Шамиль Идиатуллин

Бывшая Ленина. роман

© Идиатуллин Ш.Ш., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Преуспел тот, кто очистился.

Сура «Всевышний»

Пролог

Кто родится чистым от нечистого? Ни один.

Книга Иова

Больше всего Лиля боялась за тесто: молоко оказалось задумчивым, батареи грели так себе, хоть на кастрюлю садись, чтобы поднялось поскорее. Но тесто поспело вовремя, пироги тоже, а вот сын с семьей опоздал. Сперва задержался на совещании – бог весть, какие уж там совещания в субботу, тем более в праздничную, но Даня врать не будет, – потом перезванивал и говорил, что ждут Сашеньку, но приехали все равно без Сашеньки.

Даня смотрел виновато и бормотал про отмену электричек из-за праздника. Лена смотрела еще виноватей, передавала горячие приветы и норовила, еще не сняв пальто, проиграть Лиле присланное Сашенькой видеопоздравление.

Увидев Даню, Лиля вздрогнула – не потому, что он опять пополнел и выглядел утомленным, а потому, что он снова был не похож на того мальчика, который всегда жил в сознании Лили и ради которого она, в общем-то, существовала. Лиля замешкалась, решая, обнять сына или нет, – и, когда решилась, было уже неловко. А саму Лилю обняла Лена, ловко, не прерывая щебетания и поиска в телефоне, – вот ведь ушлая какая.

Лиля, придя в себя, старательно рассмеялась, видео отодвинула на «потом-потом» и велела скорее мыть руки и садиться. Пироги в духовке вот-вот подсыхать начнут, а нам еще салаты и рыбку попробовать надо. Рыбку надо каждый день есть, по телевизору сказали – особенно в наших условиях.

Даня немедленно забурчал про телевизор и про тех, кто его смотрит, Лена, посмеиваясь, поддержала Лилю: да, рыба ужасно полезна, там фосфор и жирные кислоты омега-3, ой, а это же моя любимая, спасибо, Лиль Васильна, только вы так умеете. Речь Лены журчала, переливалась и могла опять накрыть Лилю теми чувствами, которые заставляют опасть, тихо проливаясь слезами, прохладными и малосольными, и которыми накрываться поздно, да и просто нельзя. Поэтому Лиля торопливо, почти как сын, буркнула, чтобы начинали, и поспешила к пирогам, а выйдя из комнаты, остановилась отдышаться, раздавить спазм, чтобы сглотнулся и не мучил. Получилось. И получилось услышать, как Даня говорит сквозь щебетание:

– Надо было все-таки, чтобы приехала.

Щебетание почти без паузы сменилось жарким шепотом:

– Даня, ну что ребенка мучить. Ей к сессии готовиться…

– Да что ты рассказываешь. Чтобы Санька к сессии – в марте? Любовь очередная просто.

– Ну и любовь, – строго сказала Лена. – Любовь поважнее сессии будет.

– Вот привезет она тебе поважнее сессии… Готова сама-то в бабушки?..

Лена хихикнула, но тут же зашептала строже. Лиля больше не слушала – ушла на кухню, на автомате заглянула в духовку, не понимая ни зачем, ни что видит, и точно так же, не понимая уставилась в окно. За окном было сумрачно и сыро. Раньше Лиля бы сказала «свежо», но теперь это слово не подходило ни к погоде, ни к городу, ни к жизни.

Лилино отражение в стекле тоже было сумрачным, сырым и совсем не свежим.

Она сняла влагу с ресниц, мимоходом порадовавшись, что перестала пользоваться косметикой, беззвучно высморкалась в салфетку, поморгала, рассмотрела себя в стекле и пошла было в комнату, да вспомнила, что приходила проверить пироги.

Пироги были молодцами, хоть в гвардию бери, – точны, честны и не подводят. Все бы так. Балиш, мясной с картошкой, потемнел и не протекал бульоном, который Лиля залила в специальное окошко полчаса назад. Заткнувшая окошко пробка из теста тоже потемнела и прикипела к крышке пирога так, что щели не видать. Можно нести. И пирог с калиной доходил, будто опробованный Лилей лишь однажды, но впечатливший навсегда поезд «Сапсан», ровно по расписанию, через полчасика можно будет вынимать.

Лиля, вооружившись прихватками, ловко извлекла и водрузила на дощечку сковороду с балишом, цыкнула на Лену, которая, конечно, прибежала помогать, и торжественно вынесла пирог на стол.

Она все-таки немножко волновалась, срезая и поднимая крышку, – пробовать-то нельзя, да и не могла Лиля больше пробовать, – но уже по столбу пара, рванувшему к люстре, было понятно, что пирог удался. Картошка проварилась, мясо под вилкой было мягким, тесто – тонким и твердым, пирог наверняка обжигал нёбо, таял во рту, падал в желудок и оттуда почти слышно звал следующий кусок. Но все равно съесть удалось только крышку и треть начинки. Порцию со своей тарелки Лиля незаметно перебросила Дане – ну как незаметно, Лена заметила, конечно. Виду не подала, на том спасибо.

– Свекровь моя говорила: пока тёбе́ не съел, умирать нельзя, – огорченно сказала Лиля и пояснила Лене: – Тёбе́ – это дно, самое вкусное.

– Да-да, помню. Тогда мы брать не будем, вам оставим, а вы не ешьте, – сказала Лена, привычно заливаясь негромким звонким смехом.

– Нет уж, куда мне, старой. Возьмете, Сашеньке… А, да. Она когда приедет-то?

Даня с Леной переглянулись и торопливо заговорили вроде бы разное, но быстро объединенное в «К твоему дню рождения уж точно, да, вот заодно и с Восьмым марта поздравит, да». Настоящая семья – она как хороший древний флакон с притертой пробкой: внутри может карбид бурлить, но наружу не просочится ни флюидика. Тут можно быть спокойной, подумала Лиля и снова поплыла.

Дети, не дождавшись ответа, начали обеспокоенно спрашивать, а Лиля, растерянно улыбаясь, пыталась вспомнить, когда у нее день рождения и сколько ей исполнится. Лена уже вскочила с места и трогала пульс, вкусно дыша укропом и луком – хороший пирог даже на выдохе хорош, – когда Лиля не только сообразила, что ни дата, ни возраст уже не имеют никакого значения, но и опомнилась, поняла, что насмерть всех перепугает, и принялась быстро говорить, еще не придумав, что именно скажет. Получилось нормально, про важность учебы, – и сразу удалось не забыть про подарки: вот Дане носочки на Двадцать третье, шерстяные, хорошие, и сразу Сашеньке сережки на Восьмое марта, мне свекровь дарила, не очень модные, но чистое серебро, может, понравятся.

– А я их помню, – сказал Даня, заулыбавшись, – только у Саньки уши-то пока не проколоты.

– Теперь проколет, – отрезала Лена и принялась вертеть серьги в руках, громко восхищаться, прикладывать к ушам и сетовать на Сашу-балду, пропускающую такое счастье.

Сама хотела вручить, но коли дела, пусть делает, конечно, торопливо, чтобы не соскочить со спасительной кромки, продолжала Лиля, пусть старается Сашенька, учится, место себе хорошее подбирает, дай бог, дай бог, сейчас с работой так сложно, и с остальным, ладно хоть… Тут опять пришлось резко менять тему, и снова удачно: вспомнила про пенсии и ввернула, что Сашеньку все эти ужасы с увеличением пенсионного возраста пока не трогают. А ляпнула бы, как собиралась, что ладно хоть с жильем проблем не будет, бывшая Ленина остается, которую Лиля так и не научилась считать своей, – опять начались бы преувеличенные возмущения.

– Нас зато трогают, – воспламенилась Лена. – Фиг нам теперь, а не пенсии. И слова-то, главное, какие: возраст дожития!

Действительно, подумала Лиля, опять соскальзывая в слезливую яму, но быстро поймала себя за шкирку, подняла и отправила готовить чай. Даня и Лена ничего не заметили – Лена вещала, Даня набирался сил для тёбе́. Хороший мальчик.

Пока заваривался чай, Лиля догрустила, успокоилась и встревожилась снова. Тревогу она вынесла вместе с чайниками.

– Дань, Лен, а на работе-то нормально? А то как начнут средний возраст чистить, пока наказания за это не действуют – в телевизоре сказали…

– Кто конкретно сказал – имена, явки? – строго спросил Даня.

Лиля привычно рассмеялась. Даня продолжил:

– Да пусть чистят, потом сами…

– В смысле – пусть?.. – испугалась Лена, а Лиля застыла, переводя взгляд с сына на сноху. – Балясников опять, что ли?

– Нормально все, – отрезал Даня, встал и начал разливать чай. Посмотрел на мать и включил режим мягкого увещевания: – Мамуль, реально все нормуль. Не парься. Оксана ценит, а Балясников у нас дурак, но не настолько. Да и не успеет – если что, первый уйду.

– Дань, – сказала Лена.

Даня сделал жест, Лена потупилась.

– Пьем чай, – велел Даня и шумно вдохнул. – Ах какой.

– Пирог-то! – всполошилась Лиля, бросаясь на кухню. В спину ей потекли два протяжных стона.

– А вот нечего, – строго сказала Лиля, тормознув на секунду. – По куску каждый – и с собой возьмете.

По куску не осилили – Лена отщипнула, Даня куснул и обвис на спинке стула с отваленной челюстью, пялясь тем трагичней, чем громче хохотали дамы, – но с собой забрали и балиш, и с калиной, пообещав пару кусков заморозить и отвезти как-нибудь Саше.

– Да она и свежий поест, на день рождения, если пригласите засранку такую, да, Лиль Васильна? – спросила Лена улыбаясь. Она уже успела убрать со стола, помыть посуду, рассовать пироги и рыбу по контейнерам и покорно принять большинство контейнеров в пакет, который всучила Дане.

Даня кашлянул – грех не воспользоваться.

– Простыл, что ли? – сурово уточнила Лиля. – Варенье малиновое у вас есть? Вон, возьмите. Берите-берите, у меня три банки, куда мне…

На стоны, уговоры и объятия ушло еще минуты три. Лиля вытерпела. Дверь затворилась, когда сил у Лили не осталось даже чтобы щелкнуть замком. Она вслепую опустилась на стул, который последние полгода не убирала из прихожей, глубоко вздохнула и заплакала.

Затрещал звонок, незапертая дверь тут же отошла, Лена сунулась со словами: «Ой, Лиль Васильна, я же телефон на зарядке…» – и увидела слезы.

Она рухнула на колени рядом со стулом и стала обеспокоенно выспрашивать, утешать, обнимая и поглаживая по плечам. Лиле было стыдно и неловко – и вообще, и оттого, что любые прикосновения заставляют ее корчиться от боли и омерзения, а Лена может это заметить, а объяснять ничего нельзя. Лиля торопливо вскочила и побежала за телефоном, бормоча, что, наоборот, радуюсь, что вы хорошие такие и что так хорошо у вас всё, а сама просто устала очень, и Сашеньку увидеть хотела, чтобы лично сережки вручить, ну и накопилось.

– Авитаминоз, – уверенно сказала Лена, всматриваясь в Лилю с любовью и жалостью. – Вы бы сами малиновое-то, ой нет, от него потеть будете. Давайте я вам витаминчиков куплю и принесу, прямо завтра – нет, завтра не получится, я ж в Сарасовск, тогда на той неделе, до четверга точно. Хорошо?

– Ой, да эти витаминчики – обман сплошной, по телевизору сказали…

– Кто конкретно сказал? – грозно поинтересовалась Лена с совершенно Даниными интонациями и сама засмеялась раньше Лили.

– Да уж там говорят, все время. Леночка, ты же взмокла, простынешь.

– Мы в машине, что вы, Лиль Васильна, да и ехать тут – ни согреться, ни замерзнуть не успеешь.

– И успевать не надо. Ты, Лен, не болей. И Даню с Сашенькой береги, ладно?

– Да как всегда, – серьезно ответила Лена, рассматривая Лилю. – У вас все нормально? Потому что…

Телефон в руках Лили запел, она торопливо передала его Лене, та вскинулась:

– Ой, Даня, что-то быстро заскучал. Да-да, все хорошо, в лифте не застряла, спускаюсь уже. Знаешь, кто тебе привет передает? Ма-ама. Помаши маме ручкой. О, Лиль Васильна, машет, сказал.

Лиля заулыбалась, обняла Лену, почти ничего уже не чувствуя, и ласково вытолкнула ее за дверь.

– На той неделе, – пообещала Лена вполголоса, прикрыв микрофон пальцами, и не очень ловко зашагала вниз по лестнице.

Лиля заперла дверь и снова опустилась на стул. Плакать не хотелось, но не хотелось и идти к окну, смотреть, как дети садятся в машину и трогаются со двора на бывшую Ленина, ныне Преображенскую, по-детски маша растопыренными пальцами в сторону окошек – которые все равно закрыты ветками, густыми даже в февральской наготе. Лиля вяло подняла руку, пошевелила пальчиками как бы в ответ, уронила руку на колено и некоторое время ее разглядывала. Клеточки-складочки-пятнышки. Потом вскочила и как могла быстро подошла к окну.

Даня с Леной, конечно, уже уехали. Во дворе никого не было, как обычно в последние полгода, хотя зимой с запахом стало полегче, а дальше, наверное, будет еще легче, не зря же митинг в начале месяца прошел. Только голуби деловито бродили по газону, а их старательно не замечала крупная серая кошка. Лиля то и дело теряла ее из виду, тут же обнаруживая на пару шагов ближе к голубям.

Вечная история – одни подкрадываются, другие спасаются или не успевают, а я смотрю, подумала Лиля. А если бы не смотрела, было бы то же самое – одни бы крались, другие бы пытались спастись. И до меня так было. И когда меня не будет, все останется таким же. А я думала, все это ради меня.

Как глупо. И как несправедливо.

Голуби с шумом вспорхнули и грузно оккупировали голые деревья. Ветки закачались. Кошка презрительно мотнула головой и ушла к мусорным бакам.

Хорошо, что кошку не завела, подумала Лиля.

И посидели сегодня хорошо, ну пусть не хорошо, но по-человечески. Хоть это успела.

Лиля подумала, не оставить ли записку Сашеньке, но решила не терзать ни ее, ни себя. И так все останется. Бывшая Ленина лучше, чем записка. Наверное.

Лиля вздохнула, открыла шифоньер, вытащила и положила на обеденный стол похоронное платье, чтобы не искали, и начала собирать сумку в больницу.

Часть первая

Скажи обмазывающим стену грязью, что она упадет.

Книга пророка Иезекииля

Глава первая

Ему приснилось, что мама умерла. Тихо и незаметно, как и жила. Гроб стоял на табуретах посреди зала и казался почти пустым – если не всматриваться. Он очень старался не всматриваться, но не мог отвести взгляд. Глаза цеплялись за острый носик, за бледные веки на дне пустых будто глазниц, за серые ямы под скулами, за небольшую голову, которую словно для маскировки замотали в белый платок и сунули поглубже в подушку. Глаза цеплялись, наливались слезами, и в них, как в линзе, мамино мертвое лицо росло, а он падал на него, чтобы поцеловать, но это была не мама – у мамы кожа теплая, а тут холодная плотная резина, и пахнет не человеком, а химией. Химию он ненавидел с детства.

Сердце забыло, что делать. Жаркое тяжелое горе поднялось из груди в горло и вытекло коротким стоном.

Он сел в постели, сипло вдохнул, поморгал и поспешно оглянулся.

В спальне было темно и тихо. Небо за окном оставалось серым, двор под окном – пустым, как и другая половина кровати. В туалет, видимо, вышла или согрешить с холодильником. И хорошо, а то опять засуетилась бы, стала спрашивать про дурной сон, а он таких расспросов не любил.

Но сейчас важнее было другое. Вот что важно, понял он: это просто сон, дурной, поганый и оставшийся там, в сырой подушке. Он засмеялся с коротким облегчением, поспешно вытирая глаза, и застыл.

Жаркое тяжелое горе затопило плечи и голову, не оставив ни надежды, ни смысла.

Это был не сон.

Он всхлипнул и затрясся. Услышит же, подумал он со стыдом, но это не помогло – успокоиться не получилось. Он поспешно встал, добрел до ванной и, не включая света, залез под душ. Вслепую отрегулировать воду не удавалось – сперва текла застывшая за полночи в трубах, потом ударил почти что кипяток. Это разозлило, зато отвлекло.

Наконец он справился и некоторое время, уперевшись лбом в невидимые керамические цветочки, дышал, пока душ острыми прохладными пальчиками не вытолкал жаркий бессмысленный ужас сперва из головы, потом из плеч и груди. Полностью, конечно, выдавить не удалось – нет в организме краника для слива лишних чувств. Но он пришел в себя – в такого, которого показывать не стыдно. Кому показывать только? Лене, кто еще за мной смотрит-то день и ночь.

Выпить надо, вот что, решил он, вышагнул из ванны, чуть не грохнувшись в темноте, растерся, как смог, небольшим полотенчиком – банного, как всегда, в готовности не оказалось, идешь мыться – бери с собой, а копить не надо, не для того ремонт делали, – влажно дошлепал до кухни и щелкнул выключателем.

Лена вздрогнула с забавным звуком. Она, уперевшись локтями в стол, пялилась в окно, такое же пустое, как и в спальне, и ничего, похоже, не видела и не слышала.

– Дань, ты?.. Чего не?..

Она снова отвернулась к окну, сморкаясь в салфетку – похоже, последнюю: из картонной коробки белый хвост не торчал, зато салфетные комья рядом выстроили солидную горку. Даниил понял, что можно ни на один из вопросов не отвечать, и слава богу, а то ведь ответил бы. Он некоторое время разглядывал крашеный пучок на затылке и мелко двигающиеся плечи. Рыдает прямо, подумал он с холодным неудовольствием. Как будто это ее мать померла. Конечно, свою не помнит, вот по моей и рыдает. По живой бы так – ну, не рыдала, но помогала бы ей, что ли.

Мысль была нечестной – Лена и рыдала вместе с матерью Даниила, когда обеим хотелось, и помогала ей, и все уговаривала ее пройти обследование, и напрягала Даниила, и он все собирался надавить и уговорить, а потом оказалось поздно, – и от этого было невыносимо погано.

Она тебе даже на Восьмое марта ничего не подарила, Саньке приготовила, мне вручила, а тебе нет, а ты ей два комплекта постельного белья из Сарасовска перла, теперь в шкафу место занимают, – так чего ж ты строишь из себя страдалицу-то, подумал он, мстительно давя неловкий стыд.

Лена Даниилову мать любила вроде бы вполне искренне, чего Даниил так и не смог понять. Сам он к Лениным родственникам, в основном, к счастью, уже покойным либо безопасно далеким, относился в лучшем случае с благожелательной иронией, и оснований полагать, что у кого-то бывает иначе, не накопил.

Даниил отвел глаза от плачущей жены и потоптался, размышляя, не предложить ли и ей выпить – хотя она водку и не пьет почти. Не успел. Лена порывисто вскочила, промаргиваясь, и сказала:

– Давай афобазол или корвалол дам, если спать никак.

– Не, – сказал Даниил. – Нормально.

– Как нормально, я же вижу, – начала было Лена, запнулась, села, уткнулась плаксиво растянутым ртом в кулак с растерзанной салфеткой и затряслась.

Даниил с трудом удержался от реплики «Хорош страдать уже». Оставаться тут было невозможно, спать – тем более. Он заставил себя шагнуть к жене и погладить ее по плечу.

– Прогуляемся, может? – предложил он.

Лена вскинула зареванные глаза.

– Так ночь на дворе. И куда я в таком виде, совсем с ума спятил?

Даниил кивнул и пошел одеваться. Лена явно переполошилась:

– Дань, ты куда на ночь?..

– Пройдусь, – бросил он через плечо. – Не дергайся, я быстро.

Уже в лифте Даниил задним числом придумал, что идет в магазин, и двинулся туда сквозь попахивающую мусоркой прохладу, не задерживаясь и стараясь не глядеть на свои окна. Чего глядеть-то – и так понятно, что за стеклом мутным пятном маячит лицо Лены, которая, как всегда, следит, контролирует и пытается заботиться обо всем, до чего дотянулась.

Матери это не помогло, а Даниилу не помешает.

Даниил был равнодушен к крепкому алкоголю. Он пиво любил, пшеничное нефильтрованное. Но иногда требовалось накатить и забыться, и вот тут лучше водки был разве что свекольный самогон дяди Севы – или сразу киянка в лоб.

Киянка или что-то типа едва не стала более вероятным вариантом.

Было еще не слишком поздно, едва за полночь. Пузатый охранник круглосуточной «Корзинки» дремал в стойке «вольно», продавщицы позевывали, но Даниил, вопреки ожиданию, оказался не единственным покупателем. Не мне одному забыться надо, подумал он горько и направился к винным стеллажам. Какой-то идиот расставил вокруг них тележки так, что не пройти. Даниил ругнулся вполголоса, продавился вдоль ручки одной из тележек и принялся изучать ассортимент. Не хотелось брать ни пафосные бутыли с матовым напылением, ни дешевые мерзавчики. Маме с папой было легче – «Пшеничная» да «Столичная», если повезет, с черной этикеткой, подумал он, а зря. Углы губ потянуло, в бронхах заклохтало, он торопливо рванулся, защемляя и обдирая, кажется, тележками бедро сквозь джинсы, и наугад выхватил за горлышко ближайшую бутылку.

– Мужчина, вы что делаете? – спросили за спиной.

Девчонка в салатной униформе продавца с искренним возмущением смотрела на Даниила поверх прижатой к груди стопки пустых картонных упаковок.

– У самой никаких идей нет? – осведомился он, неудобно растирая ушиб справа левой ладонью. – Чего вы тут баррикады устроили, аллонз анфан, блин, только голой сиськи не хватает? Восьмое марта перепраздновали, что ли?

– Вы что такое… – девчонка сморгнула, затвердела лицом и осведомилась: – Охрану позвать?

– Давай, побольше только, – разрешил Даниил и стал протискиваться на волю.

Девчонка тощим бедром пихнула ряд тележек обратно и громко позвала:

– Леша-а, быстро сюда, пожалуйста!

Даниил посмотрел на преградившую проход тележку и сильно толкнул ее, процедив:

– Дура, что ли?

Тележки клацнули решетчатыми бортами в десяти сантиметрах от девушки. Она отшатнулась, роняя картонки, и крикнула громче:

– Леша, быстрей!

Пузатый охранник уже пер от входа, едва не сшибая стеллажи.

Даниил поймал себя на паре трусливых мыслей, разозлился и перехватил бутылку, как гранату.

Сбоку сказали:

– Даниил Юрьевич, вы же лично постановление готовили про то, что нельзя водку отпускать и так далее после двадцати двух.

Даниил злобно зыркнул, вздохнул, аккуратно поставил бутылку на стеллаж и сказал:

– Добрый вечер, Оксана Викторовна.

Глава вторая

Ветер был сильным, хоть и не очень свежим – спасибо Новжизневскому полигону, – но с облаками не справился. Звезд так и не было видно. Оксана поежилась и сказала:

– У меня дома бутылка, кажется, есть, выдам легко.

Митрофанов обозначил пальцами, будто отмахивается.

– Да все равно никто не пьет, а дом – вон он, – пояснила Оксана.

– Да у меня самого дома полно, никто не пьет, и дом вон, – помолчав, ответил Митрофанов. Голос у него был сипловат, но не с похмелья и даже не со сна. На самом деле не было похоже, что он пил последнее время. Или вообще. Впрочем, Оксана не была особенным специалистом в этом вопросе, бог миловал. Оксана вспомнила, что Митрофанов и восьмимартовские поздравления профилонил, хотя деньги сдавал, Оксане бы сказали, если бы не. Скинулся и воздержался, ишь ты какой.

Митрофанов стоял неподвижно, разглядывая то ли кончики туфель Оксаны, то ли колени. И то и другое было ничего себе и повода стесняться не давало, но Оксане стало слегка неуютно. Не с таким выражением лица ее обычно рассматривали, детально и целокупно. Тем более посреди ночи.

Что-то с Митрофановым было не так. Последние недели Оксана едва ли не ночевала в Желтом доме – мэрия оправдывала прозвище, истово клокоча, дурдом как есть. В конторе Оксана почти не появлялась и по пустякам просила не беспокоить. Она смутно припомнила, что Савельева что-то обсуждала с главбухом, сочувственно поглядывая на привычно сгорбившегося над бумагами Митрофанова. Но Оксане никто ни о чем не докладывал – значит, ее внимания вопрос не стоил. В любом случае, душевное состояние, моральный облик и личная жизнь сотрудников за пределами офиса нормальное начальство трогать не должны.

Оксана снова поежилась, покосилась на охранника, увлеченно исполнявшего роль грозного стража ворот, к которому только подойди, у-у, – и предложила.

– Давайте мы вас проводим, все равно по пути, почти.

– Еще не хватало, – буркнул Митрофанов, спохватился и добавил: – Спасибо, Оксана Викторовна. Я это… Нормально уже. До свидания.

Он неловко кивнул и пошел – в ту сторону, в которую указывал на «дом вон».

– В понедельник, если плохо себя чувствуете, дома посидите, – сказала Оксана вслед и тут же пожалела об этом. Сроки душили, а перед праздниками правовой департамент сбросил на оценку новую кучу проектов по наружке и нестационарным торговым точкам.

Митрофанов, не останавливаясь, помотал головой и повторил:

– Нормально уже, спасибо.

Ну нормально так нормально, подумала Оксана, проследила, чтобы Митрофанов не нырнул под редкую машину на перекрестке, и вернулась в магазин мимо невыразимо уже грозного и мужественного охранника.

Тимофея искать особо не пришлось – само собой, он, задравши очки на лоб, залип в телефончик возле йогуртов, где Оксана его и оставила пятнадцать минут назад.

– Все взял? – спросила Оксана, спокойно изучая пустую тележку.

– Ага, почти, – сказал Тимофей, не отрываясь от экрана. – Гля, чего эта тэпэ опять выложила.

Оксана, как всегда, ответила: «Видела уже» – так было проще, – и сама принялась загружать тележку. Тимофей, тоже как всегда, зашевелился через полминуты: поймал неуютность, убрал телефон, попыхтел рядом и ушел собирать зелень. Все равно не ту возьмет, рукколы нахватает вместо укропа. Зато при деле мужчина.

Ночные закупки – особое искусство. Нельзя брать помногу и готовое к употреблению: употребить захочется немедленно, а есть после двух ночи гораздо некошерней, чем после шести вечера. А мало брать просто глупо: кой смысл красть у себя кусок ночи, чтобы на следующую ночь снова в магазин бежать? Ночи – они не для этого.

Осталось понять, для чего. С Тимофеем понять не выходило.

Мало с кем выходило. Конечно, первые недели при очередном мол-челе были насыщенными и на износ, но затем все неизбежно устаканивалось: ужин, сериал под вино – и в кровать попом кверху. Зачем только Марка к маме на выходные отправляла, мог спокойно и без ущерба для детской психики соседствовать на своем диванчике.

То есть был, конечно, Рустик – веселый, неутомимый и гиперактивный. Потому что чересчур молодой, незаезженный еще. Но он затрахал во всех смыслах.

Иногда Оксана вспоминала Рустика с умилением, иногда – с легкой тоской, но в основном – с раздражением. Должен же даже мол-мол-мол-чел понимать, когда нужно, когда можно, а когда пора уже успокоиться. Спать хочется, на работу с ранья, а он опять «давай-давай». Точно соревнуется или доказывает что-то кому-то.

Тимофей, слава богу, с самого начала никому ничего не доказывал. С ним было просто и легко, иногда комфортно. Он даже бесил комфортно, обозначая для себя и остальных мягкие границы, которые никак невозможно перескочить и о которые невозможно расшибиться. Поорут друг на друга, подуются, Тимофей уйдет, скомкав бороду, Оксана всплакнет по былому и несбывшемуся, а через пару часов он прибежит с вином и креветками, она согласится отдать вечер «Нетфликсу», лишь иногда, вопреки свежей традиции диванолюбивого американского народа, перетекающему в секс, тихий и уютный, – взрослые же люди. И снова мир, покой и местами комфорт до конца выходных. Идеальный бойфренд на уик-энд.

Сегодня нетфликснуть не получилось ни в каком смысле. Оксана не возражала бы против любого, но Тимофей на полдороге опять сгинул в телефоне, а едва ступив на порог и поспешно скинув «ньюбалансы», плюхнулся в кресло-мешок и не вставал оттуда минут сорок. Он явно забыл о грандиозных планах непременно посвятить всю ночь и полвоскресенья просмотру чего-то там остро необходимого всякому современному человеку. Общался с кем-то более насущным или опять ковырял эпизоды для своих «мэш-инок».

Оксана разобрала пакеты, приготовила легкий ужин на двоих, накрыла, два раза позвала, а на третий Тимофей заткнулся наушниками. Оксана кивнула, поела, попила воды, убрала свою тарелку в посудомойку, а Тимофееву – в холодильник – и через ванную пошла спать.

Тимофей возник в спальне, когда Оксана уже засыпала, – с виноватым «ну чего ты» и боязливыми ласками. Ласки были приятны, но сон – приятней, так что Оксана, почти не размыкая губ, попросила: «Тщ-щ, завтра» – и быстро соскользнула обратно в дремоту. Тимофей не стал ни мешать, ни обижаться – в этом он был молодец. Хотя бы в этом.

Оксану разбудило солнце. Оно ловко продавилось между недосомкнутыми шторами и легло на лицо полоской, слепящей даже сквозь веки.

Оксана готова была осерчать: каждый день поднимают будильник и дураки-начальники или сослуживцы, а в последний из длинных выходных еще и природа становится предателем, – но удержала себя в расслабленно-сонном состоянии. Оно ловко подсунуло другую трактовку: зима прошла, скоро лето, солнышко гладит только Оксану, а природа шепчет ласковые обещания, которые, может, и выполнит. Стало приятно. Шепот – веток, например, – и свежесть ветерка из форточки добавили бы приятности, но ветерок на этой неделе был северо-западным, так что лучше с ним не соприкасаться.

Оксана понежилась пару минут, сладко потянулась и зевнула, чуть не вывихнув челюсть, хихикнула по этому поводу, сползла с подушки, чтобы убрать луч с лица, и стала, как в садике, подсматривать за миром одним глазом.

Мир был не таким интересным, как в садике, но довольно симпатичным. Кусок стены с дизайнерскими обоями, совсем неевклидовый от затененности и зажмуренности второго глаза, чистенькая простынь, на ней чистенький кусок крепкого плеча и клок бороды. Оксана некоторое время размышляла над тем, как этот клок мог попасть на плечо. Ни к чему не придя, вытянула руку и осторожно исследовала загадочный участок. Ага, это он съежился, а борода встопорщилась. Интересно. Только ли борода встопорщилась? Нет. Молодец.

Но не будем торопиться.

Оксана осторожно, чтобы не расплескать мление, соскользнула с постели, прошла минимальный утренний туалет, налила фильтрованной воды и, прихлебывая, провела легкую инспекцию. Тарелка из холодильника, опустев, переместилась в посудомойку, одежда была аккуратно сложена у изголовья, там же лежал телефон, поставленный на зарядку. Оксана хмыкнула. Зарядку Тимофей воткнул в тот самый удлинитель, который давеча лично отсоединил, экспериментируя с предпросмотровой перестановкой компонентов домашнего кинотеатра.

Вот и хорошо.

Оксана, опростав стакан, поставила его на пол, сняла с себя лишнее и, катая сладковатую воду во рту, осторожно, без веса, села Тимофею на бедра. Тимофей поморщился, но не проснулся – дрых самозабвенно.

Он был смешной и трогательный. Худой мальчишечка с бородой, ухоженной даже во сне. Сперва ее укладывает, потом себя.

Оксана погладила бороду, снова удивившись, какая она мягонькая и шелковистая. Грудь и живот, впрочем, тоже. Оксана погладила понастойчивей, но без фанатизма. Проснешься – твое, нет – так извини. С другой стороны, было бы интересно попробовать, пока спит…

И тут он проснулся.

Ну и так тоже хорошо может выйти. И войти. Вот так.

Тимофей замер, пытаясь сообразить, что уместней и вежливей – сохранять зажмуренную неподвижность или потихонечку продирать глаза, автономные и чумные с утра. Оксана не собиралась ни помогать ему, ни подсказывать – занята была.

Он справился сам, неплохо – как обычно, когда телефон или ноут не отвлекали. Выпрямлялся, приподнимался, поддерживал, гладил – и вдруг вздумал болтать:

– Оксан, сорян, что вчера тупил. Заказ наиважняк, сама понимаешь.

Какой заказ, хотела спросить Оксана, но тут ей стало ни до чего, и она выдохнула: «Тщ-щ».

– Они там ботов подтянули, купили, что ли… – пропыхтел Тимофей по разделениям, упорно не желая врубаться в текущий и нарастающий момент.

– Заткни-ись, – прошипела Оксана и для убедительности схватила его за бороду.

Тимофей наконец заткнулся. И стало хорошо.

Не запредельно, но вполне.

Чуть-чуть чего-то не хватало.

Будем искать, решила Оксана. И честно искала весь день, и Тимофей никуда не делся – пытался соответствовать и содействовать, спасибо забытому «Нетфликсу» и уснувшему телефону. И посодействовал-таки, до адского салюта за переносицей, трясучки и онемения.

Коли на улице некузяво, долг каждого ответственного человека – создавать весну в своей отдельно взятой квартире. А весна чреслами красна. Фу я дура, ляпну же. Спасибо хоть не вслух.

Тимофей сбежал в туалет – дотерпел, молодец, – а Оксана раскинулась на простыне как могла пресыщенно, сперва так, потом эдак. Пресыщенность не давалась. Почему-то вспомнился Митрофанов. Взгляд у него был, как у белька в ролике «Гринписа». Что-то у Митрофанова стряслось все-таки.

Ну и стряслось – нам-то что. У всех стрясывается, тем более у бестолковых мужиков средних лет. Предназначение у них такое: принимать на себя все, что стряслось, в том числе с другими, метаться, пить горькую, в лучшем случае пивасик под футбик, голосовать за кого скажут, ругать кого покажут, ненавидеть всех вокруг, щемить жен, орать на детей, указывать, что меня вот тоже били, и ничего, нормальным человеком вырос, и помирать от инфаркта в сорок пять, так и не поняв, что никакими нормальными они не выросли, что именно они пролюбили все полимеры и что единственный шанс выжить у нашего мира связан именно с тем, что их дети не будут похожими на таких вот отцов.

Марк не был похож на своего отца, что Оксану радовало. А у Митрофанова, интересно, есть ли дети и похожи ли они на отца?

Хотя ну его. Чего на ерунду отвлекаюсь, в самом деле. У меня выходной, и провести его надо до синяков на тазовых костях и состояния общей стертости и высушенности, чтобы потом полгода не отвлекаться.

Между прочим, мысль, подумала Оксана, воодушевляясь, и хищно уставилась на дверь ванной.

Вот тут Тимофей и обнаружил, что его любимый телефончик помалкивает не от малотемья и занятости менее близких контактов разных степеней, а оттого, что разрядился и сдох.

Наблюдать за тем, как Тимофей злобствует и суетится, было забавно, а его самого – даже немножко жалко. Впрочем, подзарядив телефон, Тимофей сразу успокоился. Оказывается, мир без его участия не взорвался. Тимофея лично ждал, не иначе.

Оксана постаралась, чтобы до понедельника не дождался.

Так мы тебя и спасаем, дорогой мир, подумала она снисходительно.

Мир не оценил.

Глава третья

– Мамуль, привет! С юбилеем вас!

– Ой, Сашенька, золотце, здравствуй! Помнишь, умничка, спасибо тебе. Как ты, не болеешь?

– Не, все нормально. Мамуль, а ты где? Я там вам подарок с курьером отправила, надо, чтобы встретили.

– Ой. А я хотела… А когда он придет?

– Да вот сейчас уже звонить будет. Я специально на вечер заказала, чтобы дома кто-то был. Вы же дома?

– Я это, в магазин… Я сейчас буду, такси беру. Ты чего как-то в нос говоришь? Простыла?

– Да не, просто холодно, это шарф.

– В Сарасовске еще холодно? Батюшки. Приезжай домой поскорей, тут уже все цветет почти.

– О да, цветет и пахнет, как это самое. Мамуль, ну ты когда будешь, что сказать-то? Он к подъезду подойдет.

– Все-все, пять минут, нет, семь. Такси беру и домчусь.

Она домчалась через десять минут и сразу накинулась на постороннего дедка, который имел неосторожность брести мимо дома с большой коробкой и букетом цветов. Саша настолько увлеклась экономией дыхания – сладкая вонь со свалки пронизывала шарф и скрученный капюшон, выедая глаза, – что услышала самый финал представления: дедок вскрикивал: «Женщина, что вы хотите?», а мама громко поясняла: «Я Елена Игоревна, вот паспорт!»

Саша поспешно выскочила из-под козырька подъезда и резко остановилась, чтобы не столкнуться с мамой, которая уже оставила свою жертву и с топотом устремилась к дому, поводя головой и громко бормоча: «Может, у подъезда». За пару шагов до Саши она тормознула, раскинув руки, похлопала ресницами и взвизгнула:

– Саша!

Она принялась мять и обцеловывать дочь поверх шарфа и шапки. Саша почти с ужасом заметила, что маму бьет крупная дрожь, а из глаз просто льются слезы.

– Мам, ты что, ну хорошо все, ну не плачь, а то я тоже зареву, – бормотала Саша, хотя на самом деле уже ревела, а мама звучно чмокала ее и тискала, время от времени отстраняя, чтобы рассмотреть, неразборчиво промычать: «Красивая какая!.. Приехала, умничка!.. Не предупредила, балда, у нас же и угостить нечем!..» – и целовать дальше.

В себя мама пришла только дома, как только решила, что ребенок голоден, а кормить нечем, и суматошно убежала на кухню, – но и оттуда продолжала выкрикивать экспрессивные лозунги под грохот, стук ножа и шипение масла, а каждые полторы минуты и выскакивала чертиком, чтобы умильно рассмотреть дочь или обнять ее, чудом не цепляя ножом либо лопаткой для перемешивания. Саша хихикала и терпела, отвечая невпопад. Мама все равно поймет и запомнит как надо – она не папа, – а потом еще, как в школе, повторит пройденный урок, перечислив все, что услышала, в логическом и хронологическом порядке, а Саше останется кивать и поддакивать или резко протестовать, чтобы мама не утвердилась в длинной, сложной, логически безупречной и совершенно неправильной версии, вывязанной из слов собеседника, его умолчаний, реакций и собственных додумываний. Саша к этому давно привыкла, не так давно перестала беситься, а за последние месяцы даже соскучилась.

Ничего не изменилось. Дома было пронзительно чисто и очень жарко, зато пахло не улицей, а ванилью и мятой.

Мама усадила Сашу за стол, набуровила с горкой миску щей («Ешь-ешь, раз замерзла», «Да не замерзла я, просто нос прикрывала, чтобы свалку вашу не нюхать», «Маме соврала – все теперь, ешь»), выложила на блюдце стопку шипящих еще гренок, села напротив, навалившись грудью на сложенные руки, так, что стол привычно скрипнул, и очень ловко – как только она умеет, ей бы summary для научных сборников писать, – пересказала ее, Саши, жизнь в последние месяцы. Саша поперхнулась только на тезисе про личную жизнь, но не успела ни выпалить опровержение, ни просто прокашляться. Мама с улыбочкой продолжила без паузы:

– Никто никого не послал, с Гошей у вас все сложно, но учеба сложней, а вот Максим забыт, я поняла. Ты девушка серьезная, поэтому с матстатом разобралась и все хвосты закрыла. Других почти и нет. Верю-верю, ешь давай. Так что стипендия будет, и вообще денег хватает, за квартиру с Ксюшкой платите вовремя, питаешься в столовой, в кафе с подружками ходите, и я тебе завтра на карточку чуть подкину, ешь-ешь, а что папа подкидывает, меня не касается, это ваши с папой дела.

– А папа-то когда придет? – спохватилась Саша, отдуваясь. С нее текло, хотя и кофту, и свитшот она сняла сразу.

Мама очень уверенно рассказала, что у папы очередной аврал, так что он всю неделю приходит в ночи. Саша этим вполне удовлетворилась, но черт ее дернул предложить позвонить: узнает, что дочь нагрянула, и сумеет прийти пораньше. Мама, кивнув, взяла телефон и на миг зависла, глядя в экран. Саша поняла, что дело не в одном аврале, и поспешила сменить тему. Не самым удачным способом. Бабу вспомнила.

Мама расплакалась, стала рассказывать, как все было неожиданно, как жаль, что Саша сама приехать не смогла, и как мама простить себе не может – не увидела и не поняла, что бабушка готовится помирать. Никому не сказала, ни мне, ни папе, и делать ничего не стала, даже пытаться.

Саша, держась из последних сил, сказала, что, может, и правильно баба сделала. Может, и правильно, согласилась мама, скривившись, но вот здесь – она постучала кулаком – жжет и болит. Вылечиться, говорят, шансов уже и не было, только мучилась бы. Но сказать друг другу столько не успели.

– И так же знаем, – пробормотала Саша.

– Когда знаем, когда нет, а сказать лишним не бывает, – ответила мама решительным тоном, не совпадавшим с ее заплаканным лицом. – Особенно когда долго рядом друг с другом… Ой, забыла. Сейчас.

Она вышла из кухни и почти сразу вернулась с красной коробочкой, которую сунула Саше.

– Вот, от бабушки.

Саша открыла коробочку и заревела.

– Мне лет пять было – я их нашла и надеть хотела, а уши не проколоты, ходила полдня, вот так у мочек держала. Баба сказала: проколешь – подарю. Помнишь, я тебя потом месяц доставала – пошли прокалывать?

– Ну, теперь, может, проколешь. Или как хочешь, сама смотри – можно в кулончик переделать.

– В два, один запасной. Видишь – не забыла, а ты говоришь, слова. Такое вот, это же всех слов важнее.

– Слова, Саша, тоже важны, тем более – я не договорила, – когда столько лет рядом. Это когда молодой, признаёшься в любви и прочем легко и просто, а когда пожил, и рядом с кем-то много лет, кажется, что глупо ему рассказывать: я же потому с тобой живу или общаюсь, что люблю-люблю и все такое, чего болтать. И слова истертые, и звучат не по правде. Но если по правде – говорить надо. Мы ж люди, Саш, мы от животных этим отличаемся.

– А-а. Я-то все понять не могла чем, а вот оно, оказывается, – отметила Саша, отсмаркиваясь.

Мама не смутилась и не возмутилась, конечно.

– Стало быть, не зря приехала – важную вещь поняла. А вот и папа.

Саша, подумав, выскочила в прихожую первой – мама не только пропустила ее, но и задержалась на кухне: еле слышно зашумел кран, и вода плескала.

Папа уже вошел и снимал ботинки. На Сашу он не обратил внимания. Даже головы не поднял. Саше это не понравилось. Неправильно это – не обращать внимания на того, кто тебя встречает, особенно если заходишь с вонючего холода в тепло, пропахшее щами и гренками так, что хоть ложкой цепляй и ешь.

Саша выразительно кашлянула. Папа не спеша поднял голову и застыл. Глаза у него дернулись и за миг поменялись так, что страшно – чуть ли не в форме и цвете. Саша хотела что-нибудь сказать, но папа шагнул к ней, сгреб в объятие, чуть сгорбившись, прижался виском к виску и замер не дыша. Саша покосилась на маму – та стояла поодаль, кивая и вытирая слезы, – и обняла папу в ответ. Плечи и спина у папы под пальто были как из гипса. Пахло от него немножко одеколоном и очень заметно – усталым несвежим мужиком, шедшим через свалку. Здесь, наверное, ото всех примерно так пахло.

– Пап, я вот приехала, – пробормотала Саша, сообразив, что он может простоять так всю ночь – или до обморока, потому что по-прежнему не дышит.

– Санька, балда, – сказал папа тихо.

– Пап, ты голодный, наверное. Пошли, там мама столько всего приготовила.

Папа кивнул, отстранился, снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф и ушел в ванную.

Саша посмотрела на маму. Мама чуть развела руками и негромко сказала:

– Вот так пока. Пошли на кухню, там котлеты еще.

За ужином папа был почти обычный – жадно ел, слушал молча, но внимательно, иногда кивая, пару раз задал уточняющие вопросы, но на маму не смотрел – даже когда она помогла Саше выпутаться из слишком затейливой формулировки. Мама замолчала и отвернулась к окну. Саше стало неловко. Она бодро сказала:

– Я чего приехала-то. Поздравить на самом деле.

Она выскочила в прихожую, извлекла из рюкзака коробку, осторожно вытянула из нее бумажный кокон, оттуда – вазу и торжественно вернулась на кухню.

– Вот. Двадцать лет, фарфоровая свадьба. Я понимаю то, что вы не празднуете, но как человек, который, это самое, имеет большие основания радоваться и так далее, – дарю. С благодарностью.

Саша поставила вазу на стол и принялась объяснять про значение рыбок, про аллегории долгого счастья и про мастера. Папа потрогал блестящий бок вазы, кивнул и сказал:

– Лучше бы ты на Двадцать третье…

– Очень красиво, Саш, чудо просто, – поспешно заверила мама. – А я про мастера этого слышала, читала то есть. У него выставка в Сарасовске как раз была, там и купила, да?

Саша пожала плечами, глядя на папу. Папа поднял и поспешно опустил глаза, вздохнул и занялся аккуратным сбором оранжевого бульона с донышка в ложку.

– Ладно, я помчалась, в общем, – бодро сообщила Саша.

Родители выпрямились, болезненно стукнулись взглядами и уставились на Сашу. Она торопливо продолжила:

– Ксюха ждет, мы договорились, у нее с утра там, это самое, день факультета, и заодно Масленица, с таким опозданием вот, все сразу, девчонок припахали блины печь, Ксюха, дурочка, сама сказала то, что напечет, а на самом деле нет, потому что не умеет, поэтому ко мне: «можно, пожалуйста», ныла, ныла, ну пришлось, короче, так что я сейчас рвану, ей с утра уже надо, я велела все купить, сейчас примчусь, тесто заведем, потом вместе и пойдем на этот день факультета, там программа прямо грандиозная.

– Так у нас же тоже… – начала мама.

– Так не торжества же, а я уже поздравила, да?

– Да, спасибо, очень приятно, – согласилась мама тихо и умоляюще повысила голос: – Переночуй, куда на ночь-то. И электрички не ходят уже.

– Да тут ехать полчаса максимум, а утром и днем как раз дольше будет.

– А у нас и ехать не надо, – неожиданно вступил папа. – Чего спешить-то? Сейчас с мамой вместе напечете или мама сама, да, Лена?

Мама поспешно закивала. Папа продолжил:

– Ей это без проблем, она ж… Да, а с утра встанешь и рванешь к Ксюшке. Места у нас полно, твоя кровать застелена. А хочешь – можешь к бабушке… Бывшая Ленина твоя теперь, так, Лен?

Он требовательно посмотрел на маму. Мама на миг поджала губы, с усилием рассмеялась и сказала:

– Конечно. И ходу тут пять минут, папа отвезет. Пора в наследство вступать.

– Нет! – выпалила Саша, подумала, что надо бы помягче, но не придумала как, просто повторила чуть тише: – Нет.

И помотала головой.

Мама с папой опять переглянулись так, что стало больно. Мама нерешительно уточнила:

– То есть прямо сейчас уже едешь?

– Ага, такси же сразу подойдет, да? – Саша открыла приложение в телефоне, несколько раз тюкнула пальцем по экрану и торжествующе констатировала: – Вот, через три минуты, ехать тридцать семь минут, триста сорок рублей, ерунда.

– Так, – решительно сказала мама, вставая. – Обожди вызывать, не три минуты, а чтобы пять-семь. Я котлеты соберу.

– Мамуль, ну какие котлеты, я же к Ксюхе, у нее завтра стол и вообще!

– Стол завтра, а ужинать сегодня, и завтракать тоже, завтра то есть, – отрезала мама. – Щей налить? У меня бидончик специальный есть.

От щей Саша отбилась, от остального не смогла – в том числе и от того, чтобы папа довел ее до такси. В лифте они молчали. Саша сперва пыталась понять, не сильно ли обиделась мама – вроде нет, и обнимала на прощание как обычно, а то ведь она и обнимать, и молчать умеет с особым значением, не забыли, – потом попыталась завязать узелок на оперативке: позвонить Ксюхе, едва сядет в такси, – а то нагрянет как снег, а у той опять кавалеры, раз соседка свалила, и сиди всю ночь на кухне, чтобы не слушать, как охают и хихикают. Любоваться, как в трусах на кухню за пивом выбегают, все равно придется. Хотя Ксюха, конечно, скорее сама на балконе ляжет, чем Сашу обидит. Или между собой и кавалером положит, легко. Девушка с высочайшей оценкой подружеского долга.

Саша усмехнулась и поспешно натянула на нос шарф. Они уже вышли из подъезда. Ветер с вечера переменился, дул теперь не с северо-запада, а почти с юга, так что свалочная вонь должна была ослабнуть – но после домашних ароматов и облегченная версия смрада проткнула Саше переносицу вместе с глазными яблоками.

Настроение упало. А папа добил.

В двух шагах от уже подъехавшего такси он придержал Сашу за руку. Саша решила, что это знак для прощального объятия, но папа отстранился и сказал:

– Саньк, бывшая Ленина правда теперь твоя, ты имей это в виду.

Саша закивала и торопливо пробормотала:

– Ага, спасибо, но я где, а она тут. Пусть стоит пока, ждет, что ли.

– Да и я вот про это, – сказал папа, странно косясь по сторонам. – Чего ей стоять. Можно же сдать, ты не против?

Саша пожала плечами, а папа продолжал:

– Ну или другие варианты… Если человек будет жить – ты не против?

Саша насторожилась.

– Пап, какой человек? Знакомый, в смысле? Если вам нужно, то ради бога, конечно…

– Может, знакомый. Может, и я сам. Можно?

Он наконец посмотрел на Сашу, и опять глаза его были другими.

Саша сморщила нос, чтобы не заплакать, и хотела спросить: «Пап, ты мне мамку новую нашел, что ли?», но спросила другое, очень медленно и ровно:

– Пап, ты хочешь, чтобы у меня была семья, дети, муж, и так всю жизнь?

Папа неуверенно улыбнулся, и лицо его снова застыло. Саша пояснила:

– Не сейчас, в смысле, а вообще – то, что с любимым человеком до старости вместе, внуки, там, и так далее?

– Санька, ты дура, что ли? – уточнил папа. – Что за вопросы?

– Ну вот. И я хочу, честно. Не пугайся, нету пока такого человека, вы первые узнаете, если будет. Но просто… Короче, Лизка мне говорила то, что если родители в разводе, то и дети обязательно разведутся. И она…

– Дура твоя Лизка.

– И она права, наверное. Анька – помнишь, классом старше училась – она в разводе уже, и Кирилл ваш, которого вы мне в пример всё, и… Короче, это правило такое: если родители курят, то ребенок у них может быть некурящим, но на самом деле нет, исключение подтверждает, а курить почти каждый будет.

– Так мы не курим…

– А если родители развелись, то и ребенок разведется. И знаешь, пап, в чем разница между мной и тобой, ну и мамой? У тебя родители не разводились. У мамы тем более, там сложно, я помню. Но если вы разведетесь, то это только ваша вина будет. А если я разведусь – то это вы виноваты. Ты уж прости, но только так получается.

– Саньк, так нечестно, – негромко сказал папа.

– А то, что так, – честно? – спросила Саша тоже негромко.

Папа помолчал, с тоской посмотрел на удивительно чистое, не совпадающее с запахом небо и на окна своего дома и сказал:

– Не могу я больше, Санька. Ты же видишь, какая она.

– Какая? – спросила Саша зло.

– Ладно, – сказал папа. – Понял я. Забыли.

Он поцеловал Сашу в скулу между шапкой и шарфом, махнул рукой, поворачиваясь, но вдруг замер и сказал себе в ноги:

– Душно мне, Саньк. Не могу больше.

Саша заплакала.

Папа продолжил:

– Санька, я постараюсь. Честно. В любом случае, как уж ты сказала: вы первые узнаете.

Он снова крепко, как в прихожей, обнял Сашу, сгорбившись над нею, словно защищал от обманчиво чистого неба, и прижавшись виском к виску.

– Пап, я тебя люблю, – прошептала Саша, и он кивнул, оторвался от нее и пошел к подъезду.

– Папа, мама хорошая, она тебя любит, – сказала Саша вслед.

Папа, кажется, не услышал.

Глава четвертая

К субботе Оксана поняла, что Тимофей ей надоел.

Новое знание слегка напугало. Такого раньше не было – ни с Тимофеем, ни с Рустиком, ни с кем-то еще. Привычной была другая схема, в рамках которой надоедали или сразу были неприятны малознакомые люди, претендовавшие на часть жизни или времени Оксаны – ну и на что они там обычно претендуют. С ними справляться Оксана умела. С Рустиком, который мешал и в какой-то момент стал просто поперек, тоже – разбежаться проще и удобнее, чем чувствовать себя участницей собачьей свадьбы: лохматой такой участницей, склещенной, нелепой, на которую глазеют все вокруг. На самом деле никто не глазел, конечно, но Оксане и себя хватало, собственного трезвого взгляда, который однажды прорезался и заставил не возгордиться в очередной раз без особой причины, а устыдиться и ужаснуться.

С Тимофеем такого не было. Было спокойно, почти до прохладности, но уютно и по-разному: хочешь, дочки-матери включай, хочешь – супружескую пенсию, хочешь – курортный роман или порнопробы. До последнего дошло только сейчас, ни с того ни с сего – и как-то оказалось, что это если не высшая, то финальная точка отношений. Дальше и незачем вместе. По крайней мере, Оксана смысла не видела. От этого было неуютно, какой-то киношный замес – высосала парнишку и выбросила. А он и не знает, даже не чувствует. Деловито спрашивает в мессенджере, что купить, и строит планы на выходные. А Оксана не хочет быть частью этих планов, не хочет быть частью жизни Тимофея, и видеть его не хочет. Она хочет с собой разобраться. А времени на это нет. Его ни на что нет, категорически.

Балясников всегда был любителем авралов, а тут устроил просто показательные выступления с истерической демонстрацией активности. Первое совещание было нервозным, но без фанатизма: проблема твердых бытовых отходов обостряется, полигон ТБО, оставшийся после выхода «Чистой стороны» из проекта без перерабатывающего цикла, представляет собой растущую как на дрожжах свалку, область нами недовольна, а областью недоволен федеральный округ. Мне об этом прямо сказали, сообщил Балясников, хмуря светлые бровки, и добавили, что если области из-за нас будет плохо, то нам – просто край и ад, в вони утонем.

Оксана так и не поняла, специально Балясников провоцировал, или Фрейд его за язык дернул, – но получилось хуже, чем нарочно. «А сейчас как будто не тонем», – раздалось со всех сторон. Вот глава и вспылил. Заставил готовить к сессии два варианта постановления о мусоропереработке, причем второй – в комплексе с введением местного добровольного, а на самом деле обязательного, конечно, сбора со всех юрлиц и домохозяйств на утилизацию мусора. Тишина в зале стала звенящей, Оксана, поерзав, начала подниматься для развернутого возражения, потому что экспертить проекты предстояло ей, а значит, и огребать неприятности, совершенно неизбежные с учетом прошлогоднего рекордного подъема платы домохозяйств за вывоз мусора, который и стал настоящей причиной массовых протестов – а вовсе не мусоросжигающий завод «Чистой стороны». Но Балясников рявкнул: «Сядьте, Оксана Викторовна, и записывайте», – и она села, поморгала и стала записывать почти так же сосредоточенно, как все вокруг.

Пахали не только Желтый дом и муниципальные предприятия, но и формально независимые от городской власти компании, на самом деле учрежденные Желтым домом или для Желтого дома. Серверы висли от перегоняемых потоков писем и правок, картриджи в обоих принтерах пришлось менять дважды, коробки с бумагой формата А4 выстраивались в столб возле двери офиса каждое утро – и к вечеру столб таял, аки жена Лота под текиловым дождем. От тихого воя выгоняемых листков чесались уши, глаза слезились от бесконечных, в шесть разноцветных слоев, правок, которые приходилось снимать пласт за пластом, чтобы тут же накидать новые и отправить дальше, телефон звонил каждые пятнадцать минут, все цапались со всеми, в желудке горели пицца с роллами, кофейная отрыжка разъедала носоглотку, от мужиков перло псиной, от баб – перекисшим по́том, живанши-шанельный фон и запах химического озона из принтеров на синтетической подложке кондиционированного по кругу воздуха делал атмосферу в кабинете юпитерианской или какой там еще, но точно не совместимой с жизнью, и не было от этого спасенья, потому что стало тепло, и вонь от свалки накрыла центральные районы Чупова старательней, чем тьма один вечный город, – и уж точно на более долгий срок.

Второе совещание напоминало последнее заседание в ставке Гитлера под красноармейскими залпами и закончиться могло… Стрельбы Оксана все-таки не ждала, но массовым самовыпилам не удивилась бы. Разве что нетрадиционности подхода: все-таки у начальства не принято ни спрашивать с себя, ни убиваться – в каком бы то ни было смысле. Но все выжили – будем благодарны за это. И на совещании, и в течение рабочей недели.

Оксана не раз и не два ловила себя на безнадежном обдумывании уже не формулировки для заявления об уходе – это был давно пройденный этап, – а точного часа, в который надо заказать такси, выскочить наружу, не надевая пальто, домчаться до дому, велеть водителю обождать минут десять – и в эти десять минут загрузить в чемоданчик документы, бабушкины цепочки (которые Оксана никогда не носила и носить не будет, но они же бабушкины), схватить под мышку Марка, заехать попрощаться к маме, успеть на вокзал к проходящему вечернему скорому и уехать в московском направлении до первого симпатичного полустанка, где никто ее не знает, не достает, не звонит каждые полторы минуты, не требует немедленного спасения, где нет симпатизирующих несимпатичных дураков-начальников и дур-подчиненных и где – не – воняет.

Остались же в стране такие места.

Должны остаться.

А и не остались – что ж. Мир велик, паспорт есть, язык есть, два с половиной, молодая, сильная, умелая – не пропаду. Любой вариант лучше, чем жизнь на мусорной куче, будь ты даже царица этой вонючей горы. А царицей быть Оксане явно не суждено. Так чего же сидишь?

Привыкла.

Положено.

Не доделала немножко, вот сейчас эти два законопроекта сдам – и тогда.

И тогда новая куча упадет.

Такие мысли накрывали Оксану и раньше, но впервые она поняла, что ее и впрямь никто не держит. Ни работа, ни карьера, ни Тимофей, ни любовно отремонтированная и обставленная двушка. Нет в них ничего уникального, нет ничего, что нельзя найти, заработать, получить, построить, слепить из палочек-дырочек в любом другом человеческом месте. Да и Марка пора спасать уже.

От этого понимания ей сперва стало страшно, а потом сладко, как даже в эти выходные не было. Я свободный человек, дошло до Оксаны. По сравнению с тем, какой была еще год назад, когда беззвучно рубилась за место с более опытной замшей. По сравнению со всеми вокруг, на ком висели супруги, дети, ипотеки, карьерные соображения и близкие пенсии. И что самое главное – безо всякого сравнения и безотносительно чего бы то ни было. Оксана Юрченко свободна, ничем не связана и не обременена – потому что Марк – счастье, а не бремя, – дееспособна и мобильна. Можно встать и выйти прямо сейчас, а такси заказать уже во дворе.

Оксана почти уже встала, но Митрофанов сказал:

– Оксана Викторовна, я придумал.

Ну чего ты там еще придумал, милок, подумала она утомленно. Что может придумать скучная серая перхоть без особых примет, достоинств и амбиций?

Он смог – и придумать, и сделать то, что все изменило. Нет, не так. Не бывает, чтобы изменялось все, и не бывает единой и единственной причины. Одна – она как столб, в который врезаешься и либо застываешь на месте, часто неживым, либо улетаешь в ненужную сторону. А если по-хорошему, то обычно много их, поворотных точек, на каждой из которых устремленная вперед линия чуть меняет вектор и превращается из прямой в кривую. А кривая вывезет, бабушка так учила. Бабушка знала.

Вот этот разговор в кабинете был второй точкой – и самой неожиданной. Потому что неожиданным был Митрофанов – несвежий, как и все, перекошенный и неровно выбритый. Особенно раздражали пятнышки серой щетины в складках рта, которые стали видны, когда Митрофанов, на миг задумавшись после уточняющего Оксаниного вопросика, сложил губы трубочкой. Это усилило раздражение Оксаны так, что она почти уже выпалила: «А если не знаете, Даниил Юрьевич, так возвращайтесь к работе и больше за пределы поручения не выходите, сроки горят».

Не успела: Митрофанов, скривив рот обычным образом, так что небритые пятнышки спрятались, сказал:

– Да нет, это компетенция муниципальных властей. Подтверждаем, что земля имеет сельскохозяйственное назначение, и тогда любая свалка там запрещена. Ни районных, ни областных решений по переводу статуса земель не было, я проверял. Там же совхоз был, земля его или правопреемника, класс земель наверняка вспашной, ограничения я перечислил. В базе за тот период документов нет, но в архиве найдем. И вопрос решен. Собираем сессию, без всяких дополнительных согласований по вновь вскрывшимся обстоятельствам объявляем свалку незаконной, прекращаем прием мусора и вешаем всё на операторов. Пусть ликвидируют, что натворили, за свой счет, ну или регрессят с «Чистой стороны», да хоть лично с Гусака. Кто заварил, тот и отвечает. Все суды поддержат.

– Областной особенно, – сказала Оксана с иронией.

– В областном иск сломают – так окружной удовлетворит. Да и не дойдет до этого – область раньше договариваться начнет.

– Ох, – сказала Оксана, еще раз перелистывая бумаги. – Все бы так легко было. Ладно, оставьте, я еще раз посмотрю. Все равно надо проверять – мы же не знаем, что там депутаты в девяностые напринимали.

– Знаем, – сказал Митрофанов неожиданно. – Ни в девяностые, ни в нулевые по району не было никакого решения. До середины нулевых – совхоз «Новая жизнь». Давно не работал, но все равно числился. Потом комплексную застройку хотели, с таким же названием. Оформить не успели. Когда с микрорайоном не получилось, явочным порядком начали как свалку использовать, с ноль восьмого или ноль девятого, если правильно помню. Такая вот получилась «Новая жизнь», сама собой, от совхоза к свалке. Если что и сделали, то задним числом, а это опрокинуть как два пальца. А в нулевые – нет. Я уж знаю, все-таки главой земельного комитета был.

– Кто был? – глуповато спросила Оксана.

– Я.

Оксана смотрела на подчиненного, мигая. Он не издевался и, похоже, не шутил.

– Какого комитета, мэрии?

– Нет, гордумы. Я же депутат был, освобожденный, чуть даже председателем не стал, но…

Он, не договорив, пожал плечом, помолчал и сказал:

– В общем, если надо дописать или дополнить, скажите, это легко.

Он ушел за свой стол, повозился и аккуратно стал раскладывать перед собой схваченные скрепками бумаги из лотка. Оксану почему-то это очаровало, почти как бег воды или ленивый огонек, подбирающийся все ближе. С большим трудом она оторвалась от бездумного наблюдения, отложила выкладки Митрофанова и снова нырнула в разноцветную паутину правок.

Предложение Митрофанова Оксана решила в ход пока не пускать, так что ничего нового в тот день не произошло. Зато именно в этот вечер они завершили сведение и чистку документов, передав их в протокольный отдел администрации. И беспримесно чистым совпадением следует считать, что именно в этот день Оксана поняла: надоел Тимофей, категорически и, кажется, окончательно.

Оксана и Тимофей не виделись с того самого воскресенья. Он регулярно писал, строил планы, в том числе внезапно связанные с совместными проводами истекающего дня. Вдохновился мальчик, на сплошную лихорадку буден замахнулся. Оксана односложно эти планы заворачивала, ссылаясь на занятость. Тимофей не обижался, поскольку не имел такой привычки, да и ситуация была совершенно стандартной и рабочей. Всё у них последний год было так: Тимофей придумывал и предлагал, Оксана заворачивала, соглашаясь после семи раз на восьмой. Просто на сей раз она не видела для этого восьмого никаких ниш и перспектив. И сама себе признаться не умела. Наоборот, думала, что вот спихнет с себя гору, связанную с поручением Балясникова, в субботу проводит на пенсию Золотницкую – и выйдет на выходные с чистой совестью и развязанными руками. Захочет – Тимофею позвонит, по ходу решив, для чего звонит-то: послать или приласкать. Захочет – с Марком весь вечер будет гонять заводные машинки по лего-пандусам. Захочет – устроит себе счастливый уик-энд старой девы, с книжкой и глинтвейном. А может, все-таки сделает то, чего захотела особенно остро: вызовет такси и побросает в чемодан самое важное.

Отвальную Золотницкая устроила в кафе с идиотским курортным названием «Наташа». Может, поэтому и градус куража сразу выставился на курортно-оллынклюзивный, то есть почти предельный уровень. Сперва, понятно, все чинно-благородно, поздравления, пожелания и адрес от главы, лишь несколько истеричная от усталости веселость обостряла реакцию на стандартные шутки про расширение рамок бальзаковского возраста, баб-ягодок и прочего «мы не доживем, так что вы за нас оторвитесь». Все за всех в отрыв и пошли – и Оксана тоже.

В девять вечера она обнаружила себя в кругу строжайших обычно дамочек, с воплями размахивающих посреди танцзала кто салфетками, кто кофточками в такт подзуживающим гоп-гопам Верки Сердючки, причем Савельева растелешилась до лифчика, неожиданно пристойного, в отличие от остального облика Савельевой. Оксана так обалдела, что едва не врубила начальницу, но обнаружила, что сама скачет по полу в колготках, стылым от ужаса взглядом просканировала остальные детали своего туалета, поспешно застегнула пару пуговиц на блузке, искренне надеясь на то, что сдавались они без приложения человеческой силы, и аккуратненько задвинулась в тень.

Отряд не заметил потери: из динамиков, надсадно погибая на высоких частотах, пополз реликтовый медляк, и дамочки с боевыми кличами побежали ловить кавалеров, а самые утомленные, и Савельева, к счастью, с ними, слились в объятьях с соседками и принялись, гогоча и постанывая, раскачиваться в ритме дискотеки младшеклассников.

Оксана поискала глазами туфли, но нашла только пару заметных дыр в колготинах. Убедившись, что всем не до нее, Оксана вздохнула, подтянула юбку, легонько, устойчивости ради, облокотилась о высокую спинку стоявшего рядом стула и умудрилась аккуратненько, в три плавных рывка, стянуть колготки без ушерба для юбки и белья, даже не выронив телефон. Чуть не потеряла равновесие лишь в финале – палец, естественно, не желал вылезать из дыры, – дернулась и вцепилась в спинку, предчувствуя, что стул со скрежетом отъедет по каменному полу, привлекая всеобщее внимание трудового коллектива к неизбежному крушению любимой начальницы.

Стул не поехал. Стоял как вбитый. Будто на нем сидел кто.

Не будто.

Оксана вздрогнула, отпрыгнула на метр и обернулась, поспешно пряча нейлоновый комок за спину.

Митрофанов не отреагировал: так и сидел, сгорбившись, спиной к Оксане и ко всем, локти на коленях, в правой руке пивная бутылка, каких не было на столе, где взял только, в левой – пустая тарелка.

«Отвернуться успел или действительно ничего не заметил?» – подумала Оксана, переступила по не особо холодному, но и не особо чистому полу, разозлилась на себя и вместо того, чтобы тихонечко смыться к туфлям и покою, шагнула вперед, к соседнему стулу, который, оказывается, стоял неподалеку и был по-настоящему пуст.

– Что не веселимся со всеми, Даниил Юрьевич? – прокричала она, присаживаясь на ловко подложенные колготки и убирая босые пятки под сиденье.

Митрофанов посмотрел на нее, не меняя наклона корпуса, отсалютовал бутылкой и сказал:

– Я веселюсь. Я так веселюсь, правда.

Негромко сказал, но слышно. Оказывается, можно было не кричать. Нашел человек акустический пузырь и наслаждается чем может, молодец.

Митрофанов снова пялился в далекие цветные переливы. Оксана, моргнув, поняла, что это отражение цветомузыки на затененной дальней стене, и усмехнулась. Настоящий буддист найдет повод для медитации даже в сердце карнавала. А начальница буддиста поддержит его страсть к смирению.

– Даниил Юрьевич, вы уж извините, но я пока не дала вашему предложению хода. Вы не думайте, я рубить его не собираюсь, идея хорошая. И присвоить, не дай бог, тоже не собираюсь.

Она усмехнулась, ожидая бурных возражений и заверений, что нет-нет, я бы никогда. Но Митрофанов лишь слегка кивнул, не поворачиваясь. Оксане это не понравилось, но раз начала, надо договорить:

– Просто тема тонкая, а Балясников, сами видите, на психе. Рубанет наотмашь – и нет перспективной идеи. Так что пусть полежит чуть-чуть, время выберем – двинем. Договорились?

Митрофанов пожал плечом. Да и черт с тобой, гордец, подумала Оксана и собралась уже встать, оставив ценного подчиненного наедине с картинной печалью, и веселиться дальше. Но Митрофанов неожиданно заговорил – не меняя позы и не отрывая глаз от мутного цветного копошения вдали:

– Вот это самое обидное, между прочим. Что для перспективных идей надо выбирать время. И для правильных действий. И для хороших людей. А для всякой дури любое время годится. Сама прорастает, цветет и пахнет.

– Особенно пахнет, это точно. Но это же всегда так – кроме запаха то есть. Дурак вечно напролом лезет, а героям приходится в обход, песенка даже есть.

– Ну, не вечно. То есть согласен, в любой замкнутой системе так получается, что сорняк растет всегда, везде и много, а культурные растения, и вообще что-то со смыслом, знай чахнут, требуют, чтобы поливали, лелеяли и так далее. Но в мое время, – Митрофанов невесело усмехнулся и пояснил: – Как это принято сейчас говорить, в лихие девяностые и тучные нулевые… Было окошко возможностей для всех.

– И кто в это окошко пролез?

– О да, – согласился Митрофанов. – Кто только не. На самом деле всё ведь этим и объясняется: сорняк занимает все возможное пространство и забирает ресурсы под себя и собственное воспроизводство. Смыслу места не остается. Культурным злакам места не остается. Социальные лифты не работают, потому что загружены отпрысками тех, кто уже наверху. Это как раз не оригинально. В моем детстве примерно так же было, колхоз «Минуя капитализм» всегда сползает в средневековье. И вот в рамках ленной системы и нового феодализма единственный способ выдвинуться – либо стать вассалом, либо бросить вызов лорду и не сбросить его, конечно, – это запрещено, – но потеснить на верхнем этаже. Успеть закрепиться, пока не задушили или пока сам не сдох.

– От запаха, например, – вставила в паузу Оксана, в основном чтобы перебить ощущение дурного сна. Митрофанов работал под ее началом почти два года, был типовым серым клерком: ни фантазии, ни человеческих реакций, ни, подозревала Оксана, умения поддерживать беседы на отвлеченные или просто неодноклеточные темы – и вот вам здрасьте. Неделю назад в магазине Митрофанов оказался носителем заметного темперамента и даже страстей, позавчера – умным профи с неожиданным бэкграундом и внезапными скиллами, теперь вот – речистым смутьяном. Дальше что? Трусы поверх трико и умение перемножать восьмизначные числа на санскрите?

– Запах – это отдельная примета времени, конечно, – продолжил Митрофанов, к счастью, не на санскрите, но и не на том языке, носителем которого его считала Оксана. – В моем детстве этого не было, но остальное было. И протесты были, да и теперь – не было бы у нас ТБО, другая бы тема возникла, правильно? Выборы, выбросы, гастарбайтеры, мухлеж в вузах или школах, что угодно. Раз госкапитализм и автократия толстеют, остальные должны худеть, а где тонко, там и рвется, ассортимент на выбор. И все понимают, что протестовать бесполезно, что это навсегда. И в моем детстве понимали.

Митрофанов ухмыльнулся и глотнул из бутылки.

– И… что? – уточнила Оксана.

– И все. Если народ безмолвствует и нет ни обратной связи, ни механизмов разрешения противоречий, нормальных и работающих, ни смазки для них, кроме коррупции, то рано или поздно власть зарвется, а народ взорвется. И вот тогда по-настоящему вони не оберешься.

– А сейчас прям… Но если честно, Даниил Юрьевич, вы меня поражаете. Революционер просто.

– Старый просто.

– Ой-й.

– Оксаночка, вам, простите, сколько? Тридцать три? Вот как совпало. Не слышали про роковые числа – двадцать семь, тридцать три, тридцать семь, сорок два? Мне сорок три. Вот. Это по нынешним временам типа пустяк, полсрока до пенсии, а если по-нормальному – ужас же. Высоцкий уже умер, Пушкин – тем более, Лермонтов сгнил, даже старик Чехов готовился помирать.

– Даниил Юрьевич, вам не идет кокетничать.

– Никому не идет. Как там положено: вырастить сына, посадить дерево, построить дом? С сыном у меня как бы не получилось, зато дочь такая, что ни на какого сына не променяю. Дома два, считай, построил – один остался, ну и бывшая Ленина.

Оксана не поняла, но решила не переспрашивать – какая разница-то. Митрофанов продолжал, все так же глядя в отсвет цветомузыки на дальней стене:

– Деревьев тоже пересажал, спасибо маме, хоть, это самое, волков разводи. Получается, все, что положено, сделал. И жизнь прошла.

Он коротким глотком опорожнил бутылку и точно перескочил несколько страниц:

– Мама умерла, дочь взрослая, я ей ни на фиг не нужен, жена… Жене, думаю, я до смерти надоел, и она… В смысле, и сам я на работе ничего нужного, чтобы всерьез прям, не сделаю, так? Время не то, глава не в духе и так дальше. Осталось тихо тлеть да внуков ждать. Я и внуки, прикол.

– Так не ждите, – предложила Оксана, наливаясь почему-то гневом. Разговор этот ей и надоел уже, и цепанул слишком сильно – до раны, которую она не собиралась светить перед малознакомым человеком, тем более подчиненным. Дополнительно раздражал зажатый в руке телефон, который беззвучно трясся и мигал на разные лады. Она положила телефон на колено экраном вниз и договорила: – Вперед, с песней. Забирайтесь на верхний этаж, не побеждайте, но тесните. Становитесь феодалом и хозяином положения.

– А смысл?

– Чтоб дочь зауважала и могла расти. Чтобы жена сказала: «Вах». Чтобы мир лучше стал. Чтобы, ну елки-палки, это же вы мужик, а не я, ставьте цель – и айда пошел, как один мой знакомый говорил. Раз жизнь прожита, терять уже нечего – про самураев знаете, да? Украсть – так миллион и королеву, так же у вас говорится?

Митрофанов фыркнул, Оксана, не сдержавшись, ухмыльнулась тоже и манерно сказала:

– Мужчина, угостите даму сигареткой.

– Да я не курю давно, – ответил Митрофанов, впервые обозначив тут же задавленное движение.

– Да я тоже, – призналась Оксана. – Тогда попить принесите, что ли.

Она была уверена, что Митрофанов примется, как положено его психотипу, нудно уточнять, что именно принести, и как-нибудь да продемонстрирует смесь подобострастия или хотя бы чинопочитания с презрением быдломана к усосавшейся и капризничающей бабе-командирше. И это развеет кисею странного чувства, паутинкой повисшего в темноте между двумя стульями с высокими спинками.

Митрофанов кивнул, встал и ушел. Золотницкая в такт оглушающему умц-умц проорала, что будет каждый день прибегать к своим любимым-прелюбимым девчонкам.

Оксана посидела немного, соображая, что чувствует и почему, а потом все-таки посмотрела в телефон. Искал ее только Тимофей, зато в четырех мессенджерах сразу.

Оксана не стала открывать ни одно из сообщений, погасила экран и снова попробовала додуматься сама не зная до чего. Не успела – Митрофанов вернулся.

Он протянул стакан воды, холодной и без газа. Оксана припала. Оказывается, она страшно хотела пить, так что вытянула полстакана в один глоток, а вторым и третьим остудила горящее нёбо. А Митрофанов вдруг наклонился к ее ногам.

Оксана не отшатнулась лишь потому, что не успела заметить его движение – а когда заметила, страшно испугалась, как девочка просто. Бог знает какая дичь представилась, чуть коленки к подбородку не вскинула. Митрофанов уже выпрямился, шагнул к своему стулу и сел, глядя все на тот же отсвет. Оксана, кипя извилинами и нервами, собралась вызвериться на него – заминка была только за тем, чтобы убедиться, что владеет голосом, испуг показывать нельзя, это закон выживания. А пока убеждалась, посмотрела все-таки под ноги. Там стояли ее туфли.

Так, подумала Оксана почти в панике. Так.

– С-спасибо, Даниил Юрьевич, – сказала она, влезая ногами в туфли и судорожно соображая, что тут еще можно сказать.

Телефон спас.

Тимофей, родненький, как же ты вовремя, подумала Оксана хищно. Сам под нож лег, ягненочек.

– Ксан, ну где ты лазишь, а? Время одиннадцать, я на измене, в телеграме пишу, в мессенджере, в вотсапе, а тебе параллельно, не просматриваешь даже. Тебя ждать сегодня вообще?

– Как хочешь, – сказала Оксана.

– Ну чего начинаешь? Нормально скажи.

– Чего на… – Оксана осеклась, улыбнулась и сказала: – Говорю нормально: сегодня не жди. И вообще не жди, если тебе трудно так.

– Мне не трудно, просто конкретно паришь мне…

– Так. На этом все.

– Что все-то? Раз в жизни нормально…

– Тимофей, все. У нас с тобой все кончилось. Сегодня до полуночи забирай вещи, какие там оставлял, и вали куда хочешь. В полночь вернусь, все выброшу в помойку просто. Ты меня понял?

– Оксан, ты что? Ну сорян, я же…

– Ты меня понял?

– Ни фига не понял. Что началось-то? Пээмэс, дуркуешь или, как это, у тебя кто-то другой?..

– Тебя не касается. Мы с тобой расстались. Спасибо за все, больше не пиши и не звони. Целую.

Она нажала отбой и глубоко вдохнула, опустив голову, но краем глаза увидела, что Митрофанов все-таки повернулся к ней ненадолго и снова уперся глазами в дальнюю стенку. И негромко спросил довольно неласковым тоном:

– Вот так это делается, да?

– В том числе, – отрезала Оксана.

Встала и пошла прочь, твердо и красиво, как положено сильной, уверенной в себе женщине и непосредственной начальнице знающего свое место подчиненного.

Не покидающий своего места подчиненный, все так же глядя в дальнюю стенку, сказал:

– Колготки забыли, Оксана Викторовна.

Оксана застыла на секунду, не спеша вернулась к стулу, взяла сплюснутый ком колгот, встряхнула их и натянула, стараясь не слишком извиваться. Совсем уж задирать юбку она не стала, хотя могла – Митрофанов так и пялился вдаль, а остальным было не до них: народ колбасился под «Дискотеку Аварию».

Оксана отряхнула юбку и вежливо сказала:

– Большое спасибо, Даниил Юрьевич. Должна буду.

Глава пятая

Рука чесалась второй день. Надо было все-таки ставить пластиковую лонгетку, через которую можно просунуть не руку, так ручку, и поскрести, где дотянешься. Гипс не проскребешь. Это раздражало. Так называемые друзья тоже раздражали: железно договорились встретиться в десять в «Восьмиугольнике», за пару часов до начала мейн кард[1] в трансляции Fight Night [2]из Лондона, чтобы взять по пиву и приготовиться. Козырный столик заказали, заранее договорились, за две недели, чтобы ничего не помешало – Иван вон даже со сломанной рукой был готов. А толку. Звонок Артема застал его на пороге: не может Артем, жене с тещей понадобился для каких-то семейных ритуалов. Ладно, с пониманием, переходим в холостяцкий режим, раздраженно сказал Иван, и тут свалилось сообщение Тимофея. Работа у него, оказывается, до одиннадцати ни дыхнуть ни пернуть, насчет попозже видно будет.

Да чего уж видно, пробурчал Иван и написал: давай сразу ко мне.

Тимофей явился аки демон, после полуночи и черный от усталости, зато с упаковкой пшеничного пива поверх огромной сумки с кучей странно подобранных продуктов. Это Ивана немножко смягчило, как и отсутствие других покупок. Иван до последнего подозревал, что от выполнения обещания Тимофея на самом деле отвлекла поездка в Сарасовск, где как раз сегодня стартовали распродажи зимних коллекций New Balance и Vans.

На всякий случай Иван все-таки спросил:

– В Сарасовск не ездил, что ли?

– Да какой там… – Тимофей, разуваясь, качнулся и чуть не потерял равновесие. – Мейн эвент не начался еще?[3]

– Скоро. Ты вдутый?

– Если бы. Устамший я, как этот. Ты ничего не заказывал?

– Пиццу собирался, тебя ждал.

– Какое пиццу, у меня тут жропть на неделю, гастрономическая пати планировалась – не срослось. Будем исправлять.

– Да легко. Только сам режь и все такое, я, вишь, кусаю в основном.

Иван качнул гипсом.

– И с личной жизнью поэтому все плохо, да? Или у тебя правая любимая?

– Да пошел ты, – сказал Иван, ухмыльнувшись.

Тимофей послушно поволок сумку на кухню. На кухне жили холодильник, стол и три табурета. Комната была обставлена с той же лапидарностью: кроме электроники – телепанели на полстены, приставок с колонками и пары ноутбуков – только раскладывающийся диван, кресло-мешок, гладильная доска с утюгом и несколько высоких пластиковых коробок с вещами и посудой. Пара костюмов на плечиках висела на вбитом под потолком, чтобы нечаянно не уронить, гвозде.

Иван, стоя на пороге комнаты, добавил звук, а то выход бойцов пропустит, понаблюдал, как друг кромсает колбасу, сыр и растения подозрительного вида, и спросил:

– Или ты про заказ не пиццу имел в виду? Баб закажем, как говорится?

Тимофей замер, потер бороду запястьем, извлек из упаковки пару бутылок и сказал:

– Не, нафиг.

– О. Порядочный стал.

– Станешь тут, – сказал Тимофей так тоскливо, что Иван чуть не съездил ему по роже. Оксана ему нравилась, она была умница и секси, непонятно что нашедшая в тощем ботане, лучшим другом которого Ивану не повезло случиться. С другой стороны, ботан был джентльменом, никогда не говорившим о своих дамах и похождениях, – хотя отвлеченные скабрезности выдувал не хуже прочих. А вот проверим, подумал Иван, с кивком принял открытое пиво, стукнулся горлышком о бутылку Тимофея и уточнил:

– Девственность потеряна? Пущай женится теперь.

– Нет уж, на работу – на работу, – сказал Тимофей с такой страдальческой миной, что завистливое желание ушатать его немедленно, с прыжка и вот прям гипсом, например, стало почти нестерпимым.

– Н-ну, рад за тебя, – сказал Иван поспешно. – А чего тогда в статусе не укажешь «в отношениях», как говорится?

Тимофей скис, обмяк и сказал:

– Потому что уже «все сложно».

– Да ладно. И когда случилося?

– Да вот щас, считай.

– А с чего?

– Кабы я понимал, с чего у них пригорает. У тебя временно упасть можно? Денек буквально, пока новой хаты не будет – хозяева, заразы, покупателя резко нашли, меня сразу на мороз, лан хоть бабос за полмесяца вернули.

– Хрень-то не неси. «Денек». Мой дом – твой дом, год живи.

– Спасибо. Завтра стафф подтащу.[4]

– Можешь холодильник еще. Если каждый день такие пати устраивать, моего не хватит. И статус поменяй на «в свободном поиске», раз так.

Тимофей вздохнул, но не взялся ни спорить, не объяснять. Ивану стало его жалко, но придумать ничего подбадривающего он не успел. Тимофей вдруг оживился:

– А у тебя в статусе что написано, я чот не помню?

– «Кросавчег».

– Проверим. Так. Ты меня забанил, что ли?

– Не, зачем. Снесся просто.

– Ишь ты. И «ВКонтакте» тоже. Ишь ты, ишь ты. А чего так? Ты ж не чиновник вроде.

– А чего чиновник?

– Да их каждые полгода энфорсят дичайше на разные темы: то выпилиться отовсюду, то наоборот, то, значит, чтоб аккаунты только в православных сетях, то отвечать на все каменты сразу, то с пресс-службами каждый чих согласовывать. Теперь и до Сбербанка дошло?

– Тим, ты задолбал.

– Чем опять?

Иван вздохнул.

– Смотри. Мы с тобой знакомы сколько – три года где-то, да. Типа близкие брахе, как говорится. Тебе в мае будет двадцать восемь, ты окончил геофак в Сарасовске, но по специальности не работал: со старших курсов ушел в медиамаркетинг и все вот это. У тебя ИП, последний год мутишь что-то под заказ обладминистрации – [5]SMM[6], создание позитивного образа, боты и тролли, срачи во славу области. Мечтаешь стать звездой ютьюба, готовишь мэшапы, чтобы в каждом был внятный неожидан[7]ный сюжет с одним и тем же актером, а куски из разных фильмов, типа сперва Дрю Бэрримор – беззубая соплюшка из «E.T.», потом девочка постарше из «Воспламеняющей взглядом», потом милашка в этом самом…

– В «Певце на свадьбе». А я тебе про Бэрримор когда успел?

– Потом дерется в «Ангелах Чарли» и получает нож в кишки в «Крике» – и везде орет, прикол такой. Конец фильма. В русском варианте будет назваться «Овсянка, сэр», в английском «Мэш инк», что ли. Это для души, как говорится. Еще для души коллективный просмотр [8]ММА[9] с друзьями и – до сегодняшнего дня – отношения, как ты говоришь, с Оксаной из Желтого дома. А, она узнала, что ты на губера работаешь, из-за этого всё?

– Ну, во-первых, не из-за этого и не узнала. Во-вторых, не совсем на губера и не совсем работаю, да и сама она не прямо в Желтом…

– Лан, это детали, и вообще дело ваше. Сами разбирайтесь. Теперь расскажи, близкий брах, что-нибудь про меня.

Иван попытался скрестить руки на груди, поморщился и просто встал в позу памятника, поддерживая гипс здоровой рукой. Тимофей, стремительно краснея, смотрел на него. Иван приподнял бровь. Тимофей отхлебнул из пустой, кажется, бутылки и неуверенно начал:

– Тебе тридцатник настал зимой, окончил что-то экономическое где-то не здесь, пашешь на Сбер, разведен, детей нет, с Аленой расстался, сейчас типа свободен, к тому же руку сломал на корпоративном футболе. Аккаунты, видимо, тоже из корпоративного принципа сломал. Любишь смотреть с брахами ММА. Кстати, начинается.

Тимофей поспешно сунул Ивану новую бутылку, кивнул на экран и вперился в него с преувеличенным вниманием, аж горлышком в бороду попал. Экран смущенно замигал. Иван отхлебнул, показав молодежи класс обхода горлышком усов с бородой, и усмехнулся.

– Неплохая попытка. Там двадцать минут выходить под рэпчик будут, как говорится, не дергайся. Короче, молодца. Как наш препод по бухтехнологиям говорил, общее смутное представление имеешь. Только, во-первых, день рожденья у меня в сентябре, окончил я МГУ – ага, где-то не здесь, так что это не во-вторых. Во-вторых, я скоро год как не в Сбербанке, а в Главинвесте. В-третьих, не разводился, потому что мы не расписывались. А про аккаунты – кто меня заставит? Сам все снес, надоело. Время жрет, смысла ноль.

Тимофей, проверив, осведомился:

– А мессенджеры что не снес?

– А это для работы.

– Во-от. Кто его заставит, ишь.

– И от вас, гадов, пичальки выхватывать. Ты же звонить вообще не умеешь, да?

– Будто кто-то вообще умеет, кроме дедков с работы.

– И Артема. Зар-раза.

Иван метнулся к ноутбуку, который вместо выхода бойцов в октагон опять транслировал на большой экран черный прямоугольник с надписью про временную потерю сигнала. Контрабандные трансляции отслеживались и гасились всё свирепее. Тем интереснее было вычерпывать остаточки.

Оправившийся от смущения Тимофей минуты три ироническими комментариями под пиво и вычурную закусь сопровождал прыжки Ивана по сайтам и стриминговым платформам. Иван все свирепей материл фейковые ссылки, рекламные окна и загипсованную руку, которой дважды, забывшись, пытался охватить левую часть клавиатуры. Нашелся лишь вариант на португальском, зато с хорошей, пусть и замирающей время от времени картинкой.

– Снесся – вот и траблы, – пояснил Тимофей, вытирая руки салфеткой: пачку таких он всегда носил с собой. – В «Одноклассниках» лучше качество.

– Мечтай. Давно зачистили всё и в «Одноклассниках», и «ВКонтакте». Сам, небось, и помогал чистить.

Тимофей самодовольно заржал и сказал назидательно:

– Ибо нефиг. За удовольствие надо платить. Копейки же – сколько там Pay-per-view[10], полторы? Одолжить?

– Обойдутся. Интернет должен быть бесплатным, как говорится.

– Банкир said[11], – отметил Тимофей.

– Платный тролль said, – парировал Иван. – Если ты круглые сутки по сто сорок шесть копеек за камент рассовываешь, это не значит, что все вокруг продажные твари, ольгинские тролли и твои заказчики.

– Ну да, есть еще рукопожатные креаклы, которым западло платить за товар.

– Поссоримся, – предупредил Иван.

Тимофей повел бородой.

– Ну давай не будем. Как рука?

– Чешется.

– К деньгам.

– Все-таки припер сто сорок шесть? Я, прости, выпилился же.

Тимофей вздохнул и, закатив глаза, рухнул в кресло-мешок – и тут же, со стуком и воем – чуть дальше, лопатками в пол. Иван запоздало дернулся и сказал расстроенно:

– Блин, куда с размаху-то, оно же говно давно. Башкой шарахнулся?

Тимофей, не вставая, попытался растереть спину, поерзал лопатками по полу, проползая поперек мешка, подобно мультипликационной гусенице, и сообщил:

– Стихи, ишь ты, «оно – говно». Возьму тебя эсэмэмить, бабос поднимем, на любой Pay-per-view хватит. Ну и хоть один нормальный человек будет, а то какие-то тупаки дешманские, повбывал бы.

Он с несчастным видом уставился в экран, шевеля губами не в лад комментатору.

– Я думал, ты сегодня в Сарасовск за ньюбами свалил, тихо так, а тебя, похоже, весь день в позы ставили, – сочувственно сказал Иван.

– Не говори-кось. С утра таращат, причем резко. Знаешь, что особенно упарывает? Что на ходу не только задачу меняют, но и отношение. За час, прикинь. С утра я фриланс, мой работодатель тоже на договоре, потому что тендер выиграл. Соответственно, он должен мониторить, что про область пишут, и я ему это отчасти обеспечиваю – ну и за рамками договора чуть продвигаю и слегка подчищаю, что возможно. По дружбе чисто, понимаешь, да?

– Дружба на договоре – это немножко по-другому называется, – отметил Иван.

– Да ну тебя. Нормально работает, все довольны. А сегодня звонит… Наниматель, короче, с наездами такой, как на раба типа. Внезапно. Сроду не было такого. Я его слегка на место поставил, он извинился и такой оправдывается: типа самого фачат, прям в администрации губера. Так, говорит, визжали, что пуканы на люстру.

– А он на место поставить зассал?

– Ну, он не я, у него обязательства и прочее.

– А что визжали-то?

– Да там момент такой…

Тимофей замолчал, кряхтя, сел и уставился на экран. Иван не стал ни возмущаться, ни понукать. Сам заговорит. И Тимофей заговорил сам, в самый, как умеет, неподходящий момент, когда утомленные собственными джебами бойцы наконец сшиблись всерьез.

– Да про нас речь как раз, про «Новжизнь», конечно. Там все херово, проект горит, «Чистой стороне», которая тендер выиграла, чего-то там не оформили, она и рада, завод по переработке не строит, тем более после митингов. А мусор-то сюда уже с того года со всей области тащат.

– А я типа не знаю, – сказал Иван, брезгливо сморщившись.

– Ну да. Но наниматель мой, по ходу, и не в курсе, что я тут живу и каждый день, как снег сошел, это все нюхаю. Вот и объясняет. В выходные у нас двух детей госпитализировали, в сеть пролезло – и дальше везде ад и Израиль, давайте повесим губернатора, к оружию, братья, и тэдэ.

– Да ладно.

– Утрирую чутца, но если не выровнять, то через неделю натурально так и будет, – заверил Тимофей.

– А ты типа великий эквалайзер, – догадался Иван.

– Не, они сперва, конечно, сами попробовали. Вот тут самый кругодроч и пошел.

– Почему?

– Потому что от губера позвонили в Желтый дом и велели решить проблему. И представь, как наш какой-нибудь замзавотдела по делам детей, молодежи и туризма проблемы решать умеет.

Иван показал, что просто боится представить.

– Там в лучшем случае школота пугается на полдня, а потом звереет, а массовый юзер дает Че Гевару. Воу-воу, на третий день все в хламину и в лоскуты, а движ становится в натуре массовым.

– И тут подтягивают тебя, – сказал Иван неприятным тоном.

Тимофей вздохнул.

– И ты решаешь.

Тимофей дернул бородой и заорал:

– Ну давай, давай, у него ж башка открыта!

Иван тоже отвлекся на экран, поэтому позабыл выступить насчет того, что рано снес аккаунты, но теперь исправится и устроит Тимофеевым технологиям, алгоритмам, ботам и троллям мастер-класс реального резистанса. Напрочь забыл: нокаут вышел красивенным – Масвидаль послушался Тимофея и срубил Тилла адским хуком в челюсть. А потом без заминок стартовал повтор разогревочных боев, настолько не оправдывавших доверия, что Тимофей вырубился прямо в кресле-мешке, а Иван более-менее во сне сумел добрести до дивана.

Убрать нарезку в холодильник они забыли, так что большую ее часть пришлось утром выкинуть, а в квартире до вечера держался гнусно кисло-сладкий запах. Почти такой же, как на улице.

Глава шестая

От курсовой сперва отвлекали блинные дела, оказавшиеся не фантазией, а выматывающей реальностью, потом девки, затеявшие акцию «Весна, приди!», потом Гоша, вздумавший в последний, решительный раз выяснить отношения – ну выяснил, отношений не обнаружилось, и кому теперь легче? – потом фестиваль мексиканского кино и купленный по дури абонемент в фитнес-зал. А когда Саша почти все разгребла, размела и изничтожила, вступил в силу фактор Ксюхи.

Снимать с ней квартиру оказалось большой ошибкой. То есть квартира была хорошей, Ксюха была хорошей и получившаяся цена была хорошей, но сложение трех этих хорошестей время от времени давало вместо плюса или минуса корявую фигу в глаз.

Ксюха могла неделями быть соседкой мечты: закупать продукты, забивая оба холодильника, – молчим уж о стратегических запасах типа картошки, яблок и банок с вареньем, которыми родители Ксюхи под Новый год уставили полбалкончика, – готовить на три дня вперед, убираться, – она даже окна порывалась в середине марта помыть, ладно снег пошел. А потом на такие же недели впадала в неопрятное уныние: не готовила, не мыла посуду, не выносила мусор – наоборот, производила в угрожающих масштабах, и все вокруг себя. «Как на родной свалке», – бурчала Саша, напоминая, что вообще-то из Чупова она, а не Ксюха. Учиться, да и просто находиться на квартире в эти недели было почти невозможно. Ксюха или негромко рыдала, или жаловалась на жизнь, или требовала, чтобы Саша немедленно – например, в разгар предзачетной лихорадочной подготовки, либо прямо из душа, либо просто в пять утра – пояснила любимой подруге, почему ту никто не любит. Объяснение Ксюху обычно не радовало, но прикончить ее скотскую привычку Саша так и не сумела.

Из уныния Ксюху выводили авантюрные идеи, как правило связанные с мгновенным обогащением. Саше удалось отговорить ее от игры на форексе и от стримов с раздеванием по закрытой подписке, зато курьером, развозящим мелкие пакеты по укромным местам города, Ксюха почти уже устроилась. Пришлось наорать, быстро найти и показать кейс с подробным пояснением, что именно перевозят такие курьеры и почему им светит не менее десяти лет без надежды на условку и УДО, а потом и пригрозить немедленным звонком Ксюхиным родителям. Обиделась Ксюха страшно, зато ненадолго. Как всегда.

Еще она исчезала, и от этого было не легче. И от того, ка́к это происходило, внезапно и ровно когда Ксюхина помощь во как нужна – чтобы затащить на седьмой этаж негабаритное зеркало, в четыре руки приготовить свою часть пайки для универовского фестиваля или просто подставить жилетку, потому что Саша тоже не железная. И от того, что́ происходило в Ксюхино отсутствие, – от бесконечных звонков, от стуков в дверь, от каких-то стремных подружек невероятной внешности и возраста, от левых сопляков, разок даже от вполне себе дедка в сиреневом шлафроке, или как уже это называется, при шляпе, трости и перстне того же цвета, что ломился в дверь, взыскуя Ксении Вольдемаровны – надо будет дядю Володю при случае анклом Вольдемаром назвать, а то и Волдемором (на самом деле не надо, конечно). И особенно от того, как и когда Ксюха возвращалась: неизбежно, масштабно и в самый неподходящий момент, который растягивался во времени и в неподходящести изумительно релятивистским способом.

Как теперь, например – через неделю после исчезновения, через три дня после последнего ответа – для протокола: «Сашк прости не сейчас», почти без смайлов – и ровно на третьем часу Сашиного погружения в курсовую по Ruby on Rails[12], сдать которую, по-хорошему, надо было позавчера, а последний срок – послезавтра. Ксюха обрушилась вся потрепанная и потертая до воздушности, внезапно ненакрашенная, зато в незнакомых духах, счастливая до голубых соплей и гиперактивная, как всегда на старте отношений.

Сашк, кричала она, он такой, такой, шептала она, и друзья такие же, добавляла она, немедленно, сейчас же знакомимся, пела она, пошли же, пошли, твердила она, вытанцовывая вокруг, и пыталась впрямь поднять Сашу то за плечи, то за локти и утащить к таким друзьям на такую базу, где такие шашлыки, веселье и счастье такими толстыми ломтями.

Саша сперва терпела, потом вызверилась – да так, что Ксюха поспешно отсела и сделала виноватую рожу, – а потом подумала: а какого черта, собственно? Курсовая почти готова – ну как почти, начать да кончить, и последнее слово ключевое, и надо хотя бы создавать для этого возможности, да и Гошку чем-нибудь затереть не мешало бы, а то так и буду жить прошлогодними охами и ненужными вздохами. Попробуем, решила она, – не кончанья ради, конечно, а просто чтобы, как Ксюха говорит, «можно, пожалуйста, пожить полной жизнью пару дней».

Саша добила строку – в основном чтобы выдержать характер – и пошла собираться. В том же выдержи-характер-стайл: внимательно выслушать Ксюхины вопли – вот-вот это возьми, тебе идет, – отложить, взять свитер потемнее и погрубее, выслушать возмущенные вопли, положить в рюкзак и так, пока Ксюха не заткнется (на самом деле нет: она не заткнется, пока не уснет).

Все правильно сделала в итоге: и то, что взяла с собой грубое-немаркое, и то, что поехала. Хорошо получилось.

Двинули большой компанией на двух машинах, старых, здоровенных, но довольно милых, на примерно такую же, старую, здоровенную и милую базу. Домики там были фанерными и неотапливаемыми, бани не было вовсе, так что ночевки не предполагалось. И вообще за пределами загорательного сезона нормальной девушке можно не опасаться выезда на такую природу в сколь-нибудь вменяемой компании: что-нибудь активнее флирта и обжиманий мог позволить себе разве что упоротый подросток или патентованный маньяк.

Ни тех ни других в компании вроде не было.

Были разной степени симпатичности, но самым симпатичным, приходится признать, оказался Ксюхин избранник Матвей. Даже слишком симпатичным: спортивный блондин за метр восемьдесят. Впасть в омерзительную красивость ему мешали излишняя худоба, неизбежная гадостная бородка и дружок – юркий, квадратный, трепливый, да еще и Сашин тезка. Саше он не показался сразу, а его попытка сперва пошутить, потом помочь с подготовкой стола усугубила дело. Впрочем, надо отдать Алексу – так его звали остальные – должное: ни настаивать, ни обижаться он не стал, а мгновенно упылил шутить и помогать кому-то еще. Девушек, помимо Ксюхи с Сашей, была еще троица – половина компании, собранной, похоже, быстро, спонтанно и из таких же полуслучайных элементов – но вполне удачно. Хорошие ребята. Уж всяко лучше шашлыка: он оказался жилистым, к тому же поджарился неровно, то угольный хруст, то розовая тянучка – но были еще куриные ноги и колбаса с сыром, много огурцов-помидоров, ну и вино с пивом. Саша вообще-то не пила, тем более вина неизвестного качества: мама настрого велела если уж пить, то дорогое и хорошее, потому что новые деньги будут, а новая печень – никогда. Но тут-то, успокоила она себя, качество известное – столовое крымское, низший сорт, отрада малограмотных, но патриотичных пенсионеров и отбитых студентов. Вода со спиртом и сахаром плюс немножко химконцентрата, будем считать той же но-шпой, только с градусом. Все лучше, чем вискарь, пафосный и, подозревала Саша, отчаянно дорогой.

Тяжелую бутылку извлек из своего – тоже явно недешевого – рюкзака Алекс и стал наседать с угощениями на всех, особенно на девочек, с таким усердием, что у Саши опять возникли сомнения на его счет – и насчет возможной ночевки с безобразиями и ужасами. Но границ Алекс переходить не пробовал, так что Саша успокоилась – и с совершенно спокойным изумлением наблюдала за тем, как литр односолодового виски умеет исчезать за пять минут стараниями четырех не слишком крупных парнишек и троицы девочек. Ксюха, понятно, была в их числе, а девочка Влада и сам Алекс не пили, потому что за рулем. Саша оценила, между прочим.

После вискаря и вина народ стал потешным и неагрессивно удалым: вполголоса пел, плясал, не вставая, щекотал соседей задушевными шепотками и рассказывал мучительно смешные истории, перетекающие одна в другую и никогда не доползающие до конца. Саша огляделась: вокруг все были такими, опьяненными больше холодной свежестью и хвойным дымком, чем алкоголем, мило веселыми и незлыми. Она улыбнулась, потерла холодный, оказывается, нос холодными, потому что держат пластмассовый стаканчик, пальцами и уютно поежилась, вползая чуть глубже в тепловой кокон внутри накинутого поверх куртки пледа. Рядом немедленно присел Алекс с заботливым лицом. Саша слегка напряглась, но он не стал вторгаться в уют словами или жестами, молча улыбнулся, поставил перед Сашей пластиковую мисочку с ломтиками апельсина и груши и отошел. Апельсин и груша были сладкими – это ладно. Они были ровно тем, чего Саше ровно сейчас не хватало для полного счастья. А теперь хватило.

Саша запрокинула лицо, прикрыла веки и замерла, прохладное небо нежно взяло ее за щеки, а счастье длилось, длилось и не кончалось.

– Сашк, паддъйооо! – крикнул кто-то пьяненьким Ксюхиным голосом, но на голос шикнули и пробормотали что-то про не мешай, видишь, хорошо человеку, – аккуратно подняли под локотки и повели. Саша чуть разомкнула ресницы, убедилась, что небо, хоть и поворачивается, но остается на положенном правильном месте, земля под ногами неровна, но прочна, а ведущая ее рука тверда, но заботлива, – закрыла глаза снова и, хихикнув, поплыла дальше, в кресло. Правый бок и локоть с мягким щелчком подперла дверь, слева тепло надавили на бедро и плечо, Ксюха обнимает и гогочет: «Натолкнулась на небесную ось», на нее опять шикают, она отвлекается – судя по чмоканью и хихиканьям, всерьез, – зажигание, мотор зажужжал, качнулись, закрутились, полетели.

Ерундовый серый день оказался секретиком, про какие рассказывала мама. Сама-то Саша так ни разу ничего подобного и не соорудила, хотя собиралась сто раз, но повествованием мамы про ямку в земле, на дно которой кладешь какое-нибудь детское сокровище типа стразика, колечка или куколки – наверное, маленькой, как из киндер-сюрприза, – а потом перекрываешь ямку стеклом и засыпаешь землей, чтобы через неделю, месяц или год раскопать и убедиться, что твое сокровище так и живет в спокойной темноте, дожидаясь света над стеклянной крышей, и иногда даже дожидается, – так вот, этим рассказом Саша была очарована так, что самые удачные дни и часы стала утрамбовывать и зарывать в памяти, как такие вот секретики под цветным стеклышком. Сегодня стеклышко было серо-голубым, как дымок на пикнике.

Таким же серо-голубым был полумрак за окнами и даже потолок машины, когда Саша открыла глаза. Она еще пару минут любовалась этим бесконечным секретиком сквозь призрачное отражение собственного носа, подсвеченного удивительно дальнобойными огоньками приборной доски, потом снисходительно отвлеклась на Ксюху с Матвеем. Они отвлекаться не собирались. Саша ухмыльнулась, в зеркале заднего вида ей ответно ухмыльнулся Алекс, совершенно, казалось, поглощенный негромкой беседой с мальчиком Пашей, который сидел впереди. Саша смутилась, опустила глаза, предсказуемо разозлилась, вскинула глаза, натолкнулась на подмигивание Алекса, смутилась повторно – но Алекс уже смотрел только на дорогу.

Саша посопела и снова уставилась в серо-голубую природу, пролетавшую за окнами. Секретика больше не было, не было и расслабленного счастья. Были легкая нервозность и предвкушение. Не то чтобы дискомфортные, честно говоря.

Что ж меня колбасит-то так, подумала Саша с некоторым недоумением, прислушиваясь к себе. Но ответа не расслышала: Ксюха наконец отлепилась от Матвея и обрушилась на Сашу с жаркими просьбами понятного содержания: а можно, пожалуйста, Матвей у нас переночует, можно-можно, а, мы тихо, мы мешать не будем, честно-честно, а я тебе за это, уй, Сашк, ты такая лучшая, я тебя люблю!

Они действительно вели себя тихо – во всяком случае, постарались. К Матвею в любом случае не возникло претензий: не орал, туалет почти не занимал, сидушку на унитазе поднимал-опускал, в трусах по квартире не шлялся, холодильник не грабил, а наоборот, умудрился – Саша так и не поняла когда – загрузить туда пакет овощей и пару контейнеров с недобитыми куриными ногами. Словом, был противоположностью предыдущих Ксюхиных кавалеров.

И утром за завтраком Матвей был вежлив, весел и мил, к тому же помыт и чисто выбрит вокруг бороды. Пожарил на всех яичницу, порезал овощи и хлеб, расставил тарелки, сварил кофе – не соседкин ухажер, а просто скатерть-самобранка с функцией приятной беседы. Даже стыдно было раздражаться из-за того, что пришлось одеться и накраситься к завтраку, а не выпереться, как любит и как привыкла.

Не насторожила Сашу даже затянувшаяся прощальная беседа голубков – ей ли не знать, с какими лицами и каким тоном иногда приходится нежные вещи шептать. Она просто нацепила наушники и углубилась в проклятую курсовую, что за истекшие сутки сама почему-то не сделалась. Хорошо углубилась, даже не заметила, как парочка наконец-то разлепилась и носитель игрек-хромосомы покинул помещение, а носительница всего остального замерла в нетипичной точке и в нетипичной позе.

Саша зацепила эту нетипичность то ли краем глаза, то ли тепловой точкой на ухе, поди пойми, но на какой-то там секунде подняла голову и убедилась, что Ксюха и впрямь, по-бабьи подперев поясницу, угрюмо рассматривает незнакомый рюкзак.

– Забыл, что ли? – спросила Саша рассеянно и почти уже скользнула обратно в код, но что-то не пускало. Она подняла голову. Понятно что – странность поведения Ксюхи. Любимая соседка даже в спящем состоянии меняла позу раз в пять минут, а уж бодрствовать на месте не умела в принципе. А сейчас стояла и смотрела.

– Там таракан или что? – спросила Саша со вздохом и тут же поняла, что нет там тараканов, пауков и прочей живности, иначе Ксюха уже сидела бы у Саши на плечах и на весь квартал требовала срочно убить несчастную тварь.

– Ксюх, – сказала Саша, откладывая наушники и вставая, – ты чего вообще?

Ксюха вздрогнула, посмотрела на Сашу испуганно и снова уставилась под ноги. Впрочем, голос у нее был почти обыкновенный:

– Да не, нормально все. Матвей просто сказал, вечером заберет сам или из друзей кто. И я что-то…

– А что это? – спросила Саша, подходя.

– Ну… вещи, – сказала Ксюха и посмотрела на Сашу еще испуганней.

Саша хотела уточнить, что за вещи, а заодно спросить, когда и откуда взялся рюкзак – когда вечером заходили, у Матвея за спиной здоровенный синий был, а этот компактный черный, то ли внутри прятался, то ли с утра вместе с овощами возник, – и вдруг поняла.

– Так, – сказала она. – Давай-ка посмотрим, что там.

– Ты чего! – воскликнула Ксюха, не меняя градус испуга. – Чужой же.

– Вот именно, чужой. Как в кино. Открывай, посмотрим.

– Нельзя, ты что, э!.. – воскликнула Ксюха и чуть дернулась вслед за Сашей, подхватившей рюкзак, – впрочем, несильно дернулась.

Саша все-таки отошла на пару шагов, попыталась расстегнуть молнию и обнаружила, что собачки схвачены хитрым стальным замочком.

– Так, – повторила она и общупала рюкзак.

Он был легким и мягким, к тому же не шуршал, так что Саша засомневалась и повернулась к Ксюхе – но вид у соседки был таким виноватым, что сомнений не осталось.

– Ксюх, я серьезно сейчас: что там?

Ксюха, хлопнув губами, сделала неопределенный жест, потерявшийся в плечевом поясе.

– Матвей этот твой – он вообще кто? Ты его давно знаешь?

– Ну он студент в технологическом, и работает, и нормально все, чего ты придумала, – торопливо заговорила Ксюха, протягивая руку. – Давай сюда.

– А чего зависла тогда? – жестко спросила Саша и подняла рюкзак. – Понимаешь ведь, что здесь, да? Что это или подстава, или… Я не знаю, или еще хуже, просто ты для него перевалочный пункт, – понимаешь, да? И я тоже из-за тебя, понимаешь?

– Можно, пожалуйста, не орать? – спросила Ксюха, приходя в себя. – Придумала что-то себе и кипешит.

– Придумала, да? Тащи нож, откроем и увидим, что я там придумала.

– Ты что! А вдруг там ничего такого!

– А вдруг наоборот? – поинтересовалась Саша. – Тогда что?

– Да, тогда – что? – спросила Ксюха, зверея. – Распорешь рюкзак, найдешь, чего хотела…

– Я хотела?!

– …И дальше что? Придут, увидят…

Саша на секунду замерла, давя взрыв негодования, который мог перерасти черт-те во что – например, в визг «Ты же нас подставила», истерику и, может, даже удары по глупому Ксюхиному лицу, старательно выдохнула, вдохнула и швырнула рюкзак соседке под ноги. И сказала, стараясь не звенеть голосом и тем более не рыдать:

– Чтобы не было его здесь, поняла?

Ксюха поспешно подняла рюкзак, вцепилась в него обеими руками так, что костяшки побелели, и тихо спросила:

– Куда я его – выкину, что ли?

Саша пожала плечами. Во рту был иней, а лицо горело.

– Или пойду туда, да? – уточнила Ксюха так же тихо. – Чтобы меня приняли, да?

– А лучше, чтобы пришли и обеих, да? – уточнила Саша в ответ.

Ксюха начала было:

– Да с чего они… – и замолчала, закусив губу.

Саша ушла в свой угол и принялась впихивать в собственный рюкзак тетради и выписки, стараясь говорить как можно спокойнее:

– Короче, так. Я в библиотеку, буду там до закрытия. Это до шести. Вернусь когда – чтобы этого вот здесь не было, поняла? Ты поняла или нет?

Она дождалась потерянного кивка Ксюхи, лютуя на нее и на себя, впихнула последнюю стопку бумаг – смяла и порвала, кажется, все на свете, да чего уж теперь, – и зашагала к двери, накидывая кофту на ходу. Из открытой двери в спальню пахнуло одеколоном Матвея. Сашу перекосило, и она, обуваясь, прошипела:

– И этого – чтобы духа не было, никогда! Поняла?

– Разоралась-то, как будто… – начала Ксюха, распаляя себя, да так и не смогла – сникла.

Саша вышла, грохнув дверью, лифта ждать не стала – быстро сбежала по лестнице, разок едва не вывихнув лодыжку. Развеялась слегка, вытеснив злобой обиду, – а на улице все равно разревелась.

И, конечно, сразу позвонила мама. Как чует.

Нет, просто совпало. Даже по поводу голоса всего полминуты мучила, согласилась с тем, что у дочери может быть простуда, ритуально попросила не бегать без шапки и шарфа – и перешла к делу:

– Саша, папе позвони, пожалуйста.

– А что такое? – спросила Саша, замерев.

– Его поддержать надо, а у меня не получается в последнее время, ты же видела – наоборот выходит. Я уж как его просила не идти к начальству пока, и вот… Саш, неприятности у папы на работе. Увольняют его.

Глава седьмая

Оксана влетела в кабинет, нервно сжимая файлик с бумагами, замерла у стола Митрофанова, огляделась и сдержанно спросила:

– Где Митрофанов?

Народ, углубленный в отчеты, не обратил внимания, только дисциплинированная Савельева оторвала голову от бумаг, поморгала, отматывая оперативную память к вопросу начальницы, огляделась и предположила:

– Гуляет, наверное.

– Какое гуляет? До перерыва час еще.

– Тогда в туалете.

Оксана, зверея, звучно швырнула файлик на стол – народ вздрогнул, поднял и тут же опустил головы, – и уставилась на Савельеву. Савельева посмотрела в ответ и холодно продолжила:

– Или в кафе, или домой пошел.

И снова уткнулась в бумаги.

Оксана потюкала ногтями по столешнице, схватила файлик, чуть не обрушив на пол лоток с издевательски аккуратными стопками документов, и ушла, бросив:

– Я на выезде, если что срочное, пусть звонят.

Митрофанов и впрямь нашелся в кафе – в той самой «Наташе». Сидел за дальним столиком у окна перед пустой чашкой кофе. И, как ни странно, почти сиял.

По телефону разговаривает. Радость у него такая.

Оксана секунду постояла у столика, сверля Митрофанова взглядом, потом привычно уже швырнула файлик на стол. Митрофанов бегло покосился на бумаги и продолжил в трубку:

– Ну что ты, Саньк. Все нормально будет. Отдохну, съезжу куда – хочешь, вместе с тобой? Да хоть сейчас. Почему, во Вьетнам или Тай можно вполне, завтра или с выходных.

Оксана вздохнула, отодвинула стул, села и жестом пресекла намерения легшего на боевой курс официанта. Митрофанов невозмутимо продолжал:

– Мама? Так у нее-то работа, видите ли, то-се, ее ж не… Сама поговори, может, захочет. Я – нет. Санька, давай потом. Да. У тебя-то как? А с голосом чего? Понятно, без шапки опять, мамки на тебя нет. Тоже простыл, ага. И на меня, получается… Тем более про Вьетнам подумай. Ладно, ладно. Спасибо за звонок. Не переживай. Целую.

Он отложил телефон, все так же задумчиво улыбаясь, повернулся к Оксане и церемонно поздоровался.

– Здравствуйте, Даниил Юрьевич, – зло сказала Оксана. – Довольны?

Митрофанов секунду подумал и с некоторым изумлением признался:

– Вполне.

– Н-ну, рада, – сказала Оксана еще злее. – Дальше что?

Митрофанов пожал плечом.

– Сложный выбор: Вьетнам или Таиланд. Слышали же.

Оксана сдержалась и даже не процарапала столешницу насквозь. Помолчала немного и спросила:

– Даниил Юрьевич, вот зачем было так, а? Я же просила не соваться к главе пока. Время не то, настроение не то, да и некоторые вещи я говорить не могла, но понятно же, даже вам должно быть понятно, что сложно все. Зачем полезли, тем более сегодня?

– Оксана Викторовна, да какая разница-то.

– Какая. Такая, что я просила. Я вас просила, правильно?

Оксана беспомощно посмотрела на Митрофанова. Захотелось плакать.

Митрофанов завозился на стуле, попытался отхлебнуть из пустой чашки, хмыкнул и раздраженно произнес:

– Ну простите, Оксана Викторовна.

– Ну простите, – зашипела Оксана. – Вы, значит, в Таиланд, а мне теперь куда? Без единственного вменяемого сотрудника и без перспективы! Вы же на самом деле не хороший план предложили, а единственный, если без дураков-то. Ничего другого мы не придумаем. Подождали бы немного – победителями на нем выехать могли, с премиями и решением проблемы, и отдел, и администрация, и весь город. А теперь Балясников никогда уже такого не примет, раз вас послал и орал на весь этаж.

– Значит, не надо ему, – сказал Митрофанов. – Пусть дальше придумывает.

Оксана чуть не сорвалась на крик. Сдержалась, потому что видела: Митрофанов ее провоцирует, а самому-то ой несладко. К тому же она не теряла надежды разрулить ситуацию. Иначе зачем сюда прибежала-то, аки брошенная невеста? Не скандалить же и не мотивы уточнять. Их знать не помешает лишь в случае, если с Митрофановым придется дальше работать. А не придется, похоже. И проблема тут не только в воле начальства, но и в желании подчиненного. Вот уж чего не ожидала.

– Даниил Юрьевич. У меня огромная просьба. Очень коротко и четко объясните, пожалуйста, что вы сказали главе и что он – вам.

– А вам как будто не объяснили еще.

– А вот представьте себе. Наговорили всякого, наорали, потом Ираида заявление ваше показала, чтобы я визу поставила.

Она сделала паузу, уже понимая, что Митрофанов ни в жисть не спросит, поставила Оксана визу или нет. Гордый. С перебором.

А Митрофанов точно не заметил паузы или не понял, для чего она. Он вздохнул и впрямь очень четко и коротко принялся рассказывать:

– В общем, я в архиве порылся и нашел. Больше, чем собирался. Свалка не просто незаконная – это судами подтверждено. Было два представления прокуратуры и судебное разбирательство с решением: нарушение законодательства немедленно прекратить, свалку закрыть, землю привести в исходное состояние. То есть я точно не знаю, само решение не нашел, только ссылки в бумагах правупра, а картотеки дела за этот период в сети нет. Не суть. Это когда за Саакянцем зачищали – а, вы не помните, поди. Короче, Балясникову даже придумывать ничего не надо или, там, дополнительные решения через аппарат и сессию проводить. Он просто берет действующее решение из архива и закрывает свалку, ссылаясь на прокуратуры и суд. И дальше все разбираются с ними, а мы умываем руки и требуем компенсации ущерба.

– Прокуратура с судом как решили, так и обратно откатят, сверху цыкнут – и вопрос решен, а мы крайние, – возразила Оксана.

Митрофанов крутнул головой.

– Во-первых, «так», по-простому, не выйдет. Это та еще морока, тем более с судами, хоть они там обцыкаются. Во-вторых, мы дурь эту прекратим, пока не перетравились все, и получим новую точку для переговоров с «Чистой стороной». А это в любой ситуации полезно, в том числе с Гусаком.

– Гусак, если бесится, очень неприятен, а он уже бесится, главе сказали, – объяснила Оксана.

– Да я понял. Но голову не надо отключать, даже когда ссышь, прошу прощения. Ботинки будут целее, а то и голова. И на провода не попадешь. Был вариант соскочить по-хорошему, а дальше типа я не я, сами разбирайтесь. Нет, он начал: «Свою работу делайте, а не ковыряйтесь в делах предшественников, я за них не отвечаю». Хотя именно не отвечать дальше и предлагалось дурачку-то.

– Так и сказал – за предшественников не отвечает? – уточнила Оксана. – И все?

– Много чего еще сказал, компактно так. Обязательства города, обязательства области, мы должны решать проблему, а не спихивать другим на голову, все вот это. Все как Лена… – он замолчал.

Какая Лена, хотела спросить Оксана, но решила, что не время, поэтому осторожно заметила:

– Так правильно же, в принципе.

– В принципе-то, любая мысль правильна, если вовремя ее остановить и обрезать как надо. А не начинать: «Мне такие специалисты не нужны, мне нужна нормальная конструктивная работа, не хотите работать – пишите заявление, найдете себе новое место, где можно вот так спихивать, а искать не хотите – помогу волчий билет оформить».

– А, – сказала Оксана.

– Да мне и без «а» хватило бы. Мальчика нашел.

– В смысле, понятно, чего он на психе таком. Вы же ему отвечали что-то, правильно? А он просил как раз скандалы и демарши не устраивать, и вообще темы до заседания не касаться, и чтобы все помалкивали. Видимо, надеется, что все само рассосется – или пообещали ему так. И тут вы с записочкой. Да еще с перспективами суда. С Гусаком-то судиться – это да, это здоровое такое мероприятие.

Митрофанов ухмыльнулся. Оксана продолжила:

– Он Ираиду бедную так накрутил, она меня аж в телеге посланиями закидала, конспираторша: типа шеф в бешенстве, Митрофанов заяву написал, беги спасай.

– Да не надо спасать никого, – сказал Митрофанов лениво. – Город надо спасать, но вы этим заниматься не собираетесь.

– А кто этим займется?

– Да уж не я.

– Ну почему же.

– Потому что я уволился.

– Да ладно, – возразила Оксана и хлопнула по файлику. – Вот ваше заявление, я визу не поставила, без нее рассмотрению не подлежит. Вы болеете, вон, в нос говорите, слышу же – корпоратив и по вам ударил, так?

Она мучительным усилием заставила себя обойтись без паузы и пронзительного вглядывания в лицо Митрофанова. Оно, впрочем, было спокойным, и не было в нем ни непростительной иронии, ни постыдного уныния. Усталость была и злости немножко. Но это нормальное мужское сочетание, если с силой в комплекте. Сила вроде была. В комплекте.

– И слава богу, что ударил. Вонищу не чувствую. Хороший вариант для всего города, кстати – всегда с насморком ходить. Может, и впрямь лучше на курорт не ехать – вылечусь, а как тут дальше жить, если лучше не будет?

– Так пусть будет, – сказала Оксана настойчиво. – Сейчас идите в поликлинику, больничный оформите, больного никто не уволит.

– Ой ли.

– Если что, не в том, так в этом смысле на болезнь сошлемся – мол, вы потому на рожон и полезли, что под температурой.

– Оксана Викторовна, пожалуйста, не надо меня унижать, – попросил Митрофанов, чуть изменившись в лице.

Ох и гордый, подумала Оксана и вскинула руки, сдаваясь, – и демонстративно, и всерьез.

– Упаси меня бог. Но, Данил, исправлять-то все равно надо. Ты не исправишь, я не исправлю – кто исправит-то, если глава не может?

– Теперь мы на «ты»? – поинтересовался Митрофанов, не дождавшись ответа, всмотрелся в Оксану и уточнил: – Теперь мы всемогущи?

Оксана честно подумала и призналась:

– Нет. Но жить-то хочется. Значит, придумать что-то надо.

Митрофанов так шевельнул челюстью, что стало понятно – сейчас предложит: «Вот и придумывай, но без меня». Но сдержался и спросил почти деловито:

– Что, например?

– Да господи, вариантов куча. Всегда же придумывается что-то, тем более когда об экологии речь. Помнишь, в девяностые депутаты продвигали проект захоронения мировых ядерных отходов в России? Территория огромная, не жалко, пускай сюда везут, платят. Но не разрешили же. Потому что мы не свалка.

– Здрасьте.

– В смысле?

– Что «в смысле»? Сорок лет замечательно ввозили, безо всяких. Просто формулировку изменили в законе – и привет. Потом официально перестали, но на самом деле – фиг его знает. Это предмет гостайны. А гостайна, сама понимаешь, бывает только там, где есть что скрывать. Мы – свалка. Для них мы – свалка. Запомни.

– Для кого, для иностранцев?

– И для тех, кто им разрешает.

– Ну и… что делать? – спросила Оксана растерянно. И замерла. Она на самом деле ждала ответа от этого человека, которого еще неделю назад считала едва ли не самым бессмысленным и серым куском окружающего мира.

– Во-от, – протянул Митрофанов, строго рассматривая Оксану. – Я работу потерял, простыл, живу в центре свалки, дочь уехала, жена бесит. Что делать – накатить.

– Здесь не надо, – сказала Оксана.

– Что так?

– Работа рядом.

– У тебя, – уточнил Митрофанов.

– У меня и водка есть. Дома, я ж говорила.

– Дома и у меня есть. Я ж говорил.

– И чего здесь сидишь?

– В смысле?

– Водка есть, жена есть. Еще варианты есть.

– Черт, давно надо было уволиться, – сказал Митрофанов с удовольствием.

– Так что делаем? – деловито спросила Оксана.

Митрофанов посмотрел на нее, уставился в окно, за которым, конечно, ничего интересного не было и в такой теплый вонючий день быть не могло, и жестко ответил:

– Ты подмахиваешь заяву, я занимаюсь своими делами, как-то так.

– Даниил Юрьевич, слушай, я вот какой-то сукой была или тварью? – спросила Оксана, чувствуя горячую планочку под нижними веками, еще на пару миллиметров сдвинется – хлынет.

– О господи, – сказал Митрофанов, не отрываясь от окна, за которым пробежала ошалевшая белесая собака.

– Так если нет, хоть раз просьбу выполни, хоть одну. Пожалуйста.

Митрофанов показал, что слушает.

– Погоди недельку. До следующего понедельника, не дольше. Даже до выходных. Потом – что хочешь: уходи, дверь поджигай, гусаков люби. Но неделю подожди, ладно? Личная просьба.

Неделю ждать не пришлось – хватило суток.

Глава восьмая

Ивану не повезло – потому что сам виноват. Мало того что вышел в офис, хотя мог еще пару дней спокойно дома отдыхать, так еще и попался начальству на глаза. Начальство и обрадовалось: «О, Иван Сергеевич, выздоровели? Как славно-то. У нас сроки по подготовке кредитной линии мэрии горят, они там тянут, правление уже головы снимать готово – обеспечьте, пожалуйста, согласование с их стороны».

После этого поздно было совать начальству под нос гипс, мужественно морщиться, а тем более объяснять, что Иван не занимался этим проектом, если не считать участия в расчетах по срокам окупаемости мусоросжигающего завода в зависимости от величины тарифов с предприятий и домохозяйств. В офисе появился – работай. И что делать, если вся работа банка в условиях падения доходов населения сводится к выбиванию кредитов и рассовыванию новых кредитов, чем крупнее, тем лучше? А после окончательной остановки мехзавода и банкротства птицефабрики Желтый дом остался и крупнейшим, и единственным платежеспособным, и, само собой, перспективным клиентом. А Иван остался чуть ли не единственным дееспособным представителем отдела по работе с крупными клиентами. Отдел как-то враз иссяк: одного спеца забрали в область, другая болеет третью неделю, и там, говорят, все плохо, третий и впрямь переехал, а все считали, что шутит – ему до замуправляющего год максимум оставался. Штат скукожился до пары предпенсионеров, которых уже не уволишь, пары вчерашних стажеров, которым даже в футболе довериться страшно, лонгета не даст соврать, – и Ивана.

Он вздохнул, взял бумаги и пошел в Желтый дом.

Вздыхал не зря. То есть поначалу все сложилось нормально: в финансовом департаменте и управлении городского хозяйства Ивана заверили, что с их стороны все согласовано и подписано, а в правовом замначальника сообщил, что сам не в курсе, но начальник сейчас на совещании у главы, в том числе и по данной проблеме.

Замначальника оказался неплохим парнем, Иван душевно провел с ним полчасика за кофе и трепом об общих знакомых и общих же интересах, которых нашлось неожиданно много – а тут и начальник департамента вернулся. Он был разгорячен и немножко в мыле, поздоровался настороженно, но, узнав, откуда Иван, расслабился, – правда, нервно хохотнул, не объяснив причин смеха и нервозности. Начальник департамента подтвердил, что речь о мусорной линии шла вот ровно сейчас, глава в принципе одобрил условия и, скорее всего, подпишет бумаги не сегодня-завтра.

Иван обрадовался и попробовал немедленно обрадовать начальство. Начальство радоваться не пожелало. «Я слышу про “не сегодня-завтра” так давно, что убедился – да, это не сегодня и не завтра», – сказало начальство и велело, с одной стороны, не возвращаться без подписи главы хотя бы на план-графике, с другой – вернуться до вечера.

Иван уныло обещал постараться, дал отбой, принял от руководителей правового управления толику молчаливой жалости и пошел в приемную Балясникова.

В приемной уже тупили в телефоны трое. Секретарша сразу предупредила, что Ярослав Антонович занят весь день, расписана каждая минута, так что лучше завтра с утра попробовать, там окно есть. Иван смерил выразительным взглядом троицу успевших раньше. Секретарша обиженно сообщила, что им это тоже предлагалось. Троица оглядела собеседников с усталой иронией и снова уткнулась в экранчики.

Иван аккуратно разместился в свободном кресле, извлек телефон, устроил гипс на сложенной куртке и углубился в чтение «Бесконечной шутки» – наушники в присутственных местах не положены, а про роман много слышал, давно скачал, всё руки не доходили. «Шутка» чарующе переплетала извилины, да и обстановка была вполне библиотечной: тепло, светло, тихо, никто почти не шевелится и ничто не воняет – очевидно, завхоз Желтого дома вовремя озаботился частой сменой фильтров в кондиционерах. Так что опомнился Иван только на двадцатой примерно сноске, да и то не самостоятельно, а потому, что конкуренты по живой очереди вдруг зашевелились, поднялись и, негромко переговариваясь, покинули приемную – правда, без верхней одежды, очевидно, скрытой во встроенном шкафу-купе. Иван проверил часы и обнаружил, что обед идет уже десять минут. И не в том беда, что родной желудок обездолен – он привычный, – а в том, что глава как видный фрагмент бюджетной сферы способен проигнорировать законный перерыв лишь в категорически чрезвычайной ситуации. Если такая ситуация происходила прямо сейчас, ждать дальше было бессмысленно. Если же ее не происходило…

Иван встал, незаметно потянулся, чуть не обронив куртку, и подошел к секретарше, которая ни на него, ни на ушедших товарищей внимания будто не обращала, но сказала тут же:

– Столовая на первом этаже, по лестнице и вправо, там найдете.

– А Ярослав Антонович…

– Нет, он не там, у него деловой обед.

Иван недоуменно оглянулся на дверь и сообразил, что она может быть и не единственной в главном кабинете города.

– А, – сказал он, стараясь убрать с лица глупое выражение. – А когда вернется примерно?

Секретарша пожала плечами.

– Как встреча кончится. Час-полтора обычно. А в два у него совещание с водоканалом. Так что лучше завтра.

Вот зараза, подумал Иван. Подло, через заднюю дверь, в женском платье. А мне что мешает так же, через заднюю?

– А где встреча, не подскажете? – спросил Иван, осторожно вдеваясь гипсом в рукав.

– Не подскажу, – отрезала секретарша, но глядела с сочувствием.

– Но рядом, так? – уточнил Иван, не теряя времени, решил, что молчание и мимическая пауза сойдут за знак согласия, и тут же развил успех: – Но не пиццерия же, правильно? И не «Наташа», так? Значит, «Бостон».

– И не «Наташа», – подтвердила секретарша с улыбкой и отвернулась к монитору с пасьянсом.

Иван поблагодарил и ушел.

На улице пекло и воняло, шарф уже не спасал. Иван торопливо пересек площадь перед Желтым домом и нырнул в заглубленное на полтора этажа антикрылечко ресторана «Бостон». Ресторан вопреки названию славился неплохой венгерской и болгарской кухней, задранными ценами и репутацией места, удобного для любого типа переговоров, от подчеркнуто официальных до подпольных во всех смыслах. Менты и фейсы относились к этому с пониманием, хотя сами предпочитали обедать в паре специальных кафе рядом со своей Будкой смерти.

Иван остановился в небольшом вестибюле и, неторопливо стягивая куртку, попытался разглядеть что-нибудь за проемом, обрамленным тяжелым синим занавесом. Наверху сыграла дверь, стало темнее – спускались как минимум двое. Иван сделал вид, что увлечен развешанными по стенам пинап-картинками пятидесятых.

Пришельцы беседовали, брюзгливо и в полный голос:

– Вонища, блин, как вы живете тут вообще?

– Так а я про что.

– Про то, да не про то. Короче, чтобы в руки взял, понял? Только после этого…

Пара достигла вестибюля и замолчала, увидев Ивана. Иван, не оборачиваясь, ибо невежливо, шагнул навстречу парню в униформе, ровно сейчас выросшему в синем проеме, и протянул куртку. Парень прошелестел: «Секундочку», – и попытался метнуться обратно, но Иван успел сунуть куртку ему в руки. Парень с явной неохотой поменял куртку на номер и скрылся в гардеробе. Пришельцы ждали – то ли его, то ли пока Иван уйдет. Иван и прошел вглубь не задерживаясь.

Зал был почти пуст: пара мужиков томилась у бара, причем бармен отсутствовал; третий, еле заметный, но, похоже, здоровый, сидел за столиком у дальних, почти неразличимых отсюда дверей. Мужики у бара переглянулись, откуда-то сбоку выскочил еще один, преграждая Ивану дорогу, но заговорил вкрадчиво, не в лад решительности движений:

– Простите, пожалуйста, не обслуживаем сегодня, у нас мероприятие.

Фигасе деловые обеды у главы, подумал Иван. Он бы еще снайперов по периметру расставил.

– Да ладно, – сказал он добродушно. – Мне ж супчику поесть только, замерз и рука разболелась.

Он поводил гипсом перед носом халдея.

– Извините, – отрезал халдей, обозначая выталкивающее движение.

– Слушайте, так нельзя, – возмутился Иван. – Таблички нет, столы не накрыты, что вы мне тут по ушам ездите, мероприятие. Устроили феодализм, вам тут что, как говорится, Путин приехал?

– Что такое? – резко спросил вывернувшийся ниоткуда малорослый мужичок постарше. – Почему Путин?

– Так, – сказал халдей и решительно отодвинул Ивана в сторону, а потом еще дальше, к боковой двери, за которой вроде был банкетный зал. – Пойдемте-пойдемте, будет вам суп, сейчас сделаем, пожалуйста-пожалуйста.

Бесцеремонный напор, с которым Ивана конвоировали к двери, на фоне вкрадчивого голоса был пугающим. Иван торопливо сказал:

– Слушайте, я сам к Ярослав Антонычу по поводу денег на самом деле…

Стало темно – вошли участники интересной беседы про что-то там взятое в руки, перекрыв и без того скудную подсветку из вестибюля.

– Так, – повторил халдей, очень быстро оглянулся на источник затемнения и неожиданно сильно впихнул Ивана в банкетный зал. Иван, чуть не теряя равновесия, впал внутрь, тут же развернулся и воскликнул:

– Э, ты что творишь!..

И замолчал, озираясь.

Чуть ли не четверть стульев банкетного зала была занята: на них, сгорбившись над укороченными автоматами, восседали огромные черные спецназовцы в круглых шлемах. На явление Ивана они не отреагировали. Тем страшнее стало.

Глава рехнулся, коли с такой толпой охранников жрать ходит, подумал Иван обалдело.

Дверь приоткрылась, затворилась, распахнулась. В зал стремительно вошел халдей, который, теперь видно, был ни разу не халдеем – слишком быстрый и слишком злой. Он притиснул Ивана к стене так, что руку в гипсе неудобно развернуло. Иван зашипел. Квазихалдей прошипел в тон ему:

– Кто вы, откуда, о каких деньгах речь?

Иван понял, что ни включать дурачка, ни качать права сейчас совершенно не стоит, и пояснил со всей толковостью, на какую был способен:

– Я из банка, Главинвеста, Иван Матвейчев, мне подпись Ярослав Антоныча нужна, кредитная линия горит.

– Какая кредитная линия?

– На строительство мусоропереработки, чтобы не воняло здесь, – пояснил Иван. – Руку больно, отпустите.

– Да, простите, – сказал квазихалдей, не отпуская. – А что за деньги?

– В смысле? На завод же, город берет тремя траншами, первый был на техзадание, теперь второй и третий – на запуск проекта и расчет с «Чистой стороной». Больно мне, говорю!

Квазихалдей быстро оглянулся на спецназовцев, по шлемам которых невозможно было понять, слушают они тихую стремительную беседу или спят под забралами, и наконец перестал давить, но шага назад не сделал.

– Документы покажите, – предложил он.

– Сперва вы, – ответил Иван, осторожно перехватывая гипс. Он здорово разозлился.

– Матвейчев, вы тут шутки… – начал квазихалдей.

Один из спецназовцев вскинул кулак, встал и сделал жест, разглядеть который Иван не успел. Остальные спецназовцы тут же вскочили, относительно бесшумно, только один из стульев оглушительно скрежетнул ножкой по каменному полу.

Квазихалдей схватил Ивана за плечи и отволок в сторону на шаг, другой, а потом просто бросил. В руке дернуло, в глазах вспыхнуло, Иван рухнул. Вокруг загрохотало.

– Ты охерел, что ли, баран? – рявкнул Иван, пытаясь подняться, но сам себя не услышал: так гремели берцы. Спецназ рванул наружу, едва не высадив дверь.

Из основного зала завопили, мучительно простонала сдвигаемая мебель, разбилось стекло, и все начали орать, громко, массово и невпопад. Потом стало тише, но кто-то бегал туда-сюда, удаляющийся голос твердил: «Я помощник, я просто помощник!»

Так, сказал себе Иван – совсем как халдей, но, в отличие от него, совершенно ничего не понимая. Так, сказал он себе еще раз. Больше ничего не придумывалось, даже ответ на элементарнейший вопрос: встать наконец с пола или безопасней посидеть еще немного.

Сидеть было, может, и безопасно, но стыдновато. Иван с трудом встал, отряхнулся, морщась от боли в руке, которая стреляла и мозжила самыми разнообразными способами, хотя гипс был цел, да и предплечье внутри лонгеты вроде бы не провернулось.

Валить надо, вот что, пока квазихалдей не набежал, решил Иван. А как же подпись? Да никак. Завтра с утра подойду, как секретарша с самого начала советовала, прямо к восьми утра, дождусь и сразу подпишу, и никуда глава не денется, и начальство Ивана пущай не гавкает, потому что есть форс-мажоры, а есть фейс-ментяры, от которых живым уйти за счастье, а уж на своих ногах и без бутылки в заднице – чудо и джек-пот на ярд.

Иван осторожно вышел из банкетного зала и застыл на месте, очень как-то ловко пропитываясь пониманием, что ничего не дождется – причем, судя по всему, не только завтра. Интерьер ресторана полыхал всеми люстрами, лампами и торшерами, так что задняя дверь просматривалась с любой точки. Из двери, растопырившись короткими стволами, вышло несколько спецназовцев, тут же рассредоточившись по залу. Один встал рядом с Иваном, будто не заметив его, но ствол держал направленным неуютно. Иван сделал полшага назад, чуть не споткнулся об упавший стул, отвлекся на пару секунд, а когда поднял глаза, столкнулся взглядом с главой.

Балясников вышел из дальней комнаты вслед за спецназовцем, огляделся, отвел глаза от Ивана, с усилием потер бледное лицо и, кажется, попытался что-то сказать невидимому собеседнику за спиной, но, смешно дернувшись, пробежал вперед.

Дальше он старательно шагал в такт спецназовцу, к которому был пристегнут наручниками.

Глава девятая

– Вот здесь, значит, и было? – Нечаев огляделся и даже заглянул под стол, выжидающе посмотрел на Оксану, потом на Митрофанова. Они вежливо ждали.

– А космонавты под столами сидели, что ли? – как бы пояснил свою живость Нечаев. – Его ж с космонавтами брали: маски-шоу, сферы вот эти, «Абаканы», все дела, да?

Митрофанов пожал плечом. Оксана, которой все это начало надоедать, неожиданно для себя сказала:

– Алексей Михайлович, вам же видней, наверное, кто тут был и с чем приехал.

– В смысле? – уточнил Нечаев, снова берясь за нож с вилкой и взлохмачивая выпендрежный салат из зелени с чем-то великопостным. – Имеется в виду, это мы спецназ сюда послали? Чтобы вашего Балясникова подзакрыть – мы, да? Лично губернатор Крутаков Леонид Сергеевич, да?

Он пожевал, разглядывая собеседников с изумленным удовольствием, и продолжил:

– И все тут в этом уверены, да? Обалдеть.

Оксана посмотрела на Митрофанова. Митрофанов, уставившись себе на руки, сказал:

– Балясников получил должность, чтобы решить вопрос с мусором. Область затащила сюда мусорным оператором «Чистую сторону» Гусака, который пообещал построить мусоросжигающий завод, а область под этим соусом сделала нашу свалку единственной для Сарасовска, плюс выкинула из бюджета расходы на компенсации для нас. Гусак то ли сразу не собирался ничего делать, то ли переобулся после митингов, прошлогодних и давешних. Смысл-то, правда, вместо тихого доходного бизнеса вляпаться в сплошные скандалы и жалобы. «Чистая сторона» пособирала бабки полгода с повышенного тарифа по всей области, убила свалку и собралась сваливать.

– Потому что Балясников наехал на «Чистую», – сказал Нечаев.

– Да на кого он мог… – начал Митрофанов презрительно. Оксана перебила:

– Балясников за Гусака держался до последнего, любые варианты побрить его или наказать встречал… истерикой просто.

– Да, держался, потому что договор такой был: город чуть недовыполнит свои обязательства – Гусак выходит, и вы будете по уши в говне.

– Будете, – повторил Митрофанов.

Нечаев повел носом, сочувственно поиграл бровями и продолжил:

– В любом случае, никто его в истериках биться не заставлял, и с Гусака бабло трясти тоже. Тем более под запись. Идиот, знает же, чей сын Гусак, понимает, что в любой регион он не просто так приходит, а после согласований на высшем уровне, – нет, требует, сука, решить вопрос, потому что он тут наедине со свалкой и с народом без копейки остается.

Оксана негромко сказала:

– Это правда же. Как без денег-то?

– Вот пусть касаемо этого следствию объясняет, папе Гусака, суду нашему самому справедливому. И зачем бабло брал – в кабаке! В кэше! Кэшем он собирался вопросы со свалкой и народом решать, да? Мне-то уж не рассказывайте, а то разочаруюсь прямо сейчас.

Нечаев звонко швырнул вилку с ножом на опустевшую тарелку и откинулся на спинку стула, раздраженно глядя на Оксану. Она молчала, Митрофанов тоже.

Нечаев вытер рот салфеткой и вполголоса сказал:

– Балясников – идиот просто, вот что. Себя подставил по самые – скандал ведь федерального уровня, сядет всерьез, никто не отмажет. Нас подставил, ладно в политическом смысле, – но шефу коллеги звонят, знаешь, как зятю-сифилитику, якобы с сочувствием…

Он махнул рукой, пожевал губами, почти залпом выпил полстакана минералки и продолжил:

– И сам в жопе теперь, и мы в жопе, и город весь в жопе. Гусак соскочил, свалка растет, вонь у вас тут – я не представлял, что так, честно, делать что-то надо, а денег нет. Теперь даже у Балясникова.

Он невесело ухмыльнулся и заключил:

– И ресурсов, главное, никаких.

– А что изменилось-то? – спросил Митрофанов. – С точки зрения свалки, управляемости и так далее – что? В плане денег и Гусака лучше не стало, конечно, но и хуже не стало, правильно? Набор возможных решений каким был, таким и остался.

– И все плохие, – согласился Нечаев, наполняя стакан заново. – Оставалось выбрать наименее плохое и взвалить на себя ответственность.

– А потом убрать ответственного, свалив на него все издержки, – сказал Митрофанов очень серьезно.

Нечаев аккуратно поставил поднятый было стакан и посмотрел на Оксану. Она посмотрела на него, на Митрофанова, снова на него, требовательно. Митрофанов пожал плечом и спокойно пояснил:

– Два и два просто, чего тут думать. Для этого Балясников и был нужен, поэтому вы его и не трогали, пока он как-то этот камень со склона не уронит. В любую сторону. А он и камень не уронил, и сам покатился. Самым глупым и бесполезным способом.

Нечаев мрачно кивнул. Митрофанов подождал, понял, что тот так ничего и не скажет, и продолжил из вежливости, теряя интерес к теме беседы:

– Никакой и.о. тем более на себя ответственности не возьмет, наоборот: я думаю, Тихонов заявление уже написал, и остальные замы тоже, да?

– Оксана Викторовна, мы же договаривались без утечек, – мягко сказал Нечаев.

Митрофанов ухмыльнулся, Оксана, разозлившись, отрезала:

– Мы с Даниилом Юрьевичем с момента его увольнения не общались. Сегодня только я его сюда вот пригласила.

– Увольнения? – спросил Нечаев и тут же вспомнил: – А, точно, вы говорили. Но оно же в итоге не оформлено? Это хорошо. Подумаем, как лучше – замять это дело или выпятить.

– Зачем? – спросил Митрофанов, напрягшись.

– Оксана Викторовна касательно сути нашей беседы не пояснила? – с некоторым недоверием уточнил Нечаев.

Оксана вздохнула. Митрофанов пожал плечом.

– А вы сами… – начал было Нечаев, но коротким движением ладони обрезал эту речь и начал новую. – Чего круги нарезать, все всё понимают. Расклад вы верно оценили, области нужен вменяемый глава Чупова, и Чупову нужен, и так далее. Имеют место быть три варианта: поднимать замов, поднимать местного из кадрового резерва, присылать из области. Из области – самый рабочий, но и самый паршивый вариант. Он был бы оптимальным, если бы мы четко представляли себе, что делать. А мы не представляем. Я вот глава администрации губернатора – и не представляю пока, простите. Ни хрена просто. Нужен человек, который найдет такое решение, чтоб не отменять все предыдущие и не переворачивать все с ног на голову. Найдет и реализует. Замы не будут, вы правильно говорите – по кругу всех опросили, дважды. Наотрез, даже волчьих билетов не боятся. Да, я могу их…

– Вы меня в главы хотите? – спросил Митрофанов изумленно.

Нечаев поперхнулся, моргнул и сказал:

– Конечно.

– А поч… – Митрофанов посмотрел на Оксану, она встретила его взгляд с вызовом. – Так, интересно. А почему вы думаете, что я найду решение и вот это, насчет «реализует»?

– Мы консультировались, – пояснил Нечаев. – И не смотрите так на Оксану Викторовну. Идея была ее, скрывать не стану, но потом мы сами изучили вопрос, поговорили с людьми. Вы не на слуху, конечно, зато репутация неплохая…

– Никакая, – вставил Митрофанов.

– Не кокетничайте. Те, кому надо, вас помнят, личное дело отличное – депутатом были, в реальном бизнесе были, чиновником были, нигде не наследили. И для электората, и для коллег абсолютно проходной и позитивный вариант.

– Опять избираться? – утомленно спросил Митрофанов. – Был я уже депутатом, мне тридцати еще не было, а сейчас за сорок – снова в ту же воронку? Нет там ничего хорошего.

– Но тогда депутаты не избирали главу города из своего состава, – напомнила Оксана.

– А сейчас вот прямо им, кроме меня, и некого выбрать, – сказал Митрофанов с иронией.

– А кого? – спросил Нечаев и жестом пообещал запоминать, записывать и даже немедленно бежать, чтобы претворить идею в жизнь.

Идеи, конечно, не было.

Митрофанов шевельнул губами, посмотрел в пол, в потолок, потом непонятно на Оксану. Пожал плечом и сказал:

– С другой стороны, что я теряю.

Нечаев явно хотел сказать: «Вот именно», но сдержался. Заговорил очень убедительно, закрепляя успех:

– Опыт на вашей стороне, в том числе касаемо главной темы – Оксана Викторовна говорила, вы лично свалкой занимались и варианты решения у вас есть.

– Есть, – подтвердил Митрофанов. – А не понравятся если?

– Ой, да ладно. Вы ж вменяемый человек, не то что Балясников. Договоримся, думаю.

– А не договоримся – космонавты всегда успеют подъехать, да? – предположил Митрофанов.

– Слушайте, были бы у нас такие космонавты, мы, может, и не дергались бы сейчас. Их из округа привезли, полный самолет, и обратно отправили, с Балясниковым вместе. Так что можете в своих вариантах решения, ну и в опасениях заодно, смело их не учитывать. И мы тоже как-то без них должны.

Нечаев закинул руки за голову и мечтательно протянул:

– А как бы прелестно с ними было. Вас бы не уламывали, просто отправили бы сюда полк космонавтов, ввели бы а-ля режим экобедствия и заставили бы вас, голубчиков, под ружьем что-нибудь за минуточку придумать, а нет – массовые посадки и конфискации дачек.

– А сами еще сто тысяч тонн мусора привезли бы под шумок, – благодушно предположил Митрофанов.

Нечаев осекся, сел прямо и посмотрел на него по-новому. Митрофанов сказал:

– Информационный век, время вотсапа и телеграм-каналов. Все всё знают. Легко не будет. Только поэтому и готов попробовать.

– Н-ну… и хорошо, – сказал Нечаев. – Значит, считаем, что в целом договорились?

Митрофанов кивнул.

– Это прекрасно, – сказал Нечаев, встал и протянул руку.

Митрофанов со вздохом встал и пожал ее.

– Что уж так мрачно, – благодушно продолжил Нечаев. – Начало больших дел. Выпить бы за это, несмотря что пост, да я вот по медицинским бросил, два года как – а вам, я думаю, шампанское прям остро рекомендуется.

Митрофанов и Оксана отказались молча, дружно и не переглядываясь.

– Разоблачат нас, как «Хизб ут-Тахрир», – сказал Нечаев. – Семья-то возражать не будет? Вы ведь женаты, а дети уже взрослые, я правильно помню?[13]

– Вот кстати, – ответил Митрофанов как-то невпопад и полез в карман за телефоном.

Неужто фотки показывать будет, с ужасом подумала Оксана, но Митрофанов сам уставился в экранчик, и не чтобы ответить на вызов, которого, похоже, не было. Он нашел кого-то в списке, тюкнул по контакту и пошел к двери, бросив на ходу:

– Я буквально на секунду, важный звонок.

Дверь клацнула. Нечаев уважительно сказал:

– Эк у него строго. Реально, что ли, разрешения спрашивать пошел?

– Вряд ли, – сказал Оксана, налила себе воды и выпила, чтобы не сказать чего-нибудь еще. Потому что сейчас что ни скажи, всё будет лишним, показательным и саморазоблачительным.

Нечаев, словно не замечая ее нервозности, – хотя заметил же, гад проницательный, – сказал:

– Интересный человечек, в самом деле. Самородок. Спасибо, Оксана Викторовна, мы бы сами не заметили, конечно, – скрывался он почти двадцать лет, что ли. А ведь специалист с потенциалом был, нам все подтвердили, кто его вспомнил.

– Да я сама недавно… – начала Оксана и замолчала.

Дверь качнулась, видимо, под напором кондиционированных вихорьков. Стало слышно Митрофанова. Он говорил негромко, но в пустом ресторане слышимость была как в бассейне:

– Саньк, ну прости, так надо. Не реви ты, пожалуйста. Что? Нет, ей не сказал еще. Я же тебе первой обещал. Сейчас позвоню. Значит, разрешаешь на бывшей…

Дверь опять захлопнулась.

– Жена ревет от счастья, – вполголоса отметил Нечаев. – Женщины мудрее все-таки, чем мы.

Оксана вцепилась в краешек стула, чтобы удержать закружившийся внезапно мир. Нечаев, к счастью, на сей раз впрямь ничего не заметил и пустился в длинное рассуждение про женщин, которые смысл жизни и утешение страннику. Он же клеит меня, запоздало сообразила Оксана, этого еще не хватало, – и тут дверь открылась вновь. В зал, пряча телефон, вошел Митрофанов и, коротко извинившись, сел за стол.

– Согласна? – спросил Нечаев сочувственно, и Митрофанов одновременно и невпопад сказал:

– Нет, разведен.

Оксана вскинула глаза, Нечаев озадаченно сказал:

– П-простите?..

– Вы спросили, женат ли, – нет, разведен. То есть сейчас развожусь.

Оксана пробормотала себе под нос:

– Вот так это делается, да?

Нечаев покосился на нее, а Митрофанов спросил:

– Или это помеха?

– Нет, что вы, – заверил Нечаев. – Напротив, высочайше благословленная мода.

Через полтора часа Митрофанов спросил:

– То есть это я должность главы через постель получаю?

– А по-другому не бывает, – сказала Оксана. – Иди сюда уже.

Часть вторая

И сказал он: выбросьте ее.

И выбросили ее.

Четвертая книга Царств

Глава первая

В квартире на Ленина рядом с входной дверью была небольшая, метр на метр, комнатка без окон. Свекровь переименовала ее в кладовку и хранила соленья-варенья. А Лена вслед за тетей Леной называла комнату темнушкой, держала там несезонную верхнюю одежду и пыталась задействовать в непростом педагогическом процессе под названием «А Саша пожалеет, что не слушалась».

Саша была, что называется, непростым ребенком, своевольничала, добивалась своего, хоть лопни, и строила всех вокруг. Обычно почти все вокруг строились с откровенным удовольствием, и Лена первая. Но иногда она спохватывалась, что разбаловывает девочку.

Ответственной родительнице странно потакать желанию двухлетнего ребенка не отправляться в кровать в восемь вечера, а раз за разом запускать ускоренную мелодию «Джингл беллз» в пластмассовом микропианино. На пятом разе утомленная мать укрепилась в недовольстве как собой, так и ситуацией и предупредила Сашу, что потанцевали, и будет, теперь умываемся и идем спать. Дочь заявила: «Неть» – и снова нажала кнопку пианино. Лена присела и щелкнула ползунком выключения. Саша потянулась к пианино. «Саша», – сказала Лена со значением и подумала, что в приседе, возможно, звучит и выглядит не слишком внушительно. Саша рванула пианино к себе, сопя, отщелкнула ползунок и запустила «Джингл беллз». «Саша, выключи», – велела Лена. «Анюй!» – рявкнула Саша, вцепившись обеими руками в пластмассовую штамповку, как в рукоятки станкового пулемета. Это означало «Танцуй». Лена потянулась и снова вырубила шарманку. Саша попыталась увернуться, не успела, злобно засопела и принялась шарить по кнопке. Надо было просто батарейки вынуть, запоздало подумала Лена и очень спокойно сказала: «Саша, если ты сейчас включишь песенку, я уйду от тебя. Поняла?» Саша щелкнула кнопкой и победно посмотрела на мать. Лена встала и вышла.

Она беззвучно прикрыла за собой дверь темнушки, прислонилась к стене, прикрывшись, как занавесом, дубленкой и пуховиком, и принялась ждать. «Джингл беллз» доиграли и после паузы забренчали снова. Ладно, подумала Лена с растущим раздражением, поиграй-поиграй. Доиграешься. А вдруг нет? Лена прикинула, что делать, если музыка так и будет гонять по кругу. Ей что, торчать тут, как дуре, до ночи? Весело получится. Придет Даня домой серый от усталости, а дома любимая дочь, вся счастливая, сопли до ковра и, скорее всего, мокрая и холодная сверху донизу, кашляет в такт китайским колокольчикам из последних батареек, а упорная мать затаилась в темнушке объевшейся молью и шерстинки на воротнике считает. И ничего не готово – ну почти, котлеты только.

На третий круг Саша не зашла. Лена прислушалась, прикидывая варианты встречи дочери, которая после недолгих розысков – в однокомнатной квартире другие маловероятны – вломится в темнушку. Темноты Саша не боялась. Хороший вариант, чтобы это дело исправить, подумала Лена мрачновато и чуть не стукнула себя по башке за такие мысли. Шнурок для зажигания света свисал так, что и лежащий дотянется, и Саша это знала. Если выскочить из-за дубленки с громким «Бу!», Саша, конечно, и при свете напугается, хотя может и в восторг прийти, с нею не угадаешь. А если не выскакивать, увидит ноги и обрадуется, что мамку нашла – хотя тоже не факт. Может, как в фильме ужасов, испугаться полускрытой неподвижной фигуры. Угадай тут, подумала Лена, прислушалась и испугалась сама. Из комнаты не доносилось ни звуков поиска, ни кряхтенья. Вообще ничего. Саша не звала ее и не искала. Может, сама прислушивалась. Или пропала.

Как может пропасть из единственной комнаты запертой квартиры не очень шустро передвигающаяся дочь, понять был невозможно. Как, впрочем, и почти любой страх молодой матери, снисходительно подумала умная взрослая начитанная Лена, желавшая довести эксперимент до конца – и, как обычно, отставшая от Лены настоящей.

Лена настоящая выскочила из темнушки и влетела в зал.

Саша сидела примерно в той же позе, в какой была оставлена, только с неудобно повернутой к прихожей головой. «Мама!» – сказала она, радостно всплеснула руками, чуть не потеряв равновесие, уперлась в микропианино, просияла и попыталась перехватить его поудобнее.

Лена упала перед дочерью на колени и обняла, горячо шепча что-то непонятное ей самой.

– Мама, боньдя, – сказала Саша. – Мама, сто? Мама, ты патес? Не пать. Анюй, ма. Анюй!

И вытирала ей слезы, попадая кончиками пальцев между век. А Лена все обнимала и шептала.

Лена никогда не рассказывала про тот случай ни Саше, ни Дане – никому, но сама почему-то помнила и время от времени пыталась представить, что Саша чувствовала, что думала и как ту ситуацию восприняла. В голову приходили самые разные варианты, как утешительные, так и те, из-за которых Лена называла себя последней тварью, недостойной жизни.

Самый вероятный вариант Сашиных ощущений Лена нашла и опробовала только теперь – после жуткого звонка Дани.

Она просто не поверила.

Лена быстро забыла, где ее застал этот звонок – на самом деле по пути домой из «Корзинки», она перла купленный по акции, три пакета в цену двух, стиральный порошок и была раздосадована неурочным звонком, потому что пришлось остановиться посреди вонючей улицы с десятикилограммовым пакетом, вынимающим руку из плеча, так что сперва она не разобрала, о чем говорит Даня, потом решила, что он ее разыгрывает или, например, выполняет условия дурацкого спора, – так вот, эти подробности Лена почти сразу начисто забыла и перепридумала другие, в которых утвердилась. В утвержденной картине Лена сидела посреди зала их трешки, как сидела Саша на ковре в однушке, и сперва по кругу занималась чем-то привычным, а потом долго сидела, неудобно вывернув шею, и ждала, пока Даня вернется.

Он возвращался каждый день, минус командировки и пара выездов на рыбалку, каждый день из двадцати одного года и одного месяца, целая жизнь, долгая, счастливая, хорошая и понятная от начала и до конца, который, хочется верить, неблизок, но почти наверняка примерно таков, как начало и середина: Даня возвращается, а Лена ждет, и у нее уже все готово.

У нее все было готово и в тот вечер, а Даня не пришел. Ни вечером, ни в ночи, как бывало. Так он серьезно, что ли, говорил все это – что уходит, что просит не дергаться и не беситься, что это на самом деле и навсегда, подумала Лена в третьем часу, прогнала глупую мысль, на всякий случай осмотрелась из окон и через дверной глазок, никого не обнаружила и легла спать. Даже умудрилась уснуть ближе к пяти, предварительно отправив отсроченное сообщение Слободенюку, которому обещала помочь с заказами в субботу, что будет к обеду.

Утром Даня тоже не пришел. Он пришел днем, в районе двух, когда Лена отправила Слободенюку второе и третье сообщения.

Лена страшно обрадовалась. Она собиралась в воскресенье вытащить Даню проветриться – слово, решительно не подходящее к текущим чуповским условиям, но ветер в переносном смысле был необходим. Лена устала так жить, устала от того, что Даня уклоняется от разговоров и отвечает, когда не отвертеться, неохотно и односложно, что спит отдельно, что не трогает ее вообще. И вообще. Все вообще – и, как писали в старых книжках, вотще.

Лена понимала, что категорической стала ситуация после смерти свекрови, но началась раньше – однако когда и где, Лена не понимала. Она смогла понять, разложив последние недели по элементикам, на чем Даня сорвался: сперва счел, что Лена не искренне горюет по свекрови, а притворяется, чтобы ему приятное сделать, потом немножко взревновал: мол, моя мать, а я уже успокоился, и тебе пора, – а потом устал от Лениного горя. Он не понимал и не мог понять. Он же не рос без матери, он представить не мог, что это – вырасти сиротой, потом получить в комплект к любимому мужу еще и мать, может, не наилучшую, но Лене лучше и не надо, да и не видала она лучше – а потом потерять. Ленина особая потеря дополнительно накрыла Даню с Сашей, которым и так после потери мамы и бабушки было несладко: Лена принялась мелочно их опекать и бояться всего на свете, как боялась за Сашу в ее детстве. Понимала, что это дурь, понимала, что выбешивает, а справиться с собой не могла. Саша перестала приезжать и брать трубку, а Даня – вот.

Лена решила чуть освежить и раскачать ситуацию в выходные. На себя как освежителя она особо не рассчитывала: вряд ли Даня сейчас был готов без раздражения принять любую идею жены, да и воображение у Лены было заточено исключительно на решение рабочих и бытовых проблем, а за досуг всегда отвечали другие люди – пока Лена собирала вещи и следила, все ли в шапках и каждому ли хватит мороженого и попить. И советоваться было трудно: спрашивать чужих людей не хотелось, а родные, Даня с Сашей, не хотели с нею разговаривать. Лена зависла в интернете до мигрени, долго изучала варианты и наконец остановилась на одном: квесте для взрослых. Можно проходить компанией от двух до шести человек, по итогам – ориентальный ужин с чаепитием.

Когда Даня пришел днем после неночевки, Лену слегка переклинило на фоне переживаний и недосыпа. Она вообразила, что муж перепутал назначенный день и решил, что квест сегодня. Лена успела тихо порадоваться всему этому: и тому, что Даня пришел ради их мероприятия пораньше, и тому, что вот он путаник какой смешной, и тому, с каким растерянным неудовольствием муж встретил ее улыбку, словно не ожидал, что Лена будет дома. Радовалась она с полминуты, пока не сообразила, что не успела поделиться с Даней планами. Не знает он ни про какой квест, никуда идти не собирается – с Леной, во всяком случае, – и настроен ровно так же, как все последние недели. Или даже хуже. Раньше он оказывал хотя бы ритуальные почести, а тут прошел на балкон, извлек оттуда командировочную сумку, бросил ее у шкафа и принялся перекладывать в сумку трусы, носки и свитера.

Лена наблюдала за этим издалека, сначала с интересом, потом с растущей опаской, но ближе не подходила и ни о чем не спрашивала, чтобы дополнительно не раздражать. А Даня все равно раздражался – и из-за того, что Лена смотрит, и из-за чего-то еще. Потом не выдержал и пояснил: «В бывшая Ле… В однушке поживу, Санька разрешила, она же хозяйка теперь».

И посмотрел на Лену с вызовом, будто ожидал ее реплики в давно расписанном по ролям диалоге. А Лена не сообразила, что ей положено говорить, слегка смутилась и поспешно сказал: «Ну цветы тогда поливай. Все мне меньше мотыляться, а то каждую неделю…»

Даня кивнул, кажется, с опять подскочившим раздражением, и Лена поспешно добавила: «Так-то мне нетрудно, могу и дальше приходить. Твое белье тоже забирать буду, там же стиральной машины нет. И еду, кстати, приносить. Могу на неделю сразу, а ты в холодильник…»

«Лена», – сказал Даня, собираясь продолжить, но не стал. «Или просто сам заходи, я оставлять буду…» – сказала Лена слабеющим голосом и умолкла.

Даня застегнул взвизгнувшую молнию, ушел в прихожую и дальше, слабо хлопнув дверью. Лена смотрела в сторону хлопнувшей двери, потом вздрогнула от грохота за окнами – мусоровоз загружал баки – и чуть не свихнула шею, которая, оказывается, все это время была неловко вывернута, потому что ноги Лены застыли в том же положении, в котором она наблюдала за сборами мужа. Застыли и затекли. И все тело затекло, и лицо.

Лена с силой провела ладонью ото лба к подбородку, пытаясь сдернуть неприятную резиновость, и неуклюже прошла к окну.

Во двор въехало такси, с трудом разминулось с мусоровозом и притерлось к подъезду. Даня вышел из-под козырька и сел в такси. Никто его не встречал. Вообще никто никого не встречал, никто не сидел во дворах и не выходил на улицу без нужды, это нормально.

Но кто-то же будет ему стирать и готовить, раз вот так вот: «Лена» – и ушел взбешенный. А она даже не спросила кто. Она даже не задумывалась никогда об этом – вернее, как никогда, последние лет десять, когда пугавшая по молодости ситуация перестала быть не то чтобы актуальной, но сколь-нибудь волнующей и правдоподобной. «Муж сбегает» или «Жена уходит» – это эпизод фильма, книжки, иногда чужой жизни, даже не иногда, почти все через это прошли – но не мы. В нашей жизни такое совершенно невозможно.

А оказывается.

Лена прижалась к стеклу лбом, потом скулой. Такси уже не было видно. Стекло холодило – сперва приятно, потом как-то безнадежно стыло и будто набрав вместе с прохладой вонь улицы. В этой вони ничего не выживало, даже мысли. Пустота и вонь – вот и все, что есть в голове. Бедный мозг. Бедный язык, весь вкус отобьется.

Лена спохватилась и пошла готовить ужин. Чахохбили из половинки курицы, как раз на двоих, себе крылышко и костистые части, остальное Дане. Приготовила, накрыла на двоих, села за стол и сидела до полуночи. Не то чтобы ждала, не то чтобы страдала – просто сидела, изредка помаргивая и проверяя телефон. Потом подогрела свою тарелку в микроволновке, немножко выела оттуда, выбросив остатки, а Данину убрала в холодильник.

Через три дня Данину порцию чахохбили все равно пришлось выкинуть, а холодильник уже не вмещал новых Даниных порций. Тогда Лена позвонила Дане. Он разговаривал сухо, но спокойно. Сказал, чтобы выкинула всё.

«И так свалка забита же», – растерянно пошутила Лена.

«Ну тогда съешь сама».

Лена заплакала и пошла есть сама.

И остановилась, лишь когда съела всё.

Глава вторая

Лена познакомилась с Даней в Сарасовске, когда писала диплом про социальные отношения в строительных организациях периода реформ. Лена логично рассудила, что чем больше лес, тем больше там всего, от птичек до партизан, поэтому собирать материал пошла в Первый стройтрест, крупнейшее предприятие области. Там юную социологиню, конечно, никто не ждал и нянчиться с нею не собирался. Сперва Лену долго футболили по кабинетам, потом попытались послать, но Лена боялась своего научного руководителя куда больше, чем любых строительных генералов, пусть те и обнимались с Ельциным на фото, украшавших кабинеты. В общем, Лена не послалась, а генералы и их денщики быстро сдались и отдали нудную гостью на попечение такого же юного новичка, вчерашнего выпускника строительного, которого успели обкатать стройками, но не успели подыскать ему постоянное место в непрерывно почкующемся холдинге.

Так они и познакомились. Через неделю сошлись, через год поженились, еще через полгода появилась Саша. Лена уходила в декрет из того самого треста – устроилась, еще даже не защитив диплома, в отдел кадров. Сама, без Даниной протекции, – генерал лично пригласил, когда почитал собранные Леной материалы. Попросил – а ей не жалко.

Заниматься в кадрах приходилось довольно странными вещами, не всегда с удовольствием и частенько без толку. Но не Лена была в этом виновата. Перед самым декретом она предупредила генерала, что не стоит раздавать акции всем работникам, и уж тем более не стоит вычеркивать из устава строчку про то, что продавать бумаги на сторону акционер имеет право только после официального письменного отказа правления от выкупа бумаг. Генерал сказал, что народное предприятие строится на взаимном доверии и что у нормальной компании нет денег на ерунду вроде выкупа фантиков у самой себя: деньги нужны на строительство и на поощрение лучших работников. Сунул Лене пухлый конверт, поцеловал, притиснув ее слишком крепко – и вообще, и с учетом ее положения, – и велел поскорее возвращаться.

Возвращаться оказалось некуда: трест у генерала отжали одновременно с рождением Саши, быстро, технично и бесповоротно. Собрали через засланных казачков и прикупили немножко акций, занесли в обладминистрацию, у которой был блокпакет плюс золотая акция, в два хода ввели своих людей в правление, переизбрали руководство, выгнав генерала на мороз, а потом тут же утвердили допэмиссию, растворив долю генерала до малозаметной. Кадровиков вытряхнули в первую очередь, место Лены сокращать было нельзя, потому что она в декрете, зато можно было не индексировать зарплату, которая быстренько сравнялась с прожиточным минимумом. Так эта вакансия и болталась, а по истечении положенного времени была убита.

Вакансию Дани не убивали, его самого, в принципе, не давили: должность маленькая, не очень важная, да и исполнитель не особо заметный. Но если раньше перспективы Дане перекрывало отсутствие амбиций, то теперь его кресло – точнее, стул – обнесло непроницаемой стеночкой начальство.

Даня принялся потихонечку покупать еженедельную газету с объявлениями о работе. Приглашение на позицию ведущего инженера в «Чупов-строй» его вдохновило – Даня отработал там пару месяцев, когда компания была еще филиалом треста, а теперь она усилиями управляющего Саакянца легла под мэрию и выскользнула из-под областного гиганта. Саакянц Даню помнил с тех еще пор и с неплохой стороны.

Перспектива возвращения в родной Чупов, из которого Лена все детство мечтала вырваться, поначалу не слишком ее вдохновила, к тому же она привыкла осторожно относиться к любым решительным переменам. Но проект реконструкции трех промышленных кварталов под жилье был интересным и, главное, обеспечен финансированием: Минобороны почти уже подписало с местными властями соглашение о строительстве здесь городка для демобилизованных и сокращенных военных.

И тут умерла тетя Лена. Лена была ее единственной родственницей – родители разбились, когда Лене было двенадцать, – и неминуемой наследницей квартиры на улице Ленина, теперь Преображенской, из которой и мечтала вырваться все детство.

Это судьба, уныло сказала Лена.

И они переехали из Сарасовска в Чупов.

Первые полтора года было непросто. Даня работал с утра до ночи, Лена начала писать рекламные тексты для пиар-агентства, немножко репетиторствовала, натаскивая старшеклассников по истории и обществознанию, а потом ее переманил Слободенюк-старший, покоренный тем, как Лена отредактировала очередной каталог, – и с тех пор она занималась оптовыми закупками всего на свете. С коротким отвлечением на выборную кампанию.

Устроить Сашу в садик оказалось невозможно. Для присмотра за внучкой из Миасса выписали Данину маму. Сжились и притерлись, хоть и не без заусенчиков.

Лиля Васильевна оказалась чудесной женщиной. Назвать ее мамой Лена поначалу не смогла – искренне считала, что не выговаривает это слово после восемьдесят девятого года, и даже пытаться не должна, – а потом уже поздно было. А жалко. Думала Лена о Лиль Васильне как о маме, и та чувствовала, наверное, и смущалась этого, – хотя даже Даня не чувствовал.

Дане был не до того: проект Минобороны быстро стал проектом корпорации какого-то развития, а потом просто долгостроем без финансирования, который ни завершить, ни бросить. Саакянц резонно рассудил, что без городской поддержки здесь не обойтись, а лучшую поддержку обеспечивают не столько мохнатые, сколько собственные лапы, – и двинул во власть нескольких доверенных лиц. В том числе Даню.

Лена сперва опять испугалась, а потом закусила губу, села считать плюсы и минусы, на пункте «обслуживание по бывшему горкомовскому разряду во всех муниципальных учреждениях, в т. ч. поликлиники, детсады и школы, для всей семьи» отодвинула листочек с «за» и «против» и сказала: «Даня, надо соглашаться».

Согласиться было мало, надо было побеждать.

Даня победил. Единственный из «банды Саакянца».

Дане это стоило первой седины. Чего это стоило Лене, не знал никто, а сама Лена постаралась поскорее забыть – хотя еще полгода ей снились перепасы компроматов и блестящие завитки очередной интриги, призванной дистанцировать Даню и от Саакянца, и от унылых функционеров, на которых Саакянц и его блестящие политтехнологи во главе с Герой Салтыковым делали основную ставку. Даню они рассматривали как технического кандидата и русопятого мальчика для глажки и битья. Лена знала, что Даня должен победить. И сделала для его победы все.

Отдельными идеями Лена даже гордилась. Например, рекламой на проводном радио, которое всерьез не воспринимал никто, но которое еще бормотало на кухне всех пенсионеров, самых активных вообще-то избирателей: тексты роликов под эту аудиторию Лена переписывала три ночи подряд. Или акцией «Мобилизация 1+3»: в ее рамках каждый активист и волонтер привел на участок трех родственников или знакомых – да, пришлось уговаривать всех раз за разом, вместе и поврозь, но оно того стоило.

Некоторых ходов Лена стеснялась – вроде длинных невинных соцопросов, по итогам которых респондент вдруг понимал, что, кроме Митрофанова, голосовать-то ему и не за кого. Или старательно придуманных нелепых концовок, которыми штаб Дани ночами украшал предвыборные плакаты ключевых конкурентов: к «Держит слово» дописывали «Губит дело», к «Сделаем Чупов сильным» – «За ваш счет». Ради конспирации уродовались, конечно, и лозунги Дани, но подчеркнуто несмешным и незапоминающимся образом.

Были и совсем стыдные вещи, вроде обклеивания припаркованных на ночь машин листовками в поддержку кандидата «Против всех», ставшего основной угрозой на финише кампании, или нагнетания слухов о том, что Даня – неугодный властям кандидат, ему обрубили рекламу и запретили проводить встречи с избирателями. Доверенные лица доходчиво объясняли это всем желающим, желающие разносили тревожную весть по всему району, так что на следующий день весь район встречал сочувственными объятиями Даню, который лично звонил в двери хрущевок, подсаживался на лавочки к старушкам во дворах или случайно оказывался центром внимания у касс «Корзинки».

Даня сразу запретил грязные приемы, так что ни Лена, ни Салтыков, быстро проникшийся к ней вроде бы искренним уважением, с кандидатом не согласовывали почти ничего. А потом Лена предпочла забыть все: кампанию, интриги, слоганы, дописывание компроматов, злобный кураж и слепящую ярость от очередной мерзости, которую конкуренты вылили на любимого мужа – и которая требует сокрушительного ответа.

И забыла. С трудом, но, кажется, навсегда. И вернулась к прежней размеренной жизни специалиста по закупкам, молодой счастливой матери, а теперь еще и депутатской жены.

Депутатские плюсы поначалу работали и даже возгонялись. Садик, остромодная секция художественной гимнастики, нормальные поликлиники, лучшая школа города, музыкалка, бесплатные елки, спектакли и концерты, ну и Дане премии, подарки со всех сторон и служебная квартира – от которой, правда, Митрофановы отказались, решили вместо убитой двушки дождаться трешки в строящемся доме, к тому же с перспективой приватизации. От подарков Даня тоже отказывался: шутил, что так дешево не продается, а настоящую цену пока не предлагают.

Он быстро наработал репутацию по-настоящему независимого депутата, чуть ли не единственного в корпусе, причем даже Саакянц после пары неприятных разговоров и по итогам нескольких досадных ситуаций смирился с тем, что Даня не его собственность, но равноудаленность бывшего сотрудника и его упоротость по букве и духу закона в итоге гораздо выгодней Саакянцу, чем сервильность и прогиб под заказчика.

Город помог «Чуповстрою» завершить фактическую заброшенку, получив новый квартал на пару сотен тысяч квадратов, а Саакянц не только уцелел, но и вышел во вторые по величине застройщики региона.

Даня набрал авторитет, стал зампредом земельного комитета горсовета, потом, когда глава комитета, по совместительству вице-спикер, ушел в вице-мэры, Даня пересел в кресло комитетского начальника, но вице-спикерства ему не дали, пообещав попозже сделать спикером, стоящим над судорожной схваткой нескольких партий власти. Лена сразу сказала, что так не бывает, и оказалась права: одни быстро съели других, поставили во главе горсовета послушного партийного дурачка и начали тихую зачистку окружающего пространства. Даня под зачистку попадал всяко, ибо так и не начал, как советовали, брать деньги от особенно остро желающих с ними расстаться, отгружая положенную десятину наверх. Лена его понимала: из земельного комитета чаще, чем на повышение, уходили в следственный изолятор. Но собаку на сене новое начальство терпеть не хотело.

За полгода до завершения полномочий Даня принял первое же приглашение о новой работе: Саакянца, естественно. Тот как раз задумал построить торговый квартал с крытым рынком, гигантским ТРЦ и кучей кафе на месте умершего совхоза, а потом соединить эту территорию с городом парой новых кварталов. От совхоза к тому времени оставались раздолбанные теплицы, переходящие в стихийную свалку.

Под реализацию мегапроекта Саакянц и пригласил Даню – замом с огромными полномочиями. Даня успел разработать поэтапный план и даже согласовал в мэрии его первую треть – а потом мировой кризис доехал до России и для первой остановки выбрал перекредитованную компанию Саакянца. Через полгода от нее остались заброшенный офис, заплеванные руины, несколько котлованов и потихоньку растущая свалка. Потом все активы отжал Сарасовский трест, обеспечив, как с удовлетворением сказал тогдашний глава Чупова, историческую преемственность. Страшно постаревший Саакянц уехал в соседнюю область и устроился в карманную фирму племянника, рулившего кадастровой палатой. А Даня оказался на улице с непонятно кем оформленным, но вполне очевидным волчьим билетом.

Даня перебрал с десяток случайных мест, пробовал таксовать и даже задолго до явления Uber пытался найти инвесторов проекту бюджетного такси, но резко успокоился, когда разбил машину. Продал ее на запчасти и пошел сдаваться к единственному приятелю из мэрии. Тот устроил его младшим клерком.

За десяток лет Даня сменил несколько департаментов и МУПов, каждый раз чуть приобретая в зарплате и репутации. Вялое поступательное движение продолжилось и после отъезда единственного приятеля, увлеченного причудливой кадровой ротацией куда-то на Дальний Восток. Понятно было, что, если не произойдет очередной катастрофы или революции, Даня так и будет подниматься очень пологим зигзагом, не упираясь в потолок ни зарплаты, ни полномочий.

Это было понятно всем, и Лене, конечно, в первую очередь.

Поначалу Лену мучило, что у Дани сложилось так нескладно. Она думала подсказать и помочь, даже, может, тряхнуть политтехнологической стариной, невзирая на мерзотные воспоминания о кампании. Думала, да передумала, конечно. Потому что вышло бы хуже – и для нее, и для Дани. Он не стал бы слушать, сделал бы по-своему – и, скорее всего, неправильно, потому что был прекраснодушен и простоват. Может, потому что всю жизнь его любили и прикрывали – сперва Лиля Васильевна, потом тоже люди нашлись.

Лене везло меньше. Вот она и научилась большему – видеть и предусматривать, понимать и предотвращать. И очень не хотела, чтобы Даня получил такие же запоздалые уроки. А Саша – слишком ранние.

Лена сделала полшага назад, с усилием успокоилась и взяла на себя самую важную и любимую работу: защиту тыла и поддержание огня в очаге.

Иногда получалось делать эту работу вместе, чаще – порознь: служба у Дани была не то чтобы тяжелее, пыльнее или финансово привлекательней Лениной, но мужчина и женщина выкроены и заточены по-разному – эти слова тети Лены наряду с квартирой составляли единственно полезную часть наследства (от остальной части Лена охотно отказалась бы – в первую очередь от имени, конечно: вся жизнь как листочек Мебиуса). Мужчина – человек одного острия, которому лучше бы уткнуться в работу, любимую или просто привычную, а задача семьи – подстукивать его с тыла и других сторон, чтобы не выскочил из рабочей среды и не побежал втыкаться куда-то еще. А женщина – звезда, но не потому, что на небе и блестит, а потому, что, как у ниндзя, блестит и втыкается любым острием. И мир держат не киты и не атланты, а такие вот звезды, придающие хаотической рассыпушке Вселенной цельность и смысл.

Женщина, додумывала подросшая Лена, может нацепить не одного, а двух-трех мужчин, или женщин, или иной набор необходимых элементов, мало ли как жизнь поворачивается, – и стать ключевым звеном в конструкции, одним из многих, на которых до сих пор держится мир, незаметным и неотделимым, как медь в бронзе и сок в морсе.

И частью такой женщины становится ее мужчина, с которым они постепенно образуют одно целое, один организм.

Если разорвать или разрезать тело, не будет двух тел. Будут две мертвых половинки и кишки с кровью промеж.

Лена твердо это знала.

Теперь Даня разрезал их общий организм. И его половина ушла. А половина Лены умерла.

А то, что еще существовало, дышало и много ело, было не телом и не жизнью, а агонией, забегом безголовой курицы. Как бы быстро ни бежала, все равно скоро упадет. Зачем же бегать?

Лена и не бегала. Сидела, включала и выключала телевизор, стояла у окна, но в основном ела и лежала. Терпела и ждала, пока все кончится.

Глава третья

Лена пролежала неделю, вставая только для походов в туалет. Там же пила, прямо из крана, чего не делала с детства. Несколько раз забредала на кухню, отъедала пару кусков от чего-то извлеченного из холодильника и возвращалась в зашторенную спальню.

Звонили с работы – и Наташка, и Карина; Слободенюк мужественно воздерживался. Лена сказалась больной, велела не навещать.

Звонила Саша. Долго что-то говорила, спрашивала, даже кричала, потом заревела и сказала, что ей от них ничего не надо. «Мне тоже», сказала Лена, послушала гудки и закрыла глаза.

Звонили спамеры. Лена, не отвечая, нажимала отбой и роняла телефон рядом с подушкой.

Однажды собралась если не ответить, то хотя бы выслушать живой человеческий голос, но увидела фотку на экране, уронила телефон уже, кажется, на пол и долго выплакивала из головы портрет, на котором она, Даня и Саша на берегу в обнимку. А он не выплакивался и не тускнел.

Потом никто не звонил. Наверное, потому что телефон разрядился.

И Лена, наверное, разрядилась. Даже в туалет не хотелось – не с чего. Ничего не хотелось, ничего не отвлекало. В том числе легкая тяжесть в висках, за глазами и выше носа – не боль, а застрявшее глубже обычного мышечное утомление типа того, какое бывает, когда слишком долго смеешься или рыдаешь. Больше не придется ни смеяться, ни рыдать.

Наступил покой. Синевато-серый, немножко душный, но удобный и бесконечный. В нем можно было не лежать, не сидеть, не плакать и не мучиться, что важно – не ждать, – очень долго. Может, даже вечно. Пока все само не пройдет. Не может не пройти.

И все прошло, почти. Осталось только ощущение того, что все зря. Все было зря, и сейчас все это зря, и иначе не будет. Ощущение чуть отдавало спокойной горечью. Горечь потихоньку усиливалась, сводя горло и скрючивая тело. Если сейчас все зря, зачем продолжать-то? Зачем долго плыть по течению лицом вниз, если даже мимо сидящего на берегу врага не проплывешь? И что нам в этих врагах, друзьях, мужьях и детях?

Даже если согласиться с тем, что просто-таки вся-вся жизнь прошла зря, – а это неправда, – то впереди этой жизни еще столько же. Если книга, которая нравилась, к середине оказалась совершенно дурацкой, можно ее выкинуть, чтобы больше не расстраиваться. Но можно и продолжить чтение – хотя бы для того, чтобы с мстительным любопытством узнать, как выкрутится автор.

Тот факт, что автором являешься ты сама, любопытство только обостряет.

Потом, никто же не гарантировал, что книга состоит из одного романа. Может, их там два или несколько – и вот ровно на середине книги один трагически или глупо кончился, и начался другой, захватывающий, позитивный, классный – какой уж получится у автора.

Лена открыла глаза и некоторое время рассматривала потолок, ровный и неинтересный, одно слово – натяжной, не то что в квартире на Ленина, где трещины каждый вечер складывались в новую картину. Каждый вечер. Всю жизнь. Новую. Как бывший совхоз, а ныне свалка. При чем тут она?

Лена резко села, пересидела шум в голове, встала, перестояла уводы в стороны и в пол, подошла к окну и чуть отвела штору. В окне ничего не было. В голове тоже. И в холодильнике.

Надо было как-то жить. Наверное. Зачем-то.

Раньше помогала собраться мысль о Саше, но сейчас даже эта мысль была чужой. Как Светкин свитер, который Лена очень хотела, надела два раза на дискотеку, привыкла к нему – а Светка отобрала. Он Светке и не шел, да и Лене не шел, если подумать, – но Лена относилась к нему как к своему, выстирала как надо и как Светка не умела, рукав зашила – а он чужой.

Лена сходила в душ, вымылась, как тетя Лена говорила, в две воды, вернее в два мыла, а голову даже в три шампуня, пока скальп не перестал зудеть, извела оба полотенца, в паре мест ссадила кожу, понюхала и с отвращением упихала в корзину к полотенцам халат, в котором провела почти полторы недели, порылась в комоде и извлекла из дальнего угла хлопковый спортивный костюм, в который давно перестала влезать. Теперь с трудом, но влезла.

Лена отдернула штору и пару секунд разглядывала оконный отсвет на экране уснувшего рядом с кроватью телефона. Жало зарядки лежало тут же, рядом с ножкой тумбочки. Лена убрала телефон в тумбочку и принялась сдирать постельное белье.

Через пятнадцать минут стиральная машина, квохча, пережевывала первую партию из кургана, похоронившего корзину так, что краешка не торчало, а Лена почувствовала острый голод. В холодильнике лежал мерзлый батон, который не шел в горло: сколько Лена ни жевала, кусок так и оставался пластилиновым комком, липнущим к нёбу, будто колобок, в интересах выживания проворно эволюционировавший в осьминога. Больше не было ничего: масленка с неприятно желтым налетом, пара гнилых огурцов и невесть откуда взявшаяся упаковка свечей от геморроя – хотя Лена выкинула лекарства из холодильника еще пару лет назад, устыдившись, что слишком похожа на бабушку из нечаянно пойманной шутки на ютьюбе.

Лена вспомнила, как в юности перебивала голод курением, и принялась с некоторой нервозностью размышлять, не поможет ли сигарета и на сей раз. Нервозность была понятной – очень уж непросто далось Лене прощание с курением, пару раз срывалась, пока Сашу носила, и еще разок – когда кормила, но потом чуть не спалилась перед Даней, который тоже завязал, в знак солидарности с Леной. И как отрезало – очень уж стыдно стало. Нервозность была и удивительной: во-первых, Дани нет, значит, можно все, во-вторых, странновато нервничать в разгар поиска сигарет. А у Лены получилось ровно так. Впрочем, какие там поиски: пойти в комнату Саши и распатронить заначку, про которую сама Саша давно забыла. Во всяком случае, сигарет в приныканной на шкафу пачке «Парламента» за три года не убавилось.

То ли табак пересох и выдохся, то ли Лена отвыкла – но ей хватило пары затяжек, чтобы признать идею с курением не только бесполезной, но и глупой. Ну перебьет она голод, а жрать-то все равно надо. И чем дальше этот вопрос откладывать – на вечер, тем более на ночь, – тем более затратным и хлопотным будет решение.

Лена с отвращением загасила окурок, впихнула его в пачку, пачку отправила в ведро – и пошла одеваться.

Можно было заказать пиццу или суши, но для этого требовалось оживить телефон, а делать это Лена не собиралась. Там фотка и ненужные звонки. Надо выходить – выйдем.

Впервые за долгое время перспектива выхода на вонючий простор ее обрадовала. Хотя, может, пока Лена валялась, и вонь кончилась. Деревья во дворе всеми голыми ветками намекали, что ветер южный или юго-восточный. Не может же быть такого, чтобы плотный трындеж по одному и тому же поводу со всех трибун, в СМИ и соцсетях не дал какого-то результата.

Оказалось, может.

Смрад на улице стал гуще и слаще. Наверное потому, что резко потеплело. Солнце полыхало в яростно-синем небе, с крыш капало, сугробы съезжали на асфальт лужами и испарялись почти на глазах. Воняло неимоверно. Ветер, похоже, уже ничего не решал.

Лена торопливо нацепила медицинскую маску, не выложенную, к счастью, из кармана, подняла шарф до глаз и торопливо зашагала к магазину, мрачно подначивая себя на тему «С утра помирать готовилась, а сейчас носик нежный бережет».

Быстро идти было странно. Земля покачивалась и пыталась выскользнуть из-под каблука. И почему-то пугали прохожие. Они были неправильных очертаний и формы: пара слишком длинных мужиков, потом слишком приземистая тетка, потом бабка, как из мультика Миядзаки, бородавка посреди морщин и нос до ключиц. Или это просто платок так натянулся?

Двигались прохожие слишком быстро и резко, даже бабка, и переговаривались тоже неправильно. Лене даже сперва показалось, что не по-русски.

Она застыла на перекрестке, пытаясь поймать взглядом и ощущениями ускользающую точку сборки реальности. Руку зацепили, очередной слишком высокий и широкий парень, прячущий нос в арафатку, бормотнув, протиснулся мимо – бормотнул, кстати, понятно, «Идете, нет?..» – шагнул было на «зебру» и остановился.

– Женщина, вы в порядке? – спросил он, обернувшись к Лене.

Вот в чем дело, поняла Лена, разглядывая два своих отражения поверх арафатки. Маски и шарфы не только глушат голос, но и переводят его в непривычный регистр, и это накладывается на излишние тремоло молоточков и наковаленок в слуховой системе Лены, за полторы недели почти отвыкшей от звуков.

Лица в отражениях почти что не было – прищур в белой полоске между шапкой и шарфом, – но и эта полоска Лене не понравилась. Надо было в зеркало перед выходом посмотреть, подумала она мрачно и спохватилась: так, а деньги-то я взяла?

Выходить из дома без денег и телефона – все равно что без штанов, но когда старательно оставляешь телефон в тумбочке, все представления о манерах съезжают. С другой стороны, на званом вечере одни манеры, на пляже – другие, сведи вместе – будет аннигиляция. Неплохо бы.

Сумка была в руках. Значит, и кошелек там – если не выложила, конечно.

– Вредно так стоять, – очень четко сказал парень, который, оказывается, так и разглядывал Лену и даже – то ли из вежливости, то ли из каких-нибудь наркоманских соображений – чуть приспустил арафатку. Там, вопреки ожиданию, не оказалось ни бороды, ни щетины: старорежимная гладко выбритая маскулинность, четкость губ и даже ямка на подбородке.

Лена машинально приспустила свои фильтры и ответила, практически не думая:

– Стоять вредно, идти не вредно, мечтать не вредно, только не о чем.

Голос был сипловатым и звучал нелепо, но к концу фразы то ли вернулся к норме, то ли внутреннее ухо Лены тоже выскочило из спячки и приспособилось к тому, что хозяйка снова умеет говорить.

– Красиво, – сказал парень, ухмыльнувшись, салютнул и пошел на зеленого человечка, повыше натягивая арафатку.

– Красиво, – повторила Лена, копируя и жест парня, и его маневр с защитным мероприятием и походом по зебре.

Парень, конечно, сразу оторвался, срезая через сквер к памятнику Кирову. А Лена, как и собиралась, пошла к «Корзинке» – но перед входом, поколебавшись, нырнула в салон мобильной связи.

Кошелек нашелся в сумке, паспорт лежал там же, так что из салона Лена вышла с новым телефоном. Давно такой хотела, да жалко было на себя тратиться. Теперь не жалко. Никого.

Она прищурилась на солнце, сморщилась и тут же вернулась в кондиционируемый тамбур, нахмурилась, вспоминая, набрала номер и поднесла трубку к уху:

– Карин, привет. Это Лена, у меня теперь этот номер. Да ничего, просто – разбился, пропал, сгорел, не суть. Там за мое отсутствие ничего страшного не произошло? И слава богу. Да, выздоровела, почти. В норме. Да, я знаю, так получилось. Да, вирус. Типа. Ну прости. Завтра выйду. Вот и хорошо. Слободенюку тоже скажи, что выхожу, ладно? Все, до завтра.

Лена отошла в угол, чтобы никому не мешать, несколько секунд рассматривала непривычный экран, почти не задумываясь, вбила в память еще несколько номеров, подумав, привязала к телефону обе карты и проверила, не влезла ли в овердрафт. Нет, баланс положительный, хоть и смешной, меньше пяти тысяч. Жить дальше будет по крайней мере интересно, подумала она, убирая телефон в карман и тут же доставая – он звякнул. Сбербанковским уведомлением: на счет упали семь тысяч от Дани. Как будто ничего не изменилось. Как будто продолжалась жизнь, в которой Лена оплачивала счета, а Даня это обеспечивал.

Эта мысль проткнула Лену горячей спицей – жарко и больно. Целый миг она верила в то, что прежняя счастливая, оказывается, жизнь, скакнув, как игла на старой пластинке, благополучно поехала дальше, так что зря Лена изливалась слезами и страданием, потому что теперь все снова будет хорошо, спокойно и справедливо. Через миг она сообразила, что у Дани просто сработал автоплатеж.

Лена всхлипнула, подышала и мрачно велела себе не залезать в эти деньги никогда, ни при каких. А ну как Митрофанов опомнится и попробует их отозвать. Автоматом не получится, конечно, а в морду швырнуть, может, придется.

Лена вдохнула поглубже и пошла в «Корзинку».

Глава четвертая

Конечно, она сама виновата во всем.

Леша, Светкин муж, пошел во двор выносить мусор, в трениках и тапках, и исчез. Пустое ведро стояло у контейнеров. Светка три раза сошла с ума, прочесала все дворы, обзвонила всех, кого могла, и, конечно, морги, больницы. Леша на следующий день позвонил из Тюмени, велел не беспокоиться, сказал, через пару дней вернется. Вернулся он через неделю, черный после запоя, несколько месяцев раздавал мутные долги, через год ушел к невнятной бабе старше и страшнее Светки, причем с ребенком, бросив двух собственных детей, потом вернулся, потом ушел окончательно.

Вовка, муж Вероники, свихнулся на теме богатства одним ударом. У него был цех по пошиву детских матрасов для Сарасовской мебельной фабрики, объемы небольшие, спрос стабильный, жить можно. Вовка вообразил себя крутым дизайнером-краснодеревщиком, придумал и полтора года строил кровать ручной работы в стилистике трона из «Игры престолов», черную, резную, с мечами, медными накладками, балдахином и драконьей головой, украшенной стразами «Сваровски». Только материалы обошлись Вовке тыщ в триста, а продать кровать он собирался сначала за пять, потом за семь миллионов. Ездил по Сарасовску и макрорегиону, даже в Москве побывал, пытаясь втюхать эту красоту то нефтяникам или металлургам, то актерам, то чиновникам, то областному дому приемов. Поил всех подряд, дарил драконьи брелоки со стразами, ухнул кучу денег на рекламу в газетах и соцсетях. Цена, наверное, выросла бы еще сильнее, потому что Вовка перестал платить сотрудникам и заложил квартиру, просто не успела: банк арестовал цех, из которого давно разбежались рабочие, друг-кредитор забрал квартиру, а Вероника – дочку. Живут отдельно: Вероника у матери, Вовка на съемной квартире.

Миша Маринку просто бил. В остальном был золото, а не муж: красивый, работящий, карьеру делал, почти не пил, но раз-два в год срывался и устраивал жуткий ритуал с избиением. Поводом могло стать что угодно: подозрение в измене, неправильно выглаженная рубашка, приветствие соседа, лунное затмение. Маринка, сама красивая, работящая и сильная, терпела и не жаловалась, почему – неизвестно. До сих пор терпела бы, если бы ее отец случайно не заглянул в гости сразу после очередной экзекуции. Отец вспылил, полез драться с Мишей, получил по морде, и только тут Маринка опомнилась. Схватила под мышку сына и уехала с отцом. Миша тоже опомнился, полгода регулярно просил прощения, ползал на коленях перед женой и тестем, вел жизнь полупрозрачного от святости аскета, ничего не вымолил, уехал – кажется, в Питер.

Они все были мудаки: Леша, Вовка, Миша. Они были виноваты целиком, полностью и во всем.

А Митрофанов был не мудак. Стало быть, виновата Лена. Не во всем, так в основном.

Лена не позитивная, как Светка, не храбрая, как Вероника, не элегантная, как Маринка. Тех бросали или обижали, а Лене двадцать лет просто везло. Везение вечным не бывает. Вечной может стать тщательно организованная удача, и лишь теперь Лена понимала, как тупо разбазаривала шансы и как легко оставляла за спиной недопонимания и мелкие обиды, которые когда рассеиваются и забываются, а когда и собираются в твердеющий ком, который вдруг срывается, накатывается и давит, не позволяя ни дышать, ни жить.

Они с Митрофановым сошлись по инициативе Лены. И первые шаги к сближению, и последние делала она. Митрофанов мог этого и не понять, конечно, но мог ведь не только заметить, но и ждать такой же умной настойчивости от Лены и дальше. А Лена отдала инициативу, исходя из роли жены и шеи. Наверное, это было первой ошибкой.

Медовый месяц Митрофановых стартовал задолго до свадьбы и был удивительно долгим и разнообразным. Лена с растущим прилежанием осваивала возможности парного существования организмов и глуби́ны колодцев наслаждения, в которые они ухали с молодой удалью. Потом появилась Саша, и стало не до того. Когда все время хочется спать, жизнь перестраивается, а понятие «постель» приобретает истинный и единственно возможный смысл. И для мужа, Лена сообразила только теперь, такая перемена оказывается неожиданной, досадной, а часто и оскорбительной.

Митрофанов, насколько могла судить Лена – они никогда об этом не разговаривали, если не считать подтрунивающих шуточек, да ей и не до того было, – тоже был, скорее, неискушенным в интимных вопросах, но проявлял интерес и настойчивость, которые теперь представлялись матерой опытной Лене нормальными и здоровыми, пусть и не всегда уместными, а тогда раздражали, бесили, а иногда умиляли, как умиляют опытного завуча наглые заявочки только что переведенного из плохонькой школы третьеклассника. Нескольким таким заявочкам пришлось дать отпор.

Митрофанов, конечно, зверски обиделся – и не простил. Впрочем, Лена тоже не простила – вернее, простила-то она ему все и далее собиралась прощать практически все, что возможно, потому что странно предъявлять претензии и портить настроение человеку, с которым намерена жить до самой смерти и настроение которого неизбежно является и твоим. Но какие-то вещи не забыла – из принципа, из вредности, а в основном из тех же резонов: чтобы не нарываться и не портить. Например, не вовремя ввернутый Митрофановым анекдот «Прав был парторг, страшное зрелище» – когда Лена, раздухарившись, принялась изображать стриптиз. Шуточка была тем более обидной, что зрелище никак не могло быть страшным: Лена еще не перестала кормить Сашу, так что бюст колебался между родным третьим и лактозным четвертым, живот и бока давно подобрались, а бедра еще не раздались – в общем, зря Митрофанов это сказал. Но с тех пор Лена при муже лифчик не снимала, в постели не позволяла снимать ночнушку или верх пижамы, почти как героиня «Ста лет одиночества»: расстегивать или задирать – пожалуйста, но пусть будет на мне. Митрофанов, пообижавшись, принял резоны Лены: страховка, мол, на случай, если в самый разгар карнавала в родительскую спальню явится сонная Саша и без лишних слов повалится в объятия матери. Теперь Лена поняла, что Даня смирился, но не согласился с тем, что считал, скажем так, систематическим причинением ему нравственных страданий.

За двадцать лет набралось заметное количество подобных спотыканий. Всякое спотыкание объяснялось железными и очевидными для Лены причинами, преимущественно не моральными, а физиологическими или техническими. Вот только зря она полагала, что для Митрофанова они столь же очевидны.

Семейная жизнь Митрофановых была довольно гладкой и вполне благополучной, особенно на среднестатистическом фоне скандалов, измен и разводов. Идея переспать с кем-то кроме мужа казалась Лене такой же странной, как, например, желание опробовать что-то из несвойственного человеку рациона, сено или собачий корм, например. Предыдущих кавалеров она не вспоминала, порнухой не интересовалась, особенно когда убедилась, что свадьбы в конце не бывает, пара эротических снов с участием случайных знакомых ее смутила и заставила осторожно приглядеться к этим знакомым, а по итогам признать их недостойными внимания, взбрык же подсознания списать на авитаминоз и недосып.

Это отдельная непростая наука: умение отличать норму от болезни, мириться с чужими недомоганиями и скрывать собственные, не раздражаться на вопросы и тем более шутки про ПМС и смежные явления, не оставляя их без необходимого внимания, и пытаться сделать так, чтобы всем вокруг было хорошо, а центр круга чтобы не ломался и обеспечивал движение, которое и есть жизнь. Особенно семейная, которая сама по себе – искусство выравнивания фаз, сближения крайностей и примирения непримиримого. Если сближения не получается – семьи нет. Но если вместо подстраивания друг под друга и движения в такт происходит сглаживание и размазывание собственных интересов ради иных, линия жизни, размашистая и дерганая кардиограмма, становится ровной и средневзвешенной линией прекратившейся жизни.

Лена быстро научилась обходиться без некоторых привычек, без гостей и походов, постепенно приноровилась к привычкам Митрофанова, которые тоже менялись, и вросла в эту жизнь, как в удобные джинсы, которые иногда, конечно, хочется поменять на вечернее платье или короткие шорты, но климат не тот, да и размер, честно говоря, уже не позволяет.

Не умом даже, а какой-то пристройкой к уму, балкончиком, где зимой хранятся велосипеды, летом – санки, а остальное время – мудрые мысли, Лена, конечно, многое понимала про мужскую и женскую красоту, разницу между ними и взаимное тяготение, обусловленное генетикой, эволюцией и воспитанием, про привлекательность, мужественность и полигамность как поводы для супруги быть бдительнее, или активнее, или нежнее, чтобы свято место не оставалось пустым, а торчащее – накрытым. Про это помнишь всегда, как и про то, что, если человека не кормят дома, он пойдет в столовку, кафе или купит шаурму по дороге – а на дом будет сперва злиться, потом же перестанет рассматривать его как источник кормежки. Лена всю жизнь ненавидела такие сравнения – секса с едой, привычек с одеждой, – поэтому теперь старалась оперировать именно ими, раз уж привычные методы мышления подкачали и оставили ее убитой и бессмысленной на слишком большом для нее одной супружеском ложе.

Так вот, Лена помнила про кафе и шаурмячные на каждом углу, понимала, что такому клиенту, как ее Митрофанов, пара порций обломится в один момент просто потому, что приятно кормить такого красавца – а Митрофанов был красавец. Хорошо, не красавец, просто видный мужик, какие бабам нравятся. Особенно когда заводился. А у Лены не хватало времени, сил и темперамента его заводить.

Любую жену можно назвать фригидной, почти всегда это неправда, но почти всегда для такого оскорбления есть повод – как почти всегда есть повод назвать мужа импотентом, и каждое такое оскорбление превращает ложь, злобу или глупую шутку в очередной кусочек истины, которые в результате складываются в клиническую картину фригидности и импотенции. Лена и Митрофанов ни разу не обозвали друг друга, хотя случалось всякое. Оба старались сделать так, чтобы супругу было хорошо. Оба, куда деваться, иногда находили возможность поотлынивать. Лена, в силу естественных причин, практиковала это чаще – в чем теперь себя и винила. Нормальный мужик хочет бабу всегда, даже когда не может. Нормальная баба хочет мужика гораздо реже, чем может принять, а так, чтобы до томления, слабости, напряжения и истекания где положено – еще реже. Мы ж не суки, слава богу, от течек освобождены – а некоторые самки, говорят, дохнут, если самца не найдут.

У нас подыхание – дело добровольное, спасибо хоть за это.

Мужики всю первую половину жизни пытаются эти напряжения с истеканиями перебороть, а вторую половину жизни – столь же безуспешно их воскресить. Это физиология, никто в этом не виноват, только эволюция и Господь Бог. При этом успех всегда в женских руках и в женских устах, и количество смыслов этой истины, как и отношение к ним, каждая женщина выбирает самостоятельно.

Пошлятина какая, подумала Лена с отвращением, но тут уж тема такая – всегда по́шло и всегда есть в чем себя упрекнуть. Пошла-пошла-пошлятина. Продолжим.

Лена последние лет пятнадцать не слишком заморачивалась половыми страданиями и экзистенциальными смыслами, резонно полагая, что любой человек, особенно мужского пола, должен быть в первую очередь накормлен, одет и обстиран, каждый день и трижды в день, а остальное – постель, массаж ретивого и разговоры про смысл жизни – семейным регламентом относится к снабжению второй очереди, не ежедневному и терпимому к отсрочкам. Сегодня не поинтимничали – завтра успеем, в эти выходные про жизнь не совсем хорошую не потолковали – на следующие потолкуем, в этом месяце на культурное мероприятие не выбрались – так еще куча времени впереди, целый месяц, целый год, целая жизнь. И всё вдвоем.

А теперь эта жизнь, которая вдвоем, вдруг кончилась, протекла мимо пальцев.

Лена знала, что обидки и задавленные хотелки копятся, взаимно возгоняясь, и расхожее выражение про критическую массу тут требует примеров не из ядерной физики, а самых примитивных и банальных. Например, с любовной лодкой, которая, вопреки поэту, не разбивается о быт, а медленно увеличивает осадку из-за ненужного балласта, продолжая плыть, даже когда срез борта подчерпывает воду, – но очередной камушек, самый маленький, топит ее быстро и беспощадно.

Смерть свекрови была не маленьким камушком. Она даже Лене если не сломала хребет, то перебила какую-то важную жилу, без которой трудно ходить как раньше, жить как всегда, а иногда и просто дышать.

Лена слишком поздно сообразила, что муж воспринимает ее травму как неискреннее, если не показательное выступление, потому что так и не понял, кажется, кем стала Лиля Васильевна для Лены – стала прискорбно поздно и ужасно ненадолго, но спасибо и за то, что было, и проклятие тому, что было так недолго.

Уход Лили Васильевны оборвал семейную жизнь Митрофановых. Сперва в узком смысле. Митрофанов лежал трупом, ввалившимися глазами в потолок, и сам, конечно, ничего не предпринимал. Лена однажды не выдержала, проявила инициативу – Митрофанов мягко увернулся и ушел в душ. Лена ждала-ждала и уснула. Когда проснулась, муж уже собирался на работу.

Так и продолжалось – кроме тех случаев, когда Митрофанов засыпал на диване, формально засмотревшись сериалом. Теперь-то Лена подозревала, что сериал он если и смотрел, то не видел – телевизор для Митрофанова стал еще одной заслонкой от Лены. Она терпеть не могла всякие ужасы и фантастику, поэтому, видимо, Митрофанов включал «Ходячих мертвецов» или «Видоизмененный углерод» – и засыпал под них. Или просто лежал с полузакрытыми глазами, когда Лена приходила выключить впустую работающий телевизор. Митрофанов не двигался, так что Лена осторожно укрывала его одеялом и удалялась в спальню.

Не спать – лежать. Спать не получалось. Но это были ее проблемы.

Ее и остались.

Глава пятая

– Потому что дура, – объяснила Наташка. – В сорок лет жизнь только начинается.

– Как долго я тебя искала, – рассеянно процитировала Лена в ответ, – помним-помним.

– Чего помним-то? Ты нормальная баба, здоровая, симпампончик и, главное, свободная. Наконец-то. Ни от кого не зависишь, ни над кем не трясешься, готовить никому не надо, даже стирать, елки зеленые, – ну мечта же. Ребенок самостоятельный и не здесь, муж сбег – да и хрен с ним.

«Вот именно», – хотела сказать Лена, но шутить на эту тему она никогда не любила. А теперь и не хотела. Наташка, к счастью, сама до шутки не додумалась и продолжила сольную арию, кидая петли в самые разные стороны. Про экологичность спутников жизни она уже порассуждала, железно обосновав целесообразность расставания с таким токсичным мужчиной, как Митрофанов: «Блин, Ленк, ты бы сразу рассказала, какой он, я бы тебе давно все объяснила: с такими нельзя ни спать, ни под одной крышей находиться, особенно в условиях Чупова: химическая токсичность в сочетании с социальной просто выжигают женщину!» Затем Наташка перешла к амоку у интровертов, сублимации и канализации напряжения, но Лена не слушала, а Карина принялась громко возмущаться ерундой, которой забита башка у молодежи, – Карина была старше Наташки на полтора года и на пять лет младше Лены, – Наташка радостно отвлеклась на свару, а к утешительной миссии вернулась с другой стороны:

– И вообще, давно уже нет разницы… Тебе сколько, тридцать девять? Сорок один, не одна ли малина – нет никакой разницы между сорок одним и тридцать одним, разве что тебе свободней: дети уже выросли и съехали, знай денег им подбрасываешь, если есть такая возможность, а живешь для себя. Качественно живешь, подчеркиваю! Ни старее особо, чем в тридцать один, при этом еще не баба-ягодка, ни в быту, ни в работе. Пять морщин, пучок седин, но их никто, кроме меня, не замечает, так что ерунда. Лет через семь, говорят, будет заметней – так их еще прожить надо. А так еще лет десять, если не пятнадцать, пока климакс не начнется. Живи свободной молодайкой, пей-гуляй, даже родить успеешь, если хочешь, а то и пару раз.

– Аб-бажаю рожать, – мрачно сказала Лена. – Вот так каждый день рожала бы и рожала.

– День рожденья каждый день, ага, – поддакнула Карина.

– Зато молодая мамка до самой пенсии, – напомнила Наташка.

– Если опять пенсионный возраст не поднимут, – сказала Лена. – Хотя десять лет – это до фига, конечно, это ж половина жизни моей Саши.

– Во-от, – протянула Наташка. – Терять такое нельзя. Человек создан для счастья.

– Вот и мыкается всю жизнь, – отрезала Карина. – Потому что не встречает того, для чего создан.

– Должен сам создавать, делов-то, – сказала Лена, сама себе не очень веря.

– За нас все создали давно, – деловито сообщила Наташка, доставая телефон. – Раскрыты все горизонты и океаны удовольствий, полшага до них. Скачиваешь, короче, приложение, находишь мужичка и дальше живешь как в сказке: и накормят, и выгуляют, и секс красивый обеспечат, и все это без обязательств, без стирки, готовки и грязных носков. И под твоим полным контролем: надоел один – выкидываешь его, берешь другого. Все надоели – сносишь приложение, просто отдыхаешь.

– С чужими мужиками? – уточнила Лена, не отрываясь от экрана, и передернулась от омерзения.

– Ой, принцесса. В этом же самый кайф, никаких обязательств. И что значит чужими? Когда-то и муж чужой был. Если такая брезгливая и моногамная, то просто другого мужа найти, и нормально, уже не чужой, делов-то. Но попробовать-то надо, иначе как поймешь. Ты ж, поди, прям верная-верная жена была?

Лена тяжело посмотрела на Наташку и спросила:

– А ты нет?

Наташка хотела сказать что-то веселое, но поникла и сообщила:

– Потому что мы дуры.

Лена кивнула, снова залипла в калькулятор на экране и принялась добивать цепочку расчетов, грубый итог которой выглядел странно привлекательным. Потом встала и пошла из кабинетика в коридорчик.

Наташка окликнула ее, кажется испугавшись, но тут и сама заметила, что Слободенюк, развязывая петлю шарфа, стремительно идет к своему аквариуму, и поспешно приняла деловито-измученный вид.

– Андрей Павлович, – сказала Лена, – отвлеку на минутку?

Слободенюк сверился с айфоном, кивнул и запустил ее в аквариум. Лена начала, не дожидаясь, пока он снимет куртку и усядется:

– В общем, я предлагаю плотнее взяться за всякую эту ерунду от вони: ионизаторы, расщепители запахов, аромасвечи, можно даже веселые противогазы.

– Это с газом веселящим, что ли? – хмуро спросил Слободенюк, усаживаясь и на ощупь переобуваясь под столом.

– Нет, это такие полумаски с прикольными рожами. Принты. Супергерои, из мультиков, для взрослых можно с нашими актерами и политиками заказать. На больших поставках цена почти не меняется, а брать будут – сами представляете. Китайцы по нашим эскизам всё нарисуют за копейки, я посчитала, давайте сброшу.

Слободенюк поморгал и сказал:

– Бросайте. А в деньгах это сколько?

Лена отправила расчеты и пояснила:

– Последняя строчка, про полумаски отдельно указано.

Слободенюк изучил цифры и недоверчиво протянул:

– Да ладно.

– О чем я и говорю: выходит всего в полтора раза дороже, чем обычные маски. И картриджи у них съемные. Вторая снизу строчка, видите – если брать от двух тысяч штук, то сразу цена гораздо интереснее. А нам в апреле как раз закупку обычных масок делать, я посмотрела остатки, на складах почти нет, вот заодно и оформим, там группа продавцов та же, скидку еще дадут.

Слободенюк открыл в ноутбуке несколько таблиц и, свесив брови, углубился в изучение.

Лена, помолчав, все-таки продолжила:

– У них еще есть интересное, фотокаталитические фильтры для учреждений. В розницу они никак, конечно, но если попробовать влезть в муниципальные поставки, очень выгодно. Я посмотрела прошлые торги, там пока традиционные фильтры, и они втрое дороже, а здесь уровень очистки гораздо серьезнее и срок эксплуатации вдвое выше даже при использовании на предпороговых значениях ПДК. Наш случай.

– Ой, нафиг, – решительно сказал Слободенюк, на миг оторвавшись от экрана и тут же прилипнув к нему снова, – пока никаких муниципальных и госторгов. Сожрут с этим самым.

Лена показала, что удивлена и не понимает.

Слободенюк покивал, как будто сообразив что-то, и пояснил:

– Елена Игоревна, еще раз спасибо за те маски, кстати, – и что придумали, и что подсказали заранее через мэрию пройти, чтобы без лицензии торговать. Вы не в курсе, наверное, на больничном ведь были? – аптеки штурмом просто на департамент торговли пошли, особенно социальные типа. Вы, говорят, нас главного козыря лишаете, мы бы, говорят, сейчас на масках половину плана сделали, а эти гады из «Оптснаба» за копейки дерьмо китайское покупают и продают, травят людей. Мне Виктор Сергеевич звонил, рассказывал. Если бы это дело отдельным приказом не провели, мэрские сдались бы нафиг – и все, плакали наши дела. А так – приказ есть, отменять его себе дороже, а надзорщиков аптеки подтягивать побоялись.

– Ничего, не разорятся, – сухо сказала Лена, вспомнив пачку чеков, которую нашла в тумбочке свекрови. – Боярышником и арбидолом компенсируют. Они на все лекарства двести процентов накрутки сажают, пусть нам позволят хоть копеечные штуки за копейки и продавать.

– Ну и… хрен бы с ними, – согласился Слободенюк и снова сверился с айфоном. – Но пока не устаканилось все, гусей не дразним. Пока давайте заказывать вот это, считайте, что я согласовал. Художника вам подгоню, прям вечером или завтра с утра придет, эскизы нарисует, мне покажете – и вперед. Хотя…

Он еще раз посмотрел на цифры и спросил:

– А пять тысяч – это не дофига ли? И свечек этих, я смотрю… Стоят-то они минимально, но на хранении разоримся же.

– Во-первых, не разоримся, – сказала Лена. – Я вчера по магазинам прошлась – всякие ароматизаторы улетают только так, и автомобильные, и эти пшикалки для туалета, из-за которых озоновая дыра.

– А куда деваться, – отметил Слободенюк, сделав сочувственную гримасу, которая чуть съехала, когда он сообразил, что сочувствие должно распространяться и на него самого.

– Да к нам, когда ионизаторы купим. Они не гробят, и вообще здоровей. Во-вторых, это же надолго все.

– Что надолго? – не понял Слободенюк.

Лена вздохнула и пояснила, коротко поведя рукой вдоль окна:

– Никуда мы от вони не денемся. Никто нашей свалкой не займется, понятно же уже. В ближайшем будущем – точно. А это годы. И будет хуже только. Надо привыкать жить так. Или валить, если есть такая возможность. У большинства ее нет, так что будут покупать ионизаторы и веселые маски с политиками и продолжать жить.

Слободенюк посмотрел в сторону окна, поежился и медленно сказал:

– Честно говоря, я об этом как-то… И вы прям думаете, что все эти разговоры?..

– Останутся разговорами, – закончила Лена. – Кому свалка нужна, те сверху; мы, которым свалка не нужна, если за год ничего не сделали, то и не сделаем. Ныть только будем. А они будут обещать и тоже, конечно, ничего не делать – потому что зачем? Все как обычно.

– Херово же так жить, – отметил Слободенюк вполголоса.

Лена пожала плечами.

– Ну да, не жить еще хуже, – согласился Слободенюк. – Вот не зря вас батя так ценил. Умная вы, Лен Игоревна, а? И злая.

– Да не, – сказала Лена неуверенно.

Слободенюк, кивнув, сказал:

– Эти объемы утверждаю, распечатайте, я подпишу, и сегодня же начинайте оформлять заказ, чтобы мартом успеть аванс бросить, пока цены не подняли. Ну и по фотокатализаторам мне тоже закиньте, что нашли, пусть под рукой будут. Все, спасибо. Жду.

Лена кивнула, пошла к двери и уже там пробормотала вполголоса, хотя Слободенюк ответа уже не ждал и не слышал:

– Я справедливая.

Приложение Лена скачала тем же вечером, сразу два, «Тиндер» и какой-то местный аналог, расхваленный в сообществе «Мы соседи!», на которое Лену сто лет назад заставил подписаться родительский комитет Сашиного класса. Шарилась весь вечер, на паре кандидатов даже остановилась – не соседях, конечно, еще не хватало, и не наглых. Один был похож на Олежку, первую тайную любовь из девятого «Б», второй – просто жгучий брюнет с застенчивой улыбкой, но без наглой поволоки в глазах. У Лены никогда не было жгучих брюнетов. Впрочем, у нее никогда никого не было – будем так считать простоты ради. Во всяком случае, она никого не помнила и помнить не хотела.

Лена долго колебалась, а холод в животе копился и вымораживал, так что надо было что-то с ним делать. Я сильная взрослая женщина, пусть и без кошки, напомнила она себе и почти уже повела пальцем по экрану – и тут представила, как этот жгучий без поволоки будет ее кормить-поить и разглядывать, высчитывая, не вышла ли она за придуманный им лимит, а если вышла, то не может ли он себе позволить чего-нибудь… Что именно может позволить себе жгучий, да и любой другой соискатель Лениного местами чересчур пышного тела, Лена представляла себе с трудом, и что самое обидное, кажется, не хотела ни представлять, ни пробовать. Окажется несостоятельной – стыдища же будет. Да и раньше будет: допустим, понравится Лене, как этот жгучий выглядит по жизни, говорит и держит вилку, поедет она с ним в нумера или, может, в убитую однушку на Орджоникидзе, допустит она его к своим сокровищам, упакованным в незатейливое хлопковое белье без кружев и специальных прорезей, – и дрогнет брюнет. А у Лены еще и ноги месяц не бриты.

Лена убрала палец от экрана и пошла в ванну бриться и выщипываться. А с утра, до работы, забежала затовариться элегантным нижним бельем. Зря, конечно, потому что такого рода отсеки в ТЦ «Весна» работали с десяти.

Лена вернулась в обед, зашла в отдел «Пикантные штучки», где на нее тут же напала тощая девица с тщательно замаскированным угрем под носом. Девица была приветлива, обходительна и высокопрофессиональна, она понимала блеяние Лены со второй ноты, точно определяла ее размеры и не глядя выдергивала из разных ящиков ровно те трусы, бра и пояса, которые фигурировали в их непростом диалоге.

Лифчик Лене даже понравился, он был не столько развратным, сколько интересным и, наверное, довольно удобным. Но трусы Лену доконали. Она их даже в руки брать не стала. Просто представила на себе, сравнила полученную картинку с торчащим на входе презрительным манекеном, оживила ее под аккомпанемент девушкиного «На вашего кавалера это обязательно произведет впечатление», вздохнула и пошла прочь. Искренне огорченная девица пыталась ее удержать рассказами о скидках и акциях, но Лена сказала:

– Девушка, милая, мне ж к этому бахатству для комплекта только леопардовых лосин не хватает. И кофты с люрексом.

– Почему же… – начала девушка и хихикнула.

Лена развела руками, вышла за стеклянную дверь, вытащила телефон и удалила оба приложения, напомнив себе как-нибудь под настроение вернуться за лифчиком – конечно, когда будет другая продавщица.

А еще через день Лена почти случайно увидела Олежку. Ну как случайно: не увидела бы, если бы с утра не оказалась возле его дома, из которого Олег так и не переехал. И не узнала бы ни за что, если бы до того не нашла его старую давно заброшенную страничку «ВКонтакте». Все равно узнала с трудом: на страничке он был лохматый, чуть полноватый и со здоровенной щукой, а в жизни оказался бритым наголо и сильно раскачанным, так что ходил, растопырив локти. У Олега была новая машина, не очень дорогая, насколько понимала Лена, корейский внедорожник, но очень большая и очень ухоженная. И спутница у него тоже была очевидно новая, тоже не очень дорогая, но очень ухоженная – небось и силиконовая вся, под маской и шубкой не видно. Зато видно, что Олежка и машиной, и спутницей гордится примерно одинаково.

Тоже старых бросил, подумала Лена. Сволочи вы, ребята, все-таки.

Она вздохнула и пошла на работу дальним путем, чтобы нечаянно не пройти по бывшей Ленина и не увидеть остальных сволочей. Почему-то Лене казалось, что сейчас это ее просто убьет.

Впрочем, к офису она подошла уже совершенно спокойной и умиротворенной. А расспросы заподозрившей что-то Наташки встречала так туманно и игриво, что та уверилась в эффективности своего промоушена и стала жарко советовать какие-то особенные сообщества, про которые ей говорили подружки. Лена делала вид, что слушает, доводя Наташку до крайнего восторга. Та, похоже, уже почувствовала себя как минимум профессиональной бандершей и наставницей перспективной куртизанки, и тут Лена все испортила. Она рассеянно кивнула в очередной раз и небрежно спросила:

– Наташ, а если котенка маленького взять, его сильно трудно к лотку приучить?

– Фу ты, – сказала Наташка, помолчав. – А я-то думала.

– А что ты думала и что не так? – спросила уязвленная Лена.

Наташка отмахнулась. Лена пожала плечами. В дверь толкнулись, заглянула Гуля из делопроизводства, улыбнулась, поздоровалась и сказала себе за спину:

– Да, она здесь.

И посторонилась, пропуская Салтыкова.

Глава шестая

– Давно тут не была? – спросил Салтыков, с интересом озираясь.

– Так давно, что никогда, – усмехнувшись, ответила Лена и погладила скатерть. Скатерть была качественная, спокойно-богатая, как и весь интерьер малого зала, разительно отличавшийся, насколько успела заметить Лена, от отделки основного помещения ресторана.

Салтыков удивленно спросил:

– Как это? Мы же в «Бостоне» как раз ту победу отмечали.

Ту, подумала Лена, как будто другие были, но вдаваться в эти тонкости не стала:

– Это другой «Бостон». Тот рядом с нами был, на бывшей Куйбышева, как уж ее теперь, – Вознесенской. У Саакянца там доля была, поэтому его тоже пытались отжать. Не смогли, но Леонтьеву, он тогда директором был, все прикрыть пришлось. А потом, видимо, договорился и здесь уже открыл, и вроде нормально все – крутышки сюда одно время просто ради статуса ходили, место хорошее, мэрия рядом и так далее. Не знаю, правда, кто теперь хозяин, Леонтьев или передал кому.

Салтыков на последнюю фразу отреагировал жестом, который должен был показать, что эти тонкости совершенно непринципиальны, и пояснил не столько Лене, сколько помалкивавшему Тимуру:

– Место знатное, с историей, причем свежайшей. Балясникова прямо здесь приняли, да?

Лена пожала плечами и углубилась в меню. Тимур моргнул и опять полез глазами в большой телевизор на стене, беззвучно тасующий сцены с рекламного вида красавцами и красавицами. Салтыков униматься не собирался и махнул маячившему у двери официанту.

– Готовы сделать заказ? – поинтересовался тот, взяв блокнотик наизготовку.

– Уважаемый, я правильно понимаю, что мэра прямо здесь брали? – спросил Салтыков довольно громко.

Лена напряглась, но официант хладнокровно поинтересовался:

– А как вам было бы удобнее?

– Нам как по правде, – сказал Салтыков.

– Ты работу поменял, что ли? – пробормотала Лена.

Салтыков хмыкнул и уставился на официанта. Тот охотно и не понижая голоса сообщил:

– Ровно на этом месте. Ярослав Антонович на вашем как раз месте сидели, а этот, второй, – где вы вот сейчас.

Официант аккуратно указал на Лену и снова застыл, обозначив полную готовность хоть рассказывать дальше, хоть принимать заказ.

– Гер, у меня таких денег нет, не надейся, – предупредила Лена и углубилась в меню.

– Такие вообще мало у кого… – пробормотал Салтыков и последовал ее примеру.

Официант вполголоса и с очень серьезным лицом уведомил, что с тех пор дверь в зал держится открытой, если гости не просят обратного. Пока никто не просил.

– Так и мы тоже не попросим, – задумчиво протянул Салтыков, захлопнул меню и сказал: – А вот чего попросим: может, что-то предложите? Фирменное, что только у вас бывает, и чтобы вкусно.

Официант уточнил, озвучивать ли постное меню, кивнул навстречу ухмылке Салтыкова и принялся докладывать о видах жаркого, потом под напором Геры перескочил на перечисление супов, о каких Лена и не слышала никогда. Опять будет пыхтеть и рычать, как мхатовская прима на пробах в порно, подумала Лена, вспомнив манеру Салтыкова, бесившую ее в течение всей выборной кампании. Но теперь вместо бешенства поднялась сентиментальная грусть, как последние годы при звуках какого-нибудь ненавидимого в детстве «Ласкового мая».

Тимур, нахмурившись, пытался разглядеть в меню мелкие строчки. Его бормотание Лена не услышала, но официант, похоже, просто догадался – или соотнес момент с внешностью гостя – и заверил, что свинина, если есть, указана крупно, а в основном-то всё из мраморной алтайской говядины и казахской баранины. Сама Лена есть особо не хотела, но подумала, что имеет все основания не устоять перед казахской бараниной и перед холодным болгарским супом со смешным названием таратор. В ресторане она не была сто лет, уж всяко больше десяти, а человек, сидящий на месте официально признанного рекордсмена-взяткодателя, не имеет права отказывать себе и таратору в мелких слабостях.

Салтыкову выбор Лены понравился настолько, что он тоже добросил болгарский суп поверх собственного солидного заказа и принялся не слишком умело, но и не слишком нудно каламбурить насчет того, как славно они теперь потараторят. И тут Тимур, поведя точеным носом, выразил надежду, что это не таратор и не казахская баранина такую отдушку дают. Лена с Салтыковым принюхались, но ничего не уловили. Однако официант был привычный и обученный.

– Сегодня приехали? – уточнил он. – Запах как на улице, да? Пробивается, к сожалению. У нас так-то защита лучшая в городе, тройные фильтры, меняем каждый день почти, но иногда просачивается, когда жарко.

– Скоро нейтрализаторы появятся, они прямо расщепляют, а если с ионизатором вместе брать, так озон сплошной, боссу скажите, – посоветовала Лена.

– Сечешь фишку, – одобрительно сказал Салтыков, когда официант удалился, а Тимур, незаметно продолжавший принюхиваться, сообщил с гадливым выражением:

– Жесть. Это всегда так?

– Так о чем и речь! – воскликнул Салтыков. – Прикинь, как на этом сыграть можно.

– Мы помираем, а вам бы все играть, – сказала Лена полусерьезно.

– Думаешь, не зайдет? – спросил Салтыков, немедленно озаботившись.

– Смотря куда. Если опять тупо накачка – «так дальше нельзя, необходимо решение», при этом решения нет, то всё – ресурс исчерпан. Обратный эффект получится, выбесите всех. Если конкретный коммерческий интерес – тоже плохо воспримут.

– Почему? – заинтересовался Тимур.

– Потому что народ такой. Коммерсы для него за пределами позитивного восприятия. Он понимает, когда враг: враг лезет, гадит, хочет отравить, начальство с ним заодно, возражать нельзя. Поэтому народ тихонечко бурчит, если получается, гадит встречно, терпит, пока возможно, а как припрет, начинает орать и звать начальство. Когда друг, тоже понятно: наконец-то начальство вняло, разобралось и примет меры.

– А если не начальство?

– Тогда не друг, – сказала Лена. – Друг – это только барин. Пришел, всех наказал, навел порядок. Потому что он и так барин, ему сверху ничего не надо, к тому же он добрый на самом деле, до него только достучаться надо. Достучался – победил, нет – стучишь дальше и на всех. А вот чужой коммерческий интерес, который не вредит, тем более наоборот, заявлен как помощь, – он воспринимается хуже врага. Во-первых, так не бывает. Во-вторых, если ты даже поддержки начальства не добился, значит, будешь нами от начальства прикрываться. Но это тебе надо, а не нам. И даже если нам надо, то тебе надо сильнее. Так что плати больше.

– Насколько больше? – уточнил Тимур.

– А это неважно. Обещаешь нам пять процентов – давай десять. Обещаешь девяносто – давай девяносто девять. Какой-то специальный термин наверняка есть, я просто не знаю, такая смесь, очень токсичная…

– И вонючая, – вставил Тимур.

Лена, помолчав, продолжила:

– …Смесь выученной беспомощности, агрессивности и ощущения заведомой обманутости. Ты-то, буржуй, свое все равно урвешь, давай с нами делись, а то хату подпалим.

– Именно здесь так?

Лена посмотрела на Тимура с сожалением и пояснила:

– Именно везде так.

– Да ладно, – сказал Тимур недоверчиво. – Вот мы в прошлом году…

И замолчал, глядя в стол.

Салтыков помалкивал. Он явно наслаждался дискуссией. Лена обнаружила, что ей приятно такое отношение, и одернула себя: хватит, мать, устраивать возвращение джедая с Будулаем. С другой стороны, нет ничего предосудительного в том, что она не смогла удержаться от некоторой назидательности. Пусть знают, что порох еще в количествах. Особенно черноглазый бородатый салажонок. А то смотрел сперва, не скрывая разочарования: видать, Салтыков напел ему про гения интуитивной пиар-тактики, а тут какая-то корова пожилая, яловая да комолая.

Первая оценка всегда некорректна, а часто и глупа.

Лене и Салтыкову принесли таратор, в который они зарылись не без опаски. Оказалось кисленько и забавно – но по большому счету просто недоокрошка с битыми огурцами, хороший летний вариант, свежий и малокалорийный. Приближаем лето как только можем.

Тимур сунул ложку в чорбу, сложил рот в забавную фигуру, которая должна была уберечь бороду от лишнего умащения, принял ложку, аккуратно сунул ее обратно в бурую гущу, пожевал и спросил:

– Только жаловаться, гадить и ждать это самое… Милости? А как же русский бунт, бессмысленный и беспощадный?

Лена промокнула рот салфеткой, старательно посмотрела под ноги, на дверь – Тимур тоже, а официант тут же предупредительно мотнулся навстречу, но Лена остановила его движением руки, – и озабоченно спросила:

– Гер, ты тут бунта не видал? Нет? Я вот тоже нет. И не даст бог, наверное, – к сожалению или к счастью. Отбили бунтовку.

– Это хорошо, наверное, – сказал Тимур неуверенно и вернулся к чорбе.

Ел он ловко и забавно. Лена впервые задумалась о том, что таким же умением должны овладевать все юные бородатые модники, которые заботились о своих мочалках больше, чем о любимом щеночке. Тут принесли жаркое, оно было сложным, пахло одуряюще и наступало на зрительно-обонятельные редуты при поддержке засадного полка чесночных булочек, так что на некоторое время Лене стало ни до чего – мелькнула только мысль «Хорошо, когда целоваться не с кем», тут же утопленная невероятной ароматности мякишем, обнятым тонкой хрустящей коркой.

Несколько минут стояла, можно сказать, тишина, элегантно обрамленная цоканьем ножей о тарелки, отдельными прорывающимися чавканьями и постанываниями неугомонного Салтыкова – впрочем, Лена чувствовала, искренними и неудержимыми.

Ее все устраивало: и вкусная еда, и не изменившиеся за пятнадцать лет манеры Салтыкова, и сама по себе внезапная встреча с вылазкой по местам славы и бесславия, которая отвлекла ее и пока вполне развлекала, и то обстоятельство, что два политтехнолога, старый да малый, явные, маститые и высокооплачиваемые, особенно в сравнении с Леной, никак не решаются приступить к делу, ради которого потратили уже некоторые запасы подотчетных денег, драгоценного времени и страшно дефицитной для них эмпатии. Забавно будет, если так и не решатся, подумала Лена, отяжелев и развеселившись: Салтыков чмокнет в щечку, Тимур распрощается каким-нибудь изощренным хипстерским способом, оба замотаются шарфами и стремительно понесут в Сарасовск груз гениальных Лениных мыслей и наблюдений, которым просто-таки цены нет и не будет никогда в связи с отсутствием платежеспособного спроса и востребованного применения.

Сглазила, конечно. Салтыков с последним стоном уронил вилку и нож в опустевшую тарелку и ровно с этой ноты без перехода вышел на осторожные расспросы по поводу того, как живет Лена и не хочет ли тряхнуть стариной. Лена какое-то время выдерживала заданную тональность, потом ей надоело, она попросила у официанта чаю, дождалась, пока тот скроется за дверью, и предложила:

– Гер, давай попроще, а? Что ты кругами-то. Нет, я не имею никакого отношения к выборам и вообще пиару в твоем смысле. С тех самых пор и не имею. Нет, еще раз пробовать не собираюсь, и никто меня об этом последнее время не просил – кто попросит-то?

Салтыков с Тимуром переглянулись.

Лена ждала.

Салтыков, откашлявшись, начал со странной ноткой в голосе, словно сам себе не веря:

– То есть вообще…

– То есть вообще никакого интереса, – подтвердила Лена. – Если речь о каких-то бизнесовых делах, сеть, там, новая, бизнес завести, – это можно попробовать, но сразу предупреждаю, лучше подождать полгода. Пока смысла никакого: у нас тут и безвластие, и свалка. Поодиночке это пережить можно, но оба сразу – не для бизнеса сочетание, люди-то из последних сил выживают.

– Помощь людям вопреки начальству и так далее, мы поняли, – сказал Салтыков. – Лен, это же как раз та тема, которую пиаром надо разруливать.

– А с начальством у вас как, кстати?

Салтыков переглянулся с Тимуром и заверил:

– Лучше, чем в прошлый раз. Ну ты понимаешь.

– В смысле «в прошлый раз»? – Лена неожиданно для себя осерчала куда сильнее, чем готова была ожидать, тем более после сытного обеда и в связи с довольно отвлеченными материями. – Все-таки про выборы речь? Гер, я же русским языком объясняю, елки! Мне это не-ин-те-рес-но. И тогда неинтересно было. Просто личные обстоятельства были, пришлось.

– А сейчас нет?

Лена откинулась на спинку кресла и сухо сказала:

– Нет.

– Блин, как сложно-то все, – пробормотал Салтыков. – Лен, если ты шутишь так, то все, победила, я сдаюсь. А если нет…

– Я не шучу, – заверила Лена. – Дубаченко, кстати, лучше меня поможет, я, правда, его сто лет не видела, но он всегда готов, хвост пистолетом, телефон тот же, на два-семь-семь кончается, берет недорого… О чем речь, кстати? Выборов в этом году нету вроде, хотя я тыщу лет не следила. Уровень хоть какой, область или в Думу собираетесь?

Салтыков, не отрывая от нее глаз, сказал:

– Местный уровень, горсовет.

– Гос-споди. Это у кого так деньги ляжку жгут, что аж тебя из области подтянули? В чем проблема-то?

Салтыков протянул руку к Тимуру, тот поспешно вложил в нее папку, которую, похоже, все это время держал наготове – либо просто все свободное время оттачивал искусство в любой момент по-ковбойски выдергивать папку из сопредельного пространства.

Лена неохотно приняла папку, помедлила, пробормотала: «Ладно, обед хорош был», – и принялась листать, быстро, но цепко проглядывая страницы.

– Ага, – сказала она на середине папки. – Главой. А я и не сообразила, старею. В целом план ничего, но со второго по восьмой пункт начисто не годятся. С соцсетями я, конечно, не очень, но и там нельзя так грубо. Тем более если потом соскакивать придется – а я так понимаю, что придется, никакой договоренности насчет свалки нет на самом деле, Гусак ничего делать не будет, да? Тут не то плохо, что по конфиденту потом ударит, а то, что избраться не даст. Сейчас не девяностые и даже не нулевые, народ обижается, когда его обманывают внаглую. Как ты сам, Гера, говорил: «Обмани меня, но сделай это с уважением».

– Слушай, надо же учитывать, что конкурентов особо нет, да они нам и не страшны, соцсети тем более. Менты в деле, на всех уровнях, следят, будут винтить за любую попытку экстремизма, у них руки давно чешутся, а под экстремизм, ты же знаешь, сейчас можно любой чих подвести.

– Ну не зна-аю, – протянула Лена. – В смысле, знаю, конечно, но не менты же голосуют, иначе вас бы здесь… Зависит от того, что за человек. Возраст, опыт, степень испорченности репутации. Если не герой-летчик какой-нибудь, то программа совершенно не годится, его же размажут просто. Кто таков вообще?

Салтыков молча смотрел на Лену. Тимур опять глазел в телевизор. Лена посмотрела на Салтыкова, чуть раздраженно – на Тимура, перевела взгляд на телевизор и перестала дышать.

В телевизоре был Митрофанов. Он стоял посреди окраинной улицы Толстого без куртки, шапки и маски, зато в костюме и с укладочкой, и что-то объяснял одетой так же не по погоде корреспондентше, тыча пальцем в сторону поселка Северного, за которым была свалка. Корреспондентша, стараясь не морщиться, уточнила, Митрофанов коротко ответил со свирепым видом и пошел к ждавшим поодаль машинам.

Корреспондентша повернулась к камере и принялась говорить в микрофон, но Лена смотрела ей за спину, на машины и людей вокруг них. Машины были большими и красивыми, люди – преимущественно солидными официальными мужчинами, но Митрофанов подошел не к ним, а к высокой красивой шатенке в бежевом пальто, привычно взял ее под руку и усадил в машину, а сам забрался рядом и захлопнул дверь.

Корреспондентша договорила, сюжет сменился рекламой, а Лена все смотрела на экран.

Привычность жеста Митрофанова ударила больнее, чем подействовал бы откровенный поцелуй.

Лена поморгала и посмотрела на Тимура. Тот опустил глаза. Лена посмотрела на Салтыкова. Тот сказал:

– Лена, я и представить не мог, что ты не в курсе.

Лена покивала и торопливо сказала:

– Слушай, я пойду, наверное, да? Спасибо большое, все здорово было, вкусно и…

Она застыла с салфеткой у рта, почти тут же опомнилась, неловко кивнула и пошла к выходу. У двери остановилась и негромко повторила:

– Его же размажут просто.

Хотела что-то добавить, но не стала. Просто еще раз посмотрела в сторону телевизора, в котором блок местных новостей опять сменился подборкой гламурных клипов, кивнула и вышла.

Глава седьмая

До работы Лена добралась в автоматическом режиме, в нем же продержалась еще несколько часов. Она добила первый черновик договора, который бросила юристу Жанне на доводку, по ходу умудряясь отвечать на разнообразные вопросы Наташки про Салтыкова, про котика и про все на свете, мерцающем в Наташкиной голове, – более-менее впопад и, видать, не слишком обидно. Приходить в себя Лена начала вкрадчиво и постепенно, как зимний рассвет в дальнюю комнату: ни зги, чуть прояснилось, видны светлые предметы – и уже пылинки сверкают, все залито желтым и белым, даже синева в северном углу обведена золотой нитью. До конца рабочего дня оставался час, когда Лена с некоторым недоумением обнаружила, что только что отправила на утверждение Слободенюку поправленный и дополненный по третьему кругу закупочный лист со всеми спецификациями, и теперь привычной цепочкой кликов мечется между вкладками браузера, с помощью которых пытается узнать, сколько она выручит, продав квартиру в Чупове, – причем смотрит оба варианта, текущий и на бывшей Ленина, – во сколько встанет квартира в Сарасовске – опять же в двух вариантах, однокомнатном, только для себя, и трешки, для Саши с мужем, которого, слава богу, покамест не предвидится, но который, бог даст, непредвиденно явится, – и куда она устроится работать в Сарасовске.

Очевидно, какой-то вопрос из этого ряда Лена успела задать вслух. Во всяком случае, Наташка, ровно сейчас переходя из озадаченного регистра в увещевающий, многословно призывала Лену не делать ничего с бухты-барахты, тем более сейчас, когда весь рынок встал и квартиру в Чупове продать невозможно, всё хорошенько обдумать, а лучше обождать.

– А чего ждать? – спросила Лена, с изумленным облегчением обнаруживая, что и впрямь все решила для себя твердо и навсегда. – Вон Иваненко ждала-ждала, пока нормально станет, помнишь? Рассказывала же. Не хотела квартиру в Узбекистане за пятьсот долларов продавать, всю жизнь же за нее пахала. Ждала, думала, говорит, что хуже не будет, потому что некуда уже, а значит, будет лучше – и что? Ни копейки не получила, с двумя чемоданами уехала. Нигде не рай, но кое-где ад, Наташ. А ад – он не кончается, просто котлы меняют. И странно в нем оставаться, если можно уйти.

– Тебе Чупов – ад, что ли? – возмутилась Наташка. – Во дала сейчас.

– Мне – да, – отрезала Лена, постаралась не всхлипнуть, почти удачно, и все-таки пояснила сдавленным голосом: – Тебе нет, мне – да. Вот и все.

– Ну и… – сказала Наташка, притихла и продолжила другим голосом: – А работать-то где?

– Да уж найду. Слободенюк отзыв напишет, с руками такую оторвут.

– Ага, с руками оторвут, жопу оставят. Отпустит он тебя, размечталась. Такая корова нужна самому.

– Вот спасибо, – сказала Лена, надевая оскорбленную маску. Но не выдержала, прыснула.

– Это во-первых. Во-вторых, кто нас на работу возьмет-то, умелых и опытных, когда кругом молодых и красивых полно?

– А мы некрасивые тебе? – осведомилась Лена, быстро примеряя другую маску, хабалистой оторвы.

– Красивые, особенно ты. Но сорок ведь, Ленк. Со-рок. Нормальной работы нет, на ненормальной узбеки с киргизами за три копейки пашут. Даже микромафия эта, «Эйвоны» всякие, сама себя грызет, распространителей вербовать перестали, и так все уже распространяют, покупать некому – ужас.

– Да ладно, – сказала Лена. – Я вон смотрю эти джобы-суперджобы – полно вакансий. Правда, зарплата не указана.

– Потому что копейки. Ты эти суперджобы не смотри, там или туфта, или не поймешь ни фига – цифр нет, отзывов нет, каменты чистят. Ты сядь на каналы и в групповые чаты всякие – есть же у тебя телеграм или вотсап?.. Нету? Ленк, какая тебе работа в Сарасовске, тебе только в деревню. У тебя телефон – для звонков и «Одноклассников», что ли?

– Нет у меня «Одноклассников», «Мы соседи» есть, – сказала Лена, смутновато понимая суть претензий.

– Даже «Одноклассников» нет! – воскликнула Наташка. – Сиди в Чупове, жди внуков, вяжи им носки, нюхай свалку.

– Слушай, – сказал Лена, готовясь разозлиться, но Наташка уже подскочила и бесцеремонно попыталась отобрать телефон.

Лена, конечно, не отдала. В итоге она сама по нетерпеливым командам Наташки поставила себе несколько программ, присоединилась к указанным каналам, отправила Наташку на законное место и принялась метать странички.

– Так. Вот, Сарасовск-реал, первый честный канал о жилье. Что тут как?

– Вот с него лучше как раз не начинать, там рекламы много, мне Анька говорила, – сказала Наташка. – Там есть «Вторичка без посредников», лучше ее открой. Только сразу не пугайся. В Сарасовске цены раза в три выше наших, а если без торга, то и в пять-шесть, поэтому без торга нельзя. Во «Вторичке» все понятно на самом деле, а по реалу лучше уже потом уточнять, параметры, официальную стоимость и так далее.

– То есть не первый и не честный, – констатировала Лена. – Всё как всегда. И зачем мне, спрашивается…

Телефон в ее руках зажужжал. Лена просияла и сказала:

– А вот мы сейчас без всяких каналов всё и узнаем.

Она мазнула по экрану, поднесла телефон к уху и нежно сказала:

– Здравствуй, Саша. Я так скучала.

– Я тоже, – нетерпеливо сказала Саша и замолчала.

Лена ждала, сдерживаясь из последних сил. Очень хотелось узнать, как Саша в целом, как учеба, как живется, как здоровье, надевает ли шапку, не мокнут ли ноги, не просвистывает ли поясницу в наверняка слишком короткой куртке, хватает ли денег, есть ли мальчик, надо ли кому уже вязать носки: миллион вопросов вспыхивал, зрел и набухал каждый день, не находя ответов и оттого горько садня в фоновом режиме. Но задать их сейчас значило вытолкнуть разговор на давно накатанные рельсы пустых дежурных ответов, которые заканчивались раздраженным «ладно-ладно, пока» и паузой в общении еще на пару недель, и соскочить с этих рельсов уже невозможно, можно только не вставать на них. Поэтому Лена молчала. А почему молчала Саша, было непонятно. И это пугало.

Лена на миг отняла телефон от уха, чтобы удостовериться, что связь не оборвалась, и нерешительно спросила:

– Саша, что-то случилось?

– В смысле? А, нет, не выдумывай, чего у меня случится. Просто узнать звоню, как дела, как ты?

– Я что, я нормально, – Лена усмехнулась и повторила: – Что у меня случится.

– Не болеешь? Голос сиплый какой-то.

Лена торопливо кашлянула и сказала:

– Помехи, видимо, у меня тоже шуршит что-то. Саш, раз позвонила, подскажи…

– Мам, а чего там папа придумал? – одновременно спросила Саша, не услышав встречной реплики.

Лена застыла, соображая. Слов все равно не было.

– Я ему, главное, звоню раз, звоню другой. Он мне: перезвоню-перезвоню, а не перезванивает, или перезвонит, начинает говорить, а потом: ой, прости, перезвоню – отбой. И так все время. А сегодня в телике показывают то, что в депутаты пошел. Правда, что ли?

Лена метнулась глазами в Наташку, которая, как и Карина, не интересовалась ничем, кроме таблиц на экране, и с трудом произнесла:

– Саш, я не знаю.

– Ну как не знаешь, он тебе не говорил, что ли?

Лена пожала плечами, а вслух сказала:

– Нет.

– Он тебе не гово… Мам, он правда ушел, да?

Лена опять покосилась на Наташку и на Карину. Саша заплакала, и Лене стало не до Наташки и не до чего. Она принялась весело и настойчиво, как привыкла, успокаивать и урезонивать Сашу, и та не сразу, но поддалась, хоть и повторяла гундосо «Зачем, ну зачем?» и «Вы же обещали!», а вместе с дочерью успокаивалась и урезонивалась Лена, опять же, как привыкла: усыпляешь дочь – сползаешь в нирвану сама, закон жизни. Нормально все, говорила Лена, подумаешь, придумал что-то, зато оба живы-здоровы, для тебя-то совершенно ничего не меняется, хотя, понимаешь, Саша, может и измениться, – если хочешь, конечно. Я вот думаю поближе к тебе перебраться, квартиру купим, может, даже не на двоих, а большую, чтобы на всех, а? Если хочешь, говорю. Хочешь?

Лена замерла, улыбаясь. Улыбка тут же стала неудобной и глупой, потому что Саша сказала:

– Мам, а я, наоборот, вернуться хотела. Вернее, как: не очень хотела, но есть мысль, да и уговаривают.

– Зач-чем? – спросила Лена с мосфильмовским надрывом, сама его устыдилась на мгновение и тут же отмахнулась от лишних рефлексий. – Не надо сюда, ты что! В противогазе всю жизнь?! Я уж на что вросла вроде, и то не могу больше!

– Да я же говорю, на самом деле нет, но будет же лучше когда-то.

– Не будет, Саш.

– А… А зачем папа тогда это вот начал? Выборы, все это – надолго же это, получается, да?

Не знаю, хотела сказать Лена, дурак потому что, хотела сказать она, а мне плевать, очень хотела сказать, – но просто промолчала. А Саша продолжала:

– И он же не от балды, да? Его же уговорили, да, конкретное что-то сказали? Получается, есть смысл жить и возвращаться, я вот про это.

– Нет смысла, – отрезала Лена.

– А, – сказала Саша. – А квартиру, ну бывшую Ленина…

– Продать, – сказала Лена так же решительно и спохватилась: – Вернее, я думала так – или ее продать, или нашу. На Ленина же твоя, и там отец теперь – ты знаешь, да? Вот. Вам и решать. Наверное, правильней нашу продать, и денег побольше выручим, там-то у вас квартиры сильно дороже, нужно по максимуму собирать, сколько возможно. Я тебя как раз хотела…

– Понятно, – сказала Саша тем самым тоном, после которого диалог утрачивал смысл минимум на полчаса.

Что тебе понятно, чуть не спросила Лена, но это была уже гарантированная свара, которую здесь и сейчас никто не мог себе позволить, Лена уж точно. Она, стараясь не срываться в сухость, заверила:

– Саша, без твоего согласия никто ничего продавать и покупать не будет. Как ты хочешь, так и сделаем.

– Я убедилась уже, – сказал Саша. – Ладно, мам, меня зовут тут. Пока!

– Счастливо, Саш, – сказала Лена.

Она посмотрела на экран, чтобы понять, услышала ли ее дочь, спохватилась, что так и не спросила, хотя дважды собиралась, кто же уговаривает Сашу переехать – не Митрофанов же явно. Хочется, по крайней мере, надеяться на то, что человек в здравом уме не будет звать несовершеннолетнюю – хорошо, совершеннолетнюю, но очень юную – дочь жить вместе с ним и с примерно такой же юной любовницей – ладно, не такой юной, но сильно младше Лены – в маленькой квартире посреди гниющей горы, царем которой Митрофанов решил стать.

С ума все посходили, вот что. Да ну вас всех. Не хотите – не надо. Сама как-нибудь. Что-нибудь.

Лена вздохнула, подняла глаза от погасшего экрана, встретила взгляд Наташки и растерянно пояснила:

– Вот и переехала.

Глава восьмая

Сперва Лена прислушивалась к своему состоянию, потом потихонечку пыталась оглядеться, затем просто считала в такт тихому сопению.

Состояние было странным: тихая неуютность, будто долго ковыляла, терпя боль в вывихнутой лодыжке, а теперь остановилась. Боль, которая раскидывалась проволочными щупальцами до груди, стекла к пятке тяжелым глицериновым слоем и почти не чувствовалась – но не позволяла забыть: я тут, в боеготовности, жду следующего шага. Лодыжки были целы, как и все остальное, чуть ныли губы, грудь и низ живота, но какая ж это боль – просто отвык рабочий инструментарий от бурного использования. Боль не ощущалась, а была неизвестно где, но точно в Лене, где-то под расслабленностью и шумом крови, которую всколыхнуло вино и взрыв наслаждения. Вот и лежи, подумала она сердито. Тебе же хорошо было? Радуйся теперь.

Она покосилась на Алексея. В темноте, да еще на фоне светлого окна, он казался неожиданно пригожим. В полумраке не видать ни смешных, рыжей фашинкой, бровей, ни реденького рыжего чубчика: только четкий, почти римский, профиль, не слишком испорченный приоткрытым ртом, из которого с сопением вылетало кисловатое от вина, но вполне терпимое дыхание. Ее собственное, подозревала Лена, вряд ли ароматнее, несмотря на две пачки перемолотого за вечер мятного «Орбита».

Мятного вкуса и запаха Лена уже не чувствовала и не ощущала. В комнате было жарко и пахло ванильной отдушкой, которую Лена закупала на весь город прошлой осенью. И разглядывать особо нечего: помимо дивана в комнате был только большой плоский телевизор на тумбе и очень советского вида полированный шифоньер – судя по ровным отблескам, не слишком убитый и не слишком пыльный. Лена некоторое время поразмышляла о том, спит ли сам Алексей на постоянку на этом диване или держит его как раз для таких приходящих дам. Диван, судя по подлокотникам, обтянутый толстым кожзамом, в разложенном виде превращался в двуспальное лежбище, довольно удобное и мягкое даже с перебором – во всяком случае, для совместных занятий. Из-за этого час назад возникла пара неловкостей, одна из которых, насколько поняла Лена, едва не обернулась для Алексея конфузом. Может, поэтому он и попытался быть пожестче, прихватил Лену за задницу – хотя, скорее, просто неправильно ее понял, или привычки у него такие дурацкие. Лена выяснять не стала. Ее разобрало не то смущение, не то возмущение: и так имеют, да еще и за жопу взяли. Она уперлась локтями куда попало, а когда Алексей застыл, соображая, прошептала: «Сейчас-сейчас» – и заползла на помостик из подушки. Дальше стало проще.

Впрочем, с самого начала было просто. Она ему понравилась, он ее хотел, такую как есть, он не знал, какой она была, не мог упрекнуть за изменения или их отсутствие, за то, что стала грузнее и мрачнее, за седину, неухоженность, мрачность или истеричность. Она нравилась ему вот такая, нынешняя. Этого достаточно.

Но все равно Лену сперва смутила полная неромантичность прелюдии. Думала, будет как в кино: ворвутся в квартиру, обцеловывая, тиская и раздевая друг друга на ходу, и он возьмет ее прямо у стенки, стоя, и за кадром взвоет саксофон, – а они зашли и по-бытовому принялись вышагивать между кроватью и душем. Но она же сама не дала себя целовать на ходу – да и зачем дышать помойкой.

Кто знает, удалось бы что вообще, но Алексей сразу мягко сунулся целовать грудь, потом очень ловко передвинулся с живота, что было по-неприятному щекотно, ниже. И получилось просто откинуться и принять все остальное, в черной яркости и некоторой дикости.

Главная дикость состояла в том, что у Алексея все было не таким: кожа, руки, волосы, запах. Тело у него было горячим не там, где привыкла Лена, и прохладным тоже не там, даже волосы росли и были сбриты в неправильном порядке. Это было странно. Это было забавно. Это сбивало, пока Лена наконец не решилась и не взяла Алексея за плечи. Потом обняла за спину – он отозвался тонким смешным подстаныванием, Лена взялась посильнее – и тут ее накрыло.

Длилось все чуть дольше, чем Лена привыкла, кончилось чуть быстрее, чем она настроилась, не худший вариант.

И все равно Лена так и не вышла из состояния сконфуженного ужаса, как восьмиклассница в свой первый раз – впрочем, сравнение надуманно, Ленин первый раз случился после школы, быстро, деловито, почти безболезненно и так, что вспомнить нечего. Теперь вспоминался каждый миг: они знакомятся, они разговаривают сперва просто так, потом не просто так, потом оба решаются и оба понимают, потом идут к Алексею – и Лене все время хочется хихикать, сперва от смущения и ужаса, потом оттого, что это все и впрямь невероятно смешно, хоть по существу, хоть по картинке и озвучке, одни шлепки живота о живот чего стоят. Слава богу, хватило сил и ума удержаться от хихиканья.

Конфуза для Алексея Лена в любом случае не хотела. Во-первых, не в ее это было интересах. Во-вторых, Алексей не заслужил посрамления, даже если и впрямь был не старательным холостяком, каким казался, а стареющим бабником, держащим заранее расстеленный диван для таких вот разовых случек.

Радикальную версию, согласно которой за дверью слева был не кабинетик с древней мебельной стенкой, забитой оставшимися от родителей хрустальными вазами и пыльными собраниями сочинения Маяковского и Горького, а уютная супружеская спаленка с мирно посапывающей законной супругой Алексея, – или детская, тоже не пустая, – Лена старательно гнала из воображения. Не слишком успешно. Чем меньше оставалось надежды на наплыв сонливости, тем сильнее Лена чувствовала себя женой Синей бороды, не способной сопротивляться самоубийственному любопытству.

Ну все, решила она и откинула край одеяла, чтобы встать и проверить. И тут Алексей всхрапнул, перевернулся и приобнял Лену под грудью.

Лена закостенела, удерживая крик и брезгливое движение, перевела дыхание и попыталась понять, что с ней такое.

Рядом лежит чужой почти незнакомый мужчина, совершенно голый, как и Лена. Это напрягает.

Этот мужчина по-хозяйски лапает Лену – причем делает это во сне, неосознанно, на телесном уровне демонстрируя, кто здесь хозяин, который может позволить себе решительно все. Это неприятно и неуместно.

Час назад Лена и впрямь позволяла этому мужчине все – да и сама делала многое из того, что в свое время с трудом заставила делать себя для любимого, единственного и выученного наизусть мужа. Это странно, но, наверное, нормально.

Более того, три часа назад Лена сама, что называется, добилась этого постороннего мужчины: впервые в жизни решила тупо нажраться в кабаке, сунулась в первый попавшийся с вывеской поярче, свободных столиков не нашла, поэтому, осмотревшись и поколебавшись между вариантами с двумя дамочками чуть постарше ее и несколькими мужиками, выбрала было самого зачморенного толстячка, потом решила, что он-то точно маньяк, обругала себя и подсела к самому видному, пусть и со старательно поставленным промеж залысин чубчиком. Видный оказался вежливым, потом – неглупым, потом – любезным, потом – милым, потом – нежным.

Вечер удался. Теперь стыдиться всю жизнь. И того, что случилось, и того, как, но главный повод для стыда – что Лена стыдится, хотя стыдиться нечего. Вообще.

Стыдится она не того, что трахалась с чужим мужчиной, не того, что с почти незнакомым, а того, что не с Митрофановым. И что Алексей на Митрофанова не похож ни внешне, ни манерами, ни, так сказать, образом действий. У него другая кожа, другое сложение, другой запах, он по-другому начинал, по-другому кончал, издавал другие звуки – и все это было неправильным. Вернее, представлялось неправильным дуре Лене и ее дурацкому организму, который за двадцать лет приучил себя к тому, что еда бывает разных типов, питье тоже, и даже мыться можно не только под душем и в ванне, но и в бане, из тазика или возле ручья в последнем идиотском походе, в котором она едва не заработала хронический цистит, – но вот соитие происходит с одним человеком и по одному сценарию. Человек ушел, сценарий сгинул, а организм сбоил и действовал на нервы.

Поэтому Лена лежала и считала: и двадцать три, и двадцать четыре. Чтобы успокоиться. Чтобы уравнять свое возмущенное дыхание не с дыханием неплохого вроде человека, который старался ублажить ее не меньше, чем себя, а с собственным идеальным и отвлеченным. Чтобы дождаться, пока рехнувшийся организм устаканится, пока неплохой человек уснет окончательно, пока, быть может, не придет какое-то озарение, сопоставимое по силе со случившимися несколько часов назад «Нажраться!» и «Расслабиться и посмотреть, что будет!» – но способное привести к небессмысленным и менее тоскливым итогам.

Озарения не случилось.

«И двести девяносто девять», подумала Лена, осторожно сняла с себя твердую горячую руку Алексея и пристроила ее лежачим полицейским на нейтральную полосу простыни. Встала, подхватила одежду и косолапо, чтобы не липнуть подошвами к линолеуму, прошла в ванную.

Лена быстро ополоснулась, заодно протрезвела: дожидаться, пока вода стечет и потеплеет, не стала, так что пришлось давить оханье и свирепо растираться небольшим полотенцем. Зеркало в ванной было малюсеньким, но не показывало ни особой потаскушности, ни засосов, синяков или припухлостей. Отражение было почти пристойным, если не считать чуть поехавших и покрасневших губ и слишком блестящих глаз. Подмышки и прочее, кстати, можно было вчера еще разок побрить, деревня такая, и корни прокрасить, а то вон, пегое уже поблескивает тут и тут, ну да ладно, никто и не заметил. Спонтанность, натиск и нерастраченная страсть отличают даже недозрелых баб-ягодок и мужиков с фаллическим типом прически. Они ка-ак кинутся.

Коли не удалось рассмотреть, Лена попыталась прозвонить и прослушать ощущения тела и – души не души, но что там блудницам среднего возраста ее заменяет. Организм как-то отреагировал на то, что хозяйка только что резко поменяла статус?

Нет. Все стандартно. Кровь гудела ровными толчками, кожа чесалась и шагренево ползла к хребту после гиперхлорированной воды, низ живота перестал сладко ныть и расслабился, выше не мог улечься ужин – вино его баламутило, похоже.

Лена старательно подумала: я трахалась с Алексеем. Формулировка ей не понравилась. Лена подумала еще старательней: «Алексей – мой любовник», – и сама скривилась от неловкости. Иных чувств, кроме копирайтерского ступора, не возникало. Может, потом возникнут, подумала Лена, стала аккуратно одеваться – и застыла в одной из самых дурацких поз, обилие которых приходится освоить всякому, кто носит колготки.

Так, подумала Лена испуганно. А что там у нас с защитой было? Должна была быть – и по идее, не маленькие же, и по ощущениям тоже, – но вдруг. Вот не хватало на старости лет залететь. Да еще от постороннего. Да еще с первого раза. Глупость, но обычно кретинские варианты оказываются самыми вероятными. А еще СПИД бывает, не говоря уж про трипперы всякие. Трудно представить себе более достойное завершение непорочной семейной жизни, чем помереть в сорок два от СПИДа, рожая невесть от кого.

Паника снесла Лену, растоптала и отхлынула, оставив холодную гадливость. Чего истеришь-то, дура, подумала она неуверенно, быстро оделась, открыла дверь и прислушалась. В квартире была темнота и тишина с еле слышным сопением в качестве малозаметной рамочки.

К подошвам в колготках линолеум не приставал, обойдемся без медвежьей походки. Лена, дождавшись, пока глаза снова привыкнут к сумраку, разбодяженному отсветом из распахнутой ванной, отыскала сумку, по возможности тихо нашла в ней телефон, автоматически проверила пропущенные вызовы – их не было, конечно, зато напа́дало стопятьсот уведомлений в разных мессенджерах, пора их снести к черту, коли гештальт закрыт, – включила фонарик и обошла диван. У изголовья блеснула надорванная обертка презерватива. Ну вот, подумала Лена, поспешно гася фонарик. Зря страдала, дура. То есть не зря, конечно, – урок тебе: в следующий раз не постфактум страдай, а убеждайся – как это, префактум, что ли? Прекоитум.

Допущение про следующий раз было даже посмешнее латинских приставок. Лена склонилась над спящим Алексеем, внимательно рассмотрела напоследок его гордо сопящий профиль и прикинула, не хочет ли поцеловать или погладить по суворовскому хохолку. Поняла, что нет. Сентиментальное подозрение немедленно уравновесилось: Лена вспомнила любимый анекдот Митрофанова «Нет у меня больше друзей», представила, как провернет сейчас трюк, аналогичный тому, что жена из анекдота применила к пьяному мужу, припершемуся домой в использованном презервативе, и бросилась прочь, зажимая рвущееся сквозь пальцы прысканье. Так и не заглянув в предполагаемый чулан Синей бороды. Пусть законная жена, дети и предыдущие жертвы Алексея спят спокойно.

Глава девятая

В прихожей Лена тщательно повспоминала, не забыла ли чего в этой квартире, в которую никогда не вернется, покатала по извилинам шальную мысль стырить что-нибудь – не то чтобы на память, а в поучение Алексею, дабы не вырубался, приводя незнакомцев, – но поняла, что мысль эта ей не нравится даже в комплекте с допущением, что так она научит товарища по удовольствию бдительности и спасет его от грядущего хама-собутыльника или клофелинщицы.

На улице было стыло и несвеже. Никогда это не кончится, подумала Лена с резко, как из бочки, нахлынувшим отчаянием, выдирая из кармана медицинскую маску. Никогда.

Домой идти в таком настроении не хотелось, да и в предыдущем, тревожно-веселом, не хотелось. Ни в каком не хотелось. Чего она дома не видела?

Но и в этом дворе, невиданном, незнакомом и пустом, где даже окна всех трех домов светили реденько и в неправильном порядке, не хотелось оставаться тем более.

Лена слабо представляла себе, где находится. От этого было слегка неуютно. Она поспешно вышла со двора и чуть не рассмеялась. Дом Алексея стоял торцом к улице Калинина, или как уж она сейчас называлась, от которой до дома было десять минут пешком. А в сотне метров все так же жирно полыхала вывеска «Повод есть» – того самого кафе, где Лена сняла Алексея. Или наоборот. Или взаимно.

Неужто работает еще, удивилась Лена, глянула на экран телефона и удивилась еще больше: всего-то половина двенадцатого. А чего ж так пусто-то кругом? С другой стороны – а как иначе, сообразила она, ускоряя шаг и все равно чувствуя, что не хватит у нее ни дыхания, ни устремленности, чтобы добраться сейчас до дома. Надо или такси вызывать, или снова дать себе передышку в кабаке. Ага, и снова мужика цепануть, и так от заката до рассвета. Перевыполним норму жизни за одну ночь, товарищи, ура, если не сотрем себе все или и впрямь на маньяка не нарвемся. Спать-то все равно не хочется. А что хочется? Да ничего. В этом и отчаяние момента.

Можно просто перевести дыхание в кондиционированном предбаннике, заодно разобраться с желаниями и предпочтениями, а потом идти дальше, подумала Лена, плотно прикрыв за собой дверь и сдирая маску с тройным концентратом уличной вони, сбитой, наверное, в пласты энергией вдохов и влагой выдохов.

Из кафе пахнуло грилем и корицей. Стало жарко и неохота наружу. Нажраться же собиралась, подумала Лена, веселея. Мишн анкомплитид, или [14]не с того конца выполнена. А вот хряпну, расслаблюсь, и тогда уже домой, твердо решила она, снимая куртку и вручая ее уже пару раз осторожно выглянувшему из гардероба вежливому пареньку, который то ли не запомнил, что видел уже Лену сегодня, то ли решил не подавать вида.

Главное – ни к кому не подсаживаться, решила Лена. Если свободных столиков не будет, высосу пару бокалов у барной стойки, как в плохом американском кино, и быстренько вчешу домой. Хватит с меня половой романтики на ближайшую пару лет. Или пару месяцев.

Свободных столиков было ровно ползала, как в описании небывалого эксперимента из учебника физики, потому что вторая половина зала гремела и приплясывала, не вставая: за сдвинутыми столами кипела вечеринка человек на пятнадцать. Контингент выглядел безобидным – разнополый, разновозрастной, не сопляки и не старики, не сильно крикливые и, судя по набору блюд и бутылкам, а также месту встречи, – не голытьба, но и не понторезы. Вот и прекрасно, решила Лена, всем будет не до меня, а я полюбуюсь чужим задушевным общением на расстоянии, порадуюсь и за них, которым есть ради чего бежать из дома в полночь, и за себя, которой не приходится вписываться в шумные хуралы – и со спокойной душой и ублаженным телом отправлюсь баиньки. Одна и к себе, строго напомнила Лена на всякий случай, предчувствуя, что минимум ближайший год будет обращаться с собой, как с юной шлюшкой, при этом убьет любого, кто углядит малейшее основание для этого.

Лена присела, огляделась и махнула рукой официанту. Но на сигнал отозвался не официант, а маршировавший мимо мужик – или, судя по ухоженности бороды, парень, – с двумя небольшими ведерками, которые почему-то нес в одной руке. Он заложил вираж к столику Лены и осведомился:

– Вам помочь?

Лена сперва смутилась, потом разозлилась, но ответила сдержанно:

– А вы за официанта, наливаете?

Парень почему-то заморгал и ответил явно медленнее, чем собирался:

– Не официант, но налью запросто. Принести или к нам подсядете? Чего вы одна-то.

Парень был симпатичный и вроде не вредный, а шутил как умел, поэтому Лена не стала ставить его на место, а просто сообщила:

– Спасибо, молодой человек, я вполне дееспособна, и компаний с меня на сегодня хватит.

Парень плюхнулся на стул и протянул, расплываясь в улыбке:

– Еле-ена Игоревна. Точно вы. Класс.

Лена молча всмотрелась в его лицо и попыталась вспомнить, потом – представить его без бороды. Не удалось, хотя глаза определенно были знакомыми.

– У вашего поколения не будет ни силы, ни перспективы, пока вы не запомните, что общество имеет возможность влиять на политику в государстве посредством различных методов, в том числе… – сообщил парень и засиял так, что бороду выперло вперед, как у мерзавчика из мультика про Конька-Горбунка.

– …С помощью революционных действий, – медленно сказала Лена. – Ваня, ты что ли?

Парень поспешно закивал и сказал:

– Кто ж еще-то. Блин, десять, нет, сколько уж…

– Ты с женщиной общаешься, – строго напомнила Лена.

– Класс-класс-класс, – заявил парень, ерзая плечами. – Елена Игоревна, пойдемте к нашим, а? Я настаиваю.

Опять кому-то нужна, и даже не как женщина, подумала Лена с некоторым удовольствием, открыла рот, чтобы отказаться, но вместо этого сказала:

– Если никому не помешаю…

И пошла за Ваней под его заверения: «Все будут рады, не помешаете точно. А может, и поможете».

Ваня подвел Лену к столу, поставил ведерки на стол и сообщил:

– Народ, разрешите представить: это Елена Игоревна. Эх, ЕГЭ в мое время не было, а то бы общество на сто баллов сдал бы, стопудово. Но и без этого и в школе, и в МГУ на круглые пятерки – и все благодаря ей, она меня натаскивала. Лучший спец в мире, ну и просто моя первая любовь, как говорится.

Стол возликовал и принялся приветствовать Лену громко, длинно и вразнобой. Ваня по-киношному поцеловал Лене руку, мягко и щекотно, и торжественно усадил рядом с собой. Лена попыталась придумать шутку про то, что первая любовь могла быть и ответной, но вспомнила тогдашнего Ваню, лохматого, ушастого и прыщавого, вспомнила тогдашнюю себя и чуть не залилась слезами.

Ни Ваня, ни его друзья, кажется, ничего не заметили – знай подкладывали из разных мисок на поставленную перед Леной тарелку, оградив ее сразу тремя бокалами, потому что Лена замешкалась с ответом на вопрос, что будет пить, – и все это не прерывая беседы в десяток глоток. Беседы, которую Лена сперва воспринимала как интенсивный белый шум, но, вслушавшись, изумилась.

За столом происходило то ли учредительное, то ли согласительное собрание активистов, которые какое-то время бузили в индивидуальном режиме и писали жалобы на свалку в прокуратуру, администрацию президента и ООН, затем принялись для координации усилий создавать группы в соцсетях и мессенджерах, а теперь вот решили перевести вопрос в офлайн, он же реал. Активисты были настроены скептически по отношению примерно ко всему, просто не могли больше терпеть. И говорили ровно об этом, по кругу, раз за разом.

Дети же совсем, подумала Лена с неожиданной острой жалостью. Сашины ровесники, плюс-минус, куда их потащило-то. С другой стороны, у нас, по-моему, с двадцати одного года и депутатом, даже Госдумы, выбираться можно, и мэром почти чего угодно. А тут всем двадцать один уже исполнился – кроме разве что этого рыженького в прыщах. И если не они, то кто? Я, что ли?

Или я вместе с ними?

Лена, дура, что ты делаешь?

На десятой минуте Лена, осмелев, указала Ване на бесперспективность повторов. Ваня услышал это даже сквозь внезапно вознесшуюся волну гама и сказал, пожав плечами:

– Типа мы что-то сделать можем.

Лена, улыбнувшись, процитировала:

– У вашего поколения не будет ни силы, ни перспективы, пока вы не запомните.

– Даже с помощью революционных действий? – поинтересовался Ваня, оглядевшись с ухмылкой.

– Начнем с эволюционных, – предложила Лена в неожиданной тишине.

– Например? – уточнила невысокая полная девушка с малиновыми дредами.

– Например, вы должны влиять на политику государства – в нашем случае на муниципальную политику, – выбирая того главу города, который будет работать в ваших интересах, а не чьих-то еще.

– Чего это наших, они общие, – возмутилась отчаянно молодая и отчаянно красивая брюнетка с выбритым виском – про второй висок нельзя было сказать ничего определенного, потому что он был скрыт полотнищем волос, блестящих мелкой алмазной пилочкой, как в Ленином детстве блестели новенькие грампластинки. – Как будто вы дышать не хотите.

Стол радостно поддержал и притих: вступил смутно знакомый здоровенный парень при арафатке, который, видимо, был здесь в авторитете:

– А толку-то выбирать: Новиков обещал наладить экологию, его выбрали – ничего не сделал, дал себя турнуть, свалка выросла. Балясников обещал убрать свалку, завел Гусака, продал ему весь город, поцапался с Гусаком, устроил из свалки гноище, сел. Следующий что, лучше будет?

Стол нестройно, но дружно высказался в пользу того, что лучше не будет.

Лена дождалась тишины и сказала:

– А выборы уже осенью.

– И что это значит? – спросила брюнетка с презрением.

– Это значит, что осенью главой города должен стать один из вас, – объяснила Лена. – И это единственный реальный выход для всех. Вы согласны?

Часть третья

Мы как сор для мира, как прах,

всеми попираемый доныне.

Первое послание к Коринфянам

Глава первая

Даниил вышел из маршрутки, посмотрел на часы, уткнулся носом в шарф – от респиратора после настойчивых просьб Салтыкова все-таки пришлось отказаться, – и зашагал, пытаясь не частить и дышать помельче. Здание офиса он помнил, успел еще застать книжный, мрачно разглядывавший соседские хрущевки пыльными витринами, когда остальные магазинчики и конторы советского образца уже уступили экологическую нишу в отдельно взятом трехэтажном послевоенном здании торговым ООО и ЧП. Теперь не осталось ни книжного, ни вообще ничего, напоминавшего о прежних эпохах. Вместо витрины блистала черным зеркалом веранда ресторана «Агат Кристи», выкрашенная желтым штукатурка скрылась под серым сайдингом, а три, что ли, громоздких резных двери с треснувшим остеклением сменил единый черный портал на фотоэлементах. Он сиял гранями и сгребал все вокруг в неправдоподобно яркий и подробный фрактал. Сейчас во фрактал собрались фрагменты Оксаны и Салтыкова, хмуро ждавших у входа, причем повторяющееся отражение ярко-желтого платка, защищавшего Оксане дыхание, несколькими непристойными витками впивалось в кислотно-зеленый рюкзачок на спине Салтыкова.

– Полторы минуты, если не спешить, – сообщил Даниил, еще раз сверившись с часами. – Как и говорили. Это здорово.

– Ты намерен каждую мою фразу вот так вот, ножками, проверять? – осведомился Салтыков.

– Да нет, – сказал Даниил, – только поначалу.

– Ты предупреди, пожалуйста, когда конец случится. Особенно если печальный.

– Ты сам поймешь, специалист же, – заверил Даниил.

Оксана, оглядев их, предложила:

– Может быть, все-таки перенесем нашу плодотворную дискуссию в офис? Заодно посмотришь хоть, где тебе сидеть ближайшие полгода.

– Полгода – это не очень страшно, – отметил Даниил, хотел добавить, что мэрам Чупова привычны сроки посерьезней, но передумал и ринулся в портал-фрактал.

В здании было свежо, чуть-чуть пахло мятной отдушкой и больше, к счастью, ничем. Офис располагался на первом этаже, четыре крупных кабинета в максимальной удаленности от ресторана. Запахи с кухни, как и с улицы, сюда не доходили, пьяные вопли и случайные компании – тоже. Это клятвенно обещал Оксане и Салтыкову администратор, который пас их лично и дистанционно пятый день и даже сейчас позвонил дважды, с большой неохотой позволив уговорить себя не являться для личной демонстрации кандидату в депутаты достоинств помещения, выбранного под штаб и общественную приемную.

– Боится, что передумаем, – пояснила Оксана, убирая трубку.

– А почему мы можем передумать? – удивился Даниил.

Оксана пожала плечами. Даниил, неожиданно для себя раздражаясь, напомнил:

– Давай тогда сразу в Пенсионном фонде или Сбере угол снимем, чтобы побахаче смотреться. Оксана, я же сказал, что к «Единой России» и к мэрии не пойду. Ни в общественную приемную, ни в конференц-зал, ни в какое управление, пусть там все условия, нулевая загрузка и пять копеек аренда.

– Там не пять, – вполголоса уточнила Оксана, – можно было абсолютно бесплатно по бумагам провести.

– Оксана, – зверея, начал Даниил, – мы вроде закрыли эту тему.

– Закрыли-закрыли, – примирительно влез Салтыков. – Данил Юрьевич совершенно прав, Оксана Викторовна полностью с ним согласна, мы с этим давно разобрались, так? Хромые утки нам не нужны. А сегодня вся система на местах – это сплошная хромая утка. И мэрия, и особенно «Единая Россия». Тем более в Чупове. Себя на их фоне показать – не только зашквар, тупо публичное самоубийство. Поэтому максимально держим дистанцию, никогда никому не признаемся в поддержке со стороны властей, ни городских, ни областных, никаких.

– А если президент поддержит, тоже помалкивать будем? – спросила Оксана.

Даниил опять хотел рыкнуть, но сдался любопытству и выжидающе посмотрел на Салтыкова. Салтыков спросил:

– А что, президент это пообещал? Кто-то с ним об этом уже договорился?

Даниил с Оксаной переглянулись и пожали плечами.

– И довольно об этом, – отрезал Салтыков. – У нас карт-бланш от области, со всей поддержкой, вас обоих с работы отпустили с сохранением содержания, этого хватит прям с ручками. Хотя единороссы на самом деле пригодились бы – годный мальчик для битья и козел отпущения.

– Зачем? – удивился Даниил.

– Мочить, конечно.

– Это как? Мы как проект губера-единоросса будем мочить кандидата-единоросса?

– Во-от, – мечтательно протянул Салтыков. – Это всегда самая приятная часть кампании: унижать клиента за его деньги, а электорату объяснять, что во всех наших косяках виноват наш противник. Это и приятно, и полезно, и всегда срабатывает: пройдем со свистом, а народ пар спустит.

– Хм. Я бы предпочел идти с позитивной, а не негативной программой все-таки.

– Данил, это любой бы предпочел, да кому нафиг нужна программа. Электорат двадцать лет дрессировали ориентироваться на вопли, у нас двадцать лет по партиям побеждает записной мудак, в твоем округе как раз у него последние результаты – от сорока трех до шестидесяти процентов. Народ, воспитанный телевизором, понимаешь. А в телевизоре который год самые популярные передачи какие? В которых истерят, врагов ищут и бегут морду бить.

– Так это как раз исправлять надо.

– А ты можешь? Нет. И я не могу. А если не можешь, то что? Возглавь.

– Вот это я возглавлять точно не буду, – сказал Даниил.

Салтыков закатил глаза, беззвучно простонал и с облегчением отвлекся:

– Здоров, Тимур. Как у нас?

Ввалившийся в комнату Тимур аккуратно поставил на пол две тяжелые коробки с бумагами, поздоровался с мужчинами за руку, Оксане кивнул и сообщил, что все нормуль, можем хоть сейчас народ принимать – вон столы, стулья, кулеры, чай-кофе, кофеварка, рожковая итальянская, между прочим, – а уж к четырнадцати ноль-ноль, когда официальное открытие, тем более.

– На четырнадцать все-таки поставил, – сказал Салтыков с неудовольствием. – Нет бы завтра. Данил Юрьевич еще осмотреться не успел.

– Было бы чего смотреть, раньше сядем – раньше выйдем, – успокоил его Даниил, а Тимур объяснил:

– Да там толпа уже на сегодня набежала, человечек из гордумы особенно рвался, пришлось его на два и записать. Плюс какие-то с района, хотели толпой, передумали, короче, активиста к трем пришлют.

– Что за человечек? Зачем активист только, чего ото всех отказался? – одновременно спросили Оксана и Салтыков.

– Да они сами решили одного пока, – пояснил Тимур и заглянул в телефон. – А человечек – Бехтин такой, Владимир Анатольевич.

– О-о, – сказала Оксана и пояснила Салтыкову под ухмылку Даниила: – Это главная наша шлюха. Был демократом, потом, как его, лужковская партия, теперь преданный единоросс, всегда на шаг впереди.

Салтыков кивнул и уточнил:

– С Балясниковым он как был?

– Лобызал в гланды, мы через него основные проекты заводили. Отрекся первым, конечно.

– Нормально. А заводили-то как, успешно?

Оксана кивнула.

– Нужный человек, – подытожил Салтыков. – Прайс, я так понимаю, у него гибкий? Отлично. Данил Юрьевич, пообщаешься с будущим коллегой?

– Куда деваться, – сказал Даниил, не переставая ухмыляться. – Бывшим и будущим. Ты его, кстати, можешь помнить – его Саакянц поначалу двигал. Ну Вова его вообще быстро кинул.

Салтыков нахмурился на миг и сказал:

– Не. До меня, видимо, было. Я обычно таких полезных не забываю. Кстати, про Пенсионный фонд, хорошая идея – отдать его на нормальное что-нибудь.

– В смысле?

– Насчет Пенсионного фонда и Сбера что сказал – реально символы же. В любом Мухосранске, какими бы убитыми они ни были, есть два навороченных особняка: Пээф и Сбербанк.

– У нас понторылые малость, но не то чтобы навороченные, – сказал Даниил. – А «отдать на нормальное» – это на что?

– На дом детского творчества, например. Вписать в программу, народу такое нравится.

– Какого детского? Все детей вывозят куда подальше, пока болезней не нахватали, а мы будем за особняк для них рубиться?

– Что значит «рубиться». Мы же не всерьез, чисто идея, а потом…

– Кинем всех? – догадалась Оксана.

– Оксана Викторовна, – сказал Салтыков с выражением. – В пээф дыра, им на особняки денег не хватает, а ментам и военным через них по-любому платить – кто у них что отберет?

– Тогда зачем врать об этом? – спросил Даниил.

Салтыков вздохнул.

– Начинается. Ладно-ладно, хрень сказал, отзываю, прошу прощения. Только, блин, опасный это подход, дорогие коллеги, – «на хрен что-то начинать делать, если закончить не позволят».

– Согласен, – сказал Даниил, собираясь развить мысль, но Салтыков продолжил:

– А еще опасней подход «все плохо, чего ж дергаться». Да, плохо, да, воняет, да, детей вывозят, но что теперь, сдохнуть, что ли?

– Надо со свалкой решить. Это главная задача. И единственная. Пока ее не решим, никаких других быть не может.

– А стоит это так откровенно знаменем делать? – спросил Тимур осторожно. – Можем не попасть, все-таки мусорная тема – прошлогодний тренд, а они каждый год меняются: гастарбайтеры, Украина, «синие киты», ЕГЭ, пенсионная реформа. К осени новый возникнет, какая-нибудь китайская угроза, а мы со свалкой – и мимо.

Тимур обнаружил, что Даниил и Оксана смотрят на него с одинаковым выражением лица, сбился, но все-таки продолжил:

– Ну да, здесь это раньше началось и кончится, боюсь, позже. Но опять не срастется что-то, как у Балясникова, – и все, мы сразу и хромая утка, и мишень, и списанный материал, раз то, с чем шли, не сделали, а ни варианта бэ, ни цели бэ у нас нету.

– А у кого-то здесь какое-то бэ возможно? И как это само кончится или вытеснится? Давай, попробуй придумать. Только на улицу выйди, чтобы лучше думалось. Нет у нас задачи важнее, тупо нет. Мы проект одного решения. Я так считаю. Вы – нет?

Даниил, похоже, завелся. Салтыков переглянулся с Тимуром, тот кивнул, пробормотал что-то про бумаги и убежал. Салтыков сказал:

– В принципе, да, одного и главного, все и затеяно, чтобы ты мог это решение принять. Но оно, как это, третьим будет. И первые два, к сожалению, не наши, хотя зависят от наших действий непосредственно. Данил, две небольших цифры, вернее, два числа – пять тысяч восемьсот двадцать и одиннадцать. Надо, чтобы большинство пришедших восьмого сентября на выборы за тебя проголосовало, трех тысяч за глаза, и чтобы потом все одиннадцать депутатов утвердили тебя, двенадцатого, главой. И раз, как это, по единичке от каждого числа сюда сегодня подорвались – это, я считаю, знак. Хороший.

Салтыков пару секунд подождал возражений и, не дождавшись, вернулся к роли гида:

– Здесь и встретитесь, это как раз приемная, в том числе для бесед с гражданами. Твой кабинет дальше по коридору. С той стороны – мы, оргтехника всякая, волонтеры, если понадобятся, склад материалов и так далее.

– А ручка-то где? – спросил Даниил, посмотрев на дверь в свой кабинет.

– С твоей стороны только. Тебе ж не надо, чтобы ломился кто хочет? Вдруг ты занят чем интимным.

Салтыков поймал взгляд Даниила и поспешно добавил:

– Или в туалете.

– Что, туалет свой? – изумился Даниил.

– Ха, – сказал Салтыков. – Принимай хозяйство.

Кроме туалета к кабинету был пристегнут душ, а также комнатка отдыха с диваном, платяным шкафом, шикарным холодильником и небольшим обеденным столом.

– Сантехника японская, мебель корейская, холодильник шведский, вход только от тебя, окна тут тоже зеркальные, не открываются, климат-контроль на три кондиционера с ультраочисткой, фильтр только что заменили, – пояснил Салтыков.

– Серьезно, – согласился Даниил, бродя по владениям. – Эдак я ж отсюда могу до осени не выходить, если что. Кто тут раньше снимал-то?

– Да никто. По городу делали несколько таких точек под папиков из компании Гусака, владельцы этого бизнес-центра здесь и на Калинина, конкуренты, говорят, тоже пытались, поэтому эти из кожи вон просто лезли. Сортир глянь – он сам жопу моет и сушит потом, честно.

– Божечки, – сказал Даниил. – Вот Гусак и свалил: пошел посрать, а ему в жопу дуют.

Салтыков заржал, Оксана сурово отметила:

– Отличный просто заход для встречи с избирателями, зал будет твой.

– Э, не вздумайте, – сказал Салтыков, мгновенно перескакивая из радушного в блокирующий регистр и обратно. – Шутки у вас, товарищи боцманы.

– Боцмана́, – машинально поправил Даниил. – А не то чтобы это тоже зашквар – за Гусаком апартаменты донашивать?

– Во-первых, не донашивать, он ни посрать тут не успел, ни посмотреть даже – когда офис доделали, Гусак уже всех прокинул и съехал с темы.

– Даже его наследие просрать не получится, – сказал Даниил с сожалением. – А во-вторых?

– А во-вторых – без офиса нельзя, а раз так, надо, чтоб внушающим был. Что ты не говно с окраины, который решил последний и единственный шанс зацепить, поэтому рвешься к власти, а официальные встречи в бабушкиной квартире устраиваешь. Должно быть видно, как ты дело ставишь. И дальше любой значимый персонаж экстраполирует, как ты себя поведешь, когда выиграешь: серьезно, без понтов, но со вкусом.

– А незначимый?

– А тебе нужны незначимые? – удивился Салтыков. – Да они и не придут. Только значимые единички, уже через три часа. Начинаем готовиться.

– Да чего готовиться-то, не маленький же, – пробурчал Даниил, но скинул плащ на кресло, покорно сел за стол и угрюмо сказал:

– Начали. Только кофемашину и холодильник прямо сейчас в приемную перетащите, чтобы все пользовались.

В целом Даниил оказался прав: ни одна из публичных тем, которые они с Салтыковым и Оксаной на всякий случай старательно проговорили, в беседах не пригодилась. Да и трудно было назвать получившееся общение беседами.

Бехтин набросился на Даниила как на лучшего друга, потерянного в десятом классе, едва ли не облобызал, забросал репликами, предположительно имеющими отношение к общему прошлому, судя по всему. придуманному Бехтиным, пока он шел от машины до офиса, не слишком старательно, зато с размахом. Уловив по выражению лица Даниила, что тот не собирается бежать к сияющей в общей памяти вершине по другой стороне склона, Бехтин мгновенно переориентировался и принялся деловито излагать расклады, которыми есть смысл руководствоваться гордуме и ключевому кандидату ради достижения взаимоустраивающей цели.

Толкование Бехтина было скособоченным из-за перегруза личными выгодами докладчика, но в целом выглядело материалом, с котором можно и, главное, есть смысл работать. Даниил покосился на смирно сидевших в углу Салтыкова и Оксану, поймал успокаивающие кивки и просто слушал, делал пометки в толстом блокноте да кивал в ударных местах. Бехтина хватило на двадцать безостановочных минут, после которых он широко ухмыльнулся, огляделся и хлебнул кофе из итальянской рожковой кофеварки, поднесенный Оксаной. То ли итальянский рожковый кофе, то ли одобрительные мины присутствующих вдохновили Бехтина на второй забег, полумарафонский. Он счел необходимым осторожно, но решительно обозначить контуры пожеланий гордумского большинства, в том числе персональных и долгосрочных. При этом внимание и чуйка, которые двадцать лет вели Бехтина по трясинам и рытвинам муниципальной политики, дежурили во взведенном состоянии на постоянной основе. Он умолк, едва Даниил чуть наклонился и приготовил лицо к рождению необидного по возможности периода про необходимость решать задачи степ бай степ, не петляя и не зашагивая до разрыва штанов, – и первым выкатил ровно такую, со «степ бай степом», конструкцию, – указав, однако, что с него достаточно и того, что на данном этапе высказанные соображения не вызывают у Даниила Юрьевича изжоги.

На том и расстались – вполне удовлетворенные друг другом и очарованные собой. Во всяком случае, Даниил точно собою гордился – в том числе тем, что ни разу не заржал, не ткнул Бехтина пятерней в лоб, как в детстве положено было поступать с теми, кто гонит без краев, и даже не харкнул показательно под ноги.

Вторая встреча оказалась зеркальным отражением первой – всё наоборот и наизнанку. Представителем избирателей оказалась тетка слегка за тридцать, очень крупная коротко стриженная блондинка с пронзительными глазами. Она села в гостевое кресло, как в окоп, и пятнадцать минут сидела, почти не шевелясь, хотя вряд ли ей было удобно – полными колготочно блестящими коленями вбок и локтем в длинную массивную куртку, которую она отказалась вешать в шкаф, а набросила на подлокотник. Блондинка поздоровалась, сказала: «Нам узнать про свалку» – и принялась слушать, сверля пронзительными глазами – день был пасмурным, так что радужка казалась почти белой, а черные зрачки – острыми и пугающими, как два входа для штекеров непонятного назначения, которых у Даниила не было и не предвиделось. Тетка сидела, распространяя слишком пронзительный запах духов, антиперспиранта, немножко пота, а немножко свалки – видимо, вставки на куртке не казались, а были шерстяными и впитывали только так, оттого она и отказалась в шкаф-то, – и слушала.

Даниил начал говорить, иссяк, подождал, покосился на Салтыкова, который показывал, что гостью пора выпроваживать, потом на Оксану, которая, пожав плечами, пошла варить кофе, сам посмотрел в черные дырки и заговорил снова, а потом опять – пока не сообразил, что сейчас начнет выбалтывать то, чего не следует, и, главное, то, что этой Майе Александровне неинтересно и не нужно. Даниил замолчал и предложил кофе, который минут пять стыл перед гостьей. Она посмотрела в чашку, выслушала ироничное пояснение про итальянскую рожковую кофемашину и огляделась, задержавшись на холодильнике. Даниил начал было объяснять про наследство Гусака, но бросил на полуслове. Майя Александровна не слушала. Она, похоже, созрела для вопроса. И, поняв, что Даниил все равно дождется, задала его:

– А… почему именно здесь?

– В смысле, не в центре? Так там пусть начальство сидит. А тут клиентов особо нет, аренда копейки стоит, мы эти хоромы по цене кабинетика на Профсоюзов взяли.

Майя Александровна, распахнув глаза, спросила таким тоном, как будто повторяла уже спрошенное – да на самом деле так и было:

– Почему не у нас?

Даниил растерянно посмотрел на Салтыкова, но предпочел ответить сам, хотя тот уже открыл рот:

– Вот честно говоря, не подумали просто. Зря, конечно. Теперь подумаем, если будет вариант, то, конечно…

Салтыков кивнул. Майя Александровна, не кивая, произнесла:

– А.

А Даниил, не выдержав, продолжил:

– С другой стороны, какая разница-то? Тут пешком даже минут двадцать максимум, на маршрутке пять, от остановки минута, лично замерял. И мне до любой точки участка отсюда быстрее, чем если бы я на Толстого или Красина – или как она там сейчас, Воскресенской, – сидел бы. А воняет здесь не меньше, чем у вас.

– Меньше, – сказала Майя Александровна. – Спасибо за кофе.

Она в первый раз тронула чашку, отодвигая ее, чтобы не сбить. И все равно чуть не сбила краем пованивающей куртки, когда вставала. Даниил переборол желание выругаться, поднялся и пошел провожать. Майя Александровна чуть не сшибла уже Даниила, накидывая куртку, но все равно не обернулась. Не обернулась она, и когда Даниил громко и четко сказал:

– Спасибо, Майя Александровна.

Она кивнула и ушла, не закрывая за собой дверь. Та захлопнулась сама под мягким нажимом итальянского доводчика.

Глава вторая

– А помните, я вам вместо Конституции России начал Конституцию Франции пересказывать? – спросил Иван. – Вы меня поправляете и поправляете, я вам распечатку – заморочился, два часа убил, чтобы подчистить и везде «Эрэф» вместо «Республики» вписать. И все зря, потому что до вас сразу дошло, как говорится.

– Помним-помним, – ответила Лена. – Вань, мы же договорились на «ты», нет? А то ведь и я на «вы» могу.

– Ага, простите. Прости, в смысле. Привык, не отвыкну никак.

– А я никак не привыкну, что ты такой большой, – сообщила Лена, бросив веселый взгляд, тот самый, редкий и почти не допускавшийся в ходе занятий, только до и после, который заставлял мелкого Ваню обмирать и терять слова, а на взрослого Ивана действовал как на маленького. Он, судорожно прикинув, попытался сказать что-нибудь умное, но придумал только не самое честное, хоть и искреннее:

– А ты совсем не изменилась.

– Нет-нет! – непонятно воскликнула Лена и захохотала, кивая.

Иван смотрел на нее, дожидаясь. Он наконец придумал, что скажет. Что тогда, пятнадцать лет назад, был в нее втюренный первой детской любовью и очень благодарен Лене за то, что не замечала, за то, что оказалась достойным объектом для такого высокого чувства и за то, что появилась сейчас, спокойная, зрелая и счастливая, и жертвует своим временем, личной жизнью и, похоже, служебными обязанностями ради их не очень убедительного проекта. Сказать так надо, потому что честность – лучшая политика и потому что бабам вроде бы такие вещи нравятся – тем более таким классным бабам, как Лена.

Сказать не удалось. У Лены пискнул телефон, она просмотрела сообщение, изменилась в лице, пробормотала что-то невнятно извиняющееся и отошла – чтобы не перезвонить и даже не ответить на сообщение, а просто стоять и всматриваться в этот текст, как в шараду из древней квест-игры «Искатель». Случилось что-то, подумал Иван озабоченно, но тут, как всегда, явился Тимофей, с интересом огляделся, спросил, во что встала аренда штабика, кивнул и с ходу начал рассказывать про новый заказ губернаторских: держать социальный и политический градус обсуждений, чтобы не падал, не зашкаливал и не выливался в выпады против федеральной и областной власти. Задача – создать сдержанно негативный фон, на котором потом блеснет нужная фигура, но пока ее нельзя даже обозначать.

Иван выслушал и поинтересовался:

– Тим, а ты с нами-то будешь?

– Блин, что за вопрос, – начал обижаться Тимофей, но не успел.

Иван сказал:

– Тогда просто не общайся с губернаторскими. Конфликт интересов же.

– Да ладно. Зато мы узнаем, чего они там готовят, и так далее.

– А потом тебе предъявят, что шпионил специально.

– И чего?

– Ничего. Некрасиво.

Тимофей выпятил губу, погладил бороду и неохотно признал:

– Ну да. Ладно, отскочу. А отслеживать как?

– По необходимости. Вот, знакомься, это Елена Игоревна, бог обществознания и социологии. Это Тимофей, бог соцсетей, владыка ботов и так далее.

Лена вернулась спокойной, на шутку отреагировала легко – значит, ничего серьезного. Она уже спрашивала про способы общения и групповые обсуждения, поэтому Иван и для нее, и для Тимофея очень коротко изложил свое понимание здравого эффективного подхода: как в коммуникациях и оргвопросах, так и в пропаганде и продвижении держимся того же принципа, что сейчас, – никаких сайтов, групп в соцсетях и заметной постороннему глазу активности, только мессенджеры, числом побольше, составом поменьше, чтобы все яйца в разных корзинах.

– Группы-то можно, тем более закрытые, – сказал Тимофей. – Чисто почву готовить, чтобы не получилось, что вмендос в доступных соцсетях наглухо не представлен.

– А смысл? – спросил Иван.

– Для тех, кто вотсап, телеграм и так далее не курит.

– Есть такие? – удивился Иван, и удивился еще сильнее, когда Тимофей и Лена синхронно кивнули. – Чума. Н-ну… Давай подумаем.

– Там и накрутить на топ можно, – добавил Тимофей.

– Вот это точно нет, – отрезал Иван.

Тимофей погладил бороду и неожиданно согласился:

– Правильно. Знаешь, да, с какого уровня группы пасти начинают? С пяти тысяч подписчиков, а за особый интерес и с пары тысяч цепляют. Сто уников в день – привет, спешиал мониторинг.

– Тогда нам надо меньше.

– Меньше ста посещений в день? – удивилась Лена.

– Не то что меньше, – сказал Тимофей. – Надо, чтобы паблики отдельно, а реал отдельно. В округе сколько народу, тысяч пять-семь как раз? На них сосредоточиться, остальные лишние – это с одной стороны. С другой, тогда нас точно цепанут и под пресс, как конкурентов, даже за узюзю с мемасиками или типа районный фэн-клуб гей-ансамбля из Кореи.

– Если я правильно понимаю, мы все равно не сможем прям всех завербовать, чтобы тысяча жителей младше двадцати пяти была нашими подписчиками в «Инстаграме», три тысячи младше сорока – «ВКонтакте», а остальные – в «Одноклассниках», правильно? – уточнила Лена.

– И слава богу, – сказал Иван. – При таком поголовье никто друг друга не слышит, тем более что все раздражены. И чисто статистически на каждую сотню приходится один-два неадеквата, железно. Если их десяток наберется, все, гарантированный дурдом с визгами и личными наездами.

– И в чатиках не убережешься, – отметил Тимофей. – Если каждый десятый невменько.

– Не убережешься, конечно, но минимизировать можно.

– Делать чатики по девять человек? – предположила Лена.

– И отдельный для невменько, – подсказал Тимофей. – Вычислить, собрать всех и тупак-шоу чисто для них.

– Идея, кстати, – сказал Иван. – Такой «Первый канал» им под соусом свободы-равенства. Нехай плещутся.

Тимофей хмыкнул и принялся строчить в смарте, небрежно уточнив:

– Про девять человек – шутка, надеюсь?

Иван улыбнулся Лене и сказал:

– Почти. Тут просто план такой, скажи, реально ли. Идти по домам, максимум – по блокам из двух-трех домов. Смотрим форумы, выбираем активных пользователей, изучаем, как они реагируют на острые темы в целом, а по свалке в первую очередь. Выходим с самым внятным на связь, если правда вмендос, как говорится, заводим на него группу в мессенджере. Сразу договариваемся, чтобы добавляли только лично знакомых, в которых уверены. Про выборы молчок, пока речь сугубо о свалке и как с нею бороться. Тупо выживатели.

– Реально, чего нет-то, – подумав, сообщил Тимофей. – А потом не пригорит у всех: использовали, обманули, мы все умрем?

– А мы будем обманывать? Если нет, то и проблем не будет.

– Логично. То есть обманывать не будем?

Он уставился на Ивана. Иван смотрел на него. Тимофей вздохнул.

– Челлендж. Лан. Это хорошо, на самом деле. Прям чертовски хочется работать, я бы даже сказал. Но вы сильно-то не обольщайтесь насчет тайны и так далее. По-любому стуканет кто-нибудь. О-очень быстро.

– Само собой, – согласилась Лена. – Но мы же узнаем кто, да? Мы же для каждой группы предусмотрим какой-то маркер, который сразу отсигналит, как только информация наружу и к начальству пойдет, да?

– И группы же автономными будут? – добавил Иван. – Чтобы даже админ не знал про остальные и чтобы даже ты не знал всех админов, правильно?

Тимофей кивнул, делая очередную пометку, и снова осведомился, не поднимая головы:

– А чего конспирация такая? Мы ж в рамках закона и наружу не собираемся, не?

Лена вздохнула.

Иван сказал:

– А ты типа не знаешь, как в этих ваших тырнетах бывает: все в рамках – в рамках, потом клопик в апэ или госдуре придумал чего – и опа, мордой в пол, работает омон, вот вам двушечка за бесплатный выход.

Тимофей опять кивнул и спросил:

– И сразу: финансирования ноль, правильно понимаю, работаем за интерес?

– Йеп, – с удовольствием подтвердил Иван.

Лена добавила:

– Ради жизни на Земле.

– С пониманием. А Госдеп, там, Моссад, хохлы не хотят нас пофинансировать? Печеньки, всё вот это?

– Прикинь, – сказал Иван. – Твари, я считаю.

– Ага. Домов-то сколько, штук пятьдесят? Ладно, справимся. Пошел прикидывать, в общем.

– На свалку не поедешь, что ли? – удивился Иван.

– Черт, заманчиво, – сообщил Тимофей с похоронным видом. – Ни в коем случае.

Лена на свалку тоже не поехала: сперва, сказала, надо по работе в пару мест сбегать, а потом сводить и пересчитывать доступные данные социсследований последних трех лет. Почему-то она полагала это очень важным и вообще, и для составления хитрых опросов, которые собиралась потихоньку запускать через группы в мессенджерах.

Иван поначалу ехал и радовался. Он сто лет не разглядывал город из окошка, ибо кой смысл разглядывать то, что воняет помойкой, – ту же помойку и увидишь, не анфас, так в профиль, если не изнутри. А оказалось, с виду не помойка, а нормальный такой город: снег почти сошел, остатки не чумазые и скучились по готовым зеленеть газонам, дороги приличные, дома не облупленные, кое-где даже стекла вымыты, сверкают на солнышке, полыхающем и жарящем, как на курорте. И деревья шевелят почками на ветру, обязанном быть свежим и вкусным.

Весна, красота, а окошко не открыть, и кондиционер на забор воздуха снаружи не поставить, только – циркуляция по салону, так что стекла запотевают, то и дело приходится протирать специальной тряпицей, розовой и пахнущей карамелькой. Машка явно себе под прическу подбирала.

– Нифига, – сказала проницательная Машка, не отрывая взгляда от дороги. – Я ее когда купила, у меня коса была, во, до пояса. Синяя.

Иван уважительно покивал, подумал и спросил:

– Но синяя тряпка у тебя тоже есть? Или губка, точно?

– Шаришь, – сказала Машка одобрительно.

– А! – воскликнула Полинка с заднего сиденья. – Кошек нет, вот что.

Иван повернулся к ней:

– Чего?

Полинка объяснила, продолжая озираться во все доступные окна:

– А я понять не могу, чего не хватает. Космонавтов проехали, сообразила наконец. Тут всегда собаки валяются, кошки бродят, потому что теплоцентраль и столовые рядом. Я по Космонавтов на фоно три раз в неделю ходила, с собой вечно таскала им шкурки и всякое там, подкармливала. А сейчас ни одной, пустая площадь.

– И голубей нет, – сказал Артем, не отрываясь от своего окна. – Как в двенадцатом, что ли, помните, хрень какая-то была, вдруг раз – и все голуби исчезли, воробьи тоже. На неделю синицы прилетели, но их вороны то ли прогнали, то ли сожрали.

– Да ладно ужасы рассказывать, не было такого, – неуверенно сказала Полинка.

Артем пожал плечами.

– По зиме что-то, после новогодних сразу. Потом появились. А сейчас, смотри, ни голубей, ни воробьев, ни синиц. Пара ворон давеча пролетела, и все. Как после атомной войны.

– А чего им здесь, – сказала Машка. – Они там все.

Они и впрямь были все там.

Свалка наступала поэтапно: минут через десять после того, как «Дастер» Машки проскочил поселок Северный, миновал перечеркнутый указатель и притопил вдоль удивительно зеленой полосы, вонь резко усилилась, будто стёкла по щелчку утратили непроницаемость. Еще через несколько минут трава и кустарники вдоль дороги стали жухнуть и тускнеть, словно рядом с пожарищем. «Дастер» резко сбросил ход и затрясся: дорога испортилась и вскоре умерла, раскинувшись широченной неровной площадкой, усыпанной грязным гравием. На площадке произвольными кучками сидели сытые голуби. Тучи голубей и ворон несколькими горизонтами болтались дальше, над кучами, холмами и хребтами, между неровными столбами серого дыма. За площадкой начиналась свалка.

Экипаж «Дастера» почти синхронно матернулся и полез за респираторами. Полинка выволокла из кармана еще и лыжные очки. Ну-ну.

– Я дальше не поеду, – гнусаво предупредила Машка, укутывая дреды в болоньевую косынку. – Потом хер отмоешь, только сжечь.

Иван, кивнув, сказал:

– Вон там встань, чтобы, если мусорки из Сарасовска подъедут, не мешать.

– Они к обеду и к четырем обычно приезжают, – напомнил Артем. – Не до четырех же нам тут.

– Это нам так говорят, – сказал Иван. – А как и когда они на самом деле приезжают, сколько привозят и откуда – кто ж знает-то.

– Ну вот заодно… – согласился Артем. – Я, короче, тут тогда пройдусь, привязку сделаю, потом догоню.

Он поправил арафатку, подхватил кофр с аппаратурой, открыл дверцу, еще раз выругался и пошел вдоль заброшенных бытовок давно съехавших строителей и охранников к самой дальней куче слева, хотя бы обозначенной проволочным забором, за который, впрочем, щупальца мусора просочились давно и с размахом. Справа свалка, кажется, не ограничивалась ничем, теряясь в сиротливо выглядящей лесопосадке. И впереди, похоже, не знала преград либо завершения.

Иван очень хотел верить, что, когда Артем снимет все мерки и с помощью своих хитроумных приборов, визиров, дронов нарисует точную карту полигона «Новая жизнь» во всех проекциях, это позволит не только определить размер, объем и вес скопившегося мусора, но, главное, поверить, что размеры, объемы и веса конечны и, значит, поддаются переработке или хотя бы вывозу.

Покамест не верилось.

Иван с тоской вгляделся в неровные склоны. Глаз, с омерзением спотыкаясь то на изгаженной бочине холодильника, то на связке ярко-алых пластиковых мешков, то на цепочке крыс, деловито переваливающих через микрохребет, уткнулся в ближайший дымный столб. Ориентир не хуже других.

Дорога была вполне отчетливой и незахламленной, в две полосы с глубокими колеями, туда и обратно. Мусор вдоль полос был разбросан или утоптан, чтобы не цеплять борта грузовиков, и хорошо проветрен. Оттого было заметно, насколько он стар: мелькали то обложки древних журналов с нелепыми названиями типа «Блокнот агитатора», то раздавленные куклы добарбьего совкового периода. Смрад был тоже хтонически древним, плотным, едким и доводящим до отчаяния. Не хотелось ни бодриться, ни вспоминать анекдот про жопу Горыныча. Хотелось бессильно опасть и сдохнуть посреди этой токсичной Джомолунгмы, никому не нужной и никому не подвластной.

Куда мы лезем, подумал Иван с туповатым отчаянием, хитро зарифмованным с воплями ворон, которые не замолкали ни на полсекунды. Ка-ар, ка, ка, ка-ка-ка, ка-а-а-ар – вот сейчас будет пауза, – кар! Это невозможно ни разгрести, ни выжечь, тут адские мегатонны, ни напалм, ни атомная бомба не справятся.

Иван покосился на Машку с Полинкой. Вряд ли их мысли отличались. Бытие определяет сознание, а если вместо бытия мусор, то и вместо сознания ничего, кроме мусора, быть не может.

– Лиса, что ли? – сказала Машка равнодушно.

Полинка остановилась, оттянула на резинке и попыталась протереть платком запотевшие изнутри лыжные очки, в итоге сорвала их и сунула в карман, а протерла под глазами, не отрывая взгляда от кучи, на которую указала Машка.

– Не, собака, хвост хилый для лисы, – сказала она неуверенно и тут же согласилась: – Или лиса. Облезла просто, а так похожа. А собаки вон стоят. Боятся, что ли.

Иван посмотрел на кучу, хотел сказать что-нибудь авторитетное, что собаки, наоборот, должны лису гонять или что в это время года у лисы окрас уже другой, но не обнаружил в себе ни знаний, ни авторитета, ни способности говорить или всматриваться. В другое-то время и в любом другом месте верткая рыжая тварь с острой мордой и заметным хвостом стала бы поводом и для долгой беседы, и для фотосессии, и, может, даже для погони. А теперь никто и не подумал полезть за телефоном – даже когда к лисе подтянулась вторая, откровенная лиса-лиса, ну или лис, рыжий, здоровенный и чумазый. Зверюги, будто перебросившись неслышными репликами, на миг застыли, глядя на людей, потом незаметно перетекли в стандартный для себя режим проворного шныряния и скрылись из глаз.

– Они же бешенство переносят, да? – спросила Полинка.

– Пошли, – сказал Иван, с неудовольствием обнаружив, что, как и девочки, стоит, уставившись на далекий мусорный гребень, увенчанный обкусанной панелью из некогда лакированной ДСП, с которой свисает длинная грязная тряпка. Как флаг чумного барака.

Они пошли, и шли еще долго, тупея с каждым шагом от сгущения смрада, вороньего грая и растущего отчаяния. Ивана, по крайней мере, оно утопило и уволокло на вязкое дно безнадеги, от которого не могли оторвать вялые размышления про «Где лисы – там и волки, и даже медведи». Выйдем на медведя – что делать-то будем? Тогда хоть, поди, сфоткаем. Хорошее завершение фотогалереи – половина успеха. Особенно если другой половины не светит.

Иван споткнулся и чуть не полетел изумленным лицом в колею: из-за груды мусора легко вынырнул человек и зашагал, словно показывая путь к кострищу. Иван огляделся, убедился, что девочки тоже это заметили и замедлили шаг, и сам зашагал потише. Человек потихоньку отрывался. Это определенно не был Артем, как от неожиданности едва не решил Иван. Рост и тональность одежды были сопоставимыми, но этот сутулился, был поуже, изгажен и одет как бомж. Очевидно, бомжом он и был. Нет, не так. Бомж – он без определенного места жительства, а этот определенно жил здесь. Так бывает, что ли? Безумие.

От очередной кучи отслоился еще один человек, пониже первого. Они перекинулись репликами и пошли дальше, не обращая внимания на невольных преследователей, хотя не заметить их не могли.

Иван постоял пару секунд, жестом не пуская девочек вперед себя, огляделся, подумал и сказал:

– Простите, вы…

Высокий бомж что-то сказал низенькому, тот двинул головой в сторону Ивана и засмеялся. Они прибавили шаг, чтобы через несколько секунд исчезнуть. Раз – и всосало корявым барханом.

Иван посмотрел на девочек и включил самый малый ход.

Запах дыма стал явным, едким, но на общем гнилом фоне казался почти приятным. Столб дыма поднимался уже не впереди, а справа и выглядел теперь не столбом, а набором серо-белых кисей разной степени прозрачности. К нему вела узкая тропка – сквозь сугробы мусора, поднимавшиеся до пояса. Точнее, расчищенные до пояса – чуть дальше мусорные кучи взлетали на два-три человеческих роста.

Иван осторожно зашагал по тропинке, соображая, что делать, если это засада, а за ближайшим поворотом ждут бомжи с дубинками наизготовку. Бежать, что делать. А девки споткнутся, попадают – и хана. Тут нас и прикопают, и не найдет никто никогда, подумал Иван уныло и вышел к костру.

Костер был широким, вялым и высокопрофессиональным. Он горел на краю неожиданно просторной полянки, расчищенной от мусора, и состоял из нескольких разновеликих очагов, в каждый из которых подкладывался свой сорт топлива: бумажные пакеты и тряпье – в один, провода в изоляции – в другой, подсушенные очистки и огрызки – в третий. Подсушивалось топливо тут же, на расстеленных по всей полянке драных листах целлофана и клеенки. А в огонь его, очевидно, закидывал грузный старик, сидевший в некогда роскошном офисном кресле, обмотанном скотчем поверх разлохмаченных кожаных лепестков. Больше никого на площадке не было, даже бомжей, растворившихся, наверное, в малозаметных тропинках за костром.

Был странный артефакт – то ли низкий стол вроде дастархана, то ли здоровенный камень или кусок бетонной плиты, чем-то подпертый, чтобы стоять внаклонку, подобно огромному мольберту, закрытому огромным грязным ковром. Фон для модных фотосессий, скорее всего: все любят фоткаться на фоне ковра, бомжи не исключение.

– Здравствуйте, – сказал Иван, дождался слабого кивка и подошел поближе к старику. Тот смотрел в костер, как будто костром и смотрел: глаза у старика были огромные, и языки пламени плясали в них просторно и ярко, так, что очень темная радужка казалась угольным дном игравшего на лице огня. Иван остановился чуть поодаль и тоже уставился в огонь. Тихонько подтянувшиеся Машка с Полинкой замерли рядом. Старик покосился на них, ловко, не вставая, черпанул здоровенным совком груду сохлой картошки и яблок и метнул в середку ближнего очага. Груда накрыла огонь, почти погасив, но тут же пошла густым дымом и радостно вспыхнула.

– Цветмета нет, мебели ценной тоже, – сказал старик.

– Да понятно, свалка же, чего тут ценного, – ответил Иван.

Старик усмехнулся и пояснил, странновато интонируя:

– Миллионы тут. Миллиарды. И еда, и для дома, и для урожая. Выкинули, в говно превратили, идиоты, а можно было…

Он замолчал.

Иван подождал и сказал:

– Да чего-то никто не хочет эти миллиарды забирать.

– Идиоты, – повторил старик. – Нормальную сортировку поставить – за полгода отобьются. Нужное – на переработку, ненужное – сжигать.

– Нельзя же сжигать, – сердито влезла Полинка.

– Не сжигай, – сказал старик. – Дыши этим, если нравится.

Он глубоко вдохнул, закашлялся, вытер засверкавшие глаза и улыбнулся почти беззубым ртом. Потом впервые повернулся к гостям и сказал:

– Хоть лопни, всего три варианта: сжечь, лучше с переработкой, закопать или отвезти в другое место – а потом все равно придется сжигать или закапывать. И это все равно не спасет.

– Почему? – спросила Машка.

– Потому что эта свалка год назад вон там вот кончалась, где тот дым, видите? Все сейчас убери, почисть, помой – а к концу года снова так же будет. Мусор-то сюда везут и будут везти. Со всей области. Вперемешку.

Машка начала:

– А сортировать если?..

Старик перебил:

– А сортировать если, будут все равно из разных баков в один грузовик сваливать – и здесь в одну кучу. Пока переработки нет, так и будет. А переработки нет и не ожидается, так? Так.

Он еще раз оглядел гостей и спросил немного другим тоном:

– Чего хотели-то, молодые люди?

– Убрать это все, – сказал Иван.

– Бог в помощь.

Иван поднял голову, вяло махнул зависшему высоко над ними дрону, которого с опаской огибали вороны, оглядел приунывших девочек и бодро сказал:

– Артем, похоже, закончил с обмерами, сейчас подойдет, скажет реальные объемы. Прикинем варианты, потом подумаем с народом, какие варианты возможны. Десять человек не вытащат, понятно, всем вместе надо, как говорится. А то Митрофанов думает, это так просто, а сам город на глушняк утопит.

– Митрофанов – это который, Даниил? – спросил старик, оживившись. – Вы от него, что ли?

Иван, переглянувшись с девочками, осторожно сказал:

– Наоборот, скорее.

– Ну-ну, – сказал старик. – Он за свалку взялся, что ли? Зря вы против тогда, у него и получиться может. Способный парень, а жена так вообще…

– А жена как раз за нас, – сказала Машка неожиданно.

Старик замер, метнул в огонь растопыренную связку картонных обрезков и тряпья, полюбовался на искры, съежился в кресле и сказал, не отрываясь от огня:

– Привет ей передавайте от Степана Кареновича.

Глава третья

– Слушай, ну заканчивай, – сказала Ксюха. – Просто покатаемся, развеемся, погуляем. И всё за их счет.

– А если посадят, то и за счет этого самого, общака, да? – спросила Саша.

– Бли-ин, – взвыла Ксюха. – Я же пять раз объясняла, не было там никаких наркотиков.

– А что было? – спросила Саша. – А, да, помню, супер-пупер-адидас.

– Не адидас, а ямамото, или как там эта японская ерунда называется – короче, натурально супер-пупер. Чего кривишься, я правду говорю, смотрела на сайте – такой шмот реально тыщ пятьдесят стоит без доставки, в нем Леди Гага тренируется, или как там ее, неважно, а Матвею за десятку нашли, не отличишь – и он за четвертак загнал, под заказ, все чисто и честно.

– Да кому, господи? Ты сама-то веришь, что есть такие лохи, чтобы им лениво в интернет слазить и аналог найти, зато двадцать пять рублей выложить не лениво?

– Во-первых, вот есть, не поверишь. Во-вторых, так просто не найдешь. Места знать надо.

– Даркне́т, ага, и секретные группы по секретным инвайтам. Ксюх, что ты как в садике вечно.

Ксюха отмолчалась, сколько уж могла, с очень важным лицом, и опять с упорством вахтового муравья поползла к главной теме:

– В любом случае, Матвей этим больше не занимается, так что можно, пожалуйста, не трястись уже, а?

– Значит, надо по какому-то другому поводу трястись, – отметила Саша. – Правильно я понимаю?

– Если ты настроена хейтить, давай не будем эту тему поднимать, – заявила Ксюха и замолчала, поджав губы.

– Давай, – легко согласилась Саша и углубилась в лабу. В понедельник надо сдать три штуки, сегодня вечер четверга, а у нее ни одной не готово.

Ксюхи, естественно, хватило ненадолго. Уже через пару минут она снова принялась уламывать Сашу быть нормальной, не тупить, ловить возможности и непременно сгонять в хорошей компании на историческую родину, чтобы показать ее замечательным Матвею и Алексу, у которых возник внезапный бизнес-интерес к самой вонючей точке земного шара.

Ксюхин бубнеж был для Саши как звук телевизора из соседней комнаты – и раздражает, и сосредоточиться не дает, к тому же все равно невольно прислушиваешься, чтобы понять, о чем речь. Да и в лабу смотреть она больше не могла.

Саша отодвинула тетрадь и, сдерживаясь, спросила:

– Ну какой бизнес может быть у твоего Матвея в городе, где не то что «Ашана» – «Пятерочки», блин, нет?

– Вот! – торжествующе объявила Ксюха, как будто Саша только что сама все объяснила, веско и убедительно. – Именно поэтому! А во-вторых, не у Матвея, а у Алекса, он крутой перец, если не заметила.

– И чем занимается твой крутой перец?

Если бы Саша знала Ксюху не так хорошо, то не заметила бы полусекундной заминки и, может, повелась бы на дальнейшие слова про широкий спектр интересов, возможностей и мощностей, которыми располагает расчудесный Алекс, в изложении Ксюхи за несколько секунд выросший из состоятельного мальчика в олигарха чуть ли не федерального уровня. Но Саша знала Ксюху лучше собственного отражения – просто потому что видела чаще и с неизмеримо большего количества ракурсов, – так что просто кивала, пока не надоело, а потом заметила:

– Ксюх, ты если сочинять не будешь, у тебя, наверное, инсульт случится или разрыв почек, да?

Реакция Ксюхи, к сожалению, была тоже не слишком интересной, потому что предсказуемой, как синопсис девачковой комедии: возмущение, наезд, отъезд, шутка, соскок с темы, все это в семи репликах за несколько секунд. Далеко Саша отскочить не позволила. Ее все-таки слегка заинтриговал Алекс, добрый, щедрый и вполне воспитанный, заинтересовал еще на пикнике и особенно на обратном пути. Потом она, правда, по нервяку и из нежелания грузить голову малополезной информацией предпочитала отмахиваться от настойчивых попыток Ксюхи рассказать всякие подробности о происхождении и образе действий юного мецената. Правильно делала, похоже: знаний и да-же наблюдений Ксюхи не хватило бы на сколь-нибудь развернутый внятный рассказ. Но на брифли-режим хватило.

Алекс учился на том же факультете, что и Матвей, только парой лет раньше. Потом ушел в академ, занялся бизнесом, поднялся, еще и родня помогла – у него знаешь кто родня? «Кто?» – спросила Саша. «О-о», – сказала Ксюха, закатив глаза, и Саша немножко прокляла себя за неотбитую привычку задавать вопросы, которые из самых логичных и невинных превращаются, едва обратившись к Ксюхе, в идиотские, риторические и неуместные. Если знает – сама скажет, а сейчас явно не знает.

Алекс неслабо раскрутился и неслабо поднялся, продолжала Ксюха, а когда родня настояла на продолжении учебы, Алекс вернулся на химфак, весь на наворотах и турбонаддуве, там с Матвеем и познакомились и ща вот мутят разные бизнес-темы.

– Химфак, да? – сказала Саша, свирепея. – И Матвей тоже на химфаке, да?

Ксюха растерялась:

– Ну да, я же говорила.

– Ни разу, – отрезала Саша. – На химфаке, бизнес у них. Адидас-ямамото. Знаем мы этот бизнес, «Во все тяжкие» смотрели. Мет варят или еще чего в этом роде, да? И решили то, что Чупов пора освоить, раз там даже «Пятерочки» нет, да? Зашибись красавцы!

– Сашк, ну чего ты несешь? – всполошилась Ксюха. – Алекс здоровенные ваще компании представляет, типа «Газпрома», заграничные – он говорил, я не помню просто, всякими поставками занимается, катализаторы, там, ферменты, блин, я эти фенолфталеины со школы ненавижу и помнить не хочу. Какой мет, ты что? А ты тогда хакер, да, раз на программиста учишься?

– В России все хакеры, – мрачно процитировала Саша из чего-то позабытого. – И какого фига заграничному «Газпрому» в Чупове вонючем надо?

– Там, короче, штуки такие для очистки, кажется, их в конторах можно ставить и в квартирах, – начала Ксюха почти от балды и тут же просияла, вспомнив: – Во, точно! И для очистки есть, и штуки такие с приложением для айфона, переносные, тесты делать!

– Идешь с айфоном в туалет, две полоски – сразу умрешь, одна – помучаешься сперва?

– Типа того. Вот ты, Сашк, злая все-таки. Короче, можно это, как его, замерять – ДПК, да?

– ПДК, предельно допустимую концентрацию. В Чупове ее замерять на фиг не нужно, там просто окно приоткрыл – и всё, полный нос ПДК, дальше уже передозировка.

– Да все равно, пипл же любит такое, мне мамка рассказывала, они в молодости специально какие-то такие штуки покупали, в арбуз или в картошку втыкаешь – и видишь, что пестициды там.

– Слова-то какие знаешь, – пробормотала Саша уважительно. Она представила, как бродит по магазину или рынку, протыкая специальным прибором арбузы, картофелины и помидоры, и хихикнула. Хихиканье получилось активным еще и потому, что воображение подсунуло подробный вариант этого прибора в виде айфона на палке с щупом откровенно фаллического вида. Весна идет, весне дорогу. – Н-ну, – сказала Саша, с усилием давя смех, – я могу с мамкой поговорить, может, и впрямь покатит.

– О, точно, она ж у тебя оптовик, самое то будет, еще и процент получит! Алексу скажу – он и нам с тобой отстегнет маленько за идею, а?

– А он что, и так не знает? Я думала, он поэтому и уламывает, чтобы я с вами ехала – типа мамку уговорю.

– Да не, я не говорила. Или говорила?

Ксюха задумалась, Саша задумалась сильнее, так что несколько следующих фраз прослушала.

Ехать в Чупов очень не хотелось. Последний год каждая поездка была как поход в сортир на автовокзале: если нужда не отчаянная, лучше перетерпеть. А теперь наложился еще и родительский взбрык. Сарасовск стал родным и привычным, покидать его уютную громадность с кафе, парками и пиццей двадцати видов, которую по широким чистым улицам волокут тебе деловитые коробейники ядовитого цвета, просто не хотелось – как не хочется поганым дождливым вечером покидать уютную квартиру. Особенно когда за пределами квартиры ругаются или просто активно не любят друг друга.

С другой стороны, надо же с родительским взбрыком что-то делать. Если не уладить его, то хотя бы изучить повнимательней и понять, как с этим жить дальше.

Еще интересно осмотреть квартиру на бывшей Ленина. У Саши сроду не было никакого особенного имущества: ну, одежда, книжки, телефон, ноутбук, сережки вот бабины – и все. А теперь есть квартира, своя собственная, какая-никакая ценность, пусть и в центре вонючей дыры, как в тупом детском мемасике про Бологое. Надо глянуть, в каком она состоянии и так далее, – год же не была, если не больше. Квартира-то неплохая, родная. Для бабы там немножко все переставили, но можно откатить и сделать как в детстве. А можно, наоборот, выточить современную квартиру, студию даже, с ремонтом и нормальной мебелью, ковры выкинуть. Мама, наверное, возражать не будет, папа тем более. Ой. Там же папа живет. Я же сама ему позволила. Поэтому и ехать не хотела, а вовсе не по причинам экологического и эстетического характера, которые, как ладошку, с готовностью вскидываю, загораживаясь от мысли о возможности поездки в Чупов.

Саша очень не хотела помнить, как плохо все стало между родителями, тем более не собиралась становиться предметом дополнительной родительской разборки. Пусть сперва между собой всё поймут, а то непременно используют любимую дочь как драйвер усиления ненависти. Так только и бывает, насмотрелись на Анькиных родаков, спасибо.

Но это если она прибудет сама по себе. А если с деловым визитом, в качестве сопровождающей, да еще и за процент, впрямь же можно об этом договориться, – то почему нет-то?

– Ладно, давай через неделю, – нехотя согласилась Саша. – Лабы сдам хотя бы.

– Задолбала ты своей учебой, – пробурчала Ксюха. – Лабы, лабы. Тебе сильнее всех стипендия нужна, что ли? Будут у тебя полторы тыщи, три раза в кафе сходить, из-за этого молодость гробить?

– У меня вообще-то родители то ли в разводе, то ли собираются, – сказала Саша, поджимая губы. – Мне бы подготовиться и их подготовить.

– А, тогда конечно, – сказала Ксюха. – Не подумала, прости.

Она всегда умела вовремя включить заднюю. Но не отступаться.

И сейчас не отступилась, а зафиксировала:

– Тогда с подготовкой поедем, как следует, достопримечательности посмотрим. Есть там достопримечательности?

– Ага, свалка, – сказала Саша, подтягивая к себе лабы.

– Зла-ая, – протянула Ксюха осуждающе и сунулась в телефон. – Ща глянем. Алиса, Чупов. Молчи, я сама. О, население семьдесят тысяч, фигасе! С тыща восемьсот девяносто девятого – старый какой! Точно достопримечательности есть. Свалка – прям отдельная глава, елки, знаем-знаем… Проект мусоросжигающего завода – заморожен после массовых акций, ух ты. А из старого-то чего? Так, механический завод, остановлен, продан, вывезен. Кондитерская фабрика – закрыта. Блин, что у вас всё… Глава города – арестован. Ржака, блин. Точно, там же сенсация была, помнишь, по всем новостям было?! И кто вместо… И. о… Выборы восьмого сентября. Наиболее вероятным кандидатом… Так. Сашк.

Саша недовольно оторвалась от лаб, а Ксюха оторваться от телефона не могла, поэтому повторила:

– Са-ашк.

– Слушаю, – сказала Саша раздраженно.

– Сашк, а у тебя папу как зовут? Даниил Юрьевич?

Глава четвертая

– Сюда или дальше ехать? – спросил таксист, подтормаживая.

Салтыков оторвался от телефона, огляделся, мысленно охнул и сказал:

– Не-не, здесь, все правильно, спасибо.

– Ого, да тут целая туса! – таксист посмотрел в зеркало. – Еще и очередь, ох ты.

Салтыков привычно нахлобучил висящий на шее респиратор, вылез на расквашенную дорогу и тут же отступил к лысым ободранным кустам, чтобы пропустить еще одно такси, решившее проехать дальше, к толпе перед свалкой, мимо мрачно наблюдавшего за происходящим Тимура. Салтыков прошел к Тимуру с некоторым трудом, увернувшись от очередного такси – из него, как и из предыдущей машины, выползла группа молодых людей с категорическим женским перевесом. Они ловко влились в толпу.

– Что это? – спросил Салтыков, поздоровавшись с Тимуром.

– Это, короче, пункт четыре нашего перспективного плана, – сказал Тимур и сплюнул, натренированным движением оттянув на миг респиратор.

– С-серьезно? – спросил Салтыков и аж застыл, рассматривая толпу.

– Так точно. Блокируют грузовики из Сарасовска, не дают въехать и разгрузиться, обратно отправляют. Водиле, который прямо здесь высыпать всё хотел, в морду мало не сунули.

– Прелестно. Сами догадались, как считаешь, или от нас кто слил?

Тимур посмотрел на Салтыкова с изумлением.

– Чего сливать-то, очевидный же ход, единственно – субъект был нужен. Мы думали, мы единственный субъект, а все остальные – объекты, раз буйные на посадку зашли или в феврале пар выпустили.

– Так это нам твои замеры так говорили, – кротко напомнил Салтыков.

– Не только мои, – так же кротко ответил Тимур и повторил манипуляцию с плевком.

– Сколько здесь?

– Под тысячу, навскидку, может, больше. И подъезжают еще.

– Вижу. Хипстеры в основном?

– Всякие, но в основном молодежь, ага.

– Значит, буянить начнут, – сказал Салтыков с надеждой. – Не сейчас, так в следующий раз.

– В следующий, – повторил Тимур тоскливо. – Что делать-то будем?

– Думать. С одной стороны, это даже удобно. Мы ж сами не были уверены насчет оседлать волну народного гнева. Потом хер удержишь – и через неделю уже на три статьи наработал. А теперь нас явочным порядком соблазна лишили, теперь стихия и нелегитимные действия – полностью не наше дело. А мы будем отстраиваться в противовес. А с другой…

– На чем отстраиваться-то? – подсказал Тимур.

Салтыков вздохнул и заверил, в первую очередь себя:

– Найдем. Зато теперь мы знаем, что есть другая сторона.

– Или просто волна народного гнева. Бессмысленного и тэ дэ.

– Не бывает, – отрезал Салтыков. – Ну или бывает, но все равно потом начинают пенку снимать.

– Не всегда те, кто погнал волну, – заметил Тимур.

– А нам-то что. Нам не причины искать надо, чего их искать-то, вон они, неба не видать, еще в воздухе висят и гробят. Нам соперника нащупывать и побеждать. Теперь зато не вслепую, спасибо ребятам, с-суки…

– Погодьте, – перебил Тимур. – Там что-то мимо стихии вроде уже.

Они прислушались, пригляделись, переглянулись и двинулись ближе к центру событий, успев вклиниться между двумя скобками митингового пополнения, которое продолжало прибывать на такси и своим ходом тянулось со стороны города – подъездные пути уже были заставлены брошенными машинами. В принципе, все стало понятно почти сразу, но Салтыков для верности пробился еще на несколько шагов и внимательно выслушал, как незнакомая ему толстая тетка, спустив элегантную фиолетовую повязку с размазанных губ и чуть взвизгивая на завершениях фраз, зачитывает постановление мэрии о закрытии полигона ТБО «Новая жизнь» и запрете отгрузки и захоронения на территории муниципального округа Чупов твердых бытовых, промышленных и любых иных отходов, ввезенных из-за пределов округа. Группа мрачных мужиков без респираторов внимала, не поднимая глаз, лишь один, помоложе, злобно зыркал по сторонам, время от времени сморкаясь под ноги и вытирая ладонью кровоточащий нос. Очевидно, в морду сунуть ему все-таки успели. С этим, впрочем, у нас заминок не бывает, подумал Салтыков.

Он ухмыльнулся на словах про ответственность, возложенную на начальника УВД, но ухмылка тут же превратилась в скрытый респиратором оскал: чуть поодаль от чтицы и впрямь стояли, внимательно слушали и не думали протестовать несколько полицейских офицеров.

Салтыков продавился обратно к Тимуру, вытащил его за локоток на свободное место и осведомился:

– Мы когда должны были с мэрией все порешать?

– На следующей неделе, – спокойно ответил Тимур. – Как только получим итоговые установки, в том числе по представителю мэрии. Они же сами еще не в курсах, кто тут остался.

Салтыков кивнул в сторону тетки:

– Эти зато в курсах – вон, и постановления подписывают, и публичку ведут, и менты при деле. Это как вообще?

Тимур аккуратно сплюнул и спросил:

– Новый центр силы у нас, Георгий Никитич?

– А х-х… – начал Салтыков, огляделся и поправился: – Похоже.

В толпе невнятным перекатом металлических кубов зарокотал мегафон. К подъездной дороге торопливо, будто выталкиваемые невыносимыми звуками, потянулись молодые в основном люди. Некоторые на ходу лезли по карманам. Водители, понял Салтыков, будут дорогу для грузовиков освобождать.

Догадка оказалась верной: через минуту толпа расступилась морем Египетским пред народом Моисея, и избранный народ в облике недлинного каравана из почти десятка малооранжевых под слоем грязи «КамАЗов» тронулся в обратный путь, обдавая гонителей рыком, скрежетом коробок передач, вонью и толстыми струями черных и серых выхлопов. Никто не бибикал и давить обидчиков не пытался. То ли впрямь испугались и сломались, то ли замыслили что, подумал Салтыков.

– Они ж до ближайшего леска – и там сбросят, – предположил Тимур.

– Это вряд ли, – отметил Салтыков.

Тимур кивнул: сам увидел, как в начало колонны пристраивается машина ДПС, а вторая, полыхая маячком, ждет, чтобы замкнуть цепочку.

– До границы округа проводят, умно, – сказал Тимур. – А нам, возвращаясь к нашим, чего делать?

– В смысле?

– В частности, как быть с мэрией, со всем планом следующей недели, с инициативами по свалке и так далее, и в целом по доверителю?

– Работаем, братья.

Тимур поморщился, Салтыков на миг оттянул респиратор, показывая, что просит пардону, и продолжил:

– То есть понятно, что инициативы пересматриваем, с мэрией, может, сейчас открытую конфронтацию разыгрываем, это даже удобней.

– А вот это живое творчество масс нас не пугает? И не напоминает ничего, да? Веселые креаклы, тыща человек ниоткуда слаженным маршем, менты на подхвате, мэрия на подпевках – и мы вообще не знаем интересанта. Слушайте, это даже не «Мы были на Болотной и придем еще», это прям площадь Тахрир, власть упала в руки толпы и все вот это.

– Отставить истерику, – почти добродушно процитировал Салтыков, однако еще раз демонстративно оттягивать респиратор не стал, больно уж воняло – да он и не улыбался больше. – Тимур, ты чего сепетишь-то? Ну обосрались мы слегка, ну прощелкали третью силу…

– Вторую, – почти беззвучно сказал Тимур.

– Разница-то, пусть вторую…

Тимур обозначил в режиме «мьют»:

– Или первую.

Салтыков некоторое время молча смотрел на него. Тимур поднял руки и покивал, демонстрируя готовность нести любое наказание в любую сторону. Салтыков, крутнув головой, сказал вполголоса:

– Тимур, ты совсем-то не подрывайся. Это Чупов. Первая сила, десятая, хоть семьсот сорок вприсядку – что они тут придумают, тем более сделают? Карго-культ демократического процесса, народные выборы из говна и палок?

– О, наш лозунг – «Мы их недооценили и недооценим еще»?

– Э-э. Несмотря на свой стокгольмский синдром человека, поработавшего здесь, вынужден открыть тебе глаза. Тебе кажется, что если местные выглядят, одеваются и говорят как нормальные люди, то они нормальные люди. Это ошибка. Тимур, они быдло, обычное российское. Ты уж поверь. Слушай, может, двинем уже, а? Сил моих нет уже тут нюхать.

Тимур, переступая, как умелый танцор, медленно повернулся вокруг оси, старательно разглядывая все вокруг, вернулся глазами к Салтыкову и показал, что продолжает внимательно слушать. Салтыков понизил голос, не беспокоясь, что Тимур не услышит. Захочет – услышит.

– Хочешь здесь – давай здесь. Бывает случайный выбор места и неизбежный. Деревни появляются, где жить и работать проще, а город – где проще приезжать, удобней делать и торговать, легче вывозить. Чупов построили, потому что завод. Деревень тут и не было, считай, – значит, человеку жить здесь неудобно и не надо. Завод закрыли – нужда в городе отпала. Двести лет назад города бы не осталось, а теперь людей удержали две вещи, не существовавшие раньше. Первое – инерция. Она очень странная, потому что деды-бабки почти никого из живущих здесь не жили.

– Так это везде так. Даже в Москве вон после революции жили близко не те люди, что десятью годами раньше, и близко не те, что двадцатью годами позже, и так каждые тридцать лет, чего про остальные города говорить. Этим они как раз и отличаются от деревень.

– Я про наоборот, но не суть. Нет, сил нет, ты как хочешь, а я поехал.

– Такси свободных нет, еще пятнадцать минут ждать. Я заказал.

– Однако. И все сюда едут, да? Помойка как центр городской жизни. Ладно, о чем я? А, вторая вещь. Это дороговизна жилья и неразвитость рынка труда, с двух сторон: не очень широкий спектр интересных предложений и не слишком широкий спектр хороших специалистов. Только поэтому город остался и даже немножко подрос. Но он не нужен – в смысле, не нужен как несколько тысяч домов с семьюдесятью тысячами жителей. Зато нужен как идеальная свалка. Место для отходов.

– Отхожее место, – добавил Тимур, кивнул и еще добавил: – Чтобы, значит, тихо отходили.

Салтыков пожал плечами.

– Если угодно. Свалку уже никуда не денешь, а вот нарастить можно.

– Георгий Никитич, я с пониманием и пофиг как бы, одно но: вслух это как сказать? И, главное, как с этим побеждать?

– А мы не с этим будем побеждать. А это будем считать неназываемой задачей будущего. И идти к ее решению. Шаг за шагом. Нам, кстати, уже помогают.

Салтыков кивнул на въезд в свалку, где активисты продолжали интенсивно и без видимого централизованного воздействия общаться друг с другом. Тимур изобразил вежливое удивление. Салтыков пояснил:

– Эти не знаю кто обосрались гораздо сильнее нас, чтобы ты понимал, своим фальстартом. Им бы за месяц до выборов вылезти, да с таким уровнем подготовки, что и менты заряжены, и муниципалы, – всё, въехали бы на белом коне в Кремль. Нет, они сейчас рисанулись, вышли на пик формы – а дальше только под горку. До сентября на таком кураже не дотянут, расплескают, а новых козырей у них нет, новой повестки нет, новой тактики нет.

– А у нас есть?

– Слушай, только не начинай опять про назначение по конкурсу.

Тимур, хмыкнув, сказал:

– И не собирался. Но если вы сами начали – то да. Сейчас самый удобный момент. Я думаю, горсовет когда узнает, кто тут от мэрии выступать начал…

– А кто это, кстати? Вице таких не помню что-то.

– А нет больше вице, Георгий Никитич. Последний уволился на прошлой неделе, верней, не уволился, его не отпускали, просто написал по состоянию здоровья и свалил в больничку, чуть ли не в Бурденко, в Москву, у него там родня какая-то. А это начальник отдела, если не мельче.

– Дожили.

– Так и я о чем. Депутатов на таких щах собрать – как два пальца. Устав в одно заседание поправят, образцов куча, даже в области, что не прямые выборы и не спикер во главе города, а просто нанимают любого перца по конкурсу. И всё, Митрофанов – глава.

– Во-первых, не факт. Левый контингент заявится, кто-нибудь из этих вон, – Салтыков кивнул на свалку, – а отсеивать с конкурса – мороки и вони не меньше, чем с выборов.

– Ой-й, – сказал Тимур.

– Загнул, да. По-любому это крайний вариант, он от нас никуда не уйдет. И по-любому там без нас все решится, именно что как два пальца, дело техники. А нас все-таки наняли зачем-то, да? Под задачу конкретную. И мы за это деньги получаем, немаленькие, Тимур Эдуардович, деньги, напомню. Их как бы отрабатывать принято.

Тимур покивал и спросил:

– А мы, напомните, перед кем отрабатываем – перед доверителем или заказчиком?

Салтыков, пытаясь не заводиться, уточнил после паузы:

– Ты чего сказать-то хочешь?

– Можно по чесноку?

– Жги.

– Ох, зря я это, но ладно. Георгий Никитич, мы же понимаем, да, что наша главная задача – решить по свалке, да? Чтобы была, чтобы вдолгую, с увязанными концами и без косяков на область, правильно?

Салтыков слушал. Тимур почесал бровь и продолжил еще напористей:

– То есть, если без соплей, нужен человек, который примет непопулярное и местами незаконное решение, доведет его до состояния, когда будет поздно отыгрывать назад – уж что там решат, не знаю, сжигать все-таки или прессовать и закапывать, не суть, в любом случае это гимор для местных на сто лет и вымирание города, так или иначе. И тот, кто это решение проведет, за него ответит, правильно? И грубо говоря, это при любых раскладах глава, по должности. На Балясникова это уже не повесить, он не повелся и пробовал отскочить, пришлось раньше времени наказывать и за другое, чтобы остальным неповадно. А следующий глава просто по должности получится этим… В старом кино был такой перс прикольный, старичок, он, короче, за деньги к жуликам в конторы терпилой нанимался, фейковым начальником, как уж его…

– Зиц-председатель Фунт, – сказал Салтыков без выражения.

– А, вы тоже смотрели? Ну вот. И одно дело, если никто, кроме Митрофанова, на это место не подходит – тут да, понимаю, плачем, но провожаем его на Голгофу. Но тут же прям целая… свалка шансов кого-то еще подставить, в левого дурачка зайти. Вон их сколько, счастливы будут порадеть и пострадать. И без капризов, как сейчас. Любого бери. Так, может, скажем начальству про альтернативные варианты? Чтобы и волки, и овцы, а?

Тимур, надо отдать ему должное, глаз не отводил. Это и выбешивало, напрочь. Салтыков, чувствуя, что почти не справляется с яростью, спросил:

– Это ты сейчас придумал или давно богато так мыслишь, прям канал «Незыгарь ГУЛАГ»?

Тимур деловито кивнул и отчеканил:

– Понял, заткнулся, работаю.

– Нет, ты не понял. Ты что, впрямь считаешь, что я Митрофанова тупо под срок подвожу? Я с ним пятнадцать лет знаком, мы друзья, понял? По жизни, считай. Семьями. И я, по-твоему, друга под верный срок веду, да? За деньги?

– Георгий Никитич, вы поссориться хотите или подраться? – осведомился Тимур. – Это лишнее. Я все понял, извиняюсь, пойду узнавать и новый план на неделю готовить. Такси пришло, кстати, я там буду.

Он кивнул, обошел Салтыкова и удалился.

А Салтыков вздрогнул, но сказал как мог весело:

– О, Оксана Викторовна, здравствуйте! А я вас и не заметил. Меня ждете?

Глава пятая

Парень в спецовке ловко сгрузил с тележки две высоких картонных коробки и спросил:

– Двадцать семь-двенадцать чей заказ?

Оксана подошла и показала ему листок. Парень кивнул, забрал листок и укатил тележку в глубины типографского склада.

Тимофей несколько секунд наблюдал, как Оксана пытается подхватить и поднять сперва обе, потом хотя бы одну коробку, затем растерянно озирается, особо не ожидая помощи со стороны. Зрелище было захватывающим и почти трогательным, но сердце, конечно, заныло не из-за этого. Тимофей стянул респиратор, подошел к Оксане и сказал:

– Привет. Показывай, куда тащить.

Оксана немножко смутилась – это слегка утешало, – но тут же вернулась в стандартный режим «Все правильно»:

– О, привет. Ты очень кстати, спасибо. Вон туда, к машине.

Последив, как Тимофей, примерившись, лихо, по-штангистски и без кряхтения, выжимает коробку от пола на грудь, Оксана, само собой, не удержалась от уточнения:

– А две сразу никак, да? Правильно, зачем надрываться.

В прошлом году Тимофей в ответ на такое швырнул бы коробку наземь и предложил попробовать самой, пару месяцев назад попытался бы выяснить, зачем такое говорить, тем более под руку. Но сейчас он стал умнее – к тому же мог запустить в фантазиях закольцованное пыхтение Оксаны, отклячивающей элегантный зад в попытках оторвать коробку от пола. Тимофей улыбнулся и пошел к машине.

Машина была незнакомой: не красная Škoda, на которой временами перемещалась Оксана, в основном в Сарасовск, но и не Toyota либо «Гранта», какими до сих пор был укомплектован автопарк мэрии. В типографию она приехала на здоровенном Mohave, немолодом, но черном, ухоженном и фаршированном выше базы – задняя дверь, например, открывалась с брелока, так что Тимофею не пришлось топтаться с грузом. Закрывалась дверь тоже с брелока. Mohave медленно приветствовал бредущего туда-сюда Тимофея помаванием черного блестящего надкрылья. Выглядело приветствие мило – как и то, что Оксана, оказывается, теперь выходила на улицу в ярко-желтом респираторе, из той же партии, что и у Тимофея, а также всей команды выживателей.

– Спасибо, Тим, – сказала Оксана, прижав надкрылье в последний раз. – Ты какими судьбами здесь?

– К знакомым заскочил, – честно ответил Тимофей и кивнул на дверь багажника. – Выборы-выборы?

Оксана неопределенно покивала и спросила, разглядывая Тимофея:

– А сам как? Весь в делах, как всегда?

Тимофей кивнул и незаметно оглянулся на дверь склада. Денис обещал напечатать тираж в обед и провести мимо кассы, но категорически потребовал забрать все максимально незаметно. Обед начался пять минут назад, тираж печатался минут пять, нарезка-упаковка – пара минут в штатном режиме, одному Денису работы минут на десять-пятнадцать. Через пять минут надо было подгонять «Газель» к складу и принимать пачки, обеспечивая режим незаметности. Оксана в этот режим не вписывалась, особенно с учетом ее нынешнего статуса.

Оксана озирание, естественно, заметила, но среагировала не так, как раньше («Ну иди, куда нужно, я же не держу»):

– Тимофей, я на самом деле звонить как раз собиралась. Нам помощь нужна по твоей линии.

– Это невовремя на завтрак выходить, когда все остыло, или быстро вещи собирать и сматываться, как только скажут?

– Обиделся все-таки. Ну прости. Ты же знаешь, я дурная, не умею как следует, а по частям рубить – это гораздо хуже.

– Чем не рубить?

Оксана вздохнула и сказала:

– Так, зря я это. Прости, в общем.

– Что за помощь-то? – спросил Тимофей.

Оксана поколебалась, явно исходя из того, что вариант «скорбно развернуться и уехать» эстетически более целен и элегантен, – но прагматик в ней всегда забарывал эстета.

– Сказала же, по твоей линии. Продвижение в сети и контрмероприятия.

– Это в рамках выборов, типа? Оксан, ты знаешь, я мимо политики, все эти фонды, обяз. отч., ЦИК – нафиг. Без меня спецов – как за баней. И продвигать будут, и ботов напустят, и вирал эдс только в путь. Единственно, вопрос в ценнике, но вы же справитесь, да? Жулья полно, конечно, с этим могу консалтить, левый или реальный и так далее.

– Да что нам спецы. Они же стандартные площадки бомбить начнут: телевизор, бесплатные газеты, вконтактик, инстаграм, листовки. Листовки мы и сами умеем, а остальное – смысл? Нам нужно, чтобы местную специфику знали, все эти группы в мессенджерах, вайбер, телеграм, вотсап, снэпчат, – ты чего улыбаешься?

– Я не улыбаюсь, это респиратор ездит. Зачем вам мессенджеры?

– Затем, что там основная жизнь кипит, не в «Одноклассниках» же.

– Ну почему.

– Тимофей, не издевайся, пожалуйста. Мы все открытые соцсети мониторим, везде тишина, а потом – бац, и три тысячи человек консолидированно являются на «Новую жизнь» и пинками мусорки гонят. Потом – бац, и под двести человек в пикетах на дорогах и объездных путях. Дроны летают, гаишники мусорщиков ловят, прокуратура и УВД завалены заявами насчет незаконных свалок, и все от рядовых жителей, и все под копирку, – ну и так далее. Мощнейшее общественное движение, при этом ни «ВКонтакте», ни в фейсбуке ни слова, так, волны по итогам. Про пенсионерские сети я уж не говорю. И даже на change.org за последний месяц – всего одна петиция на пятьсот подписантов, а раньше каждую неделю появлялись, тыщи подписей, бурление и так далее.

Тимофей пояснил:

– Ну да, потому что это свисток, чтобы пар уходил.

– А сейчас почему не уходит?

Тимофей еще раз оглянулся на дверь и предположил:

– Люди иногда умнеют. Сорян, Оксан, не возьмусь. Неинтересно.

– Я вообще-то про деньги еще не сказала.

– Оксана, с моей стороны как-то неудобно с тобой про деньги, – сказал Тимофей. – Если хочешь, могу на неделе поискать, кто таким занимается, кину пару вариантов. Или твои посмотрю, скажу, серьезные перцы или отстой.

– Я поняла, – сказала Оксана, рассматривая Тимофея. – Спасибо.

– Тебе спасибо, – сказал Тимофей. – Рад был видеть, прекрасно выглядишь. Удачи.

Он посмотрел вслед уезжающему Mohave и отписался Руслану, ожидавшему в «Газельке»: Денис с недовольной рожей уже давал отмашку со второго этажа.

Загрузиться удалось быстро: Денис помог, да и пять тысяч заявлений в прокуратуру, потребнадзор и администрацию президента вместе с пятью тысячами ярких и доходчивых, чтобы любой пенсионер разобрал и понял, инструкций по заполнению составили гораздо меньший объем, чем ожидал Тимофей. «Газель» разгрузили в гараже Полинкиного бати, Руслан рванул за фильтрами, за которыми и выехал полчаса назад, а Тимофей поднялся в чайхану.

Чайханой штабик выживальщиков прозвали на второй же день – с легкой руки Машки, которая захотела не кофе, как все, а чаю, а он, оказывается, кончился. Название прижилось, хоть было неоправданным с любой точки зрения: чаем забили половину тумбочки, при этом никто его не пил – даже Машка, пялясь в смарт, рассеянно тянула через соломинку из высокого прозрачного стакана что-то взбитое сиренево-оранжевое. Остальные пили кофе, негромко переговариваясь. Остальных, несмотря на ранний час, было немало: то ли отпросились у начальства, то ли фриланс и удаленка догрызли традиционную экономику.

Кофемашина, шипя, цедила очередную порцию американо в стакан Артему.

– Мне там еще хватит? – спросил Тимофей, убирая верхнюю одежду в герметичный шкаф с ионизатором – Елена Игоревна подогнала, как и кофемашину. Со всех сторон она оказалась полезной, к тому же всегда была здесь или прибегала в течение получаса. Везет некоторым с работой и начальством. На таких условиях и Тимофей на офис согласился бы.

– Еще пара порций, ага, – сказал Артем.

– Нормально все? – спросил Иван, салютуя.

– Да, отлично, Денис молодчик.

Тимофей хлопнул на стол образцы и пошел за кофе. Выживатели посмотрели и одобрили. Тимофей уселся, отхлебнул два раза, утер усы и заулыбался.

– Оксану встретил, – сказал он. – Шибко нашими группами интересуется. Нанять хотела.

– Смогла? – поинтересовался Иван.

– Вроде нет.

– А что так? По сумме не договорились?

– Спасибки, солнц, орнул в голосину. Я ужасно занят плюс моя мужская гордость уязвлена и все вот это.

– Это какая Оксана? – поинтересовалась Елена Игоревна.

Тимофей и Иван переглянулись. Иван сказал:

– Юрченко. Та самая.

– Ишь ты, – отметила Елена Игоревна, перевела взгляд с Ивана на Тимофея, но выяснять по-дробности не стала. – Неприятностей от этого ждать?

Тимофей, подумав, сказал:

– Можно, но не прямо сейчас.

Елена Игоревна посмотрела на Ивана, тот бодро продолжил:

– Прямо сейчас у них ни сил, ни ума, чтобы нас гасить. Поля не видят. Идем по запланированному.

– Не знаю, мне кажется, надо все-таки пробовать на федеральном уровне, – сказал Артем. – У меня видосики уже – ураган, подмонтировать, можно хайп и в ютьюбе поднять, и в топ-каналах.

– Разово, – напомнил Тимофей. – Если чисто на хайпе, без подкормки, то один только шанс есть. Поднимаем волну, срываем хайп – нас видят и давят. Сейчас так сделаем – сейчас раздавят, через месяц – значит, через месяц. Но неминуемо.

– А потом нужнее будет, все же с этим согласились, – подхватил Иван.

– А если не только в каналах, а в СМИ? – спросила Полинка, оценила терпеливые взгляды и принялась объяснять, смущаясь и раздражаясь с каждой фразой все сильнее: – Я не про ТВ, конечно, и даже не про газеты, хотя есть же и газеты не так чтобы конченые. Но порталы-то могут.

Иван сочувственно сказал:

– Получится тот же самый фальстарт, только напрасный. И засветимся, и мимо аудитории, как говорится. И потом уже на публику не будет смысла выходить: эффект новизны пропадет, а нас под такое гестапо примут…

– В смысле гестапо? – не поняла Полинка.

– Ну, колпак, контроль. Вычислят, начнут внедряться в каналы, группы и офлайн, будут создавать свои группы от нашего имени, раскручивать народ на неосторожные заявления и действия, подводить под статью – как всегда, короче. А могут и натуральное гестапо устроить, без изысков. На меня растрату при закупке принтера повесят, у тебя траву найдут, у Артема – контрабандное шпионское оборудование, Тимофей вон готовый скинхед.

– Да ладно, – сказал Артем зло. – Как повесят, так и снимут.

Иван легко согласился:

– Конечно. Снимут, даже извинятся, из камер выпустят. Через полгода, с отбитыми почками и задницей в клочья.

Тимофей с Артемом невесело усмехнулись, Машка проворчала издали:

– Не сгущай. Ща все как дернут отсюда врассыпную.

– Только за тобой, – огрызнулась Полинка.

– Для понимания: у федеральной прессы и тем более ТВ официальный блок на любые темы про мусор, – сказал Тимофей. – В феврале дали пар выпустить, всё, дальше даже в телеграм пускать не велено. Проблема дичайше, например, решена созданием федерального мусорного оператора, точка.

– Да ладно, – протянул Артем.

– Говорю. Лично такую установку получал зимой еще. Ноу тема, пока оператор не будет создан и не блеснет. Тогда, конечно, из всех утюгов начнут трубить, ва-ва-ва, эпик вин. Ну или пока где-то не коллапснет опять.

– А если коллапснет, то все равно будут про Подмосковье и Челябинск говорить, а не про нас: мы мелкие, про нас неинтересно, – добавил Иван.

Все покивали.

– Но какой-то особый вариант для нас попасть в федеральную ленту есть? – неожиданно спросила Елена Игоревна.

Тимофей кивнул, допил кофе и сказал:

– Есть. ЧП. Выброс какой или что. Если массовый выпил случится, тем более с трупаками, блок анрил держать.

– Не дай бог, – сказала Елена Игоревна и задумалась.

– А без этого? – спросила Полинка.

– А без этого никак. Про архангельские захоронения, челябинский коллапс, башкирский дымоган никто ничего, хотя там жесть была. В Армянске тоже молчали, пока дети не посыпались.

– А в Москве детей в садиках травили – ничего, замолчали на отличненько, – неожиданно вставил Артем.

– Ну, там немножко другая ситуация была, с неприкосновенными мужчинами, – отметил Иван. – А у нас неприкосновенные соскочили, так что можно побарахтаться.

– Сидим, спокойно рассуждаем, как детей убивают, – тихо сказала Елена Игоревна. – Позволяем умирать, потому что немножко другая ситуация, барахтаться нельзя. Тем более дети не наши. Не лучше наших и, наверное, не хуже, – ну, просто дети, мало ли их по всему миру мрет.

– Лен, кофе, может? – спросил Иван, которому стало так же неловко, как всем, и не только оттого, что Елена Игоревна говорила как-то в нос, плаксиво, хотя и не плакала.

Она как будто не услышала:

– Раньше в Африке помирали – жалко, но что мы сделаем. Потом в Чечне – но это Чечня, что мы сделаем. Потом где-то на других окраинах, теперь где-то у нас, но хотя бы не рядом. Следующий этап: рядом, а потом – прямо здесь, а потом – прямо у нас. А что мы сделаем?

– Ну пытаемся же как раз, – сказала Полинка.

И опять Елена Игоревна будто не услышала:

– Если мы наших убивать разрешаем, то мы просто твари. Если чужих, или тех, что похуже наших, или тех, что получше, – мы, ну, фашисты, что ли. А так мы… Никто. Что есть мы, что нету. Просто пустое место, которое позволяет убивать детей.

Она замолчала, глядя в зашторенное окно.

– Мы пытаемся, – повторила Полинка.

– Пожалуйста, – сказала Елена Игоревна. – Хоть вы попытайтесь.

– Зачем? – вдруг громко спросила Машка.

Все обернулись на нее. Машка дико смутилась, показала, что говорит по телефону, снова поднесла его к уху и продолжила свистящим шепотом:

– Слушай, ну я же говорила, не надо! Мало ли что ты хочешь! Блин, ладно. Сейчас спущусь.

Она подошла к шкафу, быстро, ни на кого не глядя, упаковалась в уличное и вышла.

Иван хмыкнул, еще раз перебрал бумаги и сказал:

– На самом деле все пока удачно: подвоз мусора стопанули, теперь надо искать решальщика по свалке и готовить город к текущей сортировке. Там народ уже с институтами списался и с «Гринписом», если найдется нормальный вариант, можно будет его мэрии подкинуть, пока безвластие и нормальные люди. Может, и выборов ждать не придется.

Народ зашумел и замолчал, когда Елена Игоревна сказала:

– Если решаем эту проблему до выборов, то дарим их сопернику.

Иван удивился:

– Так что в этом плохого? В смысле, не в дарении сопернику, а в том, что проблему решим. Чем раньше, тем лучше, пока дохнуть не начали.

– Плохого то, что новый глава новую пакость придумает, и все сначала.

– Какой ужас, – сказал Иван и пошел одеваться. – Народ, простите, но я все-таки к Минееву сбегаю, ну я рассказывал, инженер, дедушка такой. Он замеры Артема посчитал и изучил, расскажет, что такое «Новжизнь» как математическая модель, можно ли ее минусовать, как говорится, и так далее. Вечером расскажу.

Все закивали. Артем, задумчиво глядя на закрывшуюся дверь, сказал:

– Наука на службе человечества. А вы говорите «все сначала», Елена Игоревна. Убрать свалку, забыть и дальше жить счастливо. Вот и вся программа.

– Ну, Артем, это немножко из области: случилось у меня ДТП, я пошел и все машины в городе сжег, а сам сел в машину и поехал.

– Концепт мечты, – отметил Тимофей.

– Если бы. Поехал ты до следующего ДТП. Аварии неизбежны, потому что все города строились без расчета на такое количество машин. И тем более без расчета на такое количество мусора, который сейчас производится. Мусор и нам, и Сарасовску вывозить надо? Надо. А куда? Только сюда. Все быстрее и быстрее. Вы по молодости и не помните, но даже в моем детстве пакетов было в миллионы раз меньше, их мыли, сушили и снова с ними в магазин шли.

– Бабушка до сих пор моет и складывает, – сказала Полинка.

– Я тоже, – сказала Елена Игоревна и усмехнулась, заметив, видимо, что Полинка, свинья, понимающе кивнула. – Бутылки тогда все, для пива, водки и лимонада, были стеклянными, их обратно принимали, за неплохие деньги, между прочим, а жестяных банок почти не было. И фасовки каждого отдельного товара не было, конечно. Одно дело – кило конфет в кульке из оберточной бумаги, чистая целлюлоза, разлагается за полгода, другое – то же кило в десятке целлофановых пакетов, которые разлагаются семьсот лет, и каждый продукт разложения – яд.

– Так это со всем так, – неожиданно сказали от двери. – Мебель была из досок и фанеры, сейчас из ДСП, это клей, формальдегиды, красители. Про одежду уж молчу.

Говорил среднего роста крепкий парень в плотной неброской одежде, стоявший рядом с Машкой, которая гневно что-то шипела ему в сторону уха. Парень широко улыбнулся и зашептал ей в ответ. Машка недовольно сказала:

– Знакомьтесь, это Миша, э-э, знакомый. Он напросился, но обещал не мешать.

Миша шагнул было ко всем, но Машка удержала его за рукав и повела к шкафу, так и читая неслышную нотацию. Они сняли куртки и потихоньку присели за Машкин стол. Миша с улыбкой озирался, реагируя всем лицом на ударные реплики, а Машка мрачнела все сильнее.

Елена Игоревна тем временем продолжила кошмарить собравшихся на тему «Вот ране, а ноне», перейдя к переизбытку одежды, которой раньше было пять предметов на человека, в основном из натуральных разлагающихся материалов, а сейчас сотни.

– Да ладно, все хлопок предпочитают, – не сдавалась Полинка.

– Ты колготки носишь? А видела колготки в земле? Это нейлон, он всех нас переживет. Еще лет сто – и земли не останется, будет паутина из чулок и комьев грязи. Батарейки раньше покупали раз в год, сейчас раз в две недели, приборов в каждом доме было три, они служили тридцать лет, теперь – сто, и обновляются ежегодно. А уж жрем и выкидываем сколько – несравнимо. Магазинов в тысячи раз больше, продуктов – в миллионы. И все это – мусор. Все гниет, попадает в землю, оттуда – в воздух и воду, в наши легкие и желудок. И никто к этому не готовился. А пора уже.

– В Европе и Штатах то же самое, но справляются же, – сказала Полинка. – Я про мусоросжигающие заводы почитала, не такие, как нам Гусак впаривал, конечно, а внятные, швейцарские и так далее. Там за год выбросов меньше, чем от десятка автомобилей, они органику чистенько разлагают на воду и углекислый газ, а остальное, ну, процентов девяносто пять, в пыль, экологически чистую, ее в брикеты, и дороги укладывают.

– Потому что они раздельный сбор мусора наладили. А «Новжизнь» кто разделит, чтобы отдельно пластик, отдельно стекло и отдельно гнилые очистки? Мы текущий-то мусор не можем раздельно собирать, не хотим, вернее. А сожжем свалку – обратно свалку и получим, в землю, в воду, ну и в легкие сразу.

Артем сказал:

– Так это государственная политика нужна. Чтобы бутылки принимали, чтобы стимулировали раздельно мусор собирать и так далее.

Тимофей удивился:

– Тебе, чтобы мусор в разные пакеты совать и во двор два экстра-бака поставить, указ Кремля нужен?

– Было бы нелишне. А то засрут все.

– Если захотят засрать, никакой Кремль не удержит.

– А если сами не начнем, никакой Кремль не поможет, – сказала Елена Игоревна. – Теория разбитого окна, слышали? Лечится только практикой застекленного окна.

– С другой стороны, – задумчиво сказала Полинка, – именно у нас и может сработать. Всем, наверное, надоело гнить и вонять.

Артем закивал.

– Инициатива снизу, дадад. Но может быть наказуемой.

– Демшиза моде офф, – попросил Тимофей.[15]

Артем улыбнулся ему и пафосно сообщил:

– Умные не надобны, надобны верные.

Тимофей сплюнул, почти по-настоящему, а Елена Игоревна досадливо сказала:

– Никакому Кремлю не надобны верные, умные, глупые, толстые и так далее. Кремлю, губернатору, воспитателю, маме с папой, кому угодно надо, чтобы было просто и тихо. Все накормлены и довольны, никто не плачет и не хулиганит, не подожжет квартиру и не затопит соседей. Просто когда все строем, следить легче, вот и все.

– А тех, кто строем, это… – начала Полинка, запнулась, но так и не обошлась без тавтологии: – …устраивает?

– Ну, пока дети – да.

– А мы дети? – уточнила Полинка.

Елена Игоревна улыбнулась.

– Дети, конечно, – сказал Миша, улыбаясь иначе. – В сказки верите если, в добрых воспитателей. Специально травят же, со всех сторон: свалка эта, нормы ПДК подняли, чтобы чрезвычайку не вводить, воду из-под крана пить опасно, кормят ядом: в каждой печеньке пальмовое масло, в курице антибиотиков больше, чем больной за неделю выпивает, я про ГМО уж не говорю, нигде в мире такого нет. Это вам нечаянно, да?

– Интересно, – сказала Елена Игоревна, показывая Артему что-то в телефоне. Тот поднял бровь, но кивнул и пошел к кофеварке. – И кто же, по-вашему, все это специально делает? ЦРУ, масоны?

– Смейтесь, ага, – сказал Миша, перестав улыбаться. – Как будто не понимаете, для чего парковки платные, дороги платные, кому надо, чтобы ОГЭ и ЕГЭ, чтобы человек вводился в рабочий оборот как можно раньше, чтобы вырос здоровый послушный идиот, который поработает тридцать лет там, где скажут, а потом быстренько сдохнет, чтобы ни пенсии ему не платить, ни на лечение не тратиться.

– Миш, ты специально?.. – возмущенно начала Машка.

Тимофей не выдержал:

– Слушай, ну хорош хрень нести, ты хочешь сказать, что это…

– Стоп, – неожиданно резко сказала Елена Игоревна. – Тимофей, больше ни слова. Маш, он специально. Он провокатор.

– Заш-шибись, – сказал Миша, снова заулыбавшись, и попытался встать, но сзади уже стоял Артем. Он придержал Мишу за плечи. Миша оглянулся и улыбнулся шире.

– Маш, ты его откуда взяла? – спросил Тимофей, вставая рядом с Артемом.

– Познакомились, в контакты постучался просто, нормально все… – пробормотала Машка, испуганно глядя то на Мишу, то на Артема и Тимофея. – Миш, ты правда провокатор?

Миша засмеялся, пристально разглядывая Елену Игоревну.

– Когда в контакты постучался-то? – спросил Тимофей.

– Ну вот, когда свалку закрыли, в тот же вечер.

– Ага, ты ж на машине подъезжала, по номеру и тебя, и телефон сразу пробили, – пояснил Тимофей.

– Миша, или как вас, вы полицейский или сотрудник правоохранительных органов? – четко спросила Елена Игоревна.

– Ребят, вы параноики, честное слово, – сообщил Миша, с удовольствием оглядывая обалдевших, возмущенных и испуганных выживателей.

– Прекрасно, – сказала Елена Игоревна, поднимая свой телефон. – На прямой вопрос под запись не подтвердил, что сотрудник. Значит, считаем, что обычный гад, пришел в чужой дом хаять родную страну. Так?

– Дурдо-ом, – протянул Миша и, кажется, прикусил язык, потому что Артем сдернул его со стула и за шиворот поволок к двери, как огромного, но нетяжелого плюшевого мишку.

– Маш, ты уж прости, – сказал Тимофей замершей Машке и метнулся ко входу придержать Артему дверь.

– Куртку его возьми! – крикнула вслед Елена Игоревна и вполголоса добавила: – Сейчас же съезжаем отсюда. С хозяином созвонитесь, что окончательно чаю – хана. Маш, Тимофея потом спроси, что с телефоном и аккаунтами делать. Ваню предупредить не забудьте.

Глава шестая

– Вот, знакомьтесь: Матвей, Алекс, Ксюху ты знаешь, а это моя мама Елена Игоревна, – пробормотала Саша и отшагнула, чтобы исподлобья понаблюдать за церемонией знакомства.

Церемония оказалась гораздо короче, чем ожидала Саша, и не слишком мучительной. Мама, похоже, искренне обрадовалась и тому, что дочь нагрянула, и тому, что не одна, а с диковинным сопровождением и без внятного объяснения. Конечно, она еще по телефону попробовала в привычном режиме оперуполномоченного с тридцатилетним стажем расколоть ее на тему «Ты беременна, из универа гонят или вляпалась в криминал?», а сейчас, крепко обняв, отстранила Сашу, быстренько вытерла глаза и пару секунд, прочно удерживая дочь за плечи, чтобы не вздумала скрыться в неизвестном направлении, пристально разглядывала ее в поисках нежелательных изменений. Но ничего не нашла и в стадию знакомства с компанией скользнула, до упора выкрутив ручку обаяния и легкости нрава.

Мама, кстати, здорово изменилась – не то что даже в желательную, но в давно не чаемую сторону. Слово «расцвела» отстойное и, как правило, не подходит к живым людям вообще, и уж особенно к маме, – но сейчас Саша просто не могла найти термина годнее. Мама схуднула, подобралась и немножко поухаживала за собой. Простенькая с виду прическа смотрелась обалденно, седины не видно, брови ровные, кожа мягко-золотистого оттенка. И одета в давно забытый Сашей простой, но элегантный костюм с юбкой до колена, который делал маму похожей то ли на полицейскую либо банковскую начальницу из триллера, то ли на деловую мамашу мелкой татуированной шлюшки из порнофильма: Ксюха почти насильно показала Саше пару таких, маркированных специальным обозначением из нескольких заглавных букв, относившихся к строгим фигуристым теткам, которые застукивали чадо в самый разгар развратных действий и прогоняли дочкиного ухажера через страшные испытания, чтобы усвоил, гад, чем, как и почему мать родила.

Вспомнив момент из такого ролика, Саша прыснула от неловкости и нелепости предполагаемой постановки мамы в такой эпизод, вскинула глаза, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил, – и вдруг обнаружила, что перед нею разворачивается стартовый эпизод именно что такого ролика: эффектная шатенка, сдержанно улыбаясь, пожимает руку невысокому рыжеватому парню, рядом подпирают стеночку рослый альфач и разбитная девица с богатым декольте, светящимся посреди семи одежек и вороха платков и шарфов, как прореха в другой мир, – а из-за двери выглядывает, терпеливо пережидая ритуальный момент, перец чуть постарше в типовом кэжуал, зато с роскошной бородой. Развитие эпизода представилось совершенно на автомате. Смешно, стыдно – и немножко жутко. Нельзя же исключить, что похожие картинки, пусть не такие четкие, были мотиваторами для Алекса с Матвеем. Иначе чего бы они зависли тут?

Изначально план был простым и логичным: забегаем к маме, сугубо визит вежливости и, по словам Алекса, определения рамочных возможностей – в смысле, где ночевать, у мамы, папы, в гостинице или в апартаментах – ага, даже в эйрбиэнби еще есть Чупов, убитые хрущевки с коврами и пара распонтованных хором с задранным ценником, жесть, – а потом якобы мчимся по достопримечательностям, обеим, потому что без свалки ребята, слава богу, предпочли обойтись, как Саша ни подначивала, а на самом деле при первой возможности нападаем на папу с выгоднейшим, по словам Алекса, предложением, причем выгоднейшим не только для Алекса, но и для папы, а также почему-то и для Саши.

Теперь Алекс полыхал улыбкой, которая делала его удивительно симпатичным, добродушно объяснял, что так-то он Саня, конечно, но в универовской группе оказалось четверо Саш, вот и пришлось каждому придумывать никнейм, да так, чтобы не Шура. Ну и пригодилось, чтобы оба, – он кивнул на Сашу, – не вздрагивали, когда зовут.

«Саша! – тут же рявкнула мама и довольно засмеялась: – О, все равно реагируете. Но понимаю, у самой такое было, поэтому все детство по фамилии – Нежданова, и все тут, три Лены в классе, еще четыре в параллели. Матвею с Ксюшей вот полегче, конечно». «Ща-аз», – простонали Матвей с Ксюшей хором и даже глаза закатили одинаково.

Выводов можно было сделать два, даже три. Первый удручающий: пора, Сашенька, что-то делать с гормонами. Второй утешающий: спасибо, что действие происходит в каком-никаком, но офисе, не располагающем к немедленному свальному греху. Будем на это надеяться. И третий: можно, дождавшись удобного момента, предъявить мамане, что другим мозг выносит, а сама выбегает без шапки, если такое здесь возможно, ну или как-то иначе переохлаждается. В нос ведь говорит, хотя иных признаков простуды пока не заметно.

И шустрила мама не по-больному, конечно. Быстро вынесла коробку печенья, предложила ребятам выпить кофе, который у них тут просто замечательный, на удивление, вот и повод машину распаковать, а то только переехали, всё руки не доходят. Народ радостно начал сдирать с себя куртки под воркование Алекса, что он, к сожалению, кофе не пьет, но будет счастлив составить компанию просто под водичку, – так что Саше после нескольких выразительных взглядов все-таки пришлось присоединиться, и кофе действительно оказался вполне толковым, а к нему помимо печенья прилагались сумасшедшей нежности и свежести пончики, которые явно испекла толстая симпатичная девушка с цветными дредами, виновато поглядывавшая из-за ноутбука в самом темном углу – об этом можно было судить по ее малозаметной, но няшной реакции на сложносоставной комплимент Алекса.

Алекс разливался соловьем на самые разные темы, от погоды и успехов Саши в учебе, о которых якобы имел исчерпывающее представление, до неожиданной игривости нонешней весны и, естественно, трагичности ситуации со свалкой. А коли речь зашла, удержаться Алекс, понятно, уже не мог и без колебаний пошел в атаку, выдвигая в мощный авангард свои фаллические приборы и возможность их массового спасительного использования каждым жителем исстрадавшегося Чупова.

Мама, как ни странно, слушала не просто благожелательно, а с растущим интересом. Более того, слушала и девушка с дредами, и бородач в кэжуал, который присел за стол на минутку, чисто обменяться с мамой парой рабочих реплик, суть которых Саша не уловила, однако в итоге тоже налил себе кофе и принялся задавать Алексу деловитые узкоспециальные вопросы, сути которых Саша улавливать не хотела.

Дискуссия раскочегарилась, когда Алекс перешел к наглядной демонстрации возможностей. Он извлек из рюкзака и раздал всем желающим пачку тестеров, похожих не столько на тревожный сон Фрейда, сколько на смесь отвертки с блестящим неприятным инструментом из тех, что хранятся за дверью с надписью типа «Забор крови строго натощак», и принялся сперва окунать кончик в воду в своей чашке и в кофе – в Матвеевой, под его негодующее эканье, – потом тыкать в принесенные из холодильничка лимон и яблоко, деловито растолковывая отчеты, появлявшиеся на экране айфона.

Публика была покорена.

В пиршестве интеллектов поучаствовали даже Матвей и Ксюха, с ожидаемо сомнительным успехом, зато здорово оживляя разговор и откровенно веселя собеседников. Да парочке только того и надо было.

Саше, конечно, этого было не надо. Но верность дружескому долгу и неудовольствие по поводу собственных клинических реакций заставляли Сашу тихо сидеть, молча слушать, кисло наблюдать и даже нехотя нашипеть себе вторую чашку кофе, чтобы проще было сточить третий пончик.

По итогам получасового small talk[16] Алекс впарил собеседникам ссылку на облако с презентацией аппаратуры и проектов ее внедрения в массы с разной степенью вовлечения в процедуру учреждений и горожан.

Удивительно, но увлекательные пиар-комбинации не отвлекли его от основной проблемы, ради решения которой компания, собственно, и заглянула к маме. С ночлегом срослось в минуту. Мама, конечно, рвалась устроить ребят у себя, но Саше не улыбалась перспектива делить крышу с друзьями и мамой одновременно. Саша завела было речь о ночевке на бывшей Ленина, но мама эту речь сперва старательно не поняла, затем, скупо улыбнувшись, посоветовала, если Саше хочется, обсудить это на правах хозяйки с папой, при том что у мамы, как ни крути, ребятам будет удобнее: и квартира побольше, и можно не бояться помешать никаким молодоженам с их немедленным счастьем. Так, подумала Саша с омерзением, теперь ждем картинок с папиным участием.

Тут, к ее облегчению, в разговор и вмешалась девушка с дредами. Знакомые, сообщила она, как раз сдают очень приличную квартиру за очень маленькие деньги очень хорошим людям, и делают это легко и охотно, но, к сожалению, не так часто, как намеревались. Ровно сейчас их квартира свободна, она находится в двух шагах от штаба… Она, испуганно зыркнув на маму, старательно поправилась: возле офиса, – так что, если ребят устроит цена и прочие условия, которые она скинет в месенджер буквально через десять минут, то они могут считать свой ночлег обеспеченным. Кондер там есть, фильтры свежие, ключ хозяйка завезет хоть через полчаса.

На том и расстались.

– Алекс, а это вообще существует? – спросила Саша, когда они садились в машину, не древнюю, с пикника, которая, оказывается, принадлежала одному из выпивавших ребят, а внедорожник БМВ, новый и пугающе роскошный.

– В смысле? – не понял, кажется, искренне Алекс.

– Ну вот эти все приборы, бизнес-планы, субсидирование, – это реально есть, или ты просто…

– Или я просто твоей маме по ушам езжу прямо в твоем присутствии? – уточнил Алекс деловито.

– Саш, ну ты даешь, – возмущенно уведомила Ксюха с заднего сиденья.

Саша смотрела на Алекса. Алекс пожевал губами, вздохнул и сказал:

– Саша, по-моему, ты совсем, как это… Демонизируешь, что ли, меня. Жалко, честно.

– Да не, я… – начала Саша и замолчала. Чего тут скажешь.

Алекс повернулся к заднему сиденью и весело спросил:

– Ну что, народ, посмотрели, понюхали, презентацию провели – может, обратно? К ужину дома будем.

– Ну во-от, – протянула Ксюха.

– Ну… Окей, – сказал Матвей неуверенно.

– Нет уж, – бодро сказала Саша, подавляя вздох. – Гулять так гулять. Поехали в парк, вон туда выезжай и до упора, а потом к папе, он там недалеко как раз, сказал, через час освободится.

Папа позвонил через сорок минут, очень вовремя: Саша с друзьями исчерпали программу, прочесав парк в обе стороны и сфоткавшись на фоне легендарных дураков с гитарой и остальных памятников, а небо посерело, зарычало и принялось противно плеваться.

Своевременность папа компенсировал неуместностью: он предложил Саше пообедать вдвоем, запросто так, по-семейному. Саша, ежась от капель и стыда, вполголоса напомнила, что вообще-то она тут с друзьями, бросить которых как-то не айс. Папа расстроился, в основном из-за своей забывчивости, но быстро нашелся и предложил пообедать всей толпой. Толпа согласилась.

«Ничо точка, что ли?» – допытывалась Ксюха, но Саше название кафе было незнакомо. «Я вообще-то не любительница», – напомнила она Ксюхе. «О да, ты профессионалка», – ответила та, фыркнув. Саше опять представилось черт-те что, и она почти уже ответила, но, зыркнув на Алекса – перед ним почему-то было уже неудобно, – смолчала. Алекс не заметил, но улыбнулся эдак одобрительно. Саша снова разозлилась – и опять на себя.

Кафе оказалось на топе, с утонченной кухней и вычурным интерьером, в который папа удивительно вписывался. Он, как и мама, здорово изменился. Правда, не помолодел или похорошел, а посолиднел, и не в свинотно-чиновничьем стиле, а как-то наоборот, в корпоративно-западном: похудел, подобрался, даже надел очки, выглядевшие очень дорогими и очень хорошо сочетавшимися с костюмом.

Папа всю жизнь вынужден был подчиняться дресс-коду и всю жизнь взламывал этот код блестяще и непринужденно, так, что любой пообщавшийся с ним через пять минут поклялся бы, что собеседник был в джинсах и кофте, а вовсе не в официальном пиджаке. Теперь папа был в однозначно деловом костюме, и забыть, как ладно и свободно сидит на нем этот костюм, было так же невозможно, как и забыть, как в этом костюме ладно и свободно сидит папа. Саша указала примерно на это, неловко рассмеявшись. Папа попытался отшутиться, но замечание ему понравилось.

Алекс, похоже, понравился ему куда меньше, а Ксюха с Матвеем и вовсе ой. Папа этого не подчеркивал, но и не скрывал. Он просто перестал обращать на компанию дочери внимание сразу после знакомства и рассадки за столом, целиком посвятив все внимание Саше. Старательно, как урок отбывал.

Повинность светской беседы с остальными участниками обеда взял на себя рослый дядька, встречавший ребят на пороге кафе вместе с папой. Дядька сказал, что его зовут Георгием Никитичем и что он давний знакомый отца, который помнит Сашу еще вот такой. Саша Георгия Никитича ни вот таким, ни каким-то другим не помнила, поэтому пропустила мимо ушей и эти слова, и все остальные. Тем более что папа особо продыху не давал, придумывая все более изощренные, удивительные и излишние вопросы по поводу того, как там Саша живет, чего себе думает и к чему стремится.

Георгий Никитич тем временем смущал и унижал Алекса, отвлекаясь только на еду, которую потреблял быстро, но нарочито громко, пыхтя, подстанывая и совершенно не стесняясь этого. Унижал удивительно элегантно, ироническими уточнениями, паузами и мимикой. Алекс имел неосторожность с места в карьер завести речь о перспективах выборной кампании, увязав ее успех со своими тестерами, а также блеснуть происхождением. Саше, кстати, происхождение Алекса тоже было очень интересно, так что она пыталась услышать хоть что-нибудь за железным потоком папиных вопросов, но поняла лишь, что Алекс – племянник какого-то начальника областного уровня, очень важного и репутационно неоднозначного – об этом можно было судить по загадочной улыбке Георгия Никитича.

Впрочем, именно эта улыбка Алекса не смутила – привык, видать. Но нежелание собеседников поддерживать разговор по существу его озадачило, в том числе очевидностью и тефлоновой какой-то неисправимостью. То ли обаятельная железа за день выдохлась (просившийся тезис про победу обоняния над обаянием Саша брезгливо отмела), то ли просто аудитория была неподходящей. Папа, на миг холодно отвлекшись, кивнул и небрежно сунул в карман подсунутый тестер – большего Алекс не добился. Георгий Никитич тестер не взял и раз за разом умело сворачивал попытки Алекса продемонстрировать действие прибора, обосновать его востребованность на проблемных территориях или просто уточнить, как папа собирается строить экологическую политику в случае победы. После очередной попытки, пятой, кажется, Алекс понял, что продолжать бессмысленно, и умолк, будто перетащив на свое лицо улыбку Георгия Никитича – который вмиг стал очень серьезным, перестал пыхтеть и отложил столовые приборы.

Саша даже уловила этот миг: он пришелся на удачную наконец-то попытку Матвея влезть в беседу умных людей. Мальчик давно собирался с репликами, временами судорожно принимался дожевывать очередной кусок, чтобы уронить веское слово – но собеседники не оставляли для такого слова ни щелочки, так что Матвей, вздохнув, отсекал следующий кусок стейка – который снова дожевывал со всей стремительностью. И так раз за разом, пока Алекс не сказал: «Ну окей, подождем, мы всегда открыты для диалога». Тут Матвей и сообщил поучительно:

– А других вот предложение Алекса, между прочим, заинтересовало.

Алекс бросил выразительный взгляд на приятеля. Георгий Никитич задумчиво повторил:

– Других?

– Ну с кем Елена Игоревна… – начал Матвей и осекся. Саша, кажется, даже услышала звук пинка под столом, хотя Алекс все так же, особо не двигаясь, продолжал изучать чеканный профиль приятеля.

Вот тут Георгий Никитич беззвучно и сбросил вилку с ножом. А папа прервал рассуждение про целесообразность магистратуры, а также аспирантуры и глянул на Сашу вопросительно.

Саша сказала:

– Мама привет передает.

– Спасибо, – сказал папа. – Как она?

– Хорошо, – честно ответила Саша. – Пап, а вы совсем, что ли, не?..

– Вот и хорошо, – констатировал папа и лицом показал, что не здесь и не сейчас.

И нигде и никогда, подумала Саша, но не разозлилась, а тяжело опечалилась. Ну взрослые люди, чего они так.

Завершился обед в деловитом молчании, которое изредка расцвечивала Ксюха, обрадованная возможностью поговорить, но слабо представлявшая себе круг тем, значимых для аудитории. Ее, как обычно, это не слишком тормозило.

Георгий Никитич потребовал счет и лично оплатил его, не позволив Алексу поучаствовать даже чаевыми, хотя тот настаивал, – пояснил, что беседа была очень полезной и перспективной. Папа посмотрел на него непонятно, Алекс тоже. Георгий Никитич улыбнулся, спросил у папы, может ли взять машину, попрощался с мужским полом за руку и убежал, извинившись.

– Нам тоже пора, – сказал Алекс, посмотрев в телефон. – Ключи уже привезли.

– Ключи? – спросил папа. – Вы где ночуете-то?

– Знакомые знакомых квартиру сдают, на Лесной, видимо, в новых домах, все удобства, – пояснила Саша.

– Понятно, – сказал папа. – Могли бы и у нас… У меня, в смысле. Или могу деньгами помочь.

– Ну что вы, – сказал Алекс вежливо. – Вы уже вон как помогли. Ну и в будущем, кто знает…

– Никто не знает, – сказал папа, пожимая руку ему и Матвею. – Жизнь полна сюрпризов и странностей. Поаккуратней там, много не пейте.

– Да мы вообще не пьем! – возмутилась Ксюха.

– Вот и хорошо, – сказал папа и поцеловал Сашу. – Звони, если что. Так, дождь уже кончился, угроза миновала. Пошли, молодежь.

Глава седьмая

– Посчитала, – сказала Полинка. – Надо три ляма минимум. Это прямые затраты на необходимые нужды, открытие счета, офис, печать, сборщиков подписей и так далее, даже если больше с типографией не связываемся. Если связываемся, то соответственно. И это не считая реальных вещей типа продвижения.

– Но они же бесплатными будут, – сказал Иван и оглянулся на Тимофея. Тот ухмыльнулся. Иван констатировал:

– Значит, до последнего тянем с официальным объявлением.

Полина ответила:

– Все равно деньги нужны. Полсотни прямо сейчас.

– Мы же скидывались, – удивился Иван.

– Офис поменяли, здесь сразу расчет, а за Чайхану нам когда еще остаток вернут, и залог мы, считай, потеряли.

– Я компенсирую, сказала же, – нервно напомнила Машка.

– Никто никому ничего не компенсирует, – устало сказал Иван, – у нас тут не ООО и не взаимная касса. Делимся чем можем, всё.

– Всё, – подтвердила Полинка. – Всё ухнуло на печать, на связь, Артему вон для дронов пришлось подкупить всякого.

– Все равно не хватило, – пробормотал Артем, поглаживая пластырь на костяшках кулака, заметил взгляды и показал, что нет-нет, он без претензий.

– Я на свои заправляюсь, – так же негромко буркнула Машка.

– Ну чего, по десятке, что ли, тогда? – спросил Иван и полез в кошелек.

– Ух, – сказала Машка, вцепляясь в дреды.

Полинка, взглянув на нее, провела по выбритому виску и мечтательно протянула:

– Волосы на улице распустить, пройтись без платка, без балахона…

– Да дома или здесь проветрить бы хоть раз, – раздраженно подхватил Артем, – уже привыкли спертым воздухом дышать.

– У нас родину сперли, чего про воздух говорить, – пробормотал Иван, выкладывая купюры на стол.

– Кто у тебя опять родину спер? – недовольно уточнил Тимофей. – А, в смысле, малую.

– Родина малой не бывает, – назидательно сообщил Иван. – Ты ж патриот, должен знать.

– Как свои пять пальцев и четыре коня апокалипсиса, – добавил Артем.

Полинка предположила:

– Армия, флот, дураки и дороги?

– Еще аванс и получка, – отрезал Тимофей. – Я к банкомату, бабос выдерну и вернусь.

Лена, глядя в экранчик, что-то сказала. Ее не поняли из-за насморочной тональности. Она подняла голову и повторила:

– Я двадцатку дам.

И с издевательской улыбочкой покачала телефоном, словно это что-то объясняло.

Они с Машкой вернулись через полчаса, как и грозили. Похоже, квартира, в которой остановились дочь Лены с друзьями, и впрямь располагалась по соседству. Лена обменялась неизбежными репликами по этому поводу с ребятами, приняла горсточку обязательных комплиментов насчет того, какая взрослая, красивая у нее дочь и какие толковые друзья, и поспешно углубилась в работу, обложившись листочками и блокнотами. Тимофей тряс с нее варианты опросников для мессенджеров о приемлемости и эффективности публичных акций. Опросники надо было сделать аккуратными, интересными, подводящими к основной мысли не сразу, а лишь на третьем-четвертом сеансе и так, чтобы каждый отдельный сеанс не позволил ничего предъявить ни организаторам, ни участникам опроса.

Иван, в свою очередь, не отставал от Лены по главной теме. Требовалось поскорее определиться с тем, как большинство горожан представляет себе решение проблемы – вернее, какой из вариантов оно считает минимально неприемлемым. Против мусоросжигающего завода в прошлом году выступали практически все. Сейчас, нюхнув мерзости, многие согласились бы, конечно, и на черта с рогами, лишь бы без серного выхлопа. И то обстоятельство, что без выхлопа не обойтись, было наименьшей бедой – по сравнению с тем, что ни черт с рогами, ни завод, ни любое другое избавление от свалки Чупову больше не грозили.

Даже на самый дешевый и доступный выход, закапывание свалки, не было ни денег, ни политической воли. Деньги теоретически можно было отсудить у Гусака и области, дособрав из все еще задранных тарифов на вывоз мусора. Но смысл-то, если вонь, пусть и засыпанная землей, останется вонью. Против варианта захоронения играли и популярные апокалиптические байки про возможность проникновения токсинов из неразложившихся или слишком разложившихся отходов в подземные воды, а с ними в реку и водопровод. Такие заметки регулярно появлялись на разных порталах и форумах, преимущественно желтушной окраски. Верить в страшилки никто не верил, но помнили о них все – и пугали друг друга, как в детстве историями про Обои с Зелеными Глазами.

Ивану следовало об этом помнить, как и всем выживателям. Поэтому он совершенно не хотел отвлекать Лену. В социологических инструментах и замерах общественного мнения Лена разбиралась лучше всех не только в этой комнате, но, возможно, и во всем городе, если не области. Она одна и могла вызнать все страшилки, пыхтелки и вопилки коллективного бессознательного и учесть их – чтобы обойти и дать людям ровно то, что им надо, а не то, чего они, по собственному некорректному мнению, хотят. Убежденность Ивана в Лениной компетентности не имела ни статистических, ни логических обоснований, отчего была фантастически тверда, до искр на тупых гранях. Такое уж впечатление Лена на него производила. Всегда.

Иван сам очень не любил, когда на него пялятся, поэтому раз за разом урезонивал и уговаривал дурачка внутри себя прекратить таращиться на Лену, но через несколько минут обнаруживал, что дурачок снова тут. Иван спохватывался, втыкал нос в смарт и бумаги – и пялился снова. И ничего не мог с этим поделать.

Да потому что.

Во-первых, это приятно. Анекдот требовал сказать, что это красиво, но, как школота выражается, на самом деле нет. Лена было именно что приятной во всех отношениях: на нее приятно было смотреть, с нею приятно было разговаривать, даже с насморочной, даже о ерунде, а серьезные темы просто приподнимали Ивана от гордости, что он общается с Леной на равных, вроде бы не позорясь и оставаясь интересным ей. И есть вместе с нею было приятно, а это большая редкость не только в гендерных, но и в любых человеческих отношениях. Строить же планы сообща было не только приятно, но и полезно.

Особенно приятные ощущения были, как ни стыдно, связаны с идеями, сохранившимися, оказывается, со времен Иванова детства. Для подростка, дважды в неделю выполнявшего инструкции привлекательной молодой женщины и отчитывавшегося перед нею, идеи были стандартными и почти неизбежными. Иван полагал, что перерос их еще во времена студенческих беснований – позабыл уж точно, а жизнь сперва с Викой, а потом – и тем более – с Аленой должна была любое щенство такого рода раскатать в быстро разлагаемую пленку. Ан нет.

В Лене, вполне корпулентной, чересчур взрослой и матерой во всех смыслах тетке до сих пор сидела, почти не скрываясь и временами выпячиваясь самым откровенным образом, как перекачанная трапециевидная мышца под скучным пиджаком, та самая молодая, свежая и веселая Елена Игоревна, что была тогда помладше нынешнего Ивана и, оказывается, осталась первой любовью подростка, из которого нынешний Иван вырос. Долбаные пятнадцать лет, зачем вы прошли и куда делись.

Признаться в этом «оказывается» Иван не был готов никому, включая Лену и самого себя, но диагностировал растущую стыдобень все отчетливей. Не понимая, что с этим делать и тем более нужно ли с этим что-то делать.

– Ну это зашквар, – сказал Артем, Полинка кивнула, а Лена принялась отвечать, так что Иван стандартно отвлекся и заслушался.

– Вот как раз очень интересный и малоизученный социологический момент. Да, мы живем в эпоху, когда для заметной части активного образованного населения зашквар – у нас говорили «западло», – не только сотрудничать с властью, но просто эту власть замечать и учитывать в своей жизни и ее планировании. Только для вас это, с одной стороны, единственно известное, с другой – уникальное состояние, а мы такое уже переживали: и само состояние, и его концовку, и то, чем оно сменилось. Факт, что та эпоха снова вернулась, означает, что да, наверное, отстраняться от власти все-таки умнее и честней, чем подстраиваться под нее. А может, он означает совершенно противоположное: общество должно плотно опекать институты власти, не подпускать к ней тех, кто делает из, э-э, эстетически неприятного образования с казенными коридорами, серыми чиновниками и бессмысленной риторикой заповедник воров и брехунов без стыда и совести. В любом случае следует исходить из принципа, что лучше с властью дела не иметь. Но знаете, товарищи, когда наступает угроза жизни, принципы можно отодвинуть на потом, а заниматься именно что сохранением жизни. Мне свекровь рассказывала, у нее родня татарская. Сама она полностью обрусела, многие крестились, а какие-то краешки родни остались упертыми мусульманами. И она, говорит, их побаивалась одно время, тем более что старшего там бабаем звали. А потом с этим бабаем разговорились, с трудом, он по-русски не слишком мог – тем не менее. Вы, говорит, ребята, предатели, но мы на вас зла не держим. Вы, говорит, не виноваты, это мы виноваты, что не научили своих детей разнице между, не знаю…

– Тактикой и стратегией, – подсказал Артем, слушавший с плохо скрытым неудовольствием.

– Возможно. Оказывается, у мусульман есть закон: не хвастаться тем, что мусульманин, однако, если спрашивают, всегда отвечать прямо и честно. Но есть исключение. Если честный ответ грозит жизни, чтобы сохранить жизнь, можно все: креститься, есть свинину, водку пить, отрекаться от всего на свете и так далее.

– А, – сказал Артем. – Вот чего они так водку жрут. Жизнь спасают.

– Э, заканчивайте, – вмешался Тимофей, – водки с салом охота, аж сводит.

– Не мученики ребята, в общем, – сказала Полинка.

– Почему же, – возразил Артем. – Может, они мучаются при этом не знай как.

– Как Сухов, ага, – подтвердила Лена. – Главное, говорит, при этом – помнить, кто ты есть, и перестать грешить при первой возможности. Ну вот этому есть смысл научиться. Спасти жизнь себе и другим, даже если для этого придется…

– Любить гусей, – предположил Тимофей.

Все засмеялись, Лена махнула рукой и закончила:

– Ну как-то так.

Не обиделась, хотя могла. Приятная, одно слово.

Не пялься, напомнил себе Иван и вернулся к изучению тем городского форума, посвященных угрозам свалки. Астма, аллергии, рак, отравления, токсический цирроз. Ужас. Выглядел перечень серьезно и пугающе, даже если не вчитываться. Хватало приложенных фото. Но Иван после личных выездов на свалку стал, как ни странно, относиться к страшилкам спокойней, даже с иронией. Особенно после встречи со стариком Степаном и его соседями, годами безмятежно живущими в самой середке свалки. Здоровыми и тем более годными к использованию в качестве примера здоровья и благополучия назвать их, конечно, было невозможно. Однако они были живы и, если не цепляться к деталям, не особо отличались от среднестатистических соотечественников. Говорить об этом среднестатистическим соотечественникам, тем более горожанам, не стоило: это позволило бы обосновать ряд очень нежелательных тезисов, в том числе насчет относительно спокойной жизни посреди свалки, в которую может превратиться любая произвольно выбранная территория. Нет уж, спасибо, сами жуйте, а мы накушались.

Надо, кстати, этого Степана как-то обследовать на предмет глубины поражения организма, подумал Иван рассеянно. Если нарушения окажутся серьезными, выйдет хорошая иллюстрация будущего, которое ждет всех нас.

Иван тут же устыдился прагматичного и немножко изуверского, если не фашистского, подхода к трагедии живого и знакомого человека. Нет, поправился он старательно, старика Степана надо обязательно показать врачам и обследовать, но в первую очередь для того, чтобы понять, насколько он плох. Что не хорош – видно. И постараться вылечить, насколько возможно. Не говоря уж о необходимости как-то устроить его в нормальных условиях. Дед пенсионного возраста живет на свалке, в две старческие руки разбирает и выжигает мусор, один за весь город. А мы спокойненько рассекаем мимо на каких-никаких, но внедорожниках, запускаем дроны, выписываем из-за границы девайсы, гаджеты и ароматизаторы, выбираем еду поздоровее и фильтры поплотнее, ноем на паршивую жизнь. И продолжаем забрасывать деда вонючими, ядовитыми и просто убивающими его мешками с мусором. От Сарасовска отбились, но свой-то по-прежнему вывозим туда. Стыдоба.

Иван представил себя на месте Степана – как сидит на дне вонючего колодца, стенки которого растут во все стороны, выбраться невозможно, и все заглядывают сверху с сочувствием, спрашивают: «Ну как там? Держись, мы в тебя верим, дедам и отцам похуже было» – и вываливают на голову еще пять «КамАЗов» вонючего сора.

И тут Иван сообразил, что представлять себя на чужом месте и не надо. Город Чупов впрямь стоит посреди свалки, которую громоздит Сарасовск. А на Сарасовск, может, громоздит федеральный округ – мы просто не знаем. А в очереди терпеливо стоят с мешками соседние регионы, чуть дальше – Америка, Китай и Япония с ядерными, химическими и бактериологическими отбросами, фонящими цилиндрами, фтористыми отходами производства замечательных кроссовок и костюмов, маленькими семипалыми ручками толстых генномодифицированных цыпляток, от каждого из которых отрезали восемь окорочков, а остальное в пищу непригодно даже в России, – и все это надо где-то хоронить, а у них территория маленькая, а нам деньги нужны, ну и нас не спрашивает никто. Как не пожалеть свысока бедного чокнутого старика со свалки.

Думка была неприятной и неотвязчивой. К счастью, Иван наконец вспомнил, что так и не передал привет от помойного деда Лене. Вот и повод поговорить.

Лена опять утонула в выписках, так что окликать Иван не стал, написал в мессенджере: «Лен, ты такого Степана Кареновича знаешь? Привет просил передать». Освободится – посмотрит, сочтет нужным – ответит.

Лена отреагировала на жужжание мессенджера сразу и с явным неудовольствием. Иван смутился, но решил не отворачиваться нашкодившим сопляком. Лена вопросительно посмотрела на него, все-таки открыла сообщение, прочитала и застыла. Потом вскочила так, что листочки рассыпались, как с октябрьской березы после пинка, – Лена глянула на них рассеянно и быстро подошла к Ивану, не обращая внимания на Артема, который, бросив демонстративно кроткий взгляд в их сторону, с кряхтением присел и принялся подбирать листочки, чтобы не затоптали.

– Вань, он тебе звонил или в сети пересеклись? – спросила Лена напряженно.

Иван развеселился:

– Ну как в сети. Лично передал, на свалке.

– В смысле – на свалке?

– В прямом.

Иван начал рассказывать про поход на свалку, вполголоса, стараясь не беспокоить окружающих, но те были рады отвлечься и прислушивались не скрывая. Лена заметила и предложила:

– Может, прогуляемся?

– Хм, – сказал Иван. – Может, поужинаем?

Лена посмотрел на часы в телефоне, на листки, которые Артем сложил на ее столике, рассеянно поблагодарила его и согласилась.

Так, подумал Иван, начиная паниковать неизвестно отчего. Так. Вот сейчас, может, и скажу – ну или просто намекну. Чисто чтобы в курсах была, что у меня крыша немножко едет, и учитывала это. Здоровее будем, все. Ну или как получится. Она, в конце концов, совершенно свободна, и явно не до пятницы, а подольше, а разница между сорокетом и тридцатником – совсем не то, что разница между «скоро пятнадцать» и «почти тридцать». Нет, можно считать, никакой разницы.

Не испугать бы только. Себя в том числе.

Лена начала выспрашивать уже на лестнице, быстро и плотно, и к моменту, когда они вышли из подъезда, Иван понял, что рассказывать ему больше нечего. Ну и офигенно, подумал он, погуляли и поужинали ребятки, ща вернемся.

Лена возвращаться не собиралась. Она стояла, недоуменно уставившись на припаркованную поодаль черную Camry. Иван уже знал, – а может, и вспомнил, – что Лена так размышляет. Прерывать это состояние было и невежливо, и глупо, поэтому он решил обождать.

Дверь Camry хлопнула, Лена сморгнула и перевела взгляд на Ивана. Тот тут же спросил:

– Давний знакомый твой этот Степан Каренович, да?

– Да он всех давний знакомый, – ответила Лена. – Помнишь такой «Чуповстрой»? Саакянц там главным был – все новостройки его, половина кабаков, завод забрал…

– Помню, конечно, – сказал Иван нетерпеливо. – Хозяин города, потом уехал вроде.

– Не уехал, значит. Саакянц Степан Каренович, – это он и есть, Вань. Хозяин города. На свалке живет.

– Да не мож-ж… – прошипел Иван и полез в телефон искать фото Саакянца.

Лена сказала:

– Ой. Нашествие прошлых жизней. Ты-то чего здесь?

– Здравствуй, Лена, – сказал высокий джентльмен в темно-сером плаще, вышедший из Camry. Он остановился в трех шагах и внимательно рассматривал Ивана. – Ты нас представишь?

Лена спросила с неожиданной для Ивана враждебностью:

– А смысл?

Джентльмен улыбнулся. Лена пожала плечами и сказала:

– Иван, знакомься, Салтыков Георгий Никитич, политтехнолог с особыми полномочиями, приехал из Сарасовска ставить Митрофанова главой. Матвейчев Иван Сергеевич, мой давний друг.

Салтыков пожал Ивану руку – ладонь у него была сухой и горячей – и посмотрел на Лену с ласковой укоризной.

– Вечно ты меня перехваливаешь. С особыми. Спасибо, конечно, я бы рад, но…

– Ты как меня нашел? – спросила Лена.

– Соскучился, – признался Салтыков, засмеявшись.

Лена улыбнулась в ответ и тихо спросила:

– За Сашей решили последить, да? Она к отцу, а он хвоста за ней…

– Лен, Лен, Лен, не заводись, – убаюкивающе завел Салтыков. – Даниил Юрьевич ни при чем, если кого-то хочешь обвинить, меня давай, можешь наказать даже. Поговорить хочу, а тебя ни по одному телефону нет, и в офисе никто не знает.

– Я в отпуске, – отрезала Лена. – Все, Гер, нашел – галочку ставь и иди, пожалуйста, у нас с Иваном Сергеевичем дела еще.

– Кампания – дело нешуточное, – сказал Салтыков понимающе. – Иван Сергеевич, вы тоже в отпуске пока или в главы с абсолютно вольных хлебов собираетесь?

– Гера, – сказала Лена. – Ты со мной поссориться хочешь?

– Упаси бог, – заверил Салтыков и убедительности ради даже прижал руки к груди. – Наоборот, у меня специальное предложение.

– Гера, я же тебе ясно сказала, что мне ваши предложения неинтересны.

– Лен, прости, но это не тебе предложение, а Ивану Сергеевичу. Вполне официальное и хорошее, вы уж поверьте.

Он потянул носом, сморщившись, посмотрел на окна штаба, пунктиром подсвечивавшие козырек крыши, и предложил:

– Может, за ужином обсудим, а? А то эта ваша обстановка, простите, ну совсем не располагает.

Глава восьмая

– А документы где? – спросила Оксана.

– Зар-раза, – сказал Данил.

– Так. Что опять?

– Оксана, опять то, что неконструктивно начинаешь.

– Ну ок, скажи, что конструктивно. Оставил где-то? В кафе?

– Бывшая Ленина. В смысле, в квартире на Ленина, на бывшей, поняла, в общем.

– Да поняла уж.

– Взял на ночь в последний раз проверить и…

– И проверил.

– Сейчас заеду, заберу.

– Да сама заеду. Ты где сейчас?

– В потребнадзоре. Могла сразу спросить.

– Прости. Как там, толк есть?

– Ох-х.

– Понятно. Как всегда. Ключи там же?

– Да, у меня в верхнем ящике. Тогда как, в два часа у избиркома?

– Давай в половину в офисе, еще раз все проверим.

– Да я проверил, полночи убил.

– Данил, лучше еще раз все-таки, вопрос серьезный.

– А я шучу тут хожу, да? К половине могу не успеть.

– Ты уже постарайся.

«Хотя бы на сей раз» Оксана не сказала, но подумала, кажется, чересчур отчетливо – так, что Данил понял и очень выразительно хмыкнул, обрубая связь. Ну а чего он, неуверенно подытожила Оксана и пошла за ключами.

С ключами вышла обычная досада. То есть они сразу нашлись в столе Данила и не затерялись, как бывало, в сумочке Оксаны, когда та добралась до места, но в замки не вставлялись никак, хотя было их всего два, пусть и однотипных. Пришлось пыхтеть, дергаться, пробовать так и эдак, чтобы с третьего раза сперва верхний ключ и тут же нижний легко воткнулись и мягко повернулись – естественно, в той самой последовательности, которую Оксана безуспешно пробовала с самого начала.

Последние недели Оксана бывала в квартире, которую Данил несклоняемо называл «бывшая Ленина», постоянно, и вообще, несколько ночевок, десяток оргазмов и уик-энд нагишом под кофе с коньяком превращают любую жилплощадь если не в любимую, то хотя бы в родную. Бывшая Ленина осталась чужой и чуждой.

Нельзя считать своим дом, в котором ты даже пол не вымыла, не говоря уж об окнах.

Оксане не нравилась ни улица, тихая и уютная, ни подходы к дому, довольно удобные, ни ухоженный двор, ни красиво состарившийся дом, ни, само собой, квартира. Она была чистенькой, довольно светлой и старательно обжитой, но глубоко, на видовом уровне посторонней, позволявшей прикасаться к себе и пользоваться собой, но не принимавшей Оксану. Неродной она была, от пола и мебели до люстр, потолочных карнизов и, конечно, запаха. Ни самой Оксаной, ни даже Данилом здесь не пахло. Сквозь ванильную отдушку, которая с прошлого года стала отличительным признаком, наверное, всех квартир Чупова, продавливался исконный запах чистенькой бабушки: пироги, герань, корвалол и немножко пыли.

Оксана вдохнула с неудовольствием и вернула маску на место. Теперь запах однушки на бывшей Ленина перекрывался впитавшимся в маску мусорным фоном Чупова – и это почему-то успокаивало.

Оксана надеялась, что увидит документы с порога, не разуваясь, потому что Данил, скорее всего, оставил файлик на галошнице или еще где-то: отложил, чтобы обуться, а подхватить забыл, как у него и у остальных мужчин принято. Не увидела. Неохотно сделала шаг и другой по прихожей, все равно не увидела. Теперь разуваться было поздно. Оксана посмотрела под ноги и убедилась, что не оставляет следов – дождь, который шел, бежал и тек с короткими перерывами весь вчерашний день, в ночи иссяк вместе с большей частью луж.

Оксана прошла по залу, поискала возле дивана, на котором, похоже, спал Данил, заглянула в кладовку, потом проверила на кухне, начиная раздражаться и беспокоиться. Напоследок следовало заглянуть в санузел – и тут уже либо драпать, либо браться за тщательное прощупывание по квадратам. И лучше бы второе. Потому что если Данил и впрямь таскал документы о своей регистрации в качестве кандидата в депутаты в туалет, тем более облегченно, так сказать, оставлял их в туалете, то пусть они там и остаются, Данил пусть будет там, где он сейчас, а Оксане лучше быть подальше. Потому что не будет толку от человека с такой степенью разгильдяйства.

Оксана понимала, что это скорее ее пунктик, знала, что все вокруг читают в туалете, разговаривают по телефону, смотрят фильмы, даже едят, справляя нужду, – но сама к этому множеству принадлежать не хотела и не собиралась делить ложе, дом и если не остаток, то значимый кусок жизни с человеком из туалета.

Оксана об этом не то чтобы подумала – просто так в короткий миг скользнули ощущения, наработанной связкой, как говаривал Тимофей, тыча ей под нос экранчик с интересным, по его мнению, мордобоем. Выходит, я и впрямь постоянно расставляю вешки с негативными оценками и тяну вдоль них границы возможного и недопустимого, подумала Оксана с немножко испуганным удивлением. И верю этим оценкам куда сильнее, чем своим глазам и ушам, во всяком случае, опираюсь на них увереннее: про бумаги в сортире мгновенно додумала и осудила, а чудовищный разговор Салтыкова с Тимуром возле свалки до сих пор считаю ошибкой восприятия – ни проанализировать толком не попробовала, ни Данилу о нем сказать. А ведь надо.

Надо сесть и подумать: это я так боюсь разрыва или ищу повод для него. Потому, например, что дело идет к серьезным отношениям, к которым я не то что не привыкла – я их опасаюсь и, пожалуй, не хочу. Или слишком хочу – так, что неудачи просто не переживу.

Переживу, куда денусь, у меня Марк, подумала Оксана, и толчок прохладного озабоченного счастья, как всегда, вышиб остальные тревоги и сомнения, а может, и открыл ей глаза. Она увидела документы. Папочка была примерно там, где Оксана сразу и высматривала, в бездверном шкафу рядом с галошницей, стояла на ребре, прислонившись к стенке, вот и осталась незамеченной от двери.

Ну слава богу, подумала Оксана и шагнула к папочке.

– Тут паркет вообще-то, – произнес глухой женский голос.

Оксана вздрогнула и застыла, попыталась стряхнуть ледяную волну, обдавшую странно, от живота к рукам и ногам, и резко повернулась.

В дверях стояла женщина среднего роста в темной верхней одежде, только ярко-желтый респиратор, такой же, как у Оксаны, язвой полыхает ниже платка. Оксана нахмурилась и попыталась сказать что-нибудь уверенное и строгое, но женщина, шагнув в квартиру, стянула респиратор к шее и продолжила:

– Пара таких прогулок – и хоть меняй. Могла бы и разуться, как… хорошая гостья, тем более как хозяйка.

Она прикрыла за собой дверь, расстегнула куртку, деловито выдернула из калошницы пару старых тапок и принялась стаскивать сапожки.

Митрофанова, подумала Оксана с облегчением, которое тут же сменилось раздражением. Чего она тут делает-то?

– Я думала, вы съехали, – сказала Оксана.

– Я думала, у меня муж до самой смерти будет, – неожиданно легко отозвалась Митрофанова.

– Ой, – сказала Оксана с досадой и облегчением. – Сейчас будем отношения выяснять?

– Только если настаиваешь.

Митрофанова бросила стянутую куртку на калошницу, шагнула в сторону Оксаны – та напряглась, – но, миновав ее, остановилась у круглого раздвижного стола, осматриваясь. Она была крепче, моложе и стройнее, чем представляла Оксана, и одета была просто и удобно, так что выглядела немногим старше Оксаны. Почему-то это было неприятно, как будто еще имело какое-то значение.

– Всё на месте? – не удержалась Оксана.

Митрофанова улыбнулась, села и показала на стул напротив.

– Не терпится все-таки, да? Значит, совесть есть, хорошо. Садись, попробуем снять тяжесть с души друг у друга.

И говорила она, несмотря на простудную гнусавость, куда лучше, бойче и умнее, чем ожидала Оксана. Это тоже было неприятным.

Оксана снисходительно улыбнулась и сказала, не двигаясь с места:

– Простите, я предпочту удалиться. Может, в следующий раз…

– Следующего точно не будет, не мечтай, – перебила Митрофанова. – Лови последний шанс. Спрашивай, отвечу честно.

– Да на что ты ответишь, – сказала Оксана презрительно, садясь не на указанный стул, а на тот, что подальше. – Мы уж как-нибудь сами справимся.

Митрофанова сунула ладошки под бедра, повозилась, устраиваясь поуютней, и поинтересовалась с непонятной интонацией:

– С чем именно вы справитесь? С тем, что у Митрофанова язва желудка и двенадцатиперстной, только-только залечили, но, если с диеты уйдет, сразу три дырки вот здесь?

Впрочем, на себе Митрофанова показывать не стала, даже ладошек из-под бедер не вынула, просто качнула подбородком и продолжила:

– С твоей ипохондрией справитесь, или чего ты такая бледная да дерганая? Может, просто авитаминоз, так его купировать надо бы. Тут у свекрови в темнушке вареньев стратегический запас, кушай, пока шанс есть.

Оксана усмехнулась и закинула ногу на ногу.

– Или вы со свалкой справитесь? Придумали, что с ней делать? Может, хоть вы придумали? А то Балясников не придумал, Крутаков не придумал, Гусак не придумал, – только придумали, что надо виновных вовремя назначать и арестовывать. Знаешь, да, три следака из Сарасовска приехали позавчера, вроде как для плановой проверки местных кол-л-лег? Думаешь, они правда следаков проверять будут или стрелочников по свалке искать? Думаешь, кого стрелочником назначат, когда опять народ на улицы выйдет? А он выйдет, потому что никто ничего не придумал, свалка гниет, а мусор все равно везти будут. Со всего Чупова, а потом малость нажмут, и с Сарасовска снова начнут, а потом со всего округа, а потом еще откуда – из Европы, из Китая, какая разница, свалка же есть, тонной больше – тонной меньше. Еще одного главу посадят, на него всё спишут – и можно дальше везти.

Оксана собралась встать, чтобы уйти от этого бессмысленного пережевывания скисшей конспирологии. Но Митрофанова страшным словесным напором словно прижала ее к стулу:

– Или вы с Бехтиным справитесь, который, считай, с аппаратом губера договорился, чтобы выборы отменить, а главу по конкурсу назначить – на кого Бехтин покажет? И губеровские не против, тем более что им Салтыков то же самое шепчет.

– Откуда вы про Салтыкова?..

Оксана сама не заметила, что перешла на «вы». Митрофанова зато заметила:

– Можно и дальше на «ты», мы ж почти родственницы теперь, по линии мужа. Если он, конечно, тебя в жены возьмет. Возьмет, как думаешь? Он же однолюб у нас, Даня-то.

Она улыбнулась и пояснила:

– Это я так считала – что однолюб и что у нас. А ты как считаешь? Тебя надолго хватит? Пока грудь не обвиснет или пока новая красотка с губами не появится?

– А я об этом не думаю как-то, – вполне искренно призналась Оксана. – У меня других забот…

Митрофанова неожиданно быстро и ловко перегнулась через стол и двумя мягкими, но решительными движениями ощупала губы Оксаны. Та шарахнулась, чуть не упав со стула, торопливо вскочила, вскинув руки, и спросила – неровно замерзшими зубами и сквозь грохот сердца:

– Вы что… Ты чего творишь-то?

– Прости, не утерпела, – легко сказала Митрофанова. – И впрямь натуральные, а я понять не могла, силикон или нет. Красивая ты.

Митрофанова потрогала свои губы, потом с испуганным недоумением вжала ладошкой глаз. Это ритуал такой, что ли, подумала Оксана с ужасом. Вытерла губы сперва ладонью, потом рукавом – и вдруг всхлипнула.

Митрофанова поморгала, глядя как-то мимо, снова убрала ладошки под бедра и сухо сказала, разглядывая Оксану:

– Эх, нежная какая. Непросто тебе будет. Прости, я не хотела.

– Ты скоро вообще ничего… – начала Оксана и, замолчав, торопливо полезла за салфетками.

Входная дверь клацнула язычком, низкий девичий голос сказал:

– Ку-ку. Мам, ты здесь?

– Заходи, Саш, – сказала Митрофанова, тяжеловато поднимаясь, и странно посмотрела на Оксану. Будто извиняясь. Будто Оксане ее извинения нужны. Будто они ей помогут.

В прихожей зашумели, толкаясь и шурша. Оксана не смотрела: она, отвернувшись к окну, аккуратно промокала ресницы салфеткой. И не слушала, по крайней мере, специально. Фразы Митрофановой падали сразу в подсознание, как отшлифованные годами гипнозные формулировки сектантского гуру:

– Все, все заходите, раздевайтесь. Как переночевали? Вот и отлично. У нас, конечно, сейчас не Сочи, прямо скажем, но если хорошенько накрыться фольгой, то жить можно. Саш, с Оксаной Викторовной знакомы уже? Ну, познакомитесь, думаю. Оксана Викторовна, побежали уже?

Оксана, не поднимая глаз и бормоча извинения, протиснулась мимо пары незнакомых парней, высокого и низенького, и двух девушек, одна из которых – видимо, та, что не в очень тесных джинсах, – была дочерью Данила. Надо было поднять глаза, посмотреть, поздороваться, но не было сил, не было возможности, не было желания. Хотелось тихо пореветь. Хотелось плюнуть Митрофановой в спокойную праведную рожу, объяснить ей, что все было не так, как она думает, что не уводила Оксана Данила, само получилось, и уж тем более никто не хотел делать эту умную, достойную, но убитую горем женщину несчастной и брошенной. Хотелось схватить за горло Салтыкова, прибить Бехтина, хотелось наорать на Данила, который пригрел гадюк и скорпионов на неширокой груди. Хотелось просто выйти, сейчас же. А выйти не получалось.

Ребята честно расступались, но больше мешали друг другу, чем освобождали дорогу, что их здорово веселило, а Оксану залпом, в секунду, довело до отчаяния. А деловитые добродушные фразы Митрофановой всё падали, неприятно толкая в затылок:

– Осмотри, Саш, владения, прикинь, что надо будет сделать, поможем. Окна первым делом заменить надо, у меня мастер хороший, поставит без щелочки и недорого. Алекс, да что ты как полузащитник, левее, вот так. Оксана Викторовна, там папочка не ваша? Не забудьте.

Оксана, уже с облегчением выскочившая было за дверь, беззвучно застонала, подумала, не плюнуть ли на документы, потому что сил же никаких, но собралась и пробурилась обратно и снова обратно. А Митрофанова все вещала:

– Так, мне бежать уже пора, а вы осматривайтесь не спеша. Саш, ключи сюда кладу, себе оставь, раз хозяйка, замки тут не меняли.

– Мам, да мы сейчас тоже рванем, мы ж на минутку.

– Ну смотрите. Чай если захотите, тут бутыли – а, пустые. Молодец папа. Ну, магазин вон, в окошко виден, там лучше воды купить. Из крана не пейте. Фильтр есть, конечно, но – лучше не надо, в общем. Или проверьте сперва, как раз тестер и пригодится.

– Да я раздал все, – сказал один из парней под общий смех. – Как-нибудь без чаю, спасибо.

Саша повторила:

– Мам, ну правда не до чаю, чего тут…

А другая девочка деловито сообщила:

– Не до чаю, да, а вот кофе ваш исключительный.

– Вот такого кофе, к сожалению…

Оксана выскочила на площадку и дробно застучала вниз по лестнице, ужасаясь мысли, что эта женщина может настичь ее и сказать что-нибудь еще, что заставит Оксану умереть или убить. Оксана была готова и к тому, и к другому, в высшей степени готова, впервые в жизни.

К счастью, женщина ее не настигла, и никто иной не встал ни между Оксаной и машиной, ни между Оксаной и офисом, так что она примчалась ровно к половине.

К сожалению, Данил тоже не опоздал.

Впрочем, дальше все было к сожалению.

Часть четвертая

Встаньте и уходите, ибо страна сия

не есть место покоя;

за нечистоту она будет разорена,

и притом жестоким разорением.

Книга пророка Михея

Глава первая

Сперва исчез вход в Желтый дом, потом однотипные головы – плотная шапка или платок, ниже маски и респираторы, некоторые с принтами Спайдермена, Путина или Трампа – перекрыли окна первого этажа по всему фасаду. Народ дотек до вечной гигантской лужи у газона вдоль проспекта Победы и решительно встал в эту лужу, кажется, впервые после митинга в честь встречи факела с огнем сочинской Олимпиады. Потом скрылись и газон, и часть проспекта, и улица Профсоюзов, отсекавшая площадь с другой стороны. Машины объезжали толпу аккуратно и не сигналя, а люди всё прибывали. Вместе с ними прибывал и шум, ровный и почти неразборчивый, как ропот рощи на ветру, но если напрячься, отдельные нитки гомона на несколько секунд сплетались в петли отчетливого разговора:

– Сколько всего, семьдесят?

– Пишут, под сто уже.

– Ну, значит, полтыщи. Вечно же занижают.

– Да ладно, тогда все бы знали, сейчас не скроешь. В больницах и места столько нет.

– Может, в область увезли или по домам оставили доходить. Все равно правду не скажут.

– Мой Димон в детсаду был, я как услышал, туда рванул – не, нормально, слава богу. У них там кулер, вода только привозная, я проверил – полная кладовка, на пару недель хватит.

– А если эта хрень дальше просочится? Ну, до артезианской глубины.

– Слушай, ну не, не должно.

– В водозабор тоже не должно было, там и фильтры, и всё. И от свалки до реки тоже полверсты раком – но вот ведь.

– Дожди потому что.

– Все равно, слушай, это же десятки метров, сотни. Пока просочится, отфильтруется всё сто раз. Потом, эти диоксины, если в воде, а не в воздухе, не очень опасны.

– Детишкам этим расскажи, которые померли.

– Погоди, говорили же, двое взрослых умерли, что, и дети тоже?!

– Нет, я про тех как раз. Там одному двадцать три, что ли, другой чуть постарше. Детишки, считай.

Лена поспешно уткнулась глазами в ладони и потерялась на несколько секунд в холодной серости без воздуха, запаха и смысла, а когда опять нашла себя сидящей на одной из скамеек, отчеркивавших площадь от Пушкинского сквера, толпа уже подступила вплотную, и в дальней от Лены части громыхали протолкнутые через мегафон яростные речи. Слух вылавливал только отдельные куски: «Касается уже всех», «Вопрос жизни и смерти», «Настал предел», «Должны ответить» – и вдруг зацепился за негромкий разговор по соседству. Потому что голоса были знакомыми.

– Толку-то. Главы нет, никого нет, городом кухарка управляет, и то в лучшем случае.

– Ну, тут все-таки и федеральные ведомства сидят.

– Господи, какие? Природнадзор и департамент лесного хозяйства? Они, конечно, мощно всё поменяют теперь.

– А кто тебе нужен, полпред?

– Ну или зам, или хотя бы федеральный инспектор.

– Еще бы они решали что. И потом, им тут по статусу не положено.

– Зато теперь приедут. Все до одного. Гром грянул, как говорится.

– Что в этом хорошего?

– А в этом что хорошего?

Лена увидела, как Иван повел рукой, захватив не только митинг, но и все вокруг, и снова затолкал кулак в карман. Он разговаривал с Артемом, который, как обычно, смотрел не на собеседника, а то в небеса, то на удерживаемый перед грудью манипулятор с экранчиком. Артем управлял дроном, нет, сразу двумя: один медленно перемещался по периметру площади, второй висел еле заметной точкой перед входом в Желтый дом, над выступавшими.

– Да уж, – сказал он, всматриваясь в экранчик.

– Ну чего там? Совсем жесть?

– Сам как думаешь? Накаляется потихоньку.

Артем огляделся, неловко кивнул Лене, Иван тоже кивнул, задержался на миг взглядом и опустил глаза.

Артем вполголоса, явно полагая, что больше никто не слышит, сказал:

– Спалят ща все нахер.

Лена пошевелилась, поняла, что ей все равно, попыталась дальше не слушать – не получилось.

Иван зло ответил:

– Да и как говорится… Они мне, суки, знаешь, что предлагали?

Лена посмотрела на него. Оказывается, ей было не все равно. Удивительно.

Иван заметил ее движение, запнулся и быстренько срулил с темы:

– Пускай теперь всему городу предложат, как вылезать из этого. Попробуют хотя бы.

Артем поводил пальцами по экрану и сказал с изумлением:

– Слушай, всему – не всему, но тут реально полгорода собралось. Ну не пол, ладно, но тыщ восемь, даже девять.

– Все равно скажут, что пятьдесят человек максимум было.

– На этот случай и записываем, – пояснил Артем. – Все запишем, в морду ткнем тварям, никакой блок не устоит. СМИ пусть сидят носом в жопе, трансляция все равно идет, там уже семьдесят – опа, сто пятьдесят тысяч смотрят. Щас ты выступишь, потом в ютьюб и мессенджеры вывалим – будут знать.

– Ну… – сказал Иван и поежился, собираясь. – Пошли, что ли.

– Вань, погоди, – сказала Лена.

Он остановился, посмотрел на нее, на Артема. Тот чуть кивнул и пошел, огибая народ и поглядывая в небеса, к перекрестку Революции и Лермонтова.

Иван торопливо подошел к Лене, присел рядом и заговорил, глядя в землю:

– Лен, все хорошо будет. Там больница нормальная, врачи тоже, я поспрашивал, я ж со всеми перезнакомился, когда руку мне тут собирали, отделение другое, как говорится, но ребята сказали, в инфекционке очень толковые спецы…

– Нет, погоди, – сказала Лена, ловя мысль, обнаружила, что по-бабьи держит себя за щеку, сложила руки на коленях и вспомнила наконец: – Вань, ты сейчас не выступай. Не время.

– С чего это? – удивился Иван. – Наоборот же, самое время, мы ж примерно такого и ждали. То есть…

Он неловко замолчал.

– Обстоятельства изменились, – сказала Лена, скривилась неожиданно для себя, но удержалась и пояснила, пытаясь удержать прыгающие губы: – Сейчас они виновного ищут. Кто под руку подвернется, тот и виновный. По принципу «Доказчику – первый кнут».

– И что?

– Ты выступишь – ты и подвернешься.

– И что? – повторил Иван, начиная злиться. – Посадят?

– Во-первых, могут, хотя вряд ли. Но могут. Во-вторых, и это важнее: заметят и перекроют все дороги. Вообще кислород перекроют.

– Именно если выступлю?

– Да. Если не выступишь – договороспособен, с тобой можно работать. Если выступишь – смутьян. А им нельзя, чтобы смутьян оказался выгодоприобретателем. На тебе поставят жирный крест.

– Да похер, как говорится.

– Не похер. Я знаю.

– Лен, ты правда думаешь, что им тру́сы нужны и эти – у Пушкина, что ли, в школе проходили…

– «Молчалины блаженствуют на свете», – ровным голосом процитировала Лена. – Это Грибоедов. Да, именно так. А на тебе слишком много завязано, на тебе крест поставят, всё, мы без ничего остались, все сначала начинать.

– Лен, ну что ты сочиняешь. Что на мне завязано? Я как все. Я и сам не хотел, как говорится. Вон, Артема двинем, Полину, она красивая, да хоть тебя…

– Меня – исключено, остальных – без толку. От области только с тобой говорили и будут дальше говорить, если сейчас глупостей не наделаешь.

Иван вздохнул и собрался встать. Лена сдвинула маску на шею и тихо сказала:

– Иван, просто прошу. Там и без тебя есть кому.

Иван прислушался. От крыльца доносился вполне отчетливый женский голос, обитый мегафоновым металлом:

– И убрать свалку, завтра же! Пусть сами говно свое жрут, сволочи! Пусть сами дохнут! Детей же не пожалели, детей!

– Ты вот так хочешь? – спросила Лена строго.

– Чего так-то сразу? – оскорбился Иван.

– А тебе есть что сказать кроме этого?

– Да уж найду, – сказал Иван зло.

Лена смотрела на него. На Артема, который снова подошел и встал рядом, прислушиваясь, она не взглянула. Взглянул Иван, помедлил и неохотно продолжил:

– Ну ладно. А что тогда?

– Ничего. Это все – просто пар выпустить. Ничего не даст, и последствий никаких не будет. Просто возможность для нас.

– Карьеру на детских трупах делать будем? – деловито осведомился Артем, осекся под взглядом Лены и опять ушел.

– Для всех нас, – устало пояснила Лена. – Просто возможность. Надо пользоваться. А подставляться не надо.

Иван беспомощно посмотрел на нее и уставился на толпу. От крыльца доносился уже мужской голос:

– А им и отвезем! Перед губернаторским дворцом, сука, вывалим, пусть сам нюхает!

Народ взревел и заколебался в разные стороны. Что-то там происходило, за тысячами отталкивающих запахи спин и пропитанных вонью масок, в центре смрада, который Лена теперь не чувствовала. Вдалеке взревели моторы, пуская к дронам струи дыма, темного, но быстро растворяющегося, и через несколько секунд мимо по проспекту проползли несколько мусоровозов. В хвост им пристроился десяток внедорожников и седанов. Дрон следовал за колонной, как воздушный змей на веревочке, второй описывал медленный круг над площадью.

Лена проводила колонну глазами и устало сказала:

– Герои. Довезут в лучшем случае до границы Сарасовска, там их развернут, а то и примут. Админка, могут и уголовку припаять. И как минимум Сарасовск, который сейчас Чупову дружно сочувствует, через час перестанет сочувствовать. Как это теперь называется – факап, да?

– А что делать-то? – спросил Иван угрюмо. – Если вот это все…

– Не перекидывать другим на голову – это уж точно. Что делать… Разобрать свалку, прямо сейчас, как угодно: руками, ногами, всем городом неделю не вылезать, но разобрать. Что можно – сжечь, что нельзя – зарыть, предельно быстро. За месяц-полтора можно справиться. Потом обеззараживать землю, это еще месяца два. И уже сейчас начинать разбор нового мусора, чтобы шелуха отдельно от батареек.

Иван вежливо покивал. Лена продолжила:

– Вот видишь. Даже тебя тоска берет, хотя ты знаешь, что без этого никак. А остальным ты это сможешь сейчас сказать? А если даже сможешь – думаешь, тебя поймут или просто услышат?

Иван оглядел медленно, группками распадающуюся и оттекающую от площади толпу и отметил:

– Никто так и не вышел.

– А ты чего ожидал? Не ты один не хочешь бисер метать.

– Не надо так о людях.

– Я не о людях, я о бисере. Пусть будут камни, хорошо. Время собирать, время разбрасывать, время греть за пазухой. Сейчас время разбирать и выжигать свалку, метр за метром, – а мы медлим.

– Опа, – сказал Иван. – Вот я тормоз. Так вот чем этот Степан занимается.

– Какой Степан?

– Ну который бывший олигарх, привет тебе передавал, помнишь?

– А. В смысле «чем он занимается»?

– В прямом. Сидит в центре свалки, разбирает ее по кучам и жжет.

– Вот тебе и настоящий герой, – устало сказала Лена. – Пока мы тут ждем и детей травить позволяем…

Она все-таки заплакала.

Иван какое-то время страдал рядом, потом что-то сказал, тронул Лену за плечо и ушел.

Без него стало легче. Без всех стало легче. Народ расползся окончательно, осталась почти незамусоренная площадь с выплесканной мало не досуха лужей. Вдоль фасада бродили полицейские, все это время, наверное, предусмотрительно прятавшиеся где-то неподалеку.

Серое небо показало вдруг несколько неровных синих пятен и сверкнуло солнцем. Оно обвело кромки крыш и верхние рамы окон ярко-желтыми, а деревца и кустарники – салатовыми полосками. Оказывается, почки уже проклюнулись, а местами и распустились.

Лена сидела, смотрела и слушала. Очень долго. Пока не поняла, что дрожит от холода, а пальцы ног почти не чувствуются – так, скрюченная сырость какая-то.

Лена встала, размяла затекшие ноги и проверила телефон. Пропущенных звонков не было, до начала дневных посещений в больнице оставался час. Лена машинально надела ненужную уже ей маску и неторопливо пошла к больнице.

Растянуть поход на час все равно не удалось. Надо было ждать еще двадцать минут. Можно было и не ждать, а пройти так – Лену уже знали, и обстоятельства знали, – но Саша могла снова занервничать.

Поэтому Лена присела на лавке у входа в инфекционное отделение и какое-то время тупо разглядывала бродившую по газону сороку. Сорока была косолапая и наглая. А чего бояться, все конкуренты и хищники в десятке километров.

– Кто у вас? – спросила, присаживаясь рядом и стягивая медицинскую повязку, тетка в цветастой шали и длинном пуховике не по сезону. Вид у нее был предпенсионный, хотя вряд ли она была сильно старше Лены.

– Дочь.

– А у меня и дочка, и сын, – сказала женщина и заплакала.

– Что говорят? – спросила Лена.

– Сепсис печени и почек, на системе оба, но, говорят, уже получше, из реанимации сегодня перевести должны. Господи, сто раз им талдычила: нельзя из крана в чайник, через фильтр надо.

Она часто задышала, пытаясь успокоиться. Лена хотела сказать про фильтр, но не нашла ни слов, ни сил.

– Там важный какой-то умер, говорят, сынок чей-то, – сказала женщина. – Не слышали?

Лена промолчала. Алекс улыбался, покручивая ключ от машины, и говорил, что как-нибудь без чаю. Он и правда выпил лишь фильтрованной воды, отфильтровал и выпил, почти бутылку, пока остальные кофе варили, – а потом не смог встать.

Женщина в пуховике, скривившись от горя и злорадства, добавила:

– Чуть ли не зама губернаторского сынок-то. Может, хоть сейчас шевелиться начнут.

Глава вторая

– Да никто не начнет, – крикнула Саша. – Он не настоящий же племянник, вот никто и не будет ничего.

– В смысле «не настоящий»? – не поняла Лена.

И Саша рассказала, вытирая слезы и иногда прерываясь на всхлипывания, что на самом деле у Алекса не было никаких родственников, кроме матери, которая то ли была сиротой, то ли порвала отношения с семьей, а потом умерла, когда Алекс учился на втором курсе. На третьем он занялся бизнесом, создал несколько интернет-магазинов, покупал и продавал все подряд, случайно познакомился с Абраменко, который тогда служил в Торгово-промышленной палате или в «Опоре России» и коллекционировал какую-то ерунду, машинки либо литые фигурки, и вот Алекс подогнал ему экземпляры, каких Абраменко полжизни не мог найти. Ну и дальше оказывал похожие услуги, поэтому Абраменко сперва разрешил Алексу ссылаться на себя, потом – называться родственником. Алекс платил ему за это, в том числе, кажется, после того как Абраменко стал вице-губернатором и денег у него стало сильно больше, чем у Алекса.

Вот поэтому у них и сильно больше, подумала Лена, но вслух говорить не стала, только обняла дочь, искренне и неуместно удивлявшуюся тому, как выглядит этот мир, если чуть обойти и заглянуть с другой стороны.

– А откуда Алекс деньги брал, чтобы платить, ну и на остальное? Машина-то у него ух какая, я видела, «Гелендваген», что ли.

– БМВ, – сказала Саша. – Он хорошо поднялся, да.

– А на чем?

– Ну на разном, – голос у Саши ощутимо потерял уверенность. – Он китайские айфоны продавал, то есть смарты, «Сяоми», «ЗиТиИ» и так далее.

– И на это можно БМВ купить? – не поверила Лена.

Саша всхлипнула, Лена поцеловала ее в висок и обняла. Саша встречно обняла ее и зарыдала. Звук неприятно дребезжал под потолком и валился обратно им на головы трясущимися жестяными листами.

Лена с Сашей сидели в закутке за лестничной площадкой. Палаты были переполнены, коридор тоже, не поговоришь. Пришлось уйти на лестницу, но там было неожиданно холодно и мощно воняло помойкой – Саша сказала, Лена так и не чуяла. Тут и нашелся закуток со скамейкой и огромным кондиционером под потолком. Здесь, по словам Саши, было терпимо.

Ксюха морщилась – похоже, не от запаха, а от боли в спине. Она очень прямо стояла у стены, медленно переводя взгляд с Лены на Сашу и обратно. И так же медленно, просто ужасно медленно по сравнению со своим обычным темпом, произнесла:

– Он первым «Сяоми» возить начал, а они поперли. Заказы на три области. Через полгода машину купил. Вот.

– Лучше бы квартиру, – не выдержала Лена и тут же прокляла себя.

– Не, квартиру, говорил, зачем. Квартира, говорит, жене нужна, а мужу – колеса.

Саша под рукой Лены вздрогнула, Ксюха резко замолчала. Испугалась, дурочка, что проговорилась, подумала Лена. Но Ксюха просто плакала.

Лена впервые, кажется, не чувствовала к ней неприязни. Всегда, оказывается, ее недолюбливала, как нормальная мать только и может относиться к разбитной подруге дочки. Плохому научит, с дураками сведет, голову ерундой забьет, затащит в беду и бросит и так далее – тем более что так обычно и происходит, да и с нами так же происходило, и с матерями нашими, и, наверное, всегда со всеми испокон веков – подруги виноваты, не мы же, в самом деле, мы-то хорошие.

Сейчас лопатками к покрашенной в неприятный цвет стене прижималась не чересчур накрашенная деваха с голым животом, переизбытком сережек, татух и идиотски выпяченными губами, а больная испуганная девочка в чужой одежде, чудовищной расцветки блузоне и обвисших штанах на два размера больше. Бледная, несчастная и брошенная.

Ее дружочка Матвея вчера увезли родители. Узнали, что случилось, примчались, попытались поставить на уши сперва главврача, потом горздрав, были посланы, пришли в неистовство, погнали было безумную волну в соцсетях, но то ли очухались, то ли прислушались к чьему-то здравому совету, притихли, дождались, пока сына вернут из реанимации, выписали его под свою ответственность и увезли «в нормальное место» – крутую какую-то больницу, как равнодушно описала ее Ксюха. Лена про эту крутую чего-то не слышала, ну да ей оно и не надо, и не важно. Немножко важнее, что Матвей не попрощался ни с Ксюхой, ни с Сашей. А родители его не предложили взять Ксюху с собой. Даже оправдаться не попытались – что машина маленькая, что Матвею неудобно будет сидеть и что там еще обычно говорят подлецы в таких случаях. И не поблагодарили, конечно, никого. Ни врачей, которые вытянули их сына с того света. Ни Лену, которая спасла ребят, сообразив примчаться на бывшую Ленина, едва обнаружила, что ни Саша, ни ее друзья не отвечают на вызовы. Все равно опоздала, конечно. Непростительно опоздала.

У Лены в голове опять развернулась, расставляя череп и выжигая изнанку глаз, позавчерашняя картина: Саша и Ксюха лицами в старый обеденный стол свекрови, синеватыми лицами с голубыми веками, это стало видно, когда Лена попыталась поднять девчонок, Матвей на боку поверх перевернутого стула, а Алекс навзничь в зале. И Лена, пытаясь не упасть от ужаса и онемелого шара внутри черепа, звонит в скорую, а потом мечется по квартире, а шар перекатывается в голове, нажимая только на две точки, одна топит все в ненависти, вторая – в ужасе. Ненависть к парням, которые явно устроили тут коллективный прием наркотиков с передозировкой, а ужас не только от того, что Саша умирает, но и от того, что это наркотики, а Лена не может, не успевает, не умеет сообразить, надо ли их прятать, чтобы не докопалась полиция, или оставить, чтобы врачи не теряли времени на выяснение причины. А потом Лена натыкается в кармане на подаренный Алексом пробник, почти не думая, сует его в кофе, суетясь, настраивает приложение в телефоне и бесконечно долго рассматривает страшные цифры на багровом фоне, а потом, сообразив, звонит всем подряд по всем записанным в телефоне и в голове номерам и пишет во все группы, что нельзя, нельзя, нельзя пить воду из-под крана, а все уже и так знают, и за окном на все лады ревут «скорые», мчащиеся по вызовам во все стороны.

Забыть, забыть.

– У него печень больная с детства, – продолжила Ксюха. – Он желтухой болел, поэтому даже не пил никогда, оказывается, сам всех угощал только. Поэтому не вытащили, врачи говорят. Саш, можно, пожалуйста, я в палату пойду? До свидания, Елена Игоревна.

– Ксюш, – сказала Лена.

– Я нормально. Спина просто болит. И Алекса жалко.

Она пошла. Саша тихонько завыла, уткнувшись Лене в плечо мокро и жарко.

– Ох, Алекс-Алекс, – прошептала Лена. – Бедный мальчик.

Как хорошо все-таки, подумала она, что его так называли, а не Сашей. Я бы не выдержала. И как хорошо, что не Саша…

Она вцепилась себе в висок, чтобы выдавить и эту мысль, и эту возможность.

Саша оторвала мокрое красное лицо от ее пуловера и отчаянно посмотрела на Лену – как смотрела в детстве на пике тогдашних трагедий вроде сломанной куклы, некупленного телефона или запрета идти с ночевкой к Лизке, тогдашнему аналогу Ксюхи.

– Мам, он хороший был, а я ему даже… – сказала Саша, кривя губы, и снова заплакала, как маленькая.

Ну и слава богу, подумала Лена, не желая догадываться, чего Саша ему даже, видимо, не позволила. Лене достаточно было подразумевавшегося «не». Не позволила – значит, будем жить дальше. Отревемся, успокоимся и будем.

Она обняла дочь, чуть покачала ее – включился рефлекс колыбельных лет – и спросила, повинуясь извилистой прихоти мысли:

– Ксюша про Матвея говорит что-нибудь?

– Ничего не говорит. Не упомянула ни разу со вчера. Как нет его.

– Его, считай, и нет, – осторожно сказала Лена.

– Да. И это хорошо на самом деле. Ничего не держит.

Лена, запаниковав на всякий случай, осторожно сказала:

– Что значит «не держит», Саш? Последний мальчик, что ли, в Сарасовске? Да и здесь полно, завтра же познакомится – и снова счастлива-весела, Ксюшу не знаешь, что ли? Еще, глядишь, здесь застрянет.

– Чтобы вот этим дышать? Нет уж. И я тоже не буду. Не могу я, мам. Не могу здесь. Уедем.

– Уф, – сказала Лена с облегчением. – А я-то… В смысле, в Сарасовск? Там, конечно, возможностей…

– Да чего Сарасовск, я уже там. Какие, мам, возможности – не воняет, и то спасибо, конечно, но и там отстой. Мы в Москву или за границу хотим.

– И что там делать? В Москве-то ладно, а за границей… Язык у тебя, конечно, есть…

– Мам, ну ты же видишь, что здесь и как. Я хотела, чтобы дом как секретик был, помнишь, ты рассказывала? Чтобы даже если далеко уехал, всегда можно вернуться, раскопать. Порадоваться. А сейчас раскапывать противно. Черви и помойка. Везде. Здесь в прямом смысле, там – в переносном. Они всё украдут и продадут, остальное засрут и уедут, а нам оставайся? Лучше мы пораньше уедем.

– А мы? – спросила Лена, постаравшись улыбнуться.

– Устроюсь – заберу тебя, если захочешь. Но ты же не захочешь, и папа не захочет тем более… Опять начнете: это наша Родина, где родился, там и пригодился, это все. Пригодился, ага. Пригодился тот, у кого папа генерал или чей надо друг. А вы у меня чего-то не удались.

– Ну прости, – поспешила сказать Лена, пока Саша не добавила то, что собиралась, про развод, понятно. – Впредь будем стараться лучше.

Саша махнула рукой и добавила:

– Тут-то ничего не осталось, нам точно, да и вам. Даже ты спорить не будешь, правильно?

Лена помолчала, колеблясь, потом все-таки решилась:

– Ты знаешь, у меня знакомая была, лет на десять помладше. У нас как-то разговор зашел про обучение за границей – мы варианты прикидывали… Ну чего смотришь, было такое, да. До того момента. Она такое рассказала: у нее почти весь класс после школы по заграницам разъехался: в Лондон, в Штаты, в Германию, даже в Таиланд. Класс уж такой был, девочка непростая. Одни в Штатах и закрепились, многие вернулись – но натуралом не остался никто. Все голубые и розовые. Потому что престижные учебные заведения, свои кампусы, комнаты по два человека одного пола и ранний отбой. И тут хочешь не хочешь… Ты что смотришь?

– Мам, – сказала Саша очень терпеливо, – сто раз уже рассказывала, сколько можно-то.

– Разве? А я думала…

– Мам, вот ей-богу, ты думала! Все, что родители могут рассказать, они рассказывают детям годам, я не знаю, к десяти. А потом только повторы идут.

– Я не все рассказываю вообще-то, – сказала Лена, поджимая губы.

– А то, что не могут детям, то другим, – объяснила Саша. – Обязательно и по сто раз. А дети все равно слышат.

– Что хорошее слушали бы, – пробурчала Лена, но в основном для вида.

За разговором Саша немного успокоилась, и то хлеб. Зато Лена начала волноваться все сильнее.

– Я сто раз если что и говорила, то не поддаваться обстоятельствам, – сказала она как можно хладнокровней. – Потому что, знаешь, Саша, если бежать от трудностей, то скоро бежать некуда будет. Везде трудно. Думаешь, ждут тебя в Москве, а тем более в Америке?

– В Канаде ждут, Австралии, – сказала Саша очень уверенно.

– А здесь не ждут, да? – спросила Лена, поведя подбородком.

Саша вжикнула застежкой олимпийки вверх-вниз, посмотрела на Лену, но смолчала.

Костюм был старый, Саша в одиннадцатом в нем по парку бегала. До зимы хватило, потом другие дела начались – официально связанные с подготовкой к ЕГЭ, на самом деле – с дураком этим Максимом. Впрочем, к ЕГЭ Саша и впрямь готовилась истово и поступила же, куда хотела, и на бюджет, не придерешься.

Саша если захочет – сделает. Всего добьется. И если впрямь решила уехать, то это… Это конец. Это кошмар, безумие и обессмысливание всего на свете, ярко поняла Лена. Внуков не увижу, стакан воды никто не подаст и на могилку цветочек не принесет. Это-то ладно, всего этого я могу не дождаться, даже если Саша будет жить в соседней комнате. Не в этом ужас. Ужас в том, что до самой смерти ни одной родной души рядом.

Вот тебе и задача на ближайшую пятилетку: убедить дочь остаться и обеспечить ей нормальную жизнь здесь, поняла Лена. Нормально, в принципе. Начнем.

Она придумала длинный убедительный ответ про «ждут» и так далее, но даже начать не успела.

– Вот вы где, – сказал Митрофанов, втискиваясь в закуток.

– Пап, ну не надо так часто приходить, просила же, – пробормотала Саша.

Лена секунду поколебалась, встала и посторонилась. Митрофанов быстро сел рядом с Сашей и обнял ее. Та без колебаний ответила.

Ну правильно, отец все-таки, напомнила себе Лена. Хотя его просили не приходить. Но меня тоже просили. Понятно почему. Потому же, почему и свекровь скрыла свою госпитализацию. Кому охота остаться в памяти больным, невзрачным и в обдергайке, особенно если потом шанса перебить эту память не будет? Мне уж точно было бы неохота. А Саша – как я.

– Саш, пойду я. Завтра забегу, сухари принесу.

– Да не надо, нельзя нам все равно, – пробубнила Саша из-за отцовского плеча.

– Сухари всегда можно, – отрезала Лена и протиснулась мимо них к выходу.

Митрофанов поднял голову и посмотрел на Лену, обозначая что-то скупым жестом. Хотел, чтобы Лена дождалась его или еще что. Лена вникать не собиралась. Поздно. Пусть сам готовится вникать. Не сейчас. Сейчас время еще не пришло.

Лена коснулась плеча Саши, взглянула на экран телефона и ушла.

Глава третья

Опаздывать Лена ненавидела, а на такси тратиться не хотела, поэтому и вышла чуть загодя – и все равно слегка опоздала. Отвлекли.

Чернышевского была полупустынна, как все улицы Чупова в последние полгода. У крыльца трехэтажного здания стоял пикетчик, плотно закутанный в черно-серебристую одежду высокий парень с плакатом «Люди умирают. Измените ПДК, введите ЧС!» В этот особняк, где сидели потребнадзор и СЭС, Лена одно время бегала с образцами товаров как на работу, пока не наладила более технологичные – ну и затратные, конечно, – способы согласований.

Хмурая тетка миновала пикетчика не глядя, поэтому Лена кивнула ему, обратив внимание на пару полицейских, пасущуюся впереди. Впрочем, к парню они не подходили, мужественно соблюдая конституционное право на свободу одиночного высказывания. Парень кивнул в ответ, оглянулся на полицейских и, кажется, улыбнулся. Лена прошла дальше и услышала негромкий диалог за спиной. Один собеседник спрашивал, очевидно, пикетчика про смысл изменения ПДК, а парень слишком длинно, но толково объяснял. Лена почти отошла за край слышимости, когда собеседник сказал что-то другим тоном, пикетчик, кажется, запротестовал, и зазвенели стекла.

Лена оглянулась на ходу и остановилась. Пикетчик, зажав плакат подмышкой, пытался удержать мужика в неброской темной одежде – джинсы, куртка, вязаная шапка, всё как у всех, – а тот, весело отругиваясь, метнул что-то в здание второй и третий раз. Снова зазвенели и посыпались стекла.

– Козлы, убийцы! – крикнул мужик с той самой улыбкой, из-за которой непонятно было, всерьез он или в шутку. Улыбаться ему не мешал даже видный издалека синяк на скуле.

Где набрал камней только, подумала Лена заторможенно. Или это не камни, а, не знаю, гайки какие-нибудь или шары из подшипников, как у шпаны в нашем бурном детстве? И он, получается, с этими метательными снарядами и к нам в штаб приходил? Или он ко всякой оперативной задаче отдельно готовится, как Филеас Фогг в мультике из того же бурного детства: Паспарту, сегодня нам понадобится набор теннисных ракеток, три куриных пера и банка солидола, а завтра, наоборот, пачка вафель и двести грамм медной окиси?

Мужичок был тот самый провокатор Миша, приходивший в Чайхану со смутьянскими речами. Теперь он сразу скакнул от слов к делу. А пикетчик не был Артемом, так что ни оттащить провокатора за шкирятник, ни сунуть в рыло не умел. Он хватал за руки, просил по-человечески и испуганно оглядывался на набегающих полицейских.

Миша выждал, пока те приблизятся вплотную, толкнул пикетчика так, что тот влетел полицейским в объятия, а одного из них даже сшиб наземь, а сам скорым шагом пошел прочь.

Полицейские на него не смотрели: один крутил пикетчику руку, второй, поднявшись, отряхивал слетевшую шапку и штаны, не отрывая серьезного взгляда от пикетчика. Тот озирался на уходящего Мишу и пытался что-то объяснить.

– Ты что же, зараза, совсем страх потерял? – спросил полицейский, отряхнувшись, и без замаха ударил пикетчика под дых. Пикетчик согнулся, уронив плакат.

– Вы что делаете! – крикнула Лена и побежала к полицейским, на ходу сдирая респиратор. – Это же тот кидал, провокатор, его хватайте!

Миша на ходу оглянулся все с той же полуулыбочкой, и продолжил путь, не ускоряя шага. Полицейские не обратили на него внимания: один придерживал согнутого пикетчика, другой, шипя, тыкал парня в шею, одновременно пытаясь растоптать плакатик.

Лена, добежав, дернула тыкавшего за рукав и снова крикнула сквозь одышку:

– Ты что делаешь, отпусти! Его вон хватайте, он стекла бил!

Она махнула в сторону Миши, но того уже не было.

Полицейский Лену как будто не заметил: дернул плечом и снова попытался ударить пикетчика. Лена вцепилась посильнее, так что оба покачнулись, чуть не обрушив весь квартет. Второй полицейский, перехватывавший пикетчика то за плечи, то за запястья, запаленно спросил:

– Дурная? Тоже в СИЗО захотела?

Он был молодой и мелкий, из-под влажной губы торчали зубы, шапка съехала с короткой мокрой челки. Что ж вы все дураки несчастные такие, подумала Лена безнадежно.

Рядом взвизгнули тормоза, хлопнула дверь автомобиля, за спиной мужской голос изумленно поинтересовался:

– Вы чего творите, уроды?

Лену мягко убрали в сторону, она с трудом удержала равновесие, послышался смачный звук ударов, кто-то тонко воскликнул:

– Ребят, вы чего!

Лена с хрустом переступила по стеклам, снова поскользнулась и вцепилась в холодные прутья решетки крыльца, к которой, оказывается, прижималась спиной. В двух шагах перед ней крутилась неуклюжая медленная драка: два очень легко одетых, даже без масок, спортивных мужика оттаскивали полицейских от пикетчика, время от времени постукивая то в бок, то в живот и с деловитым матерком интересуясь, чего уроды тут гестапо устроили средь бела дня. Машина, древняя белая «японка», стояла рядом, нежно звякая колокольчиком – водительская дверь, не видимая отсюда, осталась открытой.

Полицейский, который бил пикетчика, вяло пытался отцепить пальцы нападавших от куртки и отскочить в сторону, второй, зубастик, яростно скалился, поднимая руки при каждом пропущенном ударе, но в ответ не бил, а надсадно выдыхал:

– Вы че! Нельзя! Мы при исполнении! Посадят, дурак!

После «посадят» его ударили в лицо. Зубастик пошатнулся и попытался сесть, но его удержали за ворот. Сел пикетчик, которого так и крутили согнутым все это время: плюхнулся – Лена обмерла, но стекол там не было, – раскинул длинные ноги, на одну из которых немедленно наступили, ойкнул и сказал:

– Э, хорош.

Лена поняла, что не успевает ни оценить обстановку, ни даже понять, что творится. Все менялось слишком быстро, как-то сокрушительно некстати и к худшему.

– Хватит! – крикнула она.

На нее не обратили внимания. Зубастик очень высоким голосом крикнул:

– Буду стрелять на поражение!

– Хватит! – крикнула Лена, кажется, попав зубастику в тон, и с размаху толкнула этих идиотов выставленными руками, не разбирая, в кого попала. Похоже, в одного из спортивных мужиков. Чтобы не упасть, он налег на молчавшего полицейского, тот вцепился в напарника. Сцепившаяся группа быстрыми мелкими шажками сместилась к дороге и рассыпалась. Пикетчик, который как раз пытался подняться, снова ойкнул – еще раз досталось каблуком.

Зубастик невнятно зарычал, вытащил из кобуры пистолет, взвел его с очень громким щелчком и повел стволом в сторону того из спортивных, от которого наполучал. От крыльца пистолет казался маленьким и игрушечным.

Убьет, поняла Лена.

Спортивный сказал:

– Со стволом ты храбрый, смотрю. Ну стреляй.

– Стреляю, – подтвердил полицейский.

Все поняли: да, сейчас убьет.

Лена попыталась крикнуть, а голоса не было, да и выстрел хлопнул как-то плоско и звонко, не по-настоящему. Все вздрогнули и замерли, даже полицейский: стоял и смотрел с недоумением на руку. Лена решила, что там пистолета уже нет, но поняла, что есть, просто видится маленьким, потому что срез дула направлен как раз на нее.

Сознание, опять не успевшее за глазами, стронулось, и Лена, как в замедленном повторе телепередачи, разобрала, что пикетчик за полсекунды до выстрела успел, смешно задрав ногу, пнуть полицейского в локоть. Повезло нападавшему, да и Лене повезло: и пуля не попала, и испугаться не успела.

Она на всякий случай ощупала себя и посмотрела через плечо, но дырок не обнаружила, а когда вскинула голову на звук удара, зубастик лежал на асфальте, понуро глядя на спортивного. Тот вытирал правую ладонь о пуловер, чтобы удобнее взяться за отобранный пистолет – пока он был небрежно, за ствол, зажат в левой.

Теперь этот убьет, подумала Лена устало, быстро сделала несколько шагов и вырвала пистолет из руки спортивного. Пистолет был горячим, очень твердым и удивительно тяжелым.

– Так, ребят, хватит, – сказала она вполголоса. – Езжайте, пока плохо не кончилось.

– Теть, мы вообще-то тебе помочь хотели, – сказал спортивный и протянул руку за пистолетом, очень естественно, как ребенок за игрушкой, которую дал приятелю только подержать пару секунд.

– Помогли, спасибо. Ты давай отсюда тоже, быстренько, пока не вспомнили, – скомандовала она пикетчику, убирая руки за спину.

Пикетчик вскочил и начал отряхиваться.

– Дома отряхнешься, плакат возьми, – сказала Лена и обернулась к спортивному. – Ты его спас, он тебя. Теперь остановились, пока не поздно. Езжай.

– Валим, – сказал спортивному приятель и под локоток повел к машине. Тот все оглядывался то на Лену, то на полицейских. Полицейские, один чуть присев, второй полулежа, смотрели на него. Пикетчик торопливо хромал прочь, ломая плакатик по сгибам.

Дверцы хлопнули, машина, хрустя мелким сором, тронулась и поехала прочь. Лена поспешно встала так, чтобы заслонить ее задний номер.

Зубастик сел, вытянул шею, поморщился и сказал:

– Пистолет давай сюда.

Лена положила пистолет перед ним и сунула руки в карманы куртки. Она вдруг очень озябла – так, что зубам стучать хотелось.

Зубастик взял пистолет, кряхтя, встал и тоже застыл, свесив руки и глядя на пустую дорогу. Второй полицейский, оглядевшись, сказал:

– Иди отсюда, дура.

Лена огляделась и увидела все-таки пробоину. Пуля вошла в деревянные перила в метре от того места, где стояла Лена, на уровне ее головы. Зубастик проследил за ее взглядом, заморгал и торопливо убрал пистолет в кобуру. Второй полицейский сплюнул и выразительно посмотрел на Лену.

Она пошла прочь. Торопливо, ни о чем не думая и не очень понимая, куда мчится и зачем.

Лишь через пару кварталов Лена сообразила, что бежит на встречу с Салтыковым – вернее, прочь от нее, потому что с перепугу шагает в другую сторону. Лена быстренько убедила себя, что на самом деле просто запутывает полицейских на случай, если те решат следить, из тех же соображений сделала крюк еще в три квартала и все равно вышла к нужному кафе с минимальным, минут в пятнадцать, опозданием.

А умереть еще быстрее могла, подумала она и решила непременно напиться – сегодня, но, конечно, не сейчас. Напиваться в компании с Салтыковым, может, поопасней, чем отбирать пистолет у полицейского.

– Ты про пороховую пробу знаешь? – спросила она, едва поздоровавшись с Салтыковым, который, как всегда, был пунктуален и безупречен.

– Застрелила кого-то? – осведомился Салтыков. – Тогда лучше прямо сейчас в баню. Заодно прогреешься, вон, нос не дышит.

– О, расту. Из кабака в баню меня еще не приглашали.

– Лена, с тобой – в любой момент и куда угодно, – очень серьезно заверил Салтыков. – Тем более теперь. Что случилось-то?

И Лена неожиданно для себя все ему рассказала. Вреда от этого не видела, а терпеть и таить трудно. Даже, наверное, невозможно, поняла она на второй минуте рассказа, когда пришлось прерваться, чтобы потрястись, отбить дробь по краю стакана с колой и героически отказаться от чего-нибудь покрепче.

Салтыков, кажется, понял, почему Лена не хочет внять его настойчивым и вполне логичным предложениям ошпарить стресс стопочкой, и, кажется, обиделся, но воздержался от комментариев до завершения рассказа. А Лена вспомнила Мишу и опять возмутилась тем, что эта гнида ходит по городу и будет дальше ходить, пока не устроит бойню с массовыми посадками.

– А, улыба такая, – сказал Салтыков. – Вот неугомонный.

– Ты его знаешь, что ли? – спросила Лена свирепо.

– Наслышан, – сказал Салтыков уклончиво. – Правильно делаешь, что опасаешься. Через него куча народу села. Самого разного: анархисты, исламисты, либерасты, родноверы, просто студентики. Реально умелая сволочь.

– Голову ему скрутить, – сказала Лена злобно и опять затряслась, представив, чем все могло закончиться полчаса назад. – Вот так пуля прошла.

Она показала, отщипнула от булочки, пожевала и тут же выкусила сразу половину. Есть, оказывается, хотелось зверски. Забавно: за последний месяц находилась по кабакам и кафе больше, чем за двадцать лет супружеской жизни. Хотя денег стало гораздо меньше. Впрочем, и карта блюд пока не то чтобы лакшери-класса, на хлебе без воды сидим. И будем сидеть.

– Воду не буду, спасибо, – резко сказала Лена, когда Салтыков попробовал плеснуть ей из бутылочки.

Салтыков помедлил, кивнул, поставил бутылочку на место и подлил еще колы. Лена умяла булочку и сердито отряхнула руки. Хотя бы больше не тряслись.

– Теперь сто лет жить будешь, – заметил Салтыков философски и показал официанту, чтобы несли заказ побыстрее. – А этому-то чего голову скручивать. Скрутишь – тут же пять новых придут. Таких теперь знаешь сколько? О-о. Любое громкое дело возьми…

– Извини, Гера, не буду я брать дело, – решительно сказала Лена. – Лучше ты про дело побыстрее. Мне в больницу скоро, давай уж без обиняков. Чего звал?

– А чего в больницу-то?

Лена растерялась, но быстро сообразила:

– Так к Саше же.

– А, понял. Я думал, сама, гайморит же, если не фронтит. Нет? Смотри. Как Саша?

– Ну как. Отравили, друга убили, кругом ад – как она? Уехать хочет.

– Можно понять.

– Всех всегда можно понять, но не всегда нужно, – отрезала Лена и посмотрела на Салтыкова с подозрением: – А чего это ты так электоратом раскидываешься? Твоя задача – его на месте удерживать. Один человек – один голос и много налогов. Уедут – как с патроном объясняться будешь?

– Трудно воевать, кончились патроны, – сказал Салтыков. – Надо было сразу сказать, прости: я больше не работаю на Данила.

– Ой, какая прелесть, – протянула Лена с восхищением. – Молодец девочка, сожрала все-таки тебя. И всех еще сожрет, помяните…

Салтыков, мягко отсигналив рукой, прервал:

– Если ты про Оксану Викторовну, то не сожрала и не сожрет. Не в нашем кругу точно. Она тоже не работает на Данила. У них там вообще…

Он сделал еще пару мягких жестов финализирующего типа.

Лена откинулась на спинку стула, помаргивая.

Официант поставил перед нею цыпленка в зелени, перед Салтыковым – стейк, пожелал приятного аппетита и удалился. Салтыков отрезал кусочек, внимательно его осмотрел, осторожно прожевал, ритуально постанывая, кивнул с удовольствием и сказал:

– Умеют, если хотят – медиум-рэйр, как и заказывали. Лен, ты ешь, голодная же.

Лена послушно взяла вилку, ткнула в зелень, снова замерла и спросила, уставившись на сырную корочку поверх цыпленка:

– А что стряслось-то?

Салтыков пожал плечами и между мычаниями пояснил, не особенно заботясь о четкости произношения мимо перемалываемого медиум-рэйра:

– Мальчик то ли вырос, то ли рехнулся. Скорее второе – учитывая, что от тебя к этой дернул. То не так, это, потом я шпион губера, а Оксана Викторовна – мой подголосок, ладно не подстилка, хотя не удивлюсь, если он и это предъявил.

– А… Было что предъявлять?

Салтыков аж на пару секунд вилку с ножом опустил.

– Блин, Лен. Я хоть раз давал повод?

– Ты джентльмен, – уклончиво сказала Лена. – Так он что, послал вас, и дальше что?

Салтыков пожал плечами.

– Сказал, что снимается, а мы идем на хрен. Потом сказал, что мы по-любому идем на хрен, а он идет в главы и устоит всем козью морду. Первым – конкретно Нечаеву.

– Это кто, напомни.

– Хм. Глава администрации губера вообще-то, он приезжал… А, ты не в курсе. Короче, правая рука и главный по выборам в области. И наш мальчик хочет его порвать.

– Узнаю старика, – с неожиданным одобрением сказала Лена. – А за что?

– Ну тот сам дурак, конечно. Крутого дал, говорит, прекратить истерику, какая вам ЧС, подумаешь, у нескольких человек животики заболели. Просрутся, ничего страшного.

Салтыков посмотрел на Лену, торопливо проглотил и сказал:

– Он извинился сразу, но… Дурак, говорю же. Ну и всё. Данил в бутылку, Нечаев ему грозить – и посыпалось. Вся схема набок, все в истерике, никто не знает, что делать.

Лена, помедлив, сказала:

– Странные вы, ей-богу. Что делать. У вас Бехтин есть, хоть его ставьте, хоть зица любого.

Салтыков, странно мотнув головой и явно зажевав пару выходов на фразу, сказал:

– Исключено. Нужно решение, хотя бы временное, а не козел отпущения.

– А сами вы не хотите, да? Нечаев, в смысле, и губер? Просто потому что сами не знаете ни решения, ни раскладов, поэтому хотите свалить на кого-то и держаться в стороне, да?

Салтыков вернулся к стейку. Лена, коли так, тоже немножко поела, не чувствуя вкуса, и предложила:

– Тогда отдавайте федералам. Хоть через ЧС, хоть, не знаю, как угодно.

Салтыков некоторое время смотрел на Лену с жалостью. Поскольку он при этом жевал, припевая, вышло и смешно, и диковато. Потом все-таки снисходительно пояснил:

– А тогда, Лен, это всё федеральная зона ответственности. Причем отвечать и решать будут силовики, как придумают и как умеют. Это значит – дела на всех, широким неводом, с посадками, чтобы никто не думал, что особенный и свободный. Морока на три-четыре года или дольше. Весь город раком, без просвета. Потому что, знаешь ли, завести дело – это просто бумажку подписать, а закрыть – это деньги с каждого носа, большие. Не представляешь какие.

Салтыков пододвинул к себе телефон, начал писать на экране какое-то число, передумал, аккуратно стер цифры, отложил телефон экраном вниз и добавил, сосредоточившись на медиум-рэйре:

– И, само собой, это не скажется на свалке. Вообще никак. Все будет так же и хуже, но с посадками. Отдать федералам, да? Лично я, вот ровно сейчас – могу. Специально для тебя. Отдать? Правда хочешь?

Лена отрезала еще кусочек цыпленка, старательно прожевала и, так и не поняв, чего она правда хочет, спросила:

– Он что, теперь обратно проситься будет, что ли? Об этом, что ли, хотел сегодня?..

– Примешь? – поинтересовался Салтыков как бы между прочим – даже головы от тарелки не поднял, но глазами следил, Лена заметила. Она хотела ответить уклончиво, хотела отбрить, что это только их с Митрофановым дело, хотела отшутиться, но ответила растерянно и честно:

– Ну вот вряд ли. И поздно, и вообще…

– Ага, – сказал Салтыков. – И на твои с Иван Сергеичем дела это все не повлияет?

– Ну а как? – удивилась Лена. – Это не мои с Иван Сергеичем дела, это, ну не знаю, для всех тупо вопрос жизни и смерти.

Она вспомнила Алекса, сморгнула и быстренько попыталась заесть слезы.

Салтыков, сволочь приметливая, помолчал ровно столько, сколько надо, а потом аккуратно, без звука, сложил вилку и нож на тарелке и сказал:

– Тогда, Лен, у меня к вам – но пока в основном к тебе – новое предложение. Вернее, уточненное предложение старого. Ведем Ивана Сергеича не федеральным смотрящим, а главой города. Ну по текущей схеме, короче, как вы и добиваетесь: в депутаты, оттуда главой. Согласование на всех уровнях беру на себя.

Глава четвертая

Сто лет назад у Лены вышел странный спор с мужем. Они вообще-то почти не спорили, Лена знала за собой некоторую занудность и стремление поставить точку, пару раз вернуться и добавить еще пару точек пожирнее, – и знала, что мужчин это бесит. Особенно когда собеседник прав, да к тому же он женщина. А мужчинам беситься вредно, они от этого портятся и делаются малопригодными. Поэтому Лена пыталась не выпускать такие свои особенности на волю. Тем более когда речь шла об отвлеченных темах – например, о литературе. А тут чего-то зазевалась – и выскочило.

Впрочем, получился не столько спор, сколько обмен недоумениями. Речь вдруг зашла о «Гамлете» – кажется, по телику, который тогда еще принято было смотреть, шла передача о Смоктуновском, неизбежно возник фрагмент «Гамлета», Лена вздохнула, вспомнив свое детское жаркое, до слез, возмущение, и впервые в жизни вслух пожалела Офелию, ни за что угодившую между жерновами королевских интриг и мятущейся души принца. А Митрофанов вскипел – неожиданно так. Он был флегма по жизни и на памяти Лены взрывался всего-то пару раз, когда на службе допекали: коротко и с быстрым оседанием в стандарт. А тут завелся и толкнул горячую речь примерно такого содержания: «Блин, почему все вечно говорят про загадку Гамлета, его мятущуюся душу и философски отвлеченный ту би ор нот ту би? Нет там никакой загадки и философии, обычная страшноватая, но совершенно прозрачная история. Пацан возвращается с учебы, чтобы спокойненько готовиться дальше к роли короля, а дома переворот и ад: отца убили, мать спит с убийцей, друзья предали и ходят кругами, ждут момента, чтобы наброситься, это вопрос пары дней. А он, говорю, пацан еще, но при этом принц же и не дурак. Он понимает, что ему по-любому голову откусят, но есть шанс куснуть в ответ. Вот и вся загадка, вот и все терзания, все эти “быть или не быть” – Гамлет лихорадочно пытается сориентироваться и сообразить, есть ли шанс выскочить без боя и больно ли зарежут, если тихо лежать и не дергаться. Понимает, что больно, что уклониться нельзя, а терять нечего, но и нахрапом не взять – сразу сшибут и запинают. Зато если действовать хитро, чтобы враг расслабился, – получится подкрасться и нанести максимальный вред. Он так и делает, вот и все. И даже почти добивается невозможного, побеждает живым, – но потом этот самый реализьм берет свое. Конец пьесы».

«А Офелия?» – спросила Лена сердито.

«А Офелия мечется вокруг и болтает невпопад, поэтому для Гамлета ничем не отличается от остальной толпы предателей», – сказал Митрофанов, пожав плечом.

«И гибнет ни за что».

«Ну… да», – согласился Митрофанов и тоже посмотрел сердито – мол, я-то тут при чем.

«Жалко ее. Пойдем чай пить», – сказала Лена.

Больше они ни Гамлета, ни Офелию, ни иные отвлеченные темы и классические произведения – неклассические тем более – не обсуждали и не вспоминали.

А теперь Лена неожиданно вспомнила. Вместе с кучей остального.

Рассвело в районе пяти, но еще с полчаса небо оставалось белесо-мутным, как пенка на забытой каше, и вдруг разом прогрелось и вывернулось ярко-синей изнанкой, растекшейся на весь мир. Мир казался весенним, ярким и свежим. В таком мире положено жить да радоваться, скача и вдыхая ароматы до боли в легких. Какое обидное несоответствие.

Нос не дышал, а правый глаз ныл. Несильно и нечасто.

Лена так и не напилась – и так и не смогла уснуть. Она лежала с закрытыми глазами, пока не уставала ощущать себя бессмысленной притворщицей, открывала глаза, пялилась в черный прямоугольник окна на почти черном фоне стены, уставала, закрывала глаза, уставала, открывала и пялилась в синий прямоугольник на темно-сером фоне, потом на белесый прямоугольник на серо-бежевом фоне, потом в яркую синь, прорезанную в невнятной тени, – и старательно думала на отвлеченные темы. Отвлекала себя. Иногда успешно.

Но Гамлета, Офелии, Дездемоны и Мценского уезда надолго не хватало – мысли все равно съезжали к своим. Пытались и дальше, к себе, к издевательскому «быть или не быть», но тут Лена вставала противотанковым ежом. Почти получалось.

Лена придумывала, что сказать Саше. Собственный опыт не работал. Он никогда не работает, родительский опыт. Не только потому, что ребенок никогда не бывает копией родителя – он работающая совершенно иначе версия, в которой сходство с прототипом почти всегда поверхностное и почти никогда не влияющее на качественные характеристики. Не только потому, что половина детского возраста у каждого человека и так посвящена слишком старательному и оголтелому вбиранию родительских взглядов, вкусов, словечек и представлений о прекрасном, а вторая половина – столь же старательному и оголтелому отказу от этих взглядов и представлений, и итоговый коктейль никогда не сохраняет вкус сугубо первой или сугубо второй половины. Но и потому, что детям приходится существовать и выживать совершенно не в тех условиях, к которым их готовят родители, учителя и современный мир.

Детей готовят к жизни даже не в сегодняшних, а во вчерашних условиях, а жить приходится в завтрашних – все равно что фабрике, которая ухнула все силы и средства в производство видеокассет в момент массового перехода от дивиди к стримингу.

Хороший родитель должен учить ребенка замечать такие изменения и пользоваться ими, не зарываясь, ловить волну, чтобы удержаться на ее гребне, а не уйти на дно, захлебнувшись.

Лена перебрала десяток подобных банальностей, прежде чем поняла, что бродит по кругу, и попробовала из него вырваться. Фраза Саши про проклятое место точила Лену и глодала, и всякий ответ был или жалким, или непродуктивным. Не проклятое – ну да, конечно. При чем тут место – тоже верно. Или даже: «Нет, это обычное место, не хуже других и лучше многих. Никто его не проклинал, Господь от него не отворачивался. Он просто отдал эту землю нам. А мы ее просрали».

Грубовато, но для склонной к однозначности девочки, наверное, самое то. А дальше-то что?

Дальше тоже банальности: она умрет, если будет ничьей, пора вернуть эту землю себе, если не мы, то кто, лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой, и так далее. И кому как не вам карты с флагом в руки.

Вы не такие как мы, тем более как наши родители. Старики крикливые, мы молчаливые, вы трепливые – и да, мы чуть больше умеем делать руками и четче представляем себе работу механизмов, в том числе социальных. Старики злобнее, мы злее, вы щенки. Потому что мы вышколенные, высушенные и пуганые, а вы нет, мы знаем, что власти надо бояться, различаем тональности цыкания и знаем, когда шутки кончились. А вы не знаете и пугаться не умеете. И вас уже поздно запугивать – только ломать и карать.

Но всех не переломаешь. И если сейчас действительно повтор восьмидесятых годов двадцатого столетия, то новые девяностые будут такими, что мало не покажется. И определять, какими, будете вы. Вне зависимости от того, как сами вы к этому относитесь и как это видят нынешние начальники.

И не надо ныть «А что мы можем, мы еще маленькие». Человечество веками читает книги, поет песни и повторяет мудрые мысли сопляков, которые нам нынешним в дети годятся: тридцатилетних Пушкина и Шекспира, двадцатипятилетних Байрона, Леннона, Летова и Цоя, двадцатилетних Лермонтова и Джаггера. И так было всегда. Поэтому и живем, мы все. А если вы будете ждать, пока вырастете и получите право слова и дела, – вы тупо не вырастете и сдохнете.

Тут Лена представила Сашу рядом с Иваном и Полинкой, и ей стало приятно – представлялось такое легко и непринужденно. И тут же, столь же непринужденно, Саша представилась рядом с парнем-пикетчиком и вместо него, с плакатиком, и фоном – набегающие полицейские. И Лене стало плохо.

Уехать – значит бросить родину, пусть и малую. Ну как родину – если в поезде родился, то все рельсы мира – твоя колыбель, что ли? Нет же.

Назвать Чупов отчизной Саша не может, отец не местный. Мать местная, конечно, но в русском языке нет слова «материзна». Про дедов-прадедов Лена толком не знала, но, скорее всего, здесь они не жили. Как и деды-прадеды абсолютного большинства жителей абсолютного большинства городов страны.

Нет у нее ни фамильных ценностей, ни семейных склепов, ни незримых корней, уходящих в историю этой вот земли глубже, чем лет на шестьдесят. Так и ни у кого нет. Все у нас приезжие, переселившиеся, понаехавшие, вся страна такая и пол-континента. Значит ли это, что мы хуже коряков или пуштунов, семья которых тысячу лет безвылазно живет в облюбованной складке местности? Вряд ли.

У нас тоже корни, пусть и неглубокие. Эта земля наша. Теперь. Бросить ее – значит сдаться.

Сдаваться стыдно. Оставаться в таких условиях невозможно. Надо менять условия. Менять условия – значит бороться. А как бороться, если посадят или даже застрелят?

Это не выбор. Не должно быть у ребенка такого выбора. Родители должны решить за него или хотя бы обеспечить ребенку не крышу, так стеночку, о которую можно опереться.

Примерно этим я и занимаюсь, подумала Лена неуверенно. Занималась. Займусь. Ради Саши. Вместе с Иваном и Полинкой. Они ведь и впрямь ничего не боятся и пойдут до конца. Осталось понять, что такое конец в данном случае.

Зависит от того, кем и кому этот случай дан и с какой стороны мы на него смотрим.

С моей – понятно. Начиналось все с обиды на Митрофанова и на жизнь. Обида требовала, чтобы Митрофанов понял, как ошибся, а жизнь чтобы исправилась. Для этого требовалось, чтобы Митрофанов проиграл выборы или вовсе слетел с гонки, а Иван чтобы победил и начал налаживать сломанное и вычищать неисправимое. У Ивана почти не было шансов, что заставляло отчаянно сожалеть и горевать. Потому что Иван и ребята не такие, как Балясников, не такие, как Крутаков, не такие, как нынешнее начальство везде, и не такие, как среднестатистический избиратель, который пьет, курит, орет на детей, бьет их, любя, до полусмерти, смотрит говно по телевизору и слушает его по радио в машине, украшенной иконками и веселыми наклейками, презирает отсталых азиатов и толерастных гейропейцев, ненавидит американцев и заполняет шкафы и квартиры азиатскими, европейскими и американскими вещами.

Иван и ребята – другие. Если они победят, их нельзя будет купить, потому что им неинтересны купцы и их предложения, их нельзя будет испугать, потому что они просто не знают, чего надо бояться, их нельзя будет уговорить, потому что аргументы и доводы уговаривающей стороны будут звучать смехотворным бредом – как, не знаю, подумала Лена, меня в десятом классе пытаться купить билетом на концерт Кобзона. Этих «нельзя» хватит по крайней мере на полгода или год. За это время выживатели решат проблему свалки.

Или не решат – и угробят всё, впервые с ужасом поняла Лена. Они будут стоять насмерть, Иван будет стоять насмерть, и это будет смерть для него, для Полинки с Машкой, для Артема с Тимофеем и для всего города. Иван угробит всё. Он будет настаивать на закрытии свалки, Крутаков, которому это смерть, умоет руки, а Иван в рамках своих полномочий и законных возможностей ничего сделать не сможет. Свалка будет гнить, пока Ивана не обвинят именно в этом. Человек посмышленее ушел бы сам – да и вообще не стал бы во все это вписываться. Иван вписался. И увяз. Он не уйдет, он попробует найти варианты – и подставится. Дальше – сценарий Балясникова.

Салтыков исходит из других соображений. Он готов поддержать Ивана для раскладывания понятной и комфортной конфигурации: губернатор создает креатуру, лепит главу города из никого, за что вчерашний никто благодарен до соплей и делает всё, что велят. Велят, скорее всего, что-нибудь неприятное и непопулярное: завести свалку под саркофаг, наладить прессовку и закапывание мусора, в лучшем случае – внедрить то самое мусоросжигание, против которого весь Чупов дружно выступил в прошлом году. И уж в любом случае возобновить завоз мусора из Сарасовска.

В идеальной картине мира, манящей Салтыкова и Крутакова, глава, конечно, подчиняется. Проблема либо решается – то есть свалка перестает вонять и убивать всё вокруг, – либо не решается – то есть воняет и убивает по-прежнему или сильнее. Если проблема решается, глава делит славу с губером и переходит к выполнению следующих указаний. Если проблема не решается, все издержки вешаются на главу, и он списывается – в отставку или даже в тюрьму, как и положено расходному материалу, проходящему по графе «никто».

Получается, и город будет списан. Если новый глава не разгребет эту авгиевщину, следующему не останется ни конюшен, ни работы, ни города. Все разбегутся или вымрут. И никто не заметит. В лучшем случае вздохнут сочувственно: эх, не повезло ребятам. Их тоже спишем и забудем.

А Митрофанова уже списали. В том числе и усилиями Лены. Можно радоваться.

Лена полежала немного, ловя в себе минимальные признаки радости, но ничего не поймала.

Было больно и горько. И объяснить это естественными причинами не получалось. Боль и горечь были как минимум частично неестественными и причиненными самой Леной.

Лена поняла, что не отвертится. Что ей придется все-таки встретиться с Митрофановым – для того чтобы сказать ему что-нибудь. Для Митрофанова у нее были готовы двадцать речей, сто, полное собрание речей в пятистах толстых багровых томиках. И все они не годились.

Да и сами Лена и Митрофанов больше не годились друг для друга.

Но на что-то они годились же.

Глава пятая

– Что здесь написано? – спросила Лена. Тихо спросила, к тому же птицы и маска глушили слова, но Витя услышал.

– Имя его по-армянски и еще что-то, может, как это… эпитафия, – объяснил он охотно.

– А кто писал? Вы? Вы знаете армянский?

– Да откуда. Сам он и писал, конечно. Главное, букв-то не знал, с бумажки срисовывал. Он эту плиту осенью нашел, она чуть побольше была – видимо, брак с ритуалки. Раскололась, вот и выбросили. Кареныч обрадовался, к себе оттащил, почистил, подрубил, инструмент раздобыл – вот, говорит, и камень по мне. Стучал, значит, каждый день по часу-два, аккуратненько так. Сперва чуть не запорол все, видите, крючок кривой? Но потом наловчился, крест вон красивый какой вышел, а? В пять слоев вырубку делал.

– А по-русски почему нет?

– А по-русски, говорит, я никому не интересный давно, раз здесь сижу. Я, говорит, и своим не особо интересен, но если будут искать – найдут, а случайный глаз не поймет. Такой вот подход, специальный.

– Годы жизни тоже сам выбил?

– Ну да, кроме последней цифры. Предпоследнюю, главное, сделал, единичку, а девятку все не вытачивал. Давеча мне говорит – то есть как давеча… А, ну в тот самый день: зря, говорит, я единичку-то выбил. Вроде получше стало, в девятнадцатом могу и не помереть – придется единицу в двойку переделывать. Ну ладно, говорит, в декабре посмотрим. А наутро я прихожу – он холодный уже. Спокойный такой, главное. Не хмурится наконец-то.

Витя улыбнулся и деловито вытер слезинку.

Он как будто не чуял чудовищной вони. Лена тоже не чуяла, но ощущала постоянно и с омерзением, как ломоть сырого подгнившего мяса, лежавший на лбу и веках, подобно косметической маске рехнувшейся светской старухи. Витя свободно дышал без респиратора и щурился только от постоянной полуулыбки.

Было ему, наверное, не больше пятидесяти, может, даже ровесник Лены. Выглядел Витя, конечно, гораздо старше, да и держался с достоинством бедного, но гордого пенсионера. Правда, не по-стариковски благодушного. У пенсионеров обычно губы углами вниз, унылый смайлик, а у Вити классический, и вязанка морщин разной толщины от глаз к ушам.

Морщин и складок у Вити было как на дерматологическом эталоне, что на лице, что на пятнистых руках с толстыми неровно обломанными ногтями. Одет он был, как и положено бомжу со свалки, в обноски, правда добротные и не слишком излячканные, и держался джентльменских манер.

Витя, похоже, заметил Лену еще на дальних подступах к свалке – система наблюдения и оповещения у местных жителей работала не хуже, чем в шпионских сериалах, это было открытие номер два. Открытием номер один были сами местные жители. Лена так и не поняла, сколько их всего, чем конкретно они занимаются и где, например, ночуют и едят – и что, кстати, едят. Да она особо и не хотела вдаваться в эту тему, которая даже при беглом знакомстве выглядела пугающе богатой и разнообразной.

Лена, конечно, не заметила десятки глаз, наблюдающих за нею – за тем, как она криво паркуется, опасливо выходит из машины, трижды, страховки ради, запирает ее с ключа, а потом все равно возвращается, чтобы подергать ручку двери. Не заметила она и тайных троп, оттекающих от основного прохода через каждый десяток метров – она и теперь-то выхватывала их взглядом не без труда. И, конечно, она не заметила Витю.

Наверное, Витя пытался обратить на себя внимание гостьи с самого начала, но так, чтобы ее не напугать: мелькал то впереди, то сбоку, покашливал, принимался напевать Грига, с трудом перекрывая вороний грай, а когда Лена, воображавшая, что движется очень осторожно и осмотрительно, наконец слышала или видела что-то неожиданное для себя и замирала, как суслик, Витя понимал, что она таки готова запаниковать, и ускользал к следующей точке возможного рандеву.

Лена поняла это задним числом, сопоставив итоговые впечатления с огрызками первоначальных, в которых все-таки застряла синяя спецовка и еле слышные хрипловатые распевы. Она бы, наверное, так и тыкалась в груды мусора, беспомощно озираясь, – если бы не догадалась идти на густой дым. Витя, отчаявшись, прибег к самому верному способу: откочевал к ближайшему кострищу и раздул огонь пожирнее. Лена ожидаемо вывалилась на поляну, как обалдевший мотылек на дачное окошко, пару секунд торопливо соображала, следует ли бояться бомжеватого дедка, поочередно кормившего костер из нескольких довольно аккуратных куч, а потом все-таки поздоровалась. Бомж ответил с улыбкой первоклассника, открытой и беззубой, и Лена перестала бояться.

– Простите, – сказала она, сдвинув маску и почти не удивляясь глупости произносимого, – я Саакянца ищу. Степан, мне сказали, он…

– Кареныч-то? Здесь, да, – сказал бомж, не двигаясь с места. – Но это идти надо, не очень далеко, но…

– Пойдемте, – сказала Лена.

Она сама не очень представляла, зачем приперлась сюда и к чему ей Саакянц, тем более нынешний. Лена и былого сто лет не вспоминала, и, когда он хозяином половины мира был, не лезла к нему ни под руку, ни куда еще, хотя он, наверное, был бы рад и благодарен так, как умел в те безудержные времена. Не дура же Лена, понимала и чувствовала такие вещи.

Будь Саакянц по-прежнему в силе, Лена бы, конечно, к нему не отправилась. Разве что ради Саши, потребуйся ей что-нибудь. Ну или ради Митрофанова – в предыдущей, естественно, жизни. Но теперь визит к царю мусорной горы, потерявшему все, а потом еще раз все и всех, почему-то казался Лене одним из долговых обязательств, закрыть которые необходимо до смерти, иначе не то что в рай – в гроб не пустят.

Идти впрямь пришлось не слишком далеко: по узким щелям, выдранным в мусорных курганах так, что со стороны не заметишь, а пройдешь лишь медленно, приседая, поводя плечами и вовремя убирая голову. Последняя щель распахнулась в лужайку с ощутимым уклоном, уклон влек к извилистому роднику, за родником виднелась очень зеленая полоса с рыже-серой кнопочкой посередине: засеянная явно газонной нестриженой травой возвышенность с могилой.

Лена очень долго стояла в изножье свежей продолговатой кучи глины, разглядывая установленный в изголовье гранитный камень, а Витя, пошмыгивая, рассказывал, как Кареныч тут все давно приготовил: и гроб себе сколотил, и костюм для переодевания подобрал, даже ботинки, блестящие, и тачка у него была, чтобы на руках не переть, когда время настанет, и камень, главное, он сам сюда перевезти успел. Могилу тоже сам вырыть собирался, но боялся, что ее дождями размоет, – ну да мы с ребятами всё сделали, делов-то.

Как он сюда-то попал, напряженно думала Лена, он же уехал, устроился где-то, неплохо устроился, как уж полагается вышедшему в тираж патриарху разветвленного армянского клана. Этот вопрос задавать не пришлось. Витя, догадавшись или просто логически дойдя до темы, остро интересующей всякого, кто помнил того еще Саакянца, поведал, что в соседней области Каренычу не особо понравилось, к тому же слишком много знакомых из прошлой жизни возникали в этой, чтобы позлорадствовать, посочувствовать или просто нечаянно напомнить о том, что было да сплыло. Потом Саакянца завели под одну из убийственных проверок, которой тогда принято было накрывать всех бизнесменов грузинского происхождения, – это в конце нулевых, значит. Никого, конечно, не волновало, что Саакянц ни разу не грузин, а Тбилиси, в котором родился, покинул младенцем. Самого Саакянца это как будто тоже не слишком уже волновало. Он хладнокровно расстался с остатками былой и чуть подкопленной заново роскоши и переехал к самым дальним родственникам куда-то на Кубань. Дальние родственники его, видимо, кинули – так что Саакянц потерял совсем все, включая веру в человечество. В прошлом году он вернулся в Чупов чуть ли не в товарном вагоне, заметил свалку, добрался до нее, сел в вонючее кресло и сидел почти сутки, наблюдая за бесконечными вереницами «КамАЗов», с чадным торжественным ревом создающих самое грязное место в мире – то самое, за право создать которое он, Саакянц, боролся яростно и беспощадно. И победил.

Через сутки он встал и пошел знакомиться с настороженно поглядывавшими бомжами и прочими коренными обитателями свалки. И больше со свалки, по словам Вити, не выходил.

– Главное, мужик хороший был. Устроил здесь все как надо, народ организовал, а ребята здесь ой какие разные, кому одеться помог, кому подлечиться, Гену в больничку определил, Улугбеку помог на родину вернуться. Достать что угодно мог, договориться с кем угодно и о чем угодно, но только не для себя. Главное, для себя если – пальцем бы не шевельнул. Я, говорит, и так всю жизнь себе любимому посвятил, а перед остальным миром в долгу. Надо, говорит, отдать, пока могу. Ну и вред искупить. Поэтому всех тут и поднял на выжигание.

– Какое выжигание? – не поняла Лена.

– Ну как: мы же тут потихоньку мусоросжигающим заводом подрабатываем, – сказал Витя с привычной уже полуулыбкой. – Сортируем, сушим, по кучам раскидываем. Что можно – на продажу идет, что-то – в металлолом, откуда и денежка для народа. Остальное жгем.

Лена машинально отметила про себя, что Витя наверняка знает правильную форму глагола, а неправильную использует ради прикола, как школьник или офисный работник, дорвавшийся до неформальной переписки. Спросила она, конечно, не об этом – но и не о том, что интересовало ее на самом деле:

– А что за вред Степан Каренович хотел искупить? Свалку?

– Да разный. Он никому особо не объяснял. Мне вот разок сказал, что за очень многое в Чупове лично ответственный. За то, что завод закрыли. За то, что народ без работы сидит. За тех, кого сам Кареныч, лично, говорит, в начальники выводил – а они его потом сожрали. За то, что убивал, тоже. Не сам, но заказывал, а это, говорит, даже хуже, чем своими руками. За то, что не тех убил и не всех, кого надо, убил. Ну и за свалку, да. Я, говорит, ее породил, я ее убить не смогу, но хоть пожгу маленько. Вот и жгем с тех пор.

– А смысл? – спросила Лена.

– А вы как думаете, если бы не мы, тут что было бы? Мусор бы уже в черте города сваливали, а оттуда сюда уже жмуров носили бы. Мы вообще-то и крыс тут травим. И бьем тоже, вон собак сколько завезли. Кошки-то с этими мутантами не справляются. А отравление последнее – слышали, да? Это потому, что дождь очень сильный был, и вон тот участок протек, ближе к лесу, видите, флажок там желтый? Мы к нему добраться еще не можем. Вода в почву ушла, оттуда в реку и в краны вам. А таких участков тут еще три было, с флагами, мы их в феврале, перед потеплением, разобрали и выжгли, а то у вас привыкли бы все помирать пачками.

Лена, чтобы сдержаться, торопливо спросила:

– А как вы разбираете и выжигаете? Технику берете, что ли, где-то? И спецы откуда?

– Зачем? Все ручками и глазками, а как иначе? Ну, придавливает, бывает, Улугбек вон ребра все поломал, только потом согласился уехать, ну и я травился – думаешь, всегда такой пятнистый был? С января только.

Витя заулыбался, посмотрел на руки и убрал их за спину.

– А зачем вам это? – спросила Лена. Она почему-то очень устала.

– Вы же пионеркой были, да? Песенки старорежимные помните, «Если не мы, то кто», такого образца? Тут получилось, что если не мы, то никто. А жить-то даже нам, не поверите, хочется. Вот и ковыряемся.

– А по-другому никак? – спросила Лена, украдкой оглядываясь.

– А как? – спросил Витя. – Можно было бы этот самый, портал в другую Вселенную открыть – тогда да. Открыли бы, свалили за милую душу, очень удобно. Но, боюсь, мы с вами до такой возможности не доживем. А те, кто доживут, ответку получат. Портал, он же умеет в обе стороны открываться.

Витя хихикнул.

Он был удивительно смешлив и добродушен для человека, живущего на свалке и хлебнувшего не самых приятных и полезных объемов жизни. Каких именно, он, к счастью, рассказывать не стал. Лена не выдержала бы.

– Спасибо, Виктор, – сказала она, помедлила, шагнула к камню и нерешительно провела пальцем по белесому кресту, высеченному в граните. Палец ощутил сотни мелких ямок, набитых чеканом, а глаз вместо них видел ровную и гладкую полоску. Левый – правый мало что видел, ныл знай.

Так странно.

– А, кстати, – сказал Витя и полез за пазуху.

Ленту давно не проверял, что ли, подумала Лена. От усталости это предположение показалось ей очень смешным. Если бы Витя и впрямь вытянул из-под спецовки смартфон, Лену срубил бы истерический смех. Вышло бы некрасиво.

Но Витя протянул ей крест на цепочке – такой же, как на камне, белесый и рубленый.

– Вот, держите.

– Я некрещеная, – смущенно призналась Лена, но крест приняла.

Он был неожиданно тяжелым и очень быстро холодел, теряя тепло, собранное под спецовкой Вити.

– А какая разница, – сказал Витя, как-то очень гордо, в режиме «мишн комплитид», упихивая руки в карманы. – Кареныч велел вам передать.[17]

– В смысле мне?

– В прямом. Вы же Елена Игоревна? Он и сказал: не забудь крест с меня снять, придет красавица Елена Игоревна – отдашь.

Лена улыбнулась, чтобы не заплакать, и возразила:

– Так то красавица.

Витя беззубо ухмыльнулся и длинно сказал что-то, кажется, по-английски.

Боже мой, подумала Лена и несмело предложила:

– Может, себе оставите? На память.

– Да у меня этой памяти вон, во все стороны до горизонта, – ответил Витя, не вынимая рук из карманов.

– Спасибо, Витя. А больше он ничего не сказал?

– Нет. Он вас почему-то ждал очень последнюю неделю. Видать, те ребята пообещали или чего.

– Ну… Я не знала просто.

– Да понятно что, – сказал Витя с улыбкой. – Всегда же так: один ждет-ждет, пока второй чего-то сделает, а второй, главное, и не в курсе. А потом кто-то умер, и уже смысла во всем этом нет. Так что не надо ждать, надо делать. Пойдемте, я провожу.

Лена попрощалась с Витей на краю свалки – он, как герой сказки или вампирской легенды, явно предпочитал не пересекать некоторую видимую лишь ему черту. У машины Лена оглянулась и никого не увидела. Свалка была совершенно пустынна и мертва: только орущее облако ворон и несколько дымов разной степени интенсивности.

Лена села в БМВ, подумала, повесила крестик на зеркало заднего вида и некоторое время смотрела, как он раскачивается туда-сюда. Потом с усилием, поводя руками и ногами, вспомнила, как тут все включается, завелась и поехала в город.

Глава шестая

– Все-таки ты, – сказал Митрофанов вместо ответного «здравствуй».

Не такого приема Лена ждала. Хотя ждала всякого и готовилась ко всякому. Даже прогоняла варианты стартовых диалогов в уме. Самых разных, заданных настроением Митрофанова и его первой репликой: сварливой, насмешливой, сухой, к каким Лена почти привыкла за последний год, и даже униженной, каких до сих пор не случалось – но вдруг. Лена на всякий случай отрепетировала и ответы на возможные попытки отсечь ее на дальних подступах к бывшему – официально еще нет, но чего уж хвост шкурить – мужу. Особенно ей удался диалог с Оксаной. Салтыков сказал, что ее больше нет, но благодаря этой стерве Лена узнала слишком многое о сокрушительных переменах и обманутых надеждах, поэтому была готова схлестнуться с губастенькой куколкой насмерть – и победить. Затем мысли скакнули к совсем гипотетической модели с участием случайного – как сказать-то, не кавалера же, – ну, будем честными, разового мужчинки Алексея. В воображении Лены он оказался офицериком митрофановской челяди и попытался преградить ей дорогу мерзким смешком и сообщением, что эту дамочку он вообще-то трахал. А разве не наоборот все было? – с холодным интересом осведомилась Лена, мазнула Алексея кончиками пальцев по плешинке и прошла мимо вся гордая и сильная. Эта версия ответа родилась с третьей попытки и так позабавила Лену, что захотелось испытать связочку на практике.

Не получилось, конечно. Не было никакого Алексея в челяди. И челяди никакой не было. Никого не было: пустая затемненная комната, нетрадиционно прохладная и, наверное, с нетрадиционной же отдушкой, припаркованная оргтехника, ни единого огонька на панелях, и полоска света под дальней дверью. А за дверью – сосредоточенный Митрофанов, деловито переписывающий что-то из смартфона в ноутбук.

В кабинете за солидным столом он смотрелся не так, как в больничном закутке. Митрофанов был аккуратно пострижен, хорошо одет и выглядел чуть лучше, чем ожидала Лена, и намного лучше, чем она надеялась, – только скулы заострились и под глазами будто тенью мазнули.

– Здравствуй, – сказала она, чтобы больше не всматриваться. – Можно?

Тут Митрофанов, оглядев ее внимательно, и сказал со вздохом про все-таки.

– Кого-то другого ждал, а меня опасался? – оценив реплику, спросила Лена.

– Никого я не ждал. Тем более звезд ютьюба.

– Пояснишь? – спросила Лена, снимая куртку.

– Чего в нос-то, простыла, так, погоди, – сказал Митрофанов, замерев. – С Санькой все в порядке, ты не поэтому?.. Уф. Прости. Про звезду – ты правда не видела? Фигово у вас оповещения поставлены, товарищи короли сети.

Он пощелкал клавишами ноутбука, хмыкнул, в несколько касаний нашел, что хотел, в смартфоне и протянул его Лене. Та подошла к столу и чуть склонилась, не выпуская куртки из рук – чтобы не брать смартфон и не коснуться Митрофанова. В смартфоне была съемка драки у крыльца потребнадзора. Снимали телефоном, вертикально, не слишком уверенной рукой и с неудобной точки – похоже, с третьего этажа этого самого здания. Провокатор Миша мелькнул на пару секунд, а Лена воевала спиной к объективу. Выстрел в динамике прозвучал гораздо глуше, чем на самом деле, но Лена все равно вздрогнула и заметила, что Митрофанов стиснул зубы. Переживает, надо же, подумала она насмешливо. После выстрела оператор отпрянул от окна и начал – вернее, начала – возбужденно пересказывать происходящее коллегам, а вернуться к окну клерки, подбадривая друг друга, рискнули лишь через несколько секунд. Поэтому нападение на представителя закона и показательное выступление Лены с отбиранием табельного оружия остались за пределами экрана. Оператор успел снять возвращение пистолета и возмутительно неторопливый уход Лены.

Между лопаток к затылку медленно проползла неприятная щекотка, захотелось передернуться и съежиться. Лена небрежно спросила:

– Сяду?

И, не дожидаясь ответа, села в кресло напротив стола.

– В самом деле ты, значит, – сказал Митрофанов угрюмо. – Ты чего там устроила-то?

– Сам видел.

– Не всё видел.

– О, большой день, я тебе интересна во всех подробностях. Лет – сколько, пятнадцать, да? – такого не было.

– Не начинай, пожалуйста.

– Даже не надейся.

– Давно уже. Ты бы хоть куртку сменила. Начнут искать – сразу…

– Начнут искать – по-любому найдут, чего дергаться-то. Не начали же.

– Это потому что запись пока тут у нас крутится, по чуповским сообществам. Наружу утечет – сразу все менты и чиновники начнут друг друга раком ставить, и всё вот это: принять меры и достойно наказать. Я думал, уже утекло, но нет почему-то. Так что время еще есть.

Лена усмехнулась и сказала:

– Спасибо за заботу. Я про свое время все знаю. Давай про твое поговорим.

Митрофанов откинулся на спинку кресла и спросил:

– «Твое время вышло, я так и знала», да? Торжествовать пришла?

Лена помолчала и, постаравшись не дрогнуть лицом, отметила:

– Дань, а ты правда меня ненавидишь. Я думала, эта Оксана тебя с катушек сбила, как бывает: она свеженькая, а я обвисла, а ты еще мужчина крепкий, ну и кризис среднего, все как по учебнику. Но не в этом дело, да?

– Лен, теперь-то какая разница? – сдержанно спросил Митрофанов.

– Н-ну… Пожалуй. Просто обидно. Чего тебе не хватало? Я же всю жизнь ради вас, за тебя всё…

– А я не хотел, чтобы за меня всё. Я сам хотел. А ты мне сахар в кофе размешивала.

– Понятно, – сказала Лена. – А теперь, значит, сам. И как оно?

– Да по-разному, – сказал Митрофанов. – Знаешь уже, да? А говоришь, не торжествовать.

Поплачь еще, мрачно подумала Лена и тут поняла, что Митрофанов уже плачет. В прямом смысле он никогда не плакал, ну почти – смерть свекрови не в счет, и пробой на одинокую слезу в сентиментальных киносценах тоже не в счет, у мужчин он бывает не реже, чем у женщин. Но плакать-то можно без слез и без всхлипов, и иногда такое рыдание страшнее лютой истерики. Человек кажется спокойным, может улыбаться и разговаривать, даже впопад, а внутри у него ревет напалм и пепел оседает, какие уж тут слезы. У Митрофанова так было пару раз, Лена помнила. Забудешь такое, пожалуй. Первый раз, с выходом из депутатства, кончился микроинфарктом, второй, связанный с двусторонней пневмонией у Саши, Лена вовремя диагностировала и сумела Митрофанова отвлечь и потихонечку сцедить душившую его вину за тот идиотский забег по парку без сменной одежды.

И теперь, похоже, придется Лене, раз больше некому. Тоже дело. Кофе-то они друг другу предлагать не собираются, ни с сахаром, ни без. А он вообще пьет и ест что-нибудь, гордый-позабытый-позаброшенный, всполошенно подумала Лена, но решила не отвлекаться.

– Ты отказался от идеи быть главой? – спросила она.

Митрофанов двинул челюстями, проглотил ответ, казавшийся ему естественным, и вежливо поинтересовался:

– С чего бы это?

– А зачем тебе это?

Митрофанов улыбнулся, положил ногу на ногу и спросил:

– С какой целью интересуешься?

– Допустим, как избиратель. Ты ж на моем участке.

– Ты ж вроде выбор уже сделала, я слышал. Поздравляю, кстати. Рад за тебя. И за него, кстати.

– Боже, ты ревнуешь?

Митрофанов подумал и сказал:

– Не-а.

– Вот и хорошо. Хотя жаль, конечно. Ладно, отвлеклись. Даниил Юрьевич, ты не отказался идти в главы, хотя заранее знал, что должность самоубийственная, а теперь убедился, что помощники негодные, а годных не предвидится.

Лена качнула головой, обозначая пустоту вокруг, убедилась, что Митрофанов оценил и даже чуть прищурился, приходя в нужное ей состояние, и продолжила:

– Так скажи, пожалуйста: нафига? Ретивое заело, хочешь кому-то что-то доказать или правда думаешь, что сможешь что-то сделать?

Митрофанов взглянул на экран ноутбука, точно сверяясь со шпаргалкой, можно ли говорить, и если да, то как и что, аккуратно прикрыл ноутбук и сказал:

– Думаю, смогу.

– А как, если не секрет?

– Ну допустим, секрет.

Лена делано удивилась:

– Здрасьте, а что ты избирателям говорить собирался?

Митрофанов отметил:

– Блин, мы с тобой как в дурном фильме. Пришла такая к злодею, он такой притворяется хорошим, а ты такая его на чистую воду. Осталось только подойти на тебе микрофоны поискать.

– Страшно представить даже, да? – не выдержала Лена. – Двадцать лет терпел этот ужас, освободился – и вот опять.

Митрофанов покивал и сказал:

– Давай я лучше расскажу, что не я, а твои ребятишки хотят сделать, и почему это не сработает.

– Ну давай, – сказала Лена.

В самом деле любопытно.

– Это так, значицца. Твой Иван и его ребятишки решили устроить всё по новым маркетинговым правилам, на длинном плече предварительной подготовки, плавным разогреванием аудитории масштабной, при этом точечной работой не просто в сетях, а в группах, с созданием у пользователя, считай потребителя, ощущения исключительности – и его собственной, и того продукта, который он достоин выбрать. Постоянное накручивание напряжения, вирусные видосики и мемы, обволакивающие опросы. Ты готовила?

Как будто только их, подумала Лена и показала Митрофанову, что внимательно слушает.

– Стратегия хорошая, но именно как предвыборная, на одну кампанию, которая должна закончиться мощным разовым выбросом продукта. Другого смысла у кампании нет, и продолжения у нее быть не может. Может быть только новая кампания с другим целеполаганием, другим набором инструментов, другими исходными данными и так далее. Всего этого у вас пока нет и быть не может. То есть, натурально, ввязаться в драку неизвестно где неизвестно с кем, а там посмотрим. В вашем случае это значит до последнего растить нарыв, и делать это в тайне, чтобы не заметили. С этим я даже согласен, потому что если заметят, будут, как положено, просто ликвидировать симптомы, а болезнь загонять внутрь. Это же нетрудно: приехать, поохать, завести несколько уголовных дел, подать в суд на Гусака, пообещать до конца года привезти такую и такую установки – все, острота вопроса снимется. Потом опять подморозит – и уже вонь не такая, ура, все само решилось. А сколько до того народа потравится, тем более уедет, тем более через год начнет вымирать – это уже не их дело.

Лена дернулась, Митрофанов уточнил:

– Дело как раз их то есть. Тут-то все как положено: возбудят, найдут, предъявят, посадят. И чего его искать-то особо: кто в кресле главы сидит, тот и виновный, схема отработанная. Но вам-то это точно не надо, так?

– А тебе? – неожиданно для себя не выдержала Лена.

Митрофанов, кажется, тоже удивился, но продолжил в той же тональности рабочей взаимоподгоняющей дискуссии:

– Мне тем более, но я к этому уже сейчас готов.

– В смысле?

Митрофанов показал, что дальше будет понятней, и продолжил:

– Суть в том, что твои ребята ставят на полную ликвидацию возможности такой отсрочки. Поэтому доводят ситуацию до стадии, на которой внутрь уже ничего не загнать. Это стадия у нас уже под носом. Я, честно говоря, думал, что точка невозврата пройдена – вот этим… Когда траванули полгорода, и, что существеннее, митингом потом. Но на федеральный уровень это почему-то не вышло, смогли задавить, мне Салтыков, собака, даже обосновал, почему это важно…

– Ты на этом месте его послал? – догадалась Лена.

Митрофанов повел плечом.

– Да не послал, хотя надо было. Ровно разошлись. С другой стороны – ну, он прав, я же сейчас, по сути, к его логике и откатился. Но, зараза, как погано… Ладно.

Надо было дать ему выступать дальше, но Лена уже не могла сдержаться. Она спросила:

– А Юрченко на этом же споткнулась? Ты начал буянить, что надо прямо сейчас ставить вопрос перед губером и так далее, а она вместе с Салтыковым стала уговаривать не подставляться, пусть кто-нибудь другой?

– И это в том числе, – сухо сказал Митрофанов.

– И ты теперь понимаешь, что она права, и жалеешь, да? – предположила Лена. – Не плачь. Поманишь – вернется.

Митрофанов поменял местами ноги и небрежно ответил:

– Не вернется, всё. Сына, говорит, здесь не оставлю, ну и сама заодно… Проехали. Или ты еще хочешь об этом поговорить?

Лена показала, что ни в коем случае, а себе забила как-нибудь подумать об этом: у Юрченко сын, и она его увезла. Отсюда. Сейчас увезла, хотя могла дождаться чего-то и увезти уже пусть не на Багамы, но в Лондон какой-нибудь – вернее, могла рассчитывать на это. Непросто все у всех.

– Тогда я про точку невозврата, – упрямо продолжил Митрофанов. – Это твой махач с ментами, стопудово. Это штука, которую, если выскочит в паблик, загнать и затаить невозможно. Силовики такое не забывают и не прощают.

– Ну почему же, – сказала Лена, – вот эти два силовика охотно бы все замяли.

– Они – да, – согласился Митрофанов. – А их начальство – ни в коем случае. Оно самих этих гавриков отмудохает и выкинет, но тех, кто посмел руку на мундир поднять, тем более урыть должно. Главное правило ментовской работы, ну и вообще для власти, хотя какая уже разница последние пятнадцать лет-то. Они должны держать всех в страхе и размазывать всякого, кто попробует покуситься или просто хвост поднять, в слизь и брызги. Даже сами когда нафантазируют, что кто-то там посмел, а на самом деле чуваки просто цветочками махали, все плохо кончается. А тут, прости, Лен, но ты реально пистолет отбирала и морду ментам била…

– Я била?.. – изумилась Лена.

– Твой кум или сват иль кто-нибудь из вашего же роду. Неважно. Поэтому, говорю, куртку выкинь и походку поменяй.

Вот знает, паразит, что я пугаюсь легко, поэтому и заводит, подумала Лена, с неудовольствием ощущая, что страх не страх, но пакостная боязнь и впрямь заставляет ее тут же, не сходя с места, сгорбиться и присунуть куртку в малозаметную щель. Тут она вспомнила, как безропотно менты получали по мордам, как легко отобрала пистолет у спортивного, а тот у мента, – фыркнула и сказала с презрением:

– Было бы кого бояться.

Митрофанов посмотрел на нее, как на ребенка, и даже немного помолчал, как бывало в дискуссиях с четырнадцатилетней Сашей, когда нужно было ей что-то втолковать, а у Лены ни сил, ни добрых слов уже не оставалось.

– Помнишь, мы с тобой все понять не могли, зачем нужны всякие официальные артисты из концерта на День милиции, все эти Киркоровы-Аллегровы-Жасмин? Популярных песен у них уже сто лет нет, ну, всякий вирусняк про цвет настроения синий не будем, это исключение. Их никто никогда не слушает. Ни один человек в трезвом уме и твердой памяти не будет скачивать их записи, тем более покупать, включать в наушниках или просто фоном, чтобы картошку почистить. При этом у каждого человека есть свои любимые певцы и певицы, одни успешные, другие нет. У пенсионеров – Лещенко с Ротару или Трофим, как у мамы моей был, кто чуть помоложе – для тех Стас Михайлов и Ваенга, дальше там Лепс, Успенская, Шнур, у кого попроще – шансон, у детишек – рэперы всякие, Фейс, Оксимирон, ну и однодневки эти – Гречка, Монетка, у тех, что полютей, как Санька, что угодно, от дэд-метала до корейских мальчиков сладеньких, не суть. Они продаются миллионами, собирают стадионы, их реально обожают, как «Битлз» в свое время – такая эпоха миллиона маленьких «Битлз» для миллиарда маленьких фанатов. А официальные певцы ни нахер никому не нужны. Они просто торчат в телевизоре, который тоже давно нахер никому не нужен, и пытаются решать все, до чего дотянутся.

Митрофанов сделал паузу и посмотрел на Лену. Лена показала, что нет, она не спит и стойко пытается выследить нить беседы. Митрофанов продолжил немножко другим тоном, севшим и уставшим – то ли впрямь резко устал, то ли понял зряшность разглагольствований:

– С властями похожая ситуация: никто в здравом уме и твердой памяти не будет воспринимать их как что-то, к чему следует прислушиваться, чем можно наслаждаться и что можно добровольно, тем более за свои деньги, выбирать и принимать. Они бессмысленны и беспощадны. Но именно они решают, что мы слушаем, что показывают в телевизоре, кому, сколько и когда мы платим, что мы едим и носим, с кем мы воюем и кого ненавидим, почему мы остаемся без денег и работы, на каком свете мы живем и так далее. И так будет, по меньшей мере пока не вымрет поколение, которое их действительно умеет слушать хотя бы краем уха и не выключает телевизор, едва увидев. А может, и следующее поколение. А может, и дальше, все наши поколения с этим нашим проклятием, от которого и внуки наши не избавятся. Никакая Гречка, никакой Шевчук со Шнуром и Оксимироном не вытеснят эту ботву, а если вытеснят, на смену ей придет другая ботва, а не Гречка со Шнуром. И Иван твой не вытеснит Балясникова и тем более Крутакова. Иван несистемный. Это главное. И это делает его совершенно бесперспективным. Все, чего он может добиться, – выскочить на год-два, до первой оплошности, за которой в лучшем случае последует позорная отставка, в худшем – серьезная отсидка. Сам начнет крысятничать или подставят – без разницы, но будет так, по-другому не бывает. Ну или он станет системным. И то и другое означает очень плохие перспективы для города. И в первую очередь – что? Правильно, разрастание свалки.

– Мы все умрем, – подытожила Лена, нервно усмехнувшись. – А теперь скажи: чем ты лучше?

– Я хуже, – сказал Даниил. – Потому что, как ни крути, часть системы. Поэтому я всех устрою. Я умею действовать как часть системы.

– И менять ее изнутри, ага. Как Горбачев, Хрущев и Ельцин с Путиным.

Митрофанов криво улыбнулся, но промолчал, потеряв интерес к беседе. Но Лена еще не выяснила главного – и не решила главного тоже.

– Хорошо, а если ты победишь, с чего начнешь?

Митрофанов посмотрел на нее, чуть увеличив кривизну улыбки.

– С режима ЧС, – сказала Лена. – Добьешься введения ЧС по санитарным показателям, это выведет ситуацию на федеральный уровень, губернатор ничего не сделает, придется оказывать содействие. Пойдут деньги и ресурсы – и куда ты их?

Митрофанов смотрел на нее, уже не улыбаясь.

– Начнешь выжигать все, правильно? Тут же, на месте: если позволят, купишь пару этих заводиков типа швейцарских, чтобы выжечь по максимуму, если нет, повесишь ответственность на губера, чтобы областные власти хоть вручную этим занимались, если не хотят быть крайними перед Москвой.

– Вручную там бесполезно, я считал, – сказал Митрофанов, глядя уже не на Лену, а в стол, словно ровно сейчас продолжал напряженно считать в уме.

– У Саакянца вот получилось кое-что.

– У кого? У Степана? Который вот эту свалку своими руками нам и?..

– И немножко нашими, – напомнила Лена. – Тот самый.

И Лена пересказала Митрофанову Витино повествование о последнем годе жизни и смерти Саакянца. Тот выслушал внимательно и молча, покачал головой и сказал:

– Вот судьба, а, Лен?

– Да уж, – сказала Лена. Ей опять хотелось плакать, и опять было не время.

Митрофанов поковырялся в телефоне, протянул его экраном к Лене и спросил, показывая точку на карте:

– Вот тут могила?

– Чуть левее, тут, – сказала Лена, показав, но постаравшись не коснуться ни экрана, ни руки Митрофанова. Он, похоже, заметил и пробормотал, сохраняя точку на карте в «Моих местах»:

– Слушай, а чего ты сама-то на выборы не пошла? Салтыков же предлагал наверняка. Ты же лучше меня все знаешь и лучше него. И уж точно лучше Ивана.

Лена удивилась:

– Ну, во-первых, не предлагал. Во-вторых, я бы и не согласилась. Чего гусей дразнить. Я тоже несистемная, к тому же баба. Кто ж за бабу проголосует?

– Бабы и проголосуют.

– Ага, жди. Совсем вы, товарищ будущий глава, свой электорат не знаете. Бабы первыми против проголосуют, большинство по крайней мере. Кое-что меняется, конечно, но в этой части перемен дождаться – я точно не доживу.

Митрофанов сделал сочувственное лицо.

– Так что я – без вариантов. Вот Саша лет через надцать – может быть. Только она уехать хочет.

Митрофанов пожал плечом, но Лена его знала: услышал, запомнил, примет к сведению и как одно из руководств к действию. И, может, что-то получится: теперь в это можно было хотя бы верить. Немало в наше время и в нашем положении.

Она осведомилась:

– С деньгами-то у тебя как?

– Сколько надо? – спросил Даниил.

– Да мне-то зачем деньги, – Лена даже засмеялась. – Ты же и так присылаешь. Почему, кстати?

– Ну там автоплатеж же, – сказал Даниил, как будто это все объясняло, посмотрел на Лену и откровенно разозлился. – Или я должен был его сразу отключить, раз ушел? Интересная идея. А ты бы отключила?

– Я – это я.

– А я – это я.

– Вот как все удачно-то.

– Не то слово.

Лена с легким стуком выложила на стол ключи от БМВ и документы.

– Вот, на крайний случай.

– Это что? – осведомился Митрофанов, кажется растерявшись.

– Энзэ для срочных нужд мэрии, – пояснила Лена. – Мальчика Алекса помнишь, который умер? За ним же никто не приехал, город сам будет хоронить, насколько я знаю. Пусть город и наследство получает. Выморочное имущество, муниципальное образование в два счета это оформит, если через нотариуса, а потом торги – и миллиона три-четыре в бюджете. Хватит, чтобы под сотню тонн мусора извести.

Митрофанов разглядывал ключи.

Лена продолжила:

– Там крестик на зеркале висит, не снимай, это Саакянца. Пусть они вместе будут. Я документы мальчика сразу забрала, на автомате, паспорт врачам отдала, а остальное пока себе оставила. А машину с бывшей Ленина отогнала, там уже местный контингент заглядываться начал. У нас в гараже стоит.

– Это угон, – сказал Митрофанов мертвым голосом.

– Это ответхранение, – отрезала Лена. – Дружок его опомнится, Ксюхин бывший, обязательно примчится, стырить под шумок. Нет уж, пусть лучше на благое дело. Свалка мальчика убила, пусть его машина поможет свалку убить. Только я тебя умоляю: ни себе, ни Саше, никому, ладно?

Митрофанов оттолкнул ключи так, что они чуть не свалились, и посмотрел на Лену с бешенством.

– Прости, – сказала Лена и встала. – А вариант пройти на поправке Бехтина ты тоже не исключай, пожалуйста. Он рабочий вполне, главное – чтобы Бехтин понял, что от тебя ему выгоды будет больше, чем от болванчика, – ну и чтобы никто губеру стукануть не успел. Но смотри сам, конечно.

Митрофанов поморгал, тихонько засмеялся и сказал:

– Елки-палки. Я, Лен, одному удивляюсь: чего ты не президент до сих пор? Могла же, разница-то, баба – не баба.

– Да мне и так хорошо было, – сказала Лена и несколько секунд смотрела на Митрофанова, с трудом удерживая себя от вопроса: «А теперь ты понимаешь, что я могу сделать с тобой что угодно?»

Удержала, кивнула и потянулась за курткой, когда Митрофанов сказал:

– Я понимаю, что ты можешь сделать… ну, многое. Смотри сама.

Лена кивнула еще пару раз и спросила:

– Прощения не попросишь?

– Я? Никогда.

– Молодец, – сказала Лена, стараясь не морщиться, и взяла куртку. – Даня, я могу сделать многое и сделаю. Сделаю так, чтобы здесь тебе никто не помешал. Ни Иван, ни общественность, ни Салтыков. Никто. Два условия. Первое: ты сделаешь всё, чтобы убрать свалку. Остальное: нужные люди на нужных постах, карьера, богатство, должность, имя в истории, даже чистая совесть – второстепенное. Если мешает убиранию свалки, то игнорируется. Вот. Второе: ты не жертвуешь при этом никем, а главное – собой. Ты не садишься в тюрьму, ты не пытаешься посадить Гусака или свалить Крутакова, ты не получаешь инфаркт, ты не оставляешь Сашу без отца. Хватит с нас этого. Договорились?

– Какой непростой выбор, – сказал Митрофанов, совершенно не улыбаясь. – Даже и не найдешь, как отказаться.

– Договорились? – повторила Лена.

– Договорились, – сказал Митрофанов.

– Отлично. На этом между нами все. Не звони, не пиши – ну я номер сменю и ящик грохну, так что это и бесполезно.

– Что за фокусы, Лен?

– Тебя не касается, – отрезала Лена. – Если невтерпеж – приедешь, адрес знаешь. На церемонии меня тоже не будет, вы уж простите, господин глава города. Заранее поздравляю.

– Лена, ты меня пугаешь, – сказал Митрофанов, внимательно ее рассматривая.

– И опять ты опоздал. Ладно, Дань, у нас с тобой была хорошая жизнь, есть что вспомнить. Ну и за то, чего вспоминать не хочется, прости. Пока-пока.

– Лена, – начал Митрофанов, поднимаясь, но что там дальше, Лена уже не услышала.

Звукоизоляция дверей здесь была просто замечательной.

Глава седьмая

Десять лет назад Сашу ударила чужая бабка.

Лена пришла забирать дочь с продленки, не обнаружила ее нетерпеливо перетаптывающейся в стеклянном предбаннике школы, подумала, что вот и хорошо, значит, заигралась, и пошла искать в школьном дворе. Саша на самом деле была там. Она не заигралась. Она тихо, но отчаянно рыдала на дальней скамейке, спрятанной под еще не отцветшими кустами. Лицо красное и мокрое, глаза зажмурены, из носа течет, руки висят как перебитые.

Вокруг крутились, присаживаясь, чтобы успокоить, и тут же вскакивая, две одноклассницы. Саша не обращала на них внимания. На Лену, которая бросилась к ней, спрашивая и причитая, Саша тоже как будто не обратила внимания, но вцепилась в мать, уткнувшись лицом ей в плечо, едва та плюхнулась рядом.

Пока одноклассницы не начали торопливо, перебивая друг друга, рассказывать, что случилось, Лена успела прогнать через голову пятьсот вариантов, один другого страшнее. Настоящий вариант оказался не худшим, хотя, конечно, и не из лучших.

Девочки играли в собачку-драчку, отбирали друг у друга мячик, Ангелина оказалась особенно цепкой, ее уронили, возня продолжилась в партере, все нормально: Ангелина хохотала, остальные тоже – но тут явилась бабушка Ангелины. Лена видела ее пару раз, классическая такая бранчливая бабка, в кофте, платке и при клюке, с родителями неумело умильная, с внучкой суровая. И беспощадная, оказывается, к ее обидчикам. Она бросилась на защиту Ангелины, раскидала девчонок, обложив их «плохими словами на хэ и бэ», а Сашу, которая в горячке не успела переосмыслить ситуацию и, как и Ангелина, не выпускала мяч, стукнула клюкой по руке.

Пока девочки рассказывали, Саша рыдала так, что у Лены даже толстый подплечник блузки промок насквозь, но время от времени заглядывала матери в глаза, вопросительно и требовательно. Зачем, Лена сперва не поняла. Она решительно встала – Саша тоже вскочила и покачивалась рядом, икающе всхлипывая, – и сказала: «Так, давайте-ка поговорим с Ольгой Константиновной». Но Ольги Константиновны, Сашиной классной, сегодня на продленке не было, с девочками занималась юная практикантка Алиса Андреевна. В момент инцидента она отправилась сдавать на руки родителям первоклашек и до сих пор не вернулась.

«Ну хорошо, – решительно заявила Лена, – завтра разберемся и с этой бабкой, и с Ангелиной, и с Алисой вашей Андреевной». «Мама, давай сейчас, – требовательно сказала Саша сквозь легкое подвывание, в которое перешел ее взрыд. – Давай пойдем в милицию».

Тут Лена растерялась. Она посмотрела на дочь и спросила: «Точно в милицию? Я же с работы, может, завтра?..»

Саша замотала головой и упрямо повторила: «Пойдем в милицию, сейчас. Пусть ее арестуют».

Она несколько раз кивнула, словно вслед за матерью прогнала в голове несколько мрачных вариантов развития событий и убедилась в их необходимости.

«Сашенька, – сказала Лена осторожно, – ее же в тюрьму посадят, бабку Ангелины. А она старенькая, умрет там».

«Так ей и надо, – безжалостно отрезала Саша. – Какое она имела право меня бить? Бить никого нельзя, особенно чужих детей».

«Особенно палкой», – подсказала одноклассница Юлька.

Лена погладила дочь по спине и сказала: «Девочки, за вами пришли уже, наверное, вы бегите. Спасибо вам большое».

Девочки ушли, озираясь и сгорая в почти заметном невооруженному глазу пламени любопытства. А Лена принялась обрабатывать Сашу.

Если бы от удара остался синяк, Лена, конечно, сорвалась бы и обеспечила рехнувшейся бабке если не арест, то множество неприятностей, и уж точно сделала бы так, чтобы она за гаубичный выстрел обходила школьный двор и отдельно взятую Сашу. Но синяка не было, и припухлости не было – была маленькая красная полоска, которая за время беседы растворилась окончательно. Портить из-за этого жизнь несчастной злобной бабки, карьеру Алисы, репутацию школы и отношения Саши с одноклассниками Лена не хотела.

Она все честно и обстоятельно объяснила Саше. Про несчастную старость. Про злость, которая сама себя наказывает. Про то, что жаловаться не очень хорошо не только потому, что от этого плохо человеку, на которого пожаловались, но и потому, что от этого плохо человеку, который пожаловался. Про то, что порядочный человек не должен хотеть несчастья другим, даже тем, кто ему навредил. Про тюрьму, которая придумана как самое ужасное место в мире. Про ябед, которых никто не любит. Про Алису Андреевну и Ольгу Константиновну, у которых могут отобрать часть денег из зарплаты или даже выгнать с работы. Саша слушала, сжав губы, кивая невпопад и вытирая слезы движением, от которого у Лены вполне ощутимо и очень неприятно лопался еще один и еще один лоскут сердечного клапана, – а потом упрямо шептала сведенными губами: «Ну и пусть. Ну и пусть ее посадят. Ну и пусть их выгонят. Ну и пусть буду ябеда. Ну и пусть ее накажут».

Бабка Ангелины умерла через год или полтора. Лена узнала об этом случайно, Ольга Константиновна однажды после родительского собрания заметила, через запятую с тем, что дела у Ангелины в другой школе, куда она перевелась после второй четверти, идут не особо. Впрочем, она и в Сашином классе не блистала. Лишний повод не вспоминать.

Лена и не вспоминала – вслух. Она никогда не возвращалась к разговору на эту тему с Сашей. С Митрофановым тоже – одного довольно нервного обсуждения хватило. Но Лена жила с этим случаем постоянно, как живут с занозой, засевшей слишком глубоко, чтобы вытащить, при этом не в слишком беспокойном месте, – и иногда застывала, заново убитая Сашиными мокрыми глазами, Сашиными сведенными губами, Сашиным шепотом, Сашиным «ну и пусть».

Лена так и не смогла уговорить, убедить, заболтать дочь. Ничего не смогла. Просто сказала «Ладно, всё», – и они пошли домой и больше ни слова друг другу по этому поводу не сказали.

Сейчас она не могла ни убедить, ни уговорить Ивана.

Он, конечно, не плакал и не выводил из себя повторами, но держался примерно как девятилетняя Саша, демонстрируя похожее рафинированное простодушие и рвущую душу святую уверенность в том, что ради справедливости, отсчет которой стартует ровно от его носа, мир может и должен падать ниц, захлебываться кровью и выгорать в невесомую труху.

И он не понимал, что говорила ему Лена. Вернее, понимал, конечно, но не мог поверить, что она это по правде, что эти банальности, общие места и нестрашные пугалки можно излагать не в регулярном боевом листке демшизы, не в горячечном телеграм-канале и не в чатике, где все друг друга заводят, три часа в день истово взбивая в невидимых собеседниках кровь, возгоняя температуру и давление до зашкаливающих значений, а потом спокойно идут кормить детей, смотреть сериал на ночь и засыпать под уютненьким одеялком, – а излагать это здесь и сейчас, глаза в глаза, устами взрослой опытной тетки – в уши взрослому опытному мужику с профессией и репутацией, которого она сто не сто, но пятнадцать лет знает, пусть и с некоторым перерывом.

А Лена излагала. Что делать-то, если это правда и если это надо сказать ему, здесь и сейчас.

Да, мы вплотную подошли к тому, что так долго, упорно и старательно готовили, говорила она. Мы вышли на финишную прямую, она же – взлетная полоса. Да, нам остался чисто символический не рывок даже, а ритуал: принять стартовую стойку и вдарить, пока конкуренты хлопают глазами и пытаются сообразить, что происходит. И мы, может быть, даже добежим – если дадут. Но, во-первых, не дадут. Во-вторых, уже нет смысла бежать. Если мы все-таки добежим до финиша, то за ленточкой обнаружим не пьедестал и не кресло главы с рычагами и возможностями, а выжженное поле и себя в самой середке вонючей свалки, той самой, которую собирались убрать и которую мы теперь уже не уберем, потому что со свалки нас не выпустят.

– Да почему, господи? – уже не скрывая раздражения, спросил Иван.

– Потому что нами правят конспирологи, которые видят заговоры везде: в своих приемных, своих спальнях, на кухнях, в гаражах и пивных. И особенно старательно они ищут такие заговоры на тех полянах, которых толком не понимают, тем более – на тех, которые им не очень видны. Одноклеточная логика: если мы не видим, значит, вы скрываете, если скрываете, значит, от нас, значит, против нас, значит, вы враги, ну и дальше понятно: сами вы слишком мелкие, молодые и безденежные, чтобы пойти против нас, значит, вас финансирует враг: Ходорковский, Украина с Грузией, ЦРУ, масоны и эти, как уж Тимофей все время…

– Рептилоиды с Нибиру.

– Да. Если мы собираемся на кухнях, в пивных и так дальше, все понятно: значит, мы готовим пивной путч против законной власти, страны и человечества. Значит, нас надо бить по башке дубинками и пивными кружками и загонять под лавку. Если же мы собираемся в мессенджерах, соцсетях и приватных группах, куда никого не пускаем…

– И даже морды агентам бьем…

– Кстати, Вань, Мишу этого из виду не упускайте, предупреди всех.

– Теперь уж как говорится. Я его знаю, кстати, в ролике рассмотрел, он Балясникова арестовывал, помнишь, рассказывал? Халдей типа, это вот он как раз, сломанную руку мне крутил.

– Вот тварь. Жаль, фото нет, как-то не до того оба раза было.

– Толку с этого фото, таких полно, одного в паблик запалим, сто новых спустят.

– Тоже верно. Ну вот, если мы такие тихие и не буйные, значит, мы дьявольски опасные и кем-то подученные. Тогда нас надо сажать и размазывать печень по асфальту, пока мы не устроили оранжевую свистопляску и «арабскую весну».

– Доведут – устроим.

– Да? – спросила Лена и несколько секунд внимательно рассматривала Ивана. – А где ты возьмешь оружие? Нет, не так. Ваня, ты правда готов взяться за оружие? Готов стрелять? Не в воздух и не по стеклам, а в полицию, в морды эти чиновничьи, в живых людей?

Иван поежился и, усмехнувшись, сказал:

– А сама как считаешь?

– Во-от. Но знаешь, Вань, готов, не готов – неважно. Это само собой случается. Не было же такого раньше, как с ментами этими, а там мало до убийства не дошло.

– Да уж, кино такое, на разрыв. Тебя не ищут еще?

– Ищут, не ищут – это ладно, лишь бы новых поводов для таких роликов не нашлось. Все на психе, больницы переполнены, дышать нечем, в любой момент рвануть может. Нам это надо? А раз не надо, ищем мирные варианты. Надо успокаивать людей, перетаскивать на конструктивные рельсы. На любые. Чтобы выговаривались и понимали, чего ждать, а не наливались злобой, пока пробку не выбьет. Включать стратегию разговоров с позиции хитрости, если мы не можем и не хотим себе позволить позицию силы. Тем более что они могут-то. Они при первой возможности тебя на несколько суток закроют, девчонкам чего повеселее придумают, а Артема на бутылку посадят. А если рванет, всё: «космонавты», дубинки, «воронки́», кровь – мало не покажется. И «Новое величие» тут найдут, и ИГИЛ, и адвентистов с бомбистами.[18]

– Ой, Лен, не нагнетай. Не тридцать седьмой год же.

– У них всегда тридцать седьмой, – отрезала Лена. – Это для них смыслообразующий фактор: усиление классовой борьбы по мере развития, кольцо врагов, англичанка гадит, народ безмолвствует, единственный пояс жизни, как всегда – свои, социально и структурно близкие, орудие выкачки ресурсов отсюда и переброса туда вместе с особо заслуженными своими. А менты всегда ударный инструмент. Только раньше они признания выбивали, а теперь – «порше», Мальдивы и общаки размером с полкомнаты.

– Вы слушали передачу «Маяк перестройки».

– «Прожектор». И не слушали, а смотрели, она по телику была.

– Да, папа рассказывал, там, говорит, вот так всех и разоблачали. И так же смысла ноль.

– Ну почему же. Через пару лет принципиально другая жизнь началась.

– Не из-за передачи же.

– Так и сейчас все не из-за соцсетей происходит, это вам кажется, что вся жизнь в фейсбуке.

– Не кажется и не вся. Хотя некоторые там реально живут, в фейсбуке. Я со столичными жан-жаками общался, вот ей-богу, нет в фейсбуке – нет в жизни, так мне и сказали, когда я признался, что аккаунта нет. Еще бывает жизнь «ВКонтакте» – она другая, там школота и подросшая школота больше…

– Ты подросшая?

– Надеюсь. И там реально если не весь мир, то весь тырнет. Люди ни яндекса не знают, ни гмейла, ни торрентов, ни порнхаба – все-все через вконтактик, и так всю жизнь, и всегда можно отмотать и поржать или поплакать, посмотреть хистори, такая машина времени в одну сторону. Ютьюб – третья жизнь. У кого-то пятая и шестая есть. Но все это туфта на самом деле, у нас теперь миллионы жизней в снэпчатах и сториз, которые через минуту растворяются, мы живем, а не записываем, смотрим вперед, а не назад. По-настоящему.

– Зря, кстати. Иногда полезно оглянуться, а то и не узнаете, что топчетесь на месте или ходите по кругу. Как-нибудь «Прожектор перестройки» найди, посмотри. Через несколько лет пригодится, может.

– С чего бы это?

– Ну смотри: Сталин помер – через три года двадцатый съезд. Брежнев помер – через три года перестройка.

– Не дождетесь, как говорится. Тем более потом еще три года. Без мазы.

– Дотерпим.

– Вымрем.

– Если вместе – нет. Вы не теряйте только друг друга. Тимофей, Машка, Полина, Артем – да все выживатели, дрим-тим же, для любых хороших целей. Терять друзей, тем более таких испытанных, – самая большая дурь, хуже развода по любви.

– О да.

– Что такое?

– Оторвалась ты от жизни. Дрим-тим друг другу сегодня такое устроил: Артем с Полинкой мутил, оказывается, а у него жена, у нее типа муж, Тимофей там еще выступил некстати, с утра такое, как говорится.

– Прелесть какая. Всюду жизнь. Вы хорошая команда, сыгранная, это отыграете, пригодитесь друг другу еще сто раз.

– Как?

– Вы придумаете, я верю.

– Со свалкой бы придумать сперва.

– Вы придумаете, я верю, – повторила Лена.

Иван вздохнул и спросил:

– Я не понял, ты с концами соскакиваешь, что ли?

Лена еще раз терпеливо повторила легенду про срочный вызов на работу и полуторамесячный аврал с разъездами. Иван покивал и предложил:

– Тогда давай сейчас со свалкой придумаем.

Лена вздохнула.

– Вань. Еще раз: если придумаем сейчас, надо будет реализовывать. А это нель-зя. Категорически. Тебе нельзя вылезать и вообще показываться. Они ждут, вот сейчас, сидят и ждут. И тебя самого загубят, и ребят, и город. Ты сейчас в другом качестве нужен.

– Не так давно ты именно про это качество обосновывала, убедительно так. Кабы не это, я бы спокойно…

– Кабы не это, ты бы вместе со всеми спокойно шел навстречу быстрой смерти. А теперь условия изменились. Теперь ты не просто эту смерть предотвратишь, ты будешь следить, чтобы этим занимались специально обученные люди. Тебя позвать в помощники фединспектора – это же не Салтыкова инициатива, это согласованное и утвержденное предложение. И далеко идущее. Сегодня ты помощник федерального инспектора, завтра федеральный инспектор, око государево, сам не рискуешь, набираешь очки перед Кремлем, местные боятся, решают по свалке. Тебя для этого в систему вписывают, смотрящим с полномочиями – что еще надо-то?

– Ничего мне не надо. Этого – ничего.

– А ты ради себя все это начинал? Чуть-чуть подожди. Будь умницей и человеком системы, но третьего плана, фигурой минимум на два хода: в стабильной ситуации гарантируешь выживание на месте, когда все крякнет – выдвигаешься. Вань, ну да, сегодня все завязано на одного человека. Но он, что бы себе ни думал и что бы его окружение ни говорило, не бессмертный. Он крякнет – все посыпется: и ближайшее окружение, и эшелоны поддержки. А оппозиция все равно будет не при делах, ей не верит никто. При делах второй эшелон, мелкие толковые чиновники, депутатики или аналитики из центров при администрациях. Компромиссные временные фигуры. Которые остаются навсегда. Будь таким. Хрущевым, Лукашенко или Путиным, которого никто не знает или не принимает в расчет. И все будет хорошо, я в тебя верю. А сейчас высунешься… Ты слишком рослый, а общий уровень выстроен по наклону перед первым лицом – и лезвие поверху летает. Просто голову снесут, и больше не вернешься. Останется внукам рассказывать про упущенные шансы.

– Даня твой вон вроде не жалуется, – злобно сказал Иван.

– Даня мой вовремя как раз ушел и сидел тихо, – ответила Лена спокойно.

– Так это ты еще тогда рассчитала, получается?

– Ты меня переоцениваешь, – ответила Лена со вздохом. – Ну как, договорились? Скажешь «Я тебя услышал» – убью.

– Я тебя услышал. Ты лучше скажи, если не заговоры и майданы, что мы должны были делать, чтобы тупо выжить, – чтобы и свалку убрали, и нашу печень оставили в целости?

– Вот что до прошлого года делали – то и.

Иван уточнил:

– До первого митинга, в смысле, когда мусоросжигающий проект опрокинули?

– Ну да.

– Но тогда свалка просто раньше выросла бы, вот и все. И завод начал бы нас по-другому травить, сильнее.

– Вот тогда начальство само обратило бы на это внимание и приняло меры. И все были бы довольны. А вы – ну, мы, – начали суетиться, влезли под руководящую руку, сорвали проект Гусака, оставили область без завода и денег, заставили арестовать главу…

– Мы заставили?

– Ну а кто. Свалка растет, со всех дерут не знай сколько, деньги идут Гусаку, он их забирает и ничего делать не собирается, область говорит: решайте сами. Вот глава и попробовал. На самого Гусака ножку поднял. И как его за эту наглость не арестовать? А если главе не простили, всякой шушере из панельных двушек прощать тем более нельзя. Непедагогично.

– У меня однушка, – напомнил Иван. – А что мы такого сделали-то?

– «Что» неважно, хватило бы и «как». Мы сделали как нельзя – это типа в здание ФСБ зайти в вышиванке и под веселую арабскую музыку. Застрелят на месте, объясняй потом, что по приколу.

– Надо, кстати, с Мишей так сделать, когда поймаем.

– Поймайте сперва. А если учесть, что мы еще и дальше идем против…

– Да почему против-то?

– Почему. Вань, ты же понимаешь, что у области на свалку есть вполне определенные планы?

– Я понимаю, что эти планы оказались несостоятельными и скоро погубят и Сарасовск, и область, и губера.

– Не погубят, если он вовремя соскочит и свалит все на преемника – а тот будет все валить на предшественника, и виновным все равно останется Балясников. Ну и мы с тобой, если победим. Только мы не победим.

Иван потюкал пальцами по столу и спросил:

– Как ты сама сказала: что изменилось-то?

Лена подумала и устало пояснила:

– С одной стороны, тебе сделали предложение, от которого не стоит отказываться. С другой – ну я же просто не понимала, насколько все серьезно.

– А теперь поняла?

– Да.

– Поясни.

– Поясняю. Человек будет испражняться всегда, и как физический объект – испражнениями, собственно, и как социальный – мусором, ничего тут не сделаешь.

– Тонкое замечание. Только для испражнений унитаз изобрели и канализацию.

– А для мусора – мусоропровод, мусоровозы и Чупов.

Иван открыл рот, закрыл и сказал:

– Блин.

– Вот именно, – подтвердила Лена. – Чупов что для Сарасовска, что для федералов – ровно то, что есть сейчас, – унитаз, большая перспективная свалка, которую ждет только одно: стать самой большой перспективной свалкой. Это стратегический проект. И все наши попытки, все наши концепты воспринимаются как препятствие и антигосударственная помеха, которую надо устранить.

– А город?

– И сам город становится помехой, которую проще устранить, коли он толком огородиться не может. Если город построен у нефтяного, калийного, золотого месторождения, и вдруг от выбросов газа и гнилой воды начали помирать люди, добычу не прекратят. Проще отселить людей – а сперва, конечно, дождаться, пока самые активные сделают это сами и за свой счет. У нас, Вань, ровно такая же ситуация. У нас пополняемое месторождение мусора, этого не изменишь. Сопротивление бесполезно. Осталось разбегаться. Или превращать свалку в нормальный ресурс.

– Раздельный сбор, переработка, захоронение за деньги? – ухмыльнувшись, поинтересовался Иван.

Лена кивнула и сказала:

– Альтернативу я обозначила. Другой не будет.

– Ну и хрен бы с ними тогда. Мне проще, знаешь, потихоньку в банке работать на не очень большом, но нестыдном окладе, а, премии еще, сериалы и MMA смотреть и не дергаться. Хотят выселять – пусть выселяют, пожалуйста. Хуже нынешней квартиры не будет. То есть будет лучше. Меня такое устраивает.

– Во-первых, будет не лучше. Во-вторых, пока дождешься, помрешь сто раз, банк твой разорится, интернет с сериалами и MMA отключат, потому что на свалке они не нужны, и так далее. В-третьих и главных, Чупов – только начало. Потом выселят второй город, третий, и так пока страна не кончится. Книжку «Незнайка на Луне» не читал? Оттого у вашего поколения и ветер в башке, что базовых книжек по политэкономии не читали, а я пятнадцать лет назад не заставила. Там были такие герои, капиталисты-неумейки, которые оказались без прислуги в многокомнатной квартире и, чтобы не убираться, договорились: когда насвиним в одной комнате, перейдем в другую, потом в третью, и так пока не загадим весь дом, а там видно будет.

– Как-то ты неуважительно о стиле руководства.

– Вот поэтому ты нужен не сейчас, а завтра. Не городу, а стране.

– Миру и Галактике, – сказал Иван. – А на переднем крае будет твой красавец Даня, в которого мы должны верить.

Лена показала руками, что да, куда деваться, и продолжением того же движения положила перед Иваном листок с парой строк. Иван поднял брови.

– Машина того мальчика, – сказала Лена, – который, помнишь, с Сашей моей… Умер который. Он без родни, машина автоматом переходит в выморочное имущество, в пользу города. Ключи у Митрофанова. Если он продает ее с торгов и направляет деньги в город, то ему можно и еще в чем-то верить. Если сам ездит – ну, у тебя материал на него.

Иван нехотя поинтересовался:

– А если на ней Саша?..

Лена ссутулилась, некоторое время смотрела на бумажку, улыбнулась и решительно сказала:

– Не будет такого.

– Вот и хорошо, – легко согласился Иван, помедлил, но все-таки продолжил: – Там же бимер «экс-шесть» или «экс-семь», да? Почти нулевый, весь фарш, ляма три-четыре не глядя – как раз сколько нам на неотложные надо было.

Лена, моргнув, сказала:

– Вань, если надо, я могу хоть сейчас ключи у Митрофанова забрать и тебе…

– Упаси бог, – сказал Иван, кажется, искренне перепугавшись.

– Точно? Ну… Молодец, Вань. Не зря я так в тебя верю.

– Как в спасителя Галактики?

– Как в человека.

– Рискуешь, – сказал Иван, покосившись на бумажку с номером.

Лена встала и подхватила куртку. Иван продолжил:

– Я тебе этого – ну, не никогда, наверное, но долго не прощу.

Лена серьезно посмотрела на него и сказала:

– Я думаю, простишь раньше, чем думаешь. А чтобы не мучился…

Она подошла к Ивану, поцеловала в губы и отстранилась. Иван замер с закрытыми глазами. Губы у него были мягкими и теплыми, а борода – мягкой и прохладной. И пах Иван, наверное, очень приятно.

Иван, не открывая глаз, потянулся к Лене. Лена чуть отстранилась, погладила его по щеке, прерывисто вздохнула и быстро отошла к двери.

Иван, уперевшись ладонями в сиденье, смотрел на нее исподлобья, но догнать не пробовал.

– Ну вот что ты делаешь, а? – спросил он тихо.

– Прости, – сказала Лена. – Давно хотела, не сдержалась. Пойду я, поздно уже.

Иван смотрел на нее.

– Правда поздно, – сказала Лена, для убедительности посмотрела на экран телефона и, кажется, изменилась в лице. Она почти опаздывала.

– Завтра будешь? – спросил Иван.

– Завтра точно нет, а дальше – надеюсь. Ты только не забывай. Ладно?

– Что не забывать?

– Как мы договорились. И вообще. Ладно?

– Забудешь тут, – проворчал Иван так, что Лене нестерпимо захотелось поцеловать его еще раз, и не раз, и не.

Она хихикнула и вышла, аккуратно притворив за собой дверь.

Слишком поздно уже было.

Эпилог

Ибо призвал нас Бог не к нечистоте,

но к святости.

Первое послание к Фессалоникийцам

В комнате на бывшей Ленина лежал ковер. Он был всю жизнь. На нем Лена и Саша учились ходить, Лена прочитала кучу книжек, придумала и додумала почти всех героев своей юности, определилась с главными девичьими мечтами и вырыдала значительную часть девичьих бед, а еще раньше освоила тонкое искусство бега по лабиринту. У ковра был геометрический узор, многоугольники разных размеров и цветов смыкались и пересекали друг друга, образуя видимые заинтересованному взгляду маршруты, квесты и лабиринты. Правила можно было сочинять на ходу и заранее, чем больше, тем интереснее. В основном, конечно, условия сводились к быстрому или не очень быстрому хождению и ползанию по линиям определенного цвета, наступила мимо – сорвалась в пропасть или потеряла руку-ногу-голову. Не самая захватывающая перспектива и не самый правдоподобный сценарий, но в багровые ромбы по центру Лена предпочитала не наступать даже взрослой.

Названия играм Лена почему-то не придумывала, как-то не видела необходимости. Правильно делала, оказывается. Чего напрягаться, если за тебя все придумано – и правила, и названия. Решетчатый лабиринт – как влитое подходит, хотя решетки не снаружи, а внутри, оказывается. Остальное повычурней, зато и пугает сильней: эстезионейробластома решетчатого лабиринта. Аносмия. Экзофтальм. Метастазирование.

Страшнее, чем в детстве.

Не страшнее, конечно. Страшнее, чем в детстве, не бывает. Тоскливее – это да. И безнадежней. Загнали нас в лабиринт, и бегаем, как крысы, от бывшей Ленина до опухоли и обратно, и куда ни ткнись – решетка.

Ладно, Лиле Васильевне тяжелее было, не жаловалась. И я не буду, вы уж простите.

Непрощенная и непростившаяся – это все-таки разные вещи.

Один мне никогда не простит, второго я никогда не прощу, оба со мной не простились, зато я с ними – как надо, день прошел не зря. Не говоря уж про остальное.

С Сашей было труднее всего, чуть ей не сболтнула, но сдержалась, слава богу. Простились, и ладно. Может, простит. А нет – будем считать, что и это к лучшему.

Положено во всем искать хорошие стороны, ну вот ближайшая: уязвленный человек, лишенный поддержки там, где привык поддержку получать, в первую очередь от семьи и близких, может зачахнуть и сгинуть, туда ему и дорога, говорит товарищ Дарвин, – а может и устроить ураганную эволюцию в рекордно сжатые сроки, потрясти или спасти мир, стать героем или просто раскрыться там, где не предусмотрено дверок.

Сахар в кофе для Митрофанова Лена размешивала не потому, что у нее пунктик на контроле и доминировании. Надо ей это очень. Лена с куда большим удовольствием лежала бы на диване под сериальчик или передачу про хищную фауну Антарктиды. Лена клала в кофе Митрофанова две ложки сахара и тщательно перемешивала только потому, что Митрофанов пил кофе сугубо с двумя ложками сахара, а сам положить его забывал и частенько от этого огорчался либо отставлял кружку. Сколько Лена этого кофе выплеснула – кафе «Повод есть» на неделю хватит. А Лена положить сахар не забывала. Ей нетрудно потратить полторы секунды на то, чтобы родному человеку стало удобно – и так, как надо.

Так было всегда и со всеми, это подразумевалось само собой, потому что яжежена, яжемать, дочь и так далее, как иначе-то можно – терпеть-смотреть, как человек морщится и отставляет чашку, надевает несвежие носки или пишет на туалетной бумаге, раз писчая кончилась? Никак нельзя.

То, что такое поведение воспринималось не как незаметная забота, а как удушливый контроль, оказалось очень обидным и несправедливым. А еще обидней и несправедливей то, что без заботы, крыши над головой и теплой стеночки за спиной человек добивается успеха, о котором в тепличных условиях ему и думать было лениво.

Я считала, что он ангел, потом – что он гад. А он просто неплохой мужик и остался таким, каким был. Просто раньше был мой, а теперь сам не свой. Ну и предатель, конечно.

Митрофанов за пару месяцев вырос из обыкновенного дядьки в героя пособия по краеведению, что важно для любого мужика с зачатками амбиций. В героя, способного улучшить жизнь кучи людей, близких и совершенно незнакомых, – а это важно для любой зрелой личности.

Можно было списать рост на вдохновляющую роль любви – Лену это уязвило бы, но и немножко подбодрило: вот, мол, научился Митрофанов в молодости слушаться умных активных женщин, добился чего-то, потом расслабился, а теперь новую активную нашел, снова напрягся – и поперло. Но, к сожалению и облегчению, следовало признать подпинывания мягким женским местом вторичными и не слишком существенными по сравнению с фактором захлопнутой двери. Лена это и по себе видела. Они с Митрофановым вцепились друг в друга молодыми и замотались в кокон относительного благополучия так, что ни шагнуть, ни дернуться. Так, сцепившись в мертвом блоке, и шли потихонечку ко дну достойной старости, такому же относительно комфортному и смертельно вязкому. А когда Митрофанов оттолкнул Лену, получилось как в школьном стишке – оковы тяжкие пали, темницы рухнули, и он рванул вверх, к свободе. И Лена по привычке туда же – хотя поначалу честно пыталась, как завещано Офелией и реакцией отталкивания.

Не к этому Лена себя готовила, оказывается. С другой стороны, всерьез есть смысл готовить себя лишь к смерти. Только она придет по-любому и без обмана. Все остальное, извините, жизнь – и «вот уж чего не ждали» вместе со «сколько можно-то» и «эх, чуть-чуть не успели» относятся к ее сущностным характеристикам.

Многое не успела. В Америке не побывала, в Антарктиде тоже, даже на Байкале. В кабриолете не прокатилась, ганджу не курила, волосы в зеленое не красила, внуков не нянчила, про прадедов не узнала, английский не выучила, «Игру престолов» не досмотрела – да и не начала, честно говоря, скучно. В Ниагарском водопаде не купалась, в космос не летала, с двумя мужчинами не пробовала и хотя бы с одним негром или женщиной, даже мужу не изменила ни разу, дура такая, – хотя юридически-то мы не в разводе, так что будем считать, формальный зачет есть.

Ремонт на бывшей Ленина не сделала, все собиралась только. Смешно. Бывшая Ленина.

Сами вы бывшие. Я настоящая. Это вы бывшие, ну или вы существуете потому, что я про вас думаю. Ай, больно как. Зато проходит быстро.

И зато похудела.

Вообще, я молодец, между прочим. Я и раньше была молодец, везде. Дочь вырастила, мужа, как это сказать – возмужала, допустим, – все здоровые, хорошие, вон самостоятельные какие, аж брызги из глаз. Обед-ужин всегда готов, дома чисто, в обеих квартирах, на работе порядок. Елки-палки, когда весь город покупает и носит то, что ты для него выбрала, – это же совершенно особое чувство, острое и сладостное оттого, что никто про свою подчиненность твоему выбору не знает, и предельное в случаях, когда дамочка в кофте из твоего набора истово вкручивает собеседнице в парикмахерской, какая она вся не такая, потому что сочетает в себе оригинальность и неповторимость.

Хотя этим, конечно, странно гордиться. Все равно что гордиться тем, что ты человек, русский, женщина – о, «русский женщина», это прям хорошо, – прямоходящий, умеешь жарить картошку и вставать по будильнику. Кто не умеет-то, у кого семья не в порядке, кто на работе не делает того, что от него требуется? Люмпены да бомжи, о них не будем. Впрочем, они же, наверное, тоже чем-то гордятся. Такие, как Витя, даже обоснованно, но есть и большинство. Всегда есть большинство.

Родился, покоптил, помер – как Тимофей говорит, это арка героя такая. Каждый – герой, хоть и тридцать пятого плана. Каждый считает себя лучшим и уникальным, каждый готовится к чему-то особенному и каждый действует, руководствуясь собственной моралью. И таких моралей куча: есть главные, есть частные, а есть одна, вытекающая из вышесказанного. Мораль такая: бывают люди, которые не пригодились. Их большинство.

Иногда жизнь прожита зря. Так что, не жить теперь?

Человеку надо считать себя лучшим, чем кто-то еще. И это не сложно. Можно же и Чупов считать особенным городом: типа у нас тут не свалка, а уникальный центр притяжения миллионов жизней, их кусочков, которые можно собрать в мозаику, перегной будущего урожая, для которого мы если не почва, то теплица, тьфу.

Моя-то жизнь еще не прожита – ну, технически. И прожитый кусок был не зря. Так?

Если уж гордиться, то последними неделями, когда я подняла весь город, поставила в маршевую позицию, а теперь так же уверенно удержала от похода в пропасть – всех удержала, от активистки Майи Александровны, от которой уже трясутся потребнадзор, прокуратура и райсуд, до мудака Бехтина, который меня вроде вполне определенно понял, не говоря уж про Митрофанова и Ивана.

С другой стороны, как у них будет дальше, без меня-то, сказать невозможно. Можно только посмотреть. А для этого придется вернуться.

Надо исходить из того, что не вернешься. Тогда может получиться. Не в том смысле, как в нудном стихе из старого фильма, «и каждый раз навек прощайтесь» – я не на миг ухожу, – но просто чтобы не накаркать. Такое мое цыганское счастье: спотыкаться на ровном месте, ронять бутерброд маслом на единственную белую блузку и напарываться на ржавое острие в памятнике средневекового зодчества, воздвигнутом без единого гвоздя. Поэтому сейчас надо уйти как следует. Это важно. Это всегда было очень важно, иногда важнее всего.

Жить ради других – штука красивая и социально обусловленная. Но жить ради другого – глупо и преступно с точки зрения эволюции. Приводит к сатрапии – в одной ли семье, во всем ли государстве, разницы нет.

В нашу эпоху, да и всегда, главное – родиться, жить и умереть так, чтобы самому не мучиться и других не мучить. И оставить нужное наследство тем, кого считаешь своими, при этом не оставить никакого беспорядка и мусора. Тогда, может, и впрямь вспомнят.

Сейчас как следует прибраться перед уходом не удалось. Но попыталась ведь.

Сделала, кажется, что могла. Дочь наставила, своих мужиков направила, чужих приструнила, к нотариусу сходила, ключи на бывшей Ленина оставила, записку написала.

Я ничего не сделала. Город гниет, я тут сгнию, народ звереет, надежды никакой, у дочери дырка в душе и мечта удрать подальше отсюда, ни стакана воды мне, ни цветочка на могилу, мужики глядят в наполеоны, а сами ничего не могут.

Или могут.

Должны. Другого выхода все равно нет.

Как же хочется посмотреть, что у них получится. Что у нас получилось.

Доделать, что не успела.

Вдруг получится, подумала Лена отчаянно. Шансы-то есть, и метастазирование не обязательно, а что врач смотрел так, ну положено ему, летальность там меньше пятидесяти процентов, а осложнений, рецидивов и метастазов будем бояться, когда доживем. Десять процентов без осложнений – это не сто, но и не полпроцента, это каждый десятый, и почему не я-то могу оказаться такой десятой или двадцатой? Я в классе двадцатой как раз была, по алфавиту, потом, правда, Борисенко с семьей переехал, и я стала девятнадцатой, но была же двадцатой, была.

Прекратить истерику, устало подумала Лена и вытерла глаза, пока правый не болит. Если шанс есть, надо им пользоваться, а не рыдать тут в корчах. А если нет, тем более глупо переводить остаток времени на добровольные страдания. Мне, похоже, и обязательных хватит.

День обещал быть безоблачным. Небо вызревало из предрассветной серости в сочную голубизну, почти белую по нижнему краю на линиях соприкасания с алой кромкой дальних крыш и верхних этажей. Вдалеке, за бывшей Ленина, за Желтым домом, силуэт которого красиво дополнили золотые колобки Спасо-Преображенского собора, за поселком Северным четким смерчиком крутилась стая птиц. Картина была величественной и красивой, особенно если забыть, что птицы крутятся над свалкой.

По пути еще полюбуюсь, подумала Лена.

Такси она вызывать не стала. Лена никогда не была фанаткой прогулок, но отказываться от, может быть, последней было странновато.

Без запахов идти будет легко и приятно.

Интересно, это надолго или, скажем так, навсегда?

Скоро узнаю.

Лена надела куртку, обулась, поставила конверт с письмом Саше на зеркало, подхватила сумку и пошла в больницу.

Сноски

1

Мейн кард (от англ. Main Card) – главные бои турнира, обычно за чемпионский титул. Включают в себя и Main Event (см. примеч. к мейн эвент на след. стр.).

2

Fight Night («ночь боя», досл., англ.) – стандартное название вечерних состязаний по боксу и иным единоборствам.

3

Мейн эвент (от англ. Main Event, «основное событие») – устоявшееся название главного боя турнира.

4

Стафф (от англ. stuff) – здесь: барахло, вещи.

5

Брахе – братан (буквальное прочтение brah, одного из вариантов сленгового английского bro).

6

SMM (Social Media Marketing) – продвижение товаров, услуг и брендов в социальных сетях.

7

Мэш ап (от англ. mash-up – смешивать, толочь) – новое произведение, собранное из давно существующих и, как правило, очень непохожих. Классический пример: «Гордость и предубеждение и зомби».

8

Мэш инк (от англ. mash ink) – дословно: мешать чернила.

9

MMA (Mixed martial arts) – смешанные боевые искусства, сочетающие ударную технику и борьбу.

10

Pay-per-view («плата за просмотр», англ.) – трансляция на платной основе. Характерна для топовых соревнований по боксу и MMA.

11

Said – сказал (англ.).

12

Ruby on Rails – шаблон программной системы, написанный на языке Ruby.

13

Хизб ут-Тахрир – международня панисламистская организация, запрещенная в России и в ряде других стран.

14

Мишн анкомплитид (от англ. mission uncomplеted) – миссия не выполнена.

15

Моде офф (от англ. mode off) – выключить (например, режим).

16

Small talk («маленький разговор» досл., англ.) – светская беседа.

17

Мишн комплитид (от англ. mission complеted) – задание выполнено.

18

ИГИЛ – международная террористическая организация, запрещенная во многих странах, включая Россию.

Content

Шамиль Идиатуллин
Бывшая Ленина. роман

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Сноски