одесской Губчека. Указ. соч. С. 79–80, 82–84.

180

Мозохин О.Б. Указ. соч. С. 91.

181

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. С. 390–395.

182

Там же. С. 395–409.

183

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918–1939: документы и материалы: в 4 т. Т. 1: 1918–1922 гг. М.: РОСПЭН, 2000. С. 369.

184

Там же. С. 364.

185

В тот период Верхневолжский регион включал в себя территории Владимирской, Иваново-Вознесенской, Костромской Тверской и Ярославской губерний.

186

Иваново-Вознесенская губерния в Гражданской войне. Иваново-Вознесенск: Основа, 1923. С. 12.

187

Государственный архив Ивановской области (ГАИО). Ф. П-2. Оп. 2. Д. 21. Л. 40.

188

ГИАО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 21. Л. 41.

189

Там же. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 220. Л. 198 об.

190

Стулов Василий Иванович (?–1921), уроженец с. Аньково Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии (ныне Ильинского района Ивановской области), из семьи кулаков. В 1919 г. дезертировал из рядов Красной армии.

191

Скородумов Ефим Петрович (1898–1923), уроженец д. Красково Мирславльской волости Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии (ныне Гаврилово-Посадский район Ивановской области), из крестьян. Его детская кличка «Юша», «Юшка», «Юшка Красковский» со временем трансформировалась в «Юшко». Он также носил фамилии Купцов, Климов, Смирнов, на которые имел поддельные документы.

192

ГАИО. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 21. Л. 42–43.

193

ЦА ФСБ.

194

Архив Управления ФСБ России по Ивановской области (АУФСБИО). Д. 58. Л. 73.

195

АУФСБИО. Д. 58. Л. 44.

196

Там же. Л. 80.

197

ЦА ФСБ.

198

АУФСБИО. Д. 58. Л. 38.

199

Там же. Л. 80.

200

Ярославская губЧК: на заре нового времени: сб. документов и материалов по истории органов государственной безопасности Ярославской области: 1919–1922: в 2 т. М.: Граница, 2012. Ч. 2. С. 352.

201

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 481.

202

ГАИО. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 549. Л. 301.

203

ГАИО. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 399. Л. 167.

204

ЦА ФСБ.

205

ГАИО. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 399. Л. 167.

206

Там же. Ф. П-2. Оп. 2. Д. 8. Л. 72.

207

Там же. Оп. 4. Д. 107. Л. 93.

208

Государственный архив Ярославской области (ГАЯО). Ф. Р-601. Оп. 2. Д. 1985. Л.1.

209

ГАИО. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 399. Л. 167.

210

Ярославская губЧК: на заре нового времени…Т. 2. Ч. 2. С. 323–324.

211

ГИАО. Ф. П-2. Оп. 4. Д. 15. Л. 22.

212

Там же. Ф. Р-33. Оп. 1.Д. 549. Л. 301.

213

Там же.

214

ГАИО. Ф. П-2. Оп. 4. Д. 15. Л. 12.

215

Там же. Ф. Р-33. Оп. 1. Д. 549. Л. 300–303.

216

ГАЯО. Ф. Р-601. Оп. 2. Д. 1985с. Л. 15.

217

Существует версия, что Стулов застрелился, чтобы не попасть в руки чекистам.

218

ГАЯО. Ф. Р-601. Оп. 2. Д. 1985с. Л. 21.

219

ГАИО. Ф. П-2. Оп. 4. Д. 11. Л. 16.

220

Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. 1. С. 572.

221

ГАЯО. Ф. Р-601. Оп. 2. Д. 1985с. Л. 23.

222

АУФСБИО. Д. 58. Л. 95.

223

Хламов С.Ю. История про Юшку-бандита, «Зелёную зыбь» и писателя Тимофея Дмитриева. М.: Издательская группа «С/В», 2010.

224

Рыжиков А.В. Иваново-Вознесенская губернская чрезвычайная комиссия. 1918–1922 гг. Иваново: Иван. гос. ун-т, 2007.

225

Хламов С.Ю. «Банда Юшки» и забытая книга // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, «кадры»: сб. статей и материалов / сост. и научн. ред. А.В. Посадский. М.: «АИРО-XXI», 2015. С. 567–587.

226

АУФСБИО. Д. 58. Л. 94.

227

Там же. Л. 117.

228

ГАЯО. Ф. Р-601. Оп. 2с. Д. 1985с. Л. 8.

229

Там же.

230

АУФСБИО. 58. Л. 120.

231

Катков Н.Ф. Агитационно-пропагандистская работа большевиков в войсках и в тылу белогвардейцев в период 1918–1920 гг. Л., 1977. С. 57.

232

Цит. по: Цветков В.Ж. С.Н. Ряснянский – основоположник спецслужб Белого движения на Юге России // Исторические чтения на Лубянке. 2004 год. Руководители и сотрудники спецслужб России. М., 2005. С. 62.

233

Катков Н.Ф. Указ. соч. С. 92, 94.

234

Там же. С. 11, 175.

235

ГАРФ. Ф. Р-6396. Оп. 1. Д. 8. Л. 10–10 об.

236

Там же. Д. 43. Л. 26–27.

237

Зданович А.А. Свои и чужие – интриги разведки. М.: ОЛМА-ПРЕСС: ЗАО «МассИнформМедиа», 2002. С. 136–138; Орлов В.Г. Двойной агент: записки русского контрразведчика. М.: Современник, 1998. С. 304–305.

238

Устинов С.М. Записки начальника контрразведки (1915–1920 гг.). Ростов-на-Дону. 1990. С. 84–85.

239

Героическое подполье. В тылу деникинской армии. Воспоминания. М., 1976. С. 201.

240

Там же. С. 215, 266–269.

241

Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917–1922 годах // Вопросы истории. 2001. № 10. С. 124.

242

Под знаком антантовской «цивилизации». Александр Хворостин. С. Ингулов. В деникинской контрразведке. Протоколы. Испарт одесского окркома КП(б) У. 1927. С. 5.

243

Крестьянников В.В. Белая контрразведка в Крыму в Гражданскую войну // Русский сборник: Исследования по истории России XIX–XX вв. М., 2004. Т. I. С. 216.

244

ГАРФ. Ф. Р-6396. Оп. 1. Д. 27. Л. 5.

245

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39 666. Оп. 1. Д. 10. Л. 205.

246

Бобрик В. В застенках контрразведок. Изд. Истпарта тагокружкома ВКП(б), 1928. С. 24.

247

Под знаком антантовской «цивилизации»… С. 6.

248

«Наши агенты от милиционера до наркома» (Воспоминания белого контрразведчика) // Бортневский В.Г. Избранные труды. СПб., 1999. С. 79; Виллиам Г. Побежденные // Архив русской революции. М. Т. 7–8. 1991. С. 233.

249

РГВА. Ф. 39 666. Оп. 1. Д. 46. Л. 95.

250

Леонов С.В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.) // Государственная безопасность России: История и современность. М., 2004. С. 355, 422–423.

251

Катков Н. Ф. Указ. соч. С. 69–70.

252

РГВА. Ф. 40 218. Оп. 1. Д. 8. Л. 97.

253

Стишов М.И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы Гражданской войны (1918–1920 гг.). М., 1962. С. 113–114.

254

Голуб П.А. Белый террор в России (1918–1920 гг.). М., 2006. С. 74–75.

255

РГВА. Ф. 40218. Оп.1. Д. 8. Л. 81; Д. 9. Л. 9.

256

Стишов М.И. Указ. соч. С. 116–117.

257

Цит. по: Новиков П.А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005. С. 144–145.

258

Смирнов И.Н. На другой день после падения Советов // Борьба за Урал и Сибирь: Воспоминания и статьи участников борьбы с учредиловкой и колчаковской контрреволюцией. М.: Л., 1926. С. 200.

259

РГВА. Ф. 40 218. Оп. 1. Д. 8. Л. 129, 274.

260

Там же. Д. 96. Л. 30.

261

Ципкин Ю.Н. Антибольшевистские режимы на Дальнем Востоке России в период Гражданской войны (1917–1922 гг.). Хабаровск, 2003. С. 124.

262

РГВА. Ф. 40 218. Оп. 1. Д. 89. Л. 171.

263

Волков Е.В. Под знаменем белого адмирала. Офицерский корпус вооруженных формирований А.В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск. С. 184; РГВА. Ф. 40 308. Оп. 1. Д. 113. Л. 2–3; Д. 122. Л. 2.

264

РГВА. Ф. 40 308. Оп. 1. Д. 113. Л. 3–3 об, 15 об–16 об.

265

Там же. Д. 88. Л. 9–10; Д. 113. Л. 2–3.

266

Там же. Ф. 39 499. Оп. 1. Д. 81. Л. 110.

267

Цит. по: Новиков П.А. Указ. соч. С. 146.

268

РГВА. Ф. 40 218. Оп. 1. Д. 98. Л. 165–165 об.

269

Рец А.А. Формирование и функционирование органов контрразведки, военного контроля, МВД антибольшевистских правительств Сибири (1918–1920 гг.): дис… канд. ист. наук. М., 2006. С. 170.

270

Новиков П.А. Указ. соч. С. 152.

271

РГВА. Ф. 40 218. Оп.1. Д. 8. Л. 309.

272

Стишов М.И. Указ. соч. С. 253.

273

Там же. С. 15–16.

274

Катков Н. Ф. Указ. соч. С. 71.

275

РГВА. Ф. 40 218. Оп. 1. Д. 89. Л. 335.

276

Новиков П.А. Указ. соч. С. 144.

277

РГВА. Ф. 40 218. Оп.1. Д. 99. Л. 88–88 об.

278

Гражданская война в СССР. М.: Воениздат, 1986. С. 94.

279

Греков Н.В. Контрразведка и органы государственной охраны белого движения Сибири (1918–1919 гг.) // Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Вып. 5. 1997. С. 209–221; Звягин С.П. Правовое регулирование отношений государственной охраны с другими правоохранительными органами при Колчаке // История «белой» Сибири: тезисы науч. конференции. Кемерово, 1995. С. 83–85; Ларьков Н.С. Томская «охранка» в период колчаковщины // История «белой» Сибири: тезисы IV междунар. науч. конференции. Кемерово, 2001. С. 185–188.

280

Кирмель Н.С., Хандорин В.Г. Карающий меч адмирала Колчака. М.: Вече, 2015.

281

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 1. Д. 47. Л. 2, 3.

282

Там же. Д. 179. Л. 3, 6–6 об.

283

Там же. Д. 83. Л. 3–3 об.; Оп. 7. Д. 3. Л. 6–6 об.

284

Там же. Ф. р-176. Оп. 4. Д. 18. Л. 160.

285

Там же. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 3. Л. 11–17.

286

Там же. Ф. р-1700. Оп. 4. Д. 41. Л. 55–56 об.

287

Там же. Ф. р-147. Оп. 1. Д. 83. Л. 32–33; Там же. Оп. 7. Д. 3. Л. 182–187; Правительственный вестник (Омск). 1919. 19 июля.

288

Звягин С.П. Указ. соч. С. 84–85.

289

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 11. Л. 128.

290

Там же. Оп. 10. Д. 116. Л. 6 об–8.

291

Там же. Оп. 1. Д. 21; Греков Н.В. Указ. соч. С. 213–214.

292

Там же. Д. 8. Л. 155.

293

Там же. Д. 50. Л. 233 об, 234 об.

294

Там же. Л. 240–242; Оп. 8. Д. 37. Л. 8.

295

Там же. Д. 14 «б». Л. 147–148; Д. 194. Л. 4.

296

Купцов И.В., Буяков А.М., Юшко В.Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны: биографический справочник. М., 2011. С. 458–459.

297

ГАРФ. Ф. р-9427. Оп. 1. Д. 374.

298

Там же.

299

Там же. Ф. р-147. Оп. 1. Д. 138.

300

Там же. Д. 232.

301

Там же. Д. 203.

302

Там же. Оп. 7. Д. 10. Л. 22, 39 об; Оп. 8. Д. 32.

303

Там же. Оп. 1. Д. 204; Оп. 7. Д. 4. Л. 21.

304

Там же. Д. 81.

305

Там же. Д. 138.

306

Там же. Д. 21.

307

Там же. Ф. р-9427. Оп. 1. Д. 374.

308

Там же. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 8. Л. 25.

309

Там же. Ф. р-1700. Оп. 7. Д. 1.

310

Там же. Ф. р-9427. Оп. 1. Д. 374.

311

Греков Н.В. Указ. соч. С. 213, 219.

312

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 3. Л. 18–19 об.

313

Там же. Д. 4. Л. 30; Д. 7. Л. 48; Д. 8. Л. 33; Д. 9. Л. 26; Д. 10. Л. 39; Д. 11. Л. 22; Д. 15. Л. 52; и др.

314

Там же. Ф. р-147. Оп. 8. Д. 37. Л. 6.

315

Греков Н.В. Указ. соч. С. 215.

316

Там же. С. 219.

317

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 3. Л. 74–74 об, 96–105 об.

318

Там же. Оп. 10. Д. 116. Л. 8–10 об; Греков Н.В. Указ. соч. С. 213, 219–220.

319

В борьбе с контрреволюцией. Омск, 1959. С. 88.

320

Очерки истории Омской областной организации КПСС. Омск, 1987. С. 140.

321

Греков Н.В. Указ. соч. С. 218–219.

322

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 10. Д. 120. Л. 1–4. Л. 2 об–3.

323

Центр хранения документов новейшей истории Омской области (ЦХДНИ ОО). Ф. 19. Оп. 1. Д. 224. Л. 1–6.

324

Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. р-810. Оп. 1. Д. 4. Л. 1–1 об; Ларьков Н.С. Указ. соч. С. 187.

325

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 7. Д. 11. Л. 83 об–84.

326

ГАТО. Ф. р-810. Оп. 1. Д. 3.

327

ГАРФ. Ф. р-147. Оп. 10. Д. 106. Л. 2–2 об, 3, 8–9 об.

328

Там же. Оп. 7. Д. 7. Л. 65, 71.

329

Там же. Оп. 10. Д. 116. Л. 1.

330

Там же. Оп. 8. Д. 37. Л. 5–7 об.

331

Гродненский Н.Н. Первая чеченская: история вооруженного конфликта; Ляховский А.А. Зачарованные свободой: Тайны кавказских войн: Информация. Анализ. Выводы. М.: Детектив-Пресс, 2006.

332

Галицкий В.П. Эволюция государственного строительства Чеченской Республики // Исторические чтения на Лубянке. 2002 г. М.: X-History, 2003. С. 47–55.

333

На основании решения ЦИК СССР от 6 июля 1923 г. Донская область была преобразована в Юго-Восток России, куда вошли Чеченская автономная область, Горская автономная Советская социалистическая республика и др. По постановлению ВЦИК СССР от 16 октября 1924 г. Юго-Восток России был переименован в Северо-Кавказский край в рамках прежних границ.

334

Изучение архивных документов (ГАРФ, РГВА) позволило выявить интереснейший факт, показывающий, что горские народы Северного Кавказа, особенно чеченцы и ингуши, данную им советской властью автономию считали не актом доброй воли и уважения их национального стремления к самостоятельности и государственности, а избавлением от гнета русских и что они сами (сами!) заставили советскую власть дать им эту автономию. Это использовалось местными авторитетами (общественными, родовыми и религиозными) и националистами для усиления своего влияния.

335

Шариатское судопроизводство в Горской Автономной Советской Социалистической Республике было официально установлено в апреле 1921 г. и просуществовало до 1927 г. официально, а фактически было ликвидировано лишь в начале 30-х гг. ХХ в. В Чечне же намеревались создать свое шариатское государство.

336

Вениамин Андрианович Абрамов приступил к исполнению своих обязанностей в Чечне 27.11.1922 г. Убыл к новому месту службы 12.07.1924 г. К сожалению, попытки автора установить послужной список Абрамова и его биографические данные пока к успеху не привели.

337

Штыб Семен Митрофанович (1896–1923), партийный и советский работник. Член РКП(б) с 1915 г. Из рабочих. После установления в Таганроге советской власти – комиссар банка, в мае 1918 г. – феврале 1919 г. – на разведывательной работе в Царицыне. Во время обороны Уральска (1919 г.) – командир коммунистического батальона и член штаба обороны города, возглавлял операции по борьбе с контрреволюцией в городе. С октября 1919 г. – начальник Особого отдела 4-й армии, председатель Уральской городской, затем областной ЧК. В апреле – августе 1920 г. – председатель Оренбургской ЧК, в августе 1920 г. – июне 1921 г. – следователь по особо важным делам на Западном фронте, в Екатеринбурге, Баку, Тифлисе, Дагестане, в июне 1921 г. – июле 1922 г. – председатель Черноморской ЧК, начальник Черноморского отдела ГПУ. Погиб 20 февраля 1923 г. в схватке с бандитами. За заслуги в борьбе с контрреволюцией награжден орденом Красного Знамени (1923). См.: Гражданская война и военная интервенция в СССР: эциклопедия. С. 683.

338

Гродненский Н.Н. Первая чеченская: история вооруженного конфликта. Минск: Современная школа, 2008. С. 77–78.

339

Первоначально все мероприятия командования СКВО по подготовке войск к участию в предстоящей операции проводились под легендой проведения на территории Чечни плановых войсковых маневров.

340

Подробнее см.: Галицкий В.П. Из опыта борьбы отечественных органов безопасности с бандповстанчеством в Дагестане в 1920–1940-е годы ХХ века // Научно-практический бюллетень НАК (специальный научный выпуск). 2017 г. № 6 (45). С. 124–131.

341

Гродненский Н.Н. Первая чеченская: история вооруженного конфликта. С. 90 и др.

342

Один из методов, применявшихся в те годы. Он часто приводил к положительному результату, поскольку давал возможность перепроверить имевшуюся оперативную информацию.

343

Обвинительное заключение по делу № 58 947 на межнациональную повстанческую, кулацко-мульскую националистическую организацию, действовавшую на территории Чечни, Дагестана, Ингушетии и Кабарды / Особый отдел ПП ОГПУ СКК. Ростов-на-Дону, 1933. С. 45.

344

Обвинительное заключение по делу № 58 947. С. 17–31; Борьба органов государственной безопасности с бандитской и повстанческой деятельностью сепаратистских и националистических движений (организаций) в 20–50-е гг. на Северном Кавказе. С. 18.

345

Обвинительное заключение по делу № 58 947. С. 12, 42.

346

Гродненский Н.Н. Первая чеченская: история вооруженного конфликта. С. 90.

347

1 Работа выполнена в рамках гранта РФФИ 18-09-00276 «Трудовая крестьянская партия».

348

Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 3. Оп. 58. Д. 380.

349

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 28.

350

Там же. Л. 35.

351

Там же. Л. 36.

352

Там же. Л. 37.

353

Там же. Л. 42.

354

Там же. Л. 2.

355

Там же. Л. 3.

356

Там же. Л. 4–5.

357

Там же. Л. 6.

358

Там же. Л. 6–7.

359

Там же. Д. 394.

360

Там же. Д. 395. Л. 56–59.

361

Там же. Л. 62–63.

362

Там же. Д. 398. Л. 45.

363

Там же. Л. 46.

364

Там же. Л. 8.

365

Куренышев А.А. Сельскохозяйственная интеллигенция и власть в эпоху сталинизма. М.: РОССПЭН, 2017.

366

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 49–50.

367

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925–1936 гг. С. 211–213. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5388

368

Коммунист. 1990. № 11. С. 105.

369

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 397.

370

Декрет о революционной законности // Правда. 1932. № 176.

371

АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 398. Л. 1.

372

Там же. Л. 8–9.

373

Там же. Л. 25.

374

Там же. Л. 26.

375

Там же. Л. 56.

376

Там же. Л. 59–60.

377

Там же. Л. 23.

378

Китайцы называли Маньчжурию «Три восточные провинции» – Хэйлунцзянская, Гиринская и Мукденская (по кит. Дунбэй). Занимала территорию в 1 млн 320 тыс. км².

379

Протяженность советско-маньчжурской границы достигала 3430 км, из которых 2700 км пролегали по рекам Амур, Аргунь, Уссури, Сунгари и по оз. Ханка.

380

О приоритетах военно-политической стратегии Японии в отношении Маньчжурии и советского Дальнего Востока см.: История Японии. Т. II: 1868–1998. М., 1998. С. 366–367.

381

История международных отношений и внешней политики СССР. 1917–1939 гг. М., 1967. Т. 1. С. 336–337.

382

Ложные сообщения японской прессы о погранинцидентах на советско-маньчжурской границе // Крылья Советов. 1937. 22 июня; Новые японские провокации // Вперед. 1938. 4 марта; Японская военщина готовит новые провокации на границе // Сталинский Комсомольск. 1938. 18 апр.

383

В 1931 г. в КГВ насчитывалось 64,9 тыс. чел., к концу 1937 г. – 200 тыс., к весне 1938 г. – уже 350 тыс. На вооружении группировки в марте 1938 г. находилось 1052 артиллерийских орудия, 585 танков и 355 самолетов. Кроме того, более 60 тыс. человек, 264 артиллерийских орудия, 34 танка и 90 самолетов имелось в Корейской японской армии.

384

Внешняя политика СССР: сб. документов (1935 – июнь 1941 г.). М., 1946. Т. IV. С. 6.

385

Пограничные войска СССР. 1929–1938: сб. документов и материалов. М., 1972. С. 690; Гусаревич С.Д., Сеоев В.Б. На страже дальневосточных рубежей. М., 1982. С. 40; Халхин-Гол. Исследования, документы, комментарии. К 70-летию начала Второй мировой войны / Т.С. Бушуева, А.В. Серегин. М., 2009. С. 34.

386

Кошкин А.А. «На границе тучи ходят хмуро…» // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г.: взгляд через шесть десятилетий: сб. материалов науч. – практ. конференции. М., 2003. С. 103.

387

ЦА ФСБ России.

388

Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 313; Буяков А.М., Шинин О.В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 годах. М., 2013. С. 88–89,107, 161–162, 165–166.

389

Краснознаменный Дальневосточный фронт был образован 1 июля 1938 г. на базе Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) в связи с усилившейся угрозой военного нападения со стороны Японии. Командующим фронтом назначался маршал Советского Союза В.К. Блюхер, членом Военного совета – дивизионный комиссар П.И. Мазепов, начальником штаба – комкор Г.М. Штерн.

390

В отдельных случаях народный комиссар обороны маршал Советского Союза К.Е. Ворошилов посредством своего адъютанта комкора Р.П. Хмельницкого информировал дальневосточное военное командование о наиболее важных откликах иностранной прессы на хасанские события. Более подробно об этом свидетельствуют недавно рассекреченные документы Российского государственного военного архива. См.: РГВА. Ф. 37 987. Оп. 3. Д. 1141. Л. 11–15.

391

Сегодня первоначальную точку зрения В.К. Блюхера продолжает разделять ряд российских и зарубежных историков. См.: Сафронов В.П. СССР и японская агрессия (1937–1941 гг.) // Советская внешняя политика, 1917–1945 гг. Поиски новых подходов. М., 1992. С. 255; Stephan J. The Russian Far East. A History. Stanford, 1994. P. 214; Попов В. Что произошло у озера Хасан 60 лет назад // Тихоокеанская звезда. 1998. 18 июля; Соколов Б.В. Охота на Сталина, охота на Гитлера. Тайная война спецслужб. М., 2000. С. 12; ВКП(б), Коминтерн и Япония. 1917–1941 гг. М., 2001. С. 16, 22; Черевко К.Е. Советско-японский конфликт в районе озера Хасан // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 155–164; Он же. Серп и молот против самурайского меча. М., 2003.

392

Нэх В.Ф. Исторический опыт выработки и реализации пограничной политики Советского государства (1917–1941 гг.). М., 2009. С. 337–338.

393

В начале июля 1938 г. М.П. Фриновский вместе с начальником Главного политического управления РККА Л.З. Мехлисом прибыл на советский Дальний Восток.

394

Более подробно о конфликте маршала Советского Союза В.К. Блюхера с пограничниками свидетельствуют недавно рассекреченные документы РГВА. См.: РГВА. Ф. 37 837. Оп. 3 «а». Д. 1084. Л. 5–6, 7–8, 9–10.

395

Подвиг на границе. 70 лет военному конфликту у оз. Хасан. Владивосток, 2008. С. 19, 35.

396

Там же. С. 19. Между тем есть версии о том, что В.К. Блюхер был прав, а обострение обстановки в районе оз. Хасан вызвано поспешными мерами советской стороны по укреплению границы как раз на том участке, где накануне начальник УНКВД ДВК комиссар ГБ 3-го ранга Г.С. Люшков совершил побег в Маньчжоу-Ди-Го. См.: Катунцев В., Коц И. Инцидент. Подоплека хасанских событий // Родина. 1991. № 6–7. С. 13–14; Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР. М., 1994. Т. 13 (2–1). С. 59; Кириченко А.А. На далеком озере Хасан // Московская правда. 1998. 11 авг.; Усов В.Н. Новые материалы о событиях на озере Хасан // Проблемы Дальнего Востока. 2006. № 1. С. 128–137.

397

С использованием добытой информации и, как правило, с санкции И.В. Сталина готовились к печати в советской центральной и региональной прессе соответствующие статьи. Абсолютное большинство из них впоследствии перепечатывалось дальневосточными газетами. См.: Львова А. Непрочный тыл японских захватчиков // Вперед. 1938. 9 авг.; Япония (справка) // Вперед. 1938. 10–12 авг.; Япония в свете цифр // Вперед. 1938. 17 нояб.

398

Пограничные войска СССР. 1929–1938. С. 591.

399

На страже границ Отечества. Пограничные войска России в войнах и вооруженных конфликтах ХХ в. М., 2000. Т. 3. С. 157–158.

400

См.: Летопись Пограничных войск КГБ СССР. М., 1981. С. 194; Подвиг на границе… С. 11.

401

Гундырин М.А. Пограничники – герои хасанских боев (к событиям на оз. Хасан) // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 67.

402

Пограничные войска СССР. 1929–1938. С. 539; Зимонин В.П. Военно-дипломатическая предыстория хасанских событий в документах Архива внешней политики МИД РФ // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 86.

403

Более целостная картина подготовки, наращивания и применения японской стороной различных видов оружия массового поражения сложилась по результатам Советско-японской войны (август-сентябрь 1945 г.), проведения Токийского (1946–1948 гг.) и Хабаровского (1949 г.) процессов. Подробнее см.: Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия. М., 1950; Рагинский М.Ю., Розенблит С.Я., Смирнов Л.Н. Бактериологическая война – преступное орудие империалистической агрессии (Хабаровский процесс японских военных преступников). М., 1950; Смирнов Л.Н., Зайцев Е.Б. Суд в Токио. 3-е изд., испр. М., 1984; Христофоров В.С. История страны в документах архивов ФСБ России: сб. статей и материалов. М., 2013. С. 575, 606–619.

404

Более подробно о недостатках, выявленных в боевой готовности частей КДФ в период хасанских событий, свидетельствуют недавно рассекреченные документы РГВА. См.: РГВА. Ф. 37837. Оп. 3 «а». Д. 1084. Л. 63–67, 68–72.

405

Подвиг на границе… С. 34.

406

Военно-исторический журнал. 1990. № 1. С. 84–87; Русский архив: Великая Отечественная. Приказы народного комиссара обороны СССР. Т. 13 (2–1). М., 1994. С. 56–61; Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1938, 1940 гг.: документы и материалы. М., 2006. С. 206–216; Халхин-Гол. Исследования, документы, комментарии… С. 180–187.

407

Антонова Н.Н., Антонов А.Н. Медико-санитарное обеспечение советский войск в районе озера Хасан // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 37–43; Подвиг на границе… С. 91–98.

408

Алюнов В. Героизм советских воинов в период боевых действий у озера Хасан // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 35.

409

Пограничные войска СССР. 1929–1938. С. 645.

410

Батаршин Г. Первые бои // Известия. 1939. 6 авг.; Пограничные войска СССР. 1929–1938. С. 600–644; 650–683; Ушев А.Т. Знаменосец // Дальний Восток. 1978. № 11. С. 119–125; Он же. Год 1938: Отпор провокаторам. Владивосток, 1978. С. 132–280; Гребенник К.Е. Хасанский дневник. Владивосток, 1978. С. 4–131; Гайдук Н.В. Пограничники в боях у озера Хасан // 60 лет на страже Государственных границ СССР: сб. статей. М., 1979. С. 85–103; Богданов В., Бокань И. Всегда в боевом дозоре: Очерк истории войск Краснознаменного Дальневосточного пограничного округа. Хабаровск, 1980. С. 104–112; Литвиненко В., Круглов В. Хасан, 1938 год // Ветеран границы. 1997. № 1. С. 71–75; Деревянко А.П. Сражение у берегов Хасана. К 60-летию советско-японского конфликта // Россия и АТР. 1998. № 3. С. 5–10; Он же. Пограничный конфликт в районе озера Хасан в 1938 году. Владивосток, 1998; На страже границ Отечества. История пограничной службы. Краткий очерк. М., 1998. С. 369–371; На страже границ Отечества. Пограничные войска России в войнах и вооруженных конфликтах ХХ в. Т. 3. С. 151–171; Смирнов А.Г. Тихоокеанский рубеж. Из истории охраны государственной границы России в Приморье и на Тихом океане. Владивосток, 2004. С. 84–96; Шитько В.В. Войска ОГПУ-НКВД в локальных войнах и конфликтах (1922 – июнь 1941 г.): автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2007. С. 17; Симаков Г.Н., Маслов К.Н., Боярский В.И. и др. Пограничная служба России: энциклопедия. Формирование границ. Нормативная база. Структура. Символы. М., 2009. С. 475–477.

411

Горобец В., Носов П. Хасанские события. Поиск: «…сразить которых годы не вольны…» // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 63.

412

Подвиг на границе… С. 101.

413

Японская военщина устраивает новые провокации // Правда. 1938. 1 авг.; Японская военщина продолжает свои провокации // Сталинский Комсомольск. 1938. 1 авг.; О новом провокационном вторжении японских войск на советскую территорию // Известия. 1938. 2 авг.; Японская военщина устраивает новые провокации // Вперед. 1938. 2 авг.

414

Гайдук Н.В. Указ. соч. С. 100–102; Подвиг на границе… С. 126–133.

415

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК). Ф. П-2. Оп. 2. Д. 344. Л. 65.

416

В.С. Хетагурова на страницах газеты «Комсомольская правда» от 5 февраля 1937 г. призвала советских девушек к переселению на Дальний Восток, что послужило началом т. н. Хетагуровского движения. В этом же году В.С. Хетагурова была избрана депутатом Верховного Совета СССР первого созыва от трудящихся Комсомольского-на-Амуре избирательного округа.

417

Маратов Б. Эхо бегства Люшкова // Рубеж. 1938. № 34. С. 40–41; Раскрыты красные планы на Дальнем Востоке // Заря. 1938. 4 июля; Буяков А.М., Полутов А.В. Дальневосточный Гесс и государство-призрак // Дальневосточная панорама. 1991. № 1. С. 62–93; Трехсвятский А.В. Дело Люшкова // Россия и АТР. 1998. № 1. С. 90–104.

418

На страже границ Отечества. Пограничные войска России в войнах и вооруженных конфликтах ХХ в. Т. 3. С. 157; Буяков А.М. Органы государственной безопасности Приморья в лицах: 1923–2003 гг. Очерки. Биографический справочник. Владивосток, 2003. С. 95.

419

К аналогичному выводу пришли военные аналитики, проводя всестороннюю проверку уже после хасанских событий. См.: Подвиг на границе… С. 118–120.

420

Военные контрразведчики. М., 1979. С. 175.

421

О награждении орденами и медалями СССР командного, начальствующего состава, красноармейцев РККА и пограничной охраны, членов семей комначсостава, работников госпиталей и торгового флота // Ведомости Верховного Совета СССР. 1938. 2 нояб.; Сталинский Комсомольск. 1938. 3 нояб.

422

Нагаева Е.И. «Бог войны» у озера Хасан (боевая деятельность артиллерии в период боевых действий в районе озера Хасан в 1938 г.) // Военный конфликт в районе озера Хасан в 1938 г. С. 122–125.

423

Подтверждения этому встречаются и в эмигрантской прессе. Например, см.: Сбитый советский лётчик // Рубеж. 1938. № 34. С. 2.

424

Розин А. Участие Тихоокеанского флота в разрешении конфликта у озера Хасан [Электронный ресурс]. URL: http://alerozin.narod.ru/Hasan.htm. (дата обращения: 16.06.2011).

425

Халхин-Гол. Исследования, документы, комментарии… С. 77–78.

426

В 1934 г. в КГВ создали специальный отдел радиоразведки, который занялся расшифровкой советских радиопереговоров. В Маньчжурии имелось 8 станций перехвата, в которых почти 1000 чел. трудились над взломом советских шифров. Каждая станция перехватывала около 20 радиосеансов ежедневно. Всего КГВ добывала данные 50 тыс. радиосеансов в год.

427

Об этом, в частности, в своих послевоенных показаниях сообщает руководящий работник Генерального штаба японской императорской армии, впоследствии начальник Главного разведывательного управления Императорской верховной ставки генерал-майор Т. Нисимура.

428

ГАХК. Ф. П-35. Оп. 1. Д. 48. Л. 317.

429

Редемаркации границы – проверка и восстановление линии Государственной границы на местности, и обозначение ее пограничными знаками на основе ранее составленных документов, как правило, двустороннего характера (протокола описания, карт, протоколов пограничных знаков и др.).

430

Сообщение штаба Первой (Приморской) армии // Известия. 1938. 8 авг.; Сообщение штаба Первой (Приморской) армии // Известия. 1938. 11 авг.; К событиям в районе озера Хасан // Известия. Правда. 1938. 15 авг.

431

Хирен Э. Герой Василий Виневитин // Вперед. 1938. 20 сент.; Гринько А.И., Улаев Г.Ф. Богатыри земли Воронежской. Воронеж, 1965. С. 74–76; Богданов В.Н., Попов В.Т. Золотые Звёзды дальневосточных пограничников: очерки. Хабаровск. 1968. С. 17–20; Шкадов И.Н. Озеро Хасан. Год 1938. М., 1988. С. 85; Катунцев В., Коц И. Указ. соч. С. 16; Шишов А.В. Россия и Япония. История военных конфликтов. М., 2001. С. 464; Гундырин М.А. Указ. соч. С. 72, 74; Нагаев М.И. Участники боев на Хасане – герои Великой Отечественной войны // «На границе тучи ходят хмуро…». С. 131; Подвиг на границе… С. 39, 121.

432

Книга Памяти пограничников, погибших и без вести пропавших в войне с Финляндией и при выполнении воинского долга по защите Отечества. Т. 4 (1923–1951). М., 1997. С. 101.

433

Мильбах В.С. Особая Краснознамённая Дальневосточная армия (Краснознамённый Дальневосточный фронт). Политические репрессии командно-начальствующего состава, 1937–1938 гг. СПб., 2007. С. 214–215; Подвиг на границе… С. 83.

434

Рагинский М.Ю. Милитаристы на скамье подсудимых. По материалам Токийского и Хабаровского процессов. М., 1985. С. 95, 152–155.

435

Там же. С. 95, 157.

436

Там же. С. 95, 96.

437

Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны: сб. документов. М.: Русь, 2000. Т. 2. Кн. 1. С. 121–123.

438

Там же. С. 136–137.

439

ОСНАЗ. От бригады особого назначения к «Вымпелу». 1941–1981 гг. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 15–16.

440

Там же.

441

Там же.

442

Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны… Т. 2. Кн. 1. С. 37–38.

443

Подразумеваются лица, стоящие на оперативном учете органов НКВД.

444

Органы государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны… С. 92.

445

Смерш. Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 21.

446

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 2. Кн.1. С. 90–91.

447

Там же. Т. 2. Кн. 2. С. 321–323.

448

Там же. Т. 2. Кн. 1–2. Т. 3. Кн. 1–2.

449

Коровин В.В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Русь, 1998. С. 294.

450

Там же. С. 296.

451

Попов А.Ю. Диверсанты Сталина. М.: Вече, 2018. С. 86.

452

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 3. Кн. 1. С. 576.

453

Смерш. Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 154.

454

Там же. С. 155.

455

Там же.

456

Большая советская энциклопедия. 3-е изд. М.: Советская энциклопедия. М., 1972. Т. 8. С. 29.

457

Советская военная энциклопедия. M.: Воениздат. М., 1977. Т. 3. С. 129.

458

Смерш… С. 82.

459

Там же.

460

Там же. С.195.

461

Смерш… С. 111–142.

462

Там же. С. 163.

463

Лубянка в дни битвы за Москву. М.: Звонница, 2002. С. 375–390; Чертопруд С. НКВД-НКГБ в годы Великой Отечественной войны. М.: Эксмо-Яуза, 2005. С. 63.

464

Смерш… С. 166.

465

Чекисты на защите столицы: документы и материалы. М.: Новости, 2001. С. 8–9.

466

Органы государственной безопасности СССР… Т. 2. Кн. 2. С. 87.

467

Там же.

468

Там же. Т. 3. Кн. 1. С. 211.

469

Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 64–65.

470

Попов А.Ю. Указ. соч. С. 104.

471

Военные контрразведчики. Особым отделам 60 лет. М.: Воениздат, 1978. С. 278–289.

472

Попов А.Ю. Указ. соч. С. 106.

473

Там же.

474

Там же.

475

Там же.

476

Чекисты. М.: Молодая гвардия. 1970. С. 240.

477

Смерш… С. 111–142.

478

Коровин В.В. Указ. соч. С. 133–139.

479

Попов А.Ю. Указ. соч. С. 108.

480

Там же.

481

Там же. С. 110.

482

Коровин В.В. Указ. соч. С. 135–136.

483

Там же.

484

Основное содержание игры см.: Судоплатов А.П. Разведка и Кремль. М.: Гея, 1996.

485

Абрамов В. Смерш. Советская контрразведка против разведки Третьего рейха. М.: Яуза, Эксмо, 2005, С. 169–172.

486

Органы государственной безопасности… Т. 3. Кн. 1. С. 24–25.

487

ВНОС – воздушное наблюдение, оповещение и связь.

488

Чекисты на защите столицы. М.: Московский рабочий, 1982. С. 201–203.

489

См.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 2. Кн. 1. С. 64.

490

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 106. Д. 20. Л. 274.

491

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 2. Кн. 1. С. 77–79.

492

Синицин А.М. Всенародная помощь фронту. 2-е изд. М.: Воениздат. 1985. С. 29.

493

Биленко С.В. На охране тыла страны: Истребительные батальоны и полки в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: монография. М.: Наука. 1988. С. 102.

494

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 2. Кн. 2. С. 187–189.

495

Биленко С.В. Указ соч. С. 94.

496

Архив Института военной истории. Ф. 5. Оп. 5. Д. 1. Л. 55–56.

497

Дашичев В.И. Совершенно секретно. Только для командования: сб. документов // Вторая мировая война в исследованиях, воспоминаниях и документах. М.: Наука, 1967. С. 395–397.

498

Лекарев С., Крамар В. Шпионы по ленд-лизу // Независимое военное обозрение. 2004. № 6; Мосеев А.Е. «Крокисты» против союзников. Архангельск, 2012. 151 с.

499

Голубцова О.В. Любовь по ленд-лизу: документальная повесть о судьбах женщин, друживших с иностранцами. Архангельск: Правда Севера, 2007. 204 с.; Барашков Ю.А. Арктические конвои «В настроении» Гленна Миллера: опыт коллективной памяти. Архангельск, 2000. 181 с.

500

Мосеев А.Е. «Крокисты» против союзников. Архангельск, 2012. С.73–74.

501

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946 // Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. М., 2006. С. 433–437.

502

Там же. С. 314–315.

503

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне… Т. 2. Кн. 2. М., 2000. С. 133–135.

504

Там же. С. 336–339.

505

Там же. С. 490.

506

Там же. С. 492–493.

507

Там же. С. 357–368.

508

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946… С. 433–437.

509

Браун Д. Северная Россия и Британский военно-морской флот // Северные конвои. Исследования, воспоминания, документы. Вып. 2. М., 1994. С. 18.

510

Записная книжка маршала Ф.И. Голикова. Советская военная миссия в Англию и США в 1941 году // Новая и новейшая история. 2004. № 2. С. 96.

511

Дрекслер К. Сотрудничество или конфронтация с Советским Союзом – политическая концепция США. 1943–1945 гг. // Материалы второго всесоюзного симпозиума советских историков-американистов. Ч. 2. М., 1976. С. 390

512

The Guardian, 02.10.98; Правда, 15.10.98.; Ржешевский О.А. Секретные военные планы Черчилля в 1945 г. // Новая и новейшая история. 1999. № 3. С. 98–123; Мягков М.Ю. Военные ведомства СССР и Англии в 1941–1945 годах: союз и противоборство // Новая и новейшая история. 2004 № 2. С. 79–80.

513

АРУФСБ РФ по АО. Ф. 1. Д. 5550. Т. 1. Л. 1–2; Браун Д. Северная Россия и Британский Военно-морской флот // Северные конвои. Исследования, воспоминания, документы. Вып. 2. М., 1994. С. 17–18; Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы и материалы: в 2 т. Т. 1: 1941–1943. М., 1983. С. 514.

514

Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы и материалы: в 2 т. Т. 1: 1941–1943. М., 1983. С. 515.

515

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Т. 8. М., 2014. С. 701; Лота В.И. ГРУ: Испытание войной: Военная разведка России накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2010. С. 132.

516

Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы и материалы: в 2 т. Т. 1: 1941–1943. М., 1983. С. 82–83.

517

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946… С. 433–437.

518

Правда. 22 марта 1944 г. № 70 (9527).

519

Папапин И.Д. Лед и пламень. М., 1977. С. 289.

520

Подробней о «польском вопросе» см.: Дьяков Ю.Л. Место польского вопроса в политике СССР (лето 1941 – лето 1944 года) // Война 1941–1945 годов: современные подходы. М., 2005. С. 228–257.

521

Земсков В.Н. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2005. С. 20.

522

Ржешевский О.А. Создание антигитлеровской коалиции // Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 203–204

523

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946… С. 436.

524

О взаимоотношениях Великобритании и Польши по вопросам разведки в годы Второй Мировой войны см.: Intelligence cooperation between Poland and Great Britain during World War II. London. 2005. 586 p.

525

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946… С. 435.

526

Поморский мемориал: Книга памяти жертв политических репрессий: в 3 т. Архангельск, 1999. Т. 1. С. 454.

527

Кононов А.Б. Архангельская область в спецсообщениях УНКВДУНКГБ. 1941–1945 гг. // История органов государственной безопасности на Севере России: материалы конференции (г. Архангельск, 23–24 мая 2013 года). Архангельск, 2014. С. 175.

528

Голубцова О.В. Любовь по ленд-лизу: документальная повесть о судьбах женщин, друживших с иностранцами. Архангельск: Правда Севера, 2007.

529

Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946… С. 433–437.

530

Там же.

531

Северные конвои. Исследования, воспоминания, документы. Вып. 2. М., 1994. С. 202–210.

532

Глазами агитпропа // Источник. 1993. № 0. С. 117–121.

533

Кононов А.Б. Архангельская область в спецсообщениях УНКВДУНКГБ. 1941–1945 гг. // История органов государственной безопасности на Севере России. Материалы конференции (г. Архангельск, 23–24 мая 2013 года). Архангельск, 2014. С. 176–177.

534

Герман А.Ю. Россия не может проиграть. Интервью С.Н. Доморощенова // Правда Севера. 2005. 7 апр.

535

Кононов А.Б. Указ. соч. С. 175.

536

Голубцова О.В. Любовь по ленд-лизу: документальная повесть о судьбах женщин, друживших с иностранцами. Архангельск, 2007. С. 33–34.

537

Коровин В.В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 1998; История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.: Атлантида XXI век, 2001; Попов А.Ю. Диверсанты Сталина. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной территории в годы Великой Отечественной войны. М., 2004; Ковалев Б.В. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944 гг. М., 2004; Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. – М., 2011; Веригин С.Г. Противостояние. Борьба советской контрразведки против финских спецслужб (1939–1945). Петрозаводск, 2018.

538

Мартынов М.М. Фронт в тылу: Очерки истории борьбы советских патриотов подполья с немецко-фашисткими оккупантами на территории Орловщины, 1941–1943 гг. Тула: Приокское издательство, 1981.

539

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству.

540

ГАОО. Ф. Р-3289. Оп. 1. Д. 1. Л. 2; Д. 2. Л. 8.

541

Соколов Б.В. Оккупация. Правда и мифы. М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2002.

542

ГАОО. Ф. Р-3289. Оп. 1. Д. 1. Л. 3.

543

Логинов А.И. Деятельность немецких спецслужб против партизанских отрядов на временно оккупированных территориях РСФСР в 1941–1943 гг. // Исторические чтения на Лубянке. Органы обеспечения государственной безопасности России в годы Второй мировой войны и послевоенный период. М., 2015. С. 152–167.

544

ГАОО. Ф. Р-3289. Оп. 1. Д. 1. Л. 4.

545

Там же. Л. 5.

546

Там же. Л. 5 об.

547

Там же. Л. 7 об.

548

Там же.

549

Там же. Л. 9 об., 10.

550

Там же. Л. 11, 12.

551

Там же. Л. 16 об., 17.

552

Там же.

553

Там же. Л. 18.

554

Там же. Л. 24.

555

Попов А.Ю., Цветков А.И. Указ. соч. С. 65.

556

ГАОО. Ф. Р-3289. Оп. 1. Д. 1. Л. 34, 39.

557

Там же. Л. 64, 65 об.

558

Там же. Л. 74 об.

559

Там же. Л. 122.

560

Там же. Л. 132, 138.

561

Там же. Д. 2. Л. 1–55.

562

Там же. Л. 152 об.

563

Там же. Л. 152 об.

564

Крысин М.Ю., Литвинов М.Ю. Органы госбезопасности против буржуазных националистов Прибалтики. М.: Вече, 2017; Мозохин О.Б. Право на репрессии: Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953): монография. Жуковский; М.: Кучково поле, 2006; Упоров И.В. Государственная политика СССР по борьбе с бандитизмом на бывших в оккупации советских территориях (1943–1953 гг.): монография. М.: Юрлитинформ, 2015.

565

Боярский В.И. Партизанство [Вчера, сегодня, завтра] [Электронный ресурс]. URL: https://www.rubaltic.ru/article/politika-i-obshchestvo/01072018-v-litve-nachal-rushitsya-geroicheskiy-mif-o-lesnykh-bratyakh/ (дата обращения: 10.01.2019).

566

Алов Г.Г. Палачи // Военно-исторический журнал. 1990. № 6. С. 35.

567

Зубкова Е.Ю. Прибалтика и Кремль. 1940–1953. М.: РОССПЭН; Фонд первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2008. С. 219.

568

Россия и СССР в войнах ХХ века: статистическое исследование. М., 2001. С. 546.

569

Мозохин О.Б. Статистические сведения о деятельности органов ВЧКОГПУ-НКВД-МГБ (1918–1953 гг.). М.: Алгоритм, 2016. С. 212–230.

570

Боротьба проти УПА і націоналістичного підпілля: директивні документи ЦК Компартії України 1943–1959. Київ-Торонто: Літопис УПА, 2001. Нова серія, Т. 3. С. 119–181.

571

Лыков Н. Охота на Бандеру. Как боролись с «майданом» в СССР. М.: Алгоритм, 2014. С. 54–73.

572

Мозохин О.Б. Указ. соч. С. 212–240.

573

Гончарук Г.И., Ногайцев А.Е. Украинские повстанцы в советской литературе и документах 1944–1953 годов. Одесса: Астропринт, 2004. С. 228.

574

Емельянов Ю. Прибалтика. Почему они не любят Бронзового солдата? М.: Издатель Быстрое, 2007. С. 417.

575

РГВА. Ф. 38 650. Оп. 1. Д. 438.

576

ЦК КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: в 8 т. М.: Политиздат, 1971. Т. 6. С. 106–112, 121–129, 135–150.

577

ЦК КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: в 8 т. М.: Политиздат, 1971. Т. 6. С. 293.

578

Иосиф Сталин – Лаврентию Берии: «Их надо депортировать…»: документы, факты, комментарии. М.: Дружба народов, 1992.

579

Иосиф Сталин – Лаврентию Берии: «Их надо депортировать…»… С. 205.

580

Зубкова Е.Ю. Указ. соч. С. 254.

581

Бугай Н.Ф. Л. Берия – И. Сталину: Согласно Вашему указанию… М.: АИРО – ХХ, 1995. С. 231.

582

Цит по: Глебов М. Сибирский эшелон. Трагический юбилей массовых депортаций в Балтии // Известия. 14 июня 2001 г. № 103 (25941).

583

Тихомирова Л.В., Тихомиров М.Ю. Юридическая энциклопедия. 5-е изд., доп. и перераб. М., 2002. С. 239.

584

Земсков В.Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные (Статистико-географический аспект) // История СССР. 1991. № 5. С.163.

585

Авторы согласны с мнением А.В. Мартинкуса, который полагает, что компетенция представляет собой «…закрепленную в актах высших органов власти и опирающуюся на определенный им круг ведения совокупность обязанностей и прав, которыми эти органы наделены для решения стоящих перед ними задач по организации и непосредственному обеспечению безопасности личности, общества и государства от скрытых (тайных) преступных посягательств». Мартинкус А.В. Теоретические основы компетенции органов государственной безопасности Российской Федерации: дис… канд. юрид. наук. М., 1994. С. 7.

586

Подробнее см.: Туманов Г.А., Фризко В.И. Общественная безопасность и ее обеспечение в экстремальных условиях // Советское государство и право. 1992. № 8. С. 19–27.

587

Упоров И.В. Государственная политика СССР по борьбе с бандитизмом на бывших в оккупации советских территориях (1943–1953 гг.): монография. М.: Юрлитинформ, 2015. С. 44.

588

Кокорин С.А. Государственная политика России по борьбе с терроризмом: политологический анализ: дис. … канд. полит. наук. Ставрополь, 2012. С. 12.

589

Боротьба проти УПА і націоналістичного підпілля: директивні документи ЦК Компартії України 1943–1959. Київ-Торонто: Літопис УПА, 2001. Нова серія, Т. 3. С. 116.

590

Коновалова О.В. Советский суд (1945–1953 гг.) // Инновационная наука. 2016. № 2. С. 195.

591

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. Курск: ГУИПП «Курск», 1999. С. 62–63.

592

Семиряга М.Л. Коллаборационизм: природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000. С. 498.

593

Зубкова Е.Ю. «Лесные братья» в Прибалтике: война после войны // Отечественная история. 2007. № 2. С. 78.

594

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 413. Л. 109.

595

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике. С. 144.

596

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 275. Л. 74.

597

Наставление по использованию войск НКВД при проведении чекистско-войсковых операций. М.: Воениздат, 1944. С. 12; Полевой устав ВВО МГБ 1948 г. С. 17–18.

598

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 145. Л. 48.

599

Боротьба проти УПА і націоналістичного підпілля… С. 215.

600

Берхин И.Б. История СССР. М.: Высшая школа, 1972. С. 499.

601

РГВА. Ф. 38650. Оп. 1. Д. 134. Л. 89.

602

Там же. Л. 7.

603

Там же. Ф. Р-9478. Оп. 1. Д. 764. Л. 1–33.

604

Шитько В.В., Паламарчук С.П. Внутренние войска в борьбе с буржуазно-националистическим подпольем (1939–1953). М., 1986. С. 103.

605

РГАСПИ. Ф. 598. Oп. 1. Д. 2. Л. 2.

606

Боярский В.И. Партизанство [Вчера, сегодня, завтра] [Электронный ресурс]. URL: https://www.rubaltic.ru/article/politika-i-obshchestvo/01072018-v-litve-nachal-rushitsya-geroicheskiy-mif-o-lesnykh-bratyakh/ (дата обращения: 10.01.2019).

607

Альбац Е.М. Мина замедленного действия: Политический портрет КГБ. М., 1992. С. 7.

608

Хлобустов О.М. Феномен Андропова: личность и ее роль в истории // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы VI международной научной конференции, посвященной 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (Петрозаводск, 1–3 июня 2015 г.). Петрозаводск, 2016. С. 257.

609

Клайн Р. ЦРУ от Рузвельта до Рейгана. (На русском языке.) New-York, 1988. С. 166.

610

Лайнбарджер П. Психологическая война. Теория и практика обработки массового сознания. М., 2013. С. 98–120, 121–164.

611

Хлобустов О.М. Американская стратегия «холодной войны» против России: история и современность // Исторические чтения на Лубянке. ХХ лет. М., 2017. С. 281–291.

612

Вейнер Т. ЦРУ: Правдивая история. М., 2013. С. 41; Красильников Р.С. Призраки в смокингах. Лубянка против американских дипломатов-шпионов. М., 2017. С. 48.

613

Лайнбарджер П. Психологическая война. Теория и практика обработки массового сознания. М., 2013. С. 399.

614

Главный противник: документы американской внешней политики и стратегии 1945–1950 гг. М.: изд. Московского гуманитарного университета, 2006. С. 216.

615

Там же. С. 215, 217–218.

616

Там же. С. 383–384, 386–387, 442.

617

Там же. С. 137–139.

618

«Народно-трудовой союз нового поколения» (НТСНП) известен также как «Национально-трудовой союз» и «Народно-трудовой союз» (НТС) – антисоветская организация, возникшая в среде российской эмиграции в середине 30-х гг. и планировавшая активную антисоветскую деятельность. В 1941–1944 гг. НТС активно сотрудничал со спецслужбами фашистской Германии, в том числе на временно оккупированных советских территориях, участвовал в формировании и деятельности «Русской освободительной армии» (РОА), сформированной германскими спецслужбами в 1943 г. из антисоветских элементов и советских военнопленных. После 1945 г. НТС активно сотрудничал как с британской разведкой МИ-6, так и с ЦРУ США. В том числе и в подготовке и засылке в СССР агентов.

619

Breitman R., Goda N. Hitler’s Shadow: Nazi War Criminals, US Intelligence and Cold War. 2010, P. 86.

620

НТС: Мысль и дело. 1930–2000. М., 2000. С. 32–34; Вейнер Т. ЦРУ: Правдивая история. М., 2013. С. 62; От зарубежья до Москвы. Народно-трудовой союз (НТС) в воспоминаниях и документах. 1924–2014. М., 2014; Кривошеев С.А. КГБ против НТС. Троицк, 2016.

621

В 1971 г., после разоблачения факта финансирования «Радио Свобода» ЦРУ США, ее финансирование стало осуществляться непосредственно конгрессом США. В 1973 г. бюджет радиостанции составил 38,5 млн долларов, в 2015 г. – 94 млн, в 2016 г. – 106 млн, а на 2017 г. на ее финансирование было запланировано уже 120 млн долларов. (Из интервью бывшего президента РСЕ/РC Тома Дайна в январе 2016 г.) [Электронный ресурс]. URL: www.http://digital.report/tom-dine-digital-propaganda. (дата обращения: 7.01.2016).

622

Corke S-J. US covert operations and Cold War strategy: Truman, secret warfare, and the CIA. 1945–1953. London, 2007. Подробнее см.: Макаревич Э. Секретная агентура: штатным и нештатным сотрудникам посвящается. М., 2007. С. 226–229, 231.

623

Подробнее об американской программе использования аэростатов для разведывательных и пропагандистских акций, в том числе с участием НТС, см.: Дружинин Ю.О., Емелин А.Ю., Павлушенко М.И. Изощренный пригляд за Советами: Появление разведывательных и агитационных иностранных аэростатов над территорией СССР имело тонкий расчет // Независимое военное обозрение. М., 2016. № 48 (931).

624

Breitman R, Goda N. Hitler’s Shadow: Nazi War Criminals, US Intelligence and Cold War. 2010. P. 73–97.

625

Цит. по: Финн П., Куве П. Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу. М., 2015. С. 137.

626

Пленум ЦК КПСС 18–21 июня 1963 г. Стенографический отчет. М.: Политиздат. С. 16.

627

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991: справочник. М., 2003. С. 712–713.

628

Министерство охраны общественного порядка – так в тот период именовалось МВД.

629

Лубянка… С. 711.

630

Там же. С. 724.

631

Хлобустов О.М. КГБ СССР 1954–1991 гг. Тайны гибели Великой державы. М., 2012. С. 265.

632

Макаревич Э.Ф. Филипп Бобков и Пятое управление КГБ. След в истории. М., 2015. С. 184.

633

Кейзеров Н.М. Идеологические диверсии. М., 1979.

634

Лубянка… С. 175, 730–732.

635

Бобков Ф.Д. Последние двадцать лет: Записки начальника политической контрразведки. М., 2006. С. 115.

636

Макаревич Э.Ф. Секретная агентура: Штатным и нештатным сотрудникам посвящается. М., 2007. С. 251, 271, 280–281.

637

Веригин С.Г. Карелия в годы военных испытаний: Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны 1939–1945 гг. Петрозаводск, 2009. С. 209.

638

Советский Союз и венгерский кризис 1956 г.: документы. М., 1998.

639

Лубянка… С. 712.

640

Там же. С. 729.

641

Спицын Е.Ю. [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=wNayw_E7lIA. (дата обращения: 19.01.2019).

642

Андропов Ю.В. Избранные речи и статьи. 2-е изд. М.: Политиздат, 1983. С. 231.

643

Андропов Ю.В. Указ. соч. С. 232.

644

Там же. С. 235.

645

Экономическая реформа, подготовленная при Хрущеве в 1964 г. и обозначенная для воплощения в жизнь на мартовском и сентябрьском (1965 г.) пленумах ЦК КПСС.

646

Вдовин А.И. История СССР от Ленина до Горбачева. М.: Вече, 2014. С. 422.

647

Андропов Ю.В. Указ. соч. С. 241.

648

Там же. С. 239.

649

Более подробно о концепции «развитого социализма» см.: Бурлацкий Ф.М. О строительстве развитого социалистического общества // Правда. 1966. 21 дек.

650

Андропов Ю.В. Указ. соч. С. 245.

651

Там же. С. 241.

652

Там же. С. 242.

653

Там же.

654

Попов М.В. Как Хрущев разрушал СССР. [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=exSVQofAa2w (дата обращения: 19.01.2019).

655

Ленин В.И. Успехи и трудности советской власти. 1919 г. // ПСС. Т. 38. С. 56.

656

Ленин В.И. Великий почин (О героизме рабочих в тылу. По поводу «коммунистических субботников») 1919 г. М.: Издательство политической литературы, 1983. С. 21–22.

657

Андропов Ю.В. Указ. соч. С. 244.

658

Там же. С. 249.

659

Вдовин А.И. Указ. соч. С. 440.

660

Спицын Е.Ю. [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=wNayw_E7lIA (дата обращения: 19.01.2019).

661

Вдовин А.И. Указ. соч. С. 440.

662

Там же.

663

Бобков Ф.Д. КГБ и власть. М., 1995. С. 196.

664

Там же. С. 198–199.

665

Там же. С. 199.

666

Там же.

667

Хлобустов О.М. Феномен Андропова: 30 лет из жизни Генерального секретаря ЦК КПСС. б/г. С. 442.

668

Андропов Ю.В. Указ. соч. С. 247.

669

Спицын Е.Ю. Указ. соч. [Электронный ресурс]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=wNayw_E7lIA (дата обращения: 19.01.2019).

670

Динамо. История общества «Динамо»: фотоальбом. М.: ООО «Новый Диск-Трейд», 2013. С. 99.

671

Академии ФСБ России 80 лет. М., 2001. С. 173.

672

Там же. С. 48–49.

673

Роднов В.С., Унгуштаев О.П. Научно-исторические и педагогические аспекты профессионально-прикладной физической подготовки (ППФП) кадров в системе органов государственной безопасности России IX–XXI вв. М.: Аведа, 2005. С. 49.

674

Будь готов к труду и обороне.

675

лет «Динамо». М.: Физкультура и спорт, 1973. С. 62.

676

Готов к защите Родины.

677

ФСБ расставляет акценты // Российская газета. 2017. 19 дек.

678

История советских органов государственной безопасности: учебник. М., 1977 // FAS.HARVARD.EDU: сайт факультета гуманитарных наук Гарвардского ун-та. URL: http://www.fas.harvard.edu/~hpcws/documents.htm (дата обращения: 19.09.2009); Яковлев Л.С. Военная контрразведка России в период империализма: дис. … канд. ист. наук. М., 1981; Клеандрова В.М., Яковлев Л.С. История полиции, политического сыска и контрразведки России в XVIII – начале XX века. М.: ВКШ КГБ, 1985.

679

Ленин В.И. Полное собрание соч. Т. 33. С. 90–91.

680

Чудакова М.С. Особенности формирования агентурного аппарата ВЧК и ГПУ// Вестник Томского государственного университета. 2014. № 380. С. 126.

681

Агентурная работа политической полиции Российской империи: сб. документов. 1880–1917. М.: АИРО-XXI; СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 95–105.

682

Галвазин С.Н. Охранные структуры Российской империи: Формирование аппарата, анализ оперативной практики. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 2001. C. 190–191.

683

Надтачаев В.Н. Военная контрразведка Беларуси: судьбы, трагедии, победы… Минск: Кавалер, 2008. С. 7.

684

Иванов А.А. Рожденная контрреволюцией. Борьба с агентами врага. М.: Эксмо; Алгоритм, 2009. С. 6.

685

Овченко Ю.Ф. Использование опыта тайной полиции императорской России в работе советских органов госбезопасности // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Кн. 2. М.: Алгоритм, 2018. С. 183.

686

Симбирцев И. ВЧК в ленинской России. 1917–1922. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2008. С. 6.

687

Леонов С.В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М.: РОССПЭН, 2004. С. 423.

688

Соколов А.С. О принципах и факторах кадровой работы в органах ВЧК // Власть. 2017. № 11. С. 132.

689

Колпакиди А.И. 100 лет российским спецслужбам. От ВЧК до ФСБ. М.: Вече, 2018. С. 109.

690

Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК-ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М.: Кучково поле, 2008. С. 203.

691

Степанищев А.Т. История: методология научного исследования и преподавания: монография. М.: ВУ, 2009. С. 291.

692

Там же. С. 307–308.

693

Трофимов В.К. Истоки и сущность русского национального менталитета (социально-философский аспект): автореф. дис. … докт. философ. наук. Екатеринбург, 2001. С. 26.

694

По мнению авторов, проводить параллели между ОКЖ и ВЧК будет не совсем корректно. ВЧК создавалась и функционировала отнюдь не в мирное время, а в годы ожесточенной Гражданской войны, поэтому, являясь чрезвычайным органом (что зафиксировано даже в названии комиссии) «диктатуры пролетариата» по защите государственной безопасности, наделялась чрезвычайными полномочиями. Гражданская война сильно деформировала морально-нравственные ценности миллионов людей. «Социальные, экономические, политические переломы, радикальнейшие перемены, огромные потери, смена всего жизненного уклада, крушение привычных устоев и понятий, возникновение новых, небывалых отношений, когда тот, кто был ничем, становится всем, и, напротив, кто был всем, превращается в ничто, – пишет академик Ю.А. Поляков. – Таким образом, произошло и невиданное психологическое потрясение» (Поляков Ю.А. Гражданская война: начало и эскалация // Гражданская война в России: перекресток мнений. М., 1994. С. 41). Обстановка классовой ненависти и правового нигилизма способствовала проникновению в чекистские структуры нравственно ущербных людей, «корыстных личностей и карьеристов» (Зданович А.А. Органы государственной безопасности и Красная армия… С. 209).

695

Воронцов С.А. Правоохранительные органы и спецслужбы Российской Федерации. История и современность. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. С. 88–89; Щербакова Е.И. Под государевым присмотром: III отделение собственной его императорского величества канцелярии (1826–1880 гг.) // Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 103.

696

Перегудова З.И. Политическая полиция России накануне и в годы революционных потрясений // Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 159–160.

697

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1991–1991: справочник. М.: МФД, 2003. С. 415.

698

Попов А.Ю. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории: 1941–1944 гг.: автореф. дис… докт. ист. наук. М., 2007. С. 27.

699

Воронцов С.А. Правоохранительные органы и спецслужбы Российской Федерации. История и современность. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. С. 197.

700

Государственная безопасность России: история и современность. 2004. С. 795.

701

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Красные против белых. Спецслужбы в Гражданской войне 1917–1922. М.: Вече, 2016. С. 422.

702

Голдин В.И. Россия в Гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х – 90-е годы). Архангельск: Боргес, 2000. С. 165.

703

Бортневский В.Г. Красный и белый террор гражданской войны // Сквозь бури гражданской войны. С. 102–103.

704

Бортневский В.Г. Разведка и контрразведка Белого Юга (1917–1920 г.) // Новый часовой. 1995. № 3; Он же. Белая разведка и контрразведка на Юге России во время Гражданской войны // Отечественная история. 1995. № 5.

705

История советских органов государственной безопасности: учебник. М., 1977 // FAS.HARVARD.EDU: сайт факультета гуманитарных наук Гарвардского ун-та. [Электронный ресурс]. URL: http://www.fas.harvard.edu/~hpcws/ documents.htm (дата обращения: 19.09.2009).

706

Стишов М. И. Указ. соч. С. 253.

707

Греков Н.В. Контрразведка и органы государственной охраны Белого движения Сибири (1918–1919 гг.); Он же. Формирование контрразведывательной службы адмирала Колчака // История белой Сибири: тезисы научной конференции. Кемерово, 1997; Варламова Л.Н. Военное управление правительства Колчака: попытки сохранения имперских традиций: дис. … канд. ист. наук. М., 1999; Она же. Аппарат военного управления Всероссийского временного правительства А.В. Колчака. 1919 г. // Белая гвардия. 2001. № 5; Цветков В.Ж. Спецслужбы (разведка и контрразведка) Белого движения в 1917–1922 годах; Корнева Е.А. Военная контрразведка при Колчаке // РГГУ [сайт]. [Электронный ресурс]. URL: http://liber.rsuh.ru/Conf/Russia_XX/korneva.htm (дата обращения: 18.11.2007) и др.

708

Корнева Е.А. Контрразведка А.В. Колчака: организация и освещение политических настроений населения и войск // Новый исторический вестник. 2000. № 1. ULR: http://www.nivestnik.ru/2000_1/4.shtml (дата обращения: 19.09.2009).

709

Иванов А.А. Военная контрразведка Белого Севера в 1918–1920 гг. // Вопросы истории. 2007. № 11; Ильин В.Н. Специальные службы в Гражданской войне на Севере России. 1918–1920 гг. // Исторические чтения на Лубянке. 2002 год. М., 2003. Кирмель Н.С. Деятельность контрразведывательных органов белогвардейских правительств и армий в годы Гражданской войны в России (1918–1922 гг.): монография. М.: ВУ, 2007; Он же. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне. 1918–1922 гг.: монография. М.: Кучково поле, 2008.

710

Зданович А. А. Свои и чужие – интриги разведки.

711

Кирмель Н.С. Кадры белогвардейской контрразведки Юга России // Соискатель. Приложение к научному журналу «Вестник Военного университета». 2006. № 4; Он же. Кадры белогвардейских контрразведок: проблемы подбора и расстановки // Клио. 2006. № 4 (35).

712

Миронов С.С. Гражданская война в России. М.: Вече, 2006.

713

Симбирцев И. ВЧК в ленинской России. 1917–1922. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2008. С. 232.

714

Журналы заседаний Особого совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России А.И. Деникине. М.: РОССПЭН, 2008. С. 192–193.

715

Цветков В.Ж. Белое дело в России. 1919 г. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2009; Он же. Государственная стража Екатеринославской губернии в борьбе с повстанческим движением в Новороссии (август – начало октября 1919 г.) // Белая гвардия. 1997/2000. № 1.

716

Звягин С.П. Указ. соч.; Греков Н.В. Контрразведка и органы государственной охраны белого движения Сибири (1918–1919 гг.); Ларьков Н.С. Указ. соч.; Корнева Е.А. Министерство охраны государственного порядка Комуча: создание и деятельность // Новый исторический вестник. 2004. № 2 (11).

717

Рец А.А. Указ. соч. С. 137.

718

Там же.

719

Кирмель Н.С., Хандорин В.Г. Указ. соч.

720

Бандурка В. Б. Белое движение в Приморье (1920–1922 гг.): историческое исследование: дис. … канд. ист. наук. М., 2004; Рец А.А. Указ. соч.; Ципкин Ю.Н. Белогвардейские спецслужбы против коммунистического подполья на Дальнем Востоке в 1918–1920 гг. // История государства и права. 2011. № 13; Он же. Белогвардейские спецслужбы против коммунистического подполья на Дальнем Востоке в 1921–1922 гг. // Материалы 57-й научной конференции преподавателей и аспирантов ДВГГУ, сотрудников Гродековского музея, секция «Актуальные проблемы истории Дальнего Востока России». Т. 1. Хабаровск, 2011; и др.

721

Ильин В.Н. Указ. соч.; Кирмель Н.С., Хандорин В.Г. Указ. соч.; Кирмель Н.С., Шинин О.В. Красные против белых. Спецслужбы в Гражданской войне 1917–1922. М.: Вече, 2016; и др.

722

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 423.

723

Иванов А.А. «Северная стража». Контрразведка на Русском Севере в 1914–1920 гг. М.: Кучково поле, 2011. Иванов А.А. Контрразведка в системе военного управления противоборствующих сторон в условиях Гражданской войны (На материалах Европейского Севера России в 1918–1920 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2010.

724

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 422.

725

. Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 427.

726

Сідак В. Національні спецслужби в період української революції 1917–1921 рр.: невідомі сторінки історії. [Электронный ресурс]. URL: http://exlibris.org.ua/sidak (дата обращения: 29.10.2006).

727

Dellingshausen E. Kodumaa teenistuses. Tallinn, 1994. Lk. 216–217.

728

Копытин И. Русские в эстонской освободительной войне. Tallinn: MTÜ Tribune. 2010. [Электронный ресурс]. URL: http://rus.venelased.ee/ebook/venelased_ru.fb2 (дата обращения: 18.02.2012).

729

Белая борьба на Северо-Западе России. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2003. С. 7.

730

Более подробно см.: Зирин С.Г. Объединения и судьбы северо-западников на чужбине // Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников: сб. статей. Псков, 2004. С. 109.

731

Iwaskiw Walter R. Latvia: A Country Study. Washington: GPO for the Library of Congress, 1995 [Электронный ресурс]. URL: http://countrystudies.us/latvia/2.htm (дата обращения: 18.02.2012).

732

Aizsargs. 1934. Nr. 6. Цит. по: Прибалтика и Средняя Азия в составе Российской империи и СССР: мифы современных учебников постсоветских стран и реальность социально-экономических подсчётов. М.: Центр общественных технологий, 2010. С. 53.

733

Lõuna K. Petserimaa integreerimine Eesti Vabariiki 1920–1940. Eesti Entsüklopeediakirjastus, 2003. Lk. 110.

734

Корявцев П.М. Прибалтийский гамбит. СПб., 2005 [Электронный ресурс]. URL: http://antisys.narod.ru/pg.html (дата обращения: 18.02.2012).

735

Речь идет о т. н. «Договорах о взаимопомощи», в соответствии с которыми на территории Прибалтийских республик были созданы советские военные базы.

736

Taurēns J. Latvijas vēstures pamatjautājumi un valsts konstitucionālie principi. Riga, 1996. 109 lpp.; Kurlovičs G., Tomašūns A. Latvijas vēsture vidusskolai. II. dala. Riga, 1999.

737

Корявцев П.М. Указ. соч.

738

В 1920 г. в ходе советско-польской войны г. Вильно был захвачен поляками и находился в составе Польши до 1939 г. Вильно был передан Литве в соответствии с секретными протоколами к «пакту Молотова – Риббентропа», где говорилось, что «интересы Литвы в Виленской области признаются обеими сторонами».

739

Мартынов В.Л. Прибалтика: история с географией // География. 2005. № 17 [Электронный ресурс]. URL: http://geo.1september.ru/ (дата обращения: 18.02.2012).

740

Новая и новейшая история. 1993. № 1. С. 83–95.

741

Подробнее см.: Военно-исторический журнал. 1988. № 12. С. 11–13.

742

См.: Приказ народного комиссара обороны СССР от 25 октября 1939 № 0162 «О поведении личного состава воинских частей Красной Армии, расположенных в Эстонии [Положение о 65-м особом стрелковом корпусе в Эстонии]». 25 октября 1939 г. аналогичные приказы, определявшие поведение частей Красной армии, были изданы для 2-го Особого стрелкового корпуса, находившегося в Латвии в соответствии с советско-латвийским пактом о взаимопомощи от 5 октября 1939 г. (приказ НКО № 0163), и для 16-го Особого стрелкового корпуса, расквартированного на территории Литвы согласно советско-литовскому пакту о взаимопомощи от 10 октября 1939 г. (приказ № 0164) [Электронный ресурс]. URL: http://ru.wikisource.org/wiki/Приказ_НКО_СССР_от_25.10.1939_№_0163 (дата обращения: 18.02.2012).

743

Хаустов В.Н. Деятельность органов государственной безопасности НКВД СССР (1934–1941 гг.): дис… докт. ист. наук. М., 1997. С. 55.

744

Корявцев П.М. Указ. соч.

745

Мялксоо Л. Советская аннексия и государственный континуитет: международно-правовой статус Эстонии, Латвии и Литвы в 1940–1991 гг. и после 1991 г. Tartu: University press, 2005.

746

The Three Occupations of Latvia 1940–1991.Soviet and Nazi take-overs and their consequences. Riga, 2005; История – это не только прошлое. Прошлое – это ещё не история: книга для учителя истории. Таллин, Eesti Ajalooõpetajate Selts, 2004 и др.

747

См.: [Электронный ресурс]. URL: http://www.estemb.ru/estonija/istorija. (дата обращения: 18.02.2012).

748

Бутулис И. Образ России, СССР и русских в XX веке в латышских новейших учебниках по истории // Образ России и стран Балтии в учебниках истории. М. 2002. С. 5–17.

749

Комментарий Департамента информации и печати МИД России в связи с высказываниями ряда европейских политиков относительно оккупации стран Балтии Советским Союзом и необходимости осуждения этого со стороны России [Электронный ресурс]. URL: http://grani.ru/Politics/Russia/m.88902.html. (дата обращения: 18.02.2012).

750

Корявцев П.М. Указ. соч.

751

Там же.

752

Лаар М. Красный террор: Репрессии советских оккупационных властей в Эстонии / пер. с эстонск. С. Карм. Таллин: Grenader, 2005. С. 4, 8.

753

Белая книга о потерях, причиненных народу Эстонии оккупациями, 1940–1991 / пер. с эстонск. А. Бабаджана, Т. Верхнеустинской, Э. Вяри. Таллин: Министерство юстиции Эстонской Республики, 2005. С. 13.

754

Варес П. На чаше весов: Эстония и Советский Союз, 1940 год и его последствия. Таллин: Евроуниверситет (Таллин, Эстония), 1999.

755

Цит. по: Бугай Н.Ф. 20–40-е годы. Депортации населения с территории европейской России. С. 37–49 // Отечественная история. 1992. № 4.

756

Корявцев П.М. Указ. соч.

757

Freibergs J. Jaunāko laiku vēsture. Rīga. 2001. lpp. 202–203.

758

Ноллендорфс В. Латвия под властью Советского Союза и национал-социалистической Германии. 1940–1991. Рига: Общество Музея оккупации Латвии, 2010. С. 50.

759

Лаар М. Забытая война. Таллин: Grenader, 2005. С. 4.

760

Laar M. The Estonian Legion in words and pictures. Tallinn: Grenader, 2008. Р. 9.

761

Ноллендорфс В. Латвия под властью Советского Союза и национал-социалистической Германии. 1940–1991. Рига: Общество Музея оккупации Латвии, 2010. С. 64

762

См. более подробно: Латвия под игом нацизма: сб. архивных документов. М.: Европа, 2006. С. 4.

763

Ezergailis A. Holokausts vācu okupētajā Latvijā 1941–1944. Riga: Latvijas vēstures institūta apgāds.1999 [Электронный ресурс]. URL: http://www.theapricity.com/forum/ showthread.php?t=17787 (дата обращения: 18.02.2012).

764

Латвия под игом нацизма: сб. архивных документов. М.: Европа, 2006. С. 4.

765

Ноллендорфс В. Латвия под властью Советского Союза и национал-социалистической Германии. 1940–1991. Рига: Общество Музея оккупации Латвии, 2010. С. 54.

766

См.: [Электронный ресурс]. URL: http://www.otechestvo.org.ua/intervyu/2004_09/k_26_01.htm (дата обращения: 18.02.2012).

767

Цит. по: Экспресс Неделя от 07.12.2009 г. [Электронный ресурс]. URL: http://ru.delfi.lt/news/live/shimashyus-to-chto-v-litve-ubili-mnogo-evreev-ne-znachit-chto-litovcy-ubijcy.d?id=26357769 (дата обращения: 18.02.2012).

768

Latvijas vēsture O. Kostandas redakcijā… 331–336, 338 lpp.; Taurēns J. Latvijas vēstures pamatjautājumi… 113 lpp.; Freibergs J. Jaunāko laiku vēsture… 225 lpp.; Ābelnieks R. Latvija divdesmitajā gadsimtā… 147–148 lpp.

769

Laar M. Estonia`s way. Tallinn: Pegasus, 2001.

770

Лаар М. Забытая война. Движение вооруженного сопротивления в Эстонии в 1944–1956 гг. Таллин: Гренадер, 2005. С.2.

771

Как правило, в документах НКВД-НКГБ использовались определения «бандформирования», «нацбанды», «террористические повстанческие группировки», «националистические бандформирования» и т. п. В 1949–1953 гг. в документах правоохранительных органов проводилось различие между «бандгруппами», под которыми подразумевались воровские, общеуголовные элементы, и «террористическими группировками», в которые к этому времени, в связи с уменьшением численности и мест базирования, преобразовались «повстанческие нацформирования».

772

Misiunas R.J., Taagapera R. The Baltic States. Years of Dependence. 1940–1991. L.A., 1993. P. 84.

773

В Литве роль немецких спецслужб в организации движения сопротивления прослеживается значительно слабее. Кроме того, на территории Литвы действовали многочисленные польские партизанские формирования, которые вели боевые действия и против немцев, и против советских войск, и даже против литовцев под лозунгом создания независимой Польши.

774

Алов Г.Г. Палачи // Военно-исторический журнал. 1990. № 6. С. 21–24.

775

Там же. С. 35.

776

Крысин М.Ю. Прибалтика между Сталиным и Гитлером. М., 2004. С. 264.

777

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 139. С. 424–425.

778

Там же. Д. 97. С. 121–122.

779

Там же. Д. 66. С. 117–118.

780

Там же. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 278. С. 128.

781

Там же. Д. 450. С. 46–47.

782

Laar. M. Estonia`s way. Tallinn: Pegasus, 2001. P. 211.

783

Более подробно см.: Ilmjärv М. Hääletu alistumine. Tallinn, 2004.

784

О термине см.: Козлов В., Локтева О. «Архивная революция» в России (1991–1996) // Свободная мысль. 1997. № 2. С. 115–124; Козлов В.П. Реформирование архивного дела в России и публикации документов по истории ХХ столетия // Проблемы публикации документов по истории России ХХ века: материалы Всероссийской научно-практической конференции научных и архивных работников (Москва, 1–2 июня 1999 г.). М., 2001. С. 7–15.

785

О режиме доступа к архивно-следственным делам в России см., напр.: Безденежных Т.В. Проблема хранения и использования архивно-следственных дел // История сталинизма: репрессированная российская провинция. Материалы международной научной конференции. Смоленск, 9–11 октября 2009 г. М., 2011. С. 437–443. Подробное описание состава архивно-следственных дел см.: Издание судебно-следственных документов советского периода: метод. пособие. М., 1998; Журавлев С.В. Судебно-следственная и тюремно-лагерная документация // Источниковедение новейшей истории России: теория, методология, практика / под ред. А.К. Соколова. М., 2004; Журавлев С.В. «НКВД напрасно не сажает»: особенности изучения следственного делопроизводства 1930-х гг. // Социальная история. Ежегодник. 2004. М., 2005; Публикации документов следственных и судебных дел политического характера (1920–1950 гг.): метод. пособие. М., 2008; Подкур Р., Ченцов В.Документы органов государственной безопасности УССР 1920-х – 1930-х годов: Источниковедческий анализ. Тернополь, 2010; Лягушкина Л.А. К оценке информационного потенциала «Книг памяти» в сравнении со следственными делами жертв «Большого террора» // Исторический журнал: научные исследования. 2014. № 2. С. 157–166.

786

Литвин А.Л. Следственные дела как исторический источник // Эхо веков (Казань). 1995. № 1. С. 170–176. См. также: Литвин А.Л. Следственные дела советских политических процессов как исторический источник // Проблемы публикации документов по истории России ХХ века: материалы Всероссийской научно-практической конференции научных и архивных работников (Москва, 1–2 июня 1999 г.). М., 2001. С. 332–336.

787

См., напр.: Головкова Л.А. Особенности прочтения следственных дел в свете канонизации новомучеников и исповедников Российских // Альфа и Омега. Ученые записки Общества по распространению Священного Писания в России. М., 2000. № 4; Елпатьевский А.В. Следует ли публиковать документы фальсифицированных дел? // Отечественные архивы. 2000. № 5; Романова С.Н. «Дела по обвинению» православного духовенства и мирян, 1937–1938 гг. // Отечественные архивы. 2001. № 4.

788

Сувениров О.Ф. Трагедия РККА, 1937–1938. М., 1998. С. 169–170, 184.

789

Академическое дело 1929–1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 2: Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. СПб., 1998.

790

Лихачева О.П. Кто бросит камень по праву безгрешного // Невское время. 1998. 14 нояб.

791

Панеях В.М. К спорам об «Академическом деле» 1929–1931 гг. и других сфабрикованных политических процессах // Россия и проблемы современной истории: средневековье, новое и новейшее время: сб. статей в честь члена-корреспондента РАН С.М. Каштанова. М., 2003. С. 303–319.

792

Ананьич Б.В., Панеях В.М. «Академическое дело» как исторический источник // Исторические записки. М., 1999. Вып. 2 (120). С. 338–350; Ананьич Б.В., Панеях В.М. Принудительное «соавторство» (К выходу в свет сборника документов «Академическое дело 1929–1931 гг.». Вып. 1) // In memoriam: ист. сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М.; СПб., 1995. С. 87–111. Подробнее о публикации «Академического дела» см.: Панеях В.М. Опыт подготовки и издания «академического дела», 1929–1939 гг. // Проблемы публикации документов по истории России ХХ века: материалы Всероссийской научно-практической конференции научных и архивных работников (Москва, 1–2 июня 1999 г.). М., 2001.

793

Рокитянский Я.Г. Голгофа Николая Вавилова: биографический очерк // Суд палача. Николай Вавилов в застенках НКВД: биографический очерк. Документы. М., 1999. С. 85.

794

Рокитянский Я.Г. Н.В. Тимофеев-Ресовский в Германии и на Лубянке // Рассекреченный Зубр. Следственное дело Н.В. Тимофеева-Ресовского: документы. М., 2003 С. 122.

795

Филимонов С.Б. Тайны крымских застенков. Документальные очерки о жертвах политических репрессий в Крыму в 1920–1940-е годы. Симферополь, 2007. С. 47.

796

Тюремная одиссея Василия Шульгина: материалы следственного дела и дела заключенного / сост., вступ. ст. В.Г. Макарова, А.В. Репникова, В.С. Христофорова; коммент. В.Г. Макарова, А.В. Репникова. М., 2010.

797

Репников А.В. Из опыта публикации документов следственных дел политического характера // Гуманитарный вестник. 2012. № 4. С. 22.

798

Репников А.В. Особенности публикации архивных следственных материалов (на примере подготовки к изданию следственного дела В.В. Шульгина) // Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе. Доклады и сообщения на Шестой Всероссийской научной конференции, 16–17 июня 2009 г. М., 2009. С. 185.

799

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба. «Массовые операции» НКВД в Кунцевском районе Московской области, 1937–1938 гг. М., 2004.

800

Ватлин А.Ю. Следственные дела 1937–1938 гг. // Бутовский полигон. Книга памяти жертв политических репрессий. М., 2004. Вып. 8. С. 218.

801

Ватлин А.Ю. Террор районного масштаба. С. 8–9.

802

Тепляков А.Г. Машина террора. ОГПУ-НКВД Сибири в 1929–1941 гг. М., 2008. С. 23–24.

803

Петров Н., Янсен М. «Сталинский питомец» – Николай Ежов. М., 2008. С. 8.

804

Генрих Ягода. Нарком внутренних дел СССР, Генеральный комиссар государственной безопасности: сб. документов / сост. В.К. Виноградов и др. Казань, 1997; Показания бывших руководителей и сотрудников органов НКВД-КГБ СССР о производстве следственных дел в 1937–1938 гг. // Бутовский полигон, 1937–1938. Книга памяти жертв политических репрессий. М., 1999. Вып. 3. С. 344–355; Массовые репрессии в Алтайском крае, 1937–1938 гг. Приказ № 00447. М., 2010. С. 429–526; Политбюро и дело Берии: сб. документов / под ред. О.Б. Мозохина. М., 2012; Илькевич Н. Фальсификация следствия органами госбезопасности в 1937–1938 гг. Методы и приемы. Документы. Палачи и их жертвы. Смоленск, 2013.

805

См., напр.: Юнге М. Возможности и проблемы изучения Большого террора с помощью источников 1938–1941 и 1954–1961 годов (допросы карателей) // История сталинизма: репрессированная российская провинция: материалы международной научной конференции. Смоленск, 9–11 октября 2009. М., 2011; Чекисты на скамье подсудимых: сб. статей / сост. М. Юнге, Л. Виола, Дж. Россман. М., 2017; Юнге М. Чекисты Сталина: мощь и бессилие. «Бериевская оттепель» в Николаевской области Украины. М., 2017; Viola L. Stalinist Perpetrators on Trial. Scenes from the Great Terror in Soviet Ukraine. New York, 2017.

806

Петров Н.В. Палачи. Они выполняли заказы Сталина. М., 2011.

807

Прудовский С. Как палачи НКВД пытали и фантазировали. Опыт расследования по документам «харбинского дела» // Новая газета. 2015. 22 сент.

808

Панеях В.М. К спорам об «Академическом деле» 1929–1931 гг. и других сфабрикованных политических процессах // Россия и проблемы современной истории: средневековье, новое и новейшее время: сб. статей в честь члена-корреспондента РАН С.М. Каштанова. М., 2003. С. 303–319.

809

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии, 1936–1938 гг. М., 2010. С. 7.

810

Колдушко А.А. Номенклатурные практики в послереволюционную эпоху. «Модерн» и традиции // Уроки Октября и практики советской системы, 1920–1950-е годы: материалы Х международной научной конференции [ «История сталинизма»]. Москва, 5–7 декабря 2017 г. М., 2018. С. 228.

811

Ганин А.В. Повседневная жизнь генштабистов при Ленине и Троцком. М., 2016.

812

Следственное дело патриарха Тихона: сб. документов по материалам Центрального архива ФСБ РФ / отв. сост. Н.А. Кривова. М., 2000. С. 55.

813

Измозик В.С. Архивно-следственные дела 1920–1930-х гг. как исторический источник // Исторические чтения на Лубянке. 15 лет. М., 2012. С. 151–152. См. также: Измозик В.С. «Черные кабинеты»: история российской перлюстрации. XVIII – начало XX века. М., 2015.

814

Киянская О.И., Фельдман Д.М. Показания А. Гарри о положении иностранных корреспондентов в СССР (1930 год) // Вопросы литературы. 2016. № 4. С. 321.

815

Соколов М.В. Пражский репортаж перед расстрелом: Александр Потехин. «Лицо эмиграции» (1932) // Русский сборник. Исследования по истории России. М., 2014. Т. XVI. C. 295–362; Соколов М.В. Евразиец пишет генералиссимусу (по материалам архивно-следственного дела П.Н. Савицкого) // Исследования по истории русской мысли [11]: Ежегодник за 2012–2014 годы / под ред. М.А. Колерова. М., 2015. С. 506–517.

816

Соколов М.В. Эмиссары Заграничной делегации РСДРП(м) в СССР // Русский сборник: Исследования по истории России. М., 2018. Т. XXV. С. 43.

817

Неизвестный Гитлер: Тайное досье НКВД, составленное на основе протоколов допросов личного адъютанта Гитлера Отто Гюнше и камердинера Гитлера Гейнца Линге в Москве 1948–1949 гг. / сост. М. Уль, Х. Эберле. М., 2005; Новый источник по истории заговора против Гитлера – «Собственноручные показания» майора германского Генштаба Иоахима Куна / предисл., коммент. Б. Хавкина, А. Колганова // Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. 2005. № 2; Генералы и офицеры вермахта рассказывают…: документы из следственных дел немецких военнопленных, 1944–1951 / сост. В.Г. Макаров, В.С. Христофоров. М., 2009; Тайны дипломатии Третьего рейха: Германские дипломаты, руководители зарубежных военных миссий, военные и полицейские атташе в советском плену: документы из следственных дел, 1944–1955 / отв. редактор В.С. Христофоров. М., 2011; Вермахт на советско-германском фронте: следственные и судебные материалы из архивных уголовных дел немецких военнопленных, 1944–1952 / сост. В.Г. Макаров, В.С. Христофоров. М., 2011; Оберфюрер СА Вилли Редель: документы из архивов ФСБ России / отв. ред. В.С. Христофоров. М., 2012.

818

Протоколы допросов бывших руководителей Румынии маршала Иона Антонеску и Михая Антонеску // Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии / отв. ред. В.С. Христофоров. М., 2011. С. 661–692; Протоколы допросов бывшего начальника Генерального штаба венгерской армии генерал-полковника Генриха (Хенрика) Верта // Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии / отв. ред. В.С. Христофоров. М., 2011. С. 693–755.

819

Показания командиров бригады РОНА, возглавлявшейся Б. Каминским, опубликованы в: Варшавское восстание 1944 в документах из архивов спецслужб = Powstanie Warszawskie 1944 w dokumentach z archiwów służb specjalnych / отв. ред. В.С. Христофоров. П. Мерецкий и др. Варшава; М., 2007. Показания командного состава Русской освободительной армии см.: Генерал Власов: История предательства. М., 2015. Т. 2: Из следственного дела А.А. Власова / отв. ред. А.Н. Артизов, В.Н. Христофоров. Кн. 1–2.

820

Генералы и офицеры вермахта рассказывают… С. 13–14. Стоит отметить, что в известных нам воспоминаниях немецких генералов о нахождении в советском плену отсутствует информация о применении к ним пыток во время допросов. См., напр.: Ляш О. Кнут и пряник. Рассказ о русском военном плене – 20 лет спустя / пер. с нем. В.А. Зорина. Калининград, 2016.

821

Хохлов Д.Ю. Архивные уголовные дела как источник по истории Второй мировой войны // Труды Института российской истории РАН. М., 2014. Вып. 12. С. 318–327.

822

President ja sõjavägede ülemjuhataja NKVD ees: dokumente ja materjale / Vene keelest tõlkinud ja kommenteerinud M. Ilmjärv. Tallinn, 1993.

823

Kārlis Ulmanis trimdā un cietumā: dokumenti un materiāli / Sastādītāji I. Ronis, A. Žvinklis. Rīga, 1994.

824

Ronis I. Vilhelms Munters un PSRS čeka // Latvijas Vēstnesis. 1998. 13.07, 24.07, 28.07, 30.07, 31.07; 4.08, 5.08, 6.08, 7.08. Электронная версия: Bijušā Latvijas ārlietu ministra Vilhelma Muntera iesniegumi PSRS Iekšlietu Tautas komisāram Lavrentijam Berijam [№ 1940.gada 17.jūlija līdz 1940.gada novembrim]. URL: http://www.old.historia.lv/alfabets/M/mu/munters/dokumenti/berijam.htm (дата обращения: 20.12.2015).

825

Voldemaras A. Pastabos saulėlydžio valandą. Vilnius, 1992. P. 30–120.

826

Напр.: Lietuviai okupantų vokiečių akimis. Generolo Emilio Justo parodymai // Laisvės kovų archyvas. T. 9. Kaunas, 1993.

827

Ильмярв М. Безмолвная капитуляция. С. 220.

828

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха / пер. с нем. Н.Н. Лаврова. Ростов-на-Дону, 1999. С. 58.

829

Lietuvių tautos sukilimas: 1941 m. birželio 22–28 d. / Bubnys А., Jegelevičius S., Knezys S., Rukšėnas A. Vilnius, 2011. P. 92–93.

830

Bubnys A. Pasipriešinimo judėjimai Lietuvoje Antrojo pasaulinio karo metais: lenkų pogrindis 1939–1945 m. Vilnius, 2015. P. 131–151.

831

Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 9: Боротьба проти повстанського руху i нацiоналiчного пiдпiлля: протоколи допитiв заарештованих радянськими органами державноï безпеки керiвникiв ОУН i УПА, 1944–1945 / упор. О. Iщук, С. Кокiн. Киïв; Торонто, 2007; Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 15: Боротьба проти повстанського руху i нацiоналiчного пiдпiлля: протоколи допитiв заарештованих радянськими органами державноï безпеки керiвникiв ОУН i УПА, 1945–1954. Книга 2 / упор. С. Власенко, С. Кокiн, В. Лозицький. Киïв; Торонто, 2011.

832

Лiтопис УПА. Нова серiя. Т. 9. С. 17.

833

Неизвестный Гитлер: Тайное досье НКВД, составленное на основе протоколов допросов личного адъютанта Гитлера Отто Гюнше и камердинера Гитлера Гейнца Линге в Москве 1948–1949 гг. / сост. М. Уль, Х. Эберле. М., 2005.

834

Неизвестный Гитлер… С. 9.

835

См., напр., описание и анализ архивно-следственных дела журналиста Я. Бельского (Киянская О.И., Фельдман Д.М. Эпоха и судьба чекиста Бельского. М., 2016. С. 235–244), поэта О.Ф. Берггольц (Соколовская Н. «Тюрьма – исток победы над фашизмом» // Ольга. Запретный дневник. Дневники, письма, проза, избранные стихотворения и поэмы Ольги Берггольц. СПб., 2010. С. 343–358) и археолога Н.Л. Эрнста (Филимонов С.Б. Тайны крымских застенков. С. 175–182). Наглядный пример фабрикации коллективного дела см.: Ватлин А.Ю. «Союз польских патриотов». Польские студенты в Бутово // Бутовский полигон, 1937–1938. Книга памяти жертв политический репрессий. М., 1999. Вып. 3. С. 25–32.

836

Кабанов В.В. Источниковедение истории советского общества: курс лекций. М., 1997. С. 309.

837

Напр.: Источниковедение: учеб. пособие. М., 2015; Сиренов А.В., Твердюкова Е.Д., Филюшкин А.И. Источниковедение: учеб. для академического бакалавриата. СПб., 2015.

838

Подкур Р., Ченцов В. Документы органов государственной безопасности… С. 245–304; Тепляков А.Г. Деятельность органов ВЧК-ГПУОГПУ-НКВД (1917–1941 гг.): историографические и источниковедческие аспекты: монография. Новосибирск, 2018. С. 238–244.

839

Замечания на этот счет см., напр.: Данилевский И.Н. Историческая текстология: учеб. пособие. М., 2018. С. 189–194.

840

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 3. Оп. 62. Д. 135. Л. 47.

841

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 135. Л. 163.

842

Там же. 48.

843

Там же. Л. 49.

844

Там же. Л. 163.

845

Небольшой фрагмент произведения был опубликован в феврале 2018 г.: Мозохин О.Б., Борисёнок Ю.А. «Работать не будем, а чтоб все было!..» // Родина. 2018. № 2. С. 108–112. Публикаторы выражают благодарность студентам исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова Н. Беловой, К. Киекбаевой, П. Кирчу, П. Краснянской, П. Левиной, Т. Максутову, А. Пестовой, М. Письменной, Т. Рутковской, М. Седик и Т. Семакиной за помощь в подготовке текста к печати.

846

Одна строчка не сохранилась в оригинале текста.

847

РГАНИ. Ф. 3. Оп. 62. Д. 135. Л. 48–163.

Content

А.Ю. Попов
Тайная стража России
Очерки истории отечественных органов госбезопасности
Книга 3

Предисловие

На страже трона

Ю.Ф. Овченко Надворный советник Зубатов и его философия «полицейского социализма»

А.И. Логинов «Стокгольмская охота» на Николая II: социалисты-революционеры против империи

Л.С. Яковлев Организация и деятельность отечественной контрразведки в Первой мировой войне (1914–1917 гг.)

В.В. Кашин Жандармский ротмистр Ральцевич

Д.А. Ларин В огне 1914 года. Криптографическая война на море

Н.С. Кирмель Бдительность подданных Российской империи и борьба со шпионажем в Первую мировую войну

На переломе эпох

О.И. Капчинский ВЧК в первый год существования: структура центрального аппарата

А.С. Соколов Борьба органов Всероссийской чрезвычайной комиссии со спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности

И.С. Мамаев О ликвидации чекистами монархической организации

А.В. Рыжиков Ликвидация банды Стулова-Юшко

Н.С. Кирмель Борьба белогвардейской контрразведки с большевистским подпольем

В.Г. Хандорин Организация политического сыска при правительстве адмирала Колчака

Щит и меч страны Советов

В.П. Галицкий Организация и проведение операций по разоружению районов Северного Кавказа в 1920–1930 гг

О.Б. Мозохин Организация борьбы с фальшивомонетничеством

О.Б. Мозохин История создания ЦК Трудовой крестьянской партии 1

С.В. Тужилин Госбезопасность в вооруженном конфликте у озера Хасан

В годы военного лихолетья

А.Ю. Попов Реорганизация органов госбезопасности СССР в годы войны

А.Ю. Попов, О.К. Матвеев Контрразведывательное обеспечение безопасности войск Красной армии

А.Ю. Попов Деятельность органов госбезопасности в тылу страны и на освобожденной от оккупантов территории

А.Н. Кукарека Истребители фашистов на подступах столицы

А.Б. Кононов Противодействие органов госбезопасности разведывательной деятельности союзнических военных миссий в Архангельской области в годы Великой Отечественной войны

А.И. Логинов Троснянский партизанский отряд: к вопросу «анатомии» партизанского движения в годы Великой Отечественной войны

Органы госбезопасности во второй половине ХХ столетия

В.П. Григоренко, О.В. Анисимов Явка с повинной: органы госбезопасности в идеологических и репрессивных кампаниях советской власти по дезорганизации вооруженного националистического подполья (1944–1956 гг.)

В.П. Григоренко, О.В. Анисимов Сталинское законодательство как основа борьбы органов госбезопасности с вооруженным националистическим подпольем в конце этапа великой отечественной войны и в послевоенное время

В.П. Григоренко Вооруженное националистическое подполье в западных регионах СССР: силовые способы борьбы (1944–1956 гг.)

О.М. Хлобустов Роль спецслужб США и СССР в информационной войне в 1940–1980-х гг

А.П. Шатилов Ю.В. Андропов: программа реформ и ее перспектива

В.С. Роднов, О.П. Унгуштаев Физическая подготовка и спорт в образовательных учреждениях органов госбезопасности СССР

Методология. Историография. Источниковедение

Н.С. Кирмель, А.И. Пожаров О преемственности дореволюционных и советских органов безопасности: поиски новых подходов

Н.С. Кирмель Историография белогвардейских спецслужб

М.Ю. Литвинов Фальсификация истории Прибалтики и деятельности органов госбезопасности СССР в Латвии, Литве и Эстонии в современной прибалтийской историографии

А.Р. Дюков Оценка допустимости использования следственных показаний НКВД в современной историографии

Воспоминания. Сообщения. Интервью

О.Б. Мозохин, Ю.А. Борисёнок Неизвестная повесть Вячеслава Менжинского

Прелюдия

Ю.Д. Бойков Агент «Иванов» из города металлургов

Примечания