Тим Пауэрс

Последняя ставка

Пролог

1948: замок в пустыне

В марте 1951 г., свидетельствуя перед сенатским комитетом Кефовера по расследованию преступлений, Вирджиния Хилл заявила, что Сигел сказал ей, что в отеле «Фламинго» все «вверх дном»; правда, она не смогла объяснить, что он имел в виду, произнося эти слова.

Колин Лепов, Соперники Сигела

И с башен опрокинутых несется

Курантов бой покинутое время

И полнят голоса пустоты и иссякшие колодцы.

Т. С. Элиот, Бесплодная земля[1]

Сын мой, видел я Корабль прекрасный,

в небесах плывущий,

Вниз мачтами и килем вверх. Ходили

Вниз головой матросы по нему…

Альфред Теннисон, Королевские идиллии [2]

Глава 1

«У меня остаешься ты, сынок»

Джордж Леон чересчур крепко держал младшего сына за руку и то и дело поглядывал из-под полей шляпы на неестественно темное для полуденного времени небо.

Он знал, что любой водитель из тех, что едут сейчас по длинной и малолюдной Боулдер-хайвей, видит над пустыней свисающие из облаков рваные полотнища дождя, и что, по всей вероятности, ливень уже пролился на две полосы 91-го шоссе и превратил в остров стоящий за городом отель «Фламинго». Над противоположным полушарием Земли светила полная, круглая луна. А он все пытается шутить…

«Луна и Дурак, – думал он в отчаянии. – Круглый дурак… Плохое сочетание – но я уже не могу остановиться».

За квартал или два, в одном из переулков или на одной из стоянок лаяла собака. Леон неосознанно подумал о собаке, изображенной на карте «Дурак» колоды Таро, и о собаках, которые в древнегреческих мифах сопровождали Артемиду, богиню луны. И, конечно, о том, что на карте «Луны» обычно изображается дождь. Как же ему хотелось иметь возможность напиться…

– Скотти, лучше бы нам вернуться домой, – сказал он мальчику, не без усилия заставив себя не выдать голосом нетерпение. И мысленно добавил: и поскорее все закончить.

Разлапистые пальмовые листья шелестели над головой и стряхивали капли на тротуар.

– Домой? – возмутился Скотти. – Но ведь ты говорил…

Из-за угрызений совести Леон рассердился.

– У тебя был прекрасный завтрак и ланч не хуже, у тебя полные карманы продырявленных фишек и расплющенных пенни. – Они сделали еще несколько шагов по тротуару в сторону Центр-стрит, откуда предстояло повернуть прямо к бунгало. Мокрая улица пахла сухим белым вином. – Впрочем, я тебе вот что скажу, – продолжил он, презирая себя за то, что дает заведомо пустое обещание, – вечером, после обеда, буря кончится, и мы сможем взять телескоп, поехать за город и посмотреть на звезды.

Мальчик вздохнул.

– Ладно, – сказал он, рысцой поспевая за отцом и свободной рукой перебирая лежавшие в кармане фишки и пенни. – Но ведь будет полная луна. За ее светом больше ничего не будет видно, разве нет?

«Боже, да заткнулся бы ты!» – подумал Леон.

– Нет, – сказал он, как будто вселенная могла слышать его и повести себя согласно его желанию. – Нет, это не изменит главного.

Леону требовалась причина для того, чтобы заглянуть в отель «Фламинго», расположенный в семи милях от города по 91-му шоссе, и поэтому он поехал со Скотти туда завтракать.

«Фламинго» представлял собой широко раскинувшееся трехэтажное здание с пентхаусом вместо четвертого этажа, резко выделяющееся сочной зеленой окраской на фоне коричневато-желтой пустыни. Вокруг здания стояли привезенные издалека пальмы, и зеленый газон смотрелся в лучах утреннего солнца, повисшего в безоблачном небе, вызывающе и дерзко.

Леон предоставил рассыльному припарковать машину, а сам, за руку со Скотти, отправился по ленте тротуара к парадному крыльцу, ведущему к двери казино.

У самого крыльца, слева, за кустом, Леон давным-давно пробил дыру в штукатурке и нацарапал вокруг нее несколько символов; в это утро он, вступив на лестницу, пригнулся, чтобы завязать шнурок ботинка, и, вынув из кармана пиджака пакетик, сунул его в эту дыру.

– Еще одна опасная для тебя вещь, да, папа? – шепотом спросил Скотти. Мальчик, полуобернувшись, разглядывал круглое солнце с лучами и процарапанные в зеленой краске фигурки из палочек и кружочков, врезавшиеся в штукатурку.

Леон выпрямился. Он смотрел сверху вниз на сына и пытался понять, с чего это он так разоткровенничался с ним. Впрочем, теперь это было уже неважно.

– Совершенно верно, Скотти, – сказал он. – И что это такое?

– Наш секрет.

– И это верно. Ты голоден?

– Как клоп. – В их диалогах встречалось множество излюбленных реплик.

– Тогда пойдем.

Солнце пустыни вливалось в окна, сверкало на медных сотейниках, в которых подали яичницу и копченую селедку. Они не были постояльцами отеля, но все же им подали завтрак «за счет заведения», поскольку все знали Леона как делового партнера основателя отеля и города Бена Сигела[3]. Хотя официантки уже безбоязненно говорили вслух о «Багси» – Психопате – Сигеле.

Первым, из-за чего Леон сегодня расстроился, было то, что он ел за счет именно этого покойника.

Зато Скотти наслаждался, потягивая кока-колу с вишневым сиропом и оглядывая помещение умудренным взглядом прищуренных глаз.

– Теперь это принадлежит тебе, да, папа? – спросил он, когда они выходили через круглый зал, где размещалось казино. Сухо пощелкивали карты, кости чуть слышно катались по зеленому сукну, но Леон не стал смотреть ни на один из случайных раскладов или чисел, определявших данное мгновение.

Никто из крупье и распорядителей не подал виду, что слышал мальчика.

– Не надо… – начал было Леон.

– Я знаю, – перебил его Скотти, сразу устыдившись своей опрометчивости, – ты никогда не говоришь ничего важного рядом с картами.

Они вышли через дверь с номером 91 и были вынуждены подождать, пока подгонят автомобиль с другой стороны – той, где здание, благодаря единственному окну пентхауса, походило на лицо с одним глазом, уставившимся на пустыню.

«Карта «Император», – думал Леон, волоча за собою Скотти по тротуару потемневшей от дождя Центр-стрит, – почему от нее не было никаких сигналов? Изображенный в профиль старик, сидящий на троне, скрестив ноги из-за какого-то физического изъяна. Это моя карта уже целый год. Я могу доказать это, предъявив Ричарда, моего старшего сына, а вскоре к доказательству прибавится и Скотти, идущий рядом со мною».

Он невольно задумался о том, каким мог бы вырасти Скотти, если бы не то, что должно с ним случиться. В 1964 году мальчику исполнился бы двадцать один год; интересно, есть ли уже где-то на свете маленькая девочка, с которой он мог бы когда-нибудь встретиться и жениться на ней? И найдет ли она себе кого-нибудь другого?

Каким из себя мог бы стать Скотти, повзрослев? Толстым, тощим, честным, изворотливым? Унаследовал бы он отцовский талант к математике?

Леон взглянул сверху вниз на мальчика и подумал о том, сколько интересного Скотти нашел среди потемневших от дождя деталей улицы – яркие красные и голубые неоновые иероглифы в круглых окошках баров, промокшие уличные навесы, хлопающие на сыром ветерке, автомобили, проплывавшие, будто субмарины, в рассеянном сером свете…

Он вспомнил, как несколько месяцев назад Скотти бегал среди залитых ярким солнцем розовых кустов, окаймлявших территорию «Фламинго», и кричал: «Смотри, папа! Листья такого же цвета, как страна Оз!» Леон отлично видел, что все листья на кустах тусклого темно-зеленого цвета, почти черные, и на мгновение даже испугался, что у Скотти нарушено цветовое восприятие, но потом присел на корточки рядом с сыном, голова к голове, и увидел, изнанка у каждого листа ярко-изумрудная, но этого не может увидеть ни один прохожий выше четырех футов роста.

С тех пор Леон уделял особое внимание наблюдениям своего сына. Они часто оказывались забавными, например, когда он заметил, что картофельное пюре на его тарелке очень похоже на Уоллеса Берри, но иногда – как это случилось сегодня во время ланча – Леон находил их смутно зловещими.

После завтрака, когда солнце еще сияло, а грозовые тучи лишь вздымались на западе над маленькими отсюда горами Спринг-маунтинс, они вдвоем поехали на новеньком «Бьюике» в центр города, в «Клуб Лас-Вегас», где Леон сохранил за собой место крупье в блек-джеке, приносившее восемь долларов в день.

Там он обналичил чек, получил пятьдесят центов монетами и велел одному из распорядителей выдать Скотти горсть старых потрепанных фишек, которые в казино приводили в негодность, пробивая дырку в центре, а потом они пошли к железнодорожным путям западнее вокзала «Юнион Пасифик», и Леон показал сыну, как подкладывать монетки на рельсы, чтобы колеса поездов из Лос-Анджелеса расплющивали их.

Потом они чуть ли не час бегали класть блестящие монетки на горячие стальные рельсы, отступали на безопасное расстояние и ждали поезда, а потом, когда похожий на космический корабль состав с грохотом выкатывался со станции, завывая, проносился мимо и начинал постепенно уменьшаться на западе, подбирались к рельсам и старались найти гладкие медные овалы. В первые минуты они были слишком горячими для того, чтобы их можно было удержать в руке, и Леону приходилось складывать их в перевернутую тульей вниз шляпу, чтобы они остыли. В конце концов он объявил, что пришло время ланча. Облака на западе заметно распухли.

Они поехали дальше и обнаружили в цветном районе к западу от 91-го шоссе новое казино под названием «Мулен Руж». Леон не слышал прежде о существовании такого заведения, и цветных он не любил, но Скотти проголодался, а сам Леон уже терял терпение, поэтому они отправились туда. Сначала пришлось объяснять Скотти, что его расплющенные пенни не годятся для игровых автоматов, а потом они вошли в ресторан и заказали рагу из лобстера, оказавшееся на удивление вкусным.

Скотти съел, сколько смог, после чего принялся размазывать соус по краям тарелки; сквозь остатки пищи в середине проглянула фигура арлекина, являвшегося, судя по всему, эмблемой «Мулен Руж».

Мальчик несколько секунд рассматривал белое лицо, потом поднял взгляд на отца и сказал:

– Джокер.

Джордж Леон, не подавая виду, перевел взгляд на лицо, украшавшее тарелку сына. Андрогинная фигура арлекина походила на стандартного джокера из карточной колоды, и, конечно, он знал, что карта «Джокер» – единственная из фигур старших арканов пережила урезание старинной колоды Таро из семидесяти восьми карт до современной пятидесятитрехкарточной игральной колоды.

В былые века эта карта именовалась «Дураком» и изображала пляшущего на краю обрыва человечка с палкой в руке, преследуемого собакой, но Джокер и Дурак, несомненно, являли собой одну персону.

Один из смеющихся глаз человечка закрывал кусок омара.

– Одноглазый Джокер, – радостно добавил Скотти.

Леон поспешно расплатился по счету и вытащил сына под ливень, накатившийся на город, пока они обедали. Они поехали обратно к «Клубу Лас-Вегас», а там Леон, ощущавший себя слишком заметным в большом автомобиле, уговорил сына вылезти, и они прошли под уже слабевшим дождем несколько кварталов до бунгало на Бриджер-авеню, где они жили.

Ричард, восемнадцатилетний брат Скотти, стоял на крыше, оглядывая близлежащие улицы, и не стал смотреть вниз, когда они открыли ключом дверь и вошли в дом.

В двери кухни стояла жена Леона; улыбка на ее сухом усталом лице казалась вымученной.

– Вы рано вернулись.

Джордж Леон прошел мимо нее, сел за кухонный стол, побарабанил пальцами по пластиковой поверхности – ему чудилось дрожание в кончиках пальцев, как будто он выпил слишком много кофе, – и лишь тогда ответил:

– Начался дождь. Не дашь ли ты мне «коку»? – Он уставился на барабанившие по столу пальцы и заметил седые волоски на фалангах.

Донна с готовностью открыла холодильник, вынула бутылку и сдернула крышку приделанной к стене открывалкой.

Возможно, Скотти приободрил стук пальцев по столу, или же он захотел разрядить сгущавшееся в комнате напряжение, но он подбежал к отцу.

– «Сынок», – сказал Скотти.

Джордж Леон посмотрел на сына и подумал, что просто не станет делать того, что намеревался.

Леон почти двадцать лет трудился, чтобы достичь того положения, которое занимал сейчас, и за это время привык рассматривать людей не как себе подобных, а скорее как числовые и статистические единицы, используемые им для продвижения к цели. Лишь сегодня, рядом с этим мальчиком он начал подозревать, что в его решении имеются слабые места.

Жаль, что он не заподозрил их пораньше

Например, лодочный поход по озеру Мид был стратегическим маневром, но теперь он видел, как ему нравился энтузиазм, с которым мальчик наживлял крючки и греб; и основанные на трудно добытом опыте советы относительно карт и костей были скорее наставлениями заботливого отца, нежели холодные предостережения.

Донна поставила бутылку на стол, и он задумчиво отхлебнул «коки».

А потом, имитируя голос певца, которого они однажды слышали в фойе «Клуба Лас-Вегас», процитировал:

– Лезь ко мне на колени, Сынок.

Скотти радостно повиновался.

– Если мрачны небеса… – пропел Леон.

– Чего ты не боишься? – осведомился Скотти.

– Я не боюсь мрачных небес…

– Что я с ними делаю?

– Ты наполняешь их голубизной…

– Как меня зовут?

– Сынок.

– Что сделают с тобою друзья?

Леон задумался, кого могут касаться эти слова, и сделал небольшую паузу перед следующей строкой.

Он ведь может остановиться. Вернуться на берег, найти убежище от шпиков, которые наверняка будут искать его, прожить остаток жизни – еще двадцать один год, если считать стандартные три двадцатки и десять, – нормальным человеком. Возможно, Ричард, его старший сын, еще восстановится.

– Что сделают с тобою друзья? – повторил Скотти.

Леон посмотрел на мальчика и с глухим отчаянием понял, что за последние пять лет полюбил его. На мгновение ему показалось, что в стихах может содержаться обещание – что Скотти, возможно, и впрямь сможет наполнить голубизной его мрачное небо. Что, если «Дурак» предупреждает о последнем шансе на такой поворот событий?

Пожалуй, что и возможно.

Но…

Но это уже ничего не значит. Поздно. Слишком уж далеко Леон зашел в погоне за явлением, смутный образ и потенциал которого приоткрылся ему в статистических расчетах, сделанных еще в Париже, когда ему было двадцать с небольшим. Слишком много народу погибло, слишком много себя вложил он во все это. Если что-то менять сейчас, ему придется начинать все заново – постаревшему, неуверенному в себе и с настроенной против него колодой.

– Пусть друзья покинут меня, – эту строчку он продекламировал, а не пропел, и мысленно добавил: я согласен, пусть все меня покинут; у меня останешься ты, Сынок.

Он поднялся и легко вскинул мальчика на плечи.

– Ну, хватит песен, Скотт. У тебя еще остались деньги? – Мальчик побрякал никчемными фишками и пенни, которыми были набиты его карманы. – Тогда пойдем в «берлогу».

– Зачем? – спросила Донна, стоявшая, засунув ладони в задние карманы джинсов.

– У нас мужские дела, – ответил ей Леон. – Верно, Скотто?

Скотт радостно подпрыгнул на отцовских плечах.

– Верно!

Леон пересек комнату, сделал вид, будто собирается протаранить головой сына дверной косяк, но в последний момент низко присел и миновал дверь. Такой же трюк он устроил около двери «берлоги», заставив ребенка расхохотаться, а потом снял его с себя и усадил в кожаное кресло – папино кресло. Пламя лампочки трепетало на ветру, отбрасывая причудливые тени на корешки книг, которыми были бессистемно заполнены книжные шкафы, поднимавшиеся от пола до самого потолка.

Голубые глаза Скотти широко раскрылись, и Леон знал, что мальчик ошарашен тем, что ему впервые позволили сесть в кресло, над которым на проводах висели чаша, наконечник копья и корона.

– Это королевское кресло, – прошептал мальчик.

– Совершенно верно. – Леон сглотнул и продолжил уже более твердым голосом: – И каждый, кто садится туда… становится Королем. Давай-ка сыграем в карты. – Он отпер ящик стола и вынул оттуда горсть золотых монет и деревянную полированную шкатулку размером с Библию.

Монеты он бросил на ковер.

– Банк неполон.

Скотти выгреб из кармана расплющенные пенни и дырявые фишки, бросил их на пол перед креслом и неуверенно улыбнулся отцу.

– Банк полон.

«Бесформенная мелочь против золота», – подумал Леон. Поистине достойный банк.

Присев на полу перед мальчиком, Леон открыл шкатулку и вытряхнул в ладонь колоду из необычно больших карт. Он раскинул их на ковре, накрыв сделанные ставки, и взмахнул над ними рукой.

– Смотри, – негромко сказал он. Комната заполнилась ароматом, похожим на смесь благовоний с запахом горячего металла.

Леон больше смотрел на лицо мальчика, чем на карты Таро. Он хорошо помнил ту ночь, когда впервые увидел запретную колоду Ломбардского Нулевого Таро при свете свечи на чердаке в Марселе в 1925 году, помнил, как глубоко растревожили его эти загадочные картинки, как голова его будто бы заполнилась множеством голосов, и как после этого он почти целую неделю заставлял себя не спать.

Мальчик прищурил глаза, и дыхание его стало глубоким и медленным. От ужасной мудрости его детское гладкое лицо, казалось, немного постарело, и Леон попытался догадаться по чуть заметным движениям губ, на какой из карт в какой момент останавливался его взор: на Дураке (рядом с которым в этой версии Таро не было обычного пса), стоявшем на изображенном резкой ломаной линией обрыве, с выражением злого безумства на лице, на Смерти, которая тоже стояла на неровном краю обрыва и больше походила на распиленную вдоль мумию, чем на скелет, и держала лук, смутно похожий на оружие Купидона, на Справедливости в образе короля, призывающего из гробов нагих людей, на несхожих картинках, изображавших Чаши, Жезлы, Мечи и Монеты… и везде неприятные, хоть и невинные на первый взгляд узоры из веток, или цветущих лоз, или ив, кое-где выходящих на передний план… и все исполнено ярчайшим золотом, и красным, и морской лазурью…

Глаза Скотти заполнились слезами. Глаза Леона тоже увлажнились, но он сморгнул слезы, собрал карты и принялся тасовать колоду.

Сознание мальчика теперь было открыто и отвязано от личности.

– Теперь, – хрипло сказал Леон, – тебе нужно выбрать восьмер…

– Нет, – перебила его появившаяся в двери Донна.

Леон сердито вскинул голову, но при виде маленького пистолета, который Донна сжимала обеими руками, напустил на лицо выражение деревянной бесстрастности.

Два ствола, широкие дула; вероятно, «дерринджер» 45-го калибра.

В тот же миг, когда Леон увидел пистолет, над головой послышалось негромкое громыхание, как будто Ричард карабкался по черепичной крыше, но тут же все стихло.

– Нет, его я тебе не отдам, – сказала Донна. Она часто дышала, кожа на скулах туго натянулась, а губы побелели. – Пистолет заряжен дробовыми патронами 410-го калибра. Я знаю, я вычислила, что ты сделал с Ричардом, ясно? Но вычислила слишком поздно для него. – Она набрала полную грудь воздуха и продолжила: – Но я не позволю тебе сделать то же самое со Скотти.

«Пропуск хода и сильное повышение ставки, – сказал себе Леон. – Ты так сосредоточился на своем неперебиваемом раскладе, что перестал следить за глазами остальных игроков».

Он вскинул руки в испуганном жесте признания поражения… и тут же плавным движением рванулся в сторону, выдернул мальчика из кресла и выпрямился, пряча за Скотти, как за щитом, свое лицо и туловище. «И ты идешь ва-банк», – подумал он.

– И мальчишка, – уверенно сказал он. – Твой ход.

– Уравниваю ставку, – ответила она и, немного опустив пистолет, выстрелила.

Глава 2

Здесь не пахнет розами

Голубая вспышка и грохот оглушили и потрясли ее, но она увидела, как мужчина и мальчик рухнули вперед; мальчик при этом ткнулся в ее колени и отшвырнул ее к книжным полкам. Онемевшей из-за удара отдачи рукой она продолжала сжимать пистолет, а второй схватила Скотти за воротник.

Леон стоял на четвереньках на ковре, по которому расползалось кровавое пятно, но вот он попятился и поднял руку, в которой держал развернутые веером карты. Его лицо являло собой бесцветную маску усилия, но когда он заговорил, голос его прозвучал громко:

– Смотри.

Она посмотрела на него, и он швырнул в нее карты.

Они пролетели мимо ее лица и ударились о корешки книг за ее спиной, но рука, стискивавшая воротник Скотти, почувствовала, что мальчик содрогнулся.

В следующее мгновение она обернулась и помчалась по коридору, выкрикивая какие-то слова, которые, как она надеялась, должны были сообщить о том факте, что в ее пистолете остался еще один патрон. У кухонной двери она схватила с крючка автомобильные ключи, попыталась вспомнить, есть ли бензин в баке ее «Шевроле», и тут услышала, как заскулил Скотти.

Она посмотрела вниз, и в ушах у нее как будто заревело еще громче, когда она осознала, что карта, прилипшая к лицу мальчика, на самом деле торчала из его правого глаза.

В одну неимоверно растянувшуюся секунду, когда ничего вокруг не двигалось, она умудрилась онемевшей вроде бы рукой сунуть пистолет в карман, наклониться, двумя пальцами выдернуть карту и бросить ее. Она упала на пол рубашкой вверх, сочно хлопнув по линолеуму.

Донна распахнула дверь и поволокла оцепеневшего от шока мальчика через остывший, посыпанный гравием двор к автомобилю. Она отперла дверь с водительской стороны, впихнула туда сына, влезла сама, сдвинув его на соседнее сиденье, и одновременно повернула ключ в замке зажигания, с силой нажала на акселератор и повернула «баранку».

Автомобиль сразу завелся, и она переключила скорость. Фары вспыхнули в тот миг, когда хвост машины юзом проволокло вбок по гравию, и как только в сиянии фар появились ворота, она вывернула рулевое колесо обратно, чтобы выровнять машину, и снесла створки, отделавшись лишь вмятиной на водительской двери от удара о воротный столб.

– Все хорошо, Скотти, – беззвучно шептала она, – потерпи, малыш, тебе помогут…

А сама думала: куда? Боулдер, надо ехать в Боулдер. Там старая больница Шести компаний. Здесь, в городе, все слишком близко, Джорджу будет слишком легко найти.

Она повернула направо, на Фримонт-стрит.

– Он богат, – сказала она вслух, моргая, но внимательно высматривая светофоры среди неоновых огней различных казино, отражавшихся сияющей радугой от мокрого асфальта. – Я думала о тебе и клянусь – Христос свидетель, ты ему нравился, я это точно знаю! Ричард пропал, для Ричарда оказалось слишком поздно, и я никогда не думала, что ему понадобится еще один.

Она резко обогнала медленно тянувшийся универсал, и Скотти громко всхлипнул. Он упирался головой в раму двери, одной рукой вцепился в ручку, а другой зажимал раненый глаз.

– Прости. До Боулдера пятнадцать минут, дай только выбраться отсюда. Но ведь у него же прорва денег. Он работает в клубе только для того, чтобы иметь возможность прикасаться к картам – и еще он говорил о волнах – чтобы сохранять связь с волнами, как будто он живет на побережье и старается наблюдать за приливами или чем-то в этом роде.

– Здесь тоже есть приливы, – тихо сказал мальчик, словно не заметив, как его встряхнуло на сиденье. – И наблюдают за ними с помощью карт.

Мать взглянула на него впервые с того момента, как они свернули на ведущую к югу Фримонт-стрит. «Господи, – подумала она, – ведь ты и он были очень близки, верно? Твой папа столько вкладывал в тебя. И как же он мог, после всего этого, решиться уничтожить тебя? Не твое тельце, а именно тебя. Твоему телу предстояло маячить на крыше рядом с телом Ричарда. Наверно, один из вас смотрел бы на запад, а другой на восток, чтобы Леон, сидя в своей «берлоге», как он любит говорить, имел бы нечто вроде подвижной стереоскопической панорамы на триста шестьдесят градусов».

Перед «Шевроле» появился свернувший с Седьмой стрит на Фримонт «Паккард»-кабриолет, в котором сидели двое мужчин.

– Черт, – равнодушно выругалась Донна. Она отпустила акселератор, позволила машине сбавить скорость, глянула в зеркало заднего вида и тут же получила еще одно подтверждение тому, что машина, фары которой светились позади уже несколько кварталов, повторяла каждый ее маневр. В той машине тоже сидели двое мужчин.

В желудке у нее вдруг стало пусто и холодно, и она едва сдержала чуть не вырвавшийся из горла монотонный вой отчаяния.

«В «Паккарде» сидит Бейли с кем-нибудь еще, – подумала она, – а позади может находиться любая пара из дюжины парней, которые работают на него, совершают для него преступления и молятся на него». Наверно, и на 91-м шоссе, на востоке и западе, дежурят машины, чтобы остановить ее, если она вознамерится сбежать в Лос-Анджелес или Солт-Лейк-Сити.

«Шевроле» продолжал замедлять ход, и она снова прибавила газу, чтобы не подпускать преследователей слишком близко, а потом, на перекрестке с Девятой стрит, перещелкнула коробку передач на вторую скорость, вдавила акселератор до упора и бросила завизжавший шинами автомобиль в резкий правый поворот; с тротуаров на нее орали пешеходы, а она выкручивала «баранку». Затем сцепление шин с мостовой восстановилось, и она помчалась по Девятой на юг. На ходу она потянулась к приборной доске и выключила фары.

– По правде говоря, я думаю, что тебе лучше было бы умереть, – прошептала она дрожащими губами; Скотти вряд ли мог услышать ее слова сквозь рокот мотора, – но все же посмотрим, как обернется дело.

Впереди приближались огни заправочной станции «Тексако». Донна посмотрела в зеркало заднего вида, обнаружила, что на какое-то время оторвалась от преследователей, поспешила нажать на тормоз – она ехала слишком быстро для того, чтобы завернуть на площадку, – и, оставляя колесами дымный след, остановилась у тротуара сразу же за заправкой. Скотти ударился о «торпеду» и сполз на пол.

Она распахнула дверь, выскочила и с трудом удержала равновесие на мокром асфальте. В руке у нее вновь оказался пистолет, но выползавший с заправки грузовик, тащивший на прицепе лодку, загородил ей обзор. Машина медленно поворачивала направо – мимо нее.

Донна прежде всего думала о том, как спасти обреченного сына, и поэтому бросила пистолет, сунулась в машину и вытащила за щиколотки обмякшее тело Скотти. Лишь мельком взглянув на его окровавленное лицо, она схватила его за пояс и воротник и последним отчаянным усилием, от которого, как ей показалось, в спине, плечах и ногах порвались все жилы, подняла высоко в воздух, как раз в тот момент, когда с нею поравнялась ехавшая на прицепе лодка.

Мальчик на мгновение повис в воздухе – его руки и ноги вяло трепыхались в белом свете, – а потом исчез из виду, упал то ли внутрь лодки, то ли на палубу и, возможно, покатился, чтобы грохнуться на мостовую с другой стороны.

Отдачей от броска ее ударило спиной о бок «Шевроле», и она смогла совладать со своим телом лишь настолько, чтобы не упасть наземь, а вновь оказаться на водительском сиденье. Чуть ли не против воли ее правая рука снова включила зажигание.

Лодка неторопливо удалялась. Детского тельца на асфальте она не увидела.

Позади появились автомобильные фары, приближавшиеся со стороны Фримонт-стрит. Она с усилием втащила ноги в машину, захлопнула дверь, с громким визгом покрышек резко развернулась на первой скорости, нацелившись точно в приближавшиеся фары, и поспешно переключила мотор на вторую передачу.

Фары метнулись в сторону из поля зрения, она услышала за спиной резкий скрип тормозов и звук, будто хлопнули очень тяжелой дверью, но не стала оглядываться. На Фримонт она опять переключилась на низшую передачу, чтобы повернуть на юг, а там снова помчалась в сторону Боулдера, от которого ее отделяло двадцать пять миль.

Стиснув ладонью прохладный набалдашник рукояти коробки передач, она перешла сразу на четвертую скорость.

Теперь она ощущала себя умиротворенной, чуть ли не счастливой. Все было растрачено, и каждое оставшееся мгновение следовало считать добавкой, незаслуженной наградой. Она опустила стекло в окне и глубоко вдыхала прохладный воздух пустыни.

«Шевроле» промчался через перекресток с Лас-Вегас-бульвар, и теперь перед нею лежала пустыня… и совершенно недосягаемые горы, и плотина, и водохранилище.

Позади она увидела быстро приближавшиеся фары – несомненно, «Паккард».

Пролетая по шипящей под колесами автостраде посреди пустыни, она думала о том снежном Рождестве 1929 года в Нью-Йорке. «Мне двадцать один год, и тридцать – Джорджу, видному собой и блестящему выходцу из École Polytechnique[4] и Клуба Бурбаки[5], и он откуда-то знает о мировых финансах столько, что разбогател, когда началась Депрессия. И он хотел детей.

Разве я могла быть против?»

Перед ее мысленным взором мелькнуло развороченное кровавое месиво, оставленное патроном 410-го калибра всего несколько минут назад.

Стрелка спидометра уперлась в ограничитель ниже числа 120.

У правой обочины быстро приближался, увеличиваясь в размерах, какой-то неведомый шлакоблочный дом.

«Боже мой, Джордж, – подумала она, чуть повернув машину и упершись столбом света в стену, – как же мерзко ухитряемся мы поступать друг с другом».

Леон положил телефонную трубку и тяжело осел в королевском кресле. По его ляжкам текла кровь, штанины отяжелели от нее и противно липли к коже.

«Ладно, – монотонно повторял он одну и ту же мысль, – ладно, это плохо, это очень плохо, но еще не все потеряно…»

Последним он позвонил Абрамсу. Тот пообещал, что приедет через пять минут с парой людей, которые смогут перенести Леона в машину и отвезти в Больницу Южной Невады, находившуюся в пяти милях от Чарльстон-бульвара. Леон было подумал сначала позвонить насчет больницы, но, взглянув на свой пах, понял, что выбора у него нет, что его гениталии, несомненно, размозжены, а потому для него куда важнее вернуть Скотти, последнего зачатого им сына.

Еще не все потеряно.

Из живота внизу, похоже, вываливались горячие, мокрые и растерзанные внутренности, и теперь, положив телефонную трубку, он освободил обе руки и мог поддерживать самого себя, не давая развалиться.

«Нет, не все, – думал он. – Ты не умрешь от простой огнестрельной раны, твоя кровь имеется в Лейк-Мид, а ты находишься в Лас-Вегасе, и «Фламинго» как стоял, так и стоит под дождем на 91-м шоссе. Нет, потеряно не все».

Луна и Дурак. Он сморгнул стекавший в глаза пот, посмотрел на карты, разбросанные на полу перед книжным шкафом и около двери, и подумал о той карте, которая оказалась за пределами комнаты, воткнувшись – от этой мысли ему подурнело, – воткнувшись в глаз Скотти.

«Мое царствование еще не закончилось».

Он скрестил ноги; так, казалось, легче было терпеть боль.

Он запрокинул голову и втянул носом воздух, но в комнате не пахло розами. Он слабел, у него кружилась голова, но по крайней мере здесь не пахло розами.

В ту ночь, когда он убил Бена Сигела – лениво напомнила память, – всего в нескольких дюймах от его лица находился цветущий розовый куст. Ветки и побеги змеились по шпалере, как схема кровеносной системы, или разряда молнии, или речной дельты.

Леон почти десять лет подбирался к Бену Сигелу, перед тем как убить его.

Гангстерские лорды Восточного побережья, похоже, воспринимали свою власть, как никто другой в Соединенных Штатах. Джозеф Дото стал называться Джо Адонисом и выбивался из сил, чтобы сохранить внешнюю молодость, а Эбнер («Лонжи») Звиллман застрелил своего конкурента Лео Каплуса в тестикулы, а не в сердце, а в 1938 году Тони Корнеро запустил игорный корабль, не подходивший ближе трех миль к побережью Санта-Моники; Корнеро назвал свой корабль «Рекс», король по-латыни, а Сигелу принадлежали пятнадцать процентов. Через некоторое время по распоряжению генерального прокурора корабль взяли на абордаж, и все игровые автоматы, рулетки, столы для костей и блек-джека – со всеми номерами, к которым питало страстную привязанность множество азартных игроков, – побросали в море, сводящее к нулю все шансы.

Как-то вечером, за несколько недель до налета, Леон нанял одну из маленьких моторных лодок, водных такси, и отправился на корабль, где обошел все уголки, которые разрешалось посещать простой публике; с одного из обзорных пунктов он увидел стоявшего на корме мужчину, который держал над темной водой длинное удилище. Леон тогда спросил оказавшегося поблизости стюарда, кто этот одинокий ночной рыболов, и тот объяснил, что это один из владельцев, мистер Бенджамин Сигел.

Пятка Леона скользнула вперед по пропитанному кровью ковру, и первая боль пронзила его кишки, как натянутая проволока; он скрипнул зубами и застонал.

Чем дольше Абрамс будет добираться сюда, тем ужаснее будет тряская поездка в больницу. Где тебя черти носят, Абрамс?

Когда боль немного утихла, у него мелькнула мысль о карте, которой не было в комнате. Но он заставил себя переключиться на мысли о своей былой победе, о том, как он завладел западным троном.

Леон переехал из Нью-Йорка на запад, в Лос-Анджелес, в 1938 году, взяв с собою тридцатилетнюю жену и восьмилетнего сына Ричарда, и вскоре узнал, что Сигел опередил его в этом переселении. После взволновавшего его посещения «Рекса» Леон вступил в загородный клуб «Хиллкрест» в Беверли-Хиллз, и там-то, наконец, познакомился с этим человеком.

И хотя Сигелу был всего тридцать один год, он поистине был окружен ореолом могущества. Как и Джо Адонис, он старался держать себя в форме и выглядеть молодым, как подобает королю, но Сигел, похоже, знал, что Королю недостаточно проливать кровь, иметь мужественный облик и важничать.

Они встретились в баре, и человек, познакомивший их, обратил внимание на то, что во всем зале только эти двое пили одну лишь газированную воду.

Это замечание, видимо, заставило Сигела обратить внимание на Леона.

– Это правда, Джордж? – спросил он, прикрыв глаза, что, по-видимому, должно было приравниваться к улыбке. Его каштановые волосы были набриолинены и зачесаны назад, открывая высокий лоб.

– Пожалуй, что да, – ответил Леон.

– Джордж, вам случается играть в карты? – Из-за бруклинского акцента Сигела слово «карты» звучало почти как «коты».

– Конечно, – ответил Леон, опустив голову к стакану, чтобы его не выдала участившаяся пульсация артерии на шее. – Может быть, когда-нибудь перекинемся в покер?

Сигел несколько секунд рассматривал его.

– Нет, очень сомневаюсь, – сказал он после паузы. – Меня только раздражает, когда валеты уравнивают ставки с моими королями.

– Возможно, короли окажутся у меня.

Сигел рассмеялся.

– Не окажутся, если я буду сдавать – а я всегда сдаю карты.

Леон попытался заплатить за выпитое, но Сигел отмахнулся и заметил, подмигнув, что деньги у него неподходящие.

Расплющенные пенни и продырявленные фишки, – думал теперь Леон.

Леон продолжал следить за этим человеком.

Летом того же года Сигел организовал экспедицию для поиска сокровищ на острове Кокос, лежащем в нескольких сотнях миль западнее побережья Коста-Рики, в ноябре вернулся; пошли слухи, что он отыскал там золотую статую – предположительно, Девы Марии – в человеческий рост, но он отрицал такую находку.

Но Леон добыл фотографию статуи; он получил ее от старого пьяницы по имени Билл Боубир, которому изначально принадлежала карта с обозначением клада. Снимок был мутным и захватанным, но на нем можно было разглядеть, что металлическая фигура увенчана короной в форме полумесяца, охватывающего солнечный диск, что больше подходило не для христианской Богоматери, а для египетской богини Изиды.

Вскоре после этого Сигел, в обществе графини, финансировавшей поиск сокровищ, отбыл в Италию, а еще через несколько недель Леон получил из Милана письмо от своего партнера.

Из замка Сфорца пропала одна из пятидесяти девяти хранившихся там старинных игральных карт; какая именно – информатор не знал.

Леон купил билет на ближайший самолет, отправлявшийся в Милан.

«Карты Сфорца» нашли в давным-давно пересохших водяных цистернах, когда в замке Сфорца на переломе девятнадцатого и двадцатого веков проводили реставрацию. Это была смесь фрагментов одиннадцати различных колод; большая часть коллекции относилась к более близким временам и имела привычные французские масти – червы, трефы, бубны и пики, – а остальные принадлежали к колоде Таро, нарисованной в 1499 году, и Леон нисколько не сомневался, что недостающая карта из их числа. В 1927 году он лично сделал подробное описание коллекции, и сейчас, возможно, один во всем мире мог точно сказать, что пропало.

Добравшись до Милана, он убедился в том, что пропавшая карта действительно из древнейших. Это была карта «Башня». В его собственном описании, сделанном одиннадцать лет назад, было сказано, что карта почти без повреждений, и на ней изображена башня, в которую бьет молния; посередине башни повисли в воздухе, среди обломков кладки, две человеческие фигуры.

После этого Леон восемь лет не мог понять, зачем Сигелу понадобилась именно эта карта.

В парадную дверь постучали всего за несколько секунд до того, как Леон услышал, как кто-то вошел в кухню, дверь которой Донна, по-видимому, бросила распахнутой.

– Жорж! – послышался голос; Гильена он узнал, прежде всего, по французскому обращению. – Жорж, где вы?

Леону не хватило сил, чтобы отозваться в голос, он лишь откинулся в кресле, сосредоточился на дыхании и ждал, когда же его найдут. Он слышал, как Гильен открыл парадную дверь и впустил Абрамса, а затем услышал их торопливые нервные шаги в гостиной.

В конце концов Абрамс осторожно заглянул в кабинет.

– Господи! Как… тебя серьезно подранили. Но не волнуйся, доктора соберут тебя в лучшем виде. Гильен! Живо, зови парней сюда!

Уже через считаные минуты полдюжины мужчин осторожно несли Леона по коридору; Абрамс раскрывал перед ними двери и указывал нужное направление. Когда же они оказались в кухне, Абрамс наклонился было, чтобы поднять карту, лежавшую на полу рубашкой вверх.

– Нет, – прохрипел Леон. – Оставь ее здесь.

Абрамс вел машину быстро, но ухитрялся избегать крупных выбоин и не делал резких поворотов. Боль вернулась, и Леон, к своему стыду, не всегда мог удержаться от резких стонов. Ладони, которыми он придерживал растерзанный живот, стали скользкими от крови, и когда он заставил себя скосить глаза вниз, то руки, в мигающем свете многоцветных неоновых вывесок, показались ему черными.

Я потерял отнюдь не все, с лихорадочным жаром напомнил он себе. Сигел потерял все, а я – нет.

В 1939 году Леон сам увлекся рыбалкой. Безлунными ночами он ловил с оконечности пирса в Санта-Монике, ловил больших бесформенных ночных рыб-солнце и поедал их сырыми прямо там, на отбеленном солнцем и морем дощатом настиле. Растил невиданно большие странно ребристые тыквы и зажигал самые большие и яркие фонари из них на различных плотинах и водохранилищах в Лос-Анджелесе, и в округах Сан-Бернардино и Ориндж. И играл сотни частных партий в покер, заслужив репутацию раскованного, эксцентричного игрока. И чертил горы карт, графиков и диаграмм, отмечая на них новые точки, на основе как данных из множества газет со всего мира, которые читал ежедневно, так и наблюдений за погодой. И, как и Сигел, он начал обзаводиться друзьями в среде богатых аристократов из Беверли-Хиллз. Ведь Плутон еще и бог богатства, говорил он себе.

И очень скоро Леон смог увидеть первые результаты: позиции Сигела начали шататься. Его дважды арестовывали в связи с убийством нью-йоркского громилы Гарри Гринбаума, а в апреле 1941 года арестовали за то, что он предоставил укрытие гангстеру Льюису «Лепке» Бухальтеру.

Сигелу удалось опровергнуть оба обвинения, но он мог бы сказать, что, как шахматный король, находится под атакой.

Но Леон не успел набрать достаточно сил для того, чтобы свалить соперника – бомбардировка Пёрл-Харбора японцами втянула Соединенные Штаты во Вторую мировую войну, и хрупкие закономерности и абстрактные фигуры, которые Леон извлекал из своих графиков, оказались погребенными под целенаправленным переустройством промышленности, общества и экономики на военный режим. Его закономерности были чем-то вроде призрачных голосов статического электричества, которые исчезают, как только приемник настроится на сильный сигнал; отдельные факторы, в частности погода, продолжали демонстрировать тонкую спонтанную хаотичность, которая была ему необходима, но целых четыре года он работал лишь на то, чтобы удержать за собой место в игре, как игрок в покер набирает одну «руку» за другой и надеется, что анте не сожрут все деньги, имеющиеся в его распоряжении.

Потом президент Трумэн в 1945 году съездил в Потсдам – и на обратном пути, как заведенный, дни и ночи, всю неделю, играл в покер с репортерами, – и ко времени возвращения в Вашингтон Трумэн принял решение сбросить на Японию атомную бомбу. Самолет-разведчик, проложивший путь «Эноле Гей», на борту которого находилась бомба, назывался «Стрит флеш».

Когда война закончилась, Лео получил возможность возобновить свое наступление.

И в 1946 году Сигел, вновь оказавшийся в положении преследуемого фигурами противника шахматного короля, осознал, что на него ведется атака, и сделал рокировку.

Большинство народу, связанного с игорным бизнесом, решило, что Багси сошел с ума, когда он затеял строительство фешенебельного отеля и казино в пустыне в семи милях южнее Лас-Вегаса – но Леон, к своей тревоге, увидел за этим замком серьезную цель.

Азартные игры легализовали в Неваде еще в 1931 году, одновременно с началом строительства плотины Гувера; к 1935 году плотину достроили, и позади нее, в глубокой долине, разлилось водохранилище Мид, крупнейший в мире рукотворный водоем. Уровень воды поднимался и опускался по графику, отражавшему поступление воды с верховьев реки и расход в нижнем течении. «Фламинго», как назвал Сигел свой отель, представлял собой замок в пустыне, неподалеку от которого имелись неиссякаемые запасы укрощенной воды.

И еще, «Фламинго» получился до безумия роскошным, с привезенными издалека пальмами, толстыми мраморными стенами, панелями из драгоценного дерева, гигантским бассейном и отдельным канализационным трубопроводом для каждого из девяноста двух номеров – но Леон понимал, что это тотем основателя, и потому отель должен быть столь же безупречен, как и его основатель.

Леон наконец-то понял, зачем Сигел украл карту «Башня» – эта карта, подразумевавшая Вавилонскую башню, символизировала глупо горделивые стремления, но при этом служила не только предупреждением против курса, ведущего к более чем вероятному банкротству, но одновременно указывала на него. А если ее перевернуть, положить вверх ногами, смысл менялся; обреченность несколько отодвигалась.

В перевернутом виде эта карта могла позволить Королю построить устрашающий замок и содержать его.

И чтобы окончательно закрепить свое отождествление со зданием, а также зацепить свой статус современного воплощения Диониса, Таммуза, Аттиса, Осириса, Короля-рыбака и всех остальных богов и царей, умиравших зимой и возрождавшихся весной, Сигел открыл отель на следующий день после Рождества. Он закрылся – «умер» – через две недели и вновь открылся 27 марта.

Все эти даты были весьма близки к Рождеству, Великой пятнице и Пасхе.

Когда открыли заднюю дверь кузова-универсала, потное лицо Леона освежил воздух, пахнувший полынью.

– Так, теперь осторожненько. У него огнестрельное ранение, и он потерял много крови. Гильен, залезай на заднее сиденье и подталкивай его, а мы будем вынимать.

Врачи в белых халатах уже суетились вокруг каталки, на которую его положили, но Леон, прежде чем его увезли в распахнутую дверь приемного покоя, поднял руку и схватил Абрамса за рукав.

– Не знаешь, Скотти уже нашли? – Где бы мальчик ни находился, он был физически открыт, хотя и не ощущался.

– Вроде нет, Джордж, – нервно отозвался Абрамс, – впрочем, точно не знаю, я ведь ушел из дома сразу после твоего звонка.

– Выясни, – сказал Леон уже после того, как один из медиков освободил из его пальцев рукав помощника и покатил каталку к дверям, – и дай мне знать! Отыщи его!

Чтобы я тоже мог пойти и совершить служение, с горечью добавил он про себя.

Юго-западнее города на 91-м шоссе грузовик с лодкой на прицепе, ровно рокоча, неспешно катил через пустыню в сторону далекого Лос-Анджелеса; в свете полной луны лучи его фар казались ненужными.

Глава 3

Доброй ночи. Спите спокойно…

Месяцем позже Леон сидел на пассажирском кресле автомобиля Абрамса, и они ехали – на сей раз гораздо медленнее – по залитым солнцем улицам, удаляясь от больницы. Предгорья были окрашены в сухие коричневато-желтые тона, и спринклеры разбрасывали спиральные струйки воды над неестественно зелеными газонами.

Леон был спелёнат, как грудной младенец. Хирурги удалили ему предстательную железу и два фута толстого и тонкого кишечника, а превратившиеся в фарш гениталии просто отвалились от тела, когда врачи ножницами разрезали на нем брюки и трусы.

«Но я потерял еще не все, – в тысячный раз напомнил он себе. – Сигел – да, а я – нет. Несмотря даже на то, что у меня осталось куда меньше кишок, чем прежде».

– Если тебя трясет, можешь ругаться, – сказал Абрамс.

– Ты отлично ведешь, – ответил Леон.

В своей роли Короля-рыбака, сверхъестественного повелителя земли и ее плодородия, Бен Сигел, помимо всего прочего, возделывал рядом с «Фламинго» розовый сад. Розы являлись выразительным символом преходящей сущности жизни, и Сигел думал, что, покорив участок земли, где они росли, он символически покоряет смерть. Со временем цветы стали для него рутинным времяпрепровождением, не требовавшим того психического внимания, на которое он как Король-рыбак был способен.

Леон слышал, что они так же бурно цвели в июне 1947 года, перед тем, как он убил Сигела, что тогда красные лепестки усыпали дорожку к бассейну и даже забивались в щели между бетонными блоками.

Леон, все так же живший в Лос-Анджелесе, старательно докапывался до слабых мест в обороне Сигела, изучал детали его жизни, которые тот не спрятал за стены замка в пустыне.

Слабых мест оказалось два: Трансамериканское телеграфное агентство и женщина, на которой Сигел тайно женился осенью 1946 года.

Работать с тотализатором невозможно без телеграфной связи, незамедлительно передающей результаты скачек по всей стране, и Сигел как представитель мафиозной семьи Капоне учредил Трансамериканское агентство, обслуживавшее запад страны и являвшееся конкурентом прежнего монополиста, чикагского «Континентал пресс сервис», принадлежавшего Джеймсу Ригану.

«Трансамерика» процветала и приносила Сигелу много денег… пока Леон в июне 1946 года не посетил Чикаго и не убил Джеймса Ригана. Банда Капоне быстро отобрала «Континентал» у людей Ригана, и надобность в «Трансамерике» отпала. Банда Капоне ожидала, что Сигел передаст своих клиентов «Трансконтинентал» и закроет «Трансамерику», но Леону удалось сделать так, чтобы приказ об этом был составлен в вызывающем и презрительном тоне. Как и надеялся Леон, Сигел отказался свернуть свою сеть и на собрании главарей мафии потребовал за нее два миллиона долларов.

Строительство «Фламинго» уже началось, и Сигелу приходилось бороться против все еще действующих ограничений на строительство в военное время и на поставку материалов. Леон знал, что Сигелу необходимы доходы от «Трансамерики».

И Леону удалось познакомиться с Вирджинией Хилл, которая продолжала часто посещать Лос-Анджелес, где у нее был дом в Беверли-Хиллз. Все считали ее любовницей Сигела, но Леон разглядел кольцо, которое она носила, обратил внимание на то, как выли собаки, когда она оказывалась рядом с ними, и на то, что если ночью в небе висела полная луна, она никогда не посещала вечеринок, и пришел к выводу, что она была тайной женой Сигела.

Леон заставил себя не выказывать возбуждения, которое почувствовал, увидев открывающуюся возможность; как игрок, который, чуть заметно раздвинув уголки карт, видит вожделенный флеш-стрит, он абсолютно ничего не поменял в своем повседневном поведении.

Но если он не ошибся насчет Вирджинии Хилл, то, значит, он поймал Сигела на стратегической ошибке. Любовница, будь она рядом или вдали, мало что значит, но если Король оказался настолько глуп и сентиментален, что добровольно взял себе жену и, следовательно, может лишиться определенной части своей силы – если она окажется отделена от него водой; чем больше воды, тем слабее он будет.

И поэтому Леон подбросил Вирджинии Хилл идею о том, что Лаки Лучано готовит убийство Сигела – что было чистой правдой, – и что она могла бы предотвратить его, лично обратившись с просьбой к находившемуся в Париже Лучано.

Хилл улетела в Париж в начале июня 1947 года.

Леон обратил в деньги некоторую недвижимость, попросил о некоторых любезностях, прибег к некоторым угрозам и добился того, что в бухгалтерских документах и действиях персонала Трансамериканского телеграфного агентства случились крупные неувязки.

И поздно ночью 13 июня Сигел вылетел из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес, чтобы лично разобраться в вопиющих несообразностях.

Его личный самолет коснулся полосы аэропорта Глендейл в два часа ночи 14 июня.

Джордж Леон мог начать действовать лишь в двадцатых числах, и поэтому несколько дней ставил автомобиль напротив дома Вирджинии Хилл на Норт-Линден-драйв в Беверли-Хиллз и наблюдал. Как он и надеялся, Сигел остался в городе и спал в доме Вирджинии Хилл.

Во второй половине дня двадцатого числа Леон проехал по раскаленным, несмотря на тень от пальм, улицам Лос-Анджелеса, остановился у аптеки, вошел в телефонную будку и бросил необходимый решительный вызов.

Сигел взял трубку.

– Алло?

– Привет, Бен. Хорошо ли ловится рыба в пустыне?

Последовала пауза.

– О, – недовольно сказал Сигел, – это ты?

– Совершенно верно. Я всего лишь хочу сказать тебе – сам знаешь, я должен это сделать, – что я хочу заполучить «Фламинго».

– Ах ты сукин сын, – ответил Сигел с интонацией усталого гнева. – Только через мой труп! У тебя духу не хватит.

Леон громко усмехнулся и повесил трубку.

В тот вечер Леон точно понял, что звезды работали на него – Сигел с тремя друзьями отправился в приморский ресторан «На пляже у Джека». Леон последовал за ними и, когда они уже благодарили метрдотеля и собирались уходить, дал официанту десять долларов, чтобы тот передал Сигелу экземпляр утренней «Лос-Анджелес таймс» с приколотой запиской, в которой говорилось: «Доброй ночи. Спите спокойно. С наилучшими пожеланиями от Джека». Сигел взял газету, но даже не глянул на нее.

Через час Леон припарковал свою машину у тротуара перед принадлежавшим Вирджинии Хилл домом в испанском стиле. Выключенный мотор, остывая, шуршал и потрескивал, словно жук, на затененной ночной улице.

Какое-то время он просто сидел за рулем, рассматривал освещенный прожекторами дом с колоннами и думал обо всем подряд, в частности, о том, каково пока что было жить лишь в одном теле и обладать жизненным опытом всего лишь одной особи; он пытался представить себе, что жизненно связан с извечными и ужасающе могущественными персонами, которые втайне одушевляют человечество и движут им, теми персонами, которых психолог Карл Юнг назвал архетипами, а люди более примитивные в испуге величают богами.

Представить это было попросту невозможно. Поэтому он вылез из машины, взял карабин калибра.30–30 и пошел по полого уходившему вверх газону к увитой розами шпалерной ограде, прикрывавшей окно гостиной со стороны улицы. В кустах громко трещали сверчки, и никто не мог расслышать, как он передернул затвор и дослал в патронник первый патрон.

Ствол винтовки удобно расположился на перекладине шпалеры, и несколько минут Леон просто сидел, согнувшись, на деревянной скамейке, наводил мушку то туда, то сюда и изучал обстановку.

За пугающе близко расположенным стеклом гостиной, на диване с цветочной обивкой, Сигел, сидя за столом, читал спортивную страницу той самой газеты, которую прислал ему Леон, рядом скучал, скрестив руки на груди, еще один человек. Комната была обставлена в стиле рококо, сплошные амурчики, мрамор и лампы-статуэтки. На рояле стояла фигура Вакха, бога вина, а на стене красовалась картина, изображавшая обнаженную женщину с бокалом в руке.

Стекло рассыпалось сверкающими брызгами, первые два выстрела раздробили статую и пробили картину; Бен Сигел начал было вставать, и две следующие пули разворотили ему лицо; пять оставшихся в обойме Леон выпустил не целясь, но ему показалось, что он еще дважды попал в Сигела. Грохот выстрелов раскатывался по улице из конца в конец, но Леон отчетливо слышал, как стреляные гильзы ударялись о деревянную скамейку, на которой он расположился.

Затем он бегом вернулся к автомобилю, бросил винтовку на заднее сиденье, включил мотор и, быстро выезжая из квартала, ликовал, будучи в состоянии рассмотреть сделанное с точки зрения двадцати двух новых, выкристаллизовавшихся сущностей.

Заканчивалось 20 июня – в дохристианские времена с этого дня начиналось продолжавшееся целый месяц празднование смерти Таммуза, вавилонского бога плодородия, царившего в пустыне, где летнее солнце накладывало на цикл роста нечто вроде горячего зимнего умирания.

20 июля, с завершением празднования, начиналось новое царствование.

А в суровом сердце пустыни Мохаве той ночью пронеслась песчаная буря, ободравшая до металла краску со всех оставленных на улице автомобилей и навсегда замутившая их ветровые стекла.

Позднее Леон узнал, что цель поразили четыре из девяти пуль и что правый глаз Сигела, аккуратно выбитый из глазницы, нашелся аж в соседней комнате.

Вернувшись теперь в свое бунгало, Джордж Леон ковылял из комнаты в комнату на костылях и наблюдал за сонной нагретой улицей двумя глазами торчавшего на крыше Ричарда. Он слушал радио, читал газеты, делал карандашом пометки на своих диаграммах и старался не заходить в кухню, где на линолеуме все еще лежала брошенная карта.

Сначала ему сообщили, что Скотти погиб вместе с Донной в автокатастрофе, потом – что полицейские не обнаружили в сгоревшей машине детского скелета; Абрамс побеседовал с Бейли и другими, в результате чего удалось установить, где Донна могла высадить мальчика из машины, но к тому времени уже не представлялось возможным выяснить, какие еще автомобили проезжали в ту ночь по Девятой стрит.

Ни объявления в газетах, ни радиообращения, ни полицейские розыски не помогли вернуть мальчика. И в процессе поисков Леон наткнулся на тревожный факт – в Лас-Вегасе вовсе не было казино под названием «Мулен Руж».

Он остервенело нырнул в хобби – коллекционирование марок и монет – покупал экспонаты, изучал изображения и номиналы и пытался прочитать скрытые за всем этим значения. Спал он лишь когда изнеможение валило его с ног, и не обращал внимания на трезвон телефона.

Он часами, превозмогая боль, сидел на полу в «берлоге», изобретая новую разновидность покера; ему было необходимо хоть в какой-нибудь форме снова ощутить себя отцом.

И наконец однажды ночью у него не хватило сил для того, чтобы и дальше игнорировать проблему, и в полночь он выбрался из спальни и на четвереньках, с зажигалкой в кулаке, дополз до кухни.

Карта все еще лежала там, где Донна бросила ее, выдернув из поврежденного глаза Скотти. Леон долго сидел в темноте, держа над картой дрожащие пальцы.

В конце концов он перевернул ее, не замечая гулявшего по бунгало сквозняка, несколько раз чиркнул колесиком зажигалки и посмотрел.

Карта, как он и опасался, оказалась профильным изображением Пажа чаш; эта карта соответствовала современному валету пик. Одноглазый валет.

Ветер, трепавший хлипкие жалюзи, дул с запада; он летел через пустыню Мохаве из Долины смерти и еще более дальних мест. Не менее часа Джордж Леон сидел, скорчившись, на полу и смотрел в ту сторону, зная, что именно из этой четверти компаса когда-нибудь явится его враг, одноглазый валет.

Книга первая

Люди из города страшного суда

Сегодня – оргия. С моей женой,

Бесплодной дочкой Мудрости пустой,

Я развожусь! Друзья, и я в восторге.

И я женюсь – на дочке лоз простой.

Омар Хайям, Рубайи[6]

Стетсон! Мы сражались вместе в битве при Милах!

В прошлом году ты закопал в саду мертвеца —

Дал ли он побеги? Будет ли нынче цвести?

Т. С. Элиот, Бесплодная земля

Я провожал ее в Вегас,

Я махал самолету, пока он не скрылся из виду,

Потом попытался доехать домой, не тормознув

возле бара, но мне

Это не удалось, увы.

И, сидя среди синих джинсовых теней,

Что торчали там всю ночь,

Я поймал себя на том, что дрожу над ледяной

выпивкой

Полумертвый от страха.

Уильям Эшблесс

Глава 4

Настоящий четкий сигнал

Крейн выкарабкался из сна, мимолетом порадовавшись тому, что на улице светило солнце. Сердце колотилось в груди, как отбойный молоток, взламывающий старую мостовую. Он знал, что ему опять снилась игра на озере и что его разбудило что-то из реального мира.

Ночи в марте были холодными, и хотя солнце успело высоко подняться – было уже часов девять, если не десять, утра, – валявшаяся на полу возле кровати банка «будвайзера» еще не нагрелась. Крейн со щелчком вскрыл ее, выпил сразу половину крупными непрерывными глотками, а потом рассеянно стер струйку, побежавшую по сивой щетине на подбородке.

От банки на паркетном полу остался темный кружок. Сьюзен никогда не ругала его за выпивку, но, судя по всему, ей не нравилось, когда он выпивал в спальне; она подбирала банку с таким же небрежным видом, как взяла бы журнал или пепельницу, и выносила ее в гостиную. Обратив внимание на эту привычку, он несколько раз намеренно ставил пиво на тумбочку у кровати, но ее терпеливая настойчивость пробудила в нем совесть, и теперь он, если и поступал так иногда, то лишь случайно.

Задребезжал дверной звонок, и он сообразил, что именно этот звук и услышал совсем недавно. Перевалив ноги на пол со своего края огромной двуспальной кровати, он натянул джинсы и фланелевую рубаху, побрел в гостиную и, не успев застегнуть все пуговицы на рубашке, открыл дверь; он давно уже не давал себе труда взглянуть в глазок.

На крыльце стоял Арки Мавранос, ближайший сосед.

– Салют, Пого[7]! – воскликнул Мавранос, размахивая двумя банками «курз». – В чем мы ви-и-идим проблемы?

Мавранос всегда так здоровался, и Крейн не стал ничего отвечать, а просто вышел наружу, сел на ступеньку крыльца и взял у соседа одну из банок с пивом.

– Ах, – с должным воодушевлением воскликнул Крейн, взломав за кольцо крышку и приложив банку, из которой полезла пена, к уху, – звук такой, будто готовят завтрак.

– Завтрак? – повторил Мавранос, ухмыляясь сквозь неухоженные каштановые усы. – Скоро полдень – это уже ланч.

Крейн, прищурившись, посмотрел над перилами крыльца на башню банка «Фиделити федерал сейвингс», выделявшуюся на фоне серого неба в полумиле к северу, на Мейн-стрит, но не смог сфокусировать зрение на пылающих буквах и цифрах установленного на крыше табло. Стоянка перед рестораном «У Нормы» была почти заполнена, что говорило о том, что перевалило за полдень, да и стаи диких попугаев, с утра сидевших на телефонных проводах, давно разлетелись, напуганные толпами прохожих. По всей видимости, Мавранос не ошибался.

– Я тебе почту принес, – добавил Мавранос и, вынув из заднего кармана пару конвертов, бросил их на захламленный стол.

Крейн взглянул на них. В одном, длинном сером конверте «Бэнк оф Америка» с прозрачным окошком для адреса, по-видимому, лежало извещение о состоянии его счета. Эта информация всегда приходила с большим опозданием; чтобы точно узнать, сколько у него на счету в данный момент, достаточно было сунуть карточку в банкомат и взглянуть на чек. Он, не распечатывая, бросил конверт в пластмассовое мусорное ведро.

Адрес на втором конверте был написан почерком матери Сьюзен.

Его он выбросил еще поспешнее.

– Ерунда, – сообщил он, широко улыбнувшись, допил пиво и поднялся. Открыв дверь, он вошел внутрь и через несколько секунд вернулся, держа в одной руке стул, а в другой – недопитую банку «будвайзера», которую, сам того не желая, снова оставил на полу в спальне.

– Жена отправилась по магазинам? – осведомился Арки. «По магазинам», – подумал Крейн.

Сьюзен обожала огромные, как ангары для самолетов, магазины уцененных товаров. Она всегда возвращалась оттуда с большими сумками всякой всячины, наподобие зубастых, как акула, пластмассовых прищепок для пляжных полотенец, смешных керамических собачек и надевающихся на банки с растворимым кофе пружинных устройств, которые, при нажиме на рычажок, отмеряли ровно чайную ложку порошка. Ее покупки стали постоянной темой для шуток среди соседей.

Крейн тяжело вздохнул и допил пиво из банки. Похоже, у него начался еще один запойный день.

– Да, – ответил он, переведя дух. – Земля для цветочных горшков, подставки для помидоров… Весна идет, пора высаживать рассаду.

– Она рано проснулась.

Крейн опустил голову и исподлобья без всякого выражения посмотрел на соседа.

– Неужто?

– Точно тебе говорю. Я видел, как она еще до рассвета поливала цветы.

Крейн поднялся на нетвердых ногах и заглянул в ближайший цветочный горшок. Земля оказалась сырой, а вот поливал он растения вчера или хотя бы позавчера? Этого он не помнил.

– Сейчас вернусь, – сказал он ровным голосом.

Он снова вошел в дом и быстро прошел по коридору в кухню. В кухне было неприятно тепло – уже тринадцать недель, – но он даже не взглянул на плиту; просто открыл холодильник и вынул банку холодного «будвайзера».

Его сердце вновь отчаянно заколотилось. Интересно, кого Архимедес мог увидеть у крыльца? Сьюзен – в чем Крейн мог поручиться, поскольку в руке у него была банка со свежим пивом, а алкоголь уже начал туманить сознание, – была мертва. Она умерла от внезапного сердечного приступа – фибрилляции – тринадцать недель тому назад.

Она умерла раньше, чем поспешно вызванная «Скорая помощь» с сиреной и мигалкой, скрипнув тормозами, остановилась перед домом. Медики ввалились внутрь со своими металлическими чемоданчиками, со своими запахами резины, и дезинфектанта, и лосьона после бритья, и автомобильного выхлопа, и прикладывали к ее обнаженной груди что-то вроде весел, пытаясь электрическими ударами снова заставить сердце заработать, но было уже поздно.

Когда же они унесли ее тело, он заметил, что на столике перед диваном, на котором она умерла, так и стояла чашка кофе, и он еще не остыл – и он понял, ошеломленный, что не вынесет, если ее кофе остынет, если он сделается противной комнатной температуры, как бывает с забытой невнимательным гостем недопитой баночкой с содовой.

Он осторожно отнес чашку по коридору в кухню, поставил в духовку и включил ее на слабый нагрев. И рассказал интересующимся соседям, что Сьюзен стало плохо, а ближе к вечеру сообщил им, что она вернулась, но отдыхает.

Она часто прикрывала его, звонила его начальнику и говорила, что у него грипп, когда он в действительности страдал от того, что она называла «синдромом невоздержанности», а попросту говоря, испытывал тяжелое похмелье.

На протяжении девяноста одного дня, прошедшего после ее смерти, он употребил массу объяснений – «она уехала к матери», «она в ванной», «она спит», «начальство спозаранок вызвало ее на работу» – ее отсутствия. Некоторое время он пил и не ходил на работу, и поэтому немного за полдень начинал всерьез верить своим собственным выдумкам, и, выходя из дома, часто ловил себя на том, что приостанавливается, перед тем как закрыть за собой дверь, инстинктивно ожидая, что она догонит его, представляя себе, что она рассыпала содержимое сумочки или решила напоследок поправить прическу.

В духовку он не заглядывал, так как знал, что не вынесет зрелища пустой чашки, откуда испарилось содержимое.

Это была всего лишь третья банка пива за день, а время уже перевалило за полдень, поэтому он сделал большой глоток.

Кого же видел Архимедес? «Еще до рассвета» – Крейн в это время спал и видел во сне давнюю-давнюю игру на озере. Неужели сновидение призвало сюда хрупкий призрак Сьюзен?

Или дом своей волей сотворил нечто вроде ее двойника?

В эти минуты, когда он стоял, покачиваясь, посреди кухни, это не показалось ему чем-то совершенно невозможным – или, по крайней мере, немыслимым. Ее личность определенно запечатлелась в каждой комнате. Отчим Крейна переписал дом на него в 1969 году, за десять лет до того, как тут появилась Сьюзен, но ни юный Крейн, ни его отчим прежде не воспринимали стол как нечто иное, кроме как место, куда что-то кладут, не думали, что один стул можно предпочитать другому, а на стенках у них висели или фотографии, или иллюстрации, вырезанные ножницами из книг по искусству и прикрепленные кнопками к штукатурке.

Теперь в доме были занавески и ковры, и накатанные узоры на стенах, и ухоженные книжные шкафы, при взгляде на которые никак нельзя было подумать, что они куплены в магазинах дешевых распродаж – хотя, на самом деле, покупали их в основном именно там.

Он принюхался к теплому воздуху в кухне, где, казалось, до сих пор витал аромат кофе.

– Сьюзен… – прошептал он.

Из коридора, возможно, из спальни, до него донесся слабый шорох.

Он подскочил, потерял равновесие, тяжело шлепнулся на пол и плеснул холодным пивом на плитки.

– Ничего, – негромко сказал он, не смея верить, что обращается не к себе, а к кому-то еще, – я сейчас уберу. – Он наклонился и вытер пенную лужицу рукавом фланелевой рубахи.

Он знал, что призраков не существует – но впоследствии с ним, похоже, должно было приключиться много невозможного.

Недавно, дождливой полночью, он сидел в своем кресле в углу гостиной – он всегда плохо спал дождливыми ночами, – и тупо смотрел через комнату на погибший филодендрон, вяло свесивший пожухлые листья через край горшка, и внезапно ему показалось, что он утратил ощущения глубины и масштаба, или, точнее говоря, ощутил, что расстояния и размеры иллюзорны. За кажущимися особенностями, благодаря которым усики растения отличались от речных дельт, и разветвлений вен, и электрической дуги, смутно проглядывали в тумане истинной случайности формы, хранившие постоянство, формы, образующие невидимый и неощутимый скелет вселенной.

Он держал в руке стакан со скотчем, и сделал большой глоток – и виски, казалось, сделался внутри его вихрем, потащил его в некий колодец, имеющий не больше физической сущности, чем обособляемый образ филодендрона; затем масштаб изменился, и его личности не стало, и он знал, поскольку знание было частью пребывания здесь, что этот уровень един для всех и каждого, очень глубокий и широкий водоем – всеобщая акватория – простирающаяся под всеми отдельными колодцами, которые представляют собой человеческие сознания.

Там, внизу, очень далеко, в самых глубинных областях находились вселенские одушевленные формы – гигантские персоны, столь же вечные-но-живые, как сатана, вмороженный в лед в сердцевине дантовского ада, и они церемониально меняли отношения между собой, как планеты, движущиеся вокруг солнца, в танце, который был древним задолго до той эпохи, когда гоминиды отыскали себе поводы для страха в расположении звезд и луны на ночном небе.

А затем Крейн сделался ничем, всего лишь сгустком ужаса, увлекаемого прочь, в направлении комфортабельного ощущения близких границ, в направлении яркого, активного сияния, которое было сознанием.

И, достигнув поверхности, он каким-то образом оказался в залитом голубым светом ресторане и подносил ко рту вилку с феттучини «альфредо». Ветерки холодноватого кондиционированного воздуха носили запахи чеснока и вина, и кто-то лениво наигрывал на фортепиано «Какими мы были». С его телом что-то было не так – опустив взгляд, он увидел у себя женскую грудь.

Он почувствовал, что его рот сам собой раскрылся и произнес старушечьим голосом: «О, один созрел – я получаю от него настоящий четкий сигнал».

Я очутился не в том колодце, подумал он и вытолкнул себя обратно, опять в черноту – и когда он вновь стал воспринимать окружающее, то оказался в своей собственной гостиной, по темным стеклам барабанил дождь, а вся грудь его рубашки была залита виски.

А всего несколько дней назад он сидел на переднем крыльце в обществе Мавраноса, и Арки размахивал банкой с пивом, указывая на «хонды» и «тойоты», деловито сновавшие по Мейн-стрит.

– «Белые воротнички», – говорил Арки, – торопятся в офисы. Неужто ты не рад, что нам не нужно вставать по будильнику и мчаться, чтобы весь день перекладывать бумаги?

Крейн пьяно кивнул.

– Dei bene jecerunt inopis me pusilli, – произнес он, – quodque jecerunt animi.

Мавранос уставился на него.

– В чем мы видим проблемы?

– Хм-м-м?..

– Что ты сказал-то?

– Хм-м… Я сказал: боги делают мне благо, лишая меня идей и силы духа.

– Я и не знал, что ты говоришь по-латыни. Это ведь была латынь, верно?

Крейн сделал большой глоток пива, чтобы подавить взметнувшуюся было панику.

– А… ну, да. Немного. Знаешь, католическая школа и все такое…

Вообще-то, он никогда не имел дела с католическим образованием и по-латыни знал только несколько юридических терминов, почерпнутых из детективных романов. То, что он только что произнес, не имело ничего общего ни с прочитанным, ни с теми частями католической мессы, которые ему доводилось когда-либо слышать.

Теперь, сидя в кухне на полу, он поставил банку с пивом и задумался, не сходит ли он попросту с ума – и если да, то что с того?

Он подумал и о том, чтобы вернуться в спальню.

Что, если там обретается какая-то ее форма – лежит сейчас в кровати?

Мысль об этом и напугала, и воодушевила его. «Нет еще, – подумал он, – это будет все равно, как открыть дверцу духовки, пока суфле еще не готово. Дому, вероятно, нужно время, чтобы выделить из себя всю ее накопленную сущность. Окаменелостям для того, чтобы образоваться, требуется время».

Он с немалым трудом поднялся на ноги и отбросил седоватые волосы со лба. И если это не совсем она, думал он, это неважно. Лишь бы сходство оказалось достаточным для того, чтобы обмануть пьяного.

Бетси Рикалвер приостановилась на раскаленном, как конфорка, тротуаре Лас-Вегас-бульвара на противоположной стороне шоссе от фонтанов и широкой колоннады казино «Сизарс пэлас» и принюхалась к воздуху пустыни. Она прищурилась, и морщинки на ее щеках и висках углубились. Глубокий старик, который шел рядом с нею, побрел дальше, и она протянула руку и схватила его за рукав.

– Ну-ка, хорош дергать жопой, доктор, – громко произнесла она. Несколько ярко одетых туристок, торопливо шедших мимо, на мгновение задержали на ней взгляды.

Старик, которого обычно называли Доктором Протечкой, похоже, не услышал ее. Еще несколько секунд он пытался двигаться дальше, и лишь потом осознал тот факт, что ему что-то препятствует. Его лысая, покрытая пятнами голова медленно повернулась на тонкой, как шнурок, шее, и глаза широко раскрылись от изумления, когда он увидел, что Бетси держит его за рукав.

– А? – прохрипел он. – А?

Он был одет в дорогой серый костюм, но почему-то всегда подтягивал брюки очень высоко. Вот и сейчас серебристая пряжка ремня находилась где-то в районе солнечного сплетения. И, конечно, ему никогда не удавалось поднять нижнюю челюсть настолько, чтобы рот закрылся.

– Ты что, больше ничего не чуешь, никчемное старое чучело? Нюхай! – Она с силой втянула воздух носом.

– Это они! – пронзительным птичьим голосом провозгласил Доктор Протечка.

Она с надеждой взглянула на него, но старик указал на раскрашенные статуи мужчин в тогах под вывеской «Сизарс пэлас» на той стороне дороги. Какой-то турист вложил в протянутую руку одной из статуй зажигалку «бик» и фотографировался, наклонившись к руке с сигаретой во рту.

– Нет, это не они, – сказала Бетси, мотнув головой. – Пойдем дальше.

Сделав еще несколько шагов по тротуару, они поравнялись с обращенным на запад фасадом казино «Холидей», оформленного под плавучий театр с Миссисипи, и Доктор Протечка снова пришел в возбуждение.

– Вот они! – взвизгнул он, указывая рукой.

На «палубе» похожего на пароход здания стояли статуи в одеждах девятнадцатого века, а в огороженной лагуне между тротуаром и зданием плавал пришвартованный плот с двумя фигурами, похожими на Гека Финна. Красная вывеска гласила: «ОПАСНЫЕ ХИМИКАТЫ – НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К ВОДЕ».

– Козел старый! – сказала Бетси.

Доктор Протечка захихикал. Бетси увидела, что по его брюкам в паху быстро расплылось темное пятно.

– Чудно! – воскликнула она. – Боже, ну почему я вообще должна таскаться с ним? – Она подняла руку над головой, помахала из середины толпы, и почти сразу же во втором ряду остановился серый «Ягуар-XJ-6».

Она свела старика с тротуара и провела между стоявшими автомобилями. Водитель, лысый толстяк в шерстяном костюме от «Армани», вылез из машины и распахнул заднюю дверь.

– Вон, мой труп обоссался, – сообщила она толстяку. – Полагаю, нам пора домой.

– Как скажешь, Бетси. – Толстяк бесстрастно взял Доктора Протечку под локоть.

– Это они! – вновь протрубил старик.

Бетси снова принюхалась к воздуху. В горячем ветерке все еще ощущался отголосок.

– Кто же, Доктор? – спросила она, демонстрируя своим видом усталое терпение, но и с некоторой надеждой в голосе.

– Люди из Города Страшного суда – дама в машине, и дама в убежище в подвале собственного дома, и все остальные. Эти дети.

Она сообразила, что он говорил о макете города, который правительство в начале пятидесятых годов построило в пустыне близ Юкка-флэтс для испытания атомной бомбы, и тогда ложные солнца вспыхивали и гасли в ночи за клубом «Подкова» и «Золотым самородком». Для большего реализма армия разместила в домах и автомобилях на полигоне множество манекенов. Бетси вспомнила, как посещала это место и рассматривала развалины, получившие у местных жителей название Город Страшного суда.

– Нет, Доктор, залезайте в машину. Это не они. Все те люди были поддельными.

Доктор Протечка с трудом поднял одну ногу в машину.

– Это я знаю, – сказал он, кивнув с тяжеловесной гордостью. – Дело в том, что они были недостаточно реалистичными…

– Если сравнивать с гипсовыми парнями перед входом в «Сизарс», то конечно. Лезьте в машину.

– Они были недостаточно реалистичны для всесожжения, для жертвоприношения, – проблеял старик. – Карты таким не обманешь.

Вон наклонился, чтобы помочь Доктору Протечке забраться в машину. На мгновение Бетси увидела полуавтоматический 9-миллиметровый пистолет «зиг», торчавший из кобуры, прикрытой пиджаком.

Прежде чем тоже забраться в машину, она снова подставила лицо ветерку. Да, по крайней мере одна из рыб почти доросла до нужного размера. Может быть, тот самый парень, который заплыл в ее сны в «Дюнах» той ночью. «Хотелось бы знать, – подумала она, – за него пьет хоть кто-нибудь?»

Цикл продолжается двадцать лет, но они еще не созрели. Кому-то, вдали отсюда, сейчас очень плохо.

Придет Святая суббота, канун Пасхи, и предстоит еще одно воскресение.

Глава 5

Гонка вдоль осевой

Крейн поднялся на ноги и вышел с банкой пива на крыльцо.

– Что? – спросил он.

– Знаешь, Пого, у меня нет привычки читать твою почту, – сказал Мавранос, – но если ты им не заплатишь, то лишишься своего дома. – Он держал в руке развернутый лист бумаги с напечатанным текстом и цифрами. На столе лежал вскрытый длинный серый конверт.

– Кому – им? Банку?

– Во-во. Они говорят напрямик. – Мавранос нахмурился. – Лучше бы ты заплатил. Мне вовсе не улыбается выяснять, как новые соседи отнесутся к живущему под боком бездельнику, который только и знает, что пиво хлестать. – Он подался вперед, и Крейн понял, что приятель более чем серьезен, поскольку тот назвал его христианским именем. – Скотт, – внятно произнес Мавранос, – это не шутки. Найми юриста, добейся списания долгов, объяви банкротство по тринадцатой статье – но ты должен сделать хоть что-нибудь.

Скотт Крейн поднес листок к здоровому глазу и попытался сообразить, о чем же там говорилось. Он не мог позволить себе лишиться дома, тем более теперь, когда он, похоже, обнаружил в нем призрак Сьюзен.

– Пожалуй, придется мне вернуться к своему бизнесу, – не очень внятно выговорил он.

Арки, моргая, уставился на него.

– Ты что, все еще работаешь в ресторане?

– Вряд ли. Они звонили мне не один раз, но я не был там… несколько недель. Нет, эта работа, несомненно, пролетела. Похоже, придется мне заняться… заняться моим прежним делом.

– И что это за дело? Тебе ведь надо получить зарплату как можно скорее – и хорошую зарплату.

– Если сложится, то получу. Я забросил его восемь… нет, девять лет назад. Когда я… когда я женился на Сьюзен и начал работать в «Вилле». Она ничего мне не говорила, но я чувствовал, что пора взяться за что-то другое. Х-ха, ведь получится, обязательно получится.

– Так что же это за работа такая? Эти ребята хотят получить свои деньги вчера.

Скотт Крейн пролил немного пива на штаны и бессмысленно потер пятно.

– Э-э, а я что, тебе этого не говорил? Я был игроком в покер.

«Видела бы ты их этой ночью, – сказал он Сьюзен в три часа пополуночи, вытаскивая из карманов брюк пачки двадцатидолларовых купюр. – Они сидели тихо-тихо и только нудели, потому что у них кончилась дурь, и они то и дело вскидывались, выпучив глаза, как только где-то на улице хлопала дверь автомобиля, потому что какой-то приятель, работающий на эвакуаторе, обещал подвезти зелье, если ему позвонят, куда-нибудь в тот район, где идет игра. Я, когда хотел, ловил их на блефе с пятидолларовым повышением – их не по-детски ломало, и они спрашивали хозяина дома, не осталось ли у него использованного зеркала, которое можно было бы облизать, и даже думали, не растолочь ли мои кофеиновые таблетки и занюхать их. В конце концов кореш постучал-таки в дверь и принес им дозу, этакий бумажный фунтик с четвертью чайной ложки кристаллического мета, и тут-то они обрадовались, начали смеяться, сыпать порошок на зеркало, выравнивать дорожку бритвой и нюхать через металлическую трубочку. Веселье, ликование и все такое. Сразу все разошлись – играют с любой рукой, поддерживают любое повышение и ничуть не переживают из-за проигрыша. И тут один из них глаза выпучил – представляешь, вот так! – и как подхватится в сортир. А через минуту и все остальные повскакивали с мест и помчались по коридору, как квазимоды, туда же. Колотят в дверь и ругают парня, который туда первым успел. Оказалось, что им в дурь подмешали какое-то детское слабительное.

Сьюзен, сидевшая на кровати, рассмеялась, но тут же нахмурилась, глядя, как он снимал рубашку и брюки. «Я не собираюсь никого критиковать, – сказала она, – но, Скотти, эти люди, по твоему описанию, выглядят просто идиотами».

«Они и есть идиоты, милая, – ответил он и, откинув одеяло, залез в кровать со своей стороны. – Играть в покер с гениями очень невыгодно». Он протянул руку и выключил свет.

«Но ведь это те самые люди… ты ищешь их, а когда находишь, помногу общаешься с ними, – тихо сказала она в темноте. – Это те самые люди, с которыми ты, как бы сказать, зарабатываешь себе на жизнь… или, по крайней мере, на которых зарабатываешь. Ты понимаешь, о чем я говорю? Неужели среди игроков в покер нет таких людей, которыми ты восхищался бы?»

«Такие есть, бесспорно, но я не настолько силен, чтобы играть с ними и выигрывать, а нам ведь нужно на что-то жить. Еще я восхищался своим отчимом, но с тех пор, как он уехал, я так и не встретил никого, с кем можно было бы партнерствовать».

«Наверно, это дико – водить компанию с людьми глупее себя и избегать таких же, как ты сам, или умнее».

«Придется нам с тобою переходить на крупы», – коротко ответил он.

Крейн оставил Мавраноса на крыльце, а сам ушел в дом.

На пару часов ему удалось занять себя, копаясь в разделах рецептов, советов и викторин, где требовалось угадать ту или иную историческую личность, старых выпусков «Мира женщины» и «Лучшего дома и сада», наваленных высокими стопками, и медленно прихлебывал пиво, ставя банки только на подставки. Потом смотрел телевизор.

Когда в доме потемнело настолько, что ему пришлось встать и включить свет, он неохотно приготовил себе кофе, а потом пошел в ванную, чтобы побриться и принять душ. В гостиной уже сгущались тени, и поэтому он, через несколько минут выйдя из ванной, сразу сел в кресло, возле которого стоял телефон.

Шел четверг. Это было хорошо; одна из самых стабильных в Лос-Анджелесе и окрестностях игр «красного пятна» для игроков среднего уровня проводилась именно ночами по четвергам. Он вытащил телефонные книги Лос-Анджелеса и округа Ориндж и попытался вспомнить по имени хоть кого-нибудь из завсегдатаев игорных столов десятилетней давности.

Например, Бадж, Эд Бадж. Он все так же жил в Беверли, в Уиттиере. Ему, наверно, лет шестьдесят. Он набрал номер.

– Алло!

– Эд, это Скотт Смит. Страшила Смит, помнишь?

– Господи! Страшила Смит! Что поделываешь? Как Оззи поживает?

– Не знаю, дружище. Я уже лет двадцать его не видел. Я…

– А у него же была еще дочка, о которой он часто говорил. Как ее звали?

– Диана. О ней тоже ничего не знаю. Последний раз я говорил с нею году этак в семьдесят пятом. Мне приснилось… тьфу, я слышал, что она замуж вышла. – Крейн отхлебнул из третьей подряд чашки кофе и подумал, что хорошо бы ему трезветь поскорее.

Он помнил тот звонок Дианы. Он тогда плавал с аквалангом в заливе Морро и умудрился выстрелить трезубцем-гарпуном себе в ногу, и телефон зазвонил, когда он на следующий день только-только приехал домой из больницы имени Хоэга. Она не пожелала сказать ему, где находилась и где находился Оззи, но была, определенно, встревожена и успокоилась, когда он сказал ей, что все в порядке. Ей было тогда не больше пятнадцати. Три года спустя он увидел во сне ее свадьбу.

С тех пор контактов не было. По-видимому, никто из них за эти пятнадцать лет не получал серьезных травм, по крайней мере, физических – а может быть, их психологическая связь истончилась и порвалась.

– Ну, что, – сказал Крейн, – как идет игра?

– Никак, Скотт. Я уже несколько лет как завязал с этим делом. Однажды прикинул, и оказалось, что на эту чертову игру у меня ежегодно утекает не менее десяти «штук».

Крейн сдержал вздох. Если бы он сохранял за собой позицию мотивационной силы игры, Эд наверняка не завязал бы. Крейн знал, как пестовать полезных неудачников – восхвалять их победы, никогда не позволять себе в полной мере использовать их слабости, представлять игру таким образом, чтобы она казалась в большей степени общением, нежели коммерческим предприятием, – чтобы они приходили снова и снова, и в то же время умел одернуть везунчиков, критикуя их отношение к этикету покера, отказываясь ссужать им деньги, выводя их из себя и подталкивая к тому же других игроков.

– О, – произнес Крейн, – ну, а с кем-нибудь из тех ребят ты поддерживаешь отношения?

– Отношения? Вне игорного стола? Скотт, ты ведь помнишь наши простые старые завтраки?

На сей раз Скотт вздохнул открыто. Иногда, в тех случаях, когда игра затягивалась на восемнадцать часов, а то и больше, игроки делали перерыв, чтобы перекусить на заре в какой-нибудь местной кофейне, и по отрывочным, бессвязным разговорам за столом было совершенно ясно, что ни у одного из присутствовавших нет ничего общего со всеми остальными, кроме игры.

– Ладно, Эд. Желаю всего хорошего.

Он положил трубку и принялся листать телефонные справочники в поисках других имен.

Это была почтенная игра, думал он. Она непременно должна сохраниться где-то в этих краях. Ну и, в крайнем случае, старина Оззи учил меня и тому, как организовать игру.

Его отчима звали Оливер Крейн. Под именем Оззи Смит он был известен как один из самых респектабельных во всей стране игроков в покер среднего уровня с 1930-х аж до 1960-х годов. Его никогда не ставили в один ряд с такими сверхзвездами, как Мосс, или Брансон, или «Амарилло Слим» Престон, но был не только знаком, но даже игрывал с ними.

Оззи объяснял Скотту Крейну, что хорошая игра в покер может обрести собственную жизнь, как медленно передвигающийся ураган, и показывал, как завязывать и оживлять игры по всей стране, чтобы они, как резервные банковские счета, оставались, пока не понадобятся когда-нибудь. «Они подобны Красному пятну на Юпитере, – говорил старик. – Всего-навсего крутящийся газ, но всегда на своем месте».

Если Оззи еще жив, то ему сейчас… восемьдесят два года. Крейн не имел возможности войти с ним в контакт. Оззи позаботился об этом.

В книге нашелся Джуб Келли; теперь он жил в Хоторне. Крейн набрал номер.

– Джуб? Это говорит Скотт Смит, Страшила Смит. Послушай, игра еще идет?

– Здорово, Скотт! Игра? Конечно, идет, разве такую игру угробишь? Я теперь редко там бываю, но знаю, что играют у Чика Харзера. Нынче четверг, верно? Вечером и соберутся.

– У Чика? Это на Вашингтон-стрит, в Венисе?

– Совершенно верно, – подтвердил Джуб. – Между старым каналом и гаванью Марина-Дель-Рей.

Крейн нахмурился и тут же попытался понять, что его встревожило… До него дошло, что он не думал о том, что место окажется так близко к океану, что оно будет окружено им; а забираться так далеко на запад казалось… м-м-м… трудновато, как свести друг с другом два положительных полюса магнита. Что им стоило перенести игру, наоборот, восточнее?

– Ты меня слушаешь, Страшила?

– Да. И с какими ставками они играют в последнее время?

– Насколько мне известно, десять и двадцать.

Замечательно.

– Что ж, спасибо тебе, Джуб. Мне надо бежать.

Крейн положил трубку и медленно вошел в спальню. В окно веял прохладный вечерний ветерок, и в комнате не было никакого призрака.

Он слегка расслабился и, поймав себя на том, что невольно задерживал дыхание, выдохнул, не зная, разочарован он или нет.

Он еще не просох после душа, но облачился в чистые джинсы и фланелевую рубашку и обул разношенные кроссовки. В карманы он сунул зажигалку и три непочатых пачки «Мальборо». И взял карту «Versatel»; с ее счета он мог снять триста долларов, и еще примерно сорок лежали у него в книжном шкафу. Не разгуляешься особо, но он должен справиться. Первый кон сыграть откровенно слабо, а потом немного поднажать.

«Ключи от автомобиля в гостиной», – подумал он, шагнув из двери спальни, – и приостановился.

Если берешь с собой машинку, она никогда тебе не понадобится, много раз говорил ему Оззи. Как огнетушитель в автомобиле. А вот стоит однажды оставить ее дома, как она тебе потребуется позарез.

Нет, подумал Крейн, в десяти-двадцатидолларовой игре у Чика не понадобится! Он самоуверенно рассмеялся, сделал еще один шаг по коридору и снова остановился.

Пожал плечами, повернулся и подошел к комоду, стоявшему подле кровати. Сейчас не время пренебрегать советами старика, подумал он. Выдвинув верхний ящик, он запустил руку под носки и старые конверты, набитые фотографиями, и нашарил там угловатую нержавеющую сталь револьвера «смит-и-вессон» калибра 357.

Какого черта, подумал он, по крайней мере, я почти трезв.

Он откинул барабан. Все шесть камор были заряжены, и Крейн, оттянув выбрасыватель, вынул один патрон. Насколько он помнил, 125-грановые патроны с разрывными пулями. Он вставил патрон на место, защелкнул барабан и засунул револьвер за пояс, слыша, как патроны чуть слышно погромыхивали в каморах.

Открывая парадную дверь, он опять остановился.

– Я могу немного задержаться, – сообщил он пустому дому.

По пути он заехал в близлежащий магазин «Севен-илевен», купил там громадных, так называемых геройских сэндвичей, пару упаковок по двенадцать банок пива, коробочку кофеиновых таблеток «Но-Доз», дюжину колод карт, и выехал на шоссе.

«Снова гонки вдоль осевой», – подумал он, глядя, как белый пунктир разметки покрытия автострады 5 улетает под шины его старого «Форда», подобно светлячкам. Я могу вспомнить сотню, тысячу таких вечеров, когда мы с Оззи ехали по 66-му и 20-му, и 40-му шоссе по Аризоне, Нью-Мексико, Техасу и Оклахоме. И всегда позади оставалась одна игра, а впереди ждала другая.

Образ жизни, который тогда вел Оззи, он называл полуотставкой. Они путешествовали и играли три весенних месяца, а потом на протяжении остальных трех сезонов проживали выигрыш в своем доме в Санта-Ане.

Скотту было пять лет, когда Оззи нашел его на корме катера, который находился на автоприцепе на стоянке в Лос-Анджелесе. Судя по всему, мальчишка являл собой жалкий вид – одно глазное яблоко разрезано, все лицо испачкано засохшей кровью. Оззи поговорил с ним несколько минут и повез его на своем стареньком грузовичке к доктору, который был должен Оззи немало денег.

Старый доктор Малк вставил малышу Скотту первый стеклянный глаз. В сороковые годы искусственные глаза действительно были из стекла, и для детей их делали круглыми, как большие мраморные шарики, чтобы протез заполнял глазницу и обеспечивал черепу возможность нормального роста. На следующий день Оззи забрал мальчика к себе домой в Санта-Ану и сказал соседям, что Скотт – незаконный сын его двоюродного брата, которого он усыновил.

Тогда, в 1948-м, Оззи было около сорока. Он вскоре начал учить Скотта всем тонкостям игры в покер, но никогда не позволял мальчику играть с кем-нибудь еще, и не играл с ним на настоящие деньги вплоть до лета 1959 года, когда Скотту исполнилось шестнадцать; тогда они вместе отправились по одному из его ежегодных маршрутов.

«Никогда не играй на деньги дома, – поучал его Оззи. – Картам не следует знать, где ты живешь».

Скотта знали под прозвищем Страшила Смит, потому что только в 1980-х годах врачи сумели эффективно совместить стеклянный глаз с мускулами, а в то время для него было куда естественнее поворачивать всю голову, чтобы взглянуть на что-нибудь, чем заставлять двигаться один глаз; на кое-кого из игроков его манеры действовали так, что им казалось, будто его глаза нарисованы, а голова чересчур свободно болтается на шее. К тому же кличка «Страшила» вполне подходила к прозвищу его отчима: когда и где бы ни спрашивали Оливера Крейна, где он живет, он всегда отвечал одно: в стране Оз.

Действительно, Оззи так и не открыл никому из мира покера, где находился его дом. Играя, он пользовался именем Смит и настаивал, чтобы Скотт поступал так же, а автомобиль всегда регистрировал на почтовый ящик.

«Совершенно ни к чему позволять работе настигать тебя еще и дома», – говорил он. И чтобы уменьшить вероятность подобного развития событий, он всегда покупал новые шины и ремонтировал свой «Студебекер» перед тем, как отправиться на работу, и никогда не выезжал на игру без полного бака бензина. А еще у него на заднем сиденье, под покрывалом, всегда лежало двенадцатизарядное помповое ружье – вдобавок к пистолету за поясом.

И он приложил много сил, чтобы Скотт научился понимать, когда пора выходить из игры.

Во время игры на озере в 1969 году Скотт начисто проигнорировал такой совет:

«Если напиток в твоем стакане начнет отклоняться от горизонтального уровня, или если сигаретный дым начнет сгущаться над картами и опускаться к ним, или если растения в помещении внезапно начнут увядать, или воздух внезапно сделается сухим, начнет драть горло и запахнет нагретым на солнце камнем – бросай карты. Неизвестно, что удастся купить или продать, когда придет время вскрываться».

Под конец весны 1969 года Оззи было лет шестьдесят, а Скотту – двадцать шесть.

Они оба хотели вернуться домой в Санта-Ану – Скотт три месяца не видел свою подружку, а Оззи соскучился по второму своему приемному ребенку, Диане, – но все же решили заглянуть в Лас-Вегас и лишь потом отправиться через пустыню Мохаве домой, в Южную Калифорнию.

Вечером они приняли участие в пятикарточной стад-игре, которая велась в «Подкове» на Фримонт-стрит, на рассвете переместились в одну из комнат наверху, а во второй половине дня, когда из игры вышли все, кроме Оззи, Скотта и приземистого толстячка-бизнесмена, представившегося как Ньют, объявили перерыв на то, чтобы поспать и поесть.

– Знаете, – медленно, почти неохотно сказал Ньют, развязав, наконец, галстук, – нынче ночью будет игра в плавучем доме на озере. – Ньют проиграл больше десяти тысяч долларов.

Оззи отрицательно помотал головой

– Я никогда не играю на воде. – Он убрал пачку банкнот в карман пиджака. За последние двадцать часов он увеличил свой капитал с двенадцати до почти двадцати четырех тысяч. – Я никогда не бывал даже на игровых пароходах, которые держали в океане в трех милях от Санта-Моники.

Скотт Крейн остался в проигрыше. Когда они въехали в Лас-Вегас, у него было десять тысяч, сейчас оставалось около семи с половиной, и он знал, что Оззи готов объявить конец сезона и отправиться домой.

– Какого рода игра? – спросил он.

– Вообще-то, довольно необычная. – Ньют поднялся и подошел к окну. – Парня зовут Рики Лерой, и он считается одним из лучших игроков в покер в городе. – Коренастый молодой бизнесмен продолжал говорить, повернувшись к ним спиной. – Но последние два-три дня он ведет эту игру, которой дал название «присвоение» – странная игра, со странными картами – одни картинки – и проигрывает. Но его это, кажется, не тревожит.

– «Присвоение»… – задумчиво произнес Оззи. – Двадцать лет назад один парень вел игру под таким названием на судне на озере Мид. Только парня звали по-другому – Джордж какой-то там. Насколько мне известно, он тоже много проиграл.

– Здесь я исчерпал свое везение, – продолжил Ньют, – и вечером поеду дальше. Если захотите отправиться туда, то в восемь я буду стоять под витриной-подковой с миллионом долларов.

– Можете ехать прямо сейчас, – ответил на это Оззи. – Это была наша последняя игра в сезоне; сейчас мы проспим двенадцать часов и поедем домой.

Ньют пожал плечами.

– Я все же подойду туда к восьми.

Вернувшись в номер «Минт-отеля», Оззи поначалу не мог поверить, что Скотт не шутил, когда тот сказал, что хочет встретиться с Ньютом и принять участие в игре на озере.

Старик стряхнул на пол лаковые черные туфли, улегся на одну из кроватей и рассмеялся, закрыв глаза.

– Скотт, подумать только – на воде, укрощенной воде, с парнем, который платит за каждую «руку», играть, судя по всему, картами Таро… Помилуй, Бог… Смотри, ну, выиграешь ты несколько весомых «рук», а через месяц выяснится, что у тебя рак, или тебя арестуют за преступление, о котором ты даже не слышал, и у тебя напрочь перестанет вставать. А потом ты, в один прекрасный день, подойдешь к почтовому ящику и найдешь там свою собственную треклятую башку.

Скотт держал в руке стакан с пивом, который прихватил по дороге к лифту; сейчас он сделал из него большой глоток.

Большинство игроков в покер весьма суеверны, и он всегда подчинялся мнению Оззи из уважения к старику, даже если приходилось сбросить верную «руку» лишь потому, что табачный дым склубился в фигуру, которая внушала ему опасение, или кто-нибудь толкнул стол, и жидкость в стаканах всплеснулась.

Оззи, конечно же, и сам сбрасывал верные «руки» – сотни, а может, и тысячи раз за сорок лет своего стажа профессионального игрока. Но Оззи мог позволить себе такое: за долгие годы он сделал много денег и, хотя и редко играл по очень высоким ставкам, лучшие игроки страны относились к нему, как к равному.

И сейчас он частями прятал, туго свернув, двадцать пять тысяч долларов в полые ручки помазка для бритья, рожка для обуви и кофейника.

У Скотта было меньше восьми тысяч, и ему предстояло вернуться домой к платежам за автомобиль и к подружке, которая любила стейки и лобстеров и предпочитала запивать их молодым бордо.

И еще он слышал, что на будущий год Бенни Бинайон, владелец «Подковы», собирался провести у себя Мировую серию покера, на которой лучшие игроки должны будут определить, кто же из них действительно лучший. Скотт даже помнил, как он однажды видел старого Бинайона – это случилось в ресторане «Луиджи» на Лас-Вегас-бульвар. Скотту тогда было всего лишь три или четыре года, он загулялся допоздна со своим давно потерянным родным отцом, но ему запомнилось, как Бинайон потребовал лучший стейк, какой есть в заведении, и вытряхивал на него кетчуп.

Он был уверен, что мог бы выиграть это соревнование… если приедет в город, имея достаточно денег, чтобы раскинуть широкую сеть.

– Мне нужно поехать туда, Оз. У меня очень мало денег, а сезон заканчивается.

– У тебя? – Улыбка сошла с лица Оззи, он поднял голову и посмотрел на Скотта. – У тебя в карманах всего на волосок меньше двадцати пяти процентов нашего банка – твоего, моего и Дианы. Мы заработали тридцать одну тысячу с половиной, и если это не прекрасный запас для того, чтобы прожить год, я не…

– Оз, мне надо туда поехать.

Оззи, превозмогая усталость, вновь поднялся на ноги. Его седеющие волосы растрепались, он нуждался в бритье.

– Скотт, игра на воде. Картами Таро. Если хочешь играть – тут, в городе, ведут сотни игр, куда ты можешь идти со своими деньгами. Но там играть – нельзя.

Играть там – нельзя, думал Скотт, чувствуя, как пиво усугубляет накопившуюся в нем усталость. Так говорят малышу, который хочет поехать на трехколесном велосипеде в парк, где могут гулять плохие мальчики.

«Мне двадцать шесть, и я очень даже хороший игрок сам по себе – не только как парень Оззи».

В открытом чемодане, стоявшем на кровати, торчала среди грязных рубашек рукоятка его револьвера 38-го калибра с рифлеными деревянными накладками. Он извлек пушку и сунул ее в карман пиджака.

– Я еду! – сказал он и подошел к двери, распахнул ее и быстро зашагал по коридору к лестничной клетке.

И к тому времени, когда он вышел из прохладной темноты казино под медный предвечерний солнечный свет, он уже плакал, потому что, сбегая по ступенькам, он несколько этажей слышал позади шаркающие шаги Оззи, который босиком, в одних носках, спускался следом за ним, звал и умолял слабым голосом, напрягая изношенное тело в попытке догнать своего приемного сына.

Глава 6

Нас тринадцать человек

– «Присвоение», – сказал Ньют.

Он говорил быстро, пригнувшись к рулю своего «Кадиллака», а по обе стороны неслась горячая темная пустыня.

– Этот парень, Лерой, не станет играть, пока за столом не соберется двенадцать человек, кроме него. Анте – сто долларов. Всем сдают по две карты втемную и по одной открытой, после чего начинается круг торговли, ставки по две сотни, потом сдают еще по одной открытой карте и следует еще круг по две сотни.

Скотт откупорил новую бутылку пива.

– В колоде пятьдесят две карты, – не очень внятно произнес он. – Карт не хватит, разве что джокер.

– Не-а, с джокером он не играет, а карт вообще-то остается еще четыре, потому что в каждой масти есть лишняя картинка – рыцарь. И масти там другие – жезлы, чаши, монеты и мечи. Но, как бы там ни было, больше карт не сдают.

За окнами замелькали огни баров и публичных домов Формайла. «Кадиллак» удалился от Лас-Вегаса на четыре мили и делал, как решил Скотт, не меньше сотни миль в час.

– А дальше происходит вот что, – продолжал Ньют. – Все «руки» по четыре карты по очереди вскрываются для предложения. Называется это «спариванием». Скажем, вам втемную сдали двух королей, а в открытую – тройку и что-то еще, и вы видите «руку», где видны король и тройка. Что ж, вы решаете претендовать на эту «руку», потому что если присвоите ее, у вас будет «полная лодка» – тройка и пара; или, если окажется, что одна из темных карт – последний король, у вас окажется каре королей, верно? Объединив две «руки», вашу и ту, которую вы купили, вы получаете восьмикарточную «руку», которая называется не составной или как-то в этом роде, а зачатой. Во время торговли партнеры взвинчивают плату хозяину покупаемой «руки» обычно на сотню или даже больше сверх того, что он вложил в банк. Многие игроки никогда не доходят до вскрытия, а всего лишь продают свои «руки» для «спаривания». А когда дело доходит до оставшихся троих игроков, которые еще не купили и не продали «руки», страсти накаляются не на шутку, потому что никто не хочет остаться «холодным» с непроданной и неоплаченной – непостижимой – четырехкарточной «рукой».

Скотт кивнул, глядя сквозь запыленное ветровое стекло на тусклую громаду гор Маккулох, разрывавших темное небо впереди.

– Значит, вскрываться могут э-э… шестеро…

– Верно. Но даже тот, кто остался без «руки», все равно следит за происходящим, потому что все равно остается инвестором «руки», в которую продал свои четыре карты. Такой игрок называется родителем «руки», и если она выигрывает, получает десять процентов. Это еще одна причина для многих продавать свои «руки» – мало того что получаешь чистоганом за «спаривание», так еще остается один из шести шансов получить десять процентов от весьма солидного банка.

Скотт Крейн допил пиво и вышвырнул бутылку через открытое окно в сгущавшиеся сумерки.

– Значит, вы уже играли в эту игру?

– Конечно, играл, – с явным недовольством в голосе отозвался Ньют. – С чего бы я уговаривал людей играть, если бы сам не попробовал? С Лероем я и в покер много играл.

Скотт вдруг сообразил, что Ньют много проиграл Лерою, и должен ему, по меньшей мере, деньги. На секунду он даже подумал, что надо потребовать, чтобы Ньют свернул на обочину, выйти из машины и автостопом добираться обратно в отель.

Над горами беззвучно развернулся зигзаг молнии, как раскаленные добела корни громадного дерева, ветви которого, как почками, усыпаны звездами.

– А ведь есть еще такой вариант, как «присвоение», – продолжил Ньют, склонившись еще ближе к большому рулевому колесу и дернув его вправо-влево; судя по голосу, усталость его была ничуть не слабее той, какую ощущал в себе Скотт. – Родитель выигравшей «руки» имеет право удвоить банк из своих денег, а потом взять карту из перетасованной и срезанной колоды.

Скотт нахмурился, пытаясь включить в работу свои вялые мозги.

– Но ведь он только что получил десятую часть банка. Зачем рисковать… пятьдесят пять процентов за выигрыш против сорока пяти при шансах пятьдесят на пятьдесят?

Скотт не мог понять, то ли Ньют вздохнул, то ли просто это был отголосок шуршания шин по асфальту Боулдер-хайвей.

– Не знаю, дружище, но у Лероя пристрастие именно к этой ставке.

Стоянка перед гаванью Боулдер-бейсин была полна машин, а у причала стоял большой плавучий дом, затмевавший своим освещением появляющиеся звезды. Луны в небе не было – лишь завтра ночью должен был появиться тоненький молодой месяц.

По хрустящему под ногами гравию они шли от автомобиля к озеру и судну, и ветер со змеящейся вдалеке реки Колорадо сушил слипшиеся от пота волосы Скотта.

Стоявший на освещенной палубе крупный загорелый человек, одетый в белый шелковый костюм, мог быть только хозяином. Судя по изрезанному морщинами лицу, ему было лет сорок, но в каштановых волосах не было ни сединки; по крайней мере, в этом освещении они не походили на парик. На груди у него висел на цепи большой солнечный диск.

– Вот, мистер Лерой, молодой человек хочет сыграть, – сказал Ньют, перейдя вместе со Скоттом по сходне на тиковую палубу. – Это Страшила Смит, а это Рики Лерой.

Лерой улыбнулся Скотту безразлично, с вежливым выражением занятого своими делами хозяина, а вот Скотт открыл было рот, чтобы спросить: «Как поживаете?», поскольку у него появилась несомненная уверенность в том, что когда-то он хорошо знал этого человека. Лерой заметил узнавание во взгляде Скотта и вопросительно вздернул бровь.

Скотт понял, что не может вспомнить, когда и при каких обстоятельствах видел Лероя, и одновременно разглядел за спиной высокого человека в белом открытые двери. «Никогда не разговаривай ни о чем важном перед тем, как иметь дело с картами», – всплыл в его памяти один из заветов.

– Э-э… красивый у вас пароход, – сказал он, запнувшись.

– Спасибо, мистер… простите?..

– Смит.

– Мистер Смит. Надеюсь, у вас самого в недалеком будущем будет что-то не хуже!

В сопровождении Ньюта Скотт сделал еще несколько шагов по палубе и вошел в широкие двустворчатые двери. Там их шаги сразу приглушил толстый красный ковер.

– Вы уже знакомы с ним?

– Не знаю, – буркнул Скотт, оглядываясь по сторонам и не задерживая внимания на людях, стоявших перед баром в углу или сидевших вокруг длинного стола, покрытого зеленым сукном.

Он решил, что одну или две стены, вероятно, удалили, чтобы увеличить центральный салон – комната была не меньше, чем двадцать на сорок футов; полированные панели темного розового дерева блестели в свете множества электрических ламп, развешанных по стенам.

Ньют что-то прошептал себе под нос и поводил пальцем по сторонам.

– Ну, за дело, – сказал он вполголоса. – Нас тринадцать человек. Занимайте места.

Заработал двигатель, все мелко задрожало.

– Хотелось бы сначала выпить еще пива.

Как только он шагнул к бару, плавучий дом двинулся вперед, и Скотт едва не сел на ковер. Кто-то взял его под локоть и поддержал; оказалось, что это Рики Лерой.

– «Ложиться» еще слишком рано! – весело сказал хозяин. – Вы сказали, ваша фамилия Смит. Полагаю, вы не имеете отношения к Оззи?

– Вообще-то, – ответил Скотт, сделав еще шаг и облокотившись на бар, – как раз наоборот. Он мой отец. «Миллер», пожалуйста, – обратился он к тучному бармену.

– Он не смог выбраться сегодня?

– Благодарю, – сказал Скотт, принимая высокий стакан от толстяка. – Хм-м-м… О, нет; он никогда не соглашается играть на воде.

Лерой благосклонно усмехнулся.

– Что ж, в таком возрасте суеверия простительны.

Когда Лерой рассыпал по зеленому сукну карты лицом вверх, у Скотта перехватило дыхание.

Сверкавшие ярким золотом, красным и морской лазурью необычно большие карты словно вторгались насильно, через сетчатку единственного глаза, ему в мозг, пытаясь выбить оттуда все воспоминания, мнения и убеждения, служившие каркасом его взрослой жизни, чтобы образы карт могли утвердиться в давным-давно приготовленных идеально подходивших для них гнездах.

Ноздри раздражали запахи нагретого металла и одеколонов, и внезапно ему померещилось, что снаружи идет дождь, и кто-то запел песню «Сынок». И в памяти у него мелькнуло ухмыляющееся лицо джокера, глядевшего на него почему-то из тарелки с рагу из лобстера.

В нем щелкнул какой-то замок – то, что было заперто, не открылось, а лишь перестало быть запертым, – и он вдруг вспомнил мимолетом ночь, случившуюся девять лет назад, и крохотную девочку, которую он восемь часов держал на руках, пока Оззи вез их домой через пустыню Мохаве.

Он несколько раз глубоко вдохнул, дрожащими пальцами зажег сигарету и отхлебнул пива.

Потом посмотрел на других игроков, сидевших вокруг стола. Потрясены были, похоже, все, а один даже поднес к глазам носовой платок.

Лерой собрал карты, перевернул колоду лицом вниз и начал тасовать.

– Анте – сто долларов, джентльмены, – объявил он.

Скотт выкинул прежние мысли из головы и сунул руку в карман.

Игра «Присвоение» подразумевала активное действие. Кажется, никто не хотел бросить карты до начала «спаривания», теряя таким образом шанс продать свои четыре карты или купить еще одну выгодную четверку.

К тому времени, как дело подошло к «спариванию» первой «руки», банк составил девять тысяч сто долларов. Это в пять раз превышало ставку Скотта, и у него оставалось только семьсот.

Он получил втемную рыцаря чаш и шестерку мечей и в открытую рыцаря мечей и шестерку жезлов. Когда пришла очередь аукциона для его карт, цена подскочила до восьми сотен, но при раздаче он увидел рыцаря еще в одной «руке» и решил выждать и поторговаться за нее. «Прикупить до “полной лодки”», – подумал он.

Но обладатель рыцаря купил «руку» раньше, чем торговля дошла до его карт. Его «рука» была теперь «зачата» и продаже уже не подлежала.

Для аукциона оставалось пять «рук», но ни в одной из них не было видно ничего полезного для Скотта, и он подумал, что, наверно, стоило взять восемьсот, пока была возможность.

А потом он еще слишком долго протянул, пока кроме его «руки» не осталось лишь два неинтересных набора карт.

– Хочу продать, – сказал он двоим игрокам.

Те взглянули на две его вскрытые карты.

– Дам две сотни, – сказал тощий мужчина в ковбойской шляпе.

Второй улыбнулся на эти слова.

– Я дам три за ваши.

Игрок в ковбойской шляпе, похоже, задумался над предложением, и Скотт поспешно отступил.

– Отдам за одну.

Старый ковбой вручил ему стодолларовую купюру и забрал карты, а Скотт взял пустой стакан и направился к бару.

Скотт стоял, облокотившись на стойку бара, и прихлебывал пиво, и тут Лерой подошел к нему и положил пачку купюр на мокрую доску рядом со стаканом.

– Поздравляю! – приветливо сказал хозяин. – Вы – родитель выигрыша.

Скотт протянул руку и развернул купюры веером. Он получил десять сотенных и три двадцатки.

– Банк вырос до десяти тысяч шестисот, – пояснил Лерой, – и у старого ковбоя оказался стрит-флеш. Не сказать чтобы редкость в этой игре. Не хотите уравнять и срезать колоду для «Присвоения»?

– Э-э, нет, – ответил Скотт, взяв в руку стакан. – Благодарю, но ограничусь имеющимся. Сейчас начнется следующий кон, так ведь?

Лерой сделал приглашающий жест.

– Трон ожидает вас.

При «спаривании» следующей «руки» к Скотту пришли двойка и шестерка втемную и два короля в открытую, и когда его «рука» вышла на аукцион, двое игроков, у каждого из которых было по королю в открытую, взвинтили ее цену до двух тысяч, и лишь после этого один из них отказался от борьбы.

Скотт забрал свои две тысячи и вновь направился к бару. Он уже прирастил 1860 долларов – в кармане у него теперь имелось 9360, – а ведь сыграли только два кона. А он ведь еще не выиграл ни разу!

Но лишь на третьем коне он по-настоящему ощутил игру.

Как учил его Оззи, он быстро посмотрел на вскрытые карты всех двенадцати игроков, а потом постарался понять, как каждый из них воспринимает то, что не было видно остальным. Один из них слегка покраснел, и дыхание его участилось, а второй быстро отвел взгляд в сторону и принялся перебирать свои фишки.

У обоих хорошая карта, решил Скотт.

У первого в открытых картах была дама, а в закрытых наверняка должны были иметься еще одна дама и туз, потому что две остальные дамы и три короля вышли в открытую. Второй выставил на обозрение туза; втемную он, вероятно, получил одного из двух оставшихся тузов.

После этого Скотт посмотрел в свои карты. У него имелись шестерка и пятерка втемную и семерка в открытую. Разномастные. Но есть надежда на стрит.

Он остался со всеми остальными на ставку и два повышения. В банке собралось девять тысяч сто долларов.

В комнате было сизо от сигаретного дыма, но гуще всего он казался над банком.

По второму кругу раздали вскрытые карты, но теперь он не смог прочесть по лицам ровным счетом ничего. Он взглянул на свою карту – шестерка.

Сидевший слева от него Лерой в белом костюме показал шестерку и пятерку, и Скотт решил купить «руку» Лероя и надеяться на «полную лодку», а не просто две слабосильные пары.

Круг ставок принес в банк еще две тысячи шестьсот долларов.

Лерой согласился продать свою «руку» Скотту за тысячу двести, и когда четыре карты легли на стол – все лицом вверх, как того требовали правила, – Скотт позволил себе лишь лениво мигнуть, как будто слишком устал и слишком пьян, чтобы сосредоточиться на картах.

Итак, открытыми с самого начала были шестерка и пятерка, а теперь к ним прибавились еще шестерка и двойка. Крейн собрал четыре шестерки.

Твердой рукою он поднял стакан и отхлебнул. «Значит, плавучий дом Лероя немного кренится, – сказал он себе, заметив, что поверхность пива не параллельна краям стакана. – Ну и что?»

Дальнейшее «спаривание» растянулось, как ему показалось, на несколько часов, но в конце концов в игре остались шесть игроков, у каждого из которых имелось по восемь карт – по шесть открытых и две закрытых. Лерой отошел к бару.

– Три шестерки ставят, – распорядился сдававший.

– А! – откликнулся Скотт и снова заглянул в свои закрытые карты. – Проверяю.

Игрок, сидевший слева от него, повысил на две сотни, следующий спасовал, еще двое поддержали ставку и последний повысил еще на двести. Банкноты, кучкой лежавшие посреди стола, походили на зеленые листья, которые садовник сгреб, чтобы выбросить.

– Четыре сотни на три шестерки, – сказал сдающий.

– Принимаю четыре, – ответил Скотт, добавляя шесть бумажек, – и повышаю еще на две.

– Проверка и повышение от шестерок, – сказал сдающий.

Спасовали все, кроме того, который повысил ставку. Он долго смотрел на Скотта. Открыто у него было два рыцаря, две десятки и две никчемные карты.

– И еще две, – сказал он в конце концов.

«Он считает, что у меня три шестерки или, в крайнем случае, низкая «лодка», – думал Скотт. – У него высокая «лодка», вероятно, рыцари и десятки, поскольку мы знаем, что тузы, дамы и короли благополучно вышли».

– И две, – сказал Скотт, бросив банкноты на стол.

Соперник не пошевелился, но от него, казалось, пыхнуло жаром.

– Принимаю, – сказал он и бросил на сукно еще две сотни.

Скотт перевернул свои скрытые от всех карты, и соперник наклонил голову и в раздражении всплеснул руками.

– Любое «каре» бьет «лодку», – объявил сдававший.

Скотт потянулся было, чтобы придвинуть к себе деньги, но Лерой, покинувший стол сразу после того, как продал Скотту свою «руку», шагнул вперед.

– «Лодку» – да, но, может быть, не плавучий дом? – Он улыбнулся, показав крупные ровные белые зубы. – Насколько я понимаю, в банке тринадцать тысяч шестьсот пятьдесят. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник и осторожно отсчитал тринадцать тысячных, шесть сотенных и одну пятидесятидолларовую купюру. Потом наклонился и веско положил их поверх кучки денег.

В открытые иллюминаторы ворвался горячий, сухой воздух пустыни, и глотку Скотта обожгло запахом раскаленного камня.

– Объявляю «присвоение», – сказал Лерой.

Глава 7

Это все ваше

Скотт сел на свое место, уперся ладонями в угол стола и, улыбаясь, с любопытством посмотрел на своего нового соперника. Он каким-то образом умудрился забыть слова Ньюта о том, что Лерой любит играть этот вариант.

Скотт вложил в этот банк 3050 долларов, включая те 1200, которые он заплатил Лерою за «руку». Если он проиграет этот круг, то лишится более чем 25 000 долларов, которые уже посчитал своими до того, как заговорил Лерой, – почти втрое больше, чем было у него, когда он вошел на палубу, – и у него останется менее 12 000. Но если он выиграет, то в кармане у него будет около 38 000. По крайней мере, вероятность на стороне Скотта.

Сдававший пожал плечами, собрал карты, перетасовал колоду несколько раз, протянул одному из партнеров, чтобы тот снял, а потом подвинул массивную, как кирпич, колоду по сукну к Скотту.

Сигаретный дым сгустился в узкий вертикальный столб, покачивавшийся над серединой стола, как крохотный медленно передвигавшийся торнадо.

Продолжая широко улыбаться, Скотт провел пальцами сверху вниз по краям колоды, поднял примерно половину, показал карту окружающим – получив в ответ несколько сочувственных взоров, – и лишь после этого посмотрел на нее сам.

Тройка чаш. В колоде имелось лишь четыре карты ниже рангом, двойки, и всего три равных. Семь карт из пятидесяти пяти. Один шанс из примерно восьми с половиной.

Все так же держа карту в руке, Скотт допил пиво, втайне гордясь тем, что его рука не дрожит в предвидении почти неизбежного проигрыша. Благо ему не нужно было слишком высоко запрокидывать стакан.

Положив снятые карты обратно на колоду, он подвинул ее обратно к сдающему, который вновь перетасовал ее, отдал кому-то снять, и придвинул туда, где сидел Лерой.

Лерой подался вперед и помахал загорелой рукой над картами, на мгновение показалось, что он намерен нежно перемешать их, и Скотт вяло подумал, что этот тип, похоже, шулер, и сейчас ищет зазубренный или подрезанный уголок. Оззи давным-давно учил его, что шулеров нужно использовать или избегать, но никогда не вступать с ними в конфликт, особенно когда играешь с незнакомыми людьми.

Потом Лерой поднял часть колоды, и показанная им карта оказалась двойкой жезлов.

Послышались вздохи, кто-то негромко присвистнул, но у Скотта в ушах гудело от осознания того, что он, несмотря ни на что, выиграл.

Он поднялся, наклонился вперед и начал собирать банкноты, с удовольствием ощущая, как к тазовой кости прижимается скрытый под свитером револьвер.

Лерой сел в кресло рядом с ним. Скотт поднял на него взгляд и сказал:

– Спасибо.

Зрачки Лероя сделались ненормально широкими, и было видно, как часто пульсировала артерия на шее.

– Увы, – ровным голосом сказал он, покачав головой, – и когда же я усвою, что это не самая разумная ставка.

Скотт отвлекся от собирания денег. Это все слова, думал он; Лерой чертовски напуган.

– Вы берете деньги за «руку», – заметил Лерой.

– М-м… да. – Скотт снова ощутил на боку кусок металла.

– Вы продали «руку».

– Полагаю, можно назвать это и так.

– А я купил ее, – сказал Лерой. – Я присвоил ее. – Он протянул правую руку.

Скотт, обескураженный, подался вперед и пожал руку большого смуглого человека в белом костюме.

– Это все ваше, – сказал Скотт.

Это ВСЕ ваше.

Сейчас, через двадцать один год после тех событий, проезжая на своем старом «Форде Торино» на север по темному 5-му шоссе в сторону 10-го и Венис, Скотт Крейн вспоминал совет Оззи насчет странного поведения табачного дыма или напитков в стаканах во время игры: «Бросай карты. Неизвестно, что удастся купить или продать, когда придет время вскрываться».

После игры на озере он ни разу не видел Оззи.

Ко времени возвращения Скотта старик уже выписался из «Минт-отеля», а когда Скотт, взяв автомобиль напрокат, добрался на запад, до округа Ориндж и Санта-Аны, он обнаружил, что дом пуст и в парадной двери торчит конверт.

В нем находилась заверенная копия акта об отказе Оззи от прав на владение и передаче дома Скотту.

После того он несколько раз говорил по телефону со своей названой сестрой Дианой – последний раз в 1975 году, когда он прострелил собственную ногу гарпуном, – но ни разу не видел ее. И не имел ни малейшего представления о том, где же сейчас может жить она или Оззи.

Крейн скучал по Диане даже больше, чем по старику Оззи.

В 1960 году, когда они с Оззи отправились в Лас-Вегас, чтобы забрать Диану, Крейну было семнадцать. До игры на озере оставалось еще девять лет.

Они с Оззи ехали домой из кино – Скотт припомнил, что смотрели «Психо», – по радио Элвис Пресли пел «Одиноко ли тебе сегодня вечером?», и Оззи вдруг остановил «Студебекер» у обочины Харбор-бульвара.

– Какой тебе представляется луна? – спросил Оззи.

Скотт уставился на старика, не понимая, почему вдруг он решил загадывать загадки.

– Луна?

– Посмотри на нее.

Скотт, опершись на «торпеду», посмотрел на небо, а через несколько секунд открыл дверь и вышел на тротуар, чтобы лучше видеть.

Большие и малые серые пятна делали луну похожей на стенающий череп. Совсем рядом с ним – примерно там, где у луны была бы ключица, – находилась Венера.

Он услышал, как лаяли собаки… и, хотя на небе не было ни облачка, сверху сыпался дождь, оставлявший темные точки на асфальте. Он вернулся в машину и тщательно закрыл дверь.

– Ну, она похожа на череп, – сообщил он. Его уже тревожила привычка Оззи усматривать предзнаменования в самых обыденных вещах, и он втайне надеялся, что старик не захочет немедленно отправиться плавать в океане или ехать на гору Маунт-Вильсон, как он порой поступал в подобных ситуациях в прошлом.

– Страдающий череп, – согласился Оззи. – У нас в машине найдется колода карт?

– Так ноябрь же! – возмутился Скотт. Оззи твердо придерживался правила не прикасаться к картам в иное время года, кроме весны.

– Да, в то окно лучше не глядеть… – задумчиво протянул старик. – Ведь что-то может посмотреть оттуда на тебя. Как насчет серебряных монет? Так… три штуки. С женщинами.

Бардачок был забит старыми документами на машину, сломанными сигаретами, долларовыми фишками из нескольких дюжин казино, и среди всего этого мусора Скотт раскопал три серебряных доллара.

– И еще там имеется рулончик скотча, – сказал Оззи. – Приклей по пенни на оборотную сторону каждого «колеса». Одна ведьма как-то сказала мне, что медь – металл Венеры.

Завидуя своим школьным друзьям, отцы которых никогда не додумались бы ни до чего подобного, Скотт отыскал клейкую ленту и прилепил пенни к серебряным долларам.

– И еще нам нужна коробка для них, – продолжал Оззи. – На заднем сиденье лежит нераспечатанная коробка ванильных вафель. Вытряхни их на дорогу; нет, не сейчас. Когда мы пересечем Чэпмен – лучше делать такие вещи на перекрестках. – Оззи включил первую передачу, и автомобиль плавно тронулся с места.

Скотт распечатал коробку, вытряхнул ее содержимое за окно, когда автомобиль проезжал перекресток, а потом бросил в пустую коробку серебряные доллары.

– Встряхни их, как кости, – велел Оззи, – и скажи мне, что они покажут – сколько орлов и решек.

Скотт потряс коробку и снова полез в бардачок – теперь за фонарем.

– Э-э… два орла и решка, – сказал он, подняв фонарь к уху и заглядывая в освещенную изнутри коробку.

– А едем мы на юг, – отозвался Оззи. – Я намерен сделать несколько поворотов. Продолжай встряхивать коробку, заглядывай туда, и скажешь мне, когда они все лягут решками.

Когда Оззи повернул на восток – на Вестминстер-бульвар, – Скотт заглянул в коробку и увидел три решки – три серебряных барельефа, изображавших женские профили. И почему-то он невольно поежился.

– Теперь все легли решками, – сказал он.

– Значит, на восток, – ответил Оззи, прибавляя скорости.

Монеты увели их из окрестностей Лос-Анджелеса, через Сан-Бернардино и Викторвилль, и лишь тогда Скотт набрался смелости спросить Оззи, куда они едут. Тем вечером Скотт намеревался дочитать книгу Эдгара Райса Берроуза, которую недавно начал.

– Не знаю точно, – напряженным голосом ответил старик, – но все, определенно, указывает на Лас-Вегас.

Прощайте, «Люди-монстры», подумал Скотт.

– И зачем мы туда едем? – спросил он, умудрившись почти не выдать голосом своего нетерпения.

– Ты видел луну? – вопросом на вопрос ответил Оззи.

Скотт заставил себя медленно посчитать до десяти, и лишь потом заговорил снова:

– Чем луна в Лас-Вегасе будет отличаться от той, которая осталась дома?

– Кто-то убивает Луну, богиню; судя по всему, какая-то женщина присвоила… как бы это сказать… покрывало богини, и кто-то ее убивает. Женщине уже не помочь, да и не знаю я обстоятельств, но у нее есть ребенок, девочка. Вернее, младенец, судя по тому, насколько близко к луне стояла Венера, когда мы на нее смотрели.

«Ну, вот, – подумал Скотт, держа в руках коробку из-под ванильных вафель, на дне которой болтались три облепленных крошками серебряных доллара с приклеенными к ним пенни, – меня везут в Лас-Вегас, и я не читаю Берроуза, потому что нынче вечером Венера оказалась близко к луне. Да ведь Венера всегда находится близко к луне».

– Папа, – сказал семнадцатилетний Скотт, – не сочти за неуважение, но… но ведь это чушь. Во-первых, возможно, какой-то леди и суждено быть убитой этой ночью в Лас-Вегасе, но ты не мог узнать об этом, всего лишь посмотрев на луну, и если у нее есть ребенок, это не может иметь никакого отношения к Венере. Прости, пойми меня правильно… но даже если все так и есть, то нам-то что делать? Каким боком это дело касается двух парней из Калифорнии, а не кого-то из Вегаса?

Оззи рассмеялся, не отрывая взгляда от шоссе, стремительно несущегося в ветровое стекло.

– Думаешь, твой старик свихнулся, да? Скажу тебе, что очень много народу в Вегасе хотело бы, чтоб это дело касалось их. Это дитя – дочь богини, и, можешь не сомневаться, представляет У-Г-Р-О-З-У для них. Большую угрозу. Она, если вырастет, может побить Короля, чего… некоторые персоны… очень не хотели бы. Но есть и другие, кого устроило бы, чтоб она выросла, но чтобы при этом быть ее, так сказать, менеджером, понимаешь? Использовать ее, командовать ею. Вскарабкаться в башню по ее косам Рапунцель, да, сэр. Именно в эту башню.

Скотт тяжело вздохнул и поерзал на сиденье.

– Ладно… Но если мы не найдем ребенка, ты согласишься…

– Мы найдем ее. Ведь тебя я нашел, верно?

Скотт заморгал.

– Меня? Меня ты нашел так же?

– Угу.

Скотт продержался полминуты.

– Тряс монеты в коробке из-под печенья?

– Ха! Язвишь! – Оззи взглянул на него и подмигнул. – Думаешь, твой старик рехнулся, скажешь, нет? Так вот, в 1948 году я однажды под вечер плавал в Лагуне, и на отмели было полно рыбы. Сам ведь знаешь, как это бывает, когда она тычется в тебя под водой. И в таком случае лучше поскорее вылезти на сушу, потому что за рыбой приходят барракуды. Такой был тогда день, а в небе было полно перистых облаков, будто кто-то писал на языке, для которого ни у кого нет Розеттского камня. А Сатурн тем вечером сиял в небе, как горящая спичка, и не сомневаюсь, что, будь у меня телескоп, я увидел бы, как все его луны исчезают за ним, пожранные, как в том мифе, где Сатурн пожирал своих детей. У Гойи есть такая чертовски страшная картина.

На обочине шоссе появились указатели, извещавшие о приближении к Барстоу, но Скотт не стал просить отчима остановиться и пообедать.

– Так что я взял колоду карт, – продолжал Оззи, – начал тасовать ее и раскладывать карты, чтобы знать, куда направиться, и они прямиком привели меня в Лейквуд, где я нашел тебя в лодке. Я тогда шел по стоянке к этой лодке медленно, держа в руке свою старую пушку 45-го калибра, потому что знал, что не только я тебя ищу. Поблизости всегда найдется какой-нибудь царь Ирод. И к доктору Малку я поехал очень окольным путем.

Скотт помотал головой, не желая верить в эту дикую и нездоровую историю.

– Получается, что я сын какой-то богини?

– Ты сын Короля – злого короля, своеобразного Сатурна. Я перехватил тебя по той же причине, по какой мы этой ночью заберем эту малышку – чтобы ты смог вырасти за пределами сети, а потом решить, чем хочешь заниматься – когда станешь достаточно взрослым, чтобы узнать правила игры.

Когда они к полуночи добрались до Лас-Вегаса, Оззи велел Скотту то и дело трясти коробку и почаще заглядывать в нее, а сам вел машину по ярко освещенным улицам. Когда у фонарика уже заметно подсели батарейки, они завернули за угол и увидели около одного из боковых входов в «Сахару» алые вспышки мигалок нескольких полицейских машин.

Они припарковались немного в стороне и присоединились к толпе, собравшейся на тротуаре. Ночь была жаркой; с запада, со стороны каменистых гор, дул сухой горячий ветер.

– Кто-то застрелил какую-то женщину, – ответил один из зевак на вопрос Оззи: «Что случилось?»

– Не какую-то, а леди Иссит, которая обдирала всех за покерными столами, – добавил другой. – Я слышал, говорили, что какой-то здоровенный толстяк два или три раза выстрелил ей прямо в лицо.

Оззи направился прочь, встряхивая монеты в коробке из-под ванильных вафель. Скотт следовал за ним.

– Она бросила где-то младенца, иначе Венера была бы за луной, – сказал Оззи. – А луна все еще в небе, и Венера под нею, значит, ребенок где-то рядом и жив.

Примерно час они бродили взад-вперед по Лас-Вегас-бульвару, и Оззи продолжал встряхивать коробку и заглядывать в нее, а Скотт все сильнее злился, теряя терпение.

И, к своей собственной досаде, Скотт нисколько не удивился, услышав, как за живой изгородью, протянувшейся вдоль южной стороны Сэндс, захныкал ребенок.

– Осторожно! – тут же предупредил Оззи. Старик сунул руку под пиджак, и Скотт точно знал, что он сжимает в кулаке рукоять «смит-и-вессона» калибра.38.

– Вот. – Оззи повернулся к Скотту и вручил ему револьвер. – Не размахивай этой штукой, разве что на меня кто-нибудь нападет.

До кустов оставалось лишь несколько шагов, и Оззи мгновенно вернулся, держа в руках младенца, завернутого в светлое одеяло.

– Возвращаемся к машине, – нервно сказал Оззи, – и не смотри на нас, смотри по сторонам.

Младенец перестал плакать и теперь сосал палец старика. Скотт шел позади Оззи, непрерывно крутя головой и даже время от времени делая несколько шагов задом наперед, чтобы иметь полный круговой обзор. Теперь он уже не сомневался в своем отчиме.

Чтобы вернуться к машине, им хватило пяти минут. Оззи открыл пассажирскую дверь и взял пистолет, а потом Скотт сел в автомобиль и взял у него младенца…

…и на мгновение Скотт ощутил не только младенца у себя в руках, но и светлое одеяльце, окутывавшее его, и даже обвивавшие его надежные руки. Что-то в его душе или в сознании много лет оставалось незакрепленным и моталось на ветрах психики, но теперь наконец-то встало на место, и Скотт внезапно разделил ощущения младенца – и знал, что дитя разделяет его ощущения.

Он мысленно ощущал личность, в которой не было ничего, кроме страха и недоумения. Теперь с тобой все будет хорошо, думал он. Мы заберем тебя домой и будем заботиться о тебе.

Связь с младенцем, которую он только что ощутил, истаивала, но он успел уловить слабый всплеск облегчения, надежды и благодарности.

Оззи уже сидел за рулем и включил мотор.

– С тобой все в порядке? – спросил он, мельком взглянув на Скотта.

– Угу… – неуверенно буркнул Скотт. Связь уже прервалась или, возможно, ослабела, упав ниже уровня, на котором он мог ее ощущать, но потрясение от случившегося не проходило, и он не был уверен, что не начнет сейчас плакать, или хохотать, или не впадет в неодолимую дрожь. – Конечно, – не без труда выдавил он. – Просто… мне еще не доводилось прикасаться к младенцам.

Старик еще несколько мгновений смотрел на него, и лишь потом переключил скорость и тронул машину с места.

– Об этом я не подумал, – проговорил он, умудряясь одновременно смотреть и на дорогу, и в зеркало заднего вида. – Это… да, не учел. – Он повернул голову и окинул Скотта коротким встревоженным взглядом. – Ты выдержишь?

«Спроси ее», – подумал Скотт, а вслух сказал:

– Конечно.

Во время продолжительной дороги домой Оззи то мчался, очертя голову, то, напротив, ехал очень медленно и то и дело спрашивал Скотта, какие фары тот видит позади. Когда же они добрались до знакомых улиц Санта-Аны, старик добрый час колесил по городу, то выключая фары, то вновь включая их, прежде чем в конце концов остановиться у обочины перед своим домом.

Диана тоже была представлена как незаконный ребенок двоюродного брата Оззи. Этот несуществующий родственник уже заработал себе прочную и далеко не лучшую репутацию.

Теперь же Скотт припарковал «Форд Торино» на Вашингтон-стрит перед бунгало Чика Харзера и, выключив мотор и фары, несколько минут сидел в темной машине. Впервые за последние тринадцать недель он думал об иных потерях, а не о потере жены.

Оззи, и Диана, и Скотт.

В том старом доме жила семья – его семья. Скотт кормил Диану, помогал учить ее читать, восхищался цветными рисунками, которые она приносила домой из школы, когда училась в первом и втором классах. В 1968 году она сделала ему подарок ко дню рождения – нарисовала его портрет. Однажды она сломала руку, свалившись с конструкции для лазанья на игровой площадке, а в другой раз какой-то из соседских мальчишек попал ей камнем в лоб, и у нее случилось сотрясение мозга; оба раза он в это время находился за много миль от нее и не мог ухаживать за нею.

«Не стоило мне ехать на ту игру на озере, – думал он, яростно мигая, чтобы отогнать наворачивавшиеся на глаза слезы, – и Оззи не бросил бы меня».

Он открыл дверь и вылез. «Перед игрой выбрось из головы все посторонние мысли», напомнил он себе.

Глава 8

Только что восстал из мертвых

В двухстах семидесяти двух милях к юго-востоку, на диване в холле плавучего дома сидели, тяжело отдуваясь, Вон Трамбилл и Рики Лерой. Оба смотрели на костлявое мокрое обнаженное тело Доктора Протечки, которое только что вытащили из ванной.

Трамбилл, занимавший своей тушей более трети дивана, вытер громадную лысую башку шелковым носовым платком. Он был без рубашки, и было видно, что его массивный и пухлый, словно надутый, торс сплошь покрыт разноцветными переплетающимися татуировками.

– Свет в ванной, и вентилятор, и водяной насос, – произнес он, повысив голос, чтобы перекричать рокот генератора. – Я думаю, он умер примерно тогда же, когда и аккумулятор.

– Радуйся, что он не утонул, – ответил Лерой. – Иначе пришлось бы откачивать воду у него из легких, как два года назад в Темпл-бейсин. – Он выпрямился и потянулся. – Полагаю, он очнется примерно тогда же, когда и аккумулятор. Я уже ехал на такси из аэропорта. Допустим, полчаса.

Лежавшее на ковре тело дернулось.

– Видишь? – сказал Лерой, поднимаясь на ноги. – Он уже чувствует меня. – Он подошел к ванной, взял полотенце и накинул его на испещренные шрамами и лишенные половых признаков чресла старика, а потом присел на корточки и потыкал пальцем в скулу и лоб Доктора Протечки. – Надеюсь, он приложился не той же стороной, что в прошлый раз. Тогда его череп залатали кораллом.

Трамбилл вскинул брови.

– Кораллом? Неужели тем самым, что морской берег, акваланги, рифы?

– Тем самым. Я слышал, что теперь используют какой-то сорт пористой керамики. Не-ет, старая развалина, похоже, не желает тратить фишки впустую. – Он выпрямился.

– Что бы тебе не задержаться когда-нибудь подольше, чтобы он мог умереть окончательно?

– Это так сразу не выйдет; на это тело наложена кое-какая хорошая защита. И…

– Знаю: криогенная технология и клонирование.

– С каждым днем решение проблемы все ближе… и это… банка с моей собственной ДНК до сих пор не распечатана.

Голый старик зевнул, потер глаза и сел. Полотенце свалилось.

– Гнусное зрелище, – заметил Трамбилл.

– С возвращением, Доктор, – устало сказал Лерой.

– С ними все в порядке? – спросил Доктор Протечка.

– Да, Доктор.

– Хороший мальчик, – сказал голый старик. Он задержал взгляд на мужчинах, сидевших на диване, и поскреб ногтями впалую грудь, поросшую белым волосом. – Однажды он на озере – это был, наверно… м-м… сорок седьмой, у меня еще «Бьюика» не было… или… нет, точно, сорок седьмой, – он загнал крючок в палец и… – он снова обвел сидевших на диване мужчин пронзительным взглядом, – думаете, он плакал? – Он махнул рукою, отметая все возможные замечания. – Нисколечко! Даже когда мне пришлось насквозь проткнуть ему палец острием, чтобы вытащить эту… как ее… зазубрину и отломить ее кусачками. Отломить кусачками. – Он пощелкал в воздухе воображаемыми кусачками и снова воззрился сначала на Трамбилла, потом на Лероя. – Даже… не… заплакал.

Лерой нахмурился в явной растерянности.

– Отправляйся в свою комнату, старый дурак. И прикройся полотенцем. Я не нуждаюсь в напоминаниях.

Крейн вылез из машины, перешел, волоча в руке пластиковый пакет от «Севен-илевен», на тротуар и поднялся по каменным ступеням парадного крыльца дома Чика Харзера. Газон и живая изгородь казались ухоженными. Это было хорошо: значит, денег, которые приносила торговля автомобилями – основное занятие Чика, – хватало на то, чтобы нанимать садовников.

Когда он позвонил, изнутри донесся многоголосый гомон, а потом Чик открыл дверь.

– Будь я проклят! – воскликнул Чик. – Страшила Смит! Рад тебя видеть – нам для игры как раз нужен толковый неудачник.

Крейн ухмыльнулся. Он всегда старался создавать впечатление не слишком удачливого игрока.

– У тебя в холодильнике найдется место, чтобы остудить немного пива?

– Конечно. Заходи.

В ярко освещенном коридоре он увидел, что минувшее десятилетие действительно оказалось благополучным для Чика. Он погрузнел, его лицо округлилось и покрылось сеточкой лопнувших вен, а фирменные золотые украшения были крупнее и массивнее, чем в давние годы.

В гостиной за круглым столом сидели пять человек, и значит, семикарточный стад уже начался.

– Что, Чик, нашелся и такой? – спросил один из игроков.

– Примите меня в следующий кон, – бодро сказал Крейн.

Прислонившись к стене, он смотрел, как игроки заканчивали первый кон. Теперь играли с наличными – Крейн в свое время всегда настаивал на использовании фишек, благодаря чему процесс ставок казался более либеральным, – и, похоже, играли не в хай-лоу, без джокера и каких-либо изысков. Ставки, по-видимому, ограничивались, и повышать можно было лишь три раза.

Крейн стоял и думал, удастся ли ему чего-нибудь добиться уже сегодня ночью. Он создал эту игру четверть века назад из остатков вторничной ночной игры, которая начала привлекать слишком много по-настоящему хороших игроков и перестала быть выгодной, и тщательно настроил ее, чтобы она казалась непринужденной и приятной для проигрывающих, что должно было обеспечить твердый доход ему самому.

Кон закончился, и один из сидевших за столом забрал банк.

– Садись, Скотт, – пригласил Чик. – Парни, это Скотт Смит, которого больше знали как Страшилу Смита. Следующим коном будем играть… пятикарточный дро.

Крейн сел и после раздачи стал присматриваться к тому, как остальные игроки за столом смотрели на свои карты. Он оказался за покерным столом впервые за одиннадцать лет.

В конце концов, заметив некоторые особенности, которые могли бы принести ему пользу, когда он получше изучит игроков, он чуть-чуть раздвинул уголки своих карт и посмотрел на «руку».

Доктор Протечка кое-как обмотался полотенцем, но на полдороге к своей комнате остановился и принюхался к ночному ветерку, вливавшемуся с озера через открытый иллюминатор.

– Один есть, – сказал он.

Трамбилл встал и шагнул к деду, но Лерой остановил его жестом руки.

– Он только что восстал из мертвых, – сказал Лерой, – и вполне может что-нибудь почуять. Что ты чувствуешь, Доктор?

– На крючке, – заявил Доктор Протечка.

– Проклятье, ты же только что заливал нам насчет крючка. Или ты…

– Один из них попался на крючок, вот только что заглотил его – карты в руке, кровь в воде. Валеты унюхают его. Но сейчас он на крючке, и ты сам сможешь его учуять. Тебе остается отыскать его раньше, чем успеют они, и поместить рыбку живой и здоровой в садок.

Лерой уставился на старика, а тот моргал, словно имбецил, и с явным испугом озирался по сторонам, как будто ожидал, что из глубины озера сейчас вылезут враги. Откровенно говоря, враги в озере имелись – во всяком случае, голова одного из них.

Через несколько секунд Лерой повернулся к Трамбиллу:

– Пожалуй, тебе лучше будет поступить, как он говорит.

Один из игроков попросил разрешения отлучиться от стола, чтобы позвонить жене, и сейчас стоял в кухне за открытой дверью, крепко прижимая к уху телефонную трубку. Он отчетливо слышал голоса игроков, оставшихся в комнате.

После дюжины гудков мужской голос произнес тот номер, который был набран.

– Привет, дорогая, – нервно сказал игрок, – я сегодня приду поздно – играю в покер.

– Привет, дорогой! – прозвучал делано игривый ответ. – Покер, говоришь? – В трубке послышалось щелканье электрической клавиатуры. – В списке много точек. Какие-нибудь уточнения? Имя?

– Ну, что ты, дорогая, не могу же я говорить такие вещи вслух: здесь всего один телефон, меня все слышат.

– Понял. В таком случае, дай мне хоть какой-то намек, если не хочешь выслушивать список из сотни имен.

– Это все твой отец, – с принужденным смешком сказал игрок. – Обожает рыбалку, но ни разу ничего не поймал.

– Рыбалка и покер… – ответил голос. – Лично мне это напомнило того чемпиона по покеру из Гардины, который все свободное время посвящал спортивной рыбалке в Акапулько; по правде говоря, я не слышал, чтобы он хоть что-нибудь поймал. – Клавиатура снова защелкала. – Пойму, когда увижу… вот, этого парня зовут Обстадт. Нил Обстадт.

– Совершенно верно, дорогая, и стоит это пятьдесят тысяч долларов. – Он взглянул в комнату, где шла игра, и добавил: – Знаешь, оно того стоит, особенно после того, как я добавил гостиную и все это…

– Знаю, знаю – и алюминиевый сайдинг, и дурацкие белочки-распрыскиватели. – Снова затрещала клавиатура. – Дальше Обстадта есть только одна кандидатура такого масштаба – игрок в покер, не появлялся в поле зрения с восьмидесятого года, зовут Скотт «Страшила» Смит, сын Оззи Смита, не появлялся с 1969 года. Вот, вижу: Обстадт распространял портреты в Л.-А., Сан-Диего, Берду и Вегасе с января восемьдесят седьмого. Ты на этом основывался?

– Портреты старые, так что, в основном, на имени.

– Он играет как Страшила Смит?

– Именно.

– Похоже, что тебе повезло, милый. Рост: высокий… средний…

– Угу.

– Среднего роста. Телосложение: толстый… средний…

– Конечно.

– Надеюсь, что одежда приметная. Волосы: черные… каштановые… светло-русые… темно-русые…

– В самую точку.

– Пиджак…

– Нет.

– Сбережет время. Рубашка: клетчатая…

– Ага. По погоде.

– Понял, фланелевая, значит. И джинсы?

– Точно. И что ты думаешь по этому поводу?

– Ну и, конечно, кроссовки. Так… И это все?

Игрок повернулся к двери и посмотрел на сидевших за столом.

– Это все. Послушай, милая, тебе совершенно не о чем беспокоиться. Мы у Чика Харзера, это в Венисе на Вашингтон-стрит.

– Как раз об этом я и собирался спросить. – Щелк-щелк-щелк. – Да, этот адрес есть в книге, адрес спрашивать не нужно. Какой твой кодовый номер?

– Четыре-дважды-шесть-три-два-ноль.

Собеседник медленно повторил цифры, почему-то сделав ударение на «ноль».

– Все верно?

– Да, верно.

В телефоне опять послышались быстрые щелчки.

– Я ввел твои данные, – сказал голос в трубке. – Позвони по платежному номеру через неделю. Если это окажется тот самый тип, тебе придут сорок пять тысяч.

Игра складывалась удачно для Крейна. Добрая дюжина колод, выложенных им на виду, приглашала игроков требовать новые карты после каждого проигрыша, что было хорошим шагом на пути к возврату в игру суеверий, а сэндвичи, которые он принес ближе к полуночи, спровоцировали несколько случаев совершенно идиотской игры. К тому же, за столом оказалась пара врачей, а у врачей всегда полно денег, и играли они раскованно, почти не пасуя, и никто не был по-настоящему трезвым, и, похоже, из всех присутствовавших только одного Скотта волновали деньги, и к тому времени, когда, в два часа ночи, игра завершилась, он выиграл более двух тысяч долларов. Это составляло два взноса по ипотеке, а он, несомненно, смог бы в ближайшие два-три дня подыскать себе еще какую-нибудь игру.

Чик Харзер выиграл больше и теперь пил скотч.

– И где же ты пропадал, Страшила? – приветливо спросил он, когда остальные, потягиваясь, вставали с мест и кто-то включил телевизор. – У тебя найдется время, чтобы посидеть и выпить не спеша, да?

– Конечно, найдется, – ответил Скотт, взяв стакан с выпивкой. – Где я только не был. Несколько лет занимался честным трудом.

Все рассмеялись; один из игроков – несколько принужденно.

Человек Обстадта просил по телефону прощения за то, что сообщил слишком поздно, но Ал Фьюно лишь рассмеялся и ответил, что ничего страшного, когда же тот пожелал обсудить оплату, и вовсе возмутился: какие, мол, счеты между старыми друзьями.

Сидя в своем белом «Порше 924» и ожидая, пока Скотт Смит выйдет из дома Чика Харзера, Фьюно наклонил зеркало заднего вида и наскоро причесался. Он любил производить хорошее впечатление на всех, с кем ему доводилось встречаться.

Он заранее снял в «Порше» заднее стекло, но, несмотря на это, обогреватель поддерживал в машине приемлемую температуру, а мотор работал так тихо и бездымно, что случайный пешеход даже не заподозрил бы, что он включен.

Он ждал встречи с этим типом, Смитом. Фьюно был «рубахой-парнем» и гордился тем, что сумел сдружиться с огромным числом людей.

Он пристально следил, как с крыльца дома Харзера, освещенного уличным фонарем, спускались с полдюжины мужчин, и сразу заметил среди них человека с темно-русыми, с проседью, волосами, одетого в джинсы и клетчатую фланелевую рубаху. Остальные пожимали Смиту руку, и Фьюно пожалел, что у него не было возможности влиться с это содружество игроков.

Он вылез из машины и медленно пошел вдоль улицы, улыбаясь и не замечая знобкого холода в приморском холодном воздухе. Кучка игроков впереди рассыпалась, люди рассаживались по машинам.

Смит, похоже, заприметил Фьюно, когда их разделяло на тротуаре еще несколько ярдов; он держал руку около пряжки ремня, как будто хотел заправить выбившуюся полу рубашки. Пистолет? Фьюно заулыбался еще шире.

– Эй, дружище, – произнес Фьюно, подойдя достаточно близко для того, чтобы можно было говорить непринужденным обыденным тоном, – сигареты не найдется?

Смит на мгновение уставился на него, а потом сказал:

– Конечно, – и вынул из кармана пачку «Мальборо». – Впрочем, там всего три-четыре штуки. Пойдемте, я дам вам пачку.

Фьюно был тронут. Глядя на машину, на которой приехал парень, он думал: старый, потрепанный и пыльный «Торино», а он мне последние сигареты отдает!

– Эй, спасибо, дружище, – сказал он. – Нынче нечасто встретишь по-настоящему щедрого человека. – Он покраснел, подумав, что такое количество шипящих подряд может представить его небрежным в подборе слов человеком. – Вот, – поспешно сказал он, запустив руку в карман брюк, купленных в «Нордстроме», – возьмите мою зажигалку.

– Нет, не нужно…

– Прошу вас, – настаивал Фьюно. – У меня их сотни, а вы первый по-насто… первый отзывчивый человек, которого я встретил за двадцать лет, что живу в этом черством городе. – На самом деле Фьюно было только двадцать восемь, и он переехал в Лос-Анджелес всего пять лет назад, но уже давно усвоил, что когда налаживаешь отношения с новым человеком, иной раз бывает полезно приврать. Он вдруг почувствовал, что потеет. – Прошу, возьмите.

– Ну, раз уж вы настаиваете… – ответил Смит.

Неужели ему так неловко?

– Да говорю, у меня их двести штук.

– Ну, спасибо, спасибо. Боже! Это же золотой «Данхилл»! Я не могу…

– Не обижайте меня.

Смит, похоже, немного напрягся. Неужели Фьюно говорил слишком резко? Ну, и разве станет кто-нибудь демонстративно отвергать искренний подарок?

– Спасибо, – сказал Смит. – Большое спасибо. Ну… мне пора. Уже поздно.

– Вы это мне говорите? – с жаром отозвался Фьюно. – Нам с вами, можно считать, повезет, если мы до рассвета доберемся до постелей, верно?

– Верно, – согласился Смит, направляясь к своей обшарпанной машине.

Лишь увидев «Порше» в третий раз, Крейн вспомнил вторую часть совета Оззи: «Всегда смотри во все стороны – тебя могут подстерегать впереди с таким же успехом, как и позади».

Крейн направлялся в предрассветной тьме по автостраде Санта-Моника-фривей на восток – луна давно зашла, и небоскребы центра Лос-Анджелеса вздымались слева от него, как обгоревшие столбы какого-то спаленного богом дома, – и его подмывало ехать по ней дальше, проехать до того места, где шоссе меняет название на Помона-фривей, и дуть дальше, через перекресток с Онтарио-фривей и мимо Майра-Ломы, туда, где в автостраду вливается 15-е шоссе в одном из тех жутковатых пыльных полупустынных пригородов вроде Норко или Лома-Линды, а дальше прямиком в Лас-Вегас.

Он поймал себя на мысли: в Вегас попадешь к позднему завтраку. И в кармане прибавятся две «штуки».

Он знал, что не хочет ехать никуда, кроме как домой, и уж конечно, не в Лас-Вегас, и все же ему приходилось бороться с импульсом и сосредоточиться, чтобы заставить себя повернуть на юг, на Санта-Ана-фривей.

И тут-то он увидел «Порше» в третий раз.

В это время на шоссе было очень мало машин, и он позволял себе проезжать по длинным темным кривым, лишь тремя пальцами придерживая «баранку» за верх, но тут он пристегнулся и крепко взялся за руль обеими руками.

«Порше» теперь находился перед ним, а еще два автомобиля проезжали через перекресток с Лонг-Бич-фривей. У Крейна сложилось впечатление, что они по меньшей мере десять минут ехали то позади него, то впереди, то параллельно с ним. Если бы за рулем сейчас сидел Оззи, он прибавил бы скорости, выскочил на скоростную полосу, потом с громким визгом тормозов и поворотом юзом ушел бы сразу через три полосы на Атлантик, а потом, изрядно попетляв по городу, поехал бы домой.

Но Крейн был измучен.

– Нет, Оззи, – произнес он вслух, – я не могу шарахаться от каждой машины, которая едет туда же, куда и я. – Он вздохнул и добавил: – Но, знаешь ли, я посмотрю за ним, лады?

Проносящиеся над головами фонари блестели на корпусе «Порше», но не отражались в заднем стекле. Нахмурившись, потому что для того, чтобы как следует сфокусировать зрение, потребовалось немалое усилие, Крейн понял, что заднего стекла просто нет.

Холодная ночь, холеный «Порше», думал он, а заднего стекла нет?

Он представил себе, что рядом с ним сидит Оззи. «Держи ухо востро», – сказал бы старик.

– Ты совершенно прав, Оззи, – ответил на это Крейн и внимательно уставился в переднюю машину.

И благодаря этому увидел, как водитель обернулся и протянул назад руку, в которой блеснул металл.

Крейн плашмя рухнул на сиденье, и в тот же миг лобовое стекло с оглушительным грохотом разлетелось. Его засыпало крохотными кубиками разбитого стекла, в машину ворвался холодный бешеный ветер, а Крейн с силой потянул «баранку» вправо. Впрочем, он тут же собрался, сел, прищурился и выровнял машину.

«Торино», резко встряхнувшись, выехал на обочину, разодрав барьерчик из хрустальной травки, старые амортизаторы просели, и автомобиль на мгновение увяз в траве, но его тут же выдернуло из западни собственной инерцией. Как только тяжелая старая машина остановилась, Крейн врубил задний ход и нажал на акселератор; автомобиль неуклюже прополз дальше по склону кювета и выбрался на пустую, к великому счастью, разгонную полосу на въезде с лепестка.

Он поехал по Атлантик-бульвару, щурясь от бившего в лицо ветра. Хорошенько попетляв по темным улицам, он выехал на площадку закрытой заправочной станции и выключил свет. Вытащил револьвер из-за пояса и обвел внимательным взглядом улицу.

Сердце у него в груди отчаянно колотилось, и руки ходили ходуном. В бардачке машины лежала недопитая пинта «Вайлд тёки», и, посидев минуту-другую, он вытащил бутылку, отвинтил пробку и сделал большой глоток.

«Боже, – думал он. – Так близко еще не было. Так близко еще не было».

Через некоторое время он тронул машину с места, проехал на юг до Пасифик-Кост-хайвей, оттуда свернул на Брукхерст-стрит и добрался до Вестминстера. Автомобиль ощутимо кренился, и ему стало любопытно, что же он сделал с подвеской и балансировкой.

– В чем же мы видим проблемы? – прошептал Архимедес Мавранос.

Он сидел на крыльце Скотта Крейна в темноте и прислушивался к собственному сердцу. В статье Айзека Азимова он прочитал, что человеческое сердце в среднем совершает два миллиарда сокращений, и по его подсчетам выходило, что он пока что использовал только миллиард.

Это было несправедливо, но ведь справедливость это нечто такое, чего нужно добиваться самому; ее не приносят откуда-то, как почту.

Он наклонился и взял в руку очередную банку «курз». Он прочел где-то, что «курз» обладает антиканцерогенным действием – в нем нет нитрозаминов и прочего, – поэтому он всегда пил только его.

Одному Богу известно, почему Крейн всегда пил «будвайзер». Мавранос и слышать о «будвайзере» не хотел.

Плюнь в ладонь, хлопни по плевку другим кулаком, думал он, и смотри, куда брызги полетят. Так и узнаешь, куда идти.

Мавраноса вышибли из старших классов, когда его подружка забеременела, и он почти двадцать лет очень даже неплохо зарабатывал себе на жизнь тем, что покупал со штрафстоянки Хантингтонской береговой полиции невостребованные автомобили, ремонтировал их и перепродавал с выгодой. Только в минувшем апреле он взялся за изучение естественных наук, математики и мифологии.

Апрель – самый жестокий месяц, думал он.

В минувшем апреле он отправился к врачу, потому что все время ощущал себя усталым, утратил аппетит и начал глохнуть на левое ухо.

«В чем же мы видим проблемы?» – бодро поинтересовался доктор.

Выяснилось, что проблема в лимфоме – раке лимфатической системы.

Что-то кое-как объяснил врач, а Мавранос много прочитал самостоятельно. Он узнал о случайной природе возникновения раковых клеток, а затем изучил понятие случайности – и начал различать закономерности, лежащие в основе истинной случайности: ветви, повторяющиеся узоры, толстяка, представленного в сложной плоской проекции.

С Семнадцатой на Мейн свернула машина, но это не был «Торино» Крейна.

Если кому-то придет в голову измерить береговую линию Калифорнии, нет смысла брать линейку, накладывать ее на страницу атласа, а потом вычислять, скольким милям соответствует примерно десять градусов долготы. Но еще меньше толку будет, если отправиться по побережью пешком с палочкой длиной в один дюйм и брать в расчет каждую приливную заводь, каждый полуостров с башмак величиной; если измерять слишком тщательно, получится величина, приближающаяся к бесконечности. У каждой лужицы, если обмерять ее достаточно тщательно, протяженность береговой линии окажется практически бесконечной.

К таким вещам нужно подходить дифференцированно.

Следует отступить на нужное расстояние.

Турбулентность в водопроводе или сбои в сигналах, идущих по нервам сердца, – или клеточная истерия, именуемая раком, – все это последствия случайности. И если бы удалось… найти закономерности в случайности, возможно, удалось бы и манипулировать ими. Менять их, восстанавливать порядок.

Плюнуть на ладонь и хлопнуть по плевку кулаком, думал он.

И он отыскал этот квартал, этот дом, Скотта Крейна.

Крейн никогда не мыл свой «Торино», и Мавранос разглядывал узоры потеков, которые оставляли в пыли капли росы, и плюхи птичьего помета – круги, прямые линии и прямые углы на покатой поверхности, а однажды брызги нарисовали маленькое орущее лицо, наподобие того, с картины Мунка. А еще однажды, когда Крейн стоял на крыльце и перебирал мелочь в поисках четвертака, чтобы купить газету, он просыпал целую горсть десяти- и двадцатипятицентовых монет и пенни – Мавранос помогал их собирать, и обратил внимание, что все монеты лежали лицевой стороной вверх и все наручные часы у Крейна всегда спешили.

И еще, около этого дома дохли животные. Однажды Мавранос увидел строй дохлых муравьев, нацелившихся на забытый на крыльце кусок чизбургера, и соседский кот, который часто спал на крыше дома Крейна, тоже подох; Мавранос тогда зашел к соседке, как будто посочувствовать, и узнал, что ветеринар назвал причиной смерти рак.

И по всему кварталу фруктовые соки сбраживались необыкновенно быстро, как будто какой-то бог вина посещал эту улицу Санта-Аны, дышал на дома и делал это очень поздно ночами, когда его не мог увидеть никто, кроме отвязной молодежи, выходившей воровать автомобильные стереосистемы и аккумуляторы.

Поскольку убить его намеревалась случайность, Архимедес Мавранос решил выяснить, где она обитает, отыскать ее замок, его зловещее святилище.

Поэтому где-то с год назад он разменял пять тысяч долларов на двадцатки, положил их в карман, сказал жене и двум дочерям, что вернется, когда восстановит здоровье, и вышел на улицу. На углу он плюнул в ладонь и ударил кулаком по слюне, после чего отправился в указанном направлении.

Он шел два полных дня, ел говяжью бастурму, которую покупал в магазинах спиртного, мочился в кустах, не брился, не переодевался и совсем не спал. В конце концов он обнаружил, что кружит возле этого квартала, и, увидев, что один из домов сдается, позвонил по указанному в выставленной у двери табличке телефону и дал хозяину полторы тысячи наличными. И посвятил свои дальнейшие усилия тонкой настройке.

Он довольно быстро заподозрил, что Скотт Крейн является главным местным указателем на пути к замку случайности – но лишь накануне вечером, когда Крейн признался, что был профессиональным игроком в покер, он увидел основание для уверенности. Как-никак, азартные игры это область, где в наиболее острой форме встречаются друг с другом статистика и глубинные последствия для человека, и карты, казалось бы, даже в большей степени, нежели кости или цифры на колесе рулетки, могли определять и, возможно, даже диктовать… удачу игрока.

Окно гостиной Крейна было распахнуто за закрытыми жалюзи, и Мавранос теперь чувствовал, что там, у него за спиной, кто-то стоит. Он повернулся, не вставая с кресла.

– Скотт? – послышался шепот. – Иди в постель.

– Сьюзен, это я, Арки, – ответил ошарашенный Мавранос. – Скотт еще не вернулся из своих… ну, не знаю, чем он там занимается.

– О… – Ее шепот сделался тише. – Мои глаза еще плохо видят. Не… не говори ему, что я с тобой разговаривала, ладно?

Она добавила что-то еще, но ее голос был слишком слаб, и он не разобрал слов.

– Извини…

Слух Мавраноса уловил тяжелый вздох, как будто ветер прошелестел в ветвях безлиственного дерева, но когда шепот раздался снова, он опять прозвучал так слабо, что удалось разобрать лишь несколько слов.

– Дай ему выпить, – сказала она и добавила еще что-то, из чего было понятно только «вернуть».

– Конечно, Сьюзен, – сказал Архимедес, испытывая величайшую неловкость. – Не сомневайся.

Следующим автомобилем, свернувшим на Мейн, оказался «Форд» Крейна, и Мавранос невольно встал, потому что лобовое стекло представляло собой белую заслонку, испещренную трещинами, которые разбегались от дыры, зиявшей перед водительским местом.

Глава 9

Единственный известный мне толстяк

– Дружище, мне сейчас до постели бы добраться, – сказал Крейн. Он вылез из машины, держа в руке пинтовую бутыль виски. – Впрочем, одна баночка пива будет как раз, чтобы догнаться. – Он взял холодную банку и тяжело опустился на исхоженную ступеньку.

Мавранос что-то произнес.

– Что-что? – вскинулся Крейн. – Толстяк в пустыне?

Мавранос закрыл глаза и начал сначала:

– Песня о толстяке, который ездит по шоссе, проходящем через пустыню Мохаве. Сороковому, Пятнадцатому и даже по 27-интерстейт, ведущей к Шошони. Я слышал ее как кантри-вестерн, но, думаю, существует и роковый вариант. Голова у этого толстяка большая, лысая, и усыпана бородавками, а в его машине миллион зеркал заднего вида, как стиляги в Англии делают на своих мотороллерах.

Скотт Крейн прикончил виски из бутылки и осторожно поставил ее на стол.

– Значит, вопрос в том, слышал ли я о нем? – Он покачал головой. – Нет. Я ничего о нем не слышал.

– Ну, он же не настоящий. Он, знаешь ли, легенда. Как Летучий голландец или Вечный жид. Его автомобиль должен все время ломаться, потому что карбюратор – это ведь чудо из множества форсунок, клапанов, поплавков, муфт и всего такого.

Крейн нахмурился и кивнул, будто желая показать, что понимает то, что услышал.

– И, говоришь, он зеленый?

– Да нет же. Нет. Он когда-то был зеленым, и просто крупным человеком, а не толстяком, но эта версия с каких-то пор забылась. Этот образ перестал быть жизненным, и теперь его можно встретить разве что в образах Халка да Веселого Зеленого великана, который выращивает овощи. Теперь он вовсе не Зеленый рыцарь, на которого то и дело натыкался сэр Гавейн – потому что вода тухлая, и земля пустынная, как во Второй книге Царств, – теперь он по-настоящему жирный, и обычно черный, или серый, или даже цвета «металлик». Маленький робот Тик-Ток из сказок о Стране Оз, это и есть он, его портрет. – Мавранос посмотрел на своего полусонного собеседника и вдруг задумался о том, с чего вообще ему пришло в голову все это объяснять. – Но ты о нем никогда не слышал.

– Нет. Единственный известный мне толстяк, – ответил Крейн, остановившись на середине фразы, чтобы сделать большой глоток пива, – тот, который в 1960-м выстрелил в лицо луне.

– Расскажи, что это было.

Крейн заколебался было, но потом покачал головой.

– Я шучу. Это всего лишь песня Джона Прайна.

Со стоянки «Нормс» послышалась перебранка нескольких голосов, потом люди расселись по машинам; зажглись фары, автомобили проехали по Мейн и исчезли в ночи.

Мавранос поднял взгляд на Крейна.

– Ты сказал: арматура?

– Она самая, арматура. Железный прут, будь он неладен. Свалился с грузовика. Не успей я наклониться в сторону, проделал бы дыру точно в моей голове. Надо было мне записать название, что было на борту. Я успел его разглядеть.

– И ты выбросил железяку.

– А как иначе? Не мог же я ехать, когда она торчала из моей машины.

– Этот толстяк, – продолжил Мавранос после паузы, – как я уже сказал, не настоящий, это символ.

– Конечно, – вяло согласился Крейн, – баскетбола, Сатурна или еще чего-нибудь.

– Почему ты вспомнил о Сатурне?

– Господи! Арки, я не знаю. Я совершенно вымотался. Я пьян. Сатурн круглый, а тот человек толстый.

– Этот человек Мандельброта.

– Отлично. Очень рад это слышать. Я уже начал было опасаться, что он маленький пекарь Пиллсбери. Я совсем…

– Ты знаешь, что такое человек Мандельброта? Нет? Ну, так я тебе расскажу. – Мавранос отхлебнул из своей банки, чтобы отогнать рак. – Если нарисовать на листке бумаги крест и назвать место пересечения нулем, а потом отложить справа один, два, три и так далее, а слева минус один, минус два, минус три, и один раз квадратный корень из минус единицы, и еще два раза столько же, а потом еще трижды по столько вверх от нуля, и минус один, и минус два, и так далее, вниз от нуля, у тебя получится плоскость, каждую точку на которой можно определить двумя числами, как определяют широту и долготу. И потом…

– Арки, какое отношение все это имеет к толстяку?

– Ну, если применить определенное уравнение к максимальному количеству, сколько сможешь, точек на плоскости, применять его снова и снова – для этого потребуется мощный компьютер, – некоторые из них уйдут в бесконечность, а некоторые останутся конечными. И если раскрасить конечные черным, то получится силуэт прыщавого толстяка. А если присвоить цветовые коды другим точкам в зависимости от того, насколько быстро они уйдут в бесконечность, выяснится, что толстяк окружен самыми разнообразными формами, выбрасываемыми из него, как струи пара – это и щупальца кальмаров, и хвосты морских коньков, и папоротники, и грудные клетки и так далее.

Крейн, похоже, хотел было что-то сказать, но Мавранос не дал себя перебить.

– И уравнения Мандельброта вовсе не обязательны. Толстяк проявляется через множество других функций, как будто его образ это… это роль, которая дожидается, когда же явится кто-нибудь, желающий ее исполнить. Он – констатная фигура, наряду с другими дольчатыми и геометрическими фигурами, которые выглядят как… ну, с учетом нынешней ночи, как червы, трефы, бубны и пики, а может быть, и нет.

Крейн несколько секунд рассматривал его, прищурившись.

– А что ты там говорил насчет… насчет Волшебника Оз? Об этом-то ты как узнал?

– Это у меня, ну, хобби, что ли – изучать диковинную математику.

– И как этого толстяка зовут – Мандельброт?

– Нет, не в большей степени, чем чудовище Франкенштейна называть Франкенштейном. Уравнение придумал парень по имени Мандельброт. Бенуа Мандельброт. Француз. Он входил в состав группы или клуба в Париже под названием Бурбаки, но отошел от них, потому что начал понимать случайность, а это не вязалось со взглядами остальных. Они были из тех ребят, которые требуют подтверждать все существующими правилами, а он изыскивал новые правила.

– Бурбаки, – пьяно протянул Скотт. – École Polytechnique и Клуб Бурбаки.

Мавранос заставил себя сдержать участившееся вдруг дыхание. Мандельброт учился в École Polytechnique. Крейн что-то знал об этом или о чем-то, имевшем к этому отношение.

– Ты как-то слишком легко относишься к тому, что кто-то прострелил тебе лобовое стекло, – осторожно сказал Мавранос.

– Если мрачны небеса… – пропел Скотт. – Я не боюсь мрачных небес – ты наполняешь их голубизной, Сынок.

Мавранос заморгал от неожиданности.

– У тебя есть сын?

– Нет, но я сам чей-то сын.

Мавранос почувствовал, что это важно, и поэтому говорил, особенно тщательно подбирая слова:

– Полагаю, без этого никто не обходится. И чей же ты сын?

– Мой отчим говорил, что я сын злого короля.

– И поэтому ты играешь в покер? – как можно безразличнее спросил Мавранос.

Скотт тяжело вздохнул и изобразил улыбку; Мавранос подумал, что кто-нибудь другой точно так же мог бы облачиться в доспехи.

– Я больше не играю в покер. На самом деле, я ходил этой ночью на работу. Думаю, что я торговый агент от… «Йойодайн». Они производят… всякую всячину. Ты, может быть, слышал о них.

– Ага, – согласился Мавранос, медленно отодвигаясь. – Вроде бы слышал.

– Пойду-ка я лучше в постельку, – сказал Скотт и, тяжело опираясь на локти, поднялся из кресла. – Мне завтра снова встречаться с ними.

– Конечно. Сьюзен спрашивала, когда ты вернешься.

Как ни странно, эти слова, похоже, потрясли Скотта.

– А как иначе-то? – произнес он после паузы. – Увидимся mañana[8].

– Лады, Пого.

Скотт ушел в дом, а Мавранос задумчиво допил свое «курз». «Да, так оно и есть, – думал он. – Скот Крейн, определенно, – это связь для меня с тем местом, где математика, статистика и случайность граничат с магией.

А мне нужна как раз магия», – думал он, ощупывая опухоль за ухом.

И снова Скотту Крейну снилась игра на озере.

И, как всегда, игра во сне развивалась точно так же, как и наяву в 1969 году… вплоть до тех пор, пока не пришло время срезать колоду и сгрести кучу денег.

– Вы берете деньги за «руку», – негромко сказал Рики Лерой. Напряжение уже наполнило просторную комнату, как инфразвук, который Скотт ощущал и зубами, и внутренностями.

– М-м… да.

– Вы продали ее.

Скотт огляделся по сторонам. Где-то менялось или откуда-то надвигалось нечто глубинное, но зеленый стол, и другие игроки, и облицованные панелями стены казались такими же.

– Полагаю, можно назвать это и так.

– А я купил ее. Я присвоил ее. – Лерой протянул правую руку.

Скотт подался вперед и пожал ее.

– Это все ваше.

И тут Скотт оказался вне собственного тела и поплыл над столом, как клубящийся дым; возможно, он сделался дымом. Все масштабы изменились: стол под ним стал громадной зеленой равниной, остальные игроки сделались гигантами без намека на эмоции на лицах, все признаки человеческого канули в мизерность сопоставимых расстояний. Стены пропали. Озеро Мид сравнялось размерами с ночным небом, три водозаборные башни исчезли; оставшаяся башня, стоявшая в воде, взметнулась вверх и, казалось, грозила луне, которая во сне была яркой и полной.

В ночи происходило движение. На отдаленных скалах виднелась пляшущая фигура; казалось, что она столь же далека, как и звезды, но благодаря обостренному зрению ночного кошмара Скотт видел, что человек держит длинную палку, а рядом с ним увивается собака. Плясун улыбался ночному небу, видимо, совершенно не опасаясь разверзшейся прямо под ногами острозубой пропасти.

И еще Скотт знал, хотя и не мог видеть, что вдали, в озере, под черной водой скрыт еще один гигант, и у него, как и у Скотта, только один глаз.

Ощущая сильнейшее головокружение, Скотт посмотрел вниз. Оттуда на него смотрели его собственное тело и Лерой; их лица были широки, как облака, и совершенно одинаковы. Одно из лиц – он уже не мог сказать, чье именно, – раззявило провал рта, вдохнуло, и струйку дыма, которую являло собой сознание Скотта, быстро понесло к черной бездне.

– Скотт, – говорила Сьюзен, – Скотт, это всего лишь сон. Я здесь. Это я, ты находишься в своей собственной спальне.

– О, Сью! – ахнул он и попытался обнять ее, но она увернулась и соскользнула на пол со своей стороны матраса.

– Скотт, еще нет, – сказала она с явной тоской. – Уже скоро, но пока еще рано. Выпей пива, тебе станет легче.

Скотт сполз с кровати со своей стороны. Оказывается, он спал в одежде, и вчерашний выигрыш все еще был засунут комом в карман брюк. Он даже не разулся.

– Сейчас кофе, – сказал он. – А потом дальше спать.

Он доковылял по коридору в темную, теплую от горящей духовки кухню, поставил кофейную чашку с водой из-под крана в микроволновку и включил ее на полную мощность на две минуты. Потом подошел к окну и протер небольшой кусок запотевшего окна.

На Мейн-стрит было тихо. Лишь изредка под горящими фонарями проезжали легковые и грузовые автомобили, да одинокая фигура шла по стоянке с видом полнейшей добродетели, как будто человек отправлялся на утреннюю смену в «Нормс», а не покидал место какого-нибудь жалкого преступления. До рассвета еще оставался час или около того, но несколько ранних птичек уже распевали в кронах больших старых рожковых деревьев, росших вдоль тротуаров.

«На самом деле Сьюзен здесь нет, – мрачно думал он. – Она мертва. Я это знаю.

Мне сорок семь лет.

Я вовсе не должен был столько прожить».

Это все равно что сидеть в джунглях, перевязывать заново раны, питаться из банок полевого рациона, или что там солдаты едят, и смотреть на небо: «Давно уже пора вертушкам подойти».

Или как ехать на велосипеде с привязанными к педалям ногами. Можно долго, очень долго крутить колеса, но в конце концов начинаешь гадать, когда кто-нибудь остановит велосипед и отцепит твои ноги, чтобы можно было сойти.

«Обречен ли я и дальше крутить педали?»

Он подумал, что вроде бы слышит доносящееся от кровати тихое дыхание.

Такие мысли до добра не доведут.

Еще он подумал о шести, а может быть, восьми банках пива в холодильнике. Он сунул их туда перед тем, как отправиться в кровать, как артиллерист выкладывает боеприпасы, которые понадобятся для осады завтра.

Микроволновка негромко пропищала пять раз, и он открыл дверцу, вынул чашку, всыпал в кипящую воду чайную ложку растворимого кофе и остудил напиток, плеснув холодной воды из-под крана.

Устроившись у окна с чашкой кофе, он вдруг вспомнил, как распевал перед Арки «Сынка». Что еще он делал или говорил? Он не мог вспомнить. Он никогда не тревожился о своих речах или поступках, когда был трезв, но минувшей ночью он трезвым не был. Да и ни в одну из ночей последнее время.

Он подошел к задней двери и посмотрел в окошко на дом Мавраноса на другой стороне переулка. Все огни там были погашены. Арки, по всей вероятности, будет спать, как обычно, далеко за полдень. Одному Богу известно, на что он живет.

Револьвер Скотта 357-го калибра лежал на полке с поваренными книгами. Он помнил, что положил его туда пару-тройку часов назад, когда ему понадобилось нагнуться, чтобы поднять наполовину опустошенную коробку банок пива.

Арматура. Арки разглядел, что стекло разбито выстрелом. Скотт хорошо помнил, что Оззи всегда регистрировал свою машину по адресу абонентского почтового ящика на тот случай, если кто-нибудь заприметит номерной знак его автомобиля.

Скотт тоже поступал так до 1980 года, когда он женился на Сьюзен и перестал играть в покер. Зато нынешняя машина была зарегистрирована по тому самому адресу, где он жил.

Он отставил кофе.

Внезапно ему пришло в голову, что стрелок записал номер его машины, отыскал адрес и сейчас уже ждет, наблюдая за домом из своего «Порше» или другой машины. Возможно, подсунул бомбу под фундамент. Так было бы проще всего.

На него разом нахлынула мертвящая паника недавнего кошмара, и он схватился за оружие, радуясь, что не стал включать свет в кухне. Он сделал несколько глубоких вдохов – и потом медленно, беззвучно снял трясущимися пальцами цепочку и осторожно приоткрыл старую, покоробившуюся дверь.

Ночной воздух охладил его потное лицо и голову. Он быстро оглядел поверх дула выставленного вперед револьвера темный двор, а потом свободной рукой плотно закрыл дверь за спиной и прокрался вниз по ступенькам. Несколько секунд он просто стоял и дышал открытым ртом, а потом медленно побрел по некошеной траве туда, где в заборе имелось несколько незакрепленных досок. За ними проходил переулок – тайный капилляр города, – ведущий к сотням темных и безлюдных улиц.

Кто-то из валетов отыскал его раньше и успел убить, подумал Вон Трамбилл, когда свет фар «Ягуара» прошелся по автостоянке на Второй стрит и озарил искрящееся, как свежий снежный сугроб, продырявленное лобовое стекло «Торино». Если так будет продолжаться, к Пасхе ей придется ушивать всю одежду.

Он проехал мимо, крутя большой головой из стороны в сторону на случай, если убийца или убийцы все еще оставались поблизости, но все остальные машины на площадке были пусты и темны.

Они могут быть где угодно, думал он, – на темном крыльце, на крыше, но, скорее всего, не станут околачиваться поблизости.

Он быстро объехал вокруг квартала, а потом снова въехал на стоянку и остановился рядом с «Торино».

Несколько секунд он неподвижно сидел в машине с работавшим вхолостую мотором. Маленькая форель – рыбка-магнит, – бестолково моталась в банке, стоявшей рядом с ним, на пассажирском сиденье. Это могло означать как то, что дичь, на которую охотился Трамбилл, мертва, так и то, что рыбку просто укачало во время долгой поездки.

Трамбилл тяжело вылез из машины и побрел к водительскому сиденью «Торино» – и позволил себе вздох облегчения, увидев, что в машине нет трупа, и ни на обивке кресел, ни на мутном от миллиардов мелких трещинок стекле не видно никаких следов крови.

Они лишь попытались, думал он, возвращаясь в свою машину и выезжая задним ходом со стоянки. Когда «Торино» вновь оказался освещен фарами его автомобиля, он прочитал номерной знак и, отъехав немного в сторону и припарковавшись у тротуара, позвонил по имевшемуся в машине телефону, чтобы ему выяснили все данные о регистрации машины. Источник пообещал перезвонить через несколько минут.

Потом он запросил подкрепление – «чистый» микроавтобус и пару парней.

После этого Трамбилл откинулся на кожаном сиденье и открыл молнию на пластиковом пакете с сельдерейными и морковными цукатами.

Дорога с озера Мид оказалась долгой. Треклятая форель сначала привела его в Лас-Вегас, потом заставила полчаса ездить против часовой стрелки вокруг «Фламинго-Хилтон» – по Фламинго-роуд, Парадайз, Сэндс, Стрип и снова к «Фламинго», но в конце концов успокоилась и уставилась носом на юго-запад. Это положение она сохраняла, пока Трамбилл несся через полуночную пустыню по прямой 15-й автостраде до Бейкера, оттуда до Барстоу и, наконец, оказался в лабиринте округа Ориндж. К этому времени форель устала от слишком быстрой езды, и Трамбиллу пришлось остановиться, выйти и неспешно прогуляться по улицам, чтобы у форели хватило времени сориентироваться и повернуться в своем аквариуме в нужную сторону.

За время поездки Трамбилл прикончил собранный наскоро пакет с тропической рыбой и водорослями, а теперь доел и цукаты. Он посмотрел на листья имбиря на газоне за тротуаром.

– До этого пока не дошло, – сказал он себе.

Он огляделся по сторонам. На противоположной стороне улицы тянулся ряд винтажных домов-дуплексов, построенных в 1930-е годы – испанский стиль, белая штукатурка, черепичные крыши, – такой же дом стоял на углу с Мейн-стрит, а за ним торчала пара безликих многоквартирных пятиэтажек. Владелец «Торино», вероятнее всего, жил в одном из этих маленьких дуплексов – по-видимому, он или она снимали жилье.

Мне нужно что-то пожевать, подумал он.

Трамбилл открыл дверь, прошел по тротуару к клумбе и, пока срывал несколько листьев, думал о том, кем же из победителей в последней игре окажется объект поисков – и почему он или она воздерживались от игры в карты до минувшего вечера.

Он вернулся в машину и закрыл дверь.

Конечно, в том, почему данная особа вдруг стала играть в карты, не было никакой загадки. За последний год за карты вновь взялись несколько из рыбок Бетси, и Трамбиллу удалось отыскать и доставить двоих из них, и сейчас эти люди были надежно изолированы и умиротворены в уединенном доме неподалеку от Отмэна, ниже по течению реки, близ озера Хавасу, куда перенесли Лондонский мост. До начала третьей большой серии игры в «присвоение» оставалось чуть больше недели. Обнаруженная ночью особа должна быть к настоящему времени очень потрепана, истерзана воспоминаниями об игре 1969 года, пьяна, являть собой воплощение порока и, в общем, созреть, как сказала бы Бетси Рикалвер. И скоро ее совершенно одолеет тяга к переезду на восток, подальше от омерзительного океана. Что ж, Трамбилл постарается помочь в этом.

Бетси захочет, чтоб эта особа, кем бы она ни оказалась, пребывала под защитой до окончания игры, когда наконец-то можно будет реализовать осуществленное двадцать один год тому назад «присвоение», и ее воскрешения смогут состояться.

Ну-ну, собачка, мысленно говорил он. Я тут совершенно ни при чем – все дело в твоем собственном невезении.

Телефон зажужжал, он взял трубку и записал то, что продиктовал ему голос – Скотт Крейн, родился 2/28/43, живет по адресу – дом 106, Восточная вторая стрит, Санта-Ана. Это и был тот старый дом на углу.

Он включил свет в салоне и перебрал шесть конвертов из оберточной бумаги. По всей видимости, в игре 1969 года молодой человек использовал имя Скотт «Страшила» Смит.

Трамбилл открыл конверт и посмотрел на фотографии Скотта Смита. На фотографиях, сделанных двадцать один год назад, тот представал молодым человеком с темными волосами и часто оказывался в обществе пожилого человека, которого надпись чернилами на полях идентифицировала как Оззи Смита, вероятно, отца Смита. К фотографиям был скрепкой прицеплен счет из «Минт-отеля» в Лас-Вегасе; в счете адресом Скотта и Оззи был указан город Монтебелло в Калифорнии, но кто-то написал поперек листочка: «Неправда».

Монтебелло, один из городов-предместий Лос-Анджелеса, находился недалеко от Санта-Аны. И этот самый Смит, несомненно, был той особой, которую искал Трамбилл. Из оставшихся пяти человек ближайший жил в Сакраменто.

В конверте также находилась фотография беременной блондинки, вылезавшей из автомобиля; на ее серьезном лице, повернутом к кому-то, находившемуся за пределами кадра, было напряженное выражение.

«Иссит», – извещала надпись, напечатанная на обороте. – «Род. ок. 1935. Устранена 6/20/60. Дочь, род. 6/19 (?) /60, вероятно, жива; «Диана Смит»; возможно, живет вместе с Оззи Смитом; адрес неизвестен; немедленно СБРОСИТЬ».

Трамбилл смотрел на лицо женщины и равнодушно вспоминал, как изменилось это лицо, когда он тридцать лет назад всадил в него три пули.

Диана Смит. Глядя на темную глыбу дома номер 106, Трамбилл думал, не окажется ли, что она тоже живет здесь. Хорошо если так.

Он убрал фотографии в конверт, а потом вынул бумажник и посмотрел на ламинированное удостоверение ФБР. Оно было новейшего образца, с золотой каймой поверху, и хотя трудно было поверить, что тучный Трамбилл – недавно принятый на службу агент, но этот тип, Крейн, вряд ли имеет представление о документах ФБР.

«Лучше будет вылезти из машины здесь, – подумал он, – на случай, если какие-нибудь валеты следят за домом. Прикинуться пешеходом».

Он открыл дверь, убрал бумажник в карман, погладил спрятанную под пиджаком кобуру с 9-миллиметровым пистолетом «ЗИГ» и словно без цели направился к дому номер 106.

Часто и неглубоко дыша, Крейн смотрел поверх капота одного из автомобилей, купленных Мавраносом со штрафстоянки. Проклятье, думал он, это не тот парень, что ехал в «Порше», но ведь кто-то мог и помогать ему.

Крейна знобило. Дело дрянь, думал он в отчаянии.

Небо у него за спиной, на востоке, начало светлеть. Крейн прошел дюжину кварталов, и в конце концов холод, усталость и мысли о постели убедили его в том, что он ошибся насчет человека в «Порше». «Это, конечно же, была одна из тех случайных перестрелок, которые время от времени случаются на дорогах, – говорил он себе. – Наверно, я случайно подрезал его, сам того не заметив, он разъярился и решил убить меня… Парень, который разъезжает без заднего стекла, вполне может устраивать подобные штуки».

Второй тип, который осматривал машину Крейна, говорил по сотовому телефону, а теперь не спеша направлялся к дому Крейна, казался серьезным. Это было столь же верным и до ужаса бесспорным, как сломанный зуб или грыжа. Если даже этот тип – полицейский в штатском, все равно происходило нечто такое, что было совершенно не нужно Крейну.

Он вспомнил о пиве, оставшемся в холодильнике. Каким же он был идиотом, что не взял его с собой в сумке.

Толстяк должен был уже подойти к его крыльцу. Подчинившись внезапному порыву, Крейн перебежал через улицу к стоявшему у тротуара «Ягуару». В свете уличного фонаря он разглядел на сиденье несколько конвертов из оберточной бумаги.

Он посмотрел на свой дом. Тип уже поднимался по ступенькам, войдя на веранду, он больше не сможет видеть «Ягуар».

Незнакомец подошел к входной двери и скрылся из виду.

Крейн прислонился спиной к «Ягуару» и с силой ударил локтем в водительское стекло; оно разлетелось, издав не больше шума, чем бутылка, разбившаяся в бумажном пакете, а Крейн наклонился, схватил конверты и перебежал через улицу обратно к темной, заглубленной в стену двери дуплекса, где жил Мавранос, и забарабанил в дверь кулаком свободной руки.

Выждал несколько секунд и снова застучал. Ну же, Арки, думал он. Я расскажу тебе, в чем мы видим проблему.

Он услышал шаги в доме.

– Арки, впусти меня, – сказал он срывающимся полушепотом. – Это я, Скотт!

Цепочка брякнула в прорези и, загремев, упала, потом дверь распахнулась, и Скотт почти ввалился внутрь.

– Закрой ее, запри и не включай свет, – пропыхтел он.

– Ладно, – сказал Мавранос. – Ты что, теперь взялся почту разносить? – Мавранос был одет в рубашку, трусы и носки.

– Господи! Надеюсь, у тебя найдется пиво?

– У меня хватит и для Него, и для апостолов. Но сначала дай-ка мне штаны надеть.

Глава 10

Орошение полости

– Сюда явился твой толстяк, – сообщил Крейн с деланой бравадой и стонущей ноткой в голосе, сделав хороший глоток «курз» в темной гостиной Мавраноса. В доме смердело, как в звериной клетке. – Сначала он возился с моей машиной, потом ел эти дурацкие кусты, что торчат на улице, а теперь поперся в мой дом. Как его зовут? Гендель- бар?

Крейн сидел на диване, а Мавранос стоял у окна и смотрел сквозь жалюзи.

– Если ты про того, о ком я сегодня говорил, то его зовут Мандельброт. Это парень, который придумал, как нарисовать толстяка. А вижу только «Ягуар» с разбитым окном.

– Это я разбил. Ублюдок жрал кусты.

– Что это за конверты?

– Мне-то откуда знать? Я забрал их из машины. Я не могу пойти домой.

– Сьюзен осталась там?

– Нет, она… она отправилась к матери. Мы поссорились, а потом я тоже вышел из дому и увидел этого парня.

– Можешь остаться у меня. Но нам нужно поговорить.

– Конечно, давай поговорим.

– Это тот самый толстяк, который застрелил луну в лицо?

Скотт Крейн с силой выдохнул и постарался заставить себя мыслить ясно.

– Боже всемогущий! Я не знаю. Может, и он. Я не видел его тогда, в шестидесятом. Мы приехали позже. – Он потер здоровый глаз и отхлебнул еще пива. – Боже, надеюсь, это не связано со всем тем дерьмом. А может, и связано. В первую же ночь, когда я взял в руки карты. Проклятые карты.

Мавранос все так же стоял у окна.

– Пого, ты должен рассказать мне о картах.

– Я должен бы, мать его, знать что-то о картах, а я ни черта не знаю; это все равно что позволить ребенку играть с детонаторами или чем-то таким…

– Твой толстяк возвращается.

– Это твой толстяк.

– Заметил окно, смотрит по сторонам. Я не буду шевелить жалюзи, пускай остаются, как есть.

– У меня есть пистолет, – сказал Крейн.

– У меня тоже, но давай-ка, Пого, не будем гнать лошадей. Он садится в машину. Трогается с места. Отличная тачка, уверен, что там стоит родной «ягуаровский» движок. Уезжает, но, сдается мне, уедет недалеко. – Мавранос отпустил жалюзи и повернулся. – Свет в кухне никто не увидит. Неси туда твои конверты.

– Я бы лучше просто оставил их здесь. Мне бы поспать на твоем диване…

– Поспишь позже, а сейчас тащи их в кухню. Я полез во все это ради собственного здоровья.

Крейн так и сидел, уставившись на надпись, напечатанную на обороте леди Иссит, а Мавранос раскладывал фотографии из других конвертов на кухонном столе и читал приколотые к ним записки.

– Так все же, кто все эти люди? – спросил он. Потом поглядел в потолок, прищелкнул пальцами и вновь повернулся к Крейну. – М-м-м… Каким… к какой категории всех вас можно отнести?

Крейн заморгал и тоже посмотрел в потолок.

– О, они… я даже узнаю кое-кого… игроки в покер. Один из них вместе со мною в шестьдесят девятом участвовал в игре в плавучем доме на озере Мид. Он взял большой банк в игре под названием «Присвоение». Он… – Крейн вздохнул. – Он взял деньги за «руку». Я тоже. Остальные, вероятно, участвовали в других играх на озере в ту неделю, и готов поклясться, что они тоже выиграли «присвоение».

Крейн снова опустил взгляд на запись на обороте портрета леди Иссит и уже в десятый раз, если не больше, прочитал: «Диана Смит; возможно, живет вместе с Оззи Смитом; адрес неизвестен; немедленно СБРОСИТЬ». Он почувствовал, что его сердце отчаянно заколотилось, а ладони вспотели.

– Мне… как бы… доводилось иметь дело кое с кем, – проговорил он.

– Можешь позвонить по телефону.

– Я не знаю, где она находится. И не знаком ни с кем, кто знал бы.

– Пого, у меня нет доски для спиритических сеансов.

«Немедленно СБРОСИТЬ».

Он вспомнил, с какой благоговейной заботой держал ее на руках во время продолжительной поездки из Лас-Вегаса в 1960 году, и о том, как она нарисовала его портрет, и попытался вспомнить все, что они говорили друг дружке в последнем разговоре, когда она позвонила ему после того, как он проткнул ногу гарпуном. Когда ей было пятнадцать.

Ему приснилось, что она вышла замуж. Он гадал, есть ли у нее дети. Сейчас ей тридцать, так что, наверно, есть. Может быть, теперь у нее психическая связь с детьми, а не с ним, как было раньше.

Мавранос поднялся и побрел в гостиную; Крейн услышал его тихий голос:

– Только что подъехал голубой пикап, оттуда вылезли трое парней, и они направились к твоему дому.

«Того, что ты поставил в банк, считай, что нет, – любил говорить Оззи. – Это больше не твое. Ты можешь выиграть это, но пока не выиграл, относись к этому как к потраченному, и не следует сетовать на это».

– Поднялись на крыльцо, – сказал Мавранос.

«Конечно, если анте или блайнды высоки, настолько высоки, что ты можешь только «стоять» в доброй дюжине конов, то, что ж, нужно играть лузово».

– Зажегся свет в твоей гостиной, – комментировал Арки. – Теперь в кухне. Во второй спальне. В главной спальне, наверно, тоже, но я отсюда не вижу.

«А если анте настолько высоки, что игроки предпочитают «стоять» только из-за этого, можно поставить все, что есть, и выиграть с самым никудышным раскладом».

Крейн перевернул фотографию и посмотрел на беременную. Потом поднялся, прошел в гостиную и встал рядом с Мавраносом. Крейн смотрел на силуэты, передвигавшиеся в его доме. Один из этих людей, определенно, был очень толст. Наверно, встретил пикап где-то поблизости.

– Мне нужно попасть туда, – сказал он.

– Нынче ночью исключено, а эти ребятишки, вероятно, будут еще пару дней приглядывать за твоим домом. Что у тебя там такое, чего нельзя добыть где-нибудь еще?

– Телефон.

– Черт возьми, я же сказал: пользуйся моим.

– Мне обязательно нужен именно тот.

– Да что ты говоришь? И почему же? – Он говорил, продолжая смотреть в окно.

Крейн посмотрел на поджарый силуэт Мавраноса; в его прищуренных глазах блестел отраженный свет уличных фонарей. Он походил на пирата.

«Можно ли доверять ему? – думал Крейн. – Он, судя по всему, сделал какую-то ставку в этой ситуации, но я готов поклясться, что он одиночка, не связанный ни с кем из этих… этих темных тронов, сил и убийц. Мы были с ним добрыми соседями, и он всегда отлично ладил со Сьюзен».

И, видит Бог, будет просто чудесно обзавестись союзником.

– Ладно, – медленно сказал Крейн. – Если мы оба расскажем друг другу все, что знаю… тьфу, что знаем сами… об этих делах…

Мавранос с ухмылкой повернулся к нему.

– Ты хочешь сказать: выложим карты на стол?

– Совершенно верно. – Крейн протянул правую руку.

Мавранос обхватил его кисть мозолистой, испещренной шрамами ладонью и дважды крепко встряхнул.

– Идет.

Спустя восемнадцать часов, глубокой ночью в пятницу, Крейн на четвереньках пробирался по полу собственной гостиной к телефону; он ощущал резь в правой глазнице, и по щеке текла соленая влага.

Незваные гости выключили везде свет, но жалюзи были подняты, и проезжавшие автомобили, неоновые вывески и уличные фонари заливали комнату пляшущим тусклым светом.

За десять минут до того Мавранос остановил свою машину перед домом Крейна, вышел и не спеша подошел к парадной двери, чтобы наверняка привлечь внимание всех, кто мог следить за домом. Постучав и не получив ответа, он вернулся к автомобилю, просунул руку в открытое окно и трижды нажал на клаксон – два коротких и один длинный гудок.

Крейн ждал в переулке за домом.

Как только раздался первый короткий гудок, Крейн отодвинул доску в заборе и пролез через дыру; второй гудок застал его на середине перебежки через темный двор по запущенному газону, а когда зазвучал третий гудок, он уже разбил кулаком в перчатке окно своей спальни и выбирал осколки из нижнего края рамы, чтобы пролезть в комнату и перевалиться через кровать.

К тому времени, когда гудок умолк, он стоял около кровати. В доме было тепло, почти жарко; обогреватель проработал прошлую ночь, весь день и половину этой ночи, и духовка, конечно, была включена.

Он снял рабочую перчатку, которую дал ему Арки, и бросил ее на пол.

Спальня была разгромлена. С кровати сдернули одеяла и простыни, матрас распороли, ящики из бюро выдернули и вытряхнули на пол.

Он прошел по коридору к ванной, держась за стенку и ощупывая ногой пол перед тем, как наступить, потому что все было завалено вываленными из шкафов журналами, книгами и одеждой. В ванной было совершенно темно, и ему пришлось на ощупь рыться в коробочках и пузырьках, которые вытряхнули из аптечки в раковину.

Он безудержно зевал; ладони у него вспотели.

В куче, громоздившейся в раковине, он нашарил резиновую грушу и бутылочку с соляным раствором и пожал плечами. «Раз уж ты здесь…» – мысленно сказал он себе.

На ощупь он налил немного раствора в кофейную чашку, чудом уцелевшую в раковине среди разгрома. Потом поднес палец к лицу и нажал на край правого глаза. Приглушенно чавкнув, пластмассовая полусфера вылезла из тефлонового кольца, прикрепленного к двум мускулам глазницы. Медиальная прямая мышца, вспомнил он, и латеральная прямая мышца. Ему вставили это кольцо в восьмидесятом, что ли, году. До этого он носил стеклянный глаз, и ему приходилось ежемесячно ходить к окулисту, который вынимал глаз и промывал. Теперь ему нужно было делать это ежедневно самому, вроде как другие промывают контактные линзы.

Он осторожно опустил искусственный глаз в чашку, а потом набрал в грушу немного раствора и начал промывать струйкой пустую глазницу.

Он не сделал этого с утра, и поэтому сейчас старательно поливал из груши. Окулист называл эту процедуру орошением полости.

Но, в конце концов, стало уже невозможно делать вид, будто он еще не закончил процедуру. Вообще, зачем он сюда пришел?

Ах да, подумал он. Конечно. Спирт для протирки, стерильная подкладка и пачка стерильного медицинского бинта. Он поставил на место искусственный глаз, в очередной раз зевнул и продолжил копаться в темноте. У него, похоже, не было сил глубоко вздохнуть.

Поклясться могу, они его обрезали, думал он теперь, проползая на четвереньках по собственной гостиной и смаргивая с глаза лишнюю жидкость. Не могли не обрезать. Он тащил с собой бинты и бутылку со спиртом, завернутые в рубашку, которую он вынул из корзины для грязного белья.

Он снял телефон со стола, поднял трубку, глубоко вдохнул и медленно, с облегчением, выдохнул, услышав гудок. Они не обрезали линию.

Что ж, подумал он.

Он осторожно положил трубку на рычаг.

Потом он расчесал дрожащими пальцами волосы и огляделся по сторонам.

Сразу было видно, что все телефонные книги исчезли – не только потрепанный блокнот со страничками на спирали с записями от руки, но и большая «Пасифик Белл – белые страницы», и «Желтые страницы» тоже. «Наверно, многие и там делают записи, – думал он, – на полях и задних страницах, и, может быть, ставят значки рядом с печатными строками, чтобы выделить одного определенного Джонса из колонки других. Интересно, какого рода звонки предстоит получить моим старым знакомым?»

Он отмотал пару ярдов стерильного бинта и подложил ленту под ногу.

Потом выпрямился, сидя, и с минуту смотрел через оконное стекло на темную лохматую крону пальмы, покачивающуюся под ночным ветерком. Он не решался поднять голову выше, так, чтобы его можно было увидеть с улицы, но мог сидеть, скорчившись, на полу и смотреть на пальму. «Она снаружи той дыры, в которой сижу я, – думал он. – Ей всего-то нужно тянуть питательные вещества из земли и готовиться к завтрашнему сеансу фотосинтеза, и так каждый день».

Немного посидев так, он вздохнул, вынул из кармана складной нож «шрейд», который дал ему Арки, и раскрыл его. На широком четырехдюймовом лезвии виднелись пятна копоти, потому что Арки подержал его над горящей конфоркой своей плиты, но Арки посоветовал вдобавок протереть лезвие спиртом.

Крейн открутил крышку пластиковой бутылки и полил лезвие спиртом с обеих сторон. От жидкости резко и сильно пахло; она холодила ему бедро, куда полилась выплеснутая щедрой рукой струйка, сразу же впитавшаяся в ткань джинсов. Он задрожал, сердце холодно трепетало в пустой груди.

Ему приходилось вновь и вновь напоминать себе, что он за последние восемнадцать часов сотню раз обдумал ситуацию и не смог найти ни одного иного способа выкарабкаться из нее.

Правой рукой он держал нож рукояткой вверх над левым бедром, острие покалывало сквозь брюки кожу в дюйме или двух от того места, где, как он знал, проходила бедренная кость. Раскрытая левая рука ладонью вниз висела над головкой рукояти; оставалось набраться смелости.

Он трудно, неровно дышал, а через несколько секунд его нос уловил новые глубокие и сладковатые нотки в резком запахе спирта. Он отвел взгляд от ножа…

…И уставился на открытую бутылку виски «Лафройг», стоявшую на ковре, и наполненный до половины старомодный стакан рядом с нею. Когда он всего три-четыре минуты назад пробирался сюда на четвереньках, ничего этого здесь, определенно, не было.

– Скотт, – донесся из тени за бутылкой негромкий голос Сьюзен. Он поднял голову и подумал, что вроде бы видит ее. Рассеянный неровный свет образовывал на ее одежде нечто вроде маскировочного узора, лицо было отвернуто, но он явственно видел ниспадающие прямые черные волосы, и контуры плеча и ноги.

– Не надо, Скотт, – сказала она. – Зачем мучить себя, когда ты можешь выпить и обрести меня?

На лице Скотта густо выступил холодный пот.

– Ты то, что думаю? – спросил он напряженным голосом. – Выпить… Белая горячка? Неужели я сам принес эту бутылку? И сейчас разговариваю сам с собой?

– Скотт, она не стоит этого, выпей и позволь мне…

Нет, думал он, это не галлюцинация. Арки дважды видел это – явление? создание? – не далее, как вчера.

– Пойдем в спальню. Возьми с собой бутылку.

Он улавливал хитиновое похрустывание, сопровождавшее изменение позы призрачной фигуры в углу. Интересно, она направится в спальню или к нему?

Это не Сьюзен, тревожно напомнил он себе. Сьюзен мертва. Это явление не имеет никакого отношения к Сьюзен, или почти никакого. В крайнем случае, это какая-то психическая окаменелость, оставшаяся от нее, в ее образе, с фрагментами ее воспоминаний, но сделанная из чего-то другого.

Оно двинулось к нему. Отсветы из окна поднимались вверх по приближавшейся фигуре – изящные щиколотки, бедра, грудь. Через мгновение он увидел лицо – лицо своей покойной жены.

И, как будто захлопывая дверь перед чем-то ужасным, он со всей силы ударил ладонью по торцу рукояти поставленного вертикально ножа.

Воздух с присвистом прорвался сквозь его стиснутые зубы, и в комнате словно раскатилось звонкое эхо от резкого приглушенного визга. Боль в пропоротой ноге была обжигающе черной, но он ощутил леденящий холод, а кровь хлынула так сильно, что намочила рукоятку, торчавшую из ноги, и его неловкие пальцы соскальзывали с мокрого горячего дерева. В конце концов ему все же удалось ухватиться как следует и потянуть, но мышцы бедра, похоже, свело спазмом; лишь напрягая все силы, он смог вытащить нож, и его даже затошнило от ощущения того, как глубоко в ноге острие, выползая, продолжает разрезать его плоть.

Прищурившись, он осмотрел полутемную комнату. Создание, пытавшееся изображать Сьюзен, исчезло.

Отяжелевшими неловкими руками он наложил повязку поверх разрезанной и промокшей от крови штанины – надо было сначала штаны снять, подумал он, ощущая головокружение, а потом взял бинт и как мог туго намотал его поверх повязки.

Сердце, отчаянно колотившееся перед тем, как он нанес себе рану, теперь билось вроде бы медленнее, но с металлическим звяканьем, словно дряхлый старик метал подковы на гвоздь. Крейн подумал, что обоняет поднятую его движениями сухую пыль.

«Шок, – сказал он себе. – Ляг на пол, подними ногу на диван, чтобы рана оказалась выше сердца.

Постарайся расслабить грудную клетку, насколько можно, чтобы дышать глубоко и медленно.

Ну, и сжимай ногу как можно туже».

Включился было мотор холодильника, но уже через минуту щелкнул и стих. С Мейн-стрит долетел вой сирены, и Крейн прислушался к нему, вяло надеясь, что машина остановится где-нибудь поблизости. Нет, проехала мимо.

Ну же, думал он, звони!

Кровь сочилась из-под повязки, стекала вниз по бедру и промочила джинсы на заду. Ковер безвозвратно испорчен, подумал он. Сьюзен будет…

Прекрати.

Он посмотрел на виски в стакане. Он явственно обонял дымный манящий аромат его, ее…

Прекрати.

Звон телефона вырвал его из полудремы. Долго ли он звонил? Крейн потянулся к аппарату и умудрился выронить трубку.

– Подожди! – прохрипел он, пытаясь взяться за трубку липкими от крови руками. – Подожди, не бросай трубку!

В конце концов ему удалось обхватить трубку пальцами одной руки, подтащить к себе по мокрому ковру и поднести неподъемную тяжесть к уху.

– Алло…

Он услышал женский голос.

– Скотт! Что случилось? С тобой все в порядке? Что случилось? Если ты не ответишь, я сейчас же вызову к тебе «Скорую»!

– Диана, – произнес он. Глубоко вздохнул и заставил себя думать. – Ты дома?

– Нет. Оззи взял с меня слово… впрочем, это неважно.

– Отлично, – сказал он, перебивая ее. – Выслушай меня, только не бросай трубку. Мне не нужна «Скорая». Боже… только дай мне минуту и не вешай трубку.

– У тебя ужасный голос! Не дам я тебе минуты – немедленно скажи мне, что с твоей ногой!

– Я порезался…

– Сильно? Быстро отвечай!

– Полагаю, что не сильно. Я сделал это стерилизованным ножом и позаботился о том, чтобы ударить в стороне от большой артерии…

– Ты сделал это нарочно? – В ее голосе звучали одновременно и облегчение, и сильный гнев. – Я была на работе и свалилась прямо на пол! Менеджеру пришлось закрыть мою смену и попросить, чтобы меня отвезли домой! Теперь у меня недоработка, а больничный мне не оплатят, потому что я еще не проработала год! Что это было? Покер на ампутацию?

Он тяжело вздохнул.

– Мне понадобилось срочно связаться с тобой.

Она словно закашлялась негромко, и тут же вновь взвилась:

– Тебе – что? Ты, наверно, спятил, я не могу…

– Проклятье, да выслушай же ты меня! – повысил голос Скотт. – Мне нужно выбираться отсюда, и, скорее всего, у меня не будет возможности еще раз добраться до этого телефона. Тебя и Оззи – и меня… кто-то хочет убить нас, и у них есть возможность отыскать тебя и его, как они отыскали меня. Оззи жив?

Она ненадолго замолчала. Потом сказала:

– Да.

– Мне нужно поговорить с ним. Это связано с игрой, в которой я участвовал, на озере Мид в шестьдесят девятом. Оззи, конечно же, знает…

– Боже, прошло больше минуты. Я убегаю… оставайся у телефона… я ненормальная, но я перезвоню тебе из другого автомата.

Он ухитрился аккуратно положить трубку на рычаг. Потом просто лег на пол и сосредоточился на дыхании. К счастью, в комнате было тепло. В ноге, под ровным жаром боли, ощущалось глубинное дергающее жжение.

Телефон зазвонил, и он схватил трубку.

– Да!

– Оззи взял с меня слово, что я не стану говорить с тобой по телефонам, которые можно проследить, особенно сейчас, через двадцать лет. Говори.

– Те же люди, которые убили твою мать, хотят убить тебя. И меня, и Оззи. Не знаю почему. Оззи должен знать, иначе не расстался бы со мною. Чтобы спасти нас всех, мне необходимо поговорить с ним.

Она шумно выдохнула.

– Ты обречен, Скотт, – сказала она, и ему почудились слезы в ее голосе. – Если, конечно, ты и вправду Скотт. Какой подарок я сделала на твой день рождения в шестьдесят восьмом году?

– Мой портрет пастелью.

– Черт! – она всхлипнула. – Что бы тебе и впрямь не пропасть? Нет, неправда. Скотти, я люблю тебя. Пока.

В трубке щелкнуло, наступила тишина, а потом послышались гудки отбоя. Скотт аккуратно положил трубку на рычаг, потом сел и некоторое время смотрел на телефон.

В нем созрела горькая уверенность, что теперь он может хоть другую ногу себе пропороть, хоть живот разрезать – она больше не позвонит.

Слезы жалости к себе смешивались на его лице с потом и соляным раствором.

«Сорокасемилетний одноглазый калека, – подумал он. И рассмеялся сквозь слезы. – С чего ты взял, что способен помочь кому-нибудь? Ей хватает ума, чтобы сказать доброе слово и распрощаться навсегда. И любой поступил бы так же. Любой реальный человек».

Кровь из раны вроде бы текла уже не так сильно, хотя ногу дёргало болью, а часть ковра, на которой он лежал, разбухла и стала скользкой от сворачивающейся крови.

В конце концов он протянул руку и взял стакан с виски.

Несколько минут он просто лежал и вдыхал пьянящие испарения. Если ему суждено выпить его, значит, так тому и быть, и спешить некуда. Что бы ни ждало его в спальне, может еще подождать. Ему, наверно в любом случае стоит как следует напиться, чтобы оказаться обманутым. Добиться… усыпить неверие.

– «Людской любви ты должен быть достоин», – прошептал он строки из томпсоновского «Гончего пса небес», одного из любимых стихотворений Сьюзен. – «Чем заслужить любовь ты мог – Из глины ты презреннейший комок?». – Он снова расхохотался, словно кашлял, и глубоко вдохнул дымные испарения. «Ничтожный, можешь полюбить кого, кроме Меня лишь одного?[9]» – Слова в стихотворении принадлежали христианскому Богу, но Крейн предполагал, что все боги связаны друг с другом.

Он уставился в стакан.

Телефон зазвонил, но он не пошевелился. Раздался второй звонок, и тогда он резко дернул головой и вылил напиток на свою повязку. Зашипел от всплеска боли и схватил трубку.

– А-ах… Это ты?

– Она самая, – фыркнула Диана. – Я делаю это лишь потому, что думаю, что он сделал бы так же, если бы ты добрался до него. Ты помнишь, куда он часто водил нас – за бодонатами, по воскресеньям с утра?

– Конечно, конечно. – Это важнее всего, сказал он себе. Ты снова в бою, будь внимателен.

– Я позвоню ему и скажу, что ты хочешь встретиться с ним там завтра в полдень. Я сама раз или два видела его там – это единственное место, где он согласен разговаривать. Идет? А может быть, он и вовсе не явится. И послушай, если… – Она откровенно плакала, и он слышал страх в ее голосе. – Если он придет, а ты связался с дурными друзьями, скажи им, что он не знает, где я живу и как меня найти, ладно? Убеди их в этом, чтобы они поверили, клянусь детьми, это правда.

– Хорошо, я буду там. – Он потер лицо ладонью. – Диана, у тебя есть дети? Ты замужем? Давно?..

– Скотт, это не светская беседа!

– Диана, я тоже люблю тебя. Клянусь, я лучше покончу с собой, чем позволю кому-нибудь воспользоваться мною, чтобы добраться до тебя. – Он хрипло рассмеялся. – Оказалось, что я отлично умею резать себя. Боже мой, дитя, это же твой брат Скотт. Прошу, скажи мне: где тебя искать?

Он слышал, как она снова фыркнула.

– Где бы я ни была, я порхаю в траве.

Фраза ничего не говорила Крейну.

И снова раздался щелчок, и связь оборвалась.

Он осторожно перекатился на живот и поднялся на четвереньки, обливаясь потом, ругаясь сквозь зубы и морщась, когда невольно напрягал разрезанные мышцы ноги.

«Из парадной двери выходить нельзя, – думал он. – Даже за боковой дверью, как считает Арки, вполне могут наблюдать через перекрестие ружейного прицела.

Придется выбираться через окно спальни.

И ползти на четвереньках, самое меньшее, до коридора, чтобы меня не могли увидеть снаружи».

Он знал, что в доме больше никого нет… ни одного человека. И что же это за чертовщина в облике Сьюзен? Она достаточно реальна для того, чтобы ее мог видеть Арки – и даже говорить с нею! – и достаточно материальна, чтобы притащить в гостиную бутылку и стакан.

Кресло перед ним – Сьюзен, настоящая Сьюзен сменила на нем обивку позапрошлым летом. И еще, она переставила покосившийся книжный шкаф в угол, чтобы он стоял прямо, и еще она покрасила полы. Вчера он думал, что, возможно, ее сущность была столь важна для этого дома, что смогла сложиться в осязаемый образ.

Вчера это явление почему-то не казалось ему устрашающим.

Сейчас же его трясло от мысли о том, что он может встретиться с этим созданием в коридоре, и оно, может быть, как и он, будет ползать на карачках.

Он представил себе белое лицо с выпуклыми глазами, белыми, как у древнегреческих статуй. Что оно может сказать? Будет ли его улыбка похожа на незабываемую улыбку Сьюзен?

Он содрогнулся всем телом и сморгнул слезы с глаз. «Сьюзен, Сьюзен, – подумал он, – ну, зачем ты умерла? Зачем бросила меня здесь одного?

Много ли от тебя в этом существе?»

Он пополз к темной арке прохода в коридор. Оззи никогда не учил ни его, ни Диану никаким молитвам, и поэтому он чуть слышно шептал слова религиозного рождественского хорала… пока не поймал себя на том, что бормочет текст песни про Сынка, после чего заткнулся.

В коридоре он встал, опираясь на здоровую ногу. В открытую дверь спальни он видел черный массивный силуэт кровати и за ним серый прямоугольник выбитого окна, и, превозмогая боль, похромал туда.

Дверь шкафа была открыта, и она оказалась там – скорчившаяся на куче одежды, сдернутой с вешалок.

– Бросаешь меня и идешь развлекаться с друзьями, – прошептала она.

Он не стал смотреть на нее.

– Ты… – произнес он и осекся, не в силах заставить себя произнести слово «умерла». Он поставил колено на кровать и пополз к окну. – Ты – не она, – нетвердым голосом проговорил он.

– Я превращаюсь в нее. Скоро я стану ею. – Комната вдруг наполнилась запахом горячего кофе. – Я заполню пустоту.

– Я… мне надо идти, – сказал он, старательно цепляясь за банальность этой фразы.

Он осторожно опустил раненую ногу за окно, потом здоровую, и уцепился за раму. Ночной воздух оказался холодным.

В шкафу что-то негромко, но резко громыхнуло и заскулило – по-видимому, с ней случился какой-то припадок. Он опустился на руках, поставил ноги в сухую траву и захромал через темный двор к дыре в заборе.

Глава 11

Как я убил себя?

Крейн прищурился от блеска утреннего солнца на мостовой несущейся навстречу автострады.

Когда за два часа до рассвета они украдкой, через боковую дверь покидали дом Мавраноса, дождь барабанил по крыше, тарахтел в водосточных трубах и шелестел в кронах деревьев, но после того, как они позавтракали в кофейне на другом конце города и пешком вернулись оттуда на стоянку – Мавранос смачно посасывал зубочистку, – в чистом небе сияло солнце, и лишь холодные на ощупь дверная ручка и стеклоподъемник напомнили Крейну о том, что еще не лето.

Они ехали на грузовичке-универсале, который Мавранос купил с одной из штрафстоянок минувшей осенью – большом, угловатом «Сабурбане» 1972 года с трещиной в лобовом стекле, широченными шинами и выцветшей, ободранной пустынными ветрами краской. Автомобиль, подпрыгивая и скрипя, катился по Ньюпорт-фривей, но Мавранос легко справлялся одной рукой с большим рулевым колесом, а в другой держал банку «курз», завернутую в, как он говорил, маскхалат – вырезанный из пластикового пакета прямоугольный кусок с надписью «Кока-Кола».

Крейн, скорчившись на пассажирском сиденье с высоко поднятыми коленями, потому что опустить ноги на пол не давали разбросанные книги, наборы торцевых ключей и всевозможная ветошь, потягивал из пластикового стаканчика тепловатый кофе и пытался устроиться так, чтобы его поменьше подбрасывало от тряски машины. Мавранос забинтовал ему раненую ногу с мастерством старого бойскаута и заверил Крейна, что рана не загноится, но нога болела, в бедре дергало, а когда Крейн случайно стукнулся бедром о подлокотник кресла, то окружающий мир разом лишился всех своих красок, а Крейну пришлось уставиться в пол и некоторое время глубоко дышать, чтобы не упасть в обморок.

На нем были старые джинсы Мавраноса, подвернутые снизу, как у мальчишки, потому что оказались длинны.

Сейчас, прижавшись горячим лбом к холодному оконному стеклу, он понял, что очень давно не ездил по этой трассе. Он помнил просторные поливные поля стручковой фасоли и клубники, тянувшиеся по обеим сторонам, но теперь на их месте громоздился «Авто-моллз» и торчали гигантские строения из бронзового стекла с надписями на крышах наподобие «УНиСИС» и «ВАНГ», и кучки сияющих новеньких банков, многоквартирных домов и отелей, сгрудившихся вокруг двухъярусного торгового центра – мрамор, стеклянные потолки и папоротники – под названием «Южный берег – плаза».

Они ехали по округу Ориндж[10], где уже не осталось апельсиновых деревьев, захваченному застройщиками, которые извели тут всяческую жизнь, хотя и наделили эти места огромной денежной стоимостью. И надменность больших денег, которая, по определению, отторгала таких людей, как он и Арки, так же непреклонно, как отторгла фермеров.

– «Белые воротнички», – буркнул Мавранос, оторвав на мгновение взгляд от лежавшей впереди дороги. Отхлебнул пива и продолжил: – Они, похоже… размножаются почкованием. Автострады по полсуток намертво стоят, и нельзя ни заниматься зарядкой на свежем воздухе, ни есть рыбу, которую сам поймал в заливе, и никто из тех людей, которые станут разговаривать со мною или тобой, не может позволить себе купить дом, потому что «белые воротнички» обстроили своими чертовыми штуками все старые холмы и каньоны… и ты обращал внимание, что вся эта публика ничего не производит? Средний класс – или что-то продают, или крутят что-то на бирже, или что-то упаковывают, или что-то рекламируют, или чем-то спекулируют.

Крейн слабо улыбнулся в оконное стекло.

– Арки, некоторые из них должны что-то делать.

– Ну, наверно… но, так или иначе, эта братия скоро все заполонит. Эти «воротнички», о которых я толкую, растут, размножаются за счет всего остального, даже старых добрых земли и воды, будь они неладны.

Справа на большой скорости пронеслась новенькая «БМВ».

– Сьюзен мертва, – неожиданно сказал Крейн. – Моя жена.

Мавранос на мгновение повернул голову к нему, и его нога соскользнула с акселератора.

– Когда? – рявкнул он. – Каким образом? Когда ты об этом узнал?

– Это случилось тринадцать недель тому назад. Помнишь, приезжала «Скорая помощь», и я сказал, что у нее обморок случился? – Крейн допил кофе и кинул пустой стаканчик за спину. – На самом деле, она умерла. Фибрилляция. Сердечный приступ.

– Какие, к черту, тринадцать недель? Я…

– Ты видел не ее и говорил не с нею. Это… я и сам не знаю, что это такое – что-то вроде привидения. Я уже говорил тебе об этом, но только в эту ночь до меня дошло, что… что оно может иметь какое-то отношение ко всей этой картежной пакости.

Мавранос мотнул головой и скорчил страшную рожу.

– Ты… ты уверен? Не могло быть такого, что ты набрался через край, и она ушла от тебя, или чего-то еще в этом роде?

– Арки, я… – Крейн беспомощно всплеснул руками. – Я уверен.

– Час от часу не легче! – Мавранос уставился на дорогу, но кадык его дергался, будто он глотал, а глаза заблестели. – Знаешь, Пого, лучше бы ты рассказал мне все по порядку.

Крейн взял банку с пивом из руки Арки и сделал большой глоток.

– Однажды утром она пила кофе, – начал он.

Они оставили машину на большой стоянке западнее пирса Бальбоа и теперь шли, удаляясь от грохота и пены прибоя по узкой, затененной кронами деревьев улочке, являвшейся местной Мейн-стрит. Нога Крейна болела, в раненом бедре дергало, и он несколько раз просил приостановиться лишь для того, чтобы перевести дух и немного постоять на здоровой ноге.

Весенним утром на полуострове Бальбоа было тихо. По мокрому асфальту Бальбоа-бульвара, шурша, проносились автомобили, но у обочин имелись места, куда можно было бы припарковаться, а по тротуарам ходили, похоже, только местные жители, спешившие в булочные, куда их привлекал аромат горячего кофе, разносимый прохладным ветерком.

– И где же вы их покупали – эти футы-нуты? – осведомился Мавранос; он брел по улице, засунув руки в карманы потрепанной джинсовой куртки.

– Бодонаты, – поправил Крейн. – Это слово выдумала моя сестренка. Донаты по-бальбоасски. Не здесь. На острове.

«На острове». Фраза чем-то раздражала его, и ему не нравилась мысль о том, что он прямо сейчас находится рядом с огромной массой воды – перед ним пролив, а позади океан.

– Бойтесь смерти от воды, – сказал Мавранос.

Крейн вскинул на него взгляд.

– Что?

– Это, знаешь ли, из «Бесплодной земли» Тэ. Эс. Элиота. В самом начале, когда мадам Созострис гадает по картам Таро. «Вот Одноглазый Торговец, а эту карту / Кладу рубашкой, не глядя – / Это его поклажа. Что-то не вижу / Повешенного. Бойтесь смерти от воды»[11].

Крейн снова остановился и уставился на него. По тротуару шествовала большая чайка, а где-то наверху хрипло взвизгнула еще одна.

– Ты еще и Элиота читаешь?

Мавранос вызывающе прищурился.

– Я учусь. Может, я и не читал всех твоих знаменитостей – Хемингуэя там, Пруста или какого-нибудь Фицджеральда, зато раскопал в самых разнообразных книгах много всякой всячины, так или иначе связанной с моими поисками лечения, а если ты не видишь, что это имеет отношение и к твоим бедам, то…

– Нет же, нет. Вижу. Ты потом расскажешь мне и о «Бесплодной земле», и об Элиоте. Просто… нечасто доводится столкнуться с человеком, который ни с того ни с сего вдруг возьмет и выдаст цитату из Элиота.

Мавранос пожал плечами.

Припадая на ногу, Крейн вел Мавраноса по Мейн-стрит, мимо роскошного ресторана морских продуктов на противоположной стороне улицы, мимо причала, у которого серо-зеленая волна качала привязанные прогулочные лодки. Пристань парома находилась левее, за парком развлечений с аркадами, хиромантами, киосками мороженых бананов на палочке, но даже эта узкая полоса казалась фальшивой по сравнению с теми временами, когда он бывал здесь с Оззи и Дианой.

Тогда здесь стояли кричаще пестрые фанерные лачуги, по грязным тротуарам слонялись хиппи и пьяницы, а теперь лестницы с бронзовыми перилами вели к ресторанам с открытыми верандами, где стояли зонтики, в аркадах мигали видеоигры и отливавшая глянцем карусель крутилась под странную свинговую версию «Разве нам не весело?»

Крейн ощущал себя здесь еще неуместнее, чем на автостраде.

Один паром стоял у причала, и по его откинутой железной рампе, погромыхивая и скрипя, съезжали на мостовую три автомобиля; второй находился примерно посередине пролива шириной в милю. Казалось, только паромы с выцветшими красно-белыми бортами и серыми досками палубы и остались в этих местах с тех времен, когда Крейну доводилось бывать здесь.

Крейн поднялся на борт, и ему сразу же не понравилось ощущение шаткой палубы под ногами. «Бойтесь смерти от воды», – подумал он.

Широкие деревянные скамьи отсырели после ночного дождя, и поэтому, вручив по монетке-четвертаку девушке в желтом дождевике и с сумкой для мелочи на поясе, Крейн и Мавранос встали в укромном месте. Тут машина заработала, паром плавно двинулся по спокойной воде, а они стояли и смотрели на медленно приближавшиеся пальмы, мачты яхт и приземистые строения острова Бальбоа.

Мавранос отбросил назад спутавшиеся черные волосы и облокотился на борт.

– Господи! Ты только посмотри на рыбу – вот окунь, и макрель, и будь я проклят, если это не песчаная акула. Тут выстрели не глядя из дробовика в воду, и сразу подобьешь дюжину.

Крейн тоже взглянул в воду и увидел близко к поверхности множество нечетких силуэтов.

– Отчим поручился бы, что ночью будет очень яркий Сатурн, – негромко сказал он, – и что все луны пройдут позади него.

Они сошли с парома на пристани острова и пошли на восток по широкому приморскому променаду, между дорогими домами без дворов слева и коротким наклонным пляжем, отороченным частными причалами, справа. Крейн, хоть и бледный, с лицом, покрытым потом, хромал довольно бодро.

С севера и запада снова наползали темные тучи, резко контрастируя с проглядывавшими голубыми участками неба. Крейн посмотрел вверх и увидел кружащих в высоте и освещенных солнцем чаек, казавшихся на фоне черных облаков ослепительно-белыми.

В южном конце Марин-стрит из песчаного склона торчала толстая труба, уходившая на несколько метров в воду. «ОСТОРОЖНО! – предупреждал плакат над нею. – Выход ливневой канализации».

Снова вода, подумал Крейн, и опасности.

– Отсюда налево, – нервно сказал он. – Впереди будет рынок. Овощи, хлеб… сюда-то мы и приезжали за донатами. Старый рынок, еще с двадцатых годов. Подожди меня здесь.

– Я мог бы тебе чем-нибудь помочь.

– Ты же на вид – вылитый Чингисхан. Поверь, тебе лучше остаться.

– Ладно, Пого, но если старикан окажется здесь, постарайся запомнить все, что он будет говорить.

– Эй, а ты не забыл, что я сегодня трезвый?

Крейн поплелся дальше по улице, его все еще освещало солнце, но он двигался навстречу темноте, сгустившейся под нависшими на севере облаками. Вдоль тротуаров тянулись жмущиеся один к другому узкие домики; в это субботнее утро он видел только женщин, которые, стоя на коленях, ковырялись в игрушечных садиках, и мужчин, что-то делавших в своих гаражах с распахнутыми воротами под аккомпанемент визгливых ручных электроинструментов.

Рынок теперь назывался не «Молочный рынок Ардена», как когда-то, а «Рынок Херши», в здании через дорогу, где прежде была аптека, теперь помещалось агентство недвижимости, но в целом дома выглядели так же, и он попытался прибавить шагу.

– Скотт, замри.

Незабываемый голос прозвучал все так же властно, и Скотт автоматически повиновался. Он нерешительно повернул голову на звук голоса и увидел высокую тощую фигуру в тени под навесом старого ресторана «Виллидж-инн», в двадцати футах от покрытой лужами улицы.

– Оз?

– У меня в руке взведенный пистолет с разрывными пулями, нацеленный точно мне в сердце, – напряженным голосом произнес старик. – Кто твой приятель, которого ты оставил у воды?

– Это мой сосед. У него неприятности примерно того же сорта, что и у меня. Я…

– Что за чертов грузовик, на котором ты разъезжаешь?

– Грузовик?.. Тот, на котором мы приехали? Это его машина, «Сабурбан»; он покупает автомобили, которые распродают со штрафстоянок…

– Неважно. Какую книгу ты читал, когда мы поехали забрать Диану?

– Оз, ну, ты даешь! Разве такие вещи упомнишь? Хотя эту книгу я как раз помню: «Люди-монстры» Эдгара Райса…

– Что ж, он еще не сыграл следующую игру. Впрочем, она, вероятно, состоится на ближайшую Пасху. – Старик вышел из тени, опираясь на алюминиевую палку с четырьмя ножками. Розовый череп прикрывали редкие, белые, как вата, волосы; он был одет в мешковатый серый костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Держа другую руку в правом боковом кармане пиджака, он медленно шел по мокрой мостовой к Скотту. – Чего ты хочешь от меня?

Перед единственным глазом Крейна все расплылось от слез.

– А где же «Как поживаешь?»? Христос! Я ошибся, я оказался глупым мальчишкой; но разве так уж мало глупых мальчишек? Неужели ты не простишь меня даже сейчас, через двадцать лет? Эта штука просто убивает меня, а ведешь себя, как…

– Ты очень плохо выглядишь, – резко перебил его старик. – Пьешь не в меру, да? А теперь, когда время уже ушло, разъезжаешь с каким-то чудаком на игрушечном грузовичке и пытаешься сообразить, как остановить дождь. Поганые дела. – Он оставил палку стоять на ее четырех ногах и, шагнув вперед, обнял Крейна свободной рукой. – Я люблю тебя, мальчик, но ты, можно считать, мертвец, – задушенно пробормотал он в воротник Крейна.

– Оз, Христос свидетель, и я тебя люблю, – ответил Крейн, поглаживая старика по узким плечам. – И пусть даже я мертвец, все равно очень рад увидеть тебя снова. Но послушай, объясни мне, что происходит. Каким образом я умудрился убить себя, сыграв в ту… в ту игру, будь она проклята?

Оззи отступил и снова ухватился за резиновый набалдашник своей трости, а Крейн разглядел, насколько годы иссушили сильное некогда лицо, стерли с него следы всех эмоций, кроме разве что тревоги и еще – пожалуй – остатков прежнего юмора.

– «Присвоение», – сказал Оззи. – Этот тип, этот Рики Лерой, присвоил тебя, получил право на твое тело. Нечто вроде надувного права. Черт возьми! Сынок, я читал об этом и наводил справки, после того, как потерял тебя… я и до того знал немало о той опасности, которую несут карты; все это из той серии, когда заступил за черту и в яму провалился.

По узкой улице пробирался автомобиль, и Крейн с Оззи отступили на обочину.

– Ты пока что остаешься самим собой, – продолжал Оззи, – смотришь своими глазами, но после следующей игры на озере все твое перейдет к нему, и он заполучит тебя, а также и всех остальных, кто взял деньги за присвоенную «руку» тогда, в серии игр шестьдесят девятого года. Все вы станете для Лероя чем-то вроде коллекции удаленных мобильных связанных в сеть телеустановок. Так что, сынок, не начинай читать по-настоящему длинных книг. – Глаза старика увлажнились, он покачал головой. – И не думай, что я испытываю какое-то удовольствие, рассказывая тебе обо всем этом.

Крейн стиснул кулаки, ощущая мышцы ладоней кончиками едва ощутимо зудящих пальцев.

– Но… но неужели я ничего не могу сделать? Неужели все кончено? Разве нельзя мне… ну, хотя бы убить его?

Оззи печально покачал головой.

– Пойдем-ка туда, где остался твой друг. Нет, убить его ты не сможешь. Ты можешь убить одно из тел, в котором он находится, или даже два-три, но у него обязательно найдется хоть одно, спрятанное где-нибудь в таком месте, о котором ты и не слышал никогда, не то что мог бы попасть туда. И, кроме того, он уже начал убивать тебя, ослаблять твою душу для того, чтобы можно было ее изгнать. Дионис взял тебя за горло, заставив удариться в пьянство, и все члены твоей семьи или любимые животные, которые у тебя могут быть, начнут умирать от всяких болезней, возникающих без видимых причин – рак, сердечные приступы…

Сердечные приступы, повторил про себя Скотт.

Сердечные приступы.

Он шел дальше, не сбившись со своего неуверенного шага.

– Это произойдет… из-за меня? – спросил он, стараясь говорить как можно спокойнее.

Оззи вскинул на него пронзительный взгляд.

– Черт возьми! Очень жаль, что я ляпнул, не подумав. Конечно же, что-то такое уже случилось, да? И кто же?

– Моя жена. Она… – Он внезапно опустился на край тротуара. – Сердечный приступ. – Его тело вдруг словно сделалось пустым; он водил перед собою руками, словно пытался нащупать в темноте что-то такое, чего не видел и даже не представлял себе.

«…Болезней, возникающих без видимых причин», – вновь прозвучали в его памяти недавние слова Оззи. А потом его собственный голос: «Из-за меня?»

– Вставай, Скотт. – Оззи поставил палку, протянул руку и встряхнул Крейна за плечо, и Скотт медленно поднялся, даже не скривившись от боли, когда оперся на раненую ногу. – Это… твоей вины тут не больше, чем если бы вы попали в аварию, когда ты был за рулем, и она умерла бы. Но твой дружок-хиппи поступит разумно… ему лучше было бы впредь общаться с тобою по телефону, – добавил Оззи.

Крейн, моргая, посмотрел по сторонам. Ничего не изменилось, люди, шедшие мимо магазинов по тротуарам, так и шли себе – но ему почудился какой-то звон в воздухе, и трепет мостовой под ногами, как будто только вот сейчас что-то случилось.

«Из-за меня…»

Крейн и старик медленно побрели дальше по тротуару.

– Мой дружок-хиппи… – рассеянно произнес Крейн и зевнул. – Ну, что касается моего дружка-хиппи, то для него уже поздновато – рак у него уже есть. Появился еще до того, как он нашел меня. – Крейн вдруг почувствовал, что очень устал – он совсем не спал минувшей ночью, – но его подташнивало, сердце отчаянно колотилось, и лоб был холодным от испарины.

– Мне страшно даже подумать о том, как он ест через свои усы. – Оззи смотрел вперед; Крейн проследил за его взглядом и увидел Мавраноса, сидевшего на кирпичном парапете клумбы.

– Да, то еще зрелище, – механически отозвался Крейн. Он помахал рукой, и Мавранос поднялся с места и направился к ним.

– Говоришь, он нашел тебя? – сказал Оззи. – А зачем ты ему понадобился?

Чтобы говорить, нужно было приложить усилие.

– Он думает, что я приведу его в те места, где обретается случайность… – Крейн приостановился, чтобы попытаться глубоко вдохнуть, – и он смог бы обхитрить случайность и заставить ее убрать из него рак.

Оззи, хоть и продолжал хмуриться, негромко рассмеялся.

– Неплохо, неплохо. Вроде как поднять ставку до предела, а потом сбросить все пять карт и прикупить новые. Глупо и безнадежно, но стиль мне нравится. – Старик по-прежнему держал руку в кармане пиджака. – Почему бы тебе не объяснить ему насчет моего пистолета, а?

Глава 12

На поиски Гиблой Часовни

Все трое уселись на кирпичном парапете высокой клумбы. Оззи расположился с краю, в паре футов от Крейна, и первым делом посмотрел на часы.

– Так, ребятишки, могу уделить вам десять минут, – сказал он, – и потом мы уже не увидимся никогда.

После этих слов старик отвел взгляд, наклонился и коротко пожал руку Крейна.

– Как только Диана позвонила мне минувшей ночью, – продолжил он, – я связался с несколькими старыми друзьями, и они организовали наблюдение за автомобилями на этой стоянке и за паромом, и положили на вас глаз, как только вы вылезли из таратайки. Если я не уйду отсюда через полчаса после того, как начал разговор с тобою, Скотт, несколько человек подойдут и проводят меня отсюда. А если я пройду дальше этого места вместе с вами, вас обоих убьют. И, конечно, если кто-нибудь еще попытается присоединиться к нам – или даже сюда вдруг прилетит или улетит отсюда вертолет, – то, скорее всего, мертвы будем мы все трое.

Мавранос пару секунд рассматривал Оззи, не глядя на сидевшего посередине Крейна, а потом расхохотался.

– Знаешь, Скотт, а этот старпер мне нравится, – нараспев произнес он.

Крейн заставил себя сосредоточиться.

– Каким образом та игра на воде, на озере Мид, дала Рики Лерою право на обладание моим телом? – поспешно спросил он.

Оззи пригладил свободной рукой жидкие снежно-белые волосы.

– Иной раз случается, что карты действительно предсказывают судьбу. Но это, скорее, не рассказ о будущем, а предписание. Когда это срабатывает, то, если взял деньги за «руку», то продал руку, продал везение в деньгах или невезенье с девушками, или что там еще говорят карты. Если платишь деньги, то покупаешь «руку», покупаешь эти качества, покупаешь эту удачу. А «рука» в покере это целый ряд качеств. Сумма пяти карт может означать, что ты богат, но импотент, или счастлив, но умрешь молодым, или любое другое сочетание. Ты покупаешь или продаешь все пять сразу, или все семь, если это семикарточный стад. Все это я тебе говорил много лет назад.

– Да, я…

– Заткнись. Таким образом можно покупать или продавать… последствия, имея дело с картами; с телами дело хитрее. Чтобы купить чье-то тело, нужно сначала стать родителем этого тела. Не знаю, как это происходит; это как-то связано с генами и картами, которые представляют собой квантованные, дискретные явления, и суть в том, что случайный выбор этих исходных из двух источников и определяет получающуюся в результате личность. Существовала «рука», представлявшая собою комбинацию карт двух людей, эта «рука» определила тебя, а потом ты взял за нее деньги. Это был ты, это было сочетание факторов, являвшееся тобой, точно так же, как набор твоих генов образовал сочетание факторов, являющихся тобою, и ты позволил Рики Лерою присвоить это. Получить это. Купить твое тело. Он предоставил тебе двадцать лет воли, но теперь намерен после следующей игры, когда он купит себе еще кучку идиотов, заявить права на старые, спелые плоды. – Старик говорил все это, упершись взглядом в мостовую, и, закончив фразу, плотно сжал губы.

– И я ничего не могу сделать… не могу даже замедлить это дело?

Оззи поднял взгляд и выдохнул.

– О, замедлить – наверняка сможешь. Не пей спиртного. Дионис при таких обстоятельствах не лучший из друзей – его называют также Вакхом, он бог вина, – и стоит на стороне Лероя. Вероятно, можно доказать, что Лерой и есть Дионис. Держись у воды – даже на воде, если будет возможность, – хотя ты вскоре перестанешь выносить сам вид воды, как бешеный пес. Не играй в карты – он сможет почувствовать тебя в это время. Но после Пасхи от всего этого уже не будет никакого толку. – Он покачал головой. – Мне очень жаль, сынок…

Крейн глубоко вдохнул прохладный морской воздух.

– Я все-таки буду бороться, – произнес он, с изумлением осознав, что сказал правду. – Я поборюсь с ним.

Оззи пожал плечами и кивнул.

– Полезно, когда есть чем занять время.

Мавранос немного наклонился вперед.

– Я вот воюю со своим раком. У меня есть какие-нибудь шансы?

Оззи любезно улыбнулся, и от этого – хоть улыбка и углубила его морщины – сразу показался моложе.

– Конечно. Ничтожный шанс, но у тех, кто играет в лотерею, шансы ничуть не лучше. Если бы тебе удалось попасть в… в такое место, в фокус, где раз за разом меняются случайным образом статистические закономерности или наоборот… нечто вроде такого, где картинка на столе для игры в кости меняется от горячей к холодной, если ты окажешься в напряженной игре с высокими ставками, когда произойдет это изменение… практически это можно было бы попробовать в Лас-Вегасе, ведь тебе нужно, чтобы шансы роились вокруг тебя, как мухи, чтобы шло сразу множество игр… и все они сразу, как по команде переходят от синхронности к полному рассогласованию, фазовый переход, с твоим участием, и ты мог выйти так, чтобы твои клетки забыли, что собирались переродиться в раковые.

– Вроде того, что Артур Уинфри делал с москитами, – подхватил Мавранос и, заметив непонимающий взгляд Оззи, пояснил: – У москитов регулярный цикл еды и сна, который… который задается ежедневным временем восхода и заката. Этот цикл можно растянуть или укоротить, можно скорректировать время, держа их в помещении и меняя продолжительность светлого и темного периодов; если пронаблюдать все эти закономерности, то в каждой из них можно вычислить точку, которую называют сингулярностью. Если москитов ошарашить ярким светом в точно определенное время, цикл напрочь сбивается, и они спят или летают, когда заблагорассудится, без всякого порядка. Другая точно рассчитанная вспышка вернет их обратно в цикл.

Оззи уставился на Мавраноса.

– Да. Очень точно. Пример куда лучше, чем мой, со столом для костей; и все же я думаю, что тебе, если и пробовать, то в Вегасе. Там ты окунешься в самый необузданный поток номеров и шансов, и психологических факторов – тут уж поверь на слово. И это помогло бы получить шансы на успех даже с явно упорядоченными явлениями, или людьми, или чем там еще. Так что, когда волна переустройства спадет, будет стимул для того, чтобы она откатилась на сторону порядка. Как затравочный кристалл. – Старик зевнул и добавил: – Так я думаю.

Крейн снова заставил себя встряхнуться и сунул руку в карман.

– А что можно сделать, чтобы спасти Диану?

Оззи вдруг напрягся.

– От чего, по-твоему, ее нужно спасать?

– Посмотри вот на это, – сказал Крейн, передавая старику фотографию леди Иссит. – Полагаю, «сбросить» означает «убить».

– Ты прав, – ответил старик, взглянув на снимок и прочитав надпись на обороте. – Я, в общем-то, уверен, что с нею все будет в порядке. Кто-то из них хочет использовать ее, кто-то – убить, но она невидима для них – она никогда не играла в «присвоение», – и даже если они прямо сейчас схватят тебя и меня и напичкают нас пентоталом, это ничего им не даст, потому что ни ты, ни я не знаем, где она находится. – Он вернул фотографию Крейну. – Нет, сынок, лучшее, что мы можем сделать, это оставить ее в покое.

Оззи посмотрел на часы и поднялся со своего места.

– Время вышло. – Он с таким видом, будто его удручала необходимость соблюдать принятые формальности, протянул руку, и Крейн пожал ее. – Так что, сейчас я уйду, чтобы и дальше радоваться тому, что осталось от моей жизни, – сказал Оззи деланым тоном, каким можно было бы цитировать какую-нибудь запомнившуюся речь, – и, полагаю, вы… оба… займетесь… тем же самым. Судя по тому, как все складывается, я, похоже, переживу вас и, поверьте, искренне сожалею об этом. Скотт, было очень приятно снова увидеть тебя… и приятно было узнать, что ты был женат. Я порой жалею о том, что у меня не было жены. Архимедес, желаю всего наилучшего.

Крейн тоже встал.

– Диана не сказала мне, где она живет, но сказала, что она… Как она выразилась?

– Порхает в траве, – подсказал Мавранос.

Оззи на мгновение уставился в пространство, а потом медленно наклонил голову. Затем вдохнул, выдохнул и, выпрямившись, трижды согнул и выпрямил в сторону руку со сжатым кулаком.

Где-то неподалеку дважды коротко прогудел автомобиль.

Оззи сурово взглянул на Скотта.

– Это означает: прошу подтверждения. – И трижды поднял сжатый кулак над головой.

Автомобиль снова бибикнул, и на этот раз ему откликнулась лодка с оставшегося за спиной пролива.

– Ладно, – сказал Оззи, и его голос дрогнул впервые за все время разговора. – Вы прикупили немного времени. Расскажи мне все, что она тебе сказала.

После того как Крейн добросовестно вспомнил все, что ему сказала Диана (и Мавранос подсказал пару деталей, которыми тот поделился с ним ночью), Оззи оперся на парапет и уставился в темнеющее небо. Выждав примерно минуту, Крейн открыл было рот, но Оззи жестом велел ему помолчать.

Наконец старик опустил голову и посмотрел на Крейна.

– Говоришь, хочешь спасти ее? – сказал он.

– Пожалуй, это единственное, чего мне осталось хотеть, – ответил Крейн.

– В таком случае, нам придется вернуться к твоему телефону, и ты будешь снова резать себя, или что там еще, если потребуется, сунешь руку в мясорубку, и когда она позвонит, я скажу ей, чтобы она убиралась оттуда, где находится. Если она там останется, до нее доберутся или еще хуже, тем более что она совершенно ничего не понимает в картах и прочих подобных делах. Я думаю, что так будет безопаснее; впрочем, куда еще этой дурочке придет в голову бежать… Но я посоветую ей уехать. Она послушается меня. Договорились?

– Готов сунуть руку в мясорубку.

– Не в буквальном смысле, но мало ли что потребуется. Да?

– Конечно, Оз. – Крейн попытался вложить в эти слова хоть немного иронии, но даже для него самого собственный голос звучал испуганно и дрожал, как будто он пытался угодить старику своим ответом.

Мавранос ухмыльнулся.

– Пого, прежде чем ты начнешь крошить себя на фарш для сосисок – и даже прежде, чем мы отправимся домой, – позвони-ка сам по своему номеру. Какой смысл туда ехать и, тем более, резать себя на части, если они обрезали твою линию или посадили туда кого-нибудь дежурить.

– Отличная мысль, – ответил Крейн, которому остро захотелось выпить.

Буквально в двух шагах, на улице у входа в «Виллидж-инн» нашелся телефон-автомат. Оззи сунул в прорезь четвертак и, отставив трубку в сторону, набрал так и не забытый им номер.

Трубку сняли уже после второго гудка.

– Слушаю, – приветливым тоном произнес молодой мужской голос. – Это квартира Скотта Крейна, он… вы не могли бы подождать минуточку?

– Конечно, – ответил Оззи, мрачно кивнув Мавраносу.

Было хорошо слышно, как брякнула положенная на стол трубка, как где-то неподалеку оттуда залаяла собака, донесся автомобильный гудок.

Через несколько секунд в трубке вновь заговорил тот же голос:

– Алло, вы слушаете?

– Простите, я хотел бы поговорить со Скоттом Крейном.

– Господи! Скотт попал в аварию, – сообщил голос, – он… подождите, я вижу, подъезжает машина Джима. Джим как раз навещал его в больнице, это его друг, он даже назвался братом, чтобы его пропустили к Скотту; не хотите подождать, пока Джим подойдет? Он вам подробно расскажет, как дела у Скотта.

– Спасибо, не нужно, – ответил Оззи. – Я звоню из «Ориндж каунти реджистер», хотел предложить ему подписаться. Простите, что побеспокоил некстати. – Он нажал пальцем на рычаг и потом положил трубку.

– Н-да, – протянул Крейн. – У меня дома засада.

– Помолчи минутку, – перебил Оззи. Он вышел из телефонной будки и уставился на золотую от солнца улицу под темными тучами. – Я мог бы дать объявление в газете, – вполголоса сказал он. – Но ведь нельзя даже надеяться, что она увидит его или обратит на него внимание, если только не использовать ее имени, а на это я пойти не решусь… а я ведь даже не знаю, какая у нее сейчас фамилия… – Он мотнул головой, нахмурился и добавил расстроенным голосом: – Пойдемте-ка отсюда.

Крейн и Мавранос вышли вслед за стариком на Марин-авеню и побрели, приноравливаясь к его медленному шагу, на юг, обратно к воде. Над нагретыми солнцем дранковыми крышами домов, стоявших вдоль улицы, поднимался парок, хотя на асфальте уже отпечатывались первые редкие капли дождя.

– Я не брал в руки карт с той игры в «Подкове» в шестьдесят девятом году, – сказал Оззи. – Я не мог допустить, чтобы меня случайно опознали и слухи дошли до тебя. Мне тогда был шестьдесят один год, у меня имелся автомобиль, двадцать четыре тысячи долларов, девятилетняя приемная дочка, и никакой профессии, никаких навыков.

Крейн хотел было ответить, но Оззи снова жестом призвал его к молчанию.

– Ты уже сказал, что тебе очень жаль, – продолжал старик, – и случилось это много лет назад. Как бы там ни было, мы с нею переехали туда, где жизнь обходится недорого, и через некоторое время я нашел работу – впервые в жизни, – а Диана пошла в школу. Я сделал несколько удачных капиталовложений и последние, скажем… десять лет… жил неплохо. Мне кое-что известно о том, как организуются всякие штуки, вроде той помощи, которую мне оказывают сегодня, но один раз за много лет я могу позволить себе и такое.

Оззи рассмеялся.

– Знаешь, чем я теперь зарабатываю на жизнь? Я делаю пепельницы, кофейные чашки и горшки из глины. У меня во дворе стоит печь для обжига. Я продаю свои изделия в магазинчиках а-ля бутик, предназначенных для туристов. Я всегда подписываюсь вымышленным именем. И как только спрос на что-нибудь заметно увеличивается, прекращаю выпускать это изделие на год, а то и больше. Пока народ не забудет, что это им нравилось. Однажды местная газета захотела напечатать репортаж обо мне; после этого я лет на шесть забросил возню с глиной. Публичная известность мне совершенно ни к чему.

Дождь заметно усилился, и дневной свет померк.

– Кому-нибудь из вас случалось побывать в тюрьме? – спросил Оззи.

Оба его собеседника кивнули.

– Скажу вам, меня больше всего удручал маленький сортир без сиденья, которым пользуются шестеро мужиков. И меня пугает мысль о том, что когда-нибудь, возможно, придется жить за мусорным баком и носить на себе сразу четыре грязные рубашки и трое протертых старых штанов… и мысль о том, что могут серьезно избить, знаете, когда чувствуешь, как в тебе что-то ломается, а тебя продолжают пинать со всех сторон. И еще, страшно пугает мысль о том, чтобы оказаться в больнице с катетерами и трубками, всунутыми, куда можно и нельзя. Подкладное судно. Протирание в постели, вместо ванны. Пролежни.

Он вздохнул.

– А что мне нравится, так это мой старенький дом в испанском стиле, где я живу, за который я уже все выплатил, и мои кошки, и мои книги Луи Ламура, и мой виски «Баллантайн», и моя старая трубка «кайвуди», набитая табаком «Амфора ред кавендиш». И еще, у меня собраны все произведения Бенни Гудмена, Гленна Миллера и Бинга Кросби на кассетах.

– Это то, что вам нравится, – осторожно произнес Мавранос.

– Совершенно верно, – согласился Оззи, глядя вперед на воду. – Диану я люблю. – Он наморщил мокрое от дождя лицо. – Но я подумал… я ведь ничего не могу сделать. Конечно, мои кошки, и Ламур, и кассеты говорят: «Восьмидесятидвухлетний старик тут ничего не сможет сделать – поэтому, как ни печально, сиди-ка ты дома, с нами».

– Что может означать «порхаю в траве»? – спросил Крейн, ощущая неловкость.

Оззи поморгал и перевел взгляд на него.

– М-м-м… Ну, да, так старые пилоты называли бреющий полет над самой землей, чтобы не попадать в поле зрения радаров. Пробирайся между холмами, едва не задевая линии электропередачи, и будешь восприниматься как всего лишь одна из мелких деталей пейзажа. Можно торчать прямо под носом у врага, но при этом держаться так неприметно, что он тебя просто не будет видеть.

Они вышли к плакату, извещавшему о ливневой канализации, и Оззи повел их по приморскому променаду направо, к парому. Мавранос, который, похоже, устал от медленного шага своих спутников, шел теперь перед ними спиной вперед, да еще и зигзагом.

– Что у тебя есть из дорожных принадлежностей? – спросил старик. – Не думаю, что будет разумно снова появляться около твоего дома.

– Ну, вообще-то, – ответил Крейн, потрогав карман, – у меня с собой две «штуки» долларов.

– У меня тоже кое-что есть, – сказал Мавранос, – а еще, у Скотта в машине пистолет, у меня в бардачке лежит «спешиал» 38-го калибра, и у вас, насколько я понимаю, тоже пушка при себе. Ружье и патроны мы купим по дороге – и еще металлический футляр, чтобы соблюсти закон при переезде через границу.

Оззи несколько раз кивнул.

– Границу? – повторил Крейн. – И куда же мы направляемся?

– Туда, где обретается твоя названая сестра, – нетерпеливым тоном ответил Мавранос. – В Бесплодные земли на поиски Гиблой Часовни. В Лас-Вегас.

Оззи передернул плечами.

– Да. Обратно в Лас-Вегас. – Он немного прибавил шагу. – Что ж, давайте вступим в игру, джентльмены, – резко и чуть ли не весело произнес он. – Архимедес, в твоей таратайке есть обогреватель? Я, вероятно, забыл сказать, что холод – одна из тех вещей, которые я терпеть не могу.

– Обогреватель у меня такой, что можно вкрутую варить яйца в карманах рубашки, – заверил его Мавранос. – А вот кондиционера у меня нет, и с этим придется считаться, когда мы окажемся в самом глухом нигде – посреди пустыни Мохаве.

Они заправили «Сабурбан» бензином, залили воду в радиатор, проверили шины, а потом за двести долларов купили в магазине «Грант Бойз» ружье «моссберг» и коробку патронов с дробью шестого номера. Помповый дробовик двенадцатого калибра с семнадцатидюймовым стволом был снабжен не обычным прикладом, а пистолетной рукояткой из черного пластика. Крейн поморщился при мысли о том, как отдача будет выворачивать кисть руки, а старые косточки Оззи, пожалуй, и вовсе раздробит, если он решится выстрелить. Еще они купили четырехфутовый футляр для перевозки оружия, оклеенный оранжевым пластиком под крокодилью кожу; с одной длинной стороны помещались ручка и застежки, а с другой – рояльная петля, и если откинуть крышку, то увидишь внутри два листа серого поролона с узором из округлых пирамид. Мавранос сказал, что это похоже на изображение атомов кристалла под электронным микроскопом, на что Оззи коротко ответил, что уже понял, что он умный, и не нужно об этом каждую минуту напоминать.

Оззи предоставил нести покупки тем, кто помоложе – Скотт двигался медленно и берег больную ногу, – а сам забрался на заднее сиденье и расположился там раньше, чем Мавранос сел в машину, включил мотор и повернул направо, на бульвар.

В машине было страшно душно, и Крейн немного приоткрыл окно, чтобы хоть немного выветрился запах бензина, выхлопных газов, старых носков и смятых пакетов из-под купленной навынос провизии «Тако белл».

Когда подъехали к тому месту, где Ньюпорт-бульвар расширяется, переходя в Ньюпорт-фривей, Оззи наклонился вперед и похлопал Мавраноса по плечу.

– Здесь сверни на 405-ю, как будто направляешься в международный аэропорт.

Крейн оглянулся через плечо на старика.

– Я думал, что мы едем в Вегас – на 55-е шоссе и там, по 91-му, на восток.

– Архимедес, делай, пожалуйста, как я говорю, – сказал Оззи.

Мавранос пожал плечами и, заложив длинный вираж по уходящему на север «лепестку», выехал на 405-ю автостраду. Потом открыл следующую банку «курз» и сделал глоток.

– Н-да, – сказал Крейн. – Не слишком ли выйдет… дальний путь в Лас-Вегас?

– Думаешь, старик спятил на склоне лет, – устало ответил Оззи, покачивавшийся на заднем сиденье рядом с жестяной портативной плиткой, и вздохнул. – Послушай, ты ведь не отправишься в плаванье… да хоть бы на Каталину, не наведя справок о погоде, течениях и приливах, верно? А ведь от берега до Каталины нет ничего такого, что сознательно хотело бы тебя погубить, да и расстояние там всего двадцать шесть миль. Ну, а вам, ребятки, предстоит проехать более двухсот миль при самой капризной погоде и с такими приливами и отливами, о каких вы и не слышали никогда, и при этом вас будет выслеживать множество плохих парней. – Он покачал головой. – Первым делом вам, детки, нужно разобраться в таблице приливов. – Он оскалил желтые зубы; возможно, это была улыбка. – Нам нужно разобраться с погодой, облизать палец и подставить его ветру, чтобы знать, какое парусное вооружение следует поставить. Нам нужно заехать в Гардину.

Мавранос, прищурившись, взглянул на него в зеркальце заднего вида.

– Гардину?

– В Гардине есть разрешенные покерные клубы, – пояснил Крейн. – Ну, и еще во многих местах по Лос-Анджелесу. – Он поерзал на сиденье. – Но ведь ты всегда запрещал играть в таких местах.

– Так ведь не ради денег, – ответил Оззи. – Заплатить за места и сыграть с людьми, чьих привычек по части ставок ты не знаешь. Но ведь нам сегодня не деньги нужны, верно? А если хочешь заработать, то хуже всего то, что в этих огромных покерных центрах, где играют одновременно за полусотней, а то и сотней столов, эффект предсказания, естественно, срабатывает куда чаще, чем в иных обстоятельствах, и когда это случается за одним столом, то частенько распространяется и на другие.

– Снова как затравочный кристалл, – заметил Мавранос.

– Верно. Нужно найти толковых партнеров, у которых всегда дымятся сигареты, даже если они не курят, потому что они следят за поведением дыма – когда он начинает сгущаться у середины стола, они бросают игру, – и питье у них обязательно стоит, чтобы можно было видеть поведение жидкости в стаканах – для той же цели. Но я намерен захотеть увидеть… приливы удачи. Так что я присоединюсь к какой-нибудь из таких продымлённых игр и, если «рука» окажется годной для нас, то постараюсь купить нам удачи или продать кому-нибудь неудачу.

– А нам что скажете делать? – спросил Мавранос.

– Сигареты у вас есть? – вопросом на вопрос ответил Оззи.

– У вас под боком полкоробки корабля пустыни, то бишь «Кэмела».

– Что ж, ребятишки, можете сыграть, если будете все время курить и следить за дымом – и бросайте сразу же, как он поведет себя странно. Знаешь, Скотт, сейчас мне кажется, что будет даже хорошо, если ты немного поиграешь; если они почувствуют тебя, то будут искать в Лос-Анджелесе, где ты пробудешь совсем недолго. Или просто послоняйтесь, посмотрите за игрой, съешьте по сэндвичу – что в голову взбредет. – Оззи всмотрелся вперед сквозь треснувшее лобовое стекло. – Так, здесь сворачивай на север по 605-й, дальше перейдешь на 5-ю и еще севернее. Так мы окажемся в самой середине района и вдобавок поблизости от речки Лос-Анджелес, что нам тоже не повредит, пусть даже в ней никогда не бывает воды.

Крейн знал Оззи достаточно хорошо, чтобы даже после разлуки, растянувшейся на двадцать один год, понять по его голосу, что старику страшно – страшно идти на риск, которого он избегал даже в свои лучшие годы, расстаться со своим уютным и размеренным старческим бытием, не имея времени на подготовку к этому расставанию, не имея ни смены одежды, ни каких-то личных вещей или книг, ни даже представления о том, где ему придется нынче ночевать, – но Крейн чувствовал в нем и скрываемое возбуждение.

Старик вновь погнал вдоль осевой.

Глава 13

Вернитесь сюда в первый день Нового года – увидите только грязь

Ал Фьюно медленно проехал по Восточной второй стрит мимо старого дома в испанском стиле под номером 106. Он поставил на место заднее стекло своего «Порше», и обогреватель поддерживал в салоне приятное тепло, хотя на улице холодный ветер настойчиво теребил пальмы.

Он миновал дом и, увидев на стоянке за домами-дуплексами старый зеленый «Торино» с разбитыми его выстрелами стеклами, улыбнулся. Все верно, тот самый парень.

Адрес он добыл у приятеля, имевшего доступ к базе данных о номерных знаках; на это потребовалось более суток, но Страшила Смит – или, если называть его настоящим, судя по всему, именем, Скотт Крейн, похоже, никуда не делся.

На противоположной стороне улицы стоял синий микроавтобус с тонированными стеклами, и Фьюно, поскольку ехал медленно, успел заметить неброскую осыпающуюся белую риску на наружной стороне заднего колеса; из этого следовал вывод, что парковщица сделала отметку мелом на шине совсем недавно, и автомобиль проехал буквально несколько метров и припарковался снова. Неужели кто-то следил за домом Крейна? Человек Обстадта предупреждал, что на этом задании можно столкнуться с конкурентами.

Он внимательнее посмотрел на другие машины, стоявшие вдоль улицы под раскидистыми ветвями рожкового дерева, и заметил: старенький пикап пуст, «Хонда» пуста, а в сером «Ягуаре» сидит лысый толстяк.

Фьюно свернул налево по Буш-стрит, потом направо на Восточную третью. Миновав квартал, он заехал на автозаправку «Шеврон», где на краю асфальтированного кармана, за воздушным насосом и водяным краном самообслуживания стояла будка телефона-автомата. Он вылез из машины, нашел номер телефона Крейна и набрал его.

На другом конце линии телефон прозвонил дважды, а потом молодой, явно запыхавшийся мужчина ответил:

– Квартира Скотта Крейна; вы можете подождать минутку?

– Конечно, дружище, – непринужденно сказал Фьюно, глядя на прыгающую секундную стрелку своего «Ролекса». У него было, по меньшей мере, три минуты, прежде чем кто-нибудь сможет отследить, откуда сделан звонок, даже если эти типы ухитрились уговорить безопасников «Пасифик Белл» установить наблюдение за линией.

– Прошу прощения, – сказал тот же голос через десять секунд. – Скотт попал в аварию и сейчас находится в больнице.

«Все же зацепил его», – подумал Фьюно, а вслух воскликнул совершенно потрясенным тоном:

– Что случилось? Я же только в пятницу ночью играл с ним в покер!

– Неужели? Послушайте, он все время спрашивает про каких-то двоих людей – он в полубреду – Оззи и Диану. Может быть, вы случайно знаете, кто они такие?

– Конечно, я знаю Оззи и Диану! – мгновенно ответил Фьюно – Скажите, в какой он больнице? Я привезу их туда.

На стоянке около ресторана «Нормс» вдруг взвыла автомобильная сигнализация – монотонные би-ип… би-ип… би-ип, – а по тротуару мимо будки быстро прошла парочка неряшливо одетых людей. Придурки, зло подумал Фьюно.

– Он в… – начал было голос в трубке, – вот черт, забыл название. Джим точно знает; он отъехал, но вот-вот вернется… с минуты на минуту. А почему бы вам не взять этих Оззи и Диану и не привезти сюда? А еще лучше, дайте мне их номера. Я…

– Прямо сейчас я не могу, – сказал Фьюно. – Пожалуй, я перезвоню чуть позже, когда Джим вернется домой. – Он говорил громко, так как отчетливо слышал гудки сигнализации и с улицы, и в трубке телефона.

– Может быть, все же назовете мне их номера, – настаивал возбужденный молодой человек. – Где они живут? Он особенно хотел увидеть Диану.

– Не могу вам сразу сказать, это знакомые моих знакомых. Когда мне лучше позвонить, чтобы застать Джима?

– Боже, я сам не знаю, сколько еще мы с ним сможем здесь торчать. Э-э… нельзя ли Джиму перезвонить туда, где вы находитесь?

Фьюно обвел взглядом площадку автозаправки.

– В ближайшие полчаса – точно можно будет. Карандаш есть? – Он продиктовал номер телефона-автомата.

– Хорошо, – сказал собеседник, – записал. Мы скоро свяжемся с вами.

– Благодарю, – ответил Фьюно. – Это очень любезно с вашей стороны. Искренне говорю.

Он повесил трубку.

Что-то его тревожило, а он всегда обращал внимание на свои предчувствия. В чем же дело? Этот шум, продолжающееся автомобильное бибиканье…

Он слышал его в трубке телефона так же отчетливо, как и с улицы. Следовательно, молодой человек, с которым он разговаривал, должен был так же ясно слышать этот шум обоими ушами и понять, что Фьюно звонил из уличного телефона неподалеку.

Фьюно поспешно влез в «Порше», переехал к другой стороне улицы, припарковался за рестораном «Пайонир чикен», вошел внутрь и сел за стол, откуда сквозь цветное стекло была видна заправочная станция. Если за полчаса ничего не произойдет, он переедет к другому телефону и позвонит еще раз.

Через пять минут на заправку заехал серый «Ягуар», и лысый не без труда выволок с водительского сиденья свою тушу. Он посмотрел на телефонную будку, несколько секунд осматривал стоявшие поблизости автомобили и прохожих. Потом он затопал к окошечку кассира и заговорил с тем – неизвестно кем, – кто там сидел.

Сердце Фьюно заколотилось чаще; он оскалил зубы в кривой ухмылке. «Они смогли определить, что я находился на расстоянии слышимости на севере. Интересно, что у них на юге – тоже сигнализации в другой тональности или ритме? Лающая собака? неотличимый от настоящего городской сумасшедший, поющий про Иисуса?»

Сквозь цветное стекло Фьюно смотрел, как толстяк залез в работавший на холостом ходу «Ягуар» и несколько минут просто сидел за рулем; потом автомобиль тронулся с места и свернул налево по Третьей стрит, направляясь к дому Крейна.

Номер у «Ягуара» был невадский. Фьюно записал его.

Такого казино, как «Коммерс», Крейн еще никогда не видел – гигантский куб, похожий с фасада на какой-нибудь храм в Средиземноморье, с арочным порталом, золотыми колоннами, размахом глухих, без окон, торцовых стен, а с находившейся в тылу стоянки, где они припарковались, напоминавший тюрьму. Там имелась даже небольшая караульная башенка. Южнее казино с серебристых плеч скелетов высоченных опор свешивалась дюжина кабелей высоковольтной линии электропередачи, тянувшейся оттуда на север и юг; на узкой полосе под проводами росли ровными рядами маленькие, по колено, сосенки, словно подпитывающиеся электромагнитным полем.

Оззи, медленно шедший вместе с Крейном и Мавраносом в направлении казино, окинул этот пейзаж долгим взглядом и пробормотал что-то насчет вечнозеленых насаждений под электрическими проводами.

Мавранос сказал на это, что земля в таких местах мало для чего годится и многие подобные участки используют как питомники для рождественских деревьев.

– Вернитесь сюда в первый день Нового года – увидите одну только грязь.

Оззи кивнул и нахмурился.

Внутри казино оказалось одно просторное помещение; человек, вошедший с улицы в любую из нескольких стеклянных дверей, не поднимаясь и не спускаясь ни по каким ступенькам, оказывался на широком, огороженном перилами, плавно поднимавшемся пандусе, проходящем через раскинувшийся на несколько акров игровой зал, куда нужно было спуститься по пяти ступенькам. Вдоль перил стояли столы, кресла и диванчики, а сквозь двери на высокой оконечности пандуса можно было попасть в закусочные, магазины сувениров, бар, банкетный зал и даже парикмахерскую. Квадратные колонны, облицованные зеркалами, вздымались к высокому зеркальному потолку.

Мавранос сел в кресло, чтобы выпить пива, а Крейн и Оззи разошлись по сторонам.

Крейн спустился по ближайшей лестнице и побрел, хромая, по лабиринту, образованному множеством игровых столов.

Игры проходили молниеносно, крупье от казино тасовали карты над самой столешницей и раскидывали их по зеленому сукну, игроки смотрели в карты и пасовали, «поддерживали» или повышали ставки, не привлекая к себе внимания и так быстро, что Крейн несколько раз не смог уследить, кто что поставил и на сколько повышают. У некоторых игроков были гамбургеры – а то и целые обеды с картофельным пюре и соусом, – размещавшиеся на маленьких тележках, стоявших позади, и они то и дело, пользуясь парой свободных секунд, склонялись над своей едой и запускали в рот пару ложек или откусывали кусок-другой, не отрывая при этом взглядов от стола.

Толпы азиатов стояли вокруг столов, где шли игры, в которых использовались кости в медной чаше, а также карточная игра, и двигались высокие столбики черных однодолларовых фишек. Около этих столов проголодавшиеся ели палочками лапшу.

Сквозь непрерывное щелканье фишек то и дело прорывались объявления громкоговорителей: «ДжейТи – одно- и двухкарточный стад», «ДиЭф – холдем один-три».

Крейн назвал свои инициалы распорядителю, стоявшему возле меловой доски на участке столов пятикарточного дро со ставками в пять и десять долларов, и, ожидая, когда выпадет возможность сесть за стол, прислонился к перилам и стал наблюдать за ближайшей игрой.

Она шла так же быстро, как все остальные, которые он видел; белый пластиковый диск, обозначавший почетного дилера, перемещался вокруг стола примерно с такой же скоростью, как блюдо с едой на обеде в честь Дня благодарения, и ему подумалось, что игроки должны были бы скандировать: «Время… время… время», чтобы успеть объявить свое следующее действие, не опасаясь опоздать.

Впервые с подросткового возраста Крейна пугала мысль о том, что придется играть в покер с незнакомыми людьми. Это похоже на какой-то быстрый, сложный народный танец, – подумал он, а я не уверен, что знаю все движения.

– ЭсСи, дро по пять-десять, – сказал распорядитель в микрофон.

Крейн прохромал вниз по ступенькам, помахал рукой и занял указанное место. Все остальные, сидевшие за столом, похоже, провели здесь по несколько часов и даже успели постареть в этом зале или ему подобных.

Крейн купил две стопки желтых пятидолларовых фишек и ждал первой раздачи. Крупье, женщина с непроницаемым лицом в униформе казино, перетасовала и начала сдавать. Крейну карты достались первому, и он с некоторым опозданием осознал, что значок почетного дилера лежит перед бородатым мужчиной, сидящим по соседству с ним справа. Я под прицелом, – подумал он.

Крейн поднял карты, раздвинул уголки, почувствовал, что уголки его губ начали подниматься – и поспешно сдержал улыбку. Хрестоматийным примером поговорки «новичкам везет» он получил приличную «полную лодку» – три десятки и две дамы. Он промолчал, потом, во втором круге, когда кто-то уже сбросил карты, повысил и сбросил в открытую двух дам, бодро заметив:

– Придет флеш, точно знаю!

В ответ на его неразумные действия кое-кто из партнеров вскинул брови и что-то недовольно пробормотал, но одна из двух прикупленных карт оказалась десяткой – их стало четыре. Пять человек остались в игре, не повышая ставки, а двое прошли все три повышения и готовы были вскрыться. При полном молчании за столом он вскрыл свою «руку» и сгреб кучку желтых и коричневых фишек.

В следующей раздаче он получил двойку, пятерку, семерку, девятку и десятку разных мастей. Кто-то вскрылся, кто-то повысил, Крейн тоже повысил, в свою очередь. И, сбросив все пять своих карт, потребовал пять новых.

На сей раз пара игроков заворчала, что он, дескать, делает из игры развлечение.

Новые карты оказались опять же разномастными семеркой, восьмеркой, девяткой, десяткой и дамой. Когда очередь вновь дошла до Крейна, он покачал головой и бросил карты в открытую.

– Ну, вот, чуть не собрал стрит, – сообщил он, задумчиво хмурясь.

После этого он играл серьезно, «вставая» лишь в тех случаях, если перед дро у него была пара тузов или что-то получше, а после – две очень высокие пары или более сильная комбинация, но образ дурачка, заработанный им на первых двух раздачах, спровоцировал, по меньшей мере, одного из игроков принимать его ставки всякий раз, когда он «вставал».

Поиграв около полутора часов и выиграв около 350 долларов, он взглянул на пепельницу и увидел, что дымок от очередной сигареты «Кэмел» начал закручиваться в спираль и отклоняться к середине стола. Он перевел взгляд на стакан с тепловатой «кокой» – поверхность жидкости прогнулась вниз.

Дело подошло к очередному дро, у него имелись три червы старшинством до валета и джокер. Можно было бы попробовать собрать флеш, но он положил карты на стол и отодвинул их от себя.

После этого он собрал фишки, подтолкнул крупье четыре желтых кружка, поднялся и со словами «Благодарю всех за игру» направился между столами и по ступенькам туда, где за столом возле перил сидел Мавранос и попивал свое «курз».

– Посмотри, как ведет себя дым, – сказал Мавранос, когда Крейн придвинул к столу другое кресло и тоже сел.

Крейн хорошо видел ближайший столик, где продолжалась игра в холдем по пять и десять долларов: небольшое облачко сгустилось над серединой стола.

Мавранос закурил «Кэмел», выдохнул, и дым поплыл прочь, в заглубленную игровую зону.

– И пиво у меня шалит, – сообщил он.

– Где Оззи?

– Играет в семикарточный стад вон там, правее.

Крейн поднялся и прошел к отрезку медных перил, поблизости от которого располагался стол, за которым играл Оззи.

Старик смотрел на сигарету в пепельнице около его кресла, и крупье пришлось напомнить ему, что пришла его очередь делать ставку.

Как раз сдали по седьмой карте, и в игре оставались только два человека, кроме Оззи; у старика были открыты три дамы, а у его соперников – слабые пары.

Оззи перевернул трех дам и толкнул карты к середине стола.

Мимо Крейна прошла официантка с коктейлями, и он совсем было махнул ей рукой… но подумал о трех дамах, которые сбросил Оззи. Невелика жертва, – подумал он, вздохнул и повернулся, чтобы продолжить наблюдение за столом.

Один из двух оставшихся игроков выиграл с «полной лодкой», пока он сгребал фишки, Крейн вяло подумал: интересно, какого рода удачу продал этот человек.

В следующих разрядах Оззи все время «стоял», сбрасывая карты лишь после того, что игроки в семикарточный стад называют «шестой улицей» – раздачи шестой карты. Даже от перил Крейн видел, что партнеры обращают внимание на манеру игры старика; однажды Оззи бросил карты, имея в открытую две высокие пары, когда на столе больше не было видно ничего подобного.

Наблюдая, Крейн выпил три «коки» и выкурил полпачки «Кэмела». Дым все так же клубился над столами, а Оззи продолжал сбрасывать карты, не доходя до вскрытия.

И поэтому Крейн удивился, увидев, что, наконец, в очередной раздаче Оззи заколебался на «шестой улице».

Открытыми у старика были двойка пик, тройка треф, пятерка бубен и девятка червей.

Один из его противников показывал четыре червы, а другой – две пары: черных королей и десятки. Две пары повысил на десять долларов, а четыре червы поднял еще на десять – очень похоже, что у него флеш, подумал Крейн.

– Двадцать к девяти, – сказал крупье Оззи.

Он выглядит на сто лет, с волнением подумал Крейн, глядя на своего приемного отца. Старик сидел и, опустив глаза, смотрел в карты.

– Время, – произнес Оззи так тихо, что Крейн смог понять, что он сказал, только по движению сморщенных губ. – Время… время… время…

Дым висел над столом, как опахало, непрерывное позвякивание фишек внезапно сделалось в ушах Крейна резким, как треск хвоста гремучей змеи. Из кондиционеров лился сухой, как в пустыне, воздух.

Оззи встряхнул головой.

– Время! – произнес он, на сей раз так громко, что даже Мавранос услышал его и поднял голову от пива.

Оззи скривил губы, словно с вызовом или негодованием, и поднял голову.

– И десять, – четко произнес он, подвигая вперед три коричневые фишки.

Крейн видел, что остальные игроки с любопытством посмотрели на своего престарелого соперника, у которого лучшей «рукой» могли быть только две пары – девятки и пятерки. С их точки зрения, лучшее, на что он мог надеяться, это «полная лодка», а у королей и десяток расклады, похоже, были посильнее.

Игрок с королями и десятками повысил, то же самое сделал обладатель вероятного флеша.

Оззи вытолкнул вперед еще несколько фишек.

– Поддерживаю, – со вздохом сказал он.

Крупье, не поднимая глаз, повернулся к каждому из игроков.

Короли и десятки поставил, флеш повысил.

– Поддерживаю, – повторил Оззи, подвигая еще несколько фишек.

Настало время вскрываться, и игроки выложили свои карты лицом вверх.

У королей оказалась «полная лодка» – короли и десятки – перебившая флеш червей, который предвидел у этого игрока Крейн. «Рука» Оззи, которую он выложил чуть ли не церемонно, содержала в открытую двойку, тройку, пятерку и девятку, и втемную – восьмерку бубен, туза пик и четверку червей.

Вообще ничего. Остальные игроки, скорее всего, думали, что он пытался дополнить стрит, который бился и флешем, и «лодкой», имевшимися у партнеров, и надеялся на это до самого конца.

Оззи толкнул оставшиеся фишки в сторону крупье, как чаевые, потом поднялся и зашаркал ногами по темно-вишневому ковру, направляясь к дальним ступенькам. Крейн оглянулся на Мавраноса и кивнул головой вслед старику. Мавранос кивнул в ответ, встал и, забрав свое пиво, пошел в ту сторону, куда направлялись по игровой зоне Оззи и Крейн.

Оззи стоял перед навесом с неоновой надписью «УГОЛОК ИГРОКА».

– Я намерен выпить стаканчик-другой, – объявил он. – Ты, – он повернулся к Скотту, – пристрастился к кофе, или «коке», или чему-нибудь еще в этом роде, верно?

Крейн кивнул – немного резче, чем хотел.

Медленно, однако держа подбородок высоко поднятым, старик ввел Крейна и Мавраноса в бар и провел в отделанную тартаном кабинку возле задней стенки.

В баре было почти пусто, хотя широкий овал паркета в середине да разбрасывающий блики крутящийся дискотечный зеркальный шар под потолком намекали на бывающее здесь веселье. Несмотря на викторианские орнаменты на колоннах из темного дерева, броские обои и обилие тартана, благодаря зеркальному бордюру под потолком и вертикальных полос зеркал, разрезавших стены через каждые несколько ярдов, эти стены производили впечатление свободно стоящих панелей, которые можно разобрать в любую минуту. Смонтированный на стене широкоэкранный телевизор показывал без звука черно-белое изображение.

– Что ты купил на последнем кону? – спросил Крейн.

– Удачу, – ответил Оззи. – Не так уж сложно по ходу дела быстро прочитать «руки», понять их суть; не сложнее, чем, например, определить обитателей встревоженной приливной заводи, но если ты намерен протянуть руку и схватить кого-то, необходима уверенность, что ты точно знаешь, что оно собой представляет. Мне пришлось долго ждать «руки», которая… которая пошла бы нам на пользу. Которую мы могли бы… которая оказалась бы приемлемой. А ведь очень непросто рассчитать семь карт и все варианты их взаимодействия, когда игроки за столом подпрыгивают от нетерпения и чуть ли не норовят толкнуть тебя под локоть. – Он потер лицо корявой, покрытой пятнами рукой. – Потребовалось много времени для… для «руки», которую можно было бы показать.

Мавранос скрючился на сиденье и с некоторым неодобрением окинул взглядом оформление бара.

– «Где рыбаки, покуда нет путины,

Просиживают дни, —

язвительным тоном произнес он, —

а рядом Ионический Собор

Св. Магнуса своим величьем поражает взор».

– Тоже Элиот? – спросил Крейн.

Мавранос кивнул. Он сделал знак ближайшей официантке с коктейлями и повернулся к Оззи.

– Ну, и как погода?

Старик покачал головой.

– Штормит. Полным-полно пик, а это современная версия мечей из старинной колоды Таро. Пики сами по себе плохо, а девятки хуже всего – я насмотрелся на них вдоволь. «Баллантайн», скотч со льдом, – добавил он, взглянув на официантку, которая стояла у стола, держа наготове свой блокнотик.

«Кока», – подумал Крейн. Содовую – возможно, с горчинкой. Проклятье! «Ви-эйт». «Севен-ап».

– Эй, милашка, – сказал Мавранос. – Вы уж извините нашего друга – ему не нравятся хорошенькие девушки. Я выпью «курз».

– Может быть, он вовсе не считает меня хорошенькой, – ответила официантка.

Крейн, моргая, посмотрел на нее. Худощавая и стройная, темноволосая, кареглазая – и улыбалась.

– Я думаю, что вы хорошенькая, – сказал он. – Я выпью содовой с капелькой «Ангостуры».

– Вот вам и признание, – сказал Мавранос, ухмыляясь в неухоженные усы. – Страстное.

– Он вроде бы ничего такого в виду не имел, – возразила официантка.

– Боже! – взмолился Крейн, раздосадованный и вынужденной трезвостью, и словами Оззи о плохой погоде. – Вы же вдвое моложе меня. Милая, будь мне лет на десять меньше, вам пришлось бы меня палкой отгонять.

Официантка уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Отгонять вас?

– Палкой? – вставил Мавранос.

– Боже, – произнес Крейн. – Я имел в виду… – Но официантка уже ушла.

Оззи, заказав себе виски, кажется, не слышал больше ничего.

– Червы – которые прежде были чашами, – похоже, в союзе с пиками, и это плохо. Червы должны относиться к семейной жизни, домашнему укладу, женитьбе и детям, но сейчас они на службе… м-м… у разрушения. Король и дама червей неизменно приходили в тех же раскладах, что и худшие пики. – Он посмотрел на Крейна. – Ты доиграл до тех пор, когда дым начал метаться?

– Да.

– Могу поклясться, что тебе тогда пришли валет червей и джокер.

И, хотя Крейн решил, что верит во все это, ему стало неуютно, когда он получил очередное подтверждение идей Оззи.

– Да, так оно и было.

– Помню, что такими были твои карты даже в старые времена – одноглазый валет и дурак.

Принесли напитки, и Оззи расплатился с официанткой. Она поспешно ушла.

Крейн проводил ее взглядом. Его встревожило осознание того, что девушка действительно была хорошенькой, но он не испытывал к ней ровно никакого влечения – все равно что к узору на ковре. Ему не составляло труда представить ее голой, а вот представить себя занимающимся с нею любовью он не мог.

– Итак, – сказал Мавранос, сделав большой глоток своего любимого «курз», – что это значит для нас?

Оззи хмуро посмотрел на него.

– Что ж… валет червей пребывает в изгнании, и червовое царство продано пикам; если валет решит вернуться, лучше будет сделать это скрытно. И каждая водяная карта, которую я видел, шла под конвоем черв; это значит, что вода подчинилась королю и даме. Поскольку мы направляемся в Лас-Вегас, это значит, что нам следует остерегаться укрощенной воды, что, как я считаю, подразумевает озеро Мид.

– Бойтесь смерти от воды, – процитировал Крейн, чуть заметно улыбнувшись Мавраносу.

– И равновесие, – продолжал Оззи, – нарушено, так что твое излечение от рака, Архимедес, не кажется совсем уж невероятным. Подобно тому, как мячик на колесе рулетки вдруг заскачет, как сумасшедший, и, вместо того чтобы скатиться в гнездо, вылетает на пол. В данный момент возможен любой исход.

Старик повернулся к Крейну.

– А с тобой все представляется совершенно безумным. Я уже сказал тебе, что король и дама червей действуют как единое целое? Насколько я смог определить, это твой родитель, и он одновременно и мужчина, и женщина.

– Ух ты, – прокомментировал Мавранос. – Гермафродит!

– Мой настоящий, биологический отец… или даже мать… могут быть все еще живы… – задумчиво проговорил Крейн.

– Почти наверняка это твой биологический отец, – раздраженным тоном ответил Оззи. – Злой король. Он мог не распознать тебя в той треклятой игре; знай он, что между вами и так существует генетическая связь, ему не нужно было бы возиться с тем, чтобы усыновить тебя через карты.

Крейн даже рот разинул.

– Как… нет, ну как Рики Лерой мог оказаться моим отцом? – Он хорошо помнил человека заметно старше, который столько раз возил его рыбачить на озеро Мид, когда ему самому было четыре-пять лет.

– Он в новом теле, – сказал Мавранос.

– Совершенно верно, – подтвердил Оззи. – Ты, наверно, не слушал меня: он может делать такое. И, возможно, после того, как ты его видел, он сделал операцию по перемене пола.

– А возможно, – добавил Крейн, – у него есть и мужское, и женское тела, которыми он пользуется.

Оззи нахмурился.

– Да, конечно. Мне и самому следовало подумать об этом – надеюсь, я еще не настолько стар, чтобы перестать соображать. – Он пригубил виски. – И еще, я видел много бубновых девяток и десяток вместе, а это на самом деле означает, что действие идет прямо сейчас.

– Я готов отправиться, – сказал Мавранос.

Оззи посмотрел на сигарету Мавраноса – дым поднимался почти вертикально вверх, – поднял стакан и внимательно посмотрел на него. Потом он повернулся на стуле и посмотрел на телевизионный экран, где изображение стало цветным.

– Что вы, ребятки, думаете насчет ланча?

– Не отказался бы перекусить, – ответил Крейн.

– Мне кажется, что окно для предсказаний закрылось, – сказал Оззи. – Поэтому я сейчас допью вот это, вернусь за стол и надеру несколько задниц, коль скоро они уверились, что я – классический пример жертвы Альцгеймера.

Крейн и Мавранос направились в маленькую закусочную, находившуюся в дальнем конце огромного, как ангар, помещения, и заказали сэндвичи с ростбифом, а Оззи снова спустился в игровой зал.

Через некоторое время Крейн поднялся и отправился по периметру зала в мужскую комнату. Когда же он вышел оттуда, один из телефонов-автоматов, находившихся перед ним, зазвонил, и он автоматически поднял трубку.

– Алло…

В трубке молчали, но внезапно его сердце забилось быстрее, и голова закружилась.

– Сьюзен?..

Он услышал лишь щелчок и, через мгновение, короткие гудки, но когда и сам повесил, наконец, трубку, то понял, что мысленный эксперимент с официанткой был непоказательным – его сексуальный отклик работал как нельзя лучше.

Когда Оззи наконец-то вернулся и медленно поднялся по ступенькам, тяжело опираясь на алюминиевую трость, оказалось, что он не только вернул проигранное, но и получил четыреста долларов сверх того.

– Ну, что, готовы ехать? – спросил он.

– Машина ждет, – ответил Мавранос, поднимаясь и допивая пиво. – Куда направимся?

– Сначала в магазины, скажем, в «Тарджет» или «К-март», за продуктами, – сказал Оззи. – А потом… – Он, словно не видя, посмотрел по сторонам, – в Лас-Вегас.

Воздух внезапно сделался сухим, а когда Крейн встал с места, ему почудилось, будто сквозь беспрерывное пощелкивание фишек донесся звонок телефона-автомата.

– Давайте-ка поедем побыстрее, – сказал он.

Книга вторая

Мистигрис

…если скажут вам: «вот, Он в пустыне», – не выходи́те…

Матфей, 24:26

Что там за звуки с небес,

Тихий плач материнский,

Что там за орды несутся

По иссохшей безводной равнине,

Коей нет ни конца и ни краю.

Что за город там над горами

Рассыпается в лиловом небе.

Падают башни.

Т. С. Элиот, Бесплодная земля[12]

Вы, как монеты: эта – золотая,

А та – фальшива, но на всех, поверь,

Оттиснут чистый образ короля.

Альфред Теннисон. Королевские идиллии[13]

Мистигрис – покер, в который играют колодой с джокером.

Энциклопедия «Britannica», 11-е изд., 1911

Глава 14

Выработка оперантной реакции

Юго-восточнее хребта Сьерра-Невада на сотню миль раскинулась обширная мрачная безжизненная пустыня Мохаве, постепенно поднимающаяся к изломанным горам, которые морщат восточный край Калифорнии, вершинам с названиями вроде Девилс-плейграунд – Игровая площадка дьявола – и горы Олд-вумен – горы Старуха. С юга пустыню обрамляют горы Сан-Бернардино, за которыми лежат долины Коачелла и Империал, широкие лоскутные одеяла из разноцветных прямоугольников, какими предстают поля моркови и латука, бахчи дынь и рощи финиковых пальм. Вода для их орошения течет на запад по каналам, которые серебряными линиями разрезают пустыню Сонора до самого горизонта и идут от реки Колорадо, усмиренной в наши дни плотинами Гувера, Дэвиса и Паркера.

Но река все равно способна бунтовать – в 1905 году она разлилась, прорвала рукотворный заслон около Юмы, проложила себе новое русло через сельскохозяйственные угодья и города до солончаковой пустынной низменности Солтон-пэн. Железнодорожная компания «Саузерн пасифик» сумела перекрыть новое русло и вернуть реку на прежний путь, но Солтон-пэн успела превратиться в озеро Солтон-си, тридцатипятимильное пространство воды, которая делается все солонее по мере испарения, и стала уже такой, что красные течения частенько окрашивают преданную воду в цвет крови, а воднолыжникам приходится быть внимательными, чтобы не запутаться в саргассах из плавающих на поверхности дохлых калифорнийских королевских лососей.

Реку укротили, чтобы сделать плодородными долины Коачелла и Империал, но между ними, как терпеливое око бесплодных земель, лежит Солтон-си, безжизненное из-за ветров, песков и соли.

В невадском городке Лафлине, что на реке Колорадо, на пятьдесят миль южнее Гуверовской плотины, крепкий ветер с зубастых Мертвых гор срывал барашки с искрящихся на солнце высоких волн.

Мужчина в смокинге, стоя на причале парома, вынимал из кармана пригоршни ярких фишек казино и швырял их в неспокойную воду. Туристы спрашивали его, что он делает, и он отвечал, что работает в одном из казино, и одной из его обязанностей является уничтожение старых фишек, но он внимательно смотрел, какие узоры они образовывали в полете, и они словно шептали ему на лету, и, бросив последнюю горсть, он полчаса неподвижно стоял, глядя в воду, а потом поклонился реке, подошел к машине и на огромной скорости уехал на север.

На пятьдесят миль южнее, в Лейк-Хавасу-Сити, полноводная река бурлила у опор Лондонского моста, того самого гранитного сооружения, которое еще двадцать лет назад возвышалось над Темзой. Русло реки окаймляла пышная зелень, но пустыня начиналась сразу за яркими новыми отелями и ресторанами, и безводные горы казались, благодаря чистоте воздуха, гораздо ближе, чем находились на самом деле.

Седобородый мужчина в запыленном старом пикапе въехал на тротуар в зеленой, как парк, зоне близ моста. Нажав на акселератор, он разогнался почти до тридцати миль – туристы с испуганными криками разбегались по сторонам, – а потом резко вывернул «баранку» направо, и машина провернулась на месте, как стрелка компаса, оставив на ухоженном политом газоне уродливые борозды.

Когда автомобиль со скрипом, трясясь всем корпусом, остановился, его капот указывал на север. Бородач запустил заглохший мотор и покатил в ту сторону.

И далеко-далеко в полынных просторах пустыни, в шлакоблочных домах, трейлерах и лачугах в Келсо, Джошуа-три и Иньокерне, ничем вроде бы не связанные друг с другом люди принюхивались к сухому воздуху, а потом, как один, хлопали себя по карманам в поисках ключей от машины или искали на полках расписания автобусов.

А в Бейкере Донди Снейхивер навсегда покинул свой ящик и отправился на поиски матери.

Путешественники знают Бейкер как всего лишь короткую полоску заправочных станций, авторемонтных мастерских и ресторанчиков с бургерами и картошкой фри, пристроившуюся на 15-й автостраде между Барстоу и границей Калифорнии и Невады; он на самом деле таковым и являлся. Западная часть Мейн-стрит Бейкера представляла собой не что иное, как несколько коротких, покрытых мягкой пылью грунтовых дорог и кучек видавших виды передвижных домиков, устроившихся между тамарисковыми ветрозащитными полосами, а на западной оконечности самого городка, после того как проедешь мимо просторных дворов, где не растет ни травинки, и брошенных качелей, и старых мангалов и комодов, и полуразобранных автомобилей, и попадающихся изредка спутниковых антенн, добела выгоревших под яростным солнцем, взирающим с пустого неба, то упрешься в огороженную территорию тюрьмы с минимальной изоляцией, за которой город и кончается. Позади наружной ограды тюрьмы нет ничего, кроме пустыни, простирающейся в направлении к удаленным на астрономическое расстояние горам Ававатц – плоской песчаной равнины, проткнутой посередине громадными изломанными скалами, которые кажутся полузасыпанными песком обломками давным-давно распавшейся вдребезги планеты.

Месяц назад Донди Снейхивер вышел со своего последнего места работы – из обивочной мастерской в Барстоу. Он плохо спал, и голоса в голове что-то говорили ему очень настойчивым тоном, но так тихо, что нельзя было ничего понять, так что он вернулся туда, где вырос, в большой фанерный ящик за домом, где жил его отец. Это место отделяла от Бейкера добрая миля по грунтовой дороге, но почему-то всякий раз, возвращаясь туда, Снейхивер находил на паласе, которым был застелен пол, пустые бутылки и использованные презервативы. Дверь давно уже не запиралась.

В ящике было жарко, темно и тесно из-за стопок географических карт, но его внимание привлекли другие карты – игральные, необычно большие, которые отец распихал во все подходящие места по стенам и под потолком.

Отец построил этот ящик в 1966 году, когда Донди исполнился год, и с тех пор проводил там едва ли не каждый час – вплоть до 1981 года, когда уехал в Лас-Вегас, намереваясь провести там выходные, и так и не вернулся.

Отец построил несколько ящиков, где Донди мог бы находиться, когда они изредка отправлялись путешествовать вместе – один в лесу западнее Рино, один в пустом складе в Карсон-Сити и один в пустыне близ Лас-Вегаса. В этом имелось даже витражное окно, пьета – изображение Девы Марии, плачущей над телом Христа.

Донди никогда не видел свою мать, хотя ему случалось при виде чего-то, оставшегося после нее, воображать, что все-таки он мог ее видеть.

Когда Донди было лет двенадцать, отец объяснил мальчику, что фанерный ящик, в котором он живет, это «коробка Скиннера» – «оборудование», созданное для получения «оперантной реакции».

Вся затея основывалась на представлении отца об учении психолога по имени Скиннер, который вроде бы учил голубей играть в боулинг миниатюрными шариками и кеглями. Теория утверждала, что можно запланировать для взрослого человека желательные качества, а затем создать процедуру, этакую образовательную методику, которая поможет сформировать у ребенка требуемое состояние – оперантную реакцию.

Отец Донди мечтал создать идеального игрока в покер. Попытка провалилась. Отец умотал заниматься чем-то другим.

В былые годы ящик был забит книгами по покеру и сотнями колод карт, и телевизор здесь имелся, который не показывал ничего, кроме фильмов о настоящей игре в покер. Отец выходил из дому, забирался в ящик и играл с ним сотни раздач ежедневно, ругая («тормозя рефлекс») в случае неправильной игры и вознаграждая («подкрепляя рефлекс») – коробочками конфет «эМэндэМс» – в тех случаях, когда мальчик играл верно, и такие действия нужно было закрепить как оперантную реакцию.

Теперь от тех дней в ящике остались только большие игральные карты на стенах… но Донди Снейхивер пристально смотрел на них, понимая, что если он и сможет найти свою мать, то именно с их помощью – в гораздо большей степени, чем с помощью географических карт.

Кроме того, он уже знал из анализа своих диаграмм, как она выглядела.

Она была красивой, как дама червей.

– Я предлагаю остановиться в Бейкере и пообедать, хоть еще и рано, – сказал Крейн. – И заодно залить полный бак бензина. После Бейкера нас не ждет ничего, кроме прямой линии, проложенной по лунной поверхности, и так будет, самое меньшее, до границы с Невадой.

– Ты прав, – ответил Оззи.

– Вас понял, – отозвался Мавранос. – Пого, открой-ка мне еще пивка, лады?

Крейн выловил банку «курз» из переносного холодильника, где пиво лежало в холодной воде, взломал крышку и протянул банку водителю. Мавранос выпил одним глотком, кажется, сразу половину и зажал недопитую банку между коленями. Окна были открыты, и горячий ветер бил Крейна по ушам и поднимал дыбом его седеющие волосы.

Они уже три часа ехали по 15-му шоссе на северо-восток. После того как они проехали Викторвилль, на обочине и в придорожных кустах непрерывно сверкали осколки бутылок, контрастировавшие с черными полосами, оставленными на асфальте шинами грузовиков. Миражи и блеск битого стекла внушили Крейну иллюзорное ощущение, будто их окружает вода; иллюзию эту усиливали лодки, которые тащили на прицепах многие попадавшиеся автомобили, а также замечание Оззи о том, что некогда здесь было морское дно и что на сколах камней здесь часто можно обнаружить ископаемые морские раковины.

Крейн то и дело возвращался к мысли о своем первом путешествии через эту пустыню сорок два года назад, когда он пять часов пролежал, скорчившись, в кокпите яхточки под бездействующим эхолотом, инстинктивно прячась от звезд, глядевших с высокого черного неба.

Теперь же, несмотря на сетчатую ограду, протянувшуюся вдоль шоссе, песок и скрученные стволы древовидной юкки поодаль, поездка по пустыне представлялась ему – в куда большей степени, чем тогда, – плаваньем по воде.

И еще Крейн замечал повсюду геометрические фигуры, прямые линии: миражи над плоской пустыней и длинные, почти горизонтальные склоны, уходившие от приземистых гор и простиравшиеся, казалось, через полмира, и прямая самого шоссе. Порой весь горизонт, обрамлявший мир, кренился, и он ловил себя на том, что наклоняется вместе с ним.

Грузовичок Мавраноса не соответствовал вечной упорядоченности и огромности пустыни.

Пыльная угловатая синяя машина, еще утром совершенно ничем не выделявшаяся, теперь походила на отставшего участника каравана какого-нибудь скромного разъездного цирка. Оззи купил для отпугивания оленей несколько дюжин свистков, работающих от встречного потока воздуха, и наклеил эти мелкие пластиковые приспособления тут и там по капоту и крыше кабины, некоторые поместились диагонально, вместо того чтобы смотреть точно вперед, а некоторые он установил так, что выходящая воздушная струя переднего приводила в действие задний, «вроде призмы Ньютона»; он также заставил Крейна и Мавраноса разрезать себе пальцы, чтобы испачкать кровью все до одного из множества флажков и вымпелов, которые он прикрепил на антенну, бамперы и кузов; еще он оклеил игральными картами борта шин, а заодно и крылья.

Крейн слышал, как Оззи, возясь с колесами, бормотал что-то о дизеле и лобовом стекле, но Крейн, смущенный эксцентричными мерами предосторожности своего приемного отца и невозмутимостью, с которой Мавранос соглашался с его решениями, не хотел вступать в разговор и, возможно, спровоцировать что-нибудь еще в оформлении «Сабурбана».

В конце концов они поехали, выбрались из Лос-Анджелеса по Помона-фривей, и только сейчас, после трех часов ничем не прерываемой езды, тревога и нетерпение Крейна улеглись настолько, что он смог расслабиться и подумать об остановке.

По прибытии в Бейкер выяснилось, что легендарный ресторан «Бан бой» сгорел, и потому они, свернув с шоссе, остановились возле закусочной под названием «Безумный грек» – маленького заведения, оформленного в белом и голубом цветах, с огороженными штакетником столиками под зонтиками на улице. Оззи расположился в тени, а Крейн и Мавранос вошли внутрь, чтобы заказать еду.

Меню там было подчеркнуто греческим, с такими блюдами, как шашлыки-сувлаки на тарелке, кефте-кебабы, сэндвичи «Онассис», но они заказали обычные чизбургеры. Мавранос также взял пиво для себя и Оззи, а Крейн ограничился каким-то безалкогольным холодным напитком под названием «тамариндо».

За едой они мало говорили. Мавранос, не обращая внимания на скептическое фырканье Оззи, доказывал, что впадающие в спячку рачки «морские обезьянки» вылезают из глины, остающейся после пересыхания озер, когда начинаются весенние дожди, а Крейн просто потягивал свой «тамариндо», глядел на пластиковые стаканы с пивом, стоявшие перед попутчиками, и думал о телефоне-автомате, трубку которого поднял, когда находился в казино «Коммерс».

Они собрались уходить – Оззи уже взял свою трость, которую перед обедом повесил на край стола, а Крейн положил на стол деньги в оплату за еду и на чай, – но тут чья-то костлявая рука молниеносным движением схватила со стола керамическую миску, в которой лежали порционные кубики сахара, завернутые в бумагу.

Молодой человек, стоявший возле стола, держал в одной руке сахарницу, а другую засунул за полу слишком большой для него коричневой вельветовой куртки, в которой он, похоже, спал. Из-за неожиданной спазматической ухмылки его зубы казались чрезмерно большими, а глаза пылали лихорадочным возбуждением.

Несколько мгновений Крейн, Оззи и Мавранос просто смотрели на него.

– О, конечно, предполагается, что у меня пистолет! – сказал незнакомец и тряхнул головой, пытаясь убрать волосы со лба. – Как иначе можно воспринять электродрель с ее кнопками, но слышали ли вы, чтобы я это говорил?

Крейн чуял, что от него пахло застарелым потом и чем-то вроде освежителя дыхания.

Мавранос улыбнулся и развел руками, показывая, что мы, дескать, не хотим никаких неприятностей, но Крейн заметил, что его ноги под столом напряглись.

– Если чья-то мать была луной, – веско произнес молодой человек, – этот кто-то может найти ее через те места, где она… где она…

Оззи резко мотнул головой в сторону Мавраноса, и тот опустил руки.

– …где она оставила свое… свое лицо! Или лик ворона, глаз ворона! – Молодой человек опустил сахарницу на стол и вытер лицо рукавом. – Дама червей, – сказал он уже немного тише, – и валет отправился ее искать. – Он подтащил стул от соседнего пустого столика и сел. Все так же держа правую руку под полою, левой он вытащил из кармана синюю коробочку с колодой игральных карт «байсикл» и бросил ее на стол. – Сыграем?

Из окна на незваного гостя с неодобрением смотрела официантка, но Оззи улыбнулся ей, махнул рукой, и она, похоже, сочла, что ничего дурного не происходит.

Оззи снова повернулся к незнакомцу и, нахмурившись, разглядывал его, очевидно, пытаясь сообразить, каким образом этот сумасшедший может вписываться в ту схему, с которой они имеют дело, и каким образом возможная игра с ним скажется на обстоятельствах.

– И какие же… ставки? – спросил он.

– «эМэндэМс», – ответил молодой человек, – против вашего сахара. – Он указал на сахарницу, которую только что поставил на стол, и вынул из кармана две стандартные коробочки «эМэндэМс». – Конфеты. И сахар. Если он останется у вас, вы испортите зубы. – Он безуспешно попытался ухватить одну из вившихся вокруг мух. – И мухи его любят, – добавил он. – По-испански «муха» будет «mosca». – Он хихикнул и вскинул голову.

– Уф-ф… и ты знаешь, где луна… «оставила свое лицо»? – осведомился Оззи.

– Меня зовут Донди Снейхивер. Да, у меня есть такие карты… географические, они в машине. Это очень трудно сказать, так сказать, карты в машине.

Оззи кивнул.

– Давай сыграем на карту или две. Против наличных.

– Письма, и медальоны, и планы уроков годятся только на то, чтобы их хранить, потому что это… это… это светомудрые проводники к отцу и матери. – Он посмотрел на Оззи тяжелым взглядом. – Ни одной из моих карт вы не увидите, сэр.

– В какую игру ты предлагаешь сыграть? – осторожно спросил Крейн.

Снейхивер, в явном изумлении, моргая, уставился на него.

– В «рыбалку».

– Почему бы и нет, – сказал Оззи. Старик поймал взгляд Крейна и чуть заметно шевельнул седой бровью, словно хотел сказать: пора.

«Ты хочешь, чтобы я нашел его машину и свистнул оттуда карту или две, – подумал Крейн. – Ладно. Но если это мне удастся, видит Бог, я себя вознагражу. Таково мое условие».

– Могу поспорить, что движок уже остыл, и можно снять крышку с радиатора, – сказал Крейн, вставая из-за стола. – Пойду проверю. – Он взглянул на Мавраноса. – Дай ключи.

– Ключи? – повторил за ним Снейхивер. – У вас радиатор в кабине?

Мавранос вынул из кармана кольцо с ключами и бросил Крейну.

– Радиатор под капотом, – спокойно ответил Мавранос, – а капот отпирается из кабины. Там, откуда мы приехали, можно остаться с небитой мордой, а вот аккумулятор украдут обязательно.

– Откуда вы приехали? – спросил Снейхивер.

– Из страны Оз, – раздраженно ответил Оззи совершенно старческим, ломким голосом. – Будем снимать, чтобы определить сдающего?

Крейн поднялся, вышел на асфальт и, огибая живую изгородь, заслонявшую стоянку, услышал слова Снейхивера:

– Нет, потому что сдавать буду я.

«Не иначе, шулер, – подумал Крейн с усталой улыбкой. – Останемся мы без сахара».

Крейн подумал было о том, как ему узнать автомобиль Снейхивера, но все сомнения исчезли, как только он миновал «Сабурбан» Мавраноса и увидел маленькую и очень странную машинку, припаркованную рядом.

Она походила на английскую версию «Фольксвагена» 50-х годов – такая же горбатая крыша и выпуклые крылья, – но кузов внизу слегка расширялся в некоторое подобие юбки. Изначальный цвет машины определить было невозможно; казалось, что ее несколько десятков лет назад окунули в масло и с тех пор и до сего дня непрерывно раскатывали на ней по дорогам в отдаленных частях пустыни.

Крейн брел вперед с таким ощущением, будто с усилием протискивается в горячем воздухе и оставляет за собой вихрящийся след, наподобие кильватерной струи корабля.

Ржавая эмблема на носу извещала: «Моррис».

Крейн заглянул внутрь сквозь пыльное стекло пассажирского окна. В салоне царил форменный хаос. Обивка сидений зияла дырами, заднее сиденье занимали стопки газет, у бардачка не было дверцы.

Из открытого ящика торчала толстая стопка обтрепанных, замусоленных географических карт. Пассажирская дверь оказалась не заперта; Крейн открыл ее, наклонился, вытащил из середины стопки пару карт, аккуратно закрыл дверь и, помахивая ключами, направился к «Сабурбану».

Он забрался в пикап и уставился на переносной холодильник Мавраноса.

– «Рыбалка» так «рыбалка», – прошептал он и, медленно вытянув руку, извлек из холодной воды банку «курз». «Одна вреда не принесет, – подумал он. – Этот пустынный зной высушит меня быстрее, чем дохлую крысу».

Он потянул за ключ. Пиво слегка вспенилось, но не перелилось через бортик банки.

Он посмотрел назад, но в машине не было никого, кроме него.

Усталый от постоянной настороженности, он осушил банку не отрываясь, несколькими большими, продолжительными глотками. Пиво обожгло ему горло, выбило слезы из глаз, и он почувствовал, что напряженные мышцы стали расслабляться.

В «Сабурбане» было гораздо жарче, чем снаружи, и пахло пролитым пивом и грязной одеждой. Пустую банку Крейн бросил назад, где она не была заметна. Карты Снейхивера он спрятал под валявшуюся на сиденье старую нейлоновую ветровку, после чего вышел, запер дверь и, обогнув кусты, вернулся к столу.

Оззи и Мавранос посмотрели на приближавшегося Крейна; юный Снейхивер смотрел в карты, которые держал в руках, и беззвучно шевелил губами.

– Ну, что, можно ехать? – спросил Оззи.

«Он спрашивает, – подумал Крейн, – сможет ли псих заметить, что я обворовал его? Если да, то нам лучше уехать, прежде чем он доберется до машины».

– Нет, – сказал он, опускаясь на свой стул и допивая из стакана холодный «тамариндо», в котором еще плавали нерастаявшие льдинки. – Ничего не изменилось. Уф-ф… пожалуй, придется еще немного подождать, пока остынет.

– Что ж. Ну, а я собираюсь посетить мужскую комнату. Скотт, возьми мои карты.

Оззи с преувеличенным трудом поднялся со стула и поковылял к находившейся неподалеку двери, тяжело опираясь на трость.

Крейн взял карты, которые старик положил на стол.

– Моя очередь? К мистеру Снейхиверу? Ладно… М-м… у вас есть девятки?

Снейхивер осклабился и дернулся на стуле.

– Идите на рыбалку!

Мавранос указал на остаток колоды, и Крейн взял верхнюю карту. Это оказался валет червей.

– Как насчет… – начал было он.

– Делайте ставку! – возбужденно воскликнул Снейхивер. Немытые волосы упали ему на глаза.

– Ах. Что ж, я… – какой у нас лимит?

– Два.

Крейн криво ухмыльнулся и добавил два кубика сахара в кучку таких же кусочков и «эМэндэМс» посреди стола.

– А валеты у вас есть?

По шоссе пронеслась огромная фура; водитель прибавил газу, и за спиной Крейна задребезжали оконные стекла.

– Идите на рыбалку! – сказал Снейхивер.

Крейн взял верхнюю карту. Это был туз пик, а в следующую секунду за спиной Крейна каким-то образом оказался Оззи.

– Мы уезжаем, – резко сказал старик. – Заканчивать игру не будем. Бросай свою «руку».

Крейн пожал плечами и повиновался. Когда карты упали на столешницу, пиковый туз почти закрыл две другие карты – туза и даму червей.

– Уезжаем немедленно, – дрожащим голосом командовал Оззи. – Сию минуту.

– Ну и ладно! – сказал Снейхивер, собирая карты длинными дрожащими пальцами. – Отлично! И не хотелось вовсе! Уезжайте! Вы мне не нужны!

Мавранос взял Оззи под локоть, потому что старика трясло и он задыхался; Крейн вышел из патио, пятясь задом, глядя на Снейхивера и гадая, есть ли у парня пистолет, или он блефовал. Но Снейхивер, похоже, сразу забыл о них и вдумчиво скручивал из карты кулек, чтобы ссыпать туда конфетки «эМэндэМс» и кубики сахара.

Ветер дул с красневшего запада, он гнал клубы пыли и жалящего кожу песка через стоянку и придавал ей и всему городку Бейкеру облик временного форпоста, который вскоре будет заброшен людьми и перейдет во власть стихий. Крейн смотрел на Оззи, ковылявшего перед ним, такого хрупкого в стариковском костюме, который трепал ветер, и подумал на мгновение, что, на самом деле, Оззи самое место здесь – крохотная измученная фигурка в бескрайнем измученном пространстве.

И если они уедут без старика, Крейн сможет пить пиво сколько душе угодно. То пиво, которое он выпил несколько минут назад, наполняло его желудок приятной прохладой.

Но он заставил себя вспомнить Оззи тех времен, когда они были отцом и сыном – и вспомнить Диану, и то, как Оззи отыскал ее и сделал своей дочерью, сестрой Крейна, – и помог Мавраносу усадить ослабевшего старика на заднее сиденье.

Когда старик устроился, Мавранос захлопнул дверь.

– Ключи.

Крейн нашарил их в кармане и уронил в подставленную ладонь Мавраноса.

– Думаешь, с ним ничего не случится?

Крейн пожал плечами.

– Он решил ехать.

Мавранос кивнул и прищурился туда, где шоссе исчезало за восточным горизонтом. Потом опустил голову и посмотрел на свою тень на асфальте, протянувшуюся на несколько ярдов в ту сторону. Когда же он заговорил, голос его звучал так тихо, что Крейн с трудом разбирал слова за свистом ветра: «…Я покажу тебе нечто иное, / Нежели тень твоя утром, что за тобою шагает, / Или тень твоя вечером, что встает пред тобою; / Я покажу тебе страх в горсти праха».

Крейн знал, что он вновь цитировал Элиота.

Крейн вскарабкался на пассажирское сиденье и плотно закрыл дверь, а Мавранос включил мотор и переключил передачу. Крейн оглянулся на Оззи. Старик запрокинул голову на подголовник сиденья. Глаза его были закрыты, он дышал ртом.

Глава 15

Как на это посмотрит ваш муж?

– Каннибальский бургер, – сказал Ал Фьюно, улыбнувшись женщине. – Почти сырое мясо и нарезанный лук. – Он откусил кусок и одобрительно закивал.

– Никогда не могла есть мясо с кровью, – ответила она. – Всегда хотела, чтобы стейки были хорошо прожарены.

Фьюно проглотил откушенное и вытер губы.

– Наверно, дело в том, что вы росли во время Депрессии, – сказал он. – В те дни никто не платил за возможность есть сырое мясо. Зато сейчас, говорят, можно заказать даже сырую свинину.

– Я росла не во время Депрессии, – возразила она. – Неужели я, по-вашему, так стара?

– Мне нравятся женщины старше меня, – ответил Фьюно; он нахмурился и кивнул. – Как и Бену Франклину. Я предлагаю вам оставить здесь свой автомобиль и поехать в Вегас со мною, в моем «Порше». Как на это посмотрит ваш муж?

Она игриво улыбнулась, по-видимому, простив ему реплику насчет Депрессии.

– Мой Бог, чтобы я поехала в мотель на «Порше» с… сексуально привлекательным молодым человеком? Да после этого начнется Третья мировая война!

Она ела какой-то сложный овощной салат. Вероятно, старательно следила за весом. Фьюно не мог не заметить, что она немного полновата, но решил, что все же она привлекательна.

Он улыбнулся и подмигнул ей. Она зарделась.

Они сидели за столиком в ресторане «Харви-хаус» в Барстоу. Фьюно остановился здесь, чтобы перекусить, и заметил женщину средних лет, которая сидела одна за столиком у окна, откуда открывался вид на пустыню, где только-только начало смеркаться, и, взяв тарелку, спросил, нельзя ли к ней присоединиться. Он не любил есть в одиночестве – предпочитал приятный разговор с приятными людьми за хорошей едой.

– А что вы собираетесь делать в Вегасе? – спросила она.

– Собираюсь навестить друга, – ответил он. – Полагаю, что он ранен.

– Близкий друг?

Фьюно продолжал улыбаться.

– Ну, я недавно подарил ему зажигалку «данхилл». Золотую.

– О!.. – невнятно откликнулась она.

Он откусил еще кусок от своего каннибальского бургера и принялся сосредоточенно пережевывать. Он жив, но ты, Ал, упустил его, сказал ему человек Обстадта, которому он звонил в середине дня. Мы передадим это дело парням из Вегаса.

«Значит, Вегас?» – думал Фьюно. А на сером «Ягуаре» были как раз невадские номера.

Ну, Фьюно не собирался перепоручать своего друга заботам посторонних, будь они неладны. Он принял еще одно задание – из тех, которые называл работой по собственной инициативе, – и, усевшись в «Порше», отправился в Лас-Вегас.

Последнее задание было связано с немолодой женщиной, вроде вот этой. Он вошел следом за нею в магазин «Севен-илевен» и завел разговор о романах Даниэллы Стил. Фьюно умел с самым уверенным видом говорить даже на совершенно незнакомые ему темы. Это был врожденный дар. Удалившись с нею из поля зрения служителей, он нанес ей парализующий электрический удар черным пластиковым электрошокером, а потом, аккуратно усадив бесчувственное тело на стопку газет, посвященных видеоиграм, вынул из кармана пиджака заострённое шило для колки льда и точно вогнал ей в сердце. А после удалился, не спеша.

Работа по собственной инициативе.

Вообще-то, Фьюно действительно нравились женщины в возрасте. Он не стеснялся признаваться в том, что его мать была наилучшей из людей, с которыми ему доводилось иметь дело, и был твердо убежден, что женщину делают привлекательной годы опыта, годы жизни. Молодые женщины, как он выяснил, обычно оказывались пустоватыми. Ал Фьюно не собирался тратить время на пустых людей.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала его новая знакомая, вставая из-за стола. – До Вегаса еще не один час, а Стю будет волноваться, если я задержусь.

– Я вас провожу, – поспешно сказал Фьюно, отодвигая свой стул.

– Нет-нет, благодарю вас, – ответила она, поднимая сумочку.

– Я мог бы проверить вам масло и воду, – сказал он и тоже встал. – Вы же не хотите, чтобы в пустыне…

– Поверьте, у меня все хорошо.

Она что… встревожилась? В чем-то заподозрила его?

– Я вас провожу, – повторил он, возможно, чуть настойчивее, чем следовало.

Она уже уходила, глядя под ноги. Когда она оплачивала счет, девица, сидевшая за кассой, без улыбки посмотрела на него. Что же могла сказать ей эта старая сука?

Что ж, значит, добавить ее к работе по собственной инициативе не получится. Ему не нужно лишнего кипиша. Особенность работы по собственной инициативе – той, которую сам намечаешь и которая приносит не более чем удовлетворение оттого, что ты играешь столь важную роль для незнакомых людей, – в том, что ее нужно делать еще тщательнее, чем бизнес-задания, потому тут тебя никто не прикроет. И, конечно, никто не заплатит.

Он отвел взгляд от кассирши и заставил себя дышать глубоко и ровно.

Потом посмотрел на роспись на высокой стене над кухней. Там был изображён крытый фургон, покидающий маленький городок Запада, но из-за каких-то игр с перспективой фургон казался огромным, как гора, а может быть, городок казался маленькой игрушкой. Истинный масштаб просто невозможно было определить.

Это его не рассердило. Масштабы, размеры предметов ничего не значат – люди есть люди. В конце концов, сегодня на его счету уже женщина из «Севен-илевен», а скоро будет и Скотт Крейн.

Ал Фьюно всего лишь хотел быть по-настоящему значительным для других людей.

Шоссе протянулось в сумрачном полумраке прямой линией, ненадежной связкой между темным горизонтом далеко впереди и алым горизонтом далеко позади. Старый «Сабурбан» уверенно катил вперед, он подпрыгивал и скрипел, но светившиеся тусклой зеленью циферблаты показывали, что радиатор не перегревается и бак полон бензина. По обе стороны шоссе, насколько хватало глаз, раскинулась блеклая песчаная пустыня с редко разбросанными приземистыми столбиками, похожими на головки водных распрыскивателей, но, конечно, ими не являвшимися.

Мавранос затянулся; сигарета «Кэмел», которую он держал во рту, вспыхнула ярким янтарным огоньком и полдюйма пепла упало на его и без того побелевшие от пепла джинсы. Выдохнул, и дым заклубился перед надтреснутым лобовым стеклом.

– Так какой же он, – негромко спросил Мавранос, – Вегас?

Крейн тоже глубоко затянулся. Эта часть пустыни была мрачнее и производила более гнетущее впечатление, чем отрезок до Бейкера, даже без осколков стекла на обочинах, и поэтому даже запашки, и звуки, и огоньки в машине воспринимались как что-то драгоценное.

– Я двадцать лет там не был.

– Ну, что помнишь.

– Он… безупречно цельный, – сказал Крейн. – Это в чистом виде потворство слабостям без… без прожилок.

– Ты словно о мясе рассуждаешь: без прожилок.

Крейн наклонился вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, но не донес столбик до пепельницы и уронил на пол. Он опять откинулся на спинку.

– Ага. Вот, ты не читал никогда о курином сердце, которое ученые вынули из… из живого цыпленка и сохранили ему жизнь? Сердце живет уже пятьдесят лет и выросло с подушку. Лас-Вегас – это потакание своим слабостям и порокам, а все остальные стороны жизни отрезаны, зато эта выросла до абсурдного состояния. Не просто город вырос, дома, там, пригороды и прочее – ну, ты понимаешь; он вырос так, что заполняет все пространство, в психологическом смысле. А что получаешь в результате… наверно, вроде того куриного сердца… обыденность с каким-то горелым привкусом.

– И как они относятся к чужим? Работники казино.

– О, все приветливы и радушны. Если идешь по тротуару и пьешь спиртное из горла, а навстречу идут копы, они лишь улыбнутся и кивнут. И так везде поблизости от казино, а это центр города вокруг Фримонт-стрит и в сторону Стрип. Им не нужно даже заявлять, что они, дескать, имеют тебя, потому что они делают это на самом деле и в такие дыры, о которых ты и сам можешь не знать.

Мавранос отхлебнул из зажатой между коленями банки с пивом, которую неустанно посыпал пеплом.

– Ну, что ж, звучит здорово.

Крейн некоторое время созерцал полотно дороги, монотонно несущееся навстречу и пропадающее под рокочущими колесами.

– Да оно и на самом деле так.

Оззи на заднем сиденье долго и тяжело, с хрипом дышал, потом закашлялся, поерзал и начал дышать нормально.

– Тебя не раздражает, – тихо спросил Мавранос у Крейна, – что я пиво пью?

– Не-а. Я до ушей налился этой дурацкой тамариндовой водой и даже подумать не могу о том, чтобы выпить чего-нибудь еще.

– А если ломка начнется, выдержишь?

Крейн подумал о том пиве, которое выпил во время остановки в Бейкере.

– Не думаю, что с этим будут какие-то трудности. Я ведь еще не втянулся, это просто привычка, как кофе по утрам или зачес налево. Я просто заменю это… даже не знаю, «овалтином», или жевательной резинкой, или кроссвордами. – Он зевнул. Его сигарета догорела до фильтра, он погасил ее в пепельнице и вытащил из пачки другую.

– То есть ты не считаешь себя алкоголиком.

– Сам не знаю. А каково определение алкоголика?

Мавранос пожал плечами, глядя на дорогу впереди.

– Остановиться не может.

– Так посмотри на меня. Я же остановился… уже несколько часов назад, и все прекрасно.

– Значит, с этим все в порядке, – ответил Мавранос и кивнул. Громко ревя мотором, их обогнал большой «Харлей-Дэвидсон» в богатом обвесе, его широкая, утыканная лампочками корма походила на транцевую доску глиссера; через несколько мгновений он превратился в красную точку в темноте, а звук его мотора воспринимался как комариный писк.

Крейн не спал уже около сорока часов и очень устал – напрашивалась мысль о том, чтобы привалиться к двери и вздремнуть, пока они преодолевают оставшиеся несколько десятков миль, – да и в грузовичке Мавраноса непрерывно что-то громыхало, перекатывалось с места на место, звякало и скрипело, так что он был уверен, что голос, вроде бы доносившийся до него сзади, был воображаемым.

…в любом случае, и если они захотят позаимствовать его, спросите их, что случилось с той косилкой или нашими вилами, и вспомните, что Стив сказал о том растении, которое росло у него во дворе, около двери, а они наступили на него…

– Что мы там делаем? – спросил он сонным голосом.

– Отправляемся навестить Волшебника, – сказал Мавранос и добавил нараспев: – Как ты считаешь, Волшебник может вылечить мой рак?

– Почему бы и нет? – ответил Крейн сдавленным сопрано. – Мы направляемся, чтобы поговорить о том, как не допустить, чтобы мою названую сестру застрелили в лицо, как ее мать, и, возможно, даже выяснить, нельзя ли помешать моему родному отцу украсть мое тело.

– Эй, Пого, – вдруг сказал Мавранос и снял правую руку с «баранки», – давай, как в «Трех мушкетерах», учиним этакое братство, ну, знаешь, один за всех, все за одного? Верны до смерти.

Крейн пожал его руку. Он тоже помнил фильм «Вестсайдская история» и добавил:

– До гробовой доски.

– Что спасет меня, так это статистика, – сказал с улыбкой Мавранос, вновь берясь за руль обеими руками. – Я ведь сказал, что пытаюсь отыскать ее замок, значит, я персонифицирую ее, верно? Я ищу волшебника страны шансов.

– Все это до ужаса забавно, – ответил Крейн. Он зевнул так широко, что по щекам покатились слезы. – Я подползаю к пятидесяти годам. Как вышло, что я не… сколько времени?.. Наверно, уже слишком темно, чтобы играть в баскетбол с моим малышом. Я переворачивал бы бургеры на хибати и… Христос! Будь у меня ребенок, ему могло бы быть двадцать, а то и тридцать. Он мог бы дома играть в мяч со своим малышом. Ну а я…

Готовил бы спагетти для нас со Сьюзен, – подумал он; она в соседней комнате поставила бы какую-нибудь кассету «Квинн» или что-нибудь из ее «Стикс» или «Чип трик», а я припускал бы на сковородке лук, и чеснок, и острый перец, и прикладывался бы время от времени к холодной банке с «будвайзером», стоящей на подоконнике у открытого окна. И не было бы кофейной чашки в духовке…

Кофе по утрам, произнес слабый голос, который вроде бы доносился из задней части пикапа, или зачес налево. «Овалтин», или жевательная резинка, или кроссворды. Почему ты все время меняешь меня на своих друзей?

Крейн, резко вырванный из полудремы, оглянулся и посмотрел мимо спящего Оззи на груду барахла в темном тылу кабины. Он почувствовал, что лоб его вдруг покрылся холодным потом.

– В чем дело? – спросил Мавранос. – Услышал что-нибудь?

Крейн заставил себя не начать лихорадочно хватать воздух.

– Нет, – ровно сказал он. – Ничего.

Ничего, эхом откликнулся голос. Меня хватает на то, чтобы наскоро проявиться, пока твои друзья где-то там внутри, но когда они рядом я ничто.

Оззи поднял голову, быстро огляделся по сторонам, нахмурился и вытер струйку слюны с подбородка.

– Кто вы такие и куда меня везете? – резко спросил он.

– Оз, это же я, Скотт, или ты забыл? – От испуга Крейн заговорил слишком громко, но тут же сбавил тон. – Мы едем в Лас-Вегас, чтобы найти Диану. Она… как это?.. порхает в траве.

Старик расслабился, с его лица сошло властное выражение.

– Ах да, – слабым голосом сказал он, поежился и плотнее натянул пиджак на узкие плечи. – Ах да.

– Скоро будет граница с Невадой, – сказал Мавранос, не сводя глаз с шоссе.

Оззи вытер глаза и, моргая, посмотрел в окно.

– Я предпочел бы еще покататься по Калифорнии, – пробормотал он уже более твердым голосом. – За границей мы окажемся на их земле, на его земле. Играем строго.

Мавранос полез в холодильник за очередной банкой пива и поболтал рукой в воде, заставив банки глухо стукаться между собой.

– Сколько еще осталось?

– До Вегаса? – уточнил Крейн. – Еще час или около того.

Оззи неуклюже заворочался на сиденье.

– Я слышал, что теперь есть казино прямо у границы. «Грязный Дик» или что-то в этом роде. Давайте-ка ненадолго остановимся там. У меня такое ощущение, что следует выблевать тот чизбургер, который мне дали в Бейкере, и взять что-нибудь более съедобное, скажем, сэндвич с тунцом или тарелку супа. – Он ухватился узловатыми пальцами за обрезиненный набалдашник трости и крепко сжал его.

– Я и сам не прочь бы перекусить, – ответил Мавранос. – Что-нибудь с луком и сальсой.

Оззи зажмурился и стиснул зубы.

«Ты собираешься снова оставить меня в машине? Почему ты не берешь меня туда с собою? Ты же любил меня. Ты…»

– И что же, – громко сказал Крейн, – тебе так не понравилось в картах, которые я бросил, когда играл с тем придурком? Если не ошибаюсь, это были червовые туз и дама, и пиковый туз. – Бестелесный голос вроде бы смолк, и Крейн позволил себе вернуться к нормальному тону.

Оззи и Мавранос посмотрели на него с изумлением и тревогой.

– Знаешь, Оззи, – продолжил Крейн уже спокойнее, – у тебя был такой вид, будто эти карты принесли очень недобрые вести. Я вот сейчас подумал об этом и решил спросить, пока помню. – Он знал, что если он начнет жестикулировать, его руки будут дрожать, и поэтому стиснул их на коленях.

– О, – сказал Оззи. – М-м… вообще-то такие вот игрушки, например, как в тот раз, на сахар и деньги, можно не считать. И в поведении дыма или напитков в стаканах я не заметил ничего странного.

– Я читал, что где-то водятся боги вуду, которые любят конфеты, – вставил Мавранос.

– Или морские мартышки, – нетерпеливо откликнулся Крейн. – Но что это было? – спросил он у Оззи.

Старик потер лицо ладонью.

– Ну, как я тебе говорил, червы это масть… масть короля и дамы. Солнечного короля и лунной дамы. А червовый туз – это их единство, вроде как инь и ян. А вот твой отец не хочет, чтобы подобное единство существовало, или, по крайней мере, существовало, не включая в себя его. А червовая дама, по-видимому, все еще карта Дианы, в каком-то смысле, потому что она дочь леди Иссит, которая была богиней.

Крейн помнил карту, которая накрыла туза и даму червей.

– Но при чем тут пиковый туз? – спросил он.

Оззи махнул рукой, испещренной пигментными пятнами.

– Смерть.

Это слово навело Крейна на какую-то мысль, но ухватить ее он не успел – заговорил Мавранос.

– Наверно, мы подъезжаем к тому самому месту, о котором вы говорили. Называется «Виски Пит», – сказал Мавранос, и через мгновение защелкал указатель поворота, извещая о перестроении в другой ряд, и продолжал щелкать, когда мгновением позже Мавранос, съехав с автострады, ввел машину на въездную рампу и начал нажимать на педаль тормоза.

– Сколько карт ты взял? – вдруг спросил Оззи.

– Карт? – повторил Крейн, ничего не понимая. Его встревожило, что он не знает, что Оззи имел в виду, и он еще крепче сплел пальцы.

– У придурка, – подсказал Мавранос. – Когда ты ходил к его машине.

– А-а, конечно… Сам не знаю – три или четыре. Они там, под ветровкой Арки.

«Виски Пит» представлял собою желто-коричневый замок, залитый светом прожекторов и неона, с башнями, и башенками, и арками, и зубцами по краям стен, из-за которых, казалось, вот-вот появятся укрывшиеся на мгновение лучники. На самой высокой стене, над гигантской надписью «Казино» восседала карикатурная фигура золотоискателя, а на дальних углах стен пониже танцевали две девушки, по-видимому, изображавшие собой парижанок. Позади светящегося здания черными горбами тянулись на фоне темно-пурпурного неба холмы пустыни.

– Господи! – воскликнул Мавранос, проезжая по просторной стоянке ближе к открывшемуся зрелищу. – Все это выглядит так, будто построено для инопланетян – чтобы они заманивали сюда людей, складывали до утра и улетали с ними обратно на Марс.

– Архимедес, у тебя свет в кабине работает? – спросил Оззи.

– Обижаете!

– Тогда давайте-ка посмотрим на карты прямо здесь, в машине. Совершенно не хочется тащить их с собой в это заведение.

Мавранос припарковал машину, выключил мотор и фары и включил лампочку в кабине, а Оззи осторожно вытащил сложенные карты из-под смятой ветровки хозяина машины и начал разворачивать верхнюю.

Прорезая прямыми лучами фар недужный покров темноты, мимо въезда на рампу «Виски Пита» протарахтел маленький пыльный «Моррис», направлявшийся на восток, в сторону Лас-Вегаса.

Глава 16

Боже, это валет!

– Польша?! – воскликнул Крейн, уставившись на одну из карт. – Не может же она порхать в траве в Польше – или может? И, черт возьми, взгляните на заголовок: «Раздел Польши, 1939 г.» – Он положил карту на спинку переднего сиденья, чтобы и остальные могли ее видеть.

– И все же, смотри, – сказал Мавранос, щурясь от сигаретного дыма, – он обозначил тут полдюжины маршрутов откуда-то куда-то. – Пальцем в застарелых мозолях он провел вдоль нескольких жирных карандашных линий, извивавшихся по карте.

– А вот эта карта Калифорнии и Невады, – напряженным голосом сказал Оззи, глядя на следующую развернутую карту. – И здесь отмечено больше маршрутов.

Старик поднял карту, и Крейн попытался осмыслить линии, которые также были проведены карандашом с сильным нажимом. Такая линия шла по реке Колорадо примерно от Лафлина до Блайта, а затем сворачивала на сушу, в какой-то городок под названием Дезерт-центр; 62-я автострада была обозначена от границы Невады до развилки, где начиналось 117-е шоссе. Одна линия просто тянулась по границе Калифорнии от 15-й автострады до реки, хотя по этому маршруту не имелось никаких дорог или рек, лишь условная прямая; карандашом были заштрихованы два названия. Крейн нашел в «бардачке» карандаш с резинкой, стер жирные графитовые пятна и с прежним удивлением уставился на проявившиеся названия «горы Биг-Мария» и «горы Сакраменто».

– Это похоже на большой кольцевой маршрут, – сказал он, – от Риверсайда до границы, прямо вдоль границы до Блайта, а потом обратно до 40-го грунтовыми дорогами и назад в Риверсайд.

– С кучей ответвлений, – добавил Оззи. – Обратите внимание на более тонкие линии, проходящие по грунтовым дорогам в районе 95-й.

– Джентльмены, – веско произнес Мавранос, – этот малый – псих.

Но Оззи в сомнении покачал головой.

– Луна, валет и дама червей. Он каким-то образом связан с нашими делами, и это нельзя отбрасывать.

Оставались еще две карты – Мичигана и Италии, – тоже жирно исчерченные карандашом.

– Сомневаюсь, что он заметит их пропажу, – сказал Крейн.

– Угу, – без тени сочувствия согласился Мавранос, – когда он в следующий раз соберется в Польшу, то окажется в Г…нной речке, сам знаешь, без чего, как говаривала моя матушка. Так, мы пойдем, или как?

– Ты сможешь идти? – обратился Крейн к Оззи, когда тот открыл дверь и принялся выбираться на мостовую.

– Со мною все в порядке, – сварливо буркнул Оззи.

Оззи заковылял в сторону мужской комнаты, а Крейн и Мавранос остались у входа и щурились в полумрак, тут и там прорезаемый ярким светом.

В обширном вестибюле, сразу за рядом стеклянных дверей, на полу, покрытом красным ковром, стоял, отгороженный бархатными канатами, пропущенными через медные столбики, винтажный автомобиль 1920-х годов с кузовом, испещренный пробоинами от пуль крупного калибра. Установленная рядом табличка извещала, что в этом самом автомобиле были расстреляны Бонни и Клайд. «Добро пожаловать в Неваду», – подумал Крейн.

Через несколько минут пришел Оззи – бледный, с красными глазами и тяжело опираясь на трость.

– И с Оззи нас стало трое, – сказал Крейн, делая вид, будто не замечает ничего необычного.

Он попал в невадское казино впервые за пятнадцать с лишним лет, но, проходя между рядами лязгающих игровых автоматов вглубь помещения, где находился ресторан, ощущал себя так, будто не более недели назад уже шел по этому совершенно не изменившемуся залу, средоточию азарта, двери в который открываются из сотен разных мест на просторах Невады. Где бы ты ни вошел в такие двери – в Тахо, или Рено, или Лафлине, или пройдя по замусоренному асфальту в Глиттер-галч, или в самом центре Лас-Вегаса, или поднявшись по ступеням из полированного мрамора со Стрип, – обязательно покажется, что ты в одном и том же обширном шумном полутемном помещении с ковровым покрытием под ногами, с запахом джина, бумажных денег, табака и кондиционированного воздуха, и устрашающим количеством почти поголовно кривобоких, или скрюченных, или необъятно толстых людей за столами и у игровых автоматов.

Мавранос смотрел по сторонам, явно не веря своим глазам.

– Где, черт возьми, все эти люди бывают, когда не находятся здесь? – тихонько спросил он у Крейна.

– Я думаю, что они только кажутся людьми в этом освещении, – сказал Оззи с усталой улыбкой. – Перед тем как на закате проникнуть в эти двери, они были песчаными вихрями, кустиками перекати-поля и сброшенными змеиными шкурками, а их деньги – это всего лишь неощутимые обрывки миражей; на рассвете они все выберутся отсюда, и если проследить, то можно было бы увидеть, как они уносятся прочь в своем настоящем обличье.

Крейн усмехнулся, успокоенный тем, что Оззи все еще способен порождать причудливые фантазии, но заметил, что Мавранос кажется еще более обеспокоенным.

– Он шутит, – сказал он.

Мавранос раздраженно пожал плечами.

– Я знаю.

Остаток пути по проходу между игровыми автоматами они преодолели молча. В ресторане Оззи заказал себе сырный сэндвич на гриле и «курз», Мавранос – тарелку тушеного перца чили и «курз», а Крейн ограничился «кокой» и съел крекеры Мавраноса.

Мавранос начал рассказывать Оззи про «толстяка Мандельброта», а Крейн поднялся и сказал, что ему нужно посетить мужскую комнату.

По дороге он остановился, чтобы бросить четвертак в один из игровых автоматов, и когда он, не глядя на окошко машины, дернул за рукоять, в карман выдачи высыпалось, одна за другой, двадцать таких же монеток.

Он собрал их в две горсти и высыпал в карманы куртки, а потом погладил рукоять машины.

– Спасибо, – сказал он.

Он представил себе, что машина ответила: «Всегда пожалуйста». А потом поймал себя на том, что представляет, будто эта штука говорит: «Хотя бы поцелуй ее разок на прощание».

– Я… не могу, – прошептал Крейн.

Разве она не заслужила по крайней мере этого? – казалось, спросила его машина. Или ты боишься в последний раз взглянуть ей в лицо?

«Не знаю, – подумал Крейн. – Придется еще подумать об этом».

Он медленно побрел от машины к бару и вывалил пригоршню монет на полированную стойку.

– Стаканчик «Вайлд тёрки» и два «будвайзера», пожалуйста, – сказал он бармену. «Один, последний поцелуй, – подумал он. – Я не принесу пользы друзьям, если буду дерганым и забывчивым».

Вровень со стойкой был вмонтирован стеклянный экран видеоигры в покер, и Крейн опустил четвертак в прорезь и нажал кнопку «сдавать». Изображения узорчатых рубашек карт на плоском стеклянном экране моргнули, перевернулись лицом вверх, и он уставился на мусорную «руку», без единого сочетания и без черв.

В это самое мгновение милях в сорока восточнее того места, где стоял Крейн, пять ртов одновременно открылись и произнесли в унисон:

– Боже, это валет!

Остальные, находившиеся в автобусе, уставились на старика, который кричал громче всех.

– Что он говорит? – спросил кто-то.

– Валет обнаружился, – ответил другой.

– А почему он так уставился в окно?

– Зуб даю, рассчитывает увидеть сортир. Смотри, он штаны намочил!

– И какого дьявола он мотается везде? Ему ведь сто лет в обед.

Обрывки мыслей мерцали в остатках разума, содержащихся в голове Доктора Протечки, как глубоководные рыбы, хрупкие искры просветления метались во мраке по непостижимым тропинкам. Девяносто один, девяносто один, девяносто один, пробежали высказанные и ни с чем не связанные слова. Не сто. Родился в 99, родился в… это был валет. Этот треклятый валет к западу отсюда… не пахнет розами, это хорошо… ничем не пахнет… ну, мочой…

Арт Ханари в конце концов позволил уговорить себя лечь на спину на мягкий обитый стол. Массажист перестал спрашивать его, что он имел в виду, когда ни с того ни с сего помянул какого-то валета, и снова принялся втирать ланолиновый раствор в тугие грудные и дельтовидные мышцы.

На непрерывную эрекцию у Ханари массажист не обращал внимания. Поначалу ему было любопытно, но потом он посмотрел его медицинские записи и обнаружил, что у пациента имплант в половом члене – ему был хирургически внедрен силиконовый стержень в качестве радикальной лечебной меры против первичной импотенции. Это, правда, было пустой тратой времени, поскольку Ханари не видел ни одной женщины, кроме нескольких медсестер и физиотерапевтов, и не проявлял к ним никакого интереса; как, впрочем, ни к кому вообще. Он почти не говорил, и последние восемь лет его никто не посещал.

Но массажист нисколько не удивился, прочитав об операции имплантирования. Пациенты «Ла мезон дьё» могли позволить себе все, что угодно, и ему доводилось видеть и более экзотические пластические операции.

А вот что его удивляло, так это дата рождения Ханари: 1914 год. Ему было семьдесят шесть лет… но бледная кожа была гладкой и упругой, а черты лица были плавными, как у тридцатилетнего.

Закончив, массажист выпрямился и вытер руки полотенцем. Посмотрел на лежавшего на столе мужчину, который, похоже, снова погрузился в сон, и покачал головой.

– Валет, минет… Совсем свихнулся от рукоблудия, – чуть слышно буркнул он себе под нос и повернулся к двери.

– Двадцать от шестерок, – терпеливо сказал крупье. Когда дело доходило до старого Стюарта Бенета, тому всегда приходилось напоминать. Скажем, сейчас Бенет громко фыркал, держа во рту противоастматический ингалятор.

– Ваша очередь, Бини, – сказал игрок, сидевший слева от Бенета.

– О! – Толстый седобородый старик положил на стол ингалятор, приподнял уголок седьмой и последней карты и, прищурившись, заглянул под него.

– Бини, вы ведь только что сказали, что это валет, – нетерпеливо напомнил еще один из игроков. – В таком случае у вас две пары, но у меня все равно найдется кое-что получше.

Бенет улыбнулся и толкнул вперед четыре оранжевые фишки.

Оставшиеся игроки поддержали ставку, но когда вскрыли карты, оказалось, что у Бенни только та пара, которая набралась из карт, сданных в открытую.

– Эй, Бини, – обратился к нему победитель, сгребая фишки, – что же случилось с тем валетом, о котором вы кричали?

Крупье, который собрал карты и начал тасовать колоду, пришлось сделать усилие, чтобы не скорчить недовольную мину. Бенет работал «подсадным», его обязанностью было заманивать игроков за пустующие столы в зале покера, и хотя казино наняло его в качестве одолжения ценному деловому партнеру, он и впрямь хорошо справлялся с работой – всегда был весел и бодр, вовремя «вставал», поддерживал ставки и не расстраивался из-за потери денег. Но «подсадные» не должны блефовать или повышать ставки, а ведь, Бог свидетель, то, что Джек сейчас выкрикнул, было своего рода блефом.

Крупье сделал мысленную пометку: попросить мисс Рикалвер напомнить Бенету о правилах. Никого другого старик наверняка слушать не станет.

Около шести вечера в справочном отделе библиотеки Невадского университета в Лас-Вегасе всегда было многолюдно. Студенты, учившиеся днем, казалось, все сразу заявлялись туда, неуверенно подходили к столу и говорили одну из двух типовых фраз: «Где бы мне посмотреть…» или, еще чаще: «У меня маленький вопросик…» Старина Ричард Лерой терпеливо выслушивал невнятные описания того, что они хотели, а затем, почти неизменно, либо направлял их в отдел деловой литературы, либо показывал, где стоят указатели и рефераты по психологии. В данный момент он методично расставлял книги из большой стопки на надлежащие места на полках.

Несколько студентов все еще бросали на него настороженные взгляды, но он уже забыл о своем восклицании и вернулся в состояние, которое кое-кто из коллег называл «Рики-как-часы».

И Бетси Рикалвер, которая, единственная из всех, добровольно произнесла ту фразу, что хором воскликнули множество уст, медленно шла по широкому, ярко освещенному и всегда многолюдному тротуару перед «Фламинго-Хилтон».

Она немного полюбовалась вереницей собранных из миллиона, пожалуй, электрических лампочек, стилизованных фламинго, отражавшихся в зеркальном поясе над окнами нового фасада казино. Позади казино находился длинный плавательный бассейн, отгороженный зданием от транспорта на оживленной Стрип, а на дальней стороне бассейна стоял первоначальный корпус «Фламинго», замок, построенный для себя Беном Сигелом в 1946 году.

Теперь это был ее замок, хотя никто в «Хилтоне» не знал и никогда не узнает об этом.

Впрочем, кое-кому это было известно – магически одаренным потенциальным узурпаторам, именуемым валетами, – и они были бы очень рады отобрать эти владения у нее. Например, этот новый валет, кем бы он ни был. Она подумала: «Надо бы собрать в кучу всю мою рыбу и избегать валетов, пока я буду этим заниматься».

Она повернулась и посмотрела на другую сторону дороги, мимо светящихся золотом высоких фонтанов и колонн «Сизарс пэлас», мимо голубых геометрических абстракций окон тысячи шестисот номеров его отеля на все еще чуть заметно светившееся небо на западе.

Валет с запада.

Эта короткая фраза встревожила ее по причинам, о которых она даже не хотела думать, но совершенно против воли она представила себе глаз, разрезанный картой Таро, грохот и сокрушительный удар дробового патрона калибра.410, и скользкие от крови руки, придерживающие развороченные чресла. И казино под названием «Мулен Руж», которое появилось лишь в 1955 году. «Сынок», – подумала она.

Она выкинула эти воспоминания из головы, мимолетно пожалев о том, что они перешли к ней из старого тела.

«Совершенно неважно, кто такой этот валет, – сказала она себе. – Кем бы он ни был, я справлялась с людьми получше, мужчинами и женщинами: Сигелом, леди Иссит и десятками других. И с этим справлюсь».

Внезапно она ощутила в своем сознании вкус крепкого спиртного – а потом холодного пива. Она все еще стояла, обернувшись к западу, и могла определенно сказать, что ощущение пришло с той стороны.

«А вот и еще одна из моих рыбок, – подумала она со сдержанным удовлетворением. – Скорее всего, мужчина, потому что пьет «ерша» – а что еще может пить рыбка? Пересек границу, едет в Неваду, на мою территорию, гонимый непреодолимым порывом сбежать подальше от океана, в пустыню, сюда.

Надеюсь, что валет, посланный туда, не найдет его. Я не могу позволить себе терять те инструменты, которые понадобятся мне в будущем, мои персональные, единственные в своем роде наряды – «я», намеченные мною на следующие двадцать лет».

Ей не пришло в голову, что валет и рыбка могут оказаться одним и тем же человеком.

Она улыбнулась, увидев, что светофор для пешеходов на Фламинго-роуд загорелся зеленым, как только она подошла к тротуару. И, не замечая любопытствующих взглядов многочисленных туристов в ярких шортах, футболках с надписями и дурацких шляпах, она процитировала вслух четыре строки из «Бесплодной земли» Элиота:

Я, слепец Тиресий, пройдя стезей двойной,

Старик с грудями женскими, зрю и реку:

В лиловый час пришествия домой

Уже открылась гавань моряку…

Она адресовала улыбку темно-бордовому небу на западе. «Открылась гавань», – повторила она про себя.

Открылась гавань.

Крейн допил до капли второй стакан «будвайзера» и опустил последний четвертак в автомат видеоигры на стойке. Потом нажал кнопку «раздача» и смотрел, как появляются его карты. Пара двоек, четверка, дама и одноглазый валет червей.

Отметив двойки кнопкой «оставить», он нажал кнопку «сброс». Три карты мигнули и растворились, и вместо них появились четверка, король и двойка. Итого, три двойки. В окошко с лязгом выкатились три четвертака.

Он поднялся и взял монеты. Они были теплыми, почти горячими, и на мгновение в его памяти мелькнули сверкающие медные овалы, которые были монетками по пенни перед тем, как по ним прогромыхал лос-анджелесский поезд, и вспомнил, как его родной отец сбрасывал горячие разглаженные монеты в шляпу, чтобы остудить.

Крейн захромал обратно в игровой зал, и когда проходил мимо машины, которая оплатила его выпивку и видеопокер, заметил в окошке выдачи выигрышей завернутую в целлофан мятную жевательную резинку.

– Спасибо, – сказал он машине, взял жвачку и развернул ее. – Однорукий бандит, – задумчиво произнес он и забросил пластинку в рот, – но ведь на моей стороне, верно? Однорукий. Ты… калека, правда ведь, как и множество из тех, кто находится здесь? Я тоже калека. – Он прикоснулся к яблоку правого глаза. – Искусственный, видишь?

Какой-то человек с отвалившейся от изумления нижней челюстью, приковылял к машине и задал какой-то вопрос.

– Нет, я не играю на этой машине, – сказал Крейн. – Я просто говорю с нею.

Открылась гавань.

Пришло время ехать дальше на восток. Он вернулся в ресторан, где Мавранос и Оззи, сидя над пустыми тарелками, продолжали разговор о воображаемом толстяке.

Оззи, прищурив усталые глаза, взглянул на Крейна.

– Где ты задержался?

– Чизбургер из Бейкера пришелся и мне не по нутру, – беззаботно сообщил Крейн. – Между нами говоря, мы с тобой, наверно, отпугнули нынче ночью половину местной публики.

Оззи, похоже, не слышал его.

– Судя по тому, как ты пересказывал разговор с Дианой прошлой ночью, она должна работать в каком-то супермаркете, в вечернюю или ночную смену. Доберемся до Лас-Вегаса, и начнем осматривать супермаркеты.

Как только они вновь оказались на шоссе, Оззи снова уснул на заднем сиденье, а Мавранос фальшиво посвистывал, хмуро глядя на несущуюся навстречу в свете фар ленту автострады.

Крейн вытянул раненую ногу и то впадал в дремоту, убаюканный усталостью, то просыпался, когда Арки случайно высвистывал особенно высокую ноту.

Каждый раз он обещал себе, что попросит этого не делать, и в конце концов не смог больше уснуть в ожидании следующего пронзительного звука – когда Мавранос перестал свистеть.

– За нами мчится какой-то гонщик, – сказал Мавранос.

Крейн с усилием оглянулся на пыльное заднее стекло. Сзади быстро приближались два огненных круга.

– Какая у тебя скорость?

– Семьдесят.

Над приближавшимися фарами светился красный огонь, который через заднее стекло «Сабурбана» воспринимался как розовый ореол.

– Буди старика, – сказал Мавранос, – а сам лезь назад и открой оружейный ящик. Действуй! – повысил он голос, когда Крейн открыл было рот, чтобы возразить.

– Но это же копы! – все же возразил Крейн, однако перебрался через спинку переднего сиденья, случайно толкнув коленом локоть Оззи.

– Прежде чем включился красный свет, это походило на пикап, – сказал Мавранос.

Оззи проснулся, посмотрел, моргая, вперед, по сторонам, а потом с трудом повернул голову и оглянулся назад.

– Не вздумай сбавлять скорость, – сказал он.

– Я думаю, это грузовик, – сказал Мавранос. – Кто-нибудь может настолько захотеть остановить нас, чтобы прикинуться копами?

– Еще как может, – резко ответил старик. – Поэтому я до сих пор таскаю пушку в кармане. А ваши где?

– В ящике. Открыл?

– Да, – дрожащим голосом ответил Крейн. – Дать тебе твой?

– Передай его сюда, только осторожно.

Крейн опустился на колени среди разбросанных книг и тряпья, чтобы загородить обзор, и вложил револьвер в поднятую руку Мавраноса.

– Я думаю, – сказал Оззи сквозь одышку, – теперь можно свернуть на обочину. Если это не копы, не вылезаем из машины. И… и если они вооружены… даже и не знаю. Если поднимут оружие, станут целиться в нас, то, думаю, придется убить их. Да поможет нам Бог. Да поможет нам Бог.

Мавранос нажал на тормоз, «Сабурбан» слегка занесло, и Крейну, который как раз вынул из ящика короткий дробовик и дрожащими пальцами запихивал патроны в магазин, пришлось напрячься, чтобы сохранить равновесие. Потом он снял оружие с предохранителя, передернул цевье назад и вперед, чтобы дослать патрон в патронник, и засунул в магазин еще один патрон.

Потом он сунул ружье под сиденье Оззи, взял свой револьвер 357-го калибра, зарядил, сунул за пояс джинсов и застегнул молнию куртки на несколько звеньев.

– Они точно позади нас, – услышал он голос Мавраноса.

Крейн держался за пластиковую пистолетную рукоять и, хотя дыхание у него было учащенным и сердце отчаянно колотилось, мысленно представлял себе, как выдернет ружье из-под сиденья, вскинет ствол в нужную сторону и начнет стрелять от бедра. Все шесть, как можно быстрее, передергивать и стрелять, говорил он себе, мысленно повысив голос, прямо через окно, а потом револьвер в обе руки, и тут уже целиться тщательно. Христос!

«Сабурбан» проскрипел колесами по песку обочины и остановился, и через мгновение Крейн услышал, как снаружи открылась и закрылась автомобильная дверца, а потом увидел свет ручных фонарей, осветивший пыльные окна и отразившийся от почти безволосой макушки Оззи.

– Черт, – сказал кто-то снаружи, – здесь только трое.

– Двое, – спокойно ответил Мавранос. – Один здесь, а еще один болтается позади.

В окно с водительской стороны постучали, и Крейн услышал, как ручка стеклоподъемника скрипнула шесть раз, и через мгновение он ощутил сухой освежающий запах пустыни.

– Выйди из машины, – сказал тот же голос, который теперь слышался яснее.

– Нет, – ответил Мавранос.

– Мы ведь и вытащить тебя можем, засранец.

Крейн видел, что уголок рта Мавраноса приподнялся в ухмылке.

– Дураков я жалею, – весело заявил он, безуспешно попытавшись повторить актерскую интонацию мистера Ти.

Мужчина, стоявший снаружи, коротко хохотнул.

– Мы вооружены.

Оззи наклонился вперед.

– Сынок, – сказал он твердым голосом, – когда в такой игре без лимита начинаешь «проверять» партнеров, можно неожиданно столкнуться с серьезным повышением ставок.

Незнакомец отступил от двери, и луч фонаря заплясал по хламу в задней части грузовичка Мавраноса.

– Да, все верно, их трое, – сказал он своему спутнику. – Они могли бы спрятать там собаку или ребенка, но взрослых здесь больше нет.

В свете фар пикапа появился высокий силуэт второго мужчины, который теперь медленно шел к машине Мавраноса. Когда он оказался рядом, Крейн разглядел чеканный профиль и волнистые тщательно причесанные волосы.

– Нет, – сказал подошедший, – теперь видно, что в этой машине не может быть много народу. Впрочем, та машина, которую мы ищем, где-то недалеко. – Он повернулся к Мавраносу и спросил тщательно модулируемым баритоном: – Вам за последние полчаса не попадался на этом шоссе автобус, или автодом, или микроавтобус?

– Не знаю насчет получаса, но с тех пор, как стемнело, нам попадалось больше маленьких и больших автобусов, чем автодомов. Это ж Лас-Вегас, понимаете ли, – добавил он, с деланым сочувствием указав вперед.

– Я знаю.

Незнакомец повернулся к тыльной части «Сабурбана» и плюнул на стекло. Потом повернулся к своему спутнику:

– Макс, не протрешь окошко?

Тот покорно протер кусок стекла рукавом собственной нейлоновой куртки, и когда оно стало почище, направил луч фонаря прямо в лицо Крейну.

Крейна ослепило ярким светом, но он чувствовал, что предводитель рассматривает его, а сам мог лишь моргать и пытаться сохранить непроницаемое выражение лица.

Через полминуты свет погас, и предводитель оказался возле открытого окна Мавраноса.

– Тот тип, что сидит позади… – сказал он. – Что с ним такое?

– Ну, так тебе все и скажи, – буркнул Мавранос.

– Он… умственно отсталый?

– Клинически, – веско произнес Мавранос и кивнул. Это было одним из тех любимых слов Мавраноса, с помощью которых он пускал пыль в глаза собеседникам. – Он клинически умственно отсталый. Верно, Джизбо?

Крейн обливался потом, его сердце отчаянно колотилось от самого настоящего страха. Он чувствовал, что напряжение вот-вот прорвется истерическим хихиканьем. Он с силой прикусил язык.

– Знаешь ведь, что с ним нельзя разговаривать таким тоном, – сказал Оззи.

Крейн больше не мог сдерживаться – его хватило лишь на то, чтобы истерика вылилась всего лишь в резкие сдавленные всхлипы. Он закашлялся, из носа брызнула кровь от прокушенного языка, потом фыркнул и, наклонившись вперед, громко рыгнул.

– Боже! – воскликнул Макс.

– Ладно, – сказал высокий, – можете ехать.

Мавранос завертел ручку, поднимая стекло, включил передачу, выехал на шоссе и нажал на акселератор.

Тут они с Оззи закатились диким хохотом, а потом и Крейн, высморкавшись в старую рубашку Мавраноса, присоединился к ним и, не сдержавшись, покатился по разбросанному хламу, думая о том, как бы не задеть спусковой крючок взведенного ружья, и отчаянно желая выпить.

Глава 17

Звуки гудков и моторов

Когда хохот стих, Оззи вытер глаза, повернулся и взглянул на Крейна.

– Скажи-ка, ты ничего не пил в «Грязном Дике», а?

– Ты же сам видел – только «коку». – Крейн радовался тому, что в машине темно, так как обмануть Оззи всегда было трудно.

Старик кивнул и задумался, нахмурившись, и тут Крейну пришло в голову, что в былые времена Оззи обязательно задал бы еще один вопрос: «Правда?» Из этого следовало, что он считал Крейна взрослым и ответственным человеком, а очевидная важность того, во что они ввязались, заставляла старика доверять ему.

– И в карты, конечно, ты там не играл.

– Конечно, – подтвердил Крейн, стараясь не думать о видеопокере. Он сел прямо и убрал ружье в оружейный ящик.

– Это я виноват, – тихо сказал Оззи, – не надо было позволять тебе играть в эту треклятую «рыбалку». Вроде бы ничто другое взбудоражить их не могло. – Он закрыл глаза и покачал головой. – Я думаю, достаточно ли я… проворен для всего этого. Достаточно ли быстро соображаю.

– Да все с тобой в порядке, – поспешно сказал Крейн. – Эти типы, по всей видимости, не имеют к нам никакого отношения – они ведь ищут автобус или что-то в этом роде.

– Они как раз имеют к нам отношение, и история с автобусом это подтверждает. А это напомнило мне… Архимедес, сверни с дороги при первой возможности, нам нужно избавиться от камуфляжа.

– Не хотелось бы останавливаться, особенно когда поблизости шастают эти фраера, – сказал Мавранос.

– Если мы этого не сделаем, они снова к нам привяжутся; да еще этот хмырь, с прической и поставленным голосом, будет гадать: почему эта таратайка кажется ему похожей на набитый автобус? Что здесь не так?

– Уверен, что мы сможем выкрутиться, – устало сказал Мавранос и, снизив скорость, снова съехал на обочину.

– Почему мы похожи на автобус? – спросил Крейн.

– Во время движения мы представляем собой очень насыщенную, возбужденную волновую форму, – объяснил Оззи. – Пластиковые свистульки для отпугивания оленей создают сложный набор ультразвуковых волн, которые, интерферируя, то заглушают, то усиливают другие, а флажки, смоченные кровью, это значительное движение органики, множество частиц протоплазмы, которые непрерывно пихаются локтями и ни мгновение не пребывают в покое. А самое главное – карты на колесах, которые мелькают мимо карт на бамперах, из-за чего ежесекундно возникает бесчисленное множество новых комбинаций карт. Конфигураций. Конфигурации карт – это не личности, но, конечно, они являются описанием личностей, так что экстрасенс может, при беглом взгляде, решить, что в этой машине полно народу.

– И когда мы остановились, всё остановилось, – добавил Крейн. – Свистки, флаги, карты на колесах…

– Совершенно верно. Автобус исчез, а вместо него вот они, мы. При повторной встрече он поймет, что автобус – это мы и что парень, за которым он гоняется – то есть ты, – находится в этой машине, в этом пикапе.

Машина остановилась, Мавранос выбрался наружу и принялся сдирать карты с левой передней шины. Ветерок пустыни расшевелил застоявшийся воздух в кабине и унес его в ночное небо; теперь в машине пахло остывающим камнем.

– Почему он решил, что я умственно отсталый?

– Не знаю. Но полагаю, что ты для него неясен, поскольку являешься одной из жертв Короля, но в то же время и его сыном. Экстрасенсу ты должен казаться чем-то вроде наложения дневного и ночного снимков в одном отпечатке. Но в любом случае ты – та персона, которую амбициозный валет стремится убить.

– Эй, – окликнул их Мавранос снаружи, – ничего, что это дело займет некоторое время?

– Иду, – крикнул Крейн и открыл правую заднюю дверь.

– Скажи Архимедесу, чтобы переставил колеса с одной стороны на другую и оставил карты и на них, и на бампере, так, чтобы шина, которая шла на свет, пошла во тьму и наоборот. И если шины радиальные – плевать.

– Колесо с одной стороны на другую, – повторил Крейн, кивнув. – И если радиальные – плевать. На свет и в темноту…

Стоя под миллионами бесконечно далеких звезд, ярко сиявших в черном небе, и обдирая с кузова маленькие черные свистки, а с рамы багажника на крыше – испачканные кровью флажки, Крейн думал, осмелится ли он еще раз выпить после того, как они чудом избежали катастрофы, и если нет, то каким образом ему не лишиться рассудка, а то и не покончить с собой, и еще он думал, что старик имел в виду, говоря о свете и тьме, и еще о том, значит ли то, что он является сыном Короля, что он сам – валет, претендующий на все, связанное с этим таинственным троном в диких пустошах.

По шоссе проехал седан неразличимой в темноте марки, и в то мгновение, пока машина проносилась мимо, Крейн вообразил себе, что женщина, сидевшая на пассажирском сиденье и взглянувшая в его сторону, – Сьюзен. Он уставился вслед машине. Лицо ничего не выражало, но, по крайней мере, вроде бы не было злым.

«Ты отлично поцеловал ее», – подумал он, вспомнив о виски и пиве.

Закончив обдирать камуфляж, они с Мавраносом влезли в «Сабурбан» и поехали дальше. Мавранос держал стрелку спидометра на семидесяти, но им так и не удалось догнать ту машину, в которой Крейн, как ему думалось, увидел призрак Сьюзен.

Через некоторое время они миновали яркий оазис «Невада лэндинг» – казино, выстроенное в виде двух роскошных миссисипских пароходов, обращенных носами к востоку. Псевдокорабли выросли из-за горизонта впереди и вскоре утонули за горизонтом позади, а потом «Сабурбан» снова погрузился в темноту.

Может быть, она остановилась здесь, думал Крейн, поднялась на борт. Он посмотрел назад и подумал о том, суждено ли им еще встретиться.

– Две луны, – сказал Мавранос, не вынимая изо рта сигарету.

Крейн заморгал и устроился поудобнее на тряском сиденье.

– М-м-м? – Он в который раз чуть не уснул.

– Тебе не кажется, что спереди восходит луна? Но ведь мы оставили луну позади.

– То, что впереди, это Лас-Вегас.

Мавранос хмыкнул, и Крейн понял, что он подумал о замке случайности.

Из-за этой светлой четверти горизонта медленно поднимались, затмевая звезды, трепещущие и сияющие белые, голубые и оранжевые башни.

В конце концов они покинули 15-ю автостраду на перекрестке с Тропикана-авеню, а потом свернули налево на Лас-Вегас-бульвар, который чаще называли просто Стрип. Даже здесь, в южном конце города, улицы были ярко освещены, и «Тропикана», «Марина» и еще не открытый «Экскалибур» подпирали ночное небо.

– Проклятье, – сказал Крейн, глядя из окна автомобиля на гигантские белые башни и ярко расцвеченные конические крыши «Экскалибура». – Выглядит как самая большая лунка на собственном поле для мини-гольфа Господа Бога.

– «Экскалибур», – задумчиво произнес Мавранос. – Скорее всего, по мотивам легенд об Артуре. Интересно, есть у них ресторан «Сэр Гавейн» или «Зеленый рыцарь»?

Оззи тоже посмотрел на вычурное здание.

– Я читал, что там есть итальянский ресторан под названием «Ланс-а-Лотта-пицца». Куда ни глянь, сдержанность и хороший вкус. Но и правда, Лас-Вегас, похоже, подсознательно вроде как ощущает, что… что он такое есть. Каким его создал Бен Сигел.

– Бен Сигел создал Гиблую Часовню, которую ищет Арки? – спросил Крейн.

– Ну, – сказал Оззи, – полагаю, он не создал ее здесь; он пробудил ее. К появлению Бена Сигела это место как раз созрело.

– Держать на север? – спросил Мавранос.

– Да, – сказал Крейн. – Там, на Чарльстон-бульваре, должна быть уйма супермаркетов; это следующий большой перекресток за Сахарой. – «Где, – добавил он мысленно, – мы в шестидесятом году нашли младенца Диану. Одному Богу известно, где мы найдем ее сейчас». – Налево или направо – решай сам.

– И найди, между делом, где-нибудь кофейню, – добавил Оззи. – Или нет, винный магазин; мы купим там «коки» и льда и погрузим все это в холодильник. Смена Дианы, вероятно, заканчивается на рассвете, и нам потребуется кофеин, чтобы глаза не закрылись до тех пор. – Он зевнул. – А потом найдем где-нибудь дешевый мотель.

Мавранос посмотрел на Оззи в зеркало заднего вида.

– Нынче ночью мы пройдемся по продовольственным магазинам, а завтра вдарим по казино, верно? Значит, я смогу начать искать мой… фазовый переход.

– Именно так, – подтвердил Оззи. – Мы расскажем тебе, что к чему. – Он поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, закрыл глаза и облокотился на портативную плитку Мавраноса. – Разбудите меня, когда найдете супермаркет.

– Будет сделано, – пообещал Крейн, глядя вперед туманящимся от усталости взглядом.

После великолепия перекрестка с «Тропиканой» уличное освещение пригасло до нормального для любого города состояния вплоть до «Аладдина», а там и «Балли», и «Дюны», и «Фламинго» воздвигли свои вертикальные поля из миллиардов синхронизированных лампочек.

Крейн уставился на «Фламинго». Над входными дверями и широкими подъездными дорогами плясали каскады алого, и золотого, и оранжевого цветов, отчего казалось, будто здание охвачено огнем. Он вспомнил, каким видел его двадцать лет назад, когда у него имелась только одна скромная башенка на северной оконечности и отдельно стоящая неоновая вывеска перед фасадом, а потом смутно припомнил длинное приземистое строение, отделенное от автострады широким газоном, куда он ходил со своим родным отцом в конце сороковых.

«Владение Сигела, – подумал Крейн. – А потом – может быть, и сейчас – моего отца».

Даже в полночь трехполосная односторонняя Фримонт-стрит ослепляла белым сиянием, обрамлявшим «Подкову» Бинайона, и ослепленные туристы, вылезавшие из такси, моргали и смущенно улыбались. Плата за проезд была одиннадцать долларов с мелочью, и когда один из туристов вручил Бернардетт Дин двадцатку, она посмотрела на него без выражения и осведомилась: «Все в порядке?»

Как она и надеялась, он воспринял эту реплику как нечто вроде «Это место в центре вас устраивает?» и решительно кивнул. Она тоже кивнула, сунула двадцатку в карман и вынула из гнезда микрофон, будто собиралась запросить следующий заказ. Смутившись настолько, что попросить сдачи язык не повернулся, турист закрыл дверь и присоединился к своим товарищам, которые неловко топтались на ярко освещенном тротуаре.

«Страх перед публикой, – подумала она. – Им кажется, что все смотрят на них, и боятся, что не знают нужных па».

По тротуару взад-вперед расхаживали забастовщики из профсоюзов кулинаров и барменов; они держали плакаты, а у молодой женщины с очень короткой стрижкой был мегафон.

– Не-еве-езе-ение-е! – нараспев вещала забастовщица невыразительным потусторонним голосом. – Невезение в «Подкове»! Про-охо-одите ми-имо-о, неуда-а-ачни-ики!

«Боже, – подумала Дин. – Может быть, я тоже начала бояться публики?»

Каждый День благодарения Бинайон дарил всем таксистам по индейке, и Дин, которую все причастные к ночной жизни Лас-Вегаса именовали Нарди, всегда высаживала клиентов, желавших приехать в центр города, перед «Подковой». Сейчас она подумала, что, похоже, скоро придется переключиться на «Четырех дам».

На другой стороне улицы, перед «Золотым самородком», стояло несколько полицейских машин, но стражи порядка просто стояли, прислонившись к автомобилям, и наблюдали за забастовщиками. Туристов в это время – то ли поздней ночью субботы, то ли ранним утром воскресенья – было полно, они слонялись по тротуарам и переползали с одной стороны улицы на другую, зазываемые бряканьем монет, высыпавшихся в окошки выдачи выигрышей игровых автоматов, очередями – звяк-звяк-звяк, – которые всегда были слышны сквозь автомобильные гудки и дребезжащий звук мегафона забастовщиков. Нарди Дин решила подождать следующего заказа прямо на месте.

Здесь, внизу, между этими раскаленными добела высокими зданиями, она не могла видеть небо – в море более настырного искусственного света с трудом удавалось разглядеть светофоры, – но она знала, что луна сейчас видна примерно наполовину и висит где-то над пустыней. Дин знала, что луна пока что действует лишь на половину мощности, и она еще несколько дней сможет держать в руках пенни, и монеты не потемнеют, прикасаться к плющу, не опасаясь, что он завянет, и к белью, не оставляя на нем черных пятен.

Но она тоже была уязвима и пребудет в этом состоянии всю неделю – в это время она может по-настоящему видеть лишь через поведение инициализированных костей на своей второй работе, а защитить себя способна только при помощи остроумия, проворства и крохотного, всего в десять унций весом, пистолета «беретта», который она прятала под рубашкой, за поясом.

Через девять дней луна станет полной – и к тому времени она разделается с обоими – своим братом и с правящим королем… или не разделается. Если нет, ее, вероятнее всего, ожидает смерть.

К ее машине направлялся бородатый мужчина в кожаной куртке, по-видимому, пьяный. Она смерила его оценивающим взглядом, думая о тех истинных неудачниках, которые в свое время решили, что низкорослую щуплую женщину-азиатку легко ограбить или изнасиловать.

Но, открыв заднюю пассажирскую дверь и засунув голову в машину, он неуверенно спросил:

– Можете отвезти меня к… к венчальной часовне?

«Следовало самой догадаться», – подумала она и сказала вслух:

– Конечно. – Лицо пассажира было одутловатым, его наполовину скрывала кустистая борода, но она знала, что нет нужды спрашивать у него документы и место назначения; он выглядел вполне преуспевающим, но потерявшим физическую форму – требовать десятку вперед тоже не нужно: он не из тех, кто пытается сбежать не заплатив.

Он влез в салон, она переключила передачу, и машина влилась в транспортный поток. Часовни, естественно, не награждали за доставку клиентов-одиночек, поэтому она решила отвезти его в ту, которая находилась за Чарльстон-бульваром.

Отъехав два квартала по Мейн, она остановилась на красный свет перед отелем «Юнион-плаза» и не без труда сдержала ухмылку, потому что сотни маленьких белых лампочек над широкой круговой подъездной дорогой отеля сияли на полированных кузовах пустых автомобилей так, будто их украсили иллюминацией для свадебной процессии на Фримонт-стрит.

Свадьба.

Соединения инь и ян, думала она, йони и лингама. Другие таксисты говорили ей, что не только она за последние две недели возила необычно много одиноких пассажиров к венчальным часовням. Туда стремились самые разнообразные люди, а попав на место, они просто стояли в маленьких кабинетиках и с потерянным видом смотрели на вывески «ПОБЕГ», «СОСТОЯЩИЕ В БРАКЕ» и «СВАДЬБА 90 ДНЕЙ» и ламинированные таблички с текстом «Свадебного кредо».

Как будто в небе и на земле медленно нарастала вибрация, что-то связанное с сочетанием мужественности и женственности, и люди на каком-то подсознательном уровне это чувствовали. Без сомнения, бары и салоны вдоль 95-й, 93-й и 80-й автострад тоже привлекали больше посетителей, чем обычно.

Но эта мысль заставила ее вернуться памятью к «Дюлаку» близ Тонопы, к брату, к комнате, на стенах которой висят двадцать две картины – и она нажала на акселератор, сделала левый поворот на красный свет и рванула по Мейн в сторону Бриджер-авеню.

– Господи! – воскликнул пассажир. – Я никуда не спешу.

– Зато кое-кто спешит, – ответила она.

Передний номерной знак на машине Снейхивера держался только на одном винте, поэтому было очень просто повернуть табличку и вставить головку заводной ручки в отверстие в бампере.

Он покрепче уперся ногами в мостовую и, навалившись на ручку, провернул ее. Мотор не завелся, а вот шов на спине его старого вельветового пальто, о котором он думал как об одеянии в стиле Джеймса Дина, еще больше разошелся. По крайней мере, с ним вроде бы не случалось непроизвольных подергиваний; этой ночью поздняя дискинезия притихла.

Позади сигналили автомобили, и он знал, что водители в ярости, но прохожие на тротуаре, похоже, веселились.

– Смотрите, парень машинку заводит! – кричали оттуда. – Осторожно, пружинку не сломай!

– Терпеть не могу заводить автомобиль вручную, – сказала, смеясь, какая-то женщина.

Со второго оборота мотор завелся. Снейхивер сел за руль, включил передачу и поехал поперек Шестой стрит в сторону «Эль Кортеса». Прежде чем мотор заглох, он добрый час кружил по центру города, но ему пока не везло – он так и не смог отыскать места, где жила луна.

Но полумесяц все еще висел в небе, хоть и опустился уже далеко на запад, и он высматривал облака и обращал внимание на ветер и любой мусор, увлекаемый его потоком.

Снейхивер знал, почему он не смог стать великим игроком в покер. Великие игроки в покер обладают целым рядом качеств: знание шансов, выносливость и терпение, смелость и «дух»… и – может быть, самое главное, – умение ставить себя на место соперников, уметь определять, когда соперник нарывается на проигрыш, или позволяет играть травмированному «эго», или делает вид, будто играет лузово или строго.

Снейхивер не умел залезать в мысли соперников.

Все люди, с которыми доводилось играть Снейхиверу, представлялись ему… атомами. То есть неотличимыми друг от друга и испускающими всякую всячину – атомы испускают фотоны, а игроки испускают… «проверки», пасы, ставки и их повышение – непредсказуемо, без какой-либо системы или видимой причины. Случается, думал Снейхивер, пересекая Фримонт-авеню, что атомы излучают бета-частицы, и случается, что игроки излучают повышение ва-банк или вскрывают стрит-флеш. В таком случае остается только отступить и зализывать раны.

Все совсем не так, когда имеешь дело с вещами – реками и узорами шоссе, и расположением частей рассыпанной головоломки, формой и движением облаков. Он не сомневался, что может прочитать узор чаинок, если ему подвернется чашка с непроцеженной заваркой, и чувствовал, что понимает греков – или кто там еще был, – которые предсказывали будущее, рассматривая внутренности животных.

Порой встречавшиеся ему люди, казалось, походили на тех записанных на пленку дам, которые говорили ему по телефону который час. А вот у вещей были настоящие голоса, пусть даже отдаленные и слабые, какие бывают в телефоне, если разобрать наушник и вытащить мембрану.

За беспрерывно меняющимся порядком вещей кто-то непременно стоит. А кем же еще могла быть его мать?

Он надеялся, что идея реинкарнации соответствует действительности и что после смерти в качестве разобщенного человеческого существа он сможет возродиться одним из бесчисленного множества цельных вещей. Он думал о том, что сказала проходившая по тротуару женщина, когда он ручкой проворачивал заглохший мотор: «Терпеть не могу заводить автомобиль вручную».

«Могло бы случиться, – думал он, сворачивая налево, чтобы снова проехать зигзагом центральную часть города, – что тебе пришлось бы делать что-нибудь куда хуже, чем крутить заводную ручку».

На полмили юго-западнее Снейхивера по Сахара-авеню катил на восток серый «Ягуар».

«Тощий просится на волю».

Мешковатые уголки губ Вона Трамбилла немного опустились, когда он вспомнил, как на самом деле звучала эта реплика. Молодая женщина имела какое-то отношение к фитнесу; наверно, вела занятия.

На заднем сиденье «Ягуара» что-то пробормотала старая телесная оболочка Доктора Протечки.

Рядом со стариком сидела Бетси Рикалвер.

– По-моему, он сказал «юг», – скрипучим голосом произнесла она.

– Ладно, – отозвался Трамбилл. Он повернул руль, и «Ягуар» съехал с Сахары на Парадайз-роуд, проходившую восточнее Стрип. Некоторое время они ехали между широкими грязными пустырями, залитыми электрическим светом.

Женщина хотела заманить его поучаствовать в какой-то диетической программе. Насколько он понял, клиентам раздают по мешочку с сушеной пищей, которую надо варить. Смысл в том, чтобы сбросить вес и больше не набирать его.

«Я ведь знаю, что где-то внутри вас сидит стройный человек, мечтающий выбраться наружу».

Она произнесла эти слова со смешком, прищурив глаза и положив руку ему на предплечье – чтобы выказать симпатию, или заботу, или привязанность.

Рикалвер возбужденно втягивала носом воздух.

– Я забыла, что ты сказал. Что… что эта Диана направляется сюда?

– У меня нет оснований так считать, – терпеливо отозвался Трамбилл. – Человек, звонивший по телефону, сказал, что знает ее, а у меня сложилось впечатление, что она живет где-то здесь, неподалеку, на юге Калифорнии. Наши люди наблюдают за домом Крейна с раннего утра пятницы и прослушивают его телефон с субботнего рассвета. Я услышу, если они хоть как-то продвинутся в ее поисках, и мы убьем ее, как только сможем найти.

Рикалвер заерзала на заднем сиденье, и Трамбилл услышал звук, словно она грызла ноготь.

– К тому же она все еще там. В Калифорнии. Когда приближается время игры, я обретаю настоящую чувствительность – я почувствовала, как она пересекала границу Невады, так же явственно, как камень в почке.

Трамбилл кивнул, продолжая думать о той молодой женщине с вечеринки.

Он заставил себя улыбнуться и сказал: «Не хотите пройтись со мною?» Взяв за руку, он вывел ее из зала в вестибюль, где стояло несколько охранников казино. Они сразу узнали его. «Эти люди позаботятся о том, чтобы вы благополучно добрались домой», – сказал ей Трамбилл. Она разинула рот, не сразу поняв, что ее удаляют с вечеринки, а потом запротестовала, но по знаку Трамбилла охранники препроводили ее на стоянку такси. Конечно, она не хотела ничего дурного, но Трамбилл не собирался позволить даже незнакомой идиотке швырнуть в него именно эту карту.

– А вот валет и рыбка уже пересекли границу, – сказала Рикалвер. – Я почувствовала их обоих почти одновременно. И думаю: не может ли это быть тот самый тип, Крейн, собственной персоной?

– Вполне возможно, – бесстрастно ответил Трамбилл, готовый огрызнуться на любое замечание насчет своей вины в том, что Крейн не был схвачен. Но некоторое время они ехали молча.

– У меня сегодня неладно с нервами, – мягким голосом сказала Рикалвер на заднем сиденье. По-видимому, она обращалась к древнему телу, находившемуся рядом с ней. – Да, совсем неладно. Останься со мною. Поговори со мною. Почему ты никогда не говоришь? О чем ты думаешь? Какие мысли? Что? Я совсем не знаю, о чем ты думаешь. Думай.

Старый Доктор Протечка тоже поерзал и захихикал. Трамбилл никак не мог представить себе, что же эти двое извлекают из своей игры, из поочередного цитирования стихов Т. С. Элиота.

– Я думаю, что мы в крысином ходе, – произнес старик своим бесполым голосом, – где мертвецы порастеряли кости.

«Тощий просится наружу». Трамбилл посигналил злобным «да-даааааа-дат» нахальному «Фольксвагену».

– Ничего не знаешь? – Рикалвер, по-видимому, тоже цитировала стихи, но ее голос звучал по-настоящему нетерпеливо, тревожно. – И не видишь? Не помнишь? Ничего?

Трамбилл взглянул в зеркальце заднего вида. Доктор Протечка сидел выпрямившись, держа руки на коленях, с совершенно непроницаемым лицом.

– Я помню, – сказал старик. – Вот жемчуг очей его.

Рикалвер вздохнула.

– Да жив ли ты? – негромко спросила она, и Трамбилл, не знавший вообще никаких стихов, не мог понять, цитирует она или просто говорит… даже не так, если просто говорит, то к кому обращается? – Что у тебя на уме?

– И нам, зевая, в шахматы играть, – произнесло дряхлое тело. – И дожидаться стука в наши двери.

Здесь, южнее расшитой алыми нитями неоновой башни «Ландмарка», Парадайз-роуд сделалась темной, и уличное движение составляли в основном такси, направлявшиеся на юг, к большим казино, и не желающие ехать по перегруженной Стрип.

– Я… больше не чувствую их, – сказала Рикалвер. – Они оба могут теперь оказаться в городе, а также и другие валеты и рыбки, а я не могу узнать об этом. Слишком близко, все равно что стебли травы прямо перед объективами бинокля. Вон, ты встречал хоть кого-нибудь? Может быть, ты… с кем-то договорился и не сказал мне об этом?

– Нет, Бетси, – ответил Трамбилл. Она сама научила его, что говорить, когда она вдается в подобные предположения. – Помнишь ведь, что сама читала о паранойе у немолодых женщин. – «Все мы, кто находится в машине, этой ночью лишь что-то повторяем за кем-то, – подумал он. – И насчет текучего интеллекта в сравнении с кристаллизированным интеллектом. Это все равно что ОЗУ и ПЗУ в компьютерах. Молодым дано одно, старшим – другое. Подумай об этом».

– Я не могу думать. Я совсем одна. Мне приходится все делать самой, а… а валеты могут оказаться где угодно.

«Вторая фаза», – подумал Трамбилл.

– Ханари бодрствует?

– С какой стати ему бодрствовать? Или ты не знаешь, который час?

– Я думаю, тебе стоило бы войти к нему в голову и посмотреть по сторонам оттуда.

– Что не так? – громко спросила она. – Я не собираюсь входить в его голову! Я даже думать о нем не собираюсь! У него что, случился припадок? Или ты рассчитываешь таким образом заманить меня в ловушку? – Она отвесила пощечину Доктору Протечке, но тот лишь захихикал и громко пукнул.

Трамбилл надеялся, что старая леди продержится две недели, до Пасхи. Он опустил стекло в окне.

– Ты сейчас соображаешь не слишком ясно, – сказал он. – Ты расстроена. И кто угодно расстроился бы. И еще, ты устала оттого, что тебе приходится все делать самой. Но сейчас тебе нужно быть особенно внимательной, а тело Арта Ханари спокойно и хорошо отдохнуло. И разве тебе не станет легче, когда ты хоть немного побудешь мужчиной?

– Пф-ф-ф.

Трамбилл свернул направо, в темную пустоту Сэндс-авеню, и теперь ехал между малыми и большими жилыми домами, а впереди возвышался над приземистыми строениями сияющий золотой монолит «Миража». Он гадал, послушалась ли Бетси Рикалвер его совета или просто не хочет разговаривать с ним. Вздохнул.

Худощавый человек.

Трамбиллу уже сравнялось шестьдесят лет, и он вовсе не желал терять свое положение. Работая на Рикалвер, он имел свой сад, своих тропических рыбок и гарантию того, что с его телом, когда он рано или поздно умрет, поступят так, как он считает нужным. С новыми людьми нельзя было быть уверенным ни в чем, особенно в последнем, самом важном пункте. Исаак Ньютон с его вторым законом термодинамики, будь он неладен, сможет, наконец, добраться до него – униформизировать его, затереть серийные номера, разграбить весь обвес, содрать дополнительные зеркала, противотуманные фары и обивку с сидений и сделать все, как было. А это все равно что ободранный остов, сваленный на площадке, обнесенной рабицей, в кучу таких же ободранных остовов.

Неотличимых один от другого.

Начать с того, что любые отличительные признаки, которые можно устранить, – подумал он с содроганием, вовсе никакие не отличительные признаки. Он напряг массивные предплечья, зная, что под одеждой заплясали татуировки.

Зазвонил сотовый телефон, и он поднес его к уху.

– Алло.

– Вон, это я, в теле Ханари. Конечно, все это была чепуха – все то, что я наговорил. Послушай, а я достаточно часто моюсь?

Трамбилл так и не перестал пугаться того, что его босс в состоянии менять тела, по-видимому, так же легко, как кто-нибудь другой поворачивается в кресле, чтобы посмотреть в другое окно.

– Моешься, – ответил Трамбилл. – Конечно.

– Видишь ли, я читал, что престарелые женщины иногда забывают о чистоте. И послушай, этой ночью мы их не найдем. Давай-ка возвращаться домой.

– Возвращаться домой, – повторил Трамбилл.

Доктор Протечка зевнул.

– Я временами слышу за спиною, – сказал он, – Клаксонов рев – весною так вот Свини поедет к миссис Портер на машине.

Трамбилл услышал ровное «ха-ха-ха» тела Арта Ханари. Рикалвер однажды сказала ему, что, если он будет смеяться таким образом, у него не появятся морщины. А потом голос Ханари пропел:

Ну и ну у миссис Портер ночки.

У нее дочки

Моют ножки содовою в бочке —

Так они стараются

Чистоту блюсти.

Трамбилл прервал соединение и взялся за руль обеими толстыми ручищами.

К тому времени, когда женщина вышла из ярко освещенных дверей «Смит-маркета» на Мэриленд-парквей, луна уже скрылась и небо над горами Мадди-маунтинс начало понемногу синеть. Она усталой походкой пересекла стоянку, подошла к светло-коричневому «Мустангу», села, включила мотор и, выехав со стоянки, повернула на север, в сторону Мэриленда.

К северу от Бонанза-роуд она разминулась с темно-синим «Сабурбаном», направлявшимся на север; она даже не взглянула на него, и трое мужчин, сидевших в нем, тоже не обратили на нее внимания.

Но высокие стены и автостоянки города откликнулись коротким эхом на резкий, хоть и негромкий вскрик, скрежещущий возглас, который выкашлялся из гипсовых глоток римских и египетских статуй «Сизарс пэлас», южных красавиц и корабельных офицеров на палубе «Холидей-казино», арабов, сидящих на каменных верблюдах перед входом в «Сахару», и шахтера, присевшего перед охапкой сиявших золотом лампочек на крыше магазина сувениров «Вестерн-виллидж», и из фанерных шей двух улыбающихся фигур перед школой крупье на Чарльстон-бульваре, и из стальной укосины в шее «Вегас-Вика», ковбоя ростом в пять этажей, возвышавшегося на крыше «Пионер-клуба», и неоновые гребные колеса на имитирующих речные пароходы «Холидей-казино», и «Плавучий театр», и «Гребное колесо» коротко содрогнулись в неподвижном предрассветном воздухе, взметнули пыль в синие тени, как будто пришли в движение.

Глава 18

День дурака

И на тридцать миль к юго-востоку, за изгибом 93-й федеральной автострады, возле съезда с выгнутой громады Гуверовской плотины, две тридцатифутовые бронзовые статуи работы Хансена затрепетали воздетыми крыльями и чуть заметно пошевелились на постаментах из черного диорита. По звездной карте, выложенной на полу террасы у их ног, пробежала легкая вибрация, словно в ней отразились бездны предрассветного неба.

От Лост-сити-ков и Литтл-биттер-уош, что на северной оконечности залива Овертон-арм, по широкой долине, над которой доминирует гигантский кубический монолит Темпл, в честь которого и названа местность, и дальше, до самого Гранд-уош на востоке и Боулдер-бейсин на западе, необъятная гладь озера Мид содрогнулась от тысяч крохотных приливов, которые на мгновение покачнули бесчисленное множество отпускников, спавших в арендованных плавучих домах.

А на склоне горы под Аризонским водосбросом вода в стальных водоводах плотины сотрясалась от мгновенной турбулентности, и дежурные в главном диспетчерском пункте отметили кратковременный скачок энергии, подаваемой на повышающие трансформаторы ниже плотины, когда лопасти турбин и статорные колонны электрогенераторов содрогнулись на мгновение, прежде чем вернуться к нормальному вращению.

На широкой бетонной галерее под плотиной инженер почувствовал дрожь и окинул взглядом семисотфутовую поверхность плотины; лишь со второго взгляда ему удалось развеять иллюзию, что наружный фас покрыт морщинами, как естественная скала, и что высоко, на самом гребне плотины, виднеется пляшущая фигура.

Диана Райан сменила красную униформу «Смит-маркет» на зеленый тренировочный костюм и устроилась с бокалом холодного шардоне почитать «Лас-Вегас ревью джорнал». Через некоторое время она еще раз попробует набрать номер старика. Как-никак, воскресное утро, и если он дома, то прилично будет позволить ему поспать еще немного.

Она услышала, как открылась дверь спальни, затем зажурчала вода в ванной, а потом в кухне появился Ханс, шаркая спросонок ногами и щурясь на солнечный свет, вливавшийся в окно. Его всклокоченная борода странно курчавилась с одного боку.

– Сегодня ты рано встал, – сказал она и тут же пожалела, что не позвонила, как только пришла домой.

– Сейчас позже, чем кажется, – ответил Ханс. – Переход на летнее время крадет весной час сна. – Он включил кофемашину и опустился в обтянутое винилом кресло напротив нее. Она дочитала в газете рубрику «Метро», и он подтянул газету к себе и уставился на нее.

Диана ждала реплики «люди-проклятые-неразумные-обезьяны». Он сказал накануне, что будет ночью работать над сценарием, а блеск его ночных озарений к утру всегда сменялся обидой на весь мир.

Она услышала, как завозились у себя Скэт и Оливер, и потому допила вино, вымыла бокал и убрала его, пока дети не появились здесь.

– Не учи меня, как воспитывать моих детей, – сказала она Хансу, который, конечно же, открыл было рот, чтобы сделать какое-то замечание. – Да, я знаю, что ты не произнес ни слова.

Ханс, естественно, не стал возмущенно закатывать глаза, но тихо вздохнул и вновь обратился к газете.

Она подошла к телефону и вновь набрала номер, свободной рукой нетерпеливо отбрасывая с лица длинные пряди светлых волос. Пока она стояла, слушая доносящиеся издали телефонные гудки, мальчики явились в кухню и извлекли коробки с зерновым завтраком и молоко.

Она повернулась к ним. Скэт надел футболку с эмблемой «Бостон ред сокс», а Оливер – камуфляжную майку, которая, по мнению Дианы, подчеркивала его животик. Оливер наградил ее, как она решила, саркастическим взглядом, и она поняла, почему Ханс закатывает глаза, говоря о детях.

Просто у Ханса нет отцовских качеств, думала она, слушая повторяющиеся гудки. Где же… Мел Гибсон, Кевин Костнер? Даже Гомер Симпсон.

Ханс вдруг затряс головой над какой-то заметкой.

– Люди – проклятые, неразумные обезьяны, – заявил он. Диана считала, что это строка из «В ожидании Годо».

В конце концов она повесила трубку.

– Дедушки все еще нет дома? – спросил Скэт, поднимая голову от рисовых криспов.

– Скорее всего, он уехал с твоим братом, – сказал Ханс Диане. – Ты волнуешься на пустом месте.

– Может быть, они как раз едут сюда, – подхватил Скэт. – Почему они никогда не навещают нас?

– Наверно, они просто не любят маленьких детей, – сказал Оливер, которому уже исполнилось десять, на год больше, чем брату.

– Твой дедушка любит маленьких детей, – ответила Диана, возвращаясь на свое место. Возможно, Скотт убедил Оззи уехать, – подумала она, переселиться куда-нибудь в другое место. Но Оззи перевел бы туда свой прежний номер телефона. Возможно, люди, которые убили мою мать, не смогли выследить Скотта и похитить их обоих. Или сделать с ними что-нибудь плохое. Или убить.

– Мы возьмем велосипеды и поедем в Герберт-парк, ладно? – спросил Скэт. – Так все его называют, – пояснил он Оливеру, который, несомненно, должен был напомнить брату, что место называется Эберт-парк.

– Конечно, – ответил Ханс, и в ней поднялось раздражение.

– Да, можете, – сказала она, надеясь, что по тону станет ясно, что решающим является ее разрешение.

– Мне необходимы тишина и покой, чтобы я мог сегодня напечатать черновой вариант сценария, – сказал Ханс. – Майк из «Золотого самородка» знаком с парнем, который знает Харви Кормана. Если он сможет уговорить его прочитать мою работу, это наверняка принесет пятьдесят штук.

Поскольку дети еще не ушли из комнаты, Диана лишь улыбнулась и постучала по столешнице снизу.

Но когда они покончили с едой, поставили тарелки в раковину и помчались прочь, поскорее торопясь к велосипедам, Диана повернулась к Хансу.

– Я думаю, не следовало бы тебе иметь дело с этим Майком и ему подобными.

– Диана, – сказал Ханс, подавшись вперед и наклонясь над газетой, – это бизнес. Харви Корман!

– Как ты узнал, что он знаком с кем-то, кто знаком с кем-то? Значит, ты говорил с ним.

– Я писатель. Я должен разговаривать с самыми разными людьми.

Диана, стоя возле раковины, мыла тарелки после завтрака детей.

– Ханс, он ведь наркодилер, – сказала она, стараясь говорить убедительно, но не ворчливо. – А в тот единственный раз, когда мы с тобой были у него, он клеился ко мне, как репей. Я тогда подумала, что ты, наверно… возмущен.

Он удостоил ее величественного взгляда, и это было почти смешно, с его всклокоченной спросонья бородой.

– Писателям не следует осуждать людей, – заявил он. – Кроме того, я верю тебе.

Она вздохнула, вытирая руки полотенцем.

– Ты только не ввяжись ни во что из-за него. – Она зевнула. – Пойду спать. Поговорим потом.

Он сделал вид, будто увлеченно читает газету и лишь помахал рукой и рассеянно кивнул в ответ.

Простыни еще оставались теплыми после него, и она, укрывшись до подбородка и полусонно моргая, обвела взглядом полутемную комнату и подумала, придет ли он в постель, когда дочитает газету.

Она надеялась, что придет, и надеялась, что не придет. Весной, под Пасху, она всегда становилась… какой? Озабоченной? Такое слово мог употребить Оливер, а если бы она сделала ему замечание, Ханс бы сказал самым саркастическим своим тоном: «По-моему, секс, это нечто прекрасное, чем занимаются два любящих человека».

Сквозь шорох кондиционера она услышала, как скрипнуло кресло в кухне, и иронически улыбнулась, заметив, что сердце у нее забилось чаще. Впрочем, через минуту до нее донеслось приглушенное пощелкивание электрической пишущей машинки, она перекатилась на бок и закрыла глаза.

«Он все же лучше, чем ничего», – подумала она. Неужели все они такие – лучше, чем ничего? Уолли Райан был совершенно никчемным мужем, да еще и триппер притащил, потому что ему позарез понадобилось трахнуть другую женщину. Он наговорил всем своим друзьям, что я фригидна, но, думаю, все они понимали, что дело лишь в том, что он был оскорблен тем, что женат и что у него есть настоящие дети. Женщин можно считать безопасными двумерными существами, едва ли не чем-то вроде одушевленных магическим способом животных со страниц «Пентхауса», если только тебе не нужно… жить с одной из них, каждый день иметь с ней дело, как с настоящим другим человеческим существом.

Она подумала и о том, как Скотт ладил со своею женой. Диана была практически уверена в том, что не что иное как смерть жены так глубоко расстроила его перед самым Новым годом. Тогда она ощутила сильнейшую, очень личную эмоцию потери. Она подумала тогда, что нужно позвонить ему, но где-то через неделю решила, что прошло много времени, и теперь звонить уже неловко, и пусть все идет, как идет. И все же его скорбь с неделю не давала ей уснуть.

Диана всегда думала о жене Скотта, как об «этой шлюхе», хоть и знала, что это несправедливо: в конце концов, она никогда не знала эту женщину, не разговаривала с нею и даже не видела ее.

Диана пыталась обосновать свою неистребимую неприязнь, убеждая себя в том, что ее названый брат всего лишь пьяница-картежник и что любая женщина, которая согласится выйти замуж за такого человека, заведомо недостойна ее брата, у которого, как-никак, доброе сердце, но она и сама знала, что на самом деле причиной ее злости было потрясение, которое она испытала в один летний день, когда ей шел восемнадцатый год, поняв, что он как раз сейчас женится, самым натуральным образом говорит какому-то священнику: «Да», глядя при этом в глаза какой-то женщине.

К тому времени прошло уже девять лет, как она не видела его – но, как и в детстве, была почему-то уверена, что он женится на ней. Ведь они же не были кровными родственниками.

Теперь она могла признаться себе в том, что годом позже вышла за Уолли Райана как бы в отместку Скотту, зная, что он тоже узнает о ее свадьбе.

Уолли не знал себе равных в рыбалке и охоте, еще он был загорелым до смуглоты и носил усы, но под внешностью мачо скрывался неуверенный в себе, несдержанный и злой человек. Такими же оказывались и все прочие спутники жизни, которые бывали у нее с тех пор. Она была просто помешана на широких плечах и прищуренных глазах со смешинкой. Но каждый раз, когда наступало время неизбежного разрыва, она чувствовала, что очередной мужчина с его закидонами смертельно надоел ей. Узнав пару лет назад от адвоката, который вел дело о разводе, что Уолли спьяну разбился насмерть в автокатастрофе, она почувствовала лишь легкую печаль, да и та была порождением обычной жалости.

Она сказала детям, что их отец умер. Скэт расплакался и потребовал показать старые фотографии Уолли, но уже через день-другой школа и товарищи отвлекли его от скорби по отцу, которого он и не видел лет с шести. Зато Оливера новость, как ни странно, чуть ли не обрадовала, как будто отец именно этого и заслуживал – за то, что бросил их? Возможно, хотя инициатором развода была как раз Диана. А Оливер, у которого до этого дела в школе шли хорошо, стал учиться посредственно. И начал толстеть.

Ей нужно еще раз выйти замуж, дать мальчикам настоящего отца – но не очередного Ханса.

Она перевернулась на другой бок и поправила подушку под головой. Оставалось надеяться, что с Оззи все в порядке. И что раненая нога Скотта заживает.

Мальчишки сделали из бревна и куска фанеры трамплин и катались с него на велосипедах – самые смелые в конце разгона дергали руль на себя и после приземления несколько секунд ехали на заднем колесе, – а Скэт смотрел-смотрел, а потом тоже сел на велосипед и прыгнул пару раз. Во время второго прыжка он встал на педалях, дернул руль на себя и в результате сел на задницу, провожая взглядом катившийся по траве велосипед. Другие ребята зааплодировали.

Оливер тем временем забрался на ограду и теперь, сидя на шатком верху, наводил пластмассовый пистолет 45-го калибра на каждого взмывавшего в воздух наездника.

Он думал о прозвищах. Когда они с братом впервые переехали в Лас-Вегас, их прозвали Братьями с Венеры, потому что они поселились в половине дома-дуплекса на Винус-авеню. В этом не было ничего плохого, тем более что имелась и пара мальчишек с Марса – так называлась улица, проходившая на четыре квартала севернее. Но если Скотт сохранил свое прежнее, пусть и не очень благозвучное, прозвище – Скэт, – то Оливер вскоре стал Харди[14], потому что был толстым.

Это никуда не годилось. Даже если его так называли, потому что боялись.

Его побаивались даже некоторые из родителей; по крайней мере, не любили его. Он любил пугать взрослых, выскакивая перед ними и размахивая игрушечным пистолетом. Оружие не настоящее, и у них не было повода сердиться всерьез, особенно когда он заливался хохотом и кричал что-нибудь вроде: «Пиф-паф, ты убит!»

Но это прозвище – Харди – его не устраивало.

Позднее его стали называть Кусачим Псом, что было, несомненно, лучше. Месяц назад на улице нашли мертвой собаку, принадлежавшую одному из соседских мальчишек; она, по всей видимости, была отравлена. Когда кто-нибудь спрашивал Оливера, не он ли отравил собаку, он отводил взгляд и говорил: «Но ведь это был кусачий пес». Он рассчитывал, что все будут считать, будто собаку отравил он, чего он в действительности не делал.

Он видел, как Скэт шлепнулся, прыгнув с трамплина, и на мгновение испугался, но когда Скэт поднялся и принялся, улыбаясь, отряхивать джинсы, Оливер успокоился.

Козырек ограды под ним поскрипывал, и он попытался устроиться поудобнее. Ему хотелось набраться смелости и самому прыгнуть с трамплина, но он слишком хорошо представлял себе кости в руках, ногах и основании спины. И он был тяжелее. Ему по силам были такие вещи, как взобраться на изгородь, но это не привлекало к нему внимания.

Вообще, что это за имя такое – Оливер? Что с того, что так зовут его деда? Может быть, оно давно уже не нравится ему. К тому же они этого деда никогда не видели. Было очень несправедливо, что он, будучи старшим, должен был получить это издевательское имя, тогда как младшего брата назвали в честь дяди. Которого они тоже никогда не видели.

Здесь, сидя над землей, он мог признаться себе, но даже и сейчас очень неохотно, что хотел бы, чтоб его назвали… Уолтером. Он не мог представить себе, почему этого не произошло; не мог же отец с самого рождения так стыдиться своего первенца, что не пожелал дать ему свое имя, верно?

Внезапно что-то хрустнуло, и сетка провисла – лопнула одна из проволок, крепивших козырек, и Оливер судорожно вцепился пальцами в сетку. Его лицо вдруг густо покрылось потом, но, осознав, что пока не падает, он тут же взглянул в сторону трамплина. К счастью, никто из ребят не заметил случившегося. Издевательств по поводу того, как жирдяй Харди сломал забор, хватило бы на несколько недель. Он трясущимися руками убрал пистолет за пояс и начал понемногу перебираться к вертикальной части ограды.

Вернувшись на твердую землю, он вздохнул и расправил влажную рубаху, прилипшую к животу и спине.

«Завтра в школу», – подумал он.

Ему очень хотелось, чтобы хоть что-нибудь произошло. Лишь бы перестать вести эту жизнь явно никчемного маленького мальчика.

Иногда он смотрел на алые с золотом облака, громоздящиеся на закате на фоне все еще голубого неба, и убеждал себя, что может разглядеть крошечную с такого расстояния колесницу, запряженную конями, которая мчится по хребтам облаков. Если бы ему хоть раз удалось на самом деле ее увидеть, и если бы колесница спустилась с облаков и приземлилась на этой лужайке, как будто желая передохнуть всего одно мгновение перед тем, как вновь умчаться в облачное царство, – он точно промчался бы по траве и вскочил туда.

Дома он много играл на телеприставке «Нинтендо» в «Братьев Марио», и сейчас, идя по траве, он думал о невидимых кирпичах, которые без опоры висят в воздухе в мире Марио. Игрок, не знающий об этом, погнал бы малыша Марио прямо на стену, а вот понимающий игрок заставил бы его подпрыгнуть в точно выбранном месте – и стукнуться головой туда, где только что было совершенно пустое пространство, а теперь оказался кирпич, на котором растет один из светящихся грибов. Поймай гриб, и сразу станешь большим. А если там растет не гриб, а лилия, и ты поймаешь ее, то сможешь плеваться огненными шарами.

Он подпрыгнул. Ничего. Просто воздух.

Пока Снейхивер разъезжал по Стрип на своем пыльном «Моррисе» – даже пока он ходил утром по тротуарам в центре города в тени бинайоновского казино «Подкова», – его дешевый индейский головной убор не привлекал особого внимания. Он купил его за пять долларов в сувенирном магазине «Бонанза» еще на рассвете, надел, как только вышел на улицу, и с тех пор не снимал. Но лишь сейчас, когда он на своей дряхлой машинке ехал по улицам северной части Лас-Вегаса, западнее военно-воздушной базы Неллис, среди маленьких типовых частных и больших многоквартирных домов, взрослые смеялись, указывали на него пальцами и сигналили, а дети кричали и, как сумасшедшие, бежали за машиной.

С этим ничего нельзя было поделать. Сегодня ему надлежало носить перья.

Движение этим утром было небольшим. Он смотрел по сторонам, обращая внимание на пальмы, отбрасывавшие длинные тени на малолюдные тротуары. Местные жители, попадавшиеся ему, были, по большей части, военнослужащими с базы или походили на студентов и шли, по всей вероятности, в сторону колледжа округа Кларк, оставшийся у него за спиной, в Шайенне.

Он третий раз проезжал по этой части Шайенна и сейчас заставил себя свернуть направо на Сивик-сентер, там сразу же подъехал к тротуару, остановился и выключил сцепление, чтобы еще раз проверить свои расчеты.

Он развернул карты Американской автомобильной ассоциации и принялся водить грязным ногтем по карандашным линиям.

Да, никакой ошибки, начерченный контур все так же напоминал собой стилизованную угловатую птицу; он решил, что это, вероятно, ворона или ворон. Обычно он прослеживал закономерности в линиях озер, и рек, и границ, но этот силуэт птицы был наложен поверх всего.

Вершинами углов были улицы с названиями вроде Мунлайт, Мунмист или Мерэ[15]. Высшую точку птичьего хвоста образовывали улицы Старлайт, Мунлайт и 95-е шоссе в направлении к авиабазе Индиан-Спрингс, а острие клюва – три улицы, именовавшиеся Мунглоу, Энчантинг и Старгейзер[16] на восточном краю города, близ Лейк-Мид-бульвара. На диагонали, соединявшей эти две конечные точки, находился глаз птицы и, конечно же, он нашел в этом правом краю силуэта, примерно на двух третях по этой линии в направлении острия клюва, целый набор улиц, носивших названия Сатурн, Джупитер, Марс, Комет, Сан и Винус[17].

Этот район находился всего в квартале от него.

По всей вероятности, его мать должна была жить на Винус-авеню.

Он выжал сцепление, переключил рукоять коробки передач и снова двинулся вперед. Подъехав к нужному перекрестку, он повернул налево.

На Винус-авеню он увидел множество двухэтажных квартирных домов и дуплексов. Он медленно ехал на первой скорости посреди правой полосы и щурился от уже горячего ветерка, задувавшего в открытое окно.

Как узнать, какой из домов связан с его матерью? Будет ли какая-нибудь подсказка, намек, рисунок…

Номера. На одном из дуплексов ему бросились в глаза четыре деревянные цифры, прикрепленные к обращенному к улице белому оштукатуренному фасаду: 1515. Снейхивер прочел цифры как буквы:

ISIS

Айсис, Изида, египетская богиня луны.

Он нашел ее дом – но проехал мимо, надавив на маленькую стальную педаль акселератора и переключив коробку передач на вторую скорость, поскольку он не мог приблизиться к ней сегодня.

Если он вступит в контакт с нею сегодня, в это воскресенье, это будет… будет все равно что одному королю нанести визит другому королю во главе всей своей армии. Могущество Снейхивера сегодня слишком велико; он произведет впечатление величественности, а не то, какое хотел бы произвести… он хотел бы выглядеть смиренным, молящим. Честно говоря, он мог бы сделать какой-нибудь резкий жест, чтобы привлечь к себе внимание, но он не намерен впадать в такую самонадеянность, чтобы использовать… протокол. А в данный момент луне было еще далеко до полной фазы; она будет слабой еще половину своего цикла. И, конечно, она всегда слабее в дневное время и по-настоящему становится собою лишь ночью. Поэтому она и спит днем.

Завтра ночью, в понедельник, второго апреля, луна точно дойдет до половинной фазы. Он установил этот важный факт лишь час назад, из газеты.

Тогда-то он и появится у нее.

Крейн сел в спальном мешке, расстеленном на полу номера мотеля, и попытался вытряхнуть из головы образы, явившиеся ему в сновидении.

Ржавое острие копья и золотая чаша. Где Крейну довелось видеть их раньше? Подвешенными на проволоке над креслом, давным-давно, в месте, которое тогда называлось домом? От воспоминания его пластмассовый глаз заныл, и он перестал жалеть, что не может точно сообразить, что к чему. В последнем, бессвязном обрывке сновидения эти два предмета были с явным почтением разложены на зеленом фетре, накинутом на деревянный ящик. Свет, падавший на них, был красным, и синим, и золотистым, словно проходил через витражи.

Во рту у Крейна было сухо, но при этом он ощущал вкус… сухого белого вина. «Шардоне?»

Тарахтел кондиционер, и в комнате было холодно. Сквозь занавески пробивался белый свет, но Крейн понятия не имел, который может быть час. В конце концов, это же Лас-Вегас; вполне может быть, что сейчас полночь, а свет за окном искусственный.

Он вздохнул и потер лицо дрожащими руками.

Снова.

Он снова видел во сне игру на озере.

И на сей раз он был настолько измотан – после сорока восьми часов без сна, – что не нашел сил пробудиться, когда в ночи одно из двух огромных лиц под ним разинуло пропасть рта, вдохнуло, и его понесло вниз, словно клочок дыма.

Он пощупал внутри спального мешка и обрадовался тому, что не утратил контроля над мочевым пузырем на этом этапе сна.

Его закрутило, и он беспомощно проскользнул сквозь освещенную луной бездну пасти, по глотке в темноту и оказался в озере, глубоко под водой.

Далеко над ним происходило какое-то движение, перемещались огромные фигуры, которых он не мог видеть, и которые, впрочем, не имели какой-либо истинной формы – но их вибрации вытрясали образы в его сознании, как последовательные толчки землетрясения подряд могли вытрясать аккорды из фортепиано и таким образом косвенно отдаленно выражать себя;

…он видел своего родного отца, старого и измученного, одетого в алую мантию, отделанную горностаем, в шляпе, похожей на лежачую цифру восемь; он сидел за стоявшим на неровном краю обрыва столом, на котором лежали кружком несколько стопок монет, нож и окровавленный комок, являвшийся, по-видимому, глазным яблоком;

…и он видел «Бьюик» модели 1947 года, принадлежавший отцу, такой же сверкающий и новый, каким он запомнил его, влекомый вдоль глянцевого тротуара по залитой дождем улице двумя запряженными созданиями с лошадиными телами и человеческими головами;

…и он видел свою названую сестру Диану, увенчанную тиарой в форме полумесяца, охватывающего солнечный диск, одетую в сутану наподобие папской и сопровождаемую собаками, воющими на луну;

…и между ветвями овального венка он увидел самого себя, обнаженного, замершего на бегу с одной согнутой ногой, а вокруг венка стояли ангел, бык, лев и орел, а потом перспектива изменилась, и фигура, изображавшая его, оказалась перевернутой вниз головой и подвешенной за вытянутую ногу, а вторая согнулась в колене под действием силы тяжести;

…и он увидел десятки других фигур: Арки Мавраноса, уходящего прочь по пустыне с охапкой мечей, длинных, как шесты от носилок; старого Оззи, стоявшего на песчаном холме, опершись на единственный меч; умершую жену Сьюзен, подвешивавшую нечто, вроде полной сумки колесных колпаков, на ветку засохшего дерева…

…и он увидел бестелесную крылатую голову херувима, пронзенную крест-накрест двумя металлическими с виду жезлами.

Один глаз херувима смотрел точно в единственный глаз Крейна, и он вскрикнул и попытался убежать, но его мышцы не действовали, он не мог ни отвернуться, ни даже закрыть глаза. Света почти не было, и он не мог дышать; и он, и голова херувима находились глубоко под водой, укрытые от солнца, и луны, и звезд, фигуры, танцевавшей на высоком обрыве. И он застонал, смертельно испугавшись, что создание сейчас откроет рот и заговорит, потому что знал, что ему придется исполнить все, что оно скажет.

После этого сон превратился в набор отупляюще однообразных эпизодов. Он вроде бы находился в необъятно широком естественном подземном водоеме, без воздуха, и пытался найти колодец, по которому смог бы выплыть на поверхность, а этих колодцев было множество, но каждый раз, когда он, отчаянно гребя руками, брыкаясь и пуская пузыри, пробивался на поверхность какого-нибудь из них, то всякий раз оказывался в чьем-нибудь незнакомом доме – поднимался дымок от сигареты над пепельницей, на кресло была брошена свежая одежда, слышался плеск воды в душе – и он, страшась того, что сейчас его схватят как совершенно постороннего типа, забравшегося в чужое жилище, раз за разом набирал воздуха и вновь нырял в темноту водоема, общего для всех этих колодцев. В конце концов эти безнадежные повторы заставили его проснуться и уставиться на белый пластиковый датчик дымовой сигнализации, установленный на оклеенном обоями потолке мотеля.

Последним из домов, которые он посетил во сне, был тот самый, где лежали на зеленом фетре, в разноцветных пятнах солнечного света, острие копья и чаша. Ему даже не нужно было прикасаться к ним, чтобы понять, что их тут, на самом деле, нет, что им тут не место, и тут находится лишь их иллюзорная форма, и то лишь потому, что в наши дни для них вообще нет места нигде.

Только теперь Крейн посмотрел на электронные часы, стоявшие на тумбочке у кровати. 2:38 дня. И на столе записка, придавленная, чтобы не унесло ветерком от кондиционера, банкой «курз».

Теперь он вспомнил, что они с Оззи и Мавраносом вселились в этот мотель около половины седьмого утра. Еще он вспомнил, что это маленькое заведение находилось на встречной стороне 15-го шоссе и, чтобы получить комнату, надо было оставить копию кредитной карты. У Крейна в бумажнике имелись две карты «Виза», одна на имя Скотта Крейна, а вторая на имя Сьюзен Иверсон-Крейн, и Оззи велел ему воспользоваться картой Сьюзен, чтобы их не смогли отследить те, кто разыскивает имя «Крейн, Скотт».

Кровать Крейн и Мавранос уступили старику, а сами принесли из «Сабурбана» спальные мешки.

Крейн выполз из спального мешка и встал, морщась от боли в забинтованной ноге.

Что-то шло не так. Но что?

Он попытался вспомнить все события последних сорока восьми часов. «Гардина, – подумал он, – потом Бейкер и странный парень, игравший в «рыбалку», и пиво, которое я втихаря выпил в машине… «Виски Пит», и пиво, и бурбон, которые я выпил там по дороге в мужскую комнату… тот пикап, прилизанный тип с поставленным голосом и его спутник Макс с пистолетом… улицы вокруг центрального района и дюжина продовольственных магазинов, будь они неладны, ни в одном из которых не нашлось служащей по имени Диана…»

Ничего из того, что он вспомнил, не казалось слишком обнадеживающим, но ничего вроде бы и не вызывало того ужаса, от которого сердце начинает учащенно биться, а лицо холодеет. Он чувствовал, что что-то пропустил, чего-то недодумал, и теперь кто-то, зависящий от него… боялся, остался наедине с дурными людьми, ему плохо.

«Из-за меня».

Он взял записку. Она была написана шариковой ручкой на клочке бумаги, оторванной от пакета из продовольственного магазина.

«Мы с Арки пошли проверить результаты в одном казино или парочке, – говорилось в ней. – Решили, что тебе не помешало бы поспать еще немного. Вернемся около четырех. Оз.».

Крейн посмотрел на телефон и через мгновение понял, что его рука тянется к нему. «Что это такое? – взволнованно спросил он себя. – Ты хочешь позвонить кому-нибудь или ждешь звонка?»

Во рту у него пересохло, и сердце в груди глухо колотилось.

* * *

На автостоянку мотеля медленно въехал белый «Порше».

Ал Фьюно вышел из машины и окинул насмешливым взглядом ряд окон и дверей, каждая из которых была выкрашена в цвет, отличный от соседних. «Бедняга Крейн, – подумал он. – Так вот где он останавливается, когда бывает в Вегасе…»

Сдвинув темные очки на тщательно причесанные волосы песочного цвета, он пересек стоянку, направляясь к офису. Было ясно, что на сей раз сближаться с Крейном нужно будет осторожнее. Пробитое пулей ветровое стекло и, наверно, еще что-нибудь, по-видимому, настроили его на элементарную осторожность, и если бы Фьюно не приложил дополнительных усилий, чтобы выяснить в ТРВ подробности кредитной истории Крейна, он так и не узнал бы о существовании карты «Виза» на имя Иверсон-Крейн.

Под звон подвешенных на нитках колокольчиков он толкнул дверь и вошел в полутемное помещение, где явно работал кондиционер. Пол покрывал сверкающий зеленый линолеум, сбоку находился стеллажик с брошюрами и книжками купонов для туристов, а единственным предметом мебели была кушетка, обтянутая зеленым виниловым кожзаменителем.

Заведение вообще без класса, с досадой подумал Фьюно.

Но когда из примыкавшей комнатушки вышла седая женщина, он улыбнулся ей с совершенно искренней симпатией.

– Здрасьте. Мне бы комнатку; пожалуй, что на одну ночь.

Заполняя выданную форму, он, как бы между делом, спросил:

– Тут у вас вроде бы собирался остановиться один мой приятель – Крейн, Скотт Крейн. Нам пришлось ехать порознь – у меня случился еще один рабочий день.

– Как же, есть такой, – с готовностью ответила пожилая дежурная. – Крейн. Парень такой, уже за сорок, и с ним двое приятелей, один усатый, а другой старый совсем. Они в шестом, но совсем недавно куда-то отъехали.

– В красном пикапе?

– Нет, у них такая большая синяя машина, нечто среднее между универсалом и джипом. – Она зевнула. – Могу поселить вас по соседству. В пятом или седьмом.

– О, спасибо, это было бы замечательно. И вот еще… хе-хе… знаете, не говорите им о моем приезде, ладно? Пусть это будет сюрприз.

Она лишь пожала плечами.

Фьюно дал ей «МастерКард», а не «Америкен экспресс», так как знал, что она будет проверять карты; в конце концов, именно благодаря этому он нашел Крейна. Работа становилась дорогостоящей и по потраченным деньгам, и по времени. Он подумал о том, как бы перевести ее из категории работы по собственной инициативе в оплачиваемые. И еще о сером «Ягуаре» и телефонном номере, который узнал, назвав кому надо невадский номерной знак. Ведь толстяк не просто так разъезжал в этой машине. И, похоже, у него водились деньги – но что ему было нужно?

Подписывая форму, Фьюно обратил внимание на дату: 01–04—90 – апрельский День дурака.

Это вызвало у него раздражение, как будто являлось насмешкой, попыткой принизить его значение.

Он смотрел на пожилую дежурную, пока та не подняла на него взгляд, и тогда подмигнул и одарил ее совершенно мальчишеской улыбкой.

Она же просто смотрела на него, как будто он был всего лишь пятном на стене, пятном, которое может сделаться похожим на человека, если прищуриться определенным образом.

Он был рад, когда наконец-то подписал бумагу, потому что к тому времени руки у него уже начали дрожать.

Мавранос вывел машину из одного из многоярусных гаражей позади «Фламинго», и громоздкий «Сабурбан» покатил по широкой подъездной дороге, мимо стоянки такси и участка для посадки, в сторону Стрип. Он очень медленно переезжал через «лежачих полицейских», но машина все равно громыхала на буграх асфальта, и в леднике с глухим шорохом перекатывались кубики льда. Стрип оказалась свободна от машин на несколько сотен ярдов в обе стороны, и повернуть налево удалось так легко, как будто они ехали по тихому пригороду вроде Мидвеста.

– И каковы были шансы на такое? – спросил он у Оззи, с трудом сохраняя на лице серьезное выражение. – Без секунды задержки сделать левый поворот перед «Фламинго».

– Боже! – чуть ли не взвыл старик. – Ты ведь ищешь большие статистические волны, так ведь? Если ты начнешь высматривать… ну, даже не знаю… автомобильные номера или двух толстых дам, напяливших одинаковые шорты в цветочек, то…

Мавранос рассмеялся.

– Оз, я же шучу! Но уверен, что парочка явлений кое-что значила.

Некоторое время они наблюдали за столом для игры в кости во «Фламинго», потом перешли через дорогу, чтобы послушать ритмы и интонации звяканья и лязганья игровых автоматов в «Цезарс», после чего записали на бумажки сотню комбинаций, последовательно выпадавших на колесе рулетки в «Мираже». Дважды – раз при пересечении улицы на запад и раз – на восток – Мавранос одновременно слышал автомобильный гудок и собачий лай, и раз поймал взглядом слепящее отражение солнца от лобового стекла и после этого с полминуты не видел ничего, кроме темно-красного шара, и в «Цезарс» три разных, определенно незнакомых, человека прошептали: «Семь», когда они протискивались мимо них. Он в нетерпении спросил Оззи, что тот думал об этих совпадениях, но старик лишь досадливо отмахнулся.

Теперь же, остановившись посреди Фламинго-роуд на красный свет в ряду для поворота направо, Мавранос извлек из кармана листок, на котором были записаны карандашом номера, выпавшие на рулетке, и принялся его рассматривать.

– Зеленый, – сказал Оззи через несколько секунд.

– Как, о, хочу я пивка… – задумчиво пробормотал Мавранос, убрав ногу с педали тормоза и поворачивая руль, но не отрывая при этом глаз от листка.

– Смотри на дорогу! – рявкнул Оззи. – У тебя, как всегда, банка с пивом зажата между колен, и, откровенно говоря, я считаю, что ты пьешь слишком много.

– Нет, – ответил Мавранос, – я имел в виду «пи», понимаешь, «пи».

Оззи уставился на него.

– Хочешь пописать? А не выпить? Что это тебе приспичило? Разве нельзя было?..

Мавранос передал листок старику, посмотрел на дорогу и нажал на акселератор.

– «Пи» – отношение длины окружности к ее диаметру, если ты забыл. Произведение радиуса на «пи» в квадрате – слышал такое? «Пи» – одно из иррациональных чисел, три целых и бесконечное количество цифр позади десятичного знака. Так вот, я произнес одну из фраз, позволяющих что-то запомнить, мнемоническую фигуру для заучивания числа «пи» до двенадцатого, что ли, знака. Я вычитал ее в книге Руди Рюкера. Начинается с «Как, о, хочу я пивка…» – три, один, четыре, один, пять – уловил? Сколько букв, такая и цифра. Но вот продолжения этой фразы для запоминания я не запомнил.

Они пересекли 15-е шоссе. Оззи, прищурившись, смотрел сквозь пыльное ветровое стекло.

– Вон, справа, наш мотель, не пропусти въезд. Архимедес, я, откровенно, не понимаю…

– Видишь, в середине, номера рулетки – три, один, четыре, пятнадцать? Ты на бумагу смотри, я вижу куда ехать. Какие номера там дальше?

– Э-э… девять, двадцать шесть, пять, тридцать пять, восемь…

Мавранос повернул на стоянку, поставил машину неподалеку от их комнаты и выключил мотор.

– Да, – сказал он, – я совершенно уверен, что это «пи». Ну, теперь-то ты согласен, что это должно иметь какое-то значение? Дурацкая рулетка, колесо которой ни с того ни с сего начинает выписывать число «пи»? Хотелось бы знать, какие номера выпадали за другими столами. Полагаю, что квадратный корень из двух, а то и из минус единицы.

Оззи потянул за ручку, распахнул дверь и осторожно выбрался на горячий асфальт.

– Даже не знаю, что тут сказать, – сказал он, хмуро глядя на Мавраноса, когда тот запер свою дверь и, обойдя автомобиль, подошел к нему. – Пожалуй, что да, если эти цифры действительно образуют «пи», как ты говоришь… и все же мне кажется, это не то, что тебе нужно. Это что-то другое – что-то такое, что сейчас творится здесь…

Молодой человек спортивного вида доставал с заднего сиденья белого «Порше», стоявшего на соседнем месте, большую сумку. Он старательно не смотрел на подъехавших, не заметил, что Оззи шагнул вперед, и, с силой вырвав сумку из маленькой машины, толкнул старика своей кладью в подбородок.

– Смотри, куда машешь, – раздраженно бросил Оззи.

Молодой человек что-то пробормотал и, поспешно подойдя к двери седьмого номера, принялся пихать ключ в скважину.

– Полон город зомби, будь они неладны, – посетовал Оззи, повернувшись к Мавраносу.

Мавранос подумал, слышал ли сосед последнюю реплику. Мгновением позже молодой человек с силой захлопнул за собой дверь.

Пожалуй, что слышал, решил Мавранос.

Порывистый ветер, срывавшийся с зубчатого хребта Вирджин-маунтинс, трепал желтые цветки энцелии, густо усыпавшие склоны долины, и рябил барашками широко раскинувшийся простор глубоких голубых вод озера Мид. Отпускники, взявшие напрокат лодки в Мид-рисорт-сёркл, сидя в своих суденышках, неумело отталкивались от причалов, бензин напитывал воздух летучими испарениями и окрашивал радужными разводами воду около причалов и рамп.

Рей-Джо Поге рванул на своем водометном глиссере метров на сто вперед от притулившихся на берегу продовольственного магазина и лавки с наживкой, но ветер поднял в озере серьезное волнение. Поскакав несколько секунд на сиденье, пытавшемся вырваться из-под него, он снял ногу с педали газа, и прокатная лодка закачалась на волнах под пустым голубым небом.

Во внезапно наступившей, пусть и относительной, тишине он, прищурившись, окинул взглядом острова, широко разбросанные вдоль побережья долины Боулдер-бейсин. Во вторую половину воскресного дня здесь было полно лодок, но он не сомневался, что без всяких трудностей отыщет уединенный бережок, где можно будет утопить голову. Металлическая коробка, стоявшая рядом с ним на сиденье, свалилась на пол, и он аккуратно поднял ее, поставил на место и положил сверху свернутый канат.

Голова в металлической коробке.

Он убил не так уж мало людей и не испытывал никаких душевных терзаний по этому поводу, и поэтому очень удивился тому, насколько тяжело он переживал убийство Макса. Сейчас он чувствовал себя растерянным, как после тяжелого похмелья, и при каждом взгляде на коробку испытывал тревогу.

С Максом он познакомился еще в школе, в старших классах – одно время Макс был влюблен в Нарди, азиатку, сводную сестру Поге, – и они с Максом несколько лет готовились к этому лету, к году выборов, к смене короля, случающейся раз в двадцать лет. Макс был для него кем-то вроде – кого? – Мерлина, Ланселота, Гавейна? Но минувшей ночью, после безуспешных поисков таинственного автобуса на 15-м шоссе, Поге велел Максу съехать на обочину, выйти из машины, а потом выстрелил ему в спину из дробовика 12-го калибра.

Теперь он поеживался под жарким солнцем от бившего в лицо холодного ветра и старался не глядеть на коробку. Вцепившись в белый пластмассовый планширь, он смотрел на воду.

У него не было выбора. В идеале, ему не следовало бы прибегать к этому древнему адонисийскому ритуалу финикийцев, но слишком уж много неясностей обнаружилось вокруг. Минувшей ночью на шоссе мимо него проскочил какой-то валет, и что-то подозрительное было в тех троих из синего «Сабурбана», увешанного ленточками и обклеенного всякой ерундой – пирате, старике и идиоте. И еще, он никак не мог выследить Нарди Дин; уже несколько месяцев он совершенно не улавливал ее сновидений. Как, черт возьми, она обходилась без сновидений? Может быть, принимала какое-то лекарство?

Ему необходимо отыскать ее и сделать это до Пасхи. Будучи его сводной сестрой, она одна годилась на роль царицы, лунной богини. Жены всех богов плодородия и царей были, в той или иной степени, их сестрами – Таммуз и Белили, Осирис и Изида, даже король Артур и фея Моргана, – и он был уверен, что успешно сломил ее волю за время месячного заключения в борделе близ Тонопы. Диета, какую он предписал, кровавые ритуалы, комната с двадцатью двумя картинами – он вроде бы полностью вышколил ее для того, чтобы она была готова надеть убор богини, а потом, когда он совсем уверился, что она превратилась в сломленную лунатичку, она пырнула ножом мадам заведения, угнала машину и сбежала в Лас-Вегас. А теперь еще и снов не видит.

Он разглядывал, прищурившись, возвышавшийся над пляшущими волнами маленький скалистый островок, до которого оставалась пара миль, а потом отыскал его на карте озера Мид, которую сложил так, что сверху была Боулдер-бейсин. Место носило название остров Мертвеца. Очень даже подходяще.

Он повернул рулевое колесо и дал газу. Ускорение прижало его к спинке сиденья, а когда он выпрямился после поворота, ветер перебросил поднятый лодкой высокий пушистый водяной хвост так, что он оказался прямо на пути. Тяжелые капли обожгли его лицо и сбросили на лоб зачесанные черные волосы.

Управляя одной рукой, он свободной вытащил из кармана расческу и зачесал волосы назад как положено. Отныне и до Пасхи облик должен быть идеальным.

Человек, которому предстоит занять трон, не должен иметь изъянов.

Он обогнул остров серией коротких рывков, и на противоположной стороне обнаружил маленький каменистый пляжик, на котором сегодня не было отдыхающих. Он подвел катер поближе к берегу и бросил за борт шлакобетонный блок, игравший роль якоря.

Потом он неохотно поднял коробку, перелез через борт и, держа ее высоко над водой, побрел по холодной воде на берег.

В античной Александрии финикийцы разыгрывали представление о ежегодной смерти Таммуза, бросая в море сделанную из папируса голову, которую летнее течение через семь дней неизменно доставляло в Библ; там ее вылавливали и праздновали возрождение бога. На протяжении того периода, пока голова находилась в море, местонахождение, свойства и даже само существование бога оставались спорными.

Следующие две недели, начиная с апрельского Дня дурака и до Пасхи, будут как раз примерно таким непростым периодом, и Поге был решительно настроен на то, чтобы его собственную голову – в символическом значении этих слов – достали из воды в Пасхальное воскресенье.

На отрезанную голову бедняги Макса были надеты солнцезащитные очки Поге, а вокруг обрубка шеи был завязан один из его галстуков, и, конечно, Макс соблюдал ту же диету, что Поге и Нарди: не употреблял красного мяса, не ел ничего, приготовленного в железной посуде, и не пил алкоголя. Именно по этой причине Поге не мог попросту обезглавить любого случайного туриста. Голова должна была служить как можно более точным воплощением самого Поге.

Его руки дрожали. Ему вдруг захотелось открыть коробку и перевязать галстук. Макс так и не научился сам завязывать галстуки, и Поге отлично помнил много раз, когда Макс приходил с галстуком к нему, он завязывал галстук на собственной шее, а потом ослаблял узел, снимал его через голову и вручал другу.

«Тогда, на рассвете, около Боулдер-хайвей, – думал он сейчас, – я в последний раз оказал ему эту услугу».

Он стиснул зубы и набрал полную грудь воздуха.

«Господи! – сказал он себе. – Не бери в голову, опусти коробку в воду и привяжи канат так, чтобы никакой пьяный болван-турист не нашел ее в течение следующих двух недель, и вали скорее отсюда».

Он огляделся по сторонам среди камней и кустов толокнянки в поисках хорошего места, и заметил поодаль, над озером, стайку ласточек.

Поге решил, что это ласточки. У них, определенно, был характерный полет с резкими поворотами – но с крыльями было что-то не так. А потом он разглядел и другие стайки, подальше. Приложив ладонь ко лбу, он всмотрелся получше.

А потом у него в желудке похолодело, а на лбу выступил пот.

Это были летучие мыши.

«Летучие мыши, – подумал он, чувствуя, что у него кружится голова. – Но летучие никогда не летают днем. Они что, спятили или взбесились? Что творится-то?»

Он посмотрел по сторонам, рассчитывая понять, куда они направляются, и увидел, что небо на юге тоже испещрено такими же скачущими точками.

Они направляются сюда. Отовсюду – на этот жалкий островок.

Он пробрался вдоль воды на кучку камней и, размахнувшись, швырнул блестящую коробку и, как только та с плеском ушла в воду, принялся завязывать канат вокруг полузатопленного камня.

А потом вокруг него закружились тени, словно пятна перед глазами. Летучие мыши кружили высоко над ним, не издавая ни звука, кроме хлопанья кожистых крыльев, и все больше и больше зверьков слеталось сюда со всех сторон. Ветер, поднятый их крыльями, безжалостно взлохматил его волосы.

Он в страхе поднял голову. Вокруг мелькали покрытые мехом зубастые мордочки, все сверкающие круглые глазки были устремлены на него.

Что-то вдруг громко заплескалось в воде, и он в панике обернулся туда.

Там, куда он бросил коробку, вода вскипела, а потом, вопреки всем законам природы, тяжелый ящичек всплыл на поверхность, раскачиваясь и сверкая в водовороте.

«Озеро отвергает его, – растерянно подумал он. – Это делают рыбы, а может быть, вода изменила свою плотность, чтобы избавиться от головы?»

Крылья летучих мышей хлопали все ближе, все громче, и он решил, что чует их запах, похожий на запах смерти.

«Бежать надо, – сказал он себе. – Иначе они забьют тебя здесь».

Сглатывая рвущиеся из груди всхлипы, он одной рукой вытащил на берег ящик, второй прикрывая лицо от летучих мышей, а потом, держа за веревку блестящую на солнце коробку, из которой лилась вода, пробрался по краю берега к лодке и поставил туда свою ношу.

Когда он почти швырнул коробку на сиденье, вскарабкался в лодку сам и запустил на холостом ходу оглушительно взревевший под плексигласовым капотом автомобильный мотор, летучие мыши вроде бы поднялись повыше. А после того как он повернул руль, включил передачу и направил катер прочь от острова, они не стали преследовать его, а разделились на стайки и разлетелись по сторонам.

Он снова перевел мотор на холостой ход и сидел, дрожа и обливаясь потом во внезапно успокоившейся лодке, глядя, как растворялись в воздухе летающие твари, возвращавшиеся в свои пещеры в горах, где в любой нормальный день они и должны были прятаться до заката.

Впервые с того дня, когда он, сидя в школьной библиотеке, вычислил природу своего мистического западного царства, он подумал о том, что хорошо бы нарушить режим и выпить – по-настоящему, всерьез, напиться.

Через некоторое время он тронул лодку с места и на самом малом ходу, какой только позволял держать прихотливый дроссель, направился обратно к маринам Лейк-Мид-рисорт. На классически правильном лице слезы смешивались с потом.

«Я зря убил Макса, – думал он. – Моя жертва, как и жертва Каина, оказалась отвергнута.

Как такое могло получиться? Может быть, я дисквалифицировал себя, убив Макса? Нет, за старыми королями числились дела куда хуже. Может быть, мне следовало выждать или, наоборот, сделать это раньше? Или в озере Мид уже покоится голова Короля, и тут нет психического пространства для другой?»

Впрочем, к тому времени, когда он добрался до причалов прокатных катеров, ему удалось отогнать от себя острое ощущение потери и безнадежности.

– Я все-таки могу стать Королем, – сказал он себе, направляя катер к причалу с множеством лодок. – Но для этого необходима моя треклятая сестричка – я должен найти Нарди Дин.

В свете склонившегося к западу солнца оранжевые занавески в номере мотеля сделались еще ярче; Крейн перетасовал маленькую несерьезную колоду и сдал на кровати по пять карт себе, Оззи и Мавраносу. Отправляться на поиски супермаркета было еще слишком рано, Оззи наотрез запретил брать в руки настоящие карты, и поэтому Мавранос принес из «Сабурбана» детские карты «безумные восьмерки», купленные в ресторане гамбургеров «У Карла-младшего».

На каждой карте красовалось забавное стилизованное изображение какого-нибудь животного, и когда игра пошла, и карты стали выкладываться лицом вверх, Мавранос восхитился подбором красочных улыбающихся птиц и зверей, разбросанных по койке мотеля.

– Знаете, почему в ковчеге нельзя играть в карты? – спросил он.

Крейн закатил глаза, но Оззи с подозрением посмотрел на Мавраноса.

– Нет. И почему же?

Мавранос отхлебнул пива.

– Потому что карт у Ноя не было – он плыл наугад.

Где-то на юге, над хребтом Маккулох, прогремел разряд сухой грозы.

«Да ладно, – подумал Крейн, – все равно вовсе не смешная шутка».

Глава 19

Тощий просится наружу

Микрометр походил на гаечный ключ какого-то чрезмерно привередливого механика, а его блеск и точность казались неуместными среди коробочек для фишек, арифмометров и испещренных подпалинами от сигарет столов захламленного офиса казино. Нарди Дин аккуратно подняла инструмент поближе к флуоресцентной лампе и прочла цифру на круглой металлической ручке.

– Эта тоже в порядке, – сказала она хмурящемуся дежурному и, отпустив стопор, высвободила вторую кость из пары, которую он принес к ней на проверку.

Потом поднесла полупрозрачный красный кубик к глазам и проверила чуть заметные крошечные инициалы, собственноручно нацарапанные на одноочковой стороне, после чего перевернула кость и нашла микроскопический полумесяц, столь же осторожно процарапанный на шестиочковой стороне. Естественно, обе отметки были теми самыми, которые она нанесла в полночь, заступая ночным распорядителем участка игры в кости казино «Тиара».

Положив красный кубик и микрометр на стол, она рассеянно вытерла руки.

– Все в порядке, – коротко сказала она дежурному. – Он не подменил кости на свои собственные.

– В таком случае, как же ему удается раз за разом выкидывать «змеиные глаза»? Боксмэн сказал, что он бросает кости по всем правилам, в стенку, как положено.

«Все потому, – подумала Дин, – что сегодня, ставя свои пометки на кости, я спросила у столов для крэпса, достигну ли своей цели, и «змеиный глаз» – две единички – означает: «Да, если не привлечешь к делу никого другого».

– Не знаю, Чарли, – произнесла она вслух. Последняя порция кофе еще была слишком горяча для того, чтобы пить, и поэтому она лишь взяла пластиковый стаканчик со стола и вдохнула бодрящий аромат. – Он ставит только на двойку или на разные сочетания?

Чарли, дежурный в зале, покачал головой.

– Нет, он проигрывает, когда ставит долларовые фишки на пасс-лайн. Но остальные начинают повторять его ставки, и кто-нибудь из них может быть сообщником.

– Это может быть чистой случайностью, – сказала она, – но давай-ка распакуем новые кости, прямо с фабрики, я помечу их, а те, что сейчас в игре, мы заменим. – И на сей раз я не стану задавать столам никаких вопросов, – мысленно добавила она.

Чарли удивленно взглянул на нее.

– Все кости?

– Вдруг в последней партии какой-нибудь брак. Лучше уж перестраховаться.

Он пожал плечами.

– Ты здесь начальница.

Когда он повернулся, чтобы взять упаковки, она встала из-за стола и потянулась. Она пошла на эту работу, потому что казино «Тиара» оставалось, пожалуй, единственным в городе, где сменные распорядители помечали кости своими инициалами, и было так тесно связано с луной, что Нарди, благодаря пометке в виде полумесяца, несколько раз удавалось получить от маленьких кубиков ответы на свои вопросы.

Однако впервые ответ оказался столь очевидным, что привлек внимание посторонних. «Вероятно, – подумала она, – если бы я задала этот вопрос неделей позже, при полной луне, все пары костей в этом заведении раз за разом показывали бы один и тот же результат».

Она снова потянулась, вскинула руки и помассировала узкие плечи. «Четыре часа назад я припарковала такси, – думала она, – и сменила униформу, но чувствую себя так, словно все еще сижу, согнувшись за «баранкой». Скорей бы рассвет; тогда я уйду отсюда и поеду в тихий Хендерсон».

На дневную работу она устроилась в маленькую страховую контору в Хендерсоне, где требовался бухгалтер. При свете солнца она пребывала чуть ли не в летаргии, и поэтому работа, заключавшаяся в бездумном сложении чисел, была для нее идеальной. Кроме того, в страховой конторе, находившейся за восемнадцать миль к югу от Лас-Вегаса, было очень маловероятно столкнуться с кем-нибудь, знающим ее по одной из ночных работ.

И это было очень хорошо – кто-нибудь непременно задумался бы, когда она спит, и спит ли вообще.

Она нахмурилась, вспомнив, как вчера чуть не потеряла сознание.

Вчера, на рассвете, она чуть не упала в обморок в каморке кассира, когда сдавала копилку для следующей смены, и как только головокружение и слабость чуть отпустили, поспешила в игровой зал, к ближайшему столу, где шла вялая игра в блек-джек по два доллара.

Уже через пару минут она разглядела, словно гаснущее изображение на выключенном компьютерном экране, что валет и дама червей появляются куда чаще, чем это дозволяет им статистика, и поняла, что могущественный Валет и могущественная Дама только что прошли где-то совсем недалеко по улицам этого города.

Дин твердо настроилась стать единственной обладательницей короны Изиды в предстоящую Пасху, и теперь гадала, что следует сделать для того, чтобы эта загадочная могущественная Дама не разрушила ее планы.

Ей не хотелось убивать никого, кроме своего сводного брата.

Звук ключа, поворачивающегося в замке.

Спросонок Фьюно подумал, что открывается дверь его номера в мотеле, и поспешно схватил с тумбочки пистолет. Но тут же понял, что в комнате он один; звук раздавался в наушниках, которые он надел, когда лег спать.

– Поспорить могу, что она уехала, – послышался негромкий и не очень четкий мужской голос. По-видимому, говоривший стоял спиной к стене, разделявшей номера. – Что угодно ставлю: разговор со Скоттом настолько ее перепугал, что она подхватилась и дунула отсюда куда-нибудь в Огайо, а то еще дальше.

Фьюно положил пистолет, сел и принялся натягивать брюки – очень осторожно, чтобы не сдернуть наушники. Посмотрел на маленькие электрические часы – семь утра.

– Я… мне так не кажется, – сказал другой; его усиленный голос звучал громче. – Я продолжаю получать… ощущения, которые мне не принадлежат, небольшие всплески тревоги и юмора, и вкус, который не испытывал. Например, вчера у меня во рту был вкус вина, которое я не пил. Я чувствую, что она где-то рядом.

– Очень может быть, что один из магазинов, куда мы совались, был как раз нужным местом, а нам попросту наврали. Вдруг у супермаркетов политика такая: не говорить о своих сотрудниках незнакомым людям? Особенно тем, что выглядят так, будто спят не раздеваясь.

– Нет, – послышался третий голос, принадлежавший, определенно, тому, кто был старше всех, – мы ведь видели трех Диан, но все они оказались не те. И нужную еще найдем. У нее не хватило здравого смысла устроиться в одном из заведений северного Лас-Вегаса, значит, ее нужно искать где-нибудь на Стрип. Таких там немного. Мы найдем ее нынче же ночью.

Фьюно застегнул молнию на брюках и, наклонившись, насколько позволял провод наушников, ухитрился вытащить из сумки чистую рубашку.

– Оззи, а что, если она поменяла имя? – вновь заговорил первый. – Полагаю, даже должна бы так сделать, судя по тому, что ты рассказывал ей об этом городе.

– В таком случае мы, вероятно, увидим ее, – ответил старик в соседней комнате. – И, конечно, я смогу узнать ее даже через столько лет.

– Арки, тебе совсем не обязательно ехать, – сказал второй; Фьюно предположил, что это и был Скотт Крейн. – Мы вполне можем взять такси. У тебя усталый вид, а деньги – не проблема.

– Мне? Да какого черта? Ничего я не устал. Ну, и что такого – еще одна ночь? Вдруг вам драться придется – тут-то я и пригожусь. А свои шансы я смогу посмотреть, что нынче днем, что ночью по игровым автоматам на входе, пока вы будете шляться со своими вопросами.

– По крайней мере, одно я знаю точно, – отозвался Оззи, – завтра мы позавтракаем как люди. Еще одно из этих «специальных предложений» за доллар и девяносто девять центов – и у меня брюхо прогорит насквозь и испортит рубашку. В общем, дети, спать пора. Если захотите поболтать – отправляйтесь на улицу.

В наушниках раздался громкий удар, и Фьюно понял, что как минимум один из троих соседей решил спать на полу. Он тревожно взглянул на провод, исчезавший в дырке, которую он просверлил в гипсокартоне со своей стороны; оставалось надеяться, что этот кто-то не заметит маленькой дырочки в стене.

Через несколько минут он успокоился. Теперь до него не доносилось ни звука, кроме медленного ровного дыхания.

Он снял наушники, встал, застегнул ремень, перенес телефон в ванную и набрал номер, который ему дали по номеру серого «Ягуара».

После первого же гудка он услышал в трубке голос, повторявший номер, который он набрал. Затем раздался сигнал.

– Э-э… – сказал Фьюно, слегка раздосадованный такой грубостью. – Я знаю, где находятся люди, которых вы искали в субботу в Калифорнии. В смысле: вы были в Калифорнии и искали их. Скотт Крейн, Оззи и Диана. – Он немного подождал, но никто не поднял трубку, чтобы включиться в разговор. – Я снова позвоню по этому номеру через три часа, пожалуй, ровно в десять часов, и мы сможем обсудить, во что вам обойдутся мои услуги.

Он повесил трубку. Какая-то реакция обязательно должна последовать.

Подойдя к шкафу, чтобы выбрать рубашку, он подумал, что старина Оззи был прав – хороший завтрак очень много значит. Может быть, поблизости найдется забегаловка «Денниз». Можно будет купить газету, посидеть у стойки, и, если повезет, завязать с кем-нибудь разговор.

Вон Трамбилл вымыл посуду после завтрака, пропылесосил гостиную и коридор и теперь сидел за письменным столом в своей комнате и заполнял чеки в большой старой чековой книжке Бетси. Без четверти десять он закончил сводить новый баланс, записал сумму чернилами внизу текущей страницы, после чего закрыл книжку и убрал ее в ящик стола.

Потом он подошел к аквариуму и позволил себе выловить сачком двухдюймового сомика. Аккуратно взяв рыбку точно за головой, он откусил тело, принялся энергично жевать и, запустив руку в аквариум, выдрал кустик амазонского эхинодоруса, поболтал в мутной воде, чтобы смыть землю с корней, свернул в комок и сунул в рот. Голову рыбки он завернул в несколько слоев салфетки «клинекс» и положил в кармашек белой рубашки, а сам продолжал жевать свое лакомство.

Живые лакомства устраивали его больше всего, но очень уж скудными они всегда оказывались.

На белых стенах комнаты не было ни единой картинки, окно выходило на идеально ровный дворик, засыпанный гравием, и высокую серую шлакобетонную стену. По обыкновению, он перед тем, как выйти из комнаты, окинул взглядом ее стерильную простоту, вдохнул прохладный, лишенный запаха воздух, запечатлевая все это в сознании, – потому что в остальных частях дом Бетси представлял собой хаос из книжных шкафов, переизбытка мебели и оправленных в рамочки фотографий, а в эти дни она употребляла слишком много духов.

В холле к нему подбежал Лашейн, и Трамбилл рассеянно погладил узкую голову крупного добермана. Перед тем как выйти в гостиную, он автоматически бросил взгляд на телевизионные экраны над дверным проемом, чтобы удостовериться, что ни во дворах позади и по сторонам от дома, ни перед входной дверью никого нет.

Бетси Рикалвер сидела на диване и рассматривала лежавшие на коленях руки; когда он вошел в комнату, она подняла на него тусклый взгляд.

– Бини, – сказала она и вернулась к своему занятию.

Он кивнул и сел в то единственное из всех имевшихся в комнате кресел, на которое она разрешала ему водружать свой вес. Вынул из кармана завернутую в салфетки голову аквариумного сомика и незаметным движением бросил ее в мусорную корзину. Он терпеть не мог никаких органических отходов в мусорной корзине своей комнаты, пусть даже и на непродолжительное время.

Оглядев гостиную, он вспомнил те времена, когда здесь сидело, ожидая распоряжений Бетси, полдюжины человек. Трамбилл отыскал ее и начал работать с нею в 1955 году, когда ему было двадцать шесть лет, и он только что вернулся, получив в Корее истинное понимание того, что представляет собой мир. Кое-кто из тех людей – Абрамс, Гильен – работали с нею еще до 1949 года, когда она еще обитала в теле Джорджа Леона.

В теле несчастного старого Джорджа Леона, которого теперь называли только Доктором Протечкой.

В шестидесятые годы, пребывая в теле Рики Лероя, она убила их всех.

Каждый из них постепенно приходил к намерению самому захватить трон, достичь бессмертия, которое можно обрести путем последовательного присвоения жизней и тел собственных детей. Трамбилл знал, что она… на самом деле, он, Джордж Леон… намеревалась убить и его, пока в конце концов не осознала истину: что Трамбилла не интересует никакая другая жизнь, кроме той, которую он ведет в своем собственном теле.

Тощий просится наружу.

Об этом тощем он знал все от и до. Он много раз видел его в Корее – скелет в канаве, из которого вытекли или испарились все соки, и осталась лишь высохшая до тончайшего пергамента оболочка кожи на костях невыносимого вида – вся материальность утрачена, пошла на прокорм другой жизни: жуков, и растений, и птиц, и псов.

Опустошенность.

В Корее у него оформилась твердая решимость заполнить себя, вместить как можно больше другой органической жизни, упрятать скелет как можно глубже под поверхностью кожи. И Бетси поклялась, что когда он рано или поздно умрет, она проследит, чтобы его перед похоронами залили в бетон, дабы из его тела никогда и ничего не пропало.

Рикалвер поднялась и прошлась к книжному шкафу и обратно.

– Да вот! Надеюсь, он не задохнется от астмы, прежде чем сможет взять новый ингалятор, – раздраженно сказала она. – После того звонка в семь часов я не отпускала его на перерыв.

– Есть какие-то знаки?

– Я велела Бини все время играть в семикарточный стад, чтобы видеть больше карт. Червовая дама, будь она неладна, все время вылезает и вылезает, и я думаю, что эта Диана каким-то образом находится в городе. Тут хватает других женщин, желающих примерить корону Изиды, но у этой преимущество перед всеми – она самая настоящая дочь прежней королевы, Иссит, которую ты сбросил в шестидесятом. Мне ужасно хочется, чтобы ты сделал то же самое и с ее ребенком.

Тут Трамбилл ничего не мог дополнить, и поэтому лишь бесстрастно смотрел на нее.

– И червовый валет тоже появляется слишком часто, обычно вместе с четверкой червей.

– Что значит четверка?

– Это… это вроде как старый холостяк. Я не вижу в нем угрозы для себя, но чертовски хочу узнать, кто же это такой.

– Вопрос в том, кто такой валет. – Трамбилл поерзал в кресле и подумал, что хорошо было бы принести с собою еще одну тропическую рыбку. Сейчас отлично пошла бы цихлида. В последнее время он терпеть не мог разговаривать с Бетси на неприятные темы; ему хотелось, чтобы она почаще надевала тело Ричарда или хотя бы извлекала из нафталина Арта Ханари. – Судя по всему, это тот самый валет, которого ты чувствовала минувшей ночью, да? Похоже, что он крупный, и его следует опасаться.

– Это валет, – резко бросила она. – С валетом я могу справиться. Я Король.

– Но… – «О Боже, – подумал Трамбилл, – все же дошло до этого». – Но ведь такое впечатление, что… что он перебивает остальных валетов, как эта Диана перебивает всех остальных дам, рвущихся в Королевы. А преимущество Дианы заключается в том, что она настоящий ребенок Иссит. – Он глубоко вздохнул, постаравшись сделать это незаметно. – В те времена, когда вы были в теле Джорджа Леона… у вас не было еще одного ребенка, кроме Ричарда? Второго биологического сына?

Ее нижняя губа выпятилась, глаза наполнились слезами.

– Нет. Кто сказал тебе такое?

– Ты, Бетси, в шестидесятые годы, когда была Ричардом, Ричардом Лероем. Помнишь? Я не хотел… оскорбить ваши чувства, но, если этот валет – твой ребенок, разве не стоило бы тебе об этом подумать?

– Я не могу думать. Мне приходится все делать самой. Я…

Трамбилл согнул толстенные руки и ноги и поднялся из кресла.

– Пора, – сказал он, когда она в тревоге посмотрела на него. – Надо включить магнитофон.

– Время? Ах да, этот звонок. Конечно, действуй.

Трамбилл едва успел включить магнитофон, как телефон зазвонил. Он снял трубку, прежде чем заработал автоответчик.

– Да! – он включил звук на внешний динамик, чтобы Бетси тоже слышала весь разговор.

– Это тот самый парень, который уже звонил насчет Скотта Крейна, Оззи и Дианы. Я знаю, где они находятся, и могу добраться до них, если вам это интересно. А вам интересно?

– Да, – ответил Трамбилл. – Мы заплатим двадцать тысяч долларов – половину, когда вы скажете нам, а вторую, когда мы убедимся в том, что информация верна.

– М-м… идет. Где вы предлагаете встретиться?

Трамбилл посмотрел на Бетси.

– «Фламинго», – беззвучно произнесла она.

– Во «Фламинго», – сказал Трамбилл. – Сегодня, в два часа дня. В кафе «Линдиз дили». Спросите столик Трамбилла.

Он произнес свое имя и повесил трубку.

– Я поеду с тобой, – сказала Бетси.

– Я не уверен…

– То есть ты не хочешь, чтобы я там была? Вообще, что это за парень, с которым ты встречаешься?

– Бетси, ты знаешь о нем ровно столько же, сколько и я. – Он подумал было о том, чтобы попросить ее перейти в тело Арта Ханари и позвонить ему, но решил, что она сейчас слишком возбуждена, чтобы согласиться на это. – Бетси, я ни в коем случае не хочу расстраивать тебя, но мне может быть полезно знать имя того мальчика, твоего сына, который пропал в сорок восьмом году.

– Не помню, – сказала она и вдруг показала ему язык.

Фьюно приехал раньше назначенного времени и некоторое время бродил вокруг отеля. Потом устроился в вестибюле на диванчике подле стойки регистрации, полистал брошюру и узнал, что отель основал гангстер по имени Багси Сигел.

В обычных условиях это вызвало бы у него живой интерес, и он сделал бы мысленную пометку – почитать что-нибудь об этом самом Сигеле, но сейчас нервы у него были слишком напряжены. Он вытряхнул на ладонь еще пару мятных конфеток «тик-так» и забросил их в рот, надеясь, что это поможет ему избавиться от вкуса рвоты.

За завтраком он действительно завел разговор с каким-то мужчиной, который казался очень приятным в общении и хорошо образованным, но собеседник затронул какую-то непонятную область. Фьюно прикидывался, будто ему все ясно, поддакивал, но вдруг до него дошло, что его приняли за гомосексуалиста. Фьюно, извинившись, встал из-за стола, вышел в мужскую комнату, где, закрывшись в одной из кабинок, избавился от всего съеденного за завтраком, до последней крошки, а потом попросту вышел наружу и уехал. Надо будет послать в «Денниз» то, что он остался должен. Нет, в десять раз больше. Официантка, наверно, сочла его проходимцем. Он не станет посылать деньги по почте, а приедет лично и не только оплатит счет, но и подарит ей какое-нибудь дорогое ювелирное украшение.

«На это потребуется наличность», – подумал он.

Он знал, что люди, с которыми ему предстояло вскоре встретиться, предпочтут разделаться со Скоттом, Оззи и Дианой собственными руками, но он может намекнуть, что и сам является профессионалом. Судя по тону телефонного разговора, толстяк – если говорил именно он, – занимает тут какое-то видное положение, а не является наемником Обстадта, оставшегося в Лос-Анджелесе, и, вероятнее всего, с готовностью примет помощь компетентного работника.

Еще он подумал о том, как люди Обстадта в Вегасе намерены искать Крейна. Оставалось надеяться, что они не доберутся до кредитки на имя Иверсон-Крейн.

Висевшие над стойкой регистратуры часы показывали без нескольких минут два по тихоокеанскому времени. Он встал и направился к эскалатору, который должен был доставить его в «Линдиз дили».

Остановившись возле кассира и осмотрев ряды кабинок и старомодных столиков из темного дерева, Фьюно сразу же разглядел большую лысую голову толстяка над стенкой одной из дальних кабинок.

Он ухмыльнулся и зашагал туда. В заведении заманчиво пахло вареной солониной и овощным салатом с майонезом.

Трамбилл сидел в обществе очень привлекательной пожилой женщины, и Фьюно, остановившись, поклонился.

– Приветствую. Я – Ал Фьюно. Полагаю, я говорил с… вами, сэр? По телефону, не так давно. Ваш телефон я узнал через номер «Ягуара».

– Садитесь, – холодно сказал толстяк. – Где находятся те люди, о которых вы говорили?

Фьюно подмигнул пожилой даме, как будто она заведомо разделяла с ним изумление дурными манерами Трамбилла.

– Вы не собираетесь представить меня вашей очаровательной спутнице?

Та кивнула, и Трамбилл сказал:

– Это Элизабет Рикалвер.

Именно на это имя был зарегистрирован автомобиль.

– Оче-че-чень рад, – сказал Фьюно, сохраняя улыбку на лице, но все же покраснев от приступа заикания, с которым он вроде бы справился еще в детстве. Он торопливо скользнул в кабинку и сел рядом с дамой.

– Где находятся те люди, о которых вы говорили? – повторил Трамбилл.

– Я знаю, где они находятся, – сказал Фьюно, – и только это и имеет значение, потому что, так уж сложилось, что я работаю на вас. Я уже выполнял немало подобных работ.

Трамбилл хмуро взглянул на него,

– Подобных работ… – Он откинулся на спинку диванчика и вздохнул. – Деньги в оплату за информацию, Алвин. Вы даете нам информацию, получаете деньги и отправляетесь восвояси.

Алвин! Словно кличка бурундука! И говорит с ним так, будто деньги значат для него больше, чем люди! Фьюно почувствовал, что лицо у него вновь вспыхнуло.

– Я н-н-не… – Будь оно проклято, – подумал он. – Я профессионал и не…

Рикалвер немного подалась вперед.

– Вон, подожди, – сказала она, глядя толстяку прямо в глаза. – Мне кажется, нам стоит послушать, что хочет сказать нам этот молодой человек, Ал. Я думаю, что он мог бы помочь нам.

Внезапно вся ситуация прояснилась для Фьюно. Этот смешной тип, Трамбилл, влюблен в эту женщину! И его раздражает тот факт, что она, определенно, сочла Фьюно привлекательным.

Последовала непродолжительная пауза.

– Ладно, – сказал Трамбилл и кивнул. – Тогда, пожалуй, позвоню-ка я ребятам, чтобы снизили активность до следующего указания. Не исключено, что мы, мистер Фьюно, согласимся с вашим предложением. – Он сдвинулся боком по диванчику и поднялся на ноги.

Фьюно умел быть любезным.

– Я рассчитывал, что вы придете именно к такому решению, мистер Трамбилл.

Выпрямившись, Трамбилл видел остальные столы, и увиденное ему, вероятно, понравилось, так как его ноздри раздулись, и он облизал губы.

– Почему бы нам не перекусить во время разговора? – сказал он. – Закажите мне рюбен-сэндвич. Две порции салата и большой стакан «ви-8».

– Не откажусь от ланча, – бодро заявил Фьюно. Он не сомневался, что теперь-то сможет удержать в себе съеденную пищу. – Приятный разговор с приятными людьми за хорошей едой, верно?

– Верно, – согласился Трамбилл.

Трамбилл зашагал к выходу, а Фьюно повернулся к Рикалвер; его сердце забилось чаще.

– Я понимаю, – мягко сказал он, одарив ее своей мальчишеской улыбкой.

Пожилая женщина улыбнулась ему в ответ, но как-то неуверенно.

– Что понимаете?

– Ваши… чувства. Правда-правда.

– Боже, надеюсь, что это так. Вон – то есть мистер Трамбилл – иногда… – Она осеклась, потому что Фьюно скользнул по диванчику и прижался к ней бедром. – Э-э… лучше бы вам вернуться туда, где вы только что сидели.

Неужели она с ним заигрывает? Несомненно. Классическая игра нет-я-не-такая! Обычно в таких случаях он подыгрывал – подмигивал, бросал короткие, но пылкие взгляды, отпускал остроумные двусмысленности, но сегодня ему самому требовалась небольшая поддержка.

Он посмотрел по сторонам. Совершенно точно: в этот момент никто не мог их видеть.

Он обнял свою соседку за плечи и подчеркнуто неторопливо прижался губами к ее губам.

Ее рот приоткрылся…

…и выбросил резкий, кашляющий смех, неловкий, смущенный смех, как будто она внезапно обнаружила, что оказалась в чрезвычайно неприятном положении и не могла сообразить, как выйти из него, не нанеся оскорбления, не выказав слишком уж очевидно своего отвращения. Ни в ее губах, ни в ее теле не чувствовалось ни малейшего отклика.

У Фьюно возникло ощущение, будто он поцеловал не старуху, а старика.

В следующее мгновение он вскочил и бросился бежать, и когда он выскочил сквозь одну из северных дверей на ярко освещенный тротуар Стрип, из глаз у него лились слезы.

Его и след простыл. Рикалвер вернулась к кабинке и села на прежнее место. А через несколько мгновений явился Трамбилл, громко топая и раскачиваясь на ходу. Увидев, что Бетси одна, он вопросительно вскинул брови.

– Отправился в сортир?

– Нет, он… он сбежал. – Она недоуменно покачала головой. – Я… Вон, я неправильно повела себя с ним. Я подумала, что он просто амбициозный шпаненок, и решила, что ребята Мойнихэна тихонько выведут его отсюда, мы накачаем его пентоталом или чем там еще, а потом, когда узнаем все, что известно ему, тихонько зароем в пустыне. Но он… попытался поцеловать меня! Сядь на место, ладно? Он попытался поцеловать меня, и, полагаю, я отреагировала… неверно.

Трамбилл уставился на нее. Его губы изогнулись в редкой для него иронической улыбке.

– Еще бы!

– Меня волнует, объявится ли он еще хотя бы раз.

Он сел за стол.

– Если да, то тебе придется сказать ему, что у тебя… месячные были, но теперь все в порядке, и ты находишь его очень сексуальным.

– Сомневаюсь, что мне это удастся.

К столу подбежали, запыхавшись, двое мужчин в шортах и цветастых рубахах.

– Миссис Рикалвер, он свалил. Пока мы выбрались на тротуар, он уже запрыгнул в такси и уехал. Мы шли сюда из кухни, но он вдруг вскочил и дал деру.

– Да, – тревожно подхватил второй. – Вы же не говорили, что мы должны быть готовы к тому, что он вдруг вскочит и побежит.

– Я знаю, – ответила Рикалвер, все еще думая о другом. – Идите, и в другой раз будьте порасторопнее.

– Схожу-ка я еще раз к телефону, – сказал Трамбилл, устало поднимаясь на ноги, – и сообщу Мойнихэну, что его люди нам вовсе не понадобятся. Вы уже успели сделать заказ?

– Нет. Нам нужно возвращаться домой.

Трамбилл поджал губы, но возражать не стал. Дома у него были тропические рыбки.

Глава 20

Изида, твой сын у меня

Небо было темным, но в трещинах ветрового стекла автомобиля Арки плясал и переливался свет белых фонарей венчальных часовен.

Хоть одну баночку пивка, думал Крейн, сидя рядом с Арки, который гнал старый грузовичок на юг по Лас-Вегас-бульвару, и в холодильнике перекатывались и стукались одна о другую полные банки «курз». Ну какой, скажите на милость, может быть вред, если он выпьет всего одну баночку? В этом городе народ открыто расхаживает по улицам и пьет крепкое спиртное; в казино дают бесплатную выпивку, и ты можешь идти с нею куда угодно, оставить стакан там, куда пришел, и взять следующий.

Но ведь одной-то дело не ограничится, напомнил он себе. Как бы истово ты ни клялся и ни обещал, что будет именно так. И если какая-то возможность сохранить здесь жизнь все же имеется, нельзя позволять Дионису наложить на тебя руку сильнее, чем ему уже удалось.

В конце месяца в «Подкове» Бинайона должна начаться Мировая серия покера, и если она будет проходить так же, как и в 1969 году, то игры «присвоения» на озере должны состояться раньше, на Святой неделе. То есть уже на следующей. У Крейна не было никаких планов, но если возможность избежать смерти, которую заготовил для него родной отец, все же существовала, то, чтобы достичь ее, необходимо было оставаться трезвым.

«Но, – подумал он, – Оззи сказал, что я обречен – и если это правда, то с какой стати я должен умирать трезвым?

Ладно, – подумал он, – возможно. Но не этой ночью, ладно? Как раз эту ночь вполне можно провести без выпивки, верно? Если мы найдем Диану, то ты должен быть в самой лучшей форме, на какую способен. Как в лучшие годы».

– Смотри перекресток с Чарльстон, – сказал Оззи с заднего сиденья. – Нужно будет повернуть налево.

– Оз, я знаю, – устало сказал Мавранос.

– Я просто не хочу, – сказал старик, – чтобы ты проскочил поворот, а потом закручивал каперсы в этом безумном движении, чтобы попасть куда следует.

– Закручивал каперсы? – повторил Мавранос, отхлебнув своего неизменного пива. – Это рыбьи яйца, что ли?

Крейн рассмеялся.

– Чего тут смешного? – возмутился Мавранос. – А-а, ты, наверно, об этих птичках, которых готовят на Новый год. О каплунах?

– Он имел в виду: петлять по улицам, – пояснил Крейн.

– Так бы сразу и сказал. Откуда мне знать, кто такие каперсы и на что их закручивают. – Он несколько секунд угрюмо смотрел на дорогу, а потом добавил: – Не знаю никаких каперсов, я только шептунов пускать умею.

Тут рассмеялся даже Оззи.

Неоновая вывеска над винным магазином извещала: «Фото». А соседняя начиналась с букв «ид» и уходила за угол. Крейн прочел все это как одно слово: «фотоид». Что бы это могло значить, думал он, нечто вроде фотона? Ложный свет? Фальшивый, как сказали бы, свет? Может быть, именно таким освещен весь город?

Но внезапно Крейн почувствовал, что его сердце лихорадочно заколотилось, а ладони похолодели. Необходимо что-то делать, мелькнула мысль. Срочно домой. Он сидел, упираясь обеими руками в сиденье, но на секунду ощутил телефон: его правая рука вроде как повесила трубку.

«Это не я, – понял он, – это не мои мысли и ощущения».

– Диана сильно встревожена, – напряженно проговорил он, – испугана. Ей сейчас что-то сообщили по телефону. Она спешит домой.

– Вот и Чарльстон, – сказал Оззи, наклонившись через спинку переднего сиденья и показывая рукой.

Мавранос кивнул. Он вклинился в полосу для левого поворота и остановился посреди перекрестка, выжидая просвета в потоке машин, стремящихся на север. В кабине не было слышно ни звука, кроме тяжелого дыхания Крейна и торопливого тиканья поворотника.

Крейн чувствовал, как Диана быстро шла, как она остановилась, чтобы переброситься несколькими словами с кем-то. Он смотрел на медленно проползавшие впереди огни автомобилей и испытывал страстное желание выскочить из машины и бегом мчаться на восток, туда, где находился следующий из перечисленных в их списке супермаркетов – «Смит».

– Хорошо бы найти ее этой ночью, – сказал он. – Мне кажется, что она сейчас теряет свою работу. Если бы тебе удалось проскочить туда по «зеленой волне»…

– Удастся! – заверил Мавранос.

Наконец на светофоре зажегся желтый глаз, и Мавранос смог повернуть. Он быстро доехал до Мэриленд-парквей, повернул направо и почти сразу же заехал на обширную автостоянку, залитую расчерченным тенями белым светом, изливавшимся из широких распахнутых дверей «Продуктов и лекарств Смита».

Как только Мавранос остановил машину, Оззи распахнул дверь, но Крейн обернулся и схватил старика за плечо.

– Подожди, – сказал Крейн, – я чувствую асфальт под ногами – под ее ногами. И теплый воздух. Она вышла из здания. – Старик кивнул и поспешно закрыл дверь.

Мавранос вновь включил мотор и сдал назад, заставив какой-то «Фольксваген» возмущенно бибикнуть.

– Поезжай вокруг, – сказал Оззи. – Я узнаю ее. – Он всмотрелся в женщину с ребенком, шедшую по площадке, потом перевел взгляд на другую женщину, отпиравшую автомобиль. – Это здесь, в этом магазине?

– Я… не знаю, – отозвался Крейн.

– Она может быть в каком-то другом магазине.

– Да.

Крейн тоже смотрел по сторонам, а Мавранос провел машину мимо залитого ярким светом входа, мимо закрытого магазинчика «Скупка золота» и повернул направо, чтобы совершить еще один круг.

– Она еще идет? – резко спросил Мавранос. – Или уже села в машину?

Крейн потянулся наружу восприятием, но ничего не смог почувствовать.

– Не знаю. Поезжай дальше.

«Теряет работу, – повторил он про себя. – Если не найти ее сейчас, мы ее вовсе не найдем».

– Чертово стекло… – прошипел он, опустил боковое окошко и высунул голову наружу. Ему казалось, что повсюду автомобили включают моторы и выезжают со стоянки, чтобы исчезнуть в темноте улицы.

– Вот… – пискнул Оззи. – Нет. Проклятье, глаза никуда не годятся! Я сам-то хоть на что-нибудь гожусь?

Крейн, щурясь, смотрел вперед, и по сторонам, и назад, стараясь сфокусировать зрение и продолжая отчаянные попытки уловить ментальные сигналы.

– Снова проехать перед входом в магазин? – спросил Мавранос.

– М-м… – подавленно протянул Оззи, – да. Нет! Поезжай здесь.

– Отсюда уже полдюжины женщин уехало, – сказал Мавранос.

– Делай, как я сказал! – Старик тоже опустил стекло в своей дверце и высунул голову наружу. – Диана! – выкрикнул он, но его срывающийся, хриплый, как у попугая, голос не было слышно и за три шага. Крейн невольно вспомнил о том, как старик, хоть и совершенно выбился к тому времени из сил, пытался догнать его на лестнице «Минт-отеля» в шестьдесят девятом, когда Крейн не послушался и отправился играть в «присвоение», и его глаза наполнились слезами.

– Проклятье! – прошептал Крейн, поспешно смаргивая их. Он заставил себя успокоиться и продолжил разглядывать всех, находившихся на стоянке.

Поодаль от магазина, ближе к входу в ресторан «Джек в коробке», со стороны стоянки, что была обращена к Мэриленд-парквей, Крейн увидел женщину, открывавшую дверь светло-коричневого «Мустанга». Она закинула за плечи светлые волосы и села за руль. Через мгновение огни автомобиля включились, и из выхлопной трубы вырвался дымок.

– Это она, – крикнул он Мавраносу, указывая рукой, – в «Мустанге».

Мавранос вывернул руль и надавил на газ, но «Мустанг» уже подкатил к выходу со стоянки и мигал правым поворотником.

– Ты почувствовал ее, да? – пропыхтел Оззи, втянув голову в машину.

– Нет, я… я узнал ее.

– С такого расстояния? Ты последний раз видел ее девятилетней! Может быть, это вовсе не она! Арки, поворачивай…

– Я знаю, что это она, – перебил его Крейн.

«Мустанг» уже повернул направо по улице, и пока Мавранос вел машину к выезду, Крейн думал, действительно ли он уверен в своей правоте. По крайней мере, я трезв, думал он. Если и ошибся, то стрезва.

Мавранос свернул направо на Мэриленд-парквей и, прибавив газу, устремился вслед за «Мустангом». Уже в первые несколько минут ему пришлось дважды перестроиться.

– Полагаю, что Скотт прав, – проворчал он. – Она мчится, как ошпаренная кошка.

– Ты можешь догнать ее, прижать к обочине? – спросил Оззи, горячо дыша в шею Скотта. – Если она увидит меня, то остановится, когда я ей помашу.

– Считайте, что нам повезет, если мы ее просто не потеряем из виду. – Мавранос взялся за руль обеими руками. Банка с пивом упала на пол и перекатывалась при каждом резком перестроении. – И что прикажешь мне делать, если сзади пристроится коп с мигалкой?

– Господи, – вздохнул Оззи. – Просто ехать как ехал.

– И проверить, как излечится мой фазозависимый рак в тюрьме, да?

На это ему никто не ответил. Раздавался лишь гул двигателя, то стихавший, то усиливавшийся, когда Мавранос перекидывал ступню с газа на тормоз и обратно.

За время, которое потребовалось, чтобы доехать до белого дома-дуплекса на Винус-авеню, женщина определенно поняла, что ее преследуют; она выскочила из машины и рванулась бегом к входной двери.

Крейн высунулся в открытое окно.

– Диана! – заорал он. – Это Скотт и Оз!

После этого она остановилась, несколько секунд рассматривала его и Оззи, который, высунувшись из своего окна, отчаянно размахивал руками, а потом так же бегом кинулась прямо по траве к «Сабурбану».

– Вы знаете, где мой сын?

– Нет, – ответил Крейн. – Э-э… прости…

Оззи открыл заднюю дверь и, опираясь на трость, осторожно выбрался наружу.

– Давайте-ка пройдем в дом, – сказал он.

Низкорослый толстенький мужчина с неопрятной бородой сидел на затертой кушетке в гостиной. Глаза его были закрыты, а руками он водил по воздуху, будто дирижировал симфонией.

– Нельзя ли успокоиться?! – громко сказал он, повышая голос. – Прошу вас, хоть минуту помолчите!

Все умолкли и уставились на него. Оззи сердито нахмурился, его сморщенные губы изогнулись в презрительной усмешке. Крейн решил, что Оззи уловил запах одеколона, исходящий от парня.

– Кто вы такой? – спросил старик.

– Меня зовут Ханс. Я спутник жизни Дианы и забочусь о Скэте, как о родном сыне, но ведь он опоздал всего на пятнадцать минут. – Он выпучил глаза и посмотрел вокруг. – Ди, я совершенно попусту встревожил тебя. Уверен, что он вернется с минуты на минуту.

Крейн посмотрел на Диану, та отвела взгляд. Она, как он и ожидал, выросла красавицей – высокой, стройной золотистой блондинкой, – и за плечами у нее было двадцать лет жизни, о которых он страстно желал узнать, а если у них с Оззи нынче ночью все получится, он никогда больше не увидит ее.

Диана повернулась к пухлому мальчику, стоявшему около камина.

– Оливер, где ты в последний раз его видел? Как получилось, что ты его потерял? Разве я тебе не говорила, что ты должен присматривать за младшим братом?

Мальчик закатил глаза.

– С какого вопроса мне начать? – спросил он дерзким тоном, выдававшим испуг. – Ладно, ладно! – поспешно добавил он, когда Диана шагнула вперед. – Мы поехали на велосипедах в Эберт-парк, и я там остановился поговорить с… со старшими ребятами. Они называют меня Кусачим Псом, – добавил он, взглянув на Мавраноса и Крейна.

– Ты снова бросил его одного? – сказала Диана.

– Пф-ф! Ханс ведь сказал, что он с минуты на минуту будет дома.

– Полагаю, ты осталась без работы? – нейтральным тоном бросил Ханс.

Диана пропустила его слова мимо ушей и повернулась к Крейну; тот поежился.

– Это как-то связано с теми делами, о которых ты говорил мне по телефону в пятницу?

– Я… я не знаю, – ответил Крейн. – Пока что мне так не кажется.

– Как твоя нога?

– С нею все в порядке.

– Оззи, – сказала она и, быстро подойдя, обняла старика, – я очень рада тебя видеть, вот только время сейчас не лучшее.

– Я знаю, милая. – Оззи погладил ее по спине рукою в старческих пятнах. – Послушай, как только он придет, вы должны будете уехать из города, понимаешь? Нынче же ночью. Вещей бери по минимуму – я дам тебе денег, – и беги куда подальше. При первой возможности избавься от машины, и езжайте дальше на автобусе; позвони мне, и я найду способ передать тебе еще денег. Лучше всего использовать «Вестерн юнион»: можно будет за десять минут и позвонить, и получить деньги, и уйти. Мне очень жаль, что тебе придется бросить теперешнюю жизнь, но ты должна сама понимать, что жить здесь весьма неразумно.

Она стояла, уткнувшись плечом в плечо старика, но Крейн видел, что она кивнула.

– Ты прав, Оззи, – не очень внятно сказала она. – Уолли, мой муж, настоял на том, чтобы мы жили здесь, а после развода уезжать отсюда было просто глупо.

– Это и сейчас глупо, – сердито заявил Ханс, поднимаясь с места. – О чем говорят эти люди? Нам нельзя уезжать из Вегаса; у меня договоренность с Майком насчет сценария. На что они – эти типы – уговаривают тебя?

Диана отступила от старика, и Оззи посмотрел на Ханса; его глаза раскрылись шире.

– Договоренность насчет сценария? Знаете что, я думаю, вам лучше будет остаться. Вы сможете найти другую женщину и стать ее спутником жизни.

Крейн взглянул на мальчика, невозмутимо шаркавшего по ковру подошвой теннисной туфли. Похоже, мысль о том, что придется покинуть город, расстаться с друзьями, которые называли его Кусачим Псом, совершенно не беспокоила его. Интересно, – подумал Крейн, – что представлял собой Уолли, его отец.

Видно было, что Ханс сдержал первый просившийся на язык ответ и после короткой паузы надменно произнес:

– Я в себе уверен, а вот кое-кому из присутствующих, похоже, следовало бы выработать в себе это качество.

Мавранос осклабился из-под неухоженных усов:

– Вижу, у вас с этим и впрямь хорошо.

Диана вскинула руки.

– Не надо ссориться. Я всегда знала, что мне здесь не место, да и принадлежит мне здесь только стереосистема. Оливер, сложи в свою большую сумку немного одежды, несколько пар носков, трусов и рубашек, зубную щетку и брекеты.

Зазвонил телефон. Ханс театральным жестом призвал всех к молчанию и повернулся к телефону.

– Нет, – резко бросил Мавранос. – Пусть ответит леди. Скотт, а ты послушай.

Диана взглянула на Мавраноса так, будто он дал ей пощечину, но позволила Крейну проводить ее к телефону, стоявшему на кухонном столе.

– Алло, – сказала она, подняв трубку.

– Изида, – раздался голос, определенно принадлежавший молодому мужчине, который сильно нервничал, – твой сын у меня.

Глава 21

Видения былого из руин

– Меня зовут не Изида, вы ошиблись номером…

Мавранос и Оззи, как по команде, закивали и подсказали одними губами: «Ты Изида».

– Но ты еще и Изида, – сказал звонивший и захихикал. – Я видел твое лицо, мама. У дамы червей и в линиях моих карт. Будь это не так, куда они привели бы?

Крейн поманил к себе Оззи и Мавраноса и, как только они оказались в кухне, написал карандашом на белой столешнице: «Псих из Бейкера. Карты. “Рыбалка”».

«Может быть, мы сможем что-то сделать, – возбужденно думал он. – Может быть, нам удастся спасти ее сына. Ради Дианы я могу и трезвым побыть».

– Мама, мне необходимо поговорить с тобою, – сказали в трубке. – Сейчас, как легко понять, я у телефона, но отсюда я отправлюсь в мой лас-вегасский ящик, где телефона нет, но там находится твой сын, привязанный скотчем к стулу. Это ящик Скиннера, вроде тех, где воспитывают голубей, играющих в кегли. Он находится за городом; нужно выехать из города по Боулдер-хайвей, пересечь Сансет-роуд и ехать дальше, пока справа не окажется заколоченная заправочная станция, а за ней начинается грунтовая дорога. Но мой ящик с дороги не видно.

– С моим сыном все в порядке?

– Он сказал, что его зовут Скэт. А настоящее имя – Аристаркус. С ним все хорошо, я не стал заклеивать ему нос. Я не сделаю ему ничего плохого, если ты сейчас приедешь поговорить со мной; если не приедешь, я отрежу ему голову и поговорю с тобой потом. – Он захихикал. – Какой-то тип пытался вчера утопить голову в озере Мид, представляешь? Озеро выпустило летучих мышей, и они прогнали его.

– Я приеду и поговорю с тобой, – торопливо сказала Диана. Ее рука, державшая трубку, касалась щеки Крейна, и он ощущал, что пальцы холодны.

– Я точно знаю, – продолжал голос, – сколько времени займет дорога от твоего храма Изиды, где ты находишься, до моего ящика, так что не вздумай обращаться в полицию. Если на нашей картине нарисуется полиция, я убью Аристаркуса. Но ты не станешь звонить им, и мы сможем поговорить. Ты встревожена всем этим, да и кто угодно встревожился бы. Я не хотел этого – не хотел тебя тревожить, – но я должен был сделать что-нибудь, чтобы ты согласилась поговорить со мною. По крайней мере, я не пришел к тебе вчера, правда? Вчера был мой день, и было бы невежливо прийти к тебе с перьями на голове.

«Муж», – написал Крейн. И приписал выше: «Привезет тебя».

Диана кивнула.

– Я не… я должна взять с собой мужа. Если он не поедет, то и мне не разрешит встретиться с… тобой.

Последовала продолжительная пауза, и Крейн уже подумал было, что все испортил, – парень мог просто повесить трубку.

Но тут он заговорил снова.

– Мой отец с тобой? – прозвучало из телефона.

Крейн оскалил зубы от растерянности, но тут же пожал плечами и кивнул.

– Да.

– Можно. Вы оба сейчас выезжаете. Время пошло.

Послышался какой-то треск и гудки отбоя.

Диана положила трубку.

– Поехали, Скотт, – сказала она.

– Поехали, – согласился Крейн, чувствуя себя напряженно от возбуждения, которое ощущалось чуть ли не как радость, несмотря на очевидный страх, обесцветивший и исказивший лицо Дианы. Он повернулся к Мавраносу: – Вы, парни, следуйте за нами, но держитесь поодаль. Мы поедем к какой-то грунтовой дороге, начинающейся от заброшенной бензоколонки, которая находится на Боулдер-хайвей после пересечения с какой-то Сансет-роуд, справа. Я суну пистолет под рубашку.

– Вы с ума сошли! – взвыл Ханс. – Я звоню в полицию! В случаях похищений всегда надо вызывать полицию, они подготовлены…

Морщинистое старое лицо Оззи исказилось, словно ему в глаза ударил до боли яркий свет.

– Диана, этот парень знал, кем был Скотт, и знает, кто ты такая: червовая дама, Изида или, по крайней мере, ее дочь. Не исключено, что он каким-то образом узнает, если ты обратишься к копам. В любом случае, полицейские на какое-то время задержат тебя в городе. А я серьезно думаю, что если ты останешься здесь, тебя убьют. И твоих детей тоже.

– Еще и сверхъестественное?.. – вспылил Ханс. – Ты еще и вообразила себя Изидой, египетской богиней? Дай-ка мне телефон.

– Я мать, – с нажимом ответила Диана. – Решение принимаю я. Я еду, и полиции мы ничего не сообщаем. И мы отправляемся немедленно.

Ханс покачал головой и несколько раз шумно вдохнул и выдохнул.

– Ладно, ладно! Ты мать, и ты так решила. Но, по крайней мере, я поеду с тобой. Я ведь твой муж, фактически, и, конечно, смогу вести переговоры куда эффективнее, чем этот тип.

Диана, уже подошедшая к двери, обернулась.

– Муж? Да какой из тебя муж?

Оззи указал на толстого мальчика.

– Оливер поедет с Архимедесом и мною.

Ханс принужденно хохотнул.

– Архимедес? Может, у вас в машине еще и Платон найдется? Пусть он ведет переговоры.

– Жди здесь, – распорядилась Диана вместо ответа. – Как только что-нибудь прояснится, я тебе позвоню.

И, не слушая продолжающихся возражений Ханса, все пятеро поспешили к машинам.

Ал Фьюно стучал зубами, его лицо опухло от слез, но, увидев людей, поспешно выходивших из одного из домов-дуплексов чуть дальше по улице, он вытер глаза рукавом шелковой рубашки.

«Это Скотт Крейн, – думал он, – с женщиной, которая, по-видимому, и является этой пресловутой Дианой. Мистер Усатый дает Крейну что-то из другой машины, и Крейн с Дианой садятся в «Мустанг». А мистер Усатый, Оззи и какой-то мальчик залезают во вторую машину. До чего забавная пародия на джип!

Впрочем, она и гнать может, – признал он скрепя сердце. – Сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме профессионального гонщика, мог бы так держаться за ними, как я, по дороге сюда от супермаркета. Хорошо еще, что я понял, что они гонятся за «Мустангом», а не пытаются «стряхнуть» меня, а я ведь даже хотел поравняться с ними и расстрелять. И лишился бы возможности отыскать Диану.

А ведь она привлекательна. С этим у меня проблем не будет. Я не из тех парней, которых опасаются привлекательные женщины».

Он включил мотор и погладил ладонью руль. «И сейчас я без труда поеду за ними», – подумал он. От его «Порше» никто не удерет. И еще: незначительные люди в «Порше» не ездят.

Диана сидела за рулем, ее золотистые волосы колыхал ночной ветерок, врывавшийся через открытое водительское окно.

– Псих, – сказала она без выражения. – Бейкер. Карты. «Рыбалка». – Она повернула голову к соседу. – Кто этот парень и как он разыскал моего сына?

– Ну, зовут его… – Крейн нетерпеливо прищелкнул пальцами дважды, – Снейхивер, Донди Снейхивер. Я думаю, что он сумасшедший. Мы уже встречались с ним в Бейкере; он говорит как… как псих. Он один из тех, кто… был разбужен, что ли, мотивирован, гальванизирован всеми этими делами, которые сейчас тут творятся, приближением этой страшной Пасхи. Игра на озере, по всей видимости, начнется на следующей неделе – возобновится после перерыва в двадцать один год. По дороге через пустыню мы встретились не только с ним, и все они, похоже, собирались с разных сторон. В Бейкере он говорил о тебе – вернее, о червовой даме. У него имеется здоровенная кипа карт, которые, как он считает, должны привести его к тебе. Мы сперли у него несколько, но, похоже, какая-то карта у него все же сработала.

– Это не вы навели его на меня?

– Нет. Мы приехали как раз вовремя для того, чтобы помочь тебе разговаривать по телефону. Мы ищем тебя по всем супермаркетам города с субботней ночи. И сегодня с трудом отыскали. Я узнал тебя.

Мелькнувший уличный фонарь на мгновение осветил ее лицо, показавшееся в его свете плоским.

– Значит, все это – правда? – яростно спросила она. – Весь этот бред о сверхъестественном?

Крейн подумал о создании, являвшемся, по-видимому, призраком его умершей жены.

– Полагаю, что так.

– Боже… – Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. – Знаешь, я ведь никогда всерьез не верила всем этим предостережениям Оззи.

– Не переживай. Я тоже не верил.

– Что значит: не переживай? Ты сейчас говоришь так же, как тот тип по телефону: «Я не хотел тебя тревожить». Жизнь моего сына в опасности, потому что я не выполняла в точности советы старика.

– Диана, моя жена умерла, потому что я не послушался его. И не думай, будто я легкомысленно отношусь к происходящему.

Она на секунду повернулась к нему.

– Я знаю. Извини. Я ведь чувствовала, когда она умерла. Я хотела позвонить тебе, но сначала не знала, что сказать, а потом… потом решила, что уже слишком поздно звонить.

– Я делал вид, будто с нею все в порядке. Одурачил всех на свете, и под конец даже сам поверил.

– Так что мы будем делать сейчас?

– Боже! – не знаю. Думаю, что он просто хочет поговорить с тобою, но с тем же успехом он может хотеть убить тебя. Сомневаюсь, что у него могут быть какие-то счеты к твоему сыну… Скэт?

– Это от имени Скотт. Я назвала его в твою честь.

Он вспомнил, как она написала имя «Скотт» на портрете пастелью, который нарисовала, когда ей было восемь лет – обе буквы «t» она перечеркнула одной чертой, потому что считала, что так более стильно, – и на глазах у него выступили слезы.

– Диана, клянусь, мы вытащим тебя и твоих детей из этой заварухи.

Она ничего не ответила, продолжая следить за машинами впереди, но, не глядя, нашла его руку и пожала ее.

Они соприкоснулись впервые за два десятилетия.

Ожидая заказа перед фримонтскими «Четырьмя дамами», Нарди Дин лишилась чувств, сидя за рулем такси. К счастью, она пробыла без сознания считаные мгновения, и ее неуправляемое сознание не успело скользнуть в сновидения и выдать брату ее местонахождение, но ее машина прокатилась вперед и толкнулась в бампер стоявшего впереди автомобиля.

Она открыла дверь машины и неуверенно выбралась на шумный, многолюдный, освещенный пляшущим светом тротуар, надеясь, что если вновь вырубится, то очнется от боли при падении. Из кармана рубашки она вынула маленький пластмассовый пузырек, вытряхнула на ладонь две таблеточки амфетамина и проглотила их.

Водитель второй машины уже рассматривал бампер и злобно ругал невнимательного шофера, но, увидев симпатичную женщину-азиатку, умолк и лишь ворчал сквозь зубы.

– Минуточку, – сказала она. – Я сейчас вернусь.

Она почти подбежала к открытой двери казино и, нырнув в прохладный пропахший табаком полумрак, поспешно отыскала стол для блек-джека. Крупье пользовался сразу несколькими колодами, и в двух из нескольких «рук», открытых на алом фетре стола, лежали рядом валет и дама червей.

– Дело дрянь… – прошептала она, по-настоящему испугавшись впервые со дня побега из «Дюлака».

На площадке заброшенной бензоколонки стояла работавшая на холостом ходу машина, в которой сидел Донди Снейхивер. Выждав момент, когда на дороге ни с одной стороны не было видно автомобильных фар, он выключил огни своей машины, очень медленно проехав по растрескавшемуся бетону, выехал на грунтовую дорогу.

Его отец купил эту землю еще в начале пятидесятых и, возможно, до сих пор владел ею. Старик сказал, что в этом месте сильные вибрации, что оно как нельзя лучше подходит для обучения мальчика, и что карты здесь будут живее.

Его отец… Его отец едет, чтобы увидеть его, впервые за девять лет. Вместе с матерью!

Снейхивер, похоже, не мог придерживаться какого-то однозначного отношения к отцу. За время, прошедшее с 1981 года, он порой так тосковал по нему, возвращался в ящик на окраине Бейкера, заползал внутрь и просто орал до хрипоты, призывая его, думая, что таким образом сможет вернуть время назад, чтобы отец вовсе не исчезал. А бывало, что ему хотелось убить его за то, что он бросил своего сына наедине с этим непостижимым миром.

Автомобильчик перевалил через верхушку невысокого холма, и слева, среди кустов юкки, появилась фанерная кабинка.

Тут Донди пришло в голову, что сидевший там юный Аристаркус – его брат. Снейхивер обошелся с ним немного грубовато, не по-братски. Надо было ему приподнять мальчишку и подложить на сиденье стула подушку.

За городом фары «Мустанга», несущегося по шоссе, были единственным источником света, кроме сиявшей сверху половины лунного диска.

Нужно было забрать детей из города, думала Диана, сразу же после разговора со Скоттом ночью пятницы. Все, что угодно, вроде того, как мать Моисея положила своего младенца в корзину и пустила по реке, вместо того чтобы оставить при себе. Так поступила бы хорошая мать. По крайней мере, Оливер едет с дедушкой в пикапе в сотне ярдов позади.

– Впереди заброшенная бензозаправка, – сказал Скотт.

– Вижу.

Она притормозила, включила правый поворотник – а затем увидела что-то краем глаза, вновь дала газу, крутанула руль так, что автомобиль развернулся на засыпанной гравием обочине и остановился, раскачиваясь на скрипящих от грубого обращения рессорах и уставившись носом туда, откуда они приехали. Мотор заглох.

– В чем дело? – взволнованно прошептал Скотт. Он уже запустил руку под рубашку и взялся за рукоять револьвера.

– Машина… – Вокруг все еще покачивавшегося автомобиля тучей висела пыль, поднятая при развороте на месте, но видно было достаточно хорошо, чтобы понять: галлюцинация. – Я, наверно, схожу с ума. Я видела, как машина на огромной скорости свернула с дороги и взорвалась – прямо здесь. – Она указала на полуразрушенную шлакоблочную стену, возвышавшуюся на южной стороне площадки, занятой бензоколонкой.

Крейн, прищурившись, взглянул туда, куда показывала Диана, и на краткий миг увидел стремительно раздувающийся желтый огненный шар, окаймленный по краям черным; он поднялся в небо в полной тишине – и исчез, оставив после себя лишь черное пятно посреди поля зрения.

– Я тоже видел, на секунду, если не меньше… – начал было он и осекся с полуоткрытым ртом.

Он смотрел на видение правым глазом. Пластмассовым.

– В чем дело? Что это было?

– Сам не знаю, – ответил он, открывая дверь и вылезая на асфальт автострады. Было видно, что разбитая шлакоблочная стена на южной стороне площадки растрескалась от времени и выветрилась от непогоды, вокруг нее валялись обломки, и было непохоже, чтобы кто-нибудь подходил туда хоть раз за несколько десятков лет.

Диана тоже вышла и стояла на обочине. Ночной ветер уносил поднятую пыль в пустыню.

Крейн посмотрел на нее и пожал плечами.

– Может быть, это случилось здесь много лет назад, а валет и дама червей, появившись вместе, пробудили в руинах видения былого.

– Что ж, садись в машину. Грунтовая дорога…

Ее перебил короткий, какой-то несерьезный, сухой щелчок, каким обычно слышится выстрел на открытом месте, и тут же раздался звон пули, отрикошетившей от асфальта в дюжине ярдов от того места, где он стоял.

Он, как мог быстро, обогнул автомобиль, схватил Диану, перетащил ее на сторону проезжей части и заставил пригнуться за капотом.

– Сначала отец! – донесся крик с вершины небольшого холма, возвышавшегося за бензоколонкой. – Мать пусть подождет в машине – всего минутку. Все в порядке! Все в порядке!

«Что ж, предполагается, что у тебя пистолет», – подумал Крейн, вспомнив фразу, которую Снейхивер произнес в Бейкере два дня назад.

– Ладно, – прошептал Крейн. – Оззи и Арки припарковались совсем рядом; отсюда даже видно машину с выключенными огнями, видишь? Если услышишь еще выстрел, беги к ним. У них есть кое-какие соображения.

– Но ты же не отец этого парня! Разве он не поймет этого с первого взгляда?

– Сейчас темно, – ответил Крейн, – и он сумасшедший. Если мне удастся подойти к нему вплотную, и он не будет целиться в твоего сына, я убью его. Полагаю, что целиться он станет в меня.

– Значит, он убьет тебя.

– Может быть, и нет. Кроме того, я и так уже все равно что мертвец – спроси у Оззи.

Он выпрямился и, хромая, обошел вокруг машины. Диана выключила фары «Мустанга», так что единственным источником света служила луна, но ее света вполне хватало, чтобы можно было разглядеть и полуразвалившуюся заправочную станцию, и стоянку рядом с нею, и грунтовую дорогу, которая дугой поднималась на вершину холма.

– Скотт.

Он оглянулся. Диана выскочила из-за автомобиля, подбежала к нему и крепко обняла.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Возвращайся целым и невредимым.

– Две птички-неразлучника, – пропел Снейхивер на холме, – на деревце сидят, ай-ай-ай-фиу-фиу-та-ра-тай…

– Господи! – шепотом воскликнула Диана. – Забери моего сына у этого человека.

– Заберу, – ответил Крейн и пошел дальше. – Вернись за машину и оставайся там.

Крейн, обливаясь потом, ковылял по пыльной ухабистой дороге, и ветерок не освежал его, а вроде как жалил, будто он с головы до пят натерся мазью «бен-гей». Раненая нога подгибалась и болела. Почему, ну почему он не взял у Мавраноса еще и пива, кроме пушки?

Он думал о том, насколько он может быть похож на отца Снейхивера. Что, если этот полоумный пацан попросту пристрелит его, как только увидит, что Крейн не тот, кем назвался?

Может быть, Снейхивер уже в эту секунду напряг палец, лежащий на спусковом крючке?

Крейн поежился, но, без задержки, побрел дальше.

Он пытался представить себе, каково это, когда в тебя попадает пуля, в зыбкой надежде, что, составив детальную картину, он наберется сил смотреть в лицо опасности и не остановится прямо сейчас, не повернется и не поспешит, хромая, спотыкаясь и скуля, обратно к автомобилю.

Удар, словно молотком, а потом ты падаешь, думал он, и место, куда тебя ударило, сначала немеет, а потом начинает жечь и разрастается.

Эти рассуждения не помогали. Каждую секунду ему приходилось делать тяжкий выбор между следующим шагом вперед или бегством назад, в вожделенный полумрак автомобильного чрева.

– Если он убьет тебя, – сказал он себе, – ты всего лишь воссоединишься со Сьюзен. Но единственным образом Сьюзен, который он мог представить себе, была та тварь, что копошилась в платяном шкафу, когда он в пятницу ночью выбирался из спальни через разбитое окно. – Ты все равно умрешь, так или иначе, – в отчаянии напоминал он себе, – потому что, как последний дурак, отправился играть в «Присвоение». По крайней мере, ты умрешь, пытаясь спасти жизнь сына Дианы. Осмысленно, а не бессмысленно.

Но ведь умереть от «Присвоения» предстоит еще не этой ночью. Если сейчас убежать, можно будет утром позавтракать, хорошо позавтракать под большую «Кровавую Мэри» в каком-нибудь милом заведении, вместе с Оззи. Неужели старик отвернется от меня, если я сейчас вернусь обратно к ним?

«Да, – в отчаянии, почти зло подумал Крейн. – Откажется».

Он постарался шагать шире, чуть слышно подвывая от боли в раненом бедре.

– Папа! – окликнул его Снейхивер.

Крейн резко остановился, едва не споткнувшись, и посмотрел в сторону звука из-под обожженных по́том век, но не увидел человека.

– Да, сынок…

– Ты изменился. Ты проделал ту штуку, которой все восхищались: раздобыл карты, чтобы обзавестись новым телом! – Юноша залился визгливым от возбуждения смехом. – Теперь ты стал мне еще и братом?

Крейн не мог уловить логики в этих словах и поэтому, отозвавшись просто: «Да, именно так», заковылял дальше по дороге.

– Стреляли, – бросил Мавранос, глядя вперед сквозь протертый дочиста участок на ветровом стекле «Сабурбана».

– Да, – согласился Оззи, – но Скотт как шел, так и идет, ни от кого не прячась. Диана все еще у автомобиля?

– Да, скрючилась и прячется за ним. Долго еще нам ждать, прежде чем можно будет подъехать?

– Не знаю.

На заднем сиденье негромко щелкнула и зашипела открытая банка пива.

Мавранос взглянул назад, потом протянул руку через спинку сиденья и взял у юного Оливера открытую банку.

– Спасибо, мальчик, – сказал он, – но впредь запомни, что к пиву разрешается прикасаться только мне. Договорились?

– Я уже пил пиво, – недовольно возразил Оливер. – Дайте мне пистолет: я маленький, смогу пробраться и шлепнуть этого засранца.

– Следи за языком, Оливер, – строго сказал Оззи, не отрывая взгляда от «Мустанга».

– Называйте меня Кусачим Псом. – Судя по всему, мальчик был не на шутку возбужден событиями этой ночи. – Правда, с малышом все случилось из-за меня: я оставил его одного, мне его и вытаскивать.

– Сиди на месте, Оливер, – недовольно повысил голос Мавранос. – И если высунешь нос из машины, я тебя поймаю и надеру тебе задницу, как драли меня, когда я был маленьким, понял? Прямо здесь, у дороги, чтобы все видели.

Мимо проехал белый спортивный автомобиль; его стоп-сигналы вспыхнули, когда он остановился на обочине позади «Мустанга».

– Кого еще черти принесли? – пробормотал Оззи.

– Кто-то чужой. Наверно, решил, что Диане нужна помощь. Надеюсь, она сможет спровадить его.

– Будь готов молнией метнуться туда.

Диана в глубине души надеялась, что в подъехавшем автомобиле будут полицейские, но, увидев, что из машины вылез и направился к ней незнакомый хорошо одетый молодой мужчина, закусила губу и сделала вид, будто рассматривает крепежную гайку на колесе.

Когда он приблизился, она улыбнулась ему.

– Благодарю вас, мне не нужна помощь. Муж давно уже ушел искать телефон. С минуты на минуту он вернется с буксиром.

– Диана, не следовало бы вам вот так сидеть на дороге, – сказал незнакомец. – Вас может сбить автомобиль. К тому же, готов поставить кучу долларов против доната, что Скотт, насколько я его знаю, уже забыл обо всем и отправился играть в покер.

Диана медленно выпрямилась; у нее перехватило дыхание. Этот тип, несомненно, был напарником сумасшедшего с холма.

– Разве мы с вами не можем подружиться? – спросил молодой человек. Он улыбался, но в лунном свете его лицо казалось одутловатым и покрытым какими-то пятнами.

– Конечно, можем, – с готовностью откликнулась она. «Определенно, этот человек тоже безумен. Постарайся развеселить его», – приказала она себе.

Он выдохнул, как будто испытал облегчение, и приобнял ее за плечи. Она заставила себя остаться на месте, не отскочить, да еще и изобразить подобие улыбки – насколько ее послушались мышцы на щеках.

– Скажите правду, – потребовал незнакомец, – вы находите меня привлекательным?

«О Боже!» – подумала она.

– Конечно, нахожу. – Он не пошевелился, лишь наклонил голову, прислушиваясь. По-видимому, такой краткой констатации было недостаточно. – Я… – почти в отчаянии продолжила она, – я не могу даже представить себе женщину, которая сочла бы вас непривлекательным. – Чем ты занимаешься, Скотт, думала она. Ты уже отыскал Скэта? Убей того психа, что засел наверху, возвращайся и убей этого.

Незнакомец хохотнул.

– Диана, в этом городе есть очень странные женщины, я не шучу. Скотт сможет и сам доставить ваш автомобиль в город, верно? Что вы скажете насчет того, чтобы мы с вами сели в «Порше» и отправились пообедать вместе? Лас-Вегас может предстать в очень романтическом свете… – Он покрепче стиснул ее плечи. – …перед теми, кто обладает житейской зрелостью, уверенностью в себе и готовностью открыться для нового знания.

– Я думала, что вы… вы оба… хотите о чем-то поговорить со мною. А как же мой сын?

– У вас есть сын? Очаровательно! Я люблю женщин, обладающих жизненным опытом…

– Вы знаете, почему я оказалась здесь?

– Полагаю, что-то случилось с машиной. Вероятно, ничего серьезного, но Скотт оказался совсем плохим механиком и не справился. После обеда мы могли бы…

Диана вырвалась из обнимавшей ее руки и отступила на два шага по мостовой.

– Вы просто случайно проехали здесь? И не имеете отношения ко всему этому?

– Хотел бы иметь отношение, – искренним тоном сказал он. – Позвольте мне помочь вам. Я могу быть очень полезен в кризисной…

Диана всхлипнула от ярости.

– Проваливай отсюда к чертовой матери, дерьмо! Запихни свою бесценную ж… в свою продроченную машину и катись куда подальше. Уходи!

Он попятился.

– Д-д… Диана, я не потерплю…

Она открыла пассажирскую дверь «Мустанга», прыгнула на сиденье и громко захлопнула ее.

– Убирайся вон, сволочь, – сказала она.

Он бегом вернулся к своей машине, включил мотор, рванул с места и промчался так близко, что Диана подалась в сторону, испугавшись столкновения. Но белый автомобиль пролетел, на волосок разминувшись с «Мустангом», и почти сразу превратился в две красные точки, быстро уменьшавшиеся в зеркале заднего вида.

– Папа, мне следует убить тебя.

Мокрое от пота лицо Крейна зябло на ветру, гулявшем по вершине холма, он задыхался – в основном от тех усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы подняться в гору.

– Ты же не знаешь, как все было, – сказал он. Ему очень хотелось оглянуться, посмотреть туда, где ждала Диана, но он вынудил себя уверенно улыбнуться в лицо Снейхиверу, зафиксировав при этом краем глаза маленький пистолет, который тот сжимал в кулаке.

– Я уже видел когда-нибудь твое тело – вот это, новое?

– Сомневаюсь, – ответил Крейн, радуясь тому, что его волосы прилипли к потному лбу и что большую часть субботней игры в «рыбалку» он провел на автомобильной стоянке позади «Безумного грека».

Добрых десять секунд Снейхивер держал пистолет направленным на него – ветер посвистывал в редких сухих кустах, – а потом повернулся и ткнул дулом в сторону пустыни.

– Пойдем в коробку. Если честно, я рад, что ты приехал. Мне нужно, перед разговором с матерью, побольше узнать о ней.

Крейн понял, что ему нужно достать собственный револьвер и пристрелить парня на месте – и его рука дернулась к незаправленному подолу рубашки, – но Снейхивер тут же вновь нацелил пистолет ему в солнечное сплетение.

Момент был упущен.

– После тебя, папа, – сказал молодой человек.

Мысленно браня себя за нерешительность, Крейн пожал плечами и побрел вперед.

Коробка оказалась приземистой фанерной хижиной. Чтобы войти, Крейну пришлось пригнуться. В потолке постройки имелось окошко, сквозь которое пробивался лунный свет, позволявший разглядеть мальчика, сидящего на стуле. На месте рта отсвечивала полоса клейкой ленты, а запястья опущенных рук были примотаны тем же скотчем к задним ножкам стула. Мальчик испуганно смотрел вперед широко открытыми глазами.

Крейн оглянулся на Снейхивера, который вошел сразу после него. Снейхивер держал пистолет направленным посередине между Скэтом и Крейном.

«Нет еще, – подумал Крейн. – Подожду, пока он не отвернет дуло в сторону или, по крайней мере, не направит точно на меня».

Стараясь держаться непринужденно, он обвел взглядом хижину. В одном углу стояла коробка, накрытая какой-то материей, вроде фланели, и, изумленный этим, он посмотрел вверх. В потолке было проделано витражное окно, которое сейчас светилось лишь в разных оттенках серого. Не далее как вчера он видел это помещение во сне. На покрытой материей коробке лежали чаша и наконечник копья.

– Угу, – сказал Снейхивер, резко кивнув. – Вчера я был хранителем. В Святую субботу вы все передеретесь за то, кому хранить их на протяжении следующего цикла.

Снейхивер все время дергался и корчил рожи. Крейн в мыслях репетировал извлечение револьвера, прицеливание и выстрел.

– Это ты виноват, что меня трясет, – сообщил Снейхивер. – Поздняя дискинезия из-за передозировки торазина. – Он направил пляшущий в руке пистолет на мальчика, привязанного к стулу. – Ну вот, мама здесь, а братья мне вовсе не нужны. У меня, бывает, глаза закатываются, а тогда Аристаркус освободится и убьет меня, чтобы не делиться матерью.

Глаза мальчика расширились, кажется, до предела, он что-то замычал сквозь ленту, закрывавшую рот, и задергал крепко примотанными к ножкам стула руками.

Сейчас Крейн не мог выстрелить в Снейхивера, потому что тот направил пистолет на Скэта; шок от пулевого ранения, вероятнее всего, заставил бы Снейхивера нажать на спуск.

В ушах Крейна гулко взревела пульсация крови, но он открыл рот и негромко произнес:

– Смотри, что я принес.

Снейхивер повернул руку с пистолетом к нему, а Крейн резким движением вытащил свое оружие из-за пояса.

Маленький пистолетик громыхнул и, нажимая на спуск, Крейн почувствовал, как его горячо толкнуло в бок, немного выше тазобедренной кости; он отпрыгнул в сторону, сбил на пол стул с сидевшим на нем мальчиком и упал перед ним на колени, загородив Скэта от следующих выстрелов, успев одновременно взвести курок револьвера.

Теперь в ушах у него звенело от грохота собственного револьвера 357-го калибра, его почти ослепили вспышки двух выстрелов, но он смог увидеть, что Снейхивер тянется к своему пистолету, лежавшему на освещенном луной участке пола.

Крейн высоко размахнулся рукой с револьвером и с силой опустил кулак с оружием на затылок Снейхивера.

Револьвер непроизвольно выстрелил, отдача чуть не вывернула расслабленное запястье. Когда же Крейн навалился на растянувшегося ничком Снейхивера, на спину ему посыпались осколки стекла.

Крейн сел, взял левой рукой пистолет Снейхивера и выбросил его через выбитое пулей окно в потолке. Потом он с трудом, держась за коробку-алтарь, поднялся на ноги.

Снейхивер, судя по всему, потерял сознание. Крейн засунул горячий револьвер обратно за пояс и, дрожа всем телом, полез в карман за перочинным ножом.

Когда Крейн с мальчиком преодолели вершину холма, «Сабурбан» уже стоял рядом с «Мустангом», а Мавранос бежал, пригнувшись, и уже преодолел полпути вверх по склону, в руке у него блестел пистолет. Оззи и Диана стояли около «Мустанга»; старик обнимал женщину и, кажется, даже поддерживал ее.

– Все в порядке! – хрипло прокричал Крейн. Он пошатывался и прижимал ладонь к боку. – Это я, и мальчик со мною!

Мавранос прибавил шагу, взлетел вверх по склону и остановился перед ними, тяжело дыша.

– Черт возьми, Пого, – выдохнул он, – ты ранен?

– Да, – ответил Крейн сквозь стиснутые зубы. – Давайте-ка уберемся отсюда, а потом займемся мною. Псих остался в хижине, я его вырубил. Мне кажется, что возвращаться туда и добивать его совершенно ни к чему. Как ты?

– Нет, нет, ты прав. Надо сматываться отсюда. К утру Диана и ее дети могут уже быть где-нибудь в Прово или еще дальше. Парень, ты в порядке?

Скэт лишь кивнул.

– Твоя мама тут, внизу. Иди, поздоровайся.

Мальчик посмотрел вниз, на дорогу, увидел «Мустанг» Дианы и припустил бегом.

– Осторожней, малыш! – рявкнул Мавранос ему вслед и, наклонившись, отлепил от бока Крейна промокшую от крови рубашку. – Ну, дружище, все не так плохо, как кажется. Тебя лишь пощекотало, даже мышцы не задеты, и крови не больше, чем из обычного пореза; это тебе не артериальное кровотечение. Я тебя перевяжу; все куда лучше, чем когда ты попортил себе ногу.

Крейн позволил себе опустить плечи.

– Отлично. Ты меня перевяжешь, только сначала уедем отсюда. – Пока он, весь разбитый, ковылял, превозмогая боль, от фанерной лачуги до вершины холма, то успел представить себе, как падает без сознания от потери крови и приходит в себя на больничной койке, весь утыканный иглами капельниц, с трубками для искусственного дыхания в носу и с мешочком калоприемника.

– Арки, – сказал он слабым голосом, – как только мы доберемся до машины, я выпью одну банку твоего пива очень быстро, а потом другую – очень медленно.

Мавранос рассмеялся.

– А я к тебе присоединюсь. А если старина Оззи станет бухтеть, я его скручу и заткну ему пасть.

Мавранос приобнял Крейна за спину, чтобы тот мог опираться на него, и они медленно побрели по грунтовой дороге. Крейн видел, как Диана отступила от Оззи и побежала через площадку заправочной станции, мимо полуразрушенной стены.

– А вот и Диана, – сказал Крейн, на мгновение почувствовав себя таким счастливым, что у него дыхание захватило. – Я спас ее сына.

– И получил боевую рану, – добавил Мавранос. – Так что, пожалуй, я предложу ей залатать тебя.

С юга по шоссе приближались автомобильные фары; их движение замедлилось, когда машина подъехала к двум автомобилям, стоявшим на западной обочине. Крейн прищурился, всматриваясь; он очень надеялся, что это не полиция.

Нет, это был белый спортивный автомобиль, «Порше».

Белый «Порше».

«Нет, – подумал он, хотя сердце уже само отчаянно заколотилось, – нет, ты везде видишь белый «Порше»… проклятье, ведь такой же стоял в мотеле перед соседним номером».

Такой же стоял в мотеле перед соседним номером.

– Ложись! – заорал он, надрывая легкие и забыв о боли в боку. – Все на землю! Оз! Немедленно уложи всех!

Он стряхнул руку Мавраноса, вытащил свой револьвер и попытался прицелиться в белый автомобиль, остановившийся на противоположной обочине.

Мавранос тоже выхватил из-за пояса пистолет.

– Что? – резко спросил он. – Белая машина?

– Да!

«Нельзя стрелять, – думал Крейн. – Что, если это просто добрый самаритянин? К тому же, с этого расстояния, да с двухдюймовым дулом я с таким же успехом могу попасть в Оззи или Диану».

– Ложись! – снова выкрикнул он.

Никто его не послушался. Скэт все так же бежал по уходившей вниз грунтовой дорожке, Диана мчалась ему навстречу, а Оззи, далеко отстав, ковылял следом за нею со всей доступной скоростью. Толстый мальчишка вылез из «Сабурбана» и стоял рядом с машиной.

Сухой хлопок раскатился эхом по шоссе и одновременно в водительском окошке «Порше» полыхнула и погасла желтая вспышка.

На середине дороги вниз Скэт рыбкой нырнул в пыль и проехал ничком еще с ярд. И замер неподвижно.

Вопль Дианы разнесся по пустыне и чуть ли не заглушил треск выстрелов Крейна и Мавраноса, паливших в тронувшуюся с места белую машину, которая, даже ни разу не вильнув, стремительно набрала скорость.

Глава 22

Кровь аллигатора

Диана первой добежала до Скэта, но, оказавшись рядом с лежащим сыном, упала на колени и замерла с выставленными вперед полусогнутыми руками.

Пока Крейн, хромая, спотыкаясь и обливаясь потом, спустился с холма, Мавранос убежал далеко вперед, и Крейн видел, как он посмотрел вниз и отшатнулся.

Когда же Крейн, в конце концов, добрался до лежащего мальчика, он сразу понял причину.

С первого взгляда казалось, будто голова Скэта прострелена насквозь. Правый висок, обращенный к ночному небу, представлял собой кровавое месиво – яблоко правого глаза почти неприкрыто, и ухо словно оторвано наполовину. Мальчик хрипло дышал, выплескивая кровь на озаренную лунным светом пыль.

Диана посмотрела снизу вверх на Крейна.

– В больницу, быстрее – на пикапе. Как мы перенесем его?

Сердце в груди Крейна отчаянно колотилось.

– Арки, принеси одеяло – мы отнесем его на одеяле.

Мавранос с окаменевшим лицом смотрел сверху вниз на мальчика, и Крейн вспомнил, что у него самого есть дети.

– Арки! – повысил он голос. – Одеяло!

Мавранос заморгал, кивнул и бегом метнулся к своей машине.

Диана всхлипнула и посмотрела по сторонам.

– Кто в него выстрелил?

Крейн боялся этого вопроса.

– Парень, который сидел в белом «Порше», остановившемся на той стороне дороги. Я думаю, что…

– Господи Боже! Он ведь говорил со мною! – Теперь Диана всхлипывала почти истерически. – Парень в белой машине, когда я ждала здесь, внизу! Я обругала его и велела убираться, он вернулся и выстрелил в меня!

– Диана, он…

– Он целился в меня, это я во всем виновата! – Ее дрожащая рука повисла было над окровавленной головой мальчика, а потом робко погладила его плечи. – Это я.

Правая рука мальчика задергалась, и Крейн подумал, что резкое хлюпающее дыхание может в любую минуту оборваться навсегда.

– Нет, Диана, – сказал Крейн, зная, что сейчас сохранит ей душевное здоровье, но взамен заработает ее ненависть на всю оставшуюся жизнь. Минуту назад, – мрачно подумал он, – я был героем. Она любила меня. Она и сейчас любит меня и будет любить, этак, секунды полторы. – Послушай меня. Все не так. Этот тип стрелял в меня. Он уже стрелял в меня в Лос-Анджелесе в минувший четверг. Я думаю… он… выследил нас.

Когда она подняла к нему лицо, глаза ее раскрылись так широко, что было видно белое окаймление радужек.

– Да, – сказала она негромко, – он знал наши имена, твое и мое. – Она вдруг оскалила зубы в широкой ухмылке. – Твои дружки не слишком метко стреляют, да?

Крейн не нашелся, что ответить, и через несколько мгновений она отвернулась от него к сыну.

Тут прибежал запыхавшийся Мавранос с одеялом, они расстелили одеяло на земле и принялись за труднейшее дело – нужно было поднять мальчика и положить его на импровизированные носилки.

В отделении «Скорой помощи» больницы Дезерт-Спрингс, на Фламинго-роуд, медики сразу переложили мальчика на носилки и увезли в операционную. Рану Крейна обработали и заклеили пластырем, а потом ему и Диане пришлось заполнить множество всяких документов прямо в застекленном помещении регистратуры.

Они стояли бок о бок, но не обменялись ни единым словом. Когда с бумагами было покончено, Диана отправилась к телефону-автомату, чтобы позвонить Хансу, а Крейн отправился в приемный покой, где в маленьком зале ожидания сидел на одной из кушеток Оззи.

Старик встретил его безнадежным взглядом.

– Мальчик только первый из нас, – негромко сказал он. – Теперь она ни за что не покинет город. К Пасхе все мы будем мертвы.

– Вероятно, ты прав, – вяло откликнулся Крейн. На столе под висевшим на стене телевизором, который работал с выключенным звуком, он увидел кофейник. – Ну, а пока – кофейку?

– С удовольствием. Черный.

Когда Крейн вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками, над которыми поднимался пар, рядом с Оззи уже сидела Диана; на коленях у нее лежал открытый журнал, и она с величайшим вниманием читала статью о том, как построить во дворе жаровню для барбекю. Крейн лишь сейчас заметил, что она одета в униформу «Смита» – черные с красными полосами брюки и красно-белую рубашку, которая сейчас стала еще краснее от крови ее сына.

– Диана, кофе? – решился спросить Крейн. Она отрицательно покачала головой, он вздохнул и поставил на столик стакан для Оззи.

Он отказался от дальнейших попыток вовлечь ее в разговор.

Пока он гнал в больницу, Оззи объяснял им, сколько и что именно нужно говорить полиции, а Крейн попытался, перекрикивая шум мотора, попросить прощения у Дианы, согнувшейся над сыном, но Оззи прервал его на первом же слове: «Сынок, она сейчас не хочет ничего слышать об этом».

И поэтому он сидел, прихлебывал кофе и ждал.

«Ничтожный шанс, – думал Крейн. – Ничтожный шанс того, что выстрел попадет в мальчика. Я знаю, что на нас охотятся люди, но почему кости, которые сам Бог кидает на людскую удачу, так упорно стараются стереть нас в порошок? Фибрилляция у Сьюзен, рак у Арки… надо будет спросить Арки насчет его возлюбленной статистики».

Мавранос уехал с Оливером на «Мустанге»; они должны были ждать во вращающемся баре в «Сёркус-сёркус». Диана и Оззи согласились, что в ее дом лучше никому не возвращаться. Крейн подумал о том, как ей удалось за столь короткий разговор убедить «спутника жизни» покинуть жилище, и решил, что не удалось.

Они были в зале не одни – ближе к коридору сидели молодой человек в футболке-безрукавке с перевязанным окровавленной тряпкой предплечьем и женщина, тихо успокаивавшая плачущего ребенка, которого она держала на коленях, – но Крейн не слышал никаких голосов, кроме редких непонятных непосвященным вскриков громкоговорящей трансляции.

Через несколько минут появились полицейский в форменной одежде цвета хаки с короткими рукавами и врач, который, по-видимому, дежурил в приемном покое. Они о чем-то говорили, остановившись около окошка кассы. Полицейский держал папку-планшет, и Крейн поднялся на ноги – чувствуя горячее тянущее ощущение в бедре и в боку, – и направился поближе к ним, рассчитывая услышать что-нибудь обнадеживающее о состоянии Скэта.

Полицейский составлял протокол об огнестрельном ранении, и Крейн расслышал, как врач говорил ему, что выстрел был произведен издалека, пуля с калибром от.32 до.38 раздробила орбиту глаза, проникла в череп и вышла возле уха; височная доля задета, но пока нельзя сказать, насколько сильно, хотя «застывание», положение рук раненого, признак нехороший; нет, сам себе нанести это ранение он не мог.

Закончив разговор с врачом, полицейский направился мимо Крейна к Диане, сказал ей несколько слов, и она поднялась и направилась вслед за ним по застеленному ковром коридору.

Крейн вернулся туда, где сидел Оззи.

– Она, наверно, скажет, что в Скэта стрелял кто-то из моих знакомых.

Оззи вздохнул и потер лоб, испещренный старческими пигментными пятнами.

– Нет, сынок. Она понимает, что если связать с делом кого-нибудь из другого штата, то в дело наверняка включится ФБР, а это значит, что ей с сыновьями будет еще труднее уехать.

Крейн сел, взял свой стаканчик – пришлось держать его двумя руками, потому что одна слишком сильно дрожала, – и отхлебнул.

– Жаль, что мы не можем позволить ФБР подключиться ко всей этой истории.

– Это точно, – согласился Оззи. – Объяснить им, что все это – эпизод битвы за то, кому быть магическим Королем-рыбаком на следующий цикл, и что сумасшедший отыскал ее, руководствуясь игральными картами и географической картой Польши. А они, конечно же, и не подумают прибегнуть к программе защиты свидетелей или аресту для обеспечения безопасности.

Допив кофе, Крейн взял оставленный Дианой журнал и сам углубился в изучение картинок, иллюстрировавших процесс создания жаровни для барбекю. Он пытался представить, как он, и Оззи, и Диана, и двое мальчиков жарят гамбургеры, перекидываются фрисби, а когда стемнеет, уходят в дом, чтобы посмотреть кинокомедию «Большой» или еще какое-нибудь кино на видеокассете, – но это было все равно что рисовать себе повседневную жизнь Древнего Рима.

Диана и полицейский вернулись, он проводил Диану к кушетке, и она села.

Полицейский посмотрел на Крейна.

– Вы Скотт Крейн, второй раненый? – Он был моложе Крейна, с усами, которые, наверно, сделались бы почти невидимыми при более сильном свете, но он был совершенно спокоен, будто ему каждую ночь приходилось беседовать с матерями подстреленных детей.

Крейн попытался показать, где находилась перевязанная рана, хорошо заметная сквозь прореху в рубашке, но рука у него так тряслась, что он предпочел уронить ее на колено и просто сказал:

– Да.

– Вы не могли бы пройти со мною?

Крейн снова поднялся и направился вслед за полицейским в маленькую комнатушку, находившуюся немного дальше по коридору. Полицейский плотно прикрыл дверь, а Крейн окинул взглядом помещение. Его подчеркнутая безликость – кушетка, пара стульев, мягкий свет лампы, стоявшей на столе рядом с телефоном, – казалась совершенно неуместной в больнице. Ему пришло в голову, что он спокойней чувствовал бы себя, если бы разговор происходил в углу какого-нибудь белого коридора и все время прерывался из-за проносящихся мимо врачей и медсестер, везущих каталки с укрепленными на них капельницами.

– Не могли бы вы показать какие-нибудь документы?

Крейн вынул бумажник и протянул собеседнику водительские права штата Калифорния.

– Вы присаживайтесь, – сказал полицейский. Крейн неохотно опустился на один из стульев. – Адрес в Санта-Ане действующий?

– Да, – ответил Крейн.

Полицейский переписал данные и вернул карточку.

– Я составляю протокол о стрельбе из проезжающего автомобиля, – сказал он. – Хотел бы услышать от вас подробности происшедшего.

Крейн рассказал практически все, как было, начиная с телефонного звонка Снейхивера, хотя, как поспешно наставлял их Оззи по дороге в больницу, сделал упор на то, что они приехали из Лос-Анджелеса навестить Диану исключительно по сентиментальным соображениям, и не обмолвился ни о том, что в него уже стреляли в Лос-Анджелесе в четверг, ни о встрече со Снейхивером в Бейкере. Он сказал, что Снейхивер называл свое имя во время ночной встречи. Когда он дошел до этого места, полицейский распорядился по рации выслать машину с нарядом полиции туда, где Крейн оставил Снейхивера без сознания и, вероятно, раненым.

– Я думаю, что человек, ранивший ее сына, остановился в нашем мотеле, – сказал Крейн. – Тип из соседнего с нашим номера ездит на белом «Порше»; мой приемный отец накануне обозвал его зомби, и он, похоже, всерьез разозлился. А этой ночью, там, где все происходило, какой-то парень на белом «Порше» – возможно, тот самый – пытался клеиться к Диане, и она отшила его. Грубо. Он мог стрелять или в нее, или в старика.

– Так-так… – полицейский быстро писал на листках бумаги, закрепленных на планшете. – Детективы все это проверят. – Он не без интереса посмотрел на Крейна. – Револьвер, из которого вы стреляли в похитителя, – где он сейчас?

– В машине. На улице.

– Ваш?

– Да.

– Зарегистрирован на вас?

– Да.

– Ладно. Где вы собираетесь остановиться?

– Боже, да я понятия не имею. Наверно, в «Сёркус-сёркус».

– Ну, заселяйтесь, и как устроитесь, сообщите нам, где именно.

– Хорошо.

Полицейский щелкнул кнопкой шариковой ручки и убрал ее в карман рубашки.

– Пока что мы будем исходить из версии двух, возможно, взаимосвязанных событий. Я собрал имена и адреса других свидетелей, и они сказали, что тоже остановятся в «Сёркус-сёркус»; вероятно, завтра с вами будут разговаривать детективы.

Крейн, моргая, посмотрел на него.

– Это все?

– Пока да. Оставайтесь здесь; скоро подойдет врач с остальными членами семьи. – Полицейский взял планшет под мышку и вышел из комнаты, так же плотно закрыв дверь.

Крейн откинулся на спинку стула и медленно выдохнул. Пока что все прошло легче, чем могло бы: он опасался, что его автоматически арестуют за стрельбу в человека или, по меньшей мере, конфискуют оружие. «Наверно, у меня такой вид, будто я ни в чем не виноват, – подумал он. – Но, черт возьми, я же и впрямь ни в чем не виноват! Единственным неправильным поступком была игра в «присвоение» двадцать один год назад!»

Он подумал также о бурбоне и пиве, которые выпил в «Виски Пите» субботней ночью, но тут же отогнал от себя эту мысль.

Дверь снова открылась, и в комнату устало вошли Оззи и Диана, а за ними молодой врач. Крейн поймал себя на том, что с отвращением смотрит на тщательно причесанные волосы доктора. Никто не сел, и поэтому Крейн тоже поднялся и прислонился к стене.

– Я доктор Бандхольц, – представился врач. – Конечно, вы не хуже меня знаете, что мальчика ранили выстрелом. Пуля разбила костную оправу глазницы и кость на виске в сторону уха. Было обильное кровотечение, голова вообще очень насыщена кровеносными сосудами, но опасной кровопотери не случилось. Я думаю, что мы сможем сохранить глаз и восстановить глазницу.

– Скажите, – шепотом спросила Диана, – мозг пострадает?

Бандхольц вздохнул и провел растопыренными пальцами по волосам, спутав всю прическу.

– В какой-то степени мозг, вероятно, поврежден, но ведь обычно восемьдесят пять процентов мозга не используется вообще, и функции поврежденных участков часто распределяются по другим отделам. Проблема будет с отеком мозга; это плохо, потому что там нет места, куда мозг мог бы разбухать, не нарушая кровоснабжения. Для предотвращения такого развития мы применяем стероиды; сейчас тридцать миллиграммов декадрона внутривенно, а потом по четыре миллиграмма каждые шесть часов. Мы даем ему также маннитол – это диуретик, – чтобы избежать насыщения тканей жидкостью. Некоторые врачи с помощью барбитуратов принудительно отключают на это время функции мозга, но я считаю эту методику экспериментальной и не прибегаю к ней.

– Когда он придет в сознание? – спросила Диана.

– Трудно сказать. Это примерно то же самое, что выключить компьютер, занимающийся самовосстановлением. Мозг… мозг похож на подтаявшее на солнце мороженое. Вишневый сироп сверху – это кора, та часть мозга, которая делает нас людьми – там и мысли, и сознание, и все остальное. Ниже находятся орешки, шоколад и прочее, обеспечивающие другие функции, а еще ниже – собственно мороженое, эксплуатационный уровень – дыхание, работа сердца и тому подобное. Сироп первым отключается при травмах такого рода – и пока что только он и отключен.

Крейн вяло подумал о том, что парнишка, наверно, выбрал столь банальную и жизнерадостную метафору для того, чтобы смягчить их потрясение и тревогу. Он посмотрел на Оззи, на Диану, оценил собственные чувства и решил, что от этого все стало еще непонятнее.

Диана без всякого выражения взглянула на Оззи, а потом опять на врача.

– Он в коме?

– Да, его состояние можно охарактеризовать и этим словом, – ответил Бандхольц, – но он молод и получает самое совершенное на сегодняшний день лечение. Послушайте, этой ночью он в сознание не придет. Если хотите быть в форме, когда увидите его завтра, отправляйтесь домой. Могу дать вам успокоительное, если вы…

– Нет, – перебила она, – я справлюсь и так. Но хотела бы еще раз увидеть его, прежде чем мы уйдем. – Она вновь коротко взглянула на Крейна. – Одна.

– Хорошо, – согласился врач, – но очень ненадолго. Предупреждаю вас, что он подключен к системе искусственного жизнеобеспечения – так называемый трехпроцентный центральный катетер – введен под ключицу, чтобы исключить повышение кровяного давления в легких, и…

– Я всего лишь хочу увидеть его.

– Ладно, я провожу вас к нему. А вы, джентльмены, можете вернуться в зал ожидания.

В машине Оззи сел рядом с Крейном, а Диана на заднее сиденье. Крейн при любой возможности поворачивал голову, чтобы взглянуть на нее через зеркало заднего вида, а она сидела и неотрывно смотрела в боковое окно; ее профиль то высвечивался, то мерк в свете проносившихся мимо фонарей.

Заговорила она лишь после того, как Крейн свернул направо, на Стрип, под красные и золотые огни «Варварского берега».

– Даже если мне каким-то образом удастся убедить их перевести Скэта в больницу какого-нибудь другого города, – задумчиво проговорила она, – его будет очень легко найти. А я поеду с ним, и плохие парни наверняка догадаются, что я поступлю именно так.

Оззи вздохнул, как будто собирался возразить, но лишь выдохнул воздух и кивнул:

– Верно.

Справа «Фламинго» мигал россыпью огней цвета пламени, но внезапно прямо впереди, над улицей с оживленным движением, вспыхнул самый настоящий оранжевый огонь и повалили клубы разноцветного густого дыма. Крейн выругался и снял ногу с педали акселератора.

– Это вулкан перед «Миражом», – сказала Диана. – Он извергается каждые двадцать минут. Местные давно привыкли, но местных здесь не так уж много. – Она зевнула. Крейн знал такую зевоту: признак давно сдерживаемого напряжения, а вовсе не скуки. – Я должна остаться в городе, – продолжала она, – и им будет нетрудно найти меня, даже если я буду ходить в больницу замаскировавшись. Мне необходима точка опоры. Какая-нибудь… сила, что ли, оружие какое-нибудь.

– У нас есть пистолеты, – сказал Крейн, – мы обязательно…

– Может быть, я обращусь к вам за помощью, а может, и не стану, – перебила его она. – И пистолет тоже возьму. Но я говорю о другом; мне нужна сила такого рода. – В зеркало заднего вида Крейн увидел, как она указала рукой на высившиеся по сторонам дороги гигантские казино. – Какие-то люди хотят убить меня, потому что я чем-то опасна им, потому что я – дама червей, верно? Я плоть от плоти и кровь от крови моей матери, которую кому-то из них понадобилось непременно убить.

Оззи начал было что-то говорить, но она остановила его, постучав по плечу костяшками пальцев.

– Я хочу научиться быть активной опасностью, – сказала она, – а не оставаться пассивной. Я хочу стать такой мишенью, которая уворачивается и стреляет в ответ. Я хочу стать этой самой Изидой – с теми силами, которыми Изида обладает, а силы у нее есть, раз они боятся ее.

Они уже поравнялись с сияющим вулканом «Миража», и Крейн посмотрел налево, на толпы народа, стоявшие на тротуаре вдоль ограждения. Его окно было опущено, и он отчетливо слышал рокот пламени, перекрывавший гомон толпы, и, как ему показалось, даже чувствовал жар.

Он задумался над словами Дианы. Ну, Оззи, это только твоя игра. Я тут ничего не соображаю.

Оззи с минуту хмуро смотрел на машины, среди которых они ехали.

Потом задумчиво произнес:

– Господь! Остается идти ва-банк. Тебя уже растрясли, как игрока на турнире, который проспал и оказался наказан на все анте и блайнды, которые записали на него в его отсутствие – молчание, дескать, знак согласия. Теперь ты проснулась и находишься под прицелом, имея на руках валета и четверку втёмную, и даму в открытую. Зато они у тебя по масти. – Он обернулся на сиденье. – Вылови-ка мне баночку пива в холодильнике, дорогая, – и добавил, взглянув на Крейна: – Все в порядке. Червовой четверке можно выпить. А вот валету по-прежнему нельзя.

Диана открыла банку и передала ему через спинку. Старик сделал большой глоток.

– Угу, – продолжил он. – Ты заплатила блайнд, последнюю из ставок, сделанных за тебя, и теперь единственное, пожалуй, что ты можешь сделать, это пойти на все, подвинуть в банк сразу все твои фишки.

«Старик вновь погнал вдоль осевой, – подумал Крейн. – Спешит на игру, в которой всех нас могут убить».

– Они никак не ожидают, – продолжал Оззи, – что у человека, который играет как последний балбес, окажется кровь аллигатора.

Крейн помнил термин «кровь аллигатора» – так старина Джонни Мосс называл стойкость настоящих игроков в покер. Насколько Крейну было известно, Мосс до сих пор выигрывал турниры в «Подкове» Бинайона, и сейчас ему должно быть… не меньше, чем Оззи.

– И что это за фишки? – спросила Диана. – И каким образом я должна их толкнуть?

– Э-э… тебе надо бы посоветоваться с Дамой, – сказал Оззи, – но она мертва. Она была твоей матерью. – Старик потягивал пиво, и было видно, что ему приходится напрягать руку, в которой он держит банку, чтобы она казалась твердой. – Ее… призрак, вероятнее всего, восстанет позднее, к самому началу этой нечестивой Святой недели, а луна сейчас в половинной фазе и продолжает расти, так что и ее, и твои силы должны нарастать. В городе обязательно объявятся и другие женщины, претендующие на верховный титул, но ты ее дочь и уже занимаешь то положение, к которому они только стремятся. Каждая из них хочет отыскать тебя, устранить тебя из картины и встать на твое место. Но лишь тебе одной настоящая Дама червей… даст аудиенцию.

Крейн остановился на светофоре около «Сизарс пэлас» и теперь рассматривал толпу пешеходов, которые пересекали улицу, направляясь к факелам и величественным статуям, украшавшим храм, являвшийся входом в казино.

– И что же мне делать? – спросила Диана. – Устроить спиритический сеанс? Принять кислоты и надеяться, что она придет ко мне в галлюцинации?

– Нет, нет. Я совершенно уверен, что подобные штуки только сделают тебя заметнее и позволят конкуренткам узнать, где ты находишься. И держись подальше от карт и других азартных игр. Вообще-то, тебе надо держаться подальше и от Скотта – он для Короля все равно что ты для Дамы, и когда вы рядом, то, вероятно, сияете, как фальшфейер.

– Это – легко, – сказала Диана.

Крейн уставился вперед сквозь треснутое ветровое стекло, на котором играли отблески неоновых огней, и ничего не сказал, но его губы растянулись так, что приоткрыли стиснутые зубы. «Я ногу себе попортил, – думал он, – чтобы получить возможность предупредить тебя обо всем этом, еще три дня тому назад. Если бы ты сбежала сразу, со Скэтом все было бы в порядке. Я поднялся на этот холм. Я заставил психа отвести пистолет от твоего сына и выстрелить в меня».

– Вода, свежая вода, – говорил между тем Оззи. – Она связана с богиней луны. Я думаю, что если тебе удастся искупаться в свежей, необузданной воде этих мест и попытаться… подумать о ней, о твоей матери, леди Иссит, ты сможешь чего-то достичь.

– Искупаться… – с сомнением в голосе повторила Диана. – Но, Оззи, я купалась в воде этих мест менее полусуток тому назад, и не случилось ровным счетом ничего. Я купаюсь в этой воде ежедневно вот уже восемь лет!

– Ничего подобного. Ты что, газет совсем не читаешь? В Неваде прямо сейчас идет водяная война. По-испански Лас-Вегас означает просто «луга», «плодородные земли», он находится над артезианским бассейном, но уже в сороковых годах колодцы стали высыхать, стали появляться провалы в почве, и уровень подземных вод заметно понизился. Только в восемьдесят втором году город получил водоснабжение из озера Мид, но теперь и его недостаточно, и теперь воду тянут из Центральной Невады – Рейлрод-Велли, Илая, Пиоча. Предполагается, что Лас-Вегас заберет оттуда только то, что выпадает с осадками, но город требует большего – права на разработку водоносных горизонтов.

Крейн подумал о необъятном подземном скоплении психоводы, которое являлось ему в видении. И еще он подумал о том, не мог ли его уровень в этих местах тоже понизиться и усохнуть из-за какого-то невообразимого использования.

– По всей вероятности, – продолжал Оззи, – за всем этим стоит злой король. Он не желает иметь под землей никаких вольных сил богини. Ему нужна усмиренная вода, которая служила бы противовесом. Даже не приближайся к озеру Мид, пока не поговоришь с матерью.

На «Холидей-казино» шли строительные работы. Крейн хмуро рассматривал озаренную неоном копию речного парохода. Массивное здание с множеством балконов было теперь обращено на север, а он определенно помнил, что, когда видел его в прошлый раз, оно смотрело на запад. Вращается оно, что ли?

– Вроде, – медленно проговорила Диана, – колодца? Дождя? – В зеркале заднего вида правая сторона ее лица побелела в свете электрической надписи «Холидей-казино», проходившей поперек громадного гребного колеса.

Крейн подумал и о том, как выглядела эта дорога, когда он проезжал здесь со своим родным отцом, давным-давно. «Фронтир» был несерьезной постройкой в усадебном стиле, «Эль-ранчо-Вегас» – маленькой гостиницей испанской архитектуры, и лишь «Фламинго» величественно возвышался в темноте далеко на юге.

– Или в ледяных кубиках для напитков, которые хранились здесь с сороковых годов, – сказал он Диане.

Глава 23

Можешь слепить свинку

Вращающийся бар, находившийся на втором этаже в «Сёркус-сёркус», представлял собой широкий огороженный перилами балкон, окружавший все пространство огромного казино, так что в полумраке внизу были хорошо видны ряды лязгающих игральных автоматов. Казино было, по сути, пустотелым; над головой, поверх широко раскинутых на среднем уровне сетей, раскачивались и перелетали с трапеции под высоким подвесным потолком акробаты в облегающих блестящих костюмах.

Бар медленно вращался, и Крейн, провожая Диану на движущуюся часть, должен был поторопиться, чтобы успеть проскочить в те же воротца следом за нею и не ждать, пока к проходу подползут следующие, вспомнил, как думал, не вращается ли вокруг своей оси все здание казино «Холидей».

Мавранос и Оливер сидели в кабинке. Диана опустилась на диванчик рядом с сыном и обняла его, а Крейн отвел взгляд от недовольного выражения на лице Оливера.

– Врачи считают, что все обойдется, – сказала она.

Мавранос вопросительно взглянул на Крейна, а тот безнадежно пожал плечами.

– Я схожу с Дианой и Оливером в регистратуру и сниму им номер, – сказал Оззи, положив руку на плечо Диане. – Пойдем, дорогая.

Она поднялась и, ведя за собою Оливера, последовала за стариком в открытую часть, где стояли высокие стулья; там он, по-видимому, велел подождать его, а сам проковылял обратно в будку, где Крейн уже расположился напротив Мавраноса.

– На самом деле, она не винит тебя, – тихо сказал Оззи. – Она любит тебя, но, естественно, ребенка любит сильнее, и сейчас соображает не слишком адекватно.

– Спасибо, Оззи. Я тоже люблю ее. И тебя.

Старик кивнул.

– Снимите один номер и, если получится, на имя Арки. Я свяжусь с вами, если потребуется ваша помощь.

Оззи повернулся, пробрался обратно туда, где ждали Диана и мальчик; все трое сошли с вращающейся платформы и вскоре скрылись в гомонящей волнующейся толпе.

Мавранос взболтал допитое до половины пиво в стакане.

– Ты все еще хочешь пару пива?

Крейн поежился. Он действительно хотел того пива, о котором говорил, спускаясь с холма, когда казалось, что мир наладился, но теперь хотелось выпить перед теми двумя еще шесть. По меньшей мере. И с какой стати ему следует соблюдать трезвость теперь?

«Пусть телефон-автомат зазвонит, – подумал он. – Я, почти наверняка, никогда больше не увижу Диану, а Сьюзен – та тварь, которую я могу принять за Сьюзен, когда пьян и благодушен, – наверно, уже укрепилась и стала вполне осязаемой».

Но Оззи сказал, что Диана все еще любит его и что обратится к Крейну, если потребуется помощь. Если же он будет пить, то просто-напросто приведет Диониса к ней.

Но я не могу ничем помочь.

С тех пор как он пришел сюда, карусель повернулась на пол-оборота, от ярко расцвеченных магазинов на втором этаже, напротив лязгающей бездны.

– А как же! – сказал он.

Мавранос пожал плечами, помахал проходившей поблизости официантке с напитками, и уже через несколько мгновений на столе перед Крейном стояли две темные, запотевшие холодные бутылки «будвайзера».

Себе Мавранос взял еще «курз» и сразу сделал большой глоток.

– Как все прошло? – спросил он. – Я вообще-то думал, что тебя закатают в кутузку.

Крейн пересказал свой краткий разговор с полицейским.

– Наверно, он решил, что это была чистая самооборона, – задумчиво сказал он. – Он велел мне дать им знать, где мы остановимся.

– Хм… Послушай-ка, тебе стоит знать, что говорил по пути сюда Кусачий Пес.

– Кусачий Пес? – рассеянно повторил Крейн. – Ах да, Оливер. И что же он говорил?

Мавранос прищурился, соображая, как же все это объяснить.

От мальчишки пахло пивом, и Мавранос понял, что как только он схватил свой.38 и помчался туда, где начиналась грунтовая дорога, парень запустил руку в ящик со льдом. Такое поведение казалось довольно странным, особенно если учесть, что совсем рядом подвергался смертельной опасности его младший брат, но Мавранос решил, что сейчас неподходящее время бранить парня за похищенное пиво, да и не его это дело.

Но стоило Мавраносу запустить «Мустанг» Дианы и свернуть на север по Боулдер-хайвей, провожая глазами быстро удалявшиеся габаритные огни своего «Сабурбана», как мальчик негромко расхохотался.

Мавранос быстро, но пристально взглянул на него.

– Пока меня не было, случилось что-то смешное, да, Оливер?

Мальчик тут же нахмурился.

– Меня зовут…

– Кусачий Пес; я слышал.

Оливер слегка расслабился.

– Что-то смешное? – повторил он. – Не знаю. Может быть, смешно, что пацан может повзрослеть за одну ночь.

– И с кем же это случилось? С тобой?

– Ага. Мои друзья говорили, что и жизнь и смерть – всё – в картах, и если кто-нибудь рядом с тобою умирает, нужно лишь пожать плечами и продолжать игру. Я только сейчас понял, что они правы.

Мавранос припомнил, как однажды вечером одну из его дочерей задержали в местном магазине грампластинок за попытку кражи. Ей было в ту пору пятнадцать лет; когда он пришел за нею в магазин, она держалась вызывающе, как будто для нее ничего не оставалось, кроме преступной жизни, и ей необходимо немедленно сформировать у окружающих верное отношение к такому будущему.

И поэтому Мавранос заговорил мягко:

– Ты невиновен в том, что случилось. Ты оставил его одного вечером, когда вы играли; да, это плохо, но тут нет твоей вины…

– Что сделано, то сделано.

Мавранос понемногу терял терпение.

– А кто эти твои друзья? Те клёвые парни, которые прозвали тебя Кусачим Псом?

– Вас зовут Архимедес! – огрызнулся Оливер. – Вам не кажется, что это… поганое имя? – Он несколько раз подряд глубоко вздохнул, и на него опять сошло странное спокойствие. – Но ведь да, в некотором роде. Парни уже называли меня так, а вчера решили, что это будет мое имя в клубе. Личный псевдоним, если вы слышали когда-нибудь такое слово. Они ездят в белых пикапах «Эль Камино», только буквы «эль» и «к» они отрывают, и остается только «амино». И себя они называют «аминокислотами».

– У них у всех есть машины? Сколько же лет этим ребятам?

– Они не ребята, они…

Мальчик внезапно замолчал, и когда Мавранос посмотрел на него, он, похоже, впервые за все время боролся с подступающими слезами. Потом его глаза открылись и закатились, и Мавранос подумал, что ему, пожалуй, лучше поехать вслед за Крейном в больницу, потому что у Оливера, похоже, случился припадок. Впрочем, тот почти сразу же расслабился и мрачно уставился вперед.

– Ты в порядке, мальчик? – спросил встревоженный Мавранос.

– Я не мальчик.

После этого они не обменялись ни единым словом, пока Оззи, Диана и Крейн не присоединились к ним во вращающемся баре.

Пока Мавранос пересказывал Крейну этот разговор, бар медленно поворачивался, а он как-то отстраненно удивлялся тому, что Крейн пока что не прикоснулся к своему пиву.

– Странный мальчишка у твоей сестры, – подытожил Мавранос. – Говорил, в общем-то, как положено ребенку его возраста, но такое впечатление, будто какая-то часть его засохла, распрощалась с детством и стала взрослой по умолчанию. Я читал, что можно у гусеницы удалить какую-то железу, и она раньше времени окукливается, а когда выползает взрослая бабочка, оказывается, что она мелкая и страшная на вид.

Крейн думал насчет «аминокислотного клуба» и реплики, что «всё – в картах», и пришел к выводу, что об этом следует рассказать Оззи.

Мавранос указал на две бутылки, стоявшие перед Крейном.

– Ты будешь пить это пиво?

Крейн взял одну из бутылок, понюхал и вздохнул.

– Нет, – сказал он. – Можешь выпить сам.

Мавранос взял бутылку, поднес ко рту – но тут же закашлялся и поставил ее обратно на стол. Пена залила ему подбородок, намочила воротник рубашки и продолжала лезть из горлышка на стол.

Мавранос закашлялся, а потом изумленно посмотрел вокруг.

– Не иначе, я случайно стряхнул туда сигаретный пепел. От него, бывает, поднимается пена.

Крейн кивнул, хотя сам подозревал, что это штучки Сьюзен, разгневавшейся на поведение Крейна. Он ведь только что обманул ее – попросил пива, а потом не стал пить и отдал другу.

– Дай-ка, Арки, я куплю тебе «курз», – сказал он, заставляя себя говорить непринужденно. – Что-то сомневаюсь, что тебе со второй больше повезет.

Получить номер за наличные оказалось очень легко. Как только Мавранос открыл ключом дверь, Крейн подошел к телефону, позвонил в Центральное полицейское управление и поговорил с детективом Фритсом, который записал информацию.

– Ах да, мистер Крейн, – сказал Фритс, – наряд проехал по Боулдер-хайвей, как вы говорили, и обнаружил хижину. Там была кровь, осколки стекла, стул с разрезанной клейкой лентой, и пистолет рядом на песке, а человека не оказалось. Судя по обнаруженным рядом следам, он уехал на очень маленьком автомобиле.

– Я видел эту машину, – поспешно сказал Крейн, – только забыл упомянуть о ней. Это такая коробочка, вроде «Фольксвагена», только британская, называется «Моррис». Такая пыльная, что невозможно угадать цвет.

– Ясно. Благодарю вас, это нам пригодится.

Как только Крейн повесил трубку, Мавранос открыл дверь в коридор.

– Пого, я хочу пройтись по городу, – сказал он. – У тебя ведь есть второй ключ?

– Есть. Желаю хорошо повеселиться.

– В такую ночь, – уныло ответил Мавранос, – да не повеселиться… – Он вышел, закрыл дверь на ключ и подергал ручку, чтобы убедиться, что она заперта.

Крейн окинул взглядом комнату. Ковер и кресла были ярко-красными, а стены раскрашены красными, розовыми и синими полосками. Он выключил свет.

В милосердном глубоком полумраке он разделся и расположился на кровати, стоявшей у окна, гадая, удастся ли ему заснуть. За последние часов этак сто он перешел на ночной образ жизни, но в этом городе такая привычка ничего не значила.

Заснуть ему удалось, но через несколько часов он открыл глаза – и окаменел, весь покрывшись потом.

У противоположной стены, на абажуре торшера, копошилась большая, размером с опоссума, крыса. Ее свободная лапа очень медленно поворачивалась, голова опускалась и снова поднималась, а глаза поблескивали в свете, пробивавшемся через щель между неплотно задернутыми занавесками; крыса ела большое насекомое, одного из тех белых жуков, которых называют картофельными жуками или иерусалимскими сверчками, а по-испански niños de la tierra – дети земли. Жук тоже двигался – двигался очень медленно, помахивая в воздухе длинными, тонкими узловатыми ногами. И все происходило совершенно беззвучно.

Крейн мог лишь смотреть, прислушиваясь к собственному отчаянному сердцебиению, и даже не пытаясь хоть как-то обдумать происходящее.

Наверно, минут десять он лежал неподвижно, как статуя, затаив дыхание и наблюдая, как крыса поедала насекомое, а потом крыса перестала двигаться. Сначала голова прекратила медленно покачиваться, потом длинный хвост, сгибавшийся и разгибавшийся в воздухе, обвился вокруг тела и скрылся из виду. Жук исчез, крыса сложила передние лапки, а потом всякое движение в темном пятне тени от лампы прекратилось.

Двигаясь с той же мучительной замедленностью, что и животные, Крейн протянул руку и включил маленькую прикроватную лампочку.

В неожиданно ярком желтом свете он увидел, что темное пятно на абажуре это не что иное как его собственная рубашка, которую он небрежно бросил, раздеваясь в темноте.

Мавранос еще не вернулся. Крейн встал с кровати и подошел к торшеру. Несколько секунд он разглядывал рубашку, а потом осторожно снял ее и бросил в угол.

Со все еще неработающей головой он вернулся в постель, закрыл глаза и вскоре дождался возобновления сна.

– Я видел, как ее парень ходил туда-сюда, – терпеливо сказал Трамбилл, – но она пока что не появлялась.

Он сидел в кресле перед окном в алюминиевой раме, одетый только в мешковатые белые шорты. Помимо кресла, в комнате имелись только телевизионный столик, телефонный аппарат, два работающих вентилятора и несколько флаконов из-под антиперспиранта «Бан», разбросанные вокруг ножек кресла; Трамбилл натирал содержимым очередного флакона обильно изукрашенную татуировками кожу на своем необъятном животе.

Он поспешно снял это жилище рано утром; владелец успел протянуть сюда телефон, но кондиционер не работал, и Трамбилл, несмотря на щедрый расход антиперспиранта, терял драгоценную телесную влагу.

– Я буду теребить их насчет кондиционера, – сказала Бетси Рикалвер, стоявшая у него за спиной, – но ты должен находиться здесь. Нам нельзя упустить ее, так же как ты упустил Ск… упустил Крейна в Калифорнии. – Дешевое ковровое покрытие совершенно не глушило трескучего эха ее голоса.

Не отрывая взгляда от окна, Трамбилл поднял руку с флаконом.

– Натрешь мне спину?

– И не подумаю. – Он отчетливо услышал отвращение в ее голосе.

Трамбилл пожал плечами и продолжил катать шариком по своей иллюстрированной туше, по-прежнему глядя между полураздвинутыми занавесками на белый дом-дуплекс, находившийся на другой стороне улицы.

Ему хотелось быть дома, заниматься, например, уборкой или разравнивать гравий во дворике, или возить куда-нибудь прежнее тело Леона в «Ягуаре» с кондиционером воздуха, но он понимал, что это дело необходимо выполнить. Совершенно определенно, это была та самая Диана, которую они искали. Полицейский протокол связал Диану, которая жила здесь, со Скоттом и Оззи Крейном, а адрес ее, как Бетси удалось быстро установить, был таким: ISIS на Винус.

– Ты израсходовал не все? – спросила Бетси.

На мгновение он подумал было, что она передумала и все-таки намажет его спину, но она стояла около стола и держала в руке розовый комок семтекса с кулак величиной.

– Всё разнесло бы пол-улицы, – ответил он. – Вполне хватит и двух кусочков размером с мячики для гольфа, которые я сунул в отдушины фундамента. Но все равно я не останусь перед окном во время взрыва; отойду за угол, в коридор, и оттуда взорву.

– Это похоже на… на марципановую конфету.

– Можешь слепить свинку – эта штука не взорвется без детонатора. Наверно, даже если съесть ее, ничего не будет.

Бетси передернула плечами и положила взрывчатку обратно на стол.

– Полагаю, тебе нравится оформление? – осведомилась она через секунду.

Трамбилл окинул взглядом голые желтые стены и облупившийся потолок.

– Покрасить бы в белый, да немного прохладнее – и было бы как нельзя лучше.

– Почему тебе так не нравится… что-то более живое?

«Еще как нравится, – подумал он. – Но, Бетси, я всего лишь хочу, чтобы все это оказалось в пределах, ограниченных моей кожей».

– Разве тебе не нужно поехать повидаться с Ньютом?

– Только во второй половине дня. Впрочем, ладно, я оставлю тебя одного. – Он услышал шаги по ковролину, направлявшиеся к двери. – Но я буду звонить тебе каждые минут пятнадцать, – добавила она.

– В этом нет никакой необходимости, – ответил он, но она уже вышла и закрыла за собой дверь.

Это означало, что в течение дня она будет то и дело говорить с ним – пока не соизволит появиться Диана. Он вздохнул, уставился на дуплекс и, не глядя, запустил руку в ящик со льдом, чтобы достать оттуда одну из нарезанных полосочек сырой баранины.

Луч сиявшего за окном полуденного солнца озарял ярко-алым светом пресс-папье в виде призмы, лежавшее на захламленном столе детектива Фритса, но в кабинете, конечно же, было прохладно. Крейн, пристроившийся на вращающемся кресле перед столом, жалел, что у него нет куртки. От его чашечки кофе, стоявшей на краю стола, все еще поднимался пар, но кофе там оставалось мало, а допивать его пока не хотелось.

Крейн рассказал Фритсу то же самое, что и представителю Центрального управления минувшей ночью, и сейчас детектив листал блокнот, по-видимому, наудачу. Взлохмаченные курчавые каштановые волосы были откинуты с высокого лба, и Крейн, во время рукопожатия, подумал, что высокий сухощавый детектив в не так уж далеко ушедшей юности был, наверно, рок-музыкантом.

Мысли Крейна витали очень далеко от тесного кабинетика и долговязого детектива.

«Иди ва-банк».

Крейн никак не мог сообразить, была ли его ночная галлюцинация – видение крысы, поедающей жука, – просто мягким проявлением белой горячки, или чем-то другим, – но решил, что в любом случае лучше оставаться трезвым.

Утром они с Мавраносом отправились в кафе в «Сёркус-сёркус», чтобы позавтракать, какая-то женщина средних лет с детской коляской преградила им путь и потребовала от Крейна возложить руки на ее больного малыша. Чтобы избавиться от нее, Крейн послушно прикоснулся ко лбу ребенка – на первый взгляд никакой реакции на это не последовало, – и лишь потом, за яичницей с беконом, Крейну пришло в голову, что она могла быть не просто сумасшедшей. Она могла почувствовать в нем сущность… наследного принца, что ли?

И еще он подумал, что, несмотря на тот факт, что он в шестьдесят девятом взял деньги за «присвоение», не только Диана может стать добычей, способной всерьез огрызнуться или, по выражению Оззи, пойти ва-банк. Может быть, ему самому, чтобы выжить, следует схватиться с родным отцом на условиях старика.

Фритс остановился на одной из страниц своего блокнота и поднял голову.

– Значит, вы втроем решили навестить вашу названую сестру.

Крейн заморгал и напрягся, чтобы сосредоточиться на разговоре.

– Совершенно верно.

– И Мавранос – ваш сосед по дому в Санта-Ане?

– Да. Он болен раком, и никогда прежде не был в Вегасе.

– А где живет ваш приемный отец?

– Я и сам не знаю, – ответил Крейн, покачивая головой и виновато улыбнувшись. – Мы случайно встретились на острове Бальбоа. – Он пожал плечами. – Все произошло, так сказать, под влиянием минуты.

– Так сюда большинство народу и попадает. – Фритс вздохнул и провел пальцем по ребру блокнота.

Крейн кивнул и потянулся за кофе; рука у него больше не дрожала, и он не опасался выдать свое облегчение либо выражением лица, либо дыханием, либо пульсацией какой-нибудь видимой артерии.

Фритс поднял голову, и по его улыбке Крейн решил было, что полицейский отпустит еще какую-нибудь шутку по поводу спонтанной поездки в Лас-Вегас.

– Почему вы закричали: «Всем лечь!», когда «Порше» остановился перед вами?

– Для меня было очевидно, – ответил Крейн без хотя бы секундной задержки, дабы произвести впечатление спонтанного, пусть даже и не очень внятного ответа, – что это не добрый самаритянин, решивший помочь. Два автомобиля стояли на обочине нос к носу, так, будто один другому, как говорится, дает прикурить, а рядом хорошо видны четверо взрослых и двое детей. – Он наконец-то нашел слова. – Нам, определенно, помощь не требовалась. Я решил, что он был сообщником похитителя, наблюдал издалека и подъехал, увидев, что Арки подвел свой «Сабурбан» вплотную и вылез оттуда с пистолетом.

– И тогда он выстрелил в мальчика.

– Именно так, – подтвердил Крейн. Он хорошо помнил, что говорил полицейскому при первом допросе, и поэтому добавил: – Но после того как Диана рассказала, что парень из «Порше» клеился к ней, а по описанию он оказался похож на типа, которого Оззи накануне обозвал зомби, я усомнился в том, что он действовал заодно с похитителем. – Он покачал головой. – Хотя, судя по тому, как все вышло, мог быть и заодно.

Фритс уставился на него. Крейн ответил таким же твердым взглядом; сначала без выражения, а потом с легкой загадочной полуулыбкой, как будто долго не мог решить, бросить ему карты или блефовать.

– Я ведь могу арестовать вас, – сказал Фритс.

– За что? – быстро спросил Крейн, которому вовсе не требовалось прикидываться встревоженным. – За выстрел в сумасшедшего похитителя ребенка? Или вслед «Порше»?

– Допустим, за выстрел вслед «Порше». – Фритс еще пару секунд смотрел на Крейна, а тот на него; правда, теперь немного шире раскрытыми глазами. – Откуда вы знаете Альфреда Фьюно?

Крейн выдохнул.

– Полагаю, это имя того парня, который заселился в мотель по соседству с нами? Я впервые его слышу. Как я могу его знать? Он живет в округе Ориндж?

– В округе Лос-Анджелес.

– Я никогда не слышал этого имени. И не видел этой машины до вчерашнего вечера; разве только на шоссе она могла попасться.

После еще трех продолжительных секунд Фритс опустил взгляд к своим бумагам.

– Вы остановились в «Сёркус-сёркус»?

– Да. Номер на имя Мавраноса.

– Хорошо. – Фритс откинулся в кресле и улыбнулся. – Будем на связи. Спасибо, что пришли.

Крейн подался вперед, придав лицу подчеркнуто хмурое выражение.

– Послушайте, может быть, это стандартная процедура, эти… угрожающие полунамеки, эти инсинуации, но если вы действительно считаете, что я причастен ко всему этому, то лучше бы вы сказали об этом прямо, чтобы я мог объяснить какие-то недоразумения. Я не…

Фритс сочувственно кивал ему на каждое слово, а тут вскинул руки ладонями вперед, и Крейн остановился.

– Спасибо, что пришли, – повторил Фритс.

После непродолжительного колебания Крейн поставил кофейную чашку на стол.

– М-м… благодарю вас. – Он выбрался из кресла и покинул кабинет.

Мавранос ждал его в автомобиле.

– Быстро тебя отпустили, – сказал он, когда Крейн забрался в кабину и захлопнул дверь. – А Диана и Оззи там?

– Нет, – ответил Крейн. – Думаю, он поговорил с ними раньше. Жалко, что Оззи разогнал нас всех по разным углам, и мы не смогли хотя бы в общих чертах обсудить, о чем говорить и как. А тут… я, дескать, случайно встретил Оззи на Бальбоа, мы бросили все дела и рванули прямиком в Вегас! А как этот детектив с тобой говорил?

– В общем-то, чисто формально. – Мотор «Сабурбана» завелся, и машина затряслась. – Я просто пересказал ему все, что говорил ночью. А что, к тебе цеплялся?

– Да, немного.

– Хм… Но, по крайней мере, ты остался на свободе.

Мавранос провел свой синий грузовичок через стоянку к выезду на Стрип.

– Послушай, я хочу заглянуть в зал спортивного тотализатора в «Цезарс» – там есть здоровенная, как ангар для самолетов, комната с доброй сотней телеэкранов на стенах, и отсветы от изображений на экранах гуляют по зрителям, как ветер по пшеничному полю. Не исключено, что там мне подвернется ключик. Как ты хочешь – пойдешь со мною, или высадить тебя где-нибудь?

– Да, пожалуй, высади меня возле первого попавшегося гадателя на картах.

Мавранос не без удивления взглянул на него.

– Так ведь Оззи вроде бы считал, что тебе нужно держаться подальше от таких вещей.

Крейн потер лицо, невольно подумав, выглядит ли он настолько же измученным, насколько ощущает себя.

– Это в том случае, если я буду только бегать и прятаться. А вот если я захочу… сделать что-нибудь, то, пожалуй, нужно повернуться и встретить… это, этих, что бы там ни было… лицом к лицу.

Мавранос вздохнул и потрогал бандану, повязанную на шее под самым подбородком.

– «Разве нет гробов в Египте, – негромко, будто обращаясь к самому себе, произнес он, – что ты привел нас умирать в пустыне?»

– Опять твой любимый Элиот?

– «Исход». Знаешь, Пого, в Библии много чего хорошего написано.

Крейн мотнул головой.

– Оззи советовал мне не браться за толстые книги.

Глава 24

Фрагменты Книги Тота

К середине дня Бетси Рикалвер позвонила Трамбиллу уже добрую дюжину раз, спрашивая, появлялись ли Диана или Крейн, и жаловалась на все на свете, начиная от боли в суставах и кончая дурными раскладами карт, выпадающими ей в пасьянсах.

Во время последнего звонка, после того как Бетси в очередной раз потребовала от Трамбилла не упустить Диану Райан, он услышал по телефону звук дверного звонка и громкий лай Лашейна.

– Что, Ньют, наконец, явился? – спросил Трамбилл.

– Дай мне хотя бы дотащить свои усталые старые кости туда, где я смогу увидеть экраны. – Он услышал, что она задышала натужнее, а звук в переносной трубке телефона сделался глуше, что значило, что она миновала дверной проем.

Трамбилл подумал, что положение станет легче, когда новая игра закончится, и душа Джорджа Леона обретет хороший выбор свежих тел, в которые можно будет вселяться – тех, которые были присвоены и оплачены в 1969 году.

Парню, должно быть, сильно недостает яиц, думал Трамбилл. Двадцать лет – это очень долгий срок для беременности, если тебе нужны дети, особенно если тебе нужно зачать новых, прежде чем ты доберешься до первоначального выводка.

Все-таки жуткое дело – быть таким королем, думал он.

Трамбилл рассудил, что прежний Король-рыбак должен был как раз иметь детей, а не убивать их рассудок и не воровать их тела, – и что такому королю суждено было править в плодородной зеленой стране, а не в бесплодной пустыне, – и что он делил свою власть с королевой, – и что он общался с великими древними сущностями, которых именуют архетипами или богами, лицом к лицу, а не издалека, посредством медитации над ужасными картами.

Он услышал, как Рикалвер недоуменно хмыкнула.

– Боже мой! – воскликнула она. – Вон, это тот парнишка, Ал Фьюно! И он какой-то встрепанный – небритый и помятый. – Трамбилл услышал в трубке щелчок переговорного устройства. – Да?!

А потом раздался голос Фьюно, искаженный прохождением через два динамика:

– Миссис Рикалвер, мне необходимо поговорить с вами.

– Назначь встречу, – сказал Трамбилл. – Назови место, где мы сможем встретиться с ним.

– Э-э… – громко сказала Рикалвер в переговорное устройство, – мы могли бы встретиться… снова в «Линди», во «Фламинго»…

– Мне нужно поговорить с вами немедленно! – прозвучал голос Фьюно.

– Нет, – мгновенно отозвался Трамбилл.

Раздался щелчок переговорного устройства.

– Вон, если я откажусь от встречи, он уйдет! А ведь он – единственная связь с Дианой! Она не вернется в дом, за которым ты наблюдаешь, не такая уж она дура; ты только попусту теряешь время, сидя там, как жаба какая-то! Мне приходится все делать самой, скажешь, нет?

– Бетси, перейди в Ханари, прошу тебя. Этот Фьюно – псих и…

– Он повернулся и уходит… – Трамбилл услышал громкий стук и понял, что она положила телефонную трубку на столик около входной двери. Снова щелкнул переключатель переговорного устройства. «Ладно, – услышал Трамбилл, – заходите». Громыхнул отодвигаемый засов.

В пустой квартире, выходящей на Винус-авеню, Трамбилл поднялся с кресла, его изукрашенное многоцветными татуировками брюхо заколыхалось перед окном.

– Возьми хотя бы пистолет! – крикнул он в телефон. – Черт возьми, Бетси, возьми пистолет!

В следующий момент он услышал в трубке лай Лашейна и безошибочно опознаваемое «бам» близкого выстрела. Через мгновение – снова «бам». Собака затихла.

– Дрянь! – пробормотал Трамбилл, нетерпеливо уставившись на дуплекс на противоположной стороне улицы и крепко сжимая в руке телефонную трубку. – Бетси! – взвыл он. – Бетси, ты цела? Немедленно ответь, или я звоню 911! – Он точно знал, что если она каким-то образом услышит его, то подключится к линии и прикажет не делать этого.

Пока что он слышал в трубке лишь фоновый шум включенной линии связи.

– Бетси! – снова крикнул он. С той стороны оконного стекла на него пялилась безлюдная улица. – Бетси, что случилось?

Он бросил на пол флакончик «Бана» и выключил оба вентилятора, чтобы лучше слышать любые звуки с той стороны линии.

В конце концов раздался щелчок, как будто подключился отводной телефон, и молодой женский голос произнес: «Пять-пять-пять три-восемь-один-ноль, говорит оператор. Ричард Лерой с номера пять-пять-пять три-пять-девять-три просит экстренного соединения. Вы согласны освободить линию?»

– Да, – выговорил он сквозь стиснутые зубы.

Снова щелкнуло, и послышался резкий мужской голос:

– Вон, это я. Я в Ричарде. – Ричард тяжело дышал. – Господ-ди, он застрелил меня! – Он сделал паузу, чтобы откашляться, и Трамбилл молча порадовался, что ему звонит не тело астматика Бини. – Этот самый Фьюно. Я истек кровью и умер прямо на пороге не более чем через десять секунд после того, как он застрелил меня и удрал. – Какое-то время Трамбилл слышал только, как он пыхтел, но потом Ричард продолжил: – Merde! Вон, труп Рикалвер лежит в открытой двери головой на улицу!

– Где ты находишься?

– Где тело Ричарда? Сам не знаю – какой-то вестибюль с телефоном. Полагаю, библиотека колледжа, я взглянул только мельком, чтобы найти телефон. Сейчас я вижу только через Бини. В Бини я подзываю такси около «Фламинго»; так я попаду домой быстрее, чем если побегу через кампус к автомобилю. Проклятье! Надеюсь, никто не догадался сообщить о стрельбе и вообще, может быть, злополучное тело еще не заметили!

– У старины Ньюта хватит ума втащить его внутрь?

– О! Ньют. Отличная мысль. Может, и хватит; он уже тридцать лет как задолжал мне свою душу и вряд ли захочет связываться с полицией. Конечно, если он увидит его с улицы, то вполне может проехать мимо.

Трамбилл тяжело вздохнул.

– Думаю, мне лучше остаться здесь.

– Да, конечно. Когда я говорил, что Диана сюда не явится, это была глупость. Оставайся на месте и убей ее; я не могу допустить, чтобы здесь ошивались червовые дамы, когда у меня осталось всего лишь три тела. Буду работать через Ричарда и Бини.

Трамбилл знал, что старик не хочет без крайней необходимости трогать тело Арта Ханари; это его шедевр, каким был в свое время Ричард. Он захочет сохранить Ханари в идеальном состоянии, чтобы в его образе принять игру в «присвоение».

Внезапно голос Ричарда воскликнул:

– Ренессанс-драйв, угол Тропиканы и Восточной! – Послышался отбой.

Трамбилл понял, что последние слова были невольным эхом того панического распоряжения, которое старый Бини дал таксисту перед «Фламинго»; оно дошло до Трамбилла через Ричарда, находившегося в университетской библиотеке.

Войдя в комнату и закрыв за собой дверь, Крейн увидел, что окна задернуты шторами с крупными узорами. Над книжными полками и витринами, стоявшими у задней стены, светились люминесцентные лампы, но основное освещение давала черная железная лампа, стоявшая на большом круглом столе.

Хрупкий седобородый мужчина отложил книгу и встал, и Крейн увидел, что он одет в синюю шелковую мантию. По крайней мере, умело нагнетает атмосферу, нервно подумал он.

– Я могу чем-то помочь вам, сэр? – спросил хозяин.

– М-м… надеюсь, что да, – ответил Крейн. – Мне нужно погадать на картах. – В прохладном воздухе слабо пахло средством для чистки ковров и благовониями, что напомнило Крейну, что от него самого, скорее всего, пахнет луком. Мавранос настоял на том, чтобы перекусить чизбургерами, но когда они зашли в кафе, съел только пару кусочков.

– Что ж, что ж. – Если гадатель и учуял лук, то не показал виду. – Присаживайтесь сюда, к столу. Меня зовут Джошуа.

– Скотт Крейн. – Рука Джошуа оказалась вялой и холодной, и Крейн поспешил выпустить ее, коротко встряхнув два раза.

Пожилой гадатель открыл дверь кабинета и повесил на ручку пластмассовую табличку «Не беспокоить», а потом занял свое место на северной стороне стола, тогда как Крейн разместился в удобном кожаном кресле напротив него. Стеклянная столешница оказалась широкой, и если бы они играли в шахматы, то, чтобы дотянуться до фигур в середине доски, приходилось бы привставать с мест.

– Обычное гадание, – сказал старик, – делается раскладыванием десяти карт из двадцати двух старших арканов и стоит пятьдесят долларов.

– Существует ли более… э-э… углубленное гадание?

– Да, мистер Крейн. Я могу выполнить полный расклад подковой из семидесяти восьми карт. Это займет больше времени, но несет намного более значительное откровение. За него я беру сто долларов.

– Пусть будет подкова. – Крейн вынул из кармана стодолларовую купюру и положил ее на стекло, подумав мимоходом, что любой наблюдатель сейчас ожидал бы, что Джошуа положит рядом такую же банкноту и сдаст карты для покера на двоих, но длинные белые пальцы гадателя отодвинули сотню в сторону.

Джошуа уже расстелил большой квадратный платок пурпурного шелка и поставил шкатулку из полированного дерева.

– Вам уже доводилось спрашивать судьбу у карт Таро?

– Я… вряд ли. Всерьез – так нет. А нельзя ли провести эту… процедуру с обычными игральными картами?

– Разве что очень грубо. – Джошуа улыбнулся и, открыв шкатулку, извлек оттуда колоду необычно больших карт с раскрашенной в клетку рубашкой. – Настолько неточно, что я не стал бы брать денег за такое гадание или рекомендовать его для сколько-нибудь серьезных вопросов. Таро – изначальный инструмент, из которого путем упрощения и урезания создали игральные карты. – Уже без улыбки он поднял взгляд на Крейна и добавил: – Это не игра.

– Если бы я считал это игрой, то не пришел бы к вам. – Крейн откинулся в кресле, скрывая волнение. Ему предстояла третья в жизни встреча с картами Таро, и впервые карты должны были говорить с ним, отвечать на его вопрос, и он не решался задать его. – Как это происходит? Я имею в виду: каким образом карты… знают обо мне?

– Я покривил бы душой, если бы сказал, что это мне известно. – Джошуа рассыпал карты по расстеленному шелку и аккуратно, обеими руками, раскладывал их. – Некоторые считают, что это чистой воды магия, и у меня даже есть дурацкая брошюрка, в которой говорится, что из пальцев человека исходят лучи вибрации, которые, соединяясь с кислородом в комнате, указывают, к которой карте следует прикоснуться. – Он вновь собрал разложенные карты и легонько постучал колодой, чтобы выровнять все края. – Как бы там ни было, это работает.

Он положил колоду на стол и подпер сплетенными пальцами подбородок.

– Может быть, это уцелевшие фрагменты Книги Тота, составленной, как считается, самим богом Тотом, и дошедшей до нас в обрывках от древнейших египетских царств. Ямвлих, сирийский философ четвертого века, уверял, что при отправлении мистического культа Осириса посвященных запирали в комнате, на стенах которой были нарисованы двадцать две могущественные символические картины – и старшие арканы Таро состоят из двадцати двух карт без масти; они-то и выброшены из вашей современной игральной колоды. Что бы там ни представляли собой эти карты, они… вступают в сильный резонанс с элементами человеческой души, примерно как удар по камертону может вынудить зазвенеть стакан, стоящий у другой стены комнаты. Я думаю, что каким-то микро- или макрообразом они наделены способностью ощущать; они узнают нас.

В таком случае они, пожалуй, узнают и меня, – подумал Крейн. «Лезь ко мне на колени, сынок».

Он вытер ладони о штаны.

– Ну, – сказал Джошуа, – теперь вам нужно освободить сознание от всего, кроме мысли о том вопросе, который вы намерены задать. Дело серьезное, и отнеситесь к нему серьезно.

«Освободите сознание для карт», – подумал Крейн. Он кивнул и глубоко вздохнул.

– Каков ваш вопрос? – спросил Джошуа.

Крейн сдержал безнадежную улыбку, и когда заговорил, голос его прозвучал твердо:

– Как мне перенять отцовскую должность?

Джошуа понимающе кивнул.

– Вы можете перетасовать карты? – спросил он, подтолкнув колоду через стол ближе к Крейну.

– Да.

Крейн срезал колоду и быстро перетасовал семь раз подряд, инстинктивно держа карты почти вплотную к столу, чтобы в его блестящей поверхности не отразилась нижняя карта. Потом подвинул колоду к Джошуа.

– Срезать?

– Нет.

Пожилой гадатель быстро разложил карты на две кучки, одна вдвое больше второй; большую он разделил таким же образом, и следующую большую так же, в отношении два к одному…

В результате на столе оказались шесть неравных стопок карт. Гадатель взял ту из них, которая лежала крайней с запада, и начал вертикально выкладывать карты на столе.

Первая карта оказалась Пажом Чаш; картинка изображала молодого человека в одеждах эпохи Возрождения, стоящего на берегу стилизованного океана и держащего в руке кубок, откуда высовывалась голова рыбы.

Крейн расслабился, испытывая одновременно и облегчение, и разочарование. Изображение было графическим, в стиле девятнадцатого века, и нисколько не походило на многоцветную живопись а-ля Кватроченто, украшавшую карты, которыми пользовался его отец. Может быть, с этими картами ничего не получится, подумал он.

За легким шлепком, с которым карта соприкоснулась с шелком, последовала дробь дождевых капель по оконному стеклу за шторами.

«Если мрачны небеса…», – подумал Крейн.

Следующей картой был Император, старик в короне, сидящий на троне, неловко скрестив ноги, как будто они болели от старой раны.

Близкий гром сотряс стекла, и тут же с улицы донеслись удар и скрежет автомобильной аварии. Дождь усилился, стало слышно, как он шумит по мостовой.

Джошуа недоуменно вскинул голову, но все же сдал третью карту.

Это оказался Дурак, юноша, пляшущий на краю пропасти, преследуемый собакой, которая норовила укусить его за пятку.

Остальные карты неожиданно вырвались из руки Джошуа, устремились к Крейну – тот успел лишь немного пригнуться – свистели в воздухе и колотили по нему. Одна стукнулась о поверхность пластмассового глаза, и в миг потрясения Крейн снова ощутил себя маленьким мальчиком, оцепеневшим от раны и немыслимого предательства.

Но он тут же заставил себя собраться, вспомнить, кто он такой и зачем пришел сюда.

Карты, сказал он себе, помнишь? Не плачь, тебе уже не пять лет. Ты пришел посоветоваться с картами.

Полагаю, в конце концов сгодится любая карта Таро.

Его сердце отчаянно колотилось.

Он думал: «Ответ мне не понравится, или я не пойму его».

Крейн медленно выдохнул и выпрямился, слыша, что карты у него за спиной продолжают шуршать. Он осторожно повернулся в кресле. Карты дергались и подпрыгивали на ковре, как будто дом сотрясало мощное землетрясение.

Снаружи дождь превратился в ливень.

Джошуа оттолкнул свое кресло и поднялся.

– Убирайтесь отсюда, – шепотом сказал он Крейну. Его лицо сделалось белым. – Я не хочу знать, кто вы такой. Просто… убирайтесь немедленно.

Крейн часто дышал, у него чуть ли не руки свело от желания выпить, но он покачал головой.

– Я, – сказал он, тщательно подбирая слова, – все же нуждаюсь в ответе на свой вопрос.

Старый гадатель издал невнятный жалобный звук.

– Как вы не понимаете, что я не могу помочь вам? Боже мой… – он не договорил фразу.

Крейну вдруг пришло в голову, что он хотел сказать нечто вроде «вам не сможет помочь даже тот-то и тот-то!».

– Кто? – резко спросил Крейн. – Кто, по-вашему, может?

– Не знаю… совершите паломничество к римскому папе, что ли. Если вы сейчас же не уйдете, я вызову по…

– Вы знаете кого-то, кто способен сыграть эту безлимитную игру. Скажите, кто это.

– Клянусь, я не знаю, и я звоню в полицию…

– Отлично, – сказал Крейн, широко улыбаясь, и встал с кресла. – Если вы не назовете мне этого человека, я приду сюда… нет, я узнаю, где вы живете, и отправлюсь туда, и… – чем можно напугать престарелого человека? – разденусь догола и буду раскладывать пасьянс вот этими треклятыми штуками перед вашей парадной дверью, я… – он уже кричал, – я принесу дюжину трупов и буду играть с ними в «присвоение» с просфорами вместо фишек. Я стану этим, чтоб его, одноглазым валетом и сыграю на свой глаз!

Он вскинул руки к лицу, выдавил из орбиты искусственный глаз и в трясущейся руке протянул его старику.

Джошуа в самом начале этого взрыва обрушился в кресло, и теперь по его щекам текли слезы. Несколько секунд оба молчали.

– Все равно, от этого мне уже хуже не будет, – всхлипнул в конце концов Джошуа. – Я уже не посмею остаться в Лас-Вегасе после этого гадания, этого незаконченного гадания. – Синяя мантия смешно и жалко вздыбилась на его торсе. – Будьте вы неладны; мне придется искать другую работу. Вряд ли я вообще смогу теперь гадать на картах. Они теперь знают мое лицо. Ради всего святого, почему вы пришли именно ко мне?

– Случайность, – ответил Крейн, делая усилие, чтобы не пожалеть сейчас этого старика. Он вставил искусственный глаз на место и подошел к окну. – Так, кто это?

Джошуа хлюпнул носом и тоже встал.

– Умоляю, если в вас есть хоть капля человечности… как вас зовут?

– Крейн, Скотт Крейн.

– Скотт, если в вас есть хоть немного человеческого сострадания, не говорите ему, кто вас прислал. – Он вытер глаза мешковатым рукавом. – Настоящего имени я не знаю; его называют Паук Джо. Он, по всей видимости, живет в трейлере близ Ранчо, на Тонопа-хайвей. Это по правой стороне дороги, два часа езды из города: трейлер, несколько хижин и плакат с большой двойкой пик.

Карты больше не копошились на ковре; Джошуа опустился на колени и принялся собирать их шелковым платком, старательно следя за тем, чтобы не прикасаться к ним голыми руками.

– Скотт, можно попросить вас об одной любезности? – ворчливо осведомился он. Крейн кивнул, и старик продолжил: – Возьмите эти карты, мои карты, с собой отсюда. И вашу сотенную купюру тоже. Нет, я не смогу ею воспользоваться, и даже если сожгу ее, это привлечет ко мне определенное психическое внимание.

Крейн отодвинул штору на окне и смотрел на дождь. Он лишь пожал плечами и сказал:

– Ладно.

Джошуа вялым движением расстегнул молнию на своей синей шелковой мантии и остался в шортах и рубашке поло. У него было крепкое тренированное тело, и Крейн вдруг решил, что на самом деле его зовут не Джошуа, а каким-нибудь более ординарным именем.

– Я слышал, что ему нужно, как говорится, посеребрить ручку, – устало сказал старик. – Добудьте два серебряных доллара, из настоящего серебра. Он утверждает, что серебро мешает этим штукам видеть его, ослепляет глаза мертвецов; это связано со старой традицией класть монеты на глаза умершим. – Он бросил сотенную Крейна на стол рядом с кучкой карт, и Крейн наклонился и собрал все это.

И деньги, и карты он засунул в карманы своей куртки.

– Навещу его сегодня же, – сказал он.

– Нет. – Джошуа обошел кассовый аппарат, стоявший около книжного шкафа, несколько раз негромко щелкнул чем-то, и люминесцентные лампы начали выключаться. – Он не станет ничего делать, пока это солнце еще на небе. Нужно, чтобы наступил новый день. Сегодня все слишком… разбужено.

Крейн увидел, что по щекам старика вновь побежали слезы.

– Как насчет другой сотни? – спросил он, испытывая неловкость.

– Мне вообще нельзя прикасаться к вашим деньгам. – Старик вынул из ящика кассы несколько купюр и словно бы пытался загородиться ими от Крейна. – Вы уйдете хоть когда-нибудь? Вам не кажется, что вы уже навредили мне более чем достаточно?

Крейн вдруг заметил в книжном шкафу корешок с надписью «Цветочные лекарства» и угрюмо задумался о том, от каких болезней цветам могут потребоваться лекарства. Потом сконфуженно кивнул и направился к двери, но, сделав пару шагов, остановился и обернулся.

– Послушайте, – резко сказал он, – вы ведь наверняка думали, что у всех этих штук не может быть… зубов? Я хочу сказать: тихонько зарабатываете этим себе на жизнь. Зарабатывали. Что это все равно что чаепитие для престарелых леди и девочек-старшеклассниц? Разве вы не знали, что за внешним благообразием прячутся чудовища?

– Теперь я точно это знаю, – ответил старик. – И думаю, что вы – одно из них.

Крейн посмотрел на смутно видневшиеся в полумраке безобидные картины, и книги, и вазы с растениями.

– Очень надеюсь на это, – сказал он и вышел из разоренной приемной гадателя на картах под проливной дождь.

День Снейхивера прошел два дня назад, но он снова надел свой индейский головной убор из перьев. Перья намокли и обвисли под дождем.

Он сидел на мокрой траве узкого сквера, протянувшегося со стороны Стрип возле «Миража» – прямо перед ним, за оградой, возле которой даже под дождем мельтешили, толкались и наводили видеокамеры, где взбаламученная вода лагуны омывала подножье вулкана. И хотя ночной ветер был насыщен запахом автомобильных выхлопов и мокрой одежды, он чувствовал себя так, будто находился под водой. Когда ветер раскачивал мокрые перья у него перед глазами, они походили на водоросли или кораллы.

Это уменьшало боль в искалеченном пальце. Когда он прошлой ночью пришел в себя, лежа на фанерном полу ящика близ Боулдер-хайвей, и посмотрел на правую руку, то просто заплакал. Пуля искорежила ее, и один палец оторвался напрочь и висел на клочке кожи. Он попытался доехать на стареньком «Моррисе» обратно в Лас-Вегас, но очень уж трудно было тянуться левой рукой к ручке коробки передач, когда нужно было переключить скорость, да и видел он не очень-то ясно – вместо пары фар каждой встречной машины он видел четыре, да и луна в небе двоилась. В конце концов он бросил машину на обочине и побрел в город пешком.

Идти пришлось долго. По мере того как зрение возвращалось в фокус, боль в раненой руке усиливалась и сделалась невыносимо жгучей, дергающей, и он заставил свой разум соскользнуть в туман угасающего сознания.

Он ощущал себя пловцом, выпускающим из легких пузырь воздуха, чтобы утонуть, и он смутно осознал, что это – нечто вроде его личности, его индивидуальности, его воли, что он сдается, но он все равно никогда не придавал большого значения этим вещам.

И если прочие люди никогда не казались ему по-настоящему живыми, но теперь они вовсе преобразовались в угловатые карикатурные фигурки, которые трепыхались на каком-то ветру незначительности, отбросив всю свою притворную трехмерность. Теперь он понял, что впечатление, будто люди имеют физическую глубину и объем, возникало лишь потому, что они всегда поворачивались к нему лицом, и меняли внешний вид своих поверхностей, когда он двигался.

Теперь, когда люди больше не отвлекали его, он мог видеть богов.

Этим вечером, бредя под дождем по тротуару Стрип и чувствуя себя так, будто он плывет и загребает неряшливо перевязанной рукой, как ластом, он видел их, и истинные размеры были столь нездешними, что в какой-то момент громадные казино, тянувшиеся по сторонам, показались карликовыми, а в следующий они уже пародировали украшения на капотах проезжавших автомобилей.

В открытых дверях «Империал-палас» он увидел мага, сидевшего за столом, прикрытым зеленым сукном, на котором лежали стопка монет, чаша и глазное яблоко, посередине дороги на длинных, как ходули, ногах, самой толстой частью которых являлись колени. По центру улицы шествовала мумифицированная смерть, вызывавшая легкое содрогание в толпах увязнувших фигурок, и повешенный висел с безмятежным перевернутым лицом в темнеющем небе над «Фламинго» вверх ногами, глядя на Снейхивера.

Силуэты перед ним вдруг засуетились, и Снейхивер поднялся на ноги. Над вершиной вулкана засияли первые отблески огня.

Но вдруг оказалось, что это не вулкан перед «Миражом». Это была башня – высокая, широкая и настолько древняя, что ее камни изъело временем, как природные обнажения породы, и ослепительная молния сорвалась с неба, чтобы ударить по ее полуразрушенным зубцам; огромные куски каменной кладки медленно падали, переворачиваясь в воздухе, и вместе с ними падала фигура в мантии, которая могла быть только императором и никем иным.

Снейхивер повернулся и поплыл в относительный полумрак казино, выстроившихся вдоль Стрип.

Глава 25

И ты сохранила себя для меня

Над пустыней огромными высокими кораблями сгустились грозовые тучи, ливень первым ударом поднял в воздух пыль, а потом заполнил русла ручьев, и по ним помчалась, бурля, коричневая вода. Длинная изогнутая лента 15-го шоссе потемнела и вскоре засияла фарами, которые двигались вдоль нее, как медленные трассирующие пули.

На Фримонт-стрит мокрые автомобили сияли отраженными неоновыми радугами, и ребятишки, дожидавшиеся родителей на застеленных ковровым покрытием тротуарах, сгрудились в дверях казино. Шум ливня возобладал над всем – он приглушил лязганье и частые, как пулеметная очередь, щелчки игральных автоматов, и, хотя забастовщики с плакатами продолжали расхаживать перед «Подковой», выкрики молодой женщины-предводительницы без электромегафона звучали отнюдь не так внушительно.

Внутри же казино лишь изредка запах мокрых волос сообщал находившимся там, что на улице дождь, но за столами для блек-джека карты около половины времени оставались открытыми, и активно работающий стол рулетки было трудно найти, поскольку множество колес закрыли для проверки из-за того, что они чаще, чем следует, выдавали зеро и двойное зеро, и от игровых автоматов приходилось уводить немало пожилых людей, в слезах жаловавшихся, что машины глазеют на них.

К югу от Фримонт-стрит движение было напряженным – автобусы, и старые «Фольксвагены-жуки», и новые «Роллс-Ройсы», и процессия белых «Шевроле Эль Камино», – а на тротуарах попадались скопища людей в нарядных платьях и смокингах, терпеливо дожидавшихся своей очереди под озаренным белым светом дождем перед венчальными часовнями. Большие казино южной части города – «Сэндс», и «Сизарс пэлас», и «Мираж», и «Фламинго» выделялись в дождливой ночи как потоки жидкого огня.

На крыше бело-розовой высокой громады, которую представлял собой «Сёркус-сёркус», среди проводов и каких-то труб, под лесом антенн и спутниковых тарелок, Диана, одетая в один халат, обхватила себя руками и съежилась под струями дождя, барабанившими под нею и вокруг.

Раскинувшийся под нею город со всеми его дворцами и пылающими артериями, казался столь же далеким, как черные тучи над головой; далекая луна, пусть даже и невидимая сейчас, казалась ближе.

Час назад она позвонила в больницу, и доктор Бандхольц сказал ей, что состояние Скэта немного ухудшилось.

Под ключицей у мальчика торчал катетер, каким-то образом введенный через вену, а потом через «правое сердце» в легочную артерию – это нужно было для того, чтобы избежать повышения кровяного давления в легких, поскольку в этом случае легкие не смогли бы усваивать кислород – но теперь он дышал через эндотрахеальную трубку, вставленную в рот. Если дыхание вскоре не стабилизируется, придется переводить его на перемежающуюся принудительную вентиляцию легких, что, как она решила, было весьма серьезным делом.

Закончив разговор с больницей, она позвонила по своему домашнему номеру.

И вздохнула с облегчением, но и разочарованно, когда ей ответил Ханс. По крайней мере, он был еще жив.

– Ханс, – сказала она, – тебе нужно уехать оттуда. Там небезопасно.

– Диана, – ответил он, – я доверяю полиции.

Ей пришлось терпеливо выслушать, как он объяснял, что если бы она обратилась в полицию по поводу похищения сына вчера ночью, Скэт не умирал бы сейчас в больнице. Он напомнил, что она вчера сказала по телефону несколько слов и повесила трубку, даже не удосужившись выслушать его мнение, а она думала, что если он скажет еще что-нибудь в этом духе, она сейчас сделает точно так же.

Он не стал добавлять обвинения.

– И, в довершение всего, твой, так сказать, брат ранил парнишку, верно?

– Ты что, не слушал, что я тебе говорила? В Скэта стрелял совершенно посторонний человек, он знает, где я живу, и, по всей вероятности, он все еще в городе. Убирайся из этого дома.

– Если ты выселяешь меня, – напыщенно сказал он, – то должна предупредить об этом по крайней мере за тридцать дней.

– Идиот, эти люди не предупредят тебя даже за тридцать секунд! – Ей вдруг пришло в голову, что Ханс преступно глуп, как сказал бы Оззи. – Я позвоню копам и расскажу о твоей плантации дури, и…

– Ты навещала сегодня Скэта? – сердито перебил он.

– Нет… – тихо созналась она.

– Хм-м-м, почему-то я так и думал. И пойдешь сегодня?

– Я не знаю.

– Понятно. Почему бы тебе не посоветоваться, например, со спиритической доской, – сказал он, и его голос дрожал от ядовитого сарказма, – чтобы узнать, будет ли это безопасно?

– Убирайся оттуда! – выкрикнула она. И положила трубку.

Будет ли это безопасно.

«Альфред Фьюно, – думала она, стоя босыми ногами в луже, по которой барабанил ливень. – Надеюсь, когда-нибудь я смогу расквитаться с мистером Альфредом Фьюно».

Прошлой ночью Фьюно покинул мотель, прежде чем туда наведалась полиция, но, похоже, бежал в большой спешке, и в его номере под кроватью обнаружили два 9-миллиметровых патрона. Диана не сомневалась, что ее сына ранил именно Фьюно.

А ведь были и другие: этот странный Снейхивер, и толстяк в «Ягуаре», и, по словам Оззи, добрая дюжина других.

«Выкупайся в свежей необузданной воде этих мест», – сказал Оззи.

Мокрые юбку, блузку и белье она повесила на натянутый кабель большой установки для кондиционирования воздуха, и теперь распахнула халат, позволила ему упасть на пол, и застыла, обнаженная, под хлещущими струями дождя.

Мать, думала она, глядя в небо, мать, услышь свою дочь. Мне необходима твоя помощь.

Прошла минута, за которую ничего не произошло, разве что дождь стал чуть слабее и воздух похолодел. Лужи у нее под ногами шипели и пузырились, будто она купалась в газированной воде. Она передернула плечами и стиснула зубы, чтоб они не стучали.

«Что я делаю? – вдруг спросила она себя. – Меня же арестуют. Все это чепуха».

Она повернулась туда, где висела в темноте ее одежда, но остановилась.

«Оззи верит в это, – подумала она. – Ты обязана ему всем на свете; неужели тебе трудно заставить себя тоже поверить в это, хотя бы на несколько минут?

И какие еще шансы есть у тебя и твоих детей?

Во что вообще я верю? Что мне удастся найти мужчину, с которым мы будем жить одной жизнью? Что Скэт поправится? Что Оливер, на самом деле, нормальный мальчик? Что я смогу получить то, что мне необходимо, как цветам – солнечный свет: семью, которая будет являть собой нечто большее, чем жалкая карикатура на семью? Какие у тебя хоть когда-нибудь были основания для того, чтобы верить хоть во что-то из этого?

Я постараюсь поверить и в это, – думала она; слезы текли по ее лицу, смешиваясь с холодной дождевой водой. – Я дочь богини луны. Я ее дочь. И я способна призвать ее».

Она снова посмотрела вверх, в затянутое тяжелыми тучами небо. Дождь внезапно полил еще сильнее, чем прежде, он обжигал ее лицо, плечи и грудь, но теперь, несмотря даже на то, что порыв ветра заставил ее отступить, чтобы удержать равновесие, ей не было холодно. Ее сердце часто и сильно билось, растопыренные пальцы покалывало, и пропасть глубиной в двадцать девять этажей, при виде которой ей сделалось не по себе, когда она, одолев тяжелую дверь, вышла на крышу, теперь вызывала бодрящее возбуждение.

На мгновение старый-старый рефлекс заставил ее подумать, что хорошо бы ее названый брат Скотт оказался здесь и разделил ее ощущения, но она отогнала от себя эту мысль.

Мать. – Она попыталась метнуть свою мысль вверх, в небо, как копье. – Теперь хотят убить меня. Помоги мне бороться с ними.

Вдруг она смутно увидела над головой, среди мятущихся туч, слабо светившийся в небе полумесяц.

Облака теперь походили на громадные крылья или развевающийся плащ, и ей вдруг показалось, что сквозь шум дождя она слышит музыку, тысячеголосый хор, звук которого казался слабым лишь из-за громадного расстояния.

Еще один могучий порыв ветра повернул струи ливня горизонтально, и в тот же миг ей показалось, что она не одна на крыше.

Она вцепилась в туго натянутый кабель, потому что от этого порыва покрытая гудроном поверхность крыши словно бы качнулась, как палуба корабля. А потом ее ноздри затрепетали, уловив невозможный соленый запах моря, а продолжительный раскат грома прозвучал, как мощный прибой, разбивающийся о прибрежные утесы.

От соленых брызг защипало глаза, и когда она сумела, все еще часто моргая, снова оглядеться по сторонам, ее бросило в дрожь, поскольку она в самом деле находилась на дощатой палубе корабля – стояла, прислонившись к деревянным перилам, а в нескольких ярдах от нее начинался трап, ведущий на полубак. А где-то в темноте волны с ревом дробились о грозные скалы.

«Это случилось, когда я подумала о корабле, – исступленно сказала она себе. – Здесь действительно что-то происходит, но оформляется это в моем воображении».

Она снова увидела над собою сияющий полумесяц, но теперь было ясно видно, что это не луна – да и не могла луна быть такой, потому что, как она хорошо знала, луна сейчас пребывала в половинной фазе. Полумесяц венчал корону рослой женщины, стоявшей на высокой носовой палубе. Она была одета в мантию, лицо ее было сильным и красивым, но в открытых глазах не было заметно ни следа человечности.

Хор зазвучал громче – возможно, он находился на скрытом тьмой берегу, – а с неба совершенно явственно доносился шелест крыльев.

Лишь прикоснувшись лбом к мокрым доскам палубы, Диана поняла, что, сама того не заметив, опустилась на колени.

Потому что какой-то глубинной, древнейшей сердцевиной сознания она поняла, что перед нею богиня. Это была древнеегипетская Изида, возродившая убитого и расчлененного бога солнца Осириса, бывшего ее братом и мужем, это была вавилонская Иштар, спасшая Таммуза из потустороннего мира, это была Артемида, сестра-близнец Аполлона, это были, сразу, Афина Паллада, богиня девственности, и Илифия, богиня чадородия.

Греки перед отплытием в Трою принесли ей в жертву девственницу, она вернула к жизни своего сына Гора, умершего от укуса скорпиона, и хотя дикие животные были священными для нее, она являлась охотницей среди богов.

Это была Персефона, дева весны и возлюбленная Адониса, которую повелитель мертвых похитил в свой подземный мир.

Затем благоговейный ужас прошел, или Диане позволили освободиться от него, и она снова осознала себя женщиной по имени Диана Райан, жительницей города, именуемого Лас-Вегасом.

Осторожно, потому что палуба продолжала раскачиваться, она поднялась на ноги.

Женщина, стоявшая на верхней палубе, смотрела ей в глаза, и Диана осознала, что эта женщина любит ее, любила в младенчестве и продолжала любить все эти тридцать лет разлуки.

Мама! – подумала Диана и метнулась вперед. Подошвами босых ног она ощущала скользкие неровные доски.

Но внезапно между нею и лестницей возникли несколько фигур, преграждавших путь. Она прищурилась сквозь брызги на ближайшую из них – и вдруг очень явственно осознала, что ночь холодна.

Это был Уолли Райан, ее бывший муж, погибший в автокатастрофе два года назад. Его глаза, прикрытые прилипшими ко лбу мокрыми волосами, были безмятежными и пустыми, но было понятно, что он не даст ей пройти.

Рядом с ним стоял Ханс с потемневшей от дождя бороденкой. «О нет, – подумала она, – неужели он тоже призрак? Неужели его убили, пытаясь добраться до меня? Но ведь я говорила с ним менее часа тому назад!»

Имелась там еще парочка других фигур, но к их лицам она не приглядывалась.

Она вновь посмотрела вверх, на женщину, которая, казалось, взирала на нее с любовью и жалостью.

Диана отступила. Грохот прибоя стал громче. Слабо различимая песня дальнего хора обрела угрожающую монотонность.

Это не призраки, думала она. Дело вовсе не в этом. Это образы мужчин, которые были моими любовниками.

Мужчины, с которыми я жила, не пускают меня к матери.

Диана, как это бывало в сновидениях, которые растворяются при переходе в бодрствующее состояние, попыталась силой воли отогнать фантомы, но они оставались на своем месте, судя по всему, столь же вещественные, как палуба и перила. Они не повиновались ей, хоть и являлись созданиями ее собственного воображения.

«Почему? – горестно подумала она. – Неужели мне следовало все эти годы оставаться девственницей?»

Прищурившись, она всматривалась сквозь дождь в глаза богини и пыталась убедить себя, что ответ должен быть «нет». И некоторое время – вряд ли больше минуты, – на протяжении которого фигуры, преграждавшие ей путь, не пошевелились, лишь покачивались вместе с палубой, и дождь тарахтел, словно на доски сыпались глиняные игральные фишки, она пыталась убедить себя в этом.

В конце концов она сдалась.

Она попыталась мысленно передать, что это несправедливо, что она живет в этом мире, а не каком-нибудь другом.

Потом, уставившись на свои босые ноги на палубе, она попыталась вспомнить для матери хоть какие-то оправдания.

И не смогла вспомнить.

Мама, подумала она, вновь подняв взгляд, уже в полном отчаянии, неужели я никак не могу добраться до тебя?

А потом в ее мозгу вспыхнуло абстрактное, свободное от каких-либо слов и образов понятие. Когда же оно стало меркнуть, Диана попыталась подобрать слова, чтобы определить его для себя. «Символ? – думала она. – Реликвия, талисман, связь, памятный подарок? Что-то из тех времен, когда мы были вместе?»

Потом понятие исчезло, и у Дианы остались только слова, которые она пыталась подобрать к нему.

Сверкнула молния, затмив городские огни, и следующим звуком стал раскат грома, а не шум прибоя. Она снова оказалась на крыше «Сёркус-сёркус» под обжигающим холодом дождем, в полном одиночестве.

Еще несколько минут она стояла, глядя в небо; потом неохотно напялила вымокшую одежду и поплелась к двери.

Нарди Дин почувствовала появление ужасающе близкой луны, которая пока еще не являлась ее матерью.

К счастью, она ехала в этот момент без заказа. Она вывернула руль, резко пересекла сразу две полосы мокрого асфальта на Стрип, вызвав бурю негодующих гудков от следовавших позади автомобилей, и резко остановила машину у красного тротуара перед «Гасиенда камперленд» южнее Тропикана-авеню.

И выпала из действительности, не успев до конца повернуть ключ зажигания.

И она увидела сон. Во сне она вновь оказалась в продолговатой, с высоким потолком комнате публичного дома близ Тонопы, и хотя двадцать две картинки, висевшие на стенках, вроде как двигались в своих рамках, она не смотрела на них.

Со всех сторон гремело, стены скрипели, как будто все девушки в окружающих комнатках были одновременно заняты с какими-то чудовищными клиентами, минотаврами и сатирами, а не с обычными бизнесменами и водителями-дальнобойщиками. Она села на застеленный ковром пол и заставила себя дышать ровно и спокойно, надеясь на то, что даже во сне приказ ее сводного брата – чтобы его сводная сестра содержалась, как пленница, в сердцевине этого гнезда плотских развлечений, но никоим образом не участвовала в них, – будет выполняться.

Картинки теперь издавали звуки. Она слышала слабый смех, и вскрики, и военную музыку. Рамки дребезжали на оштукатуренных стенах.

Потом послышалось иное громыхание – ручки двери, находившейся прямо перед нею. Не вставая, отталкиваясь руками и пятками, она стала отползать назад, пока не уперлась спиной в стену напротив двери. Над нею, как она помнила, сейчас оказалось изображение Дурака.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел ее брат.

Его напомаженные черные волосы были тщательно причесаны и собраны на затылке в «утиный хвост». Но одет он был в ином стиле – в длинную, до самого пола, соболью мантию. В правой руке он держал высокий золотой крест с петлей вместо верхнего конца – египетский анкх.

– Наконец-то спишь и видишь сны, моя милая сестричка-азиаточка, – сказал Рей-Джо Поге своим фальшиво-медоточивым голосом. Его худощавое лицо искривилось в улыбке, и он медленно направился к ней. Когда он проходил мимо картинок, висевших на стенах, те начинали с силой колотиться о стены. – И ты сохранила себя для меня.

– Не для тебя, – она не только сумела возразить, но и повысила голос так, чтобы ее было слышно через весь этот грохот. Проснись, – приказала она себе. – Ткнись головой в кнопку гудка, открой дверь машины, послушай вызовы от диспетчера.

– И, к тому же, ты в городе, верно? – продолжал он. – На юг от меня, в районе Марины и Тропиканы. Я уже еду. Нам с тобой предстоит наверстать много потерянного времени. Без женской половины магии я испытываю большие трудности. Мне пришлось убить Макса, а озеро Мид отказалось принять его голову. Я думаю, оно могло бы согласиться принять ее у тебя или от нас обоих, когда мы соединимся. Попробуем?

Она медленно поднялась на ноги, не отлепляя спины от стенки, и даже почувствовав плечом дрожащий край рамы картины с изображением Дурака, она продолжала движение.

Картина сорвалась с гвоздя и упала, и на мгновение Нарди увидела, что ее брат открыл рот от смятения, – и когда картина ударилась об пол, звук был не таким, какой бывает, когда дерево падает на ковер.

Это был звук автомобильного гудка, и когда она оторвала голову от «баранки» рулевого колеса, вой прекратился, а она, хватая ртом воздух, выпрямилась на водительском сиденье припаркованного у тротуара автомобиля-такси и уставилась на дворники, сгонявшие с ветрового стекла дождевую воду. Дрожащей рукой повернула ключ зажигания.

Мотор сразу же завелся, она переключила передачу и осторожно встроилась в поток машин.

«На сей раз удалось спастись, но теперь он знает, что я в городе. Сейчас я выберусь на 15-ю северную и уберусь куда-нибудь в район Фримонт-стрит».

Ее лицо покрывал холодный пот.

«Если бы я умела молиться, – подумала она, – я помолилась бы за душу бедняги Макса, который когда-то был влюблен в меня, но пусть он все равно вечно горит в аду».

* * *

Ал Фьюно вытянулся и попытался устроиться поудобнее на заднем сиденье только что купленного «Доджа» 1971 года, припаркованного на улице с темной стороны. У предыдущего владельца машины, похоже, была собака, которая любила ездить в машине, но терпеть не могла мыться.

Он продал свой «Порше» торговцу подержанными автомобилями в Чарльстоне, чтобы купить классные подарки для Дианы и Скотта. Две длинные черные коробочки для ювелирных украшений, – две массивные золотые шейные цепочки, обошедшиеся ему почти в тысячу долларов каждая – лежали, завернутые в его пиджак, на переднем сиденье.

Он должен был купить подарки для своих друзей, чтобы загладить имевшиеся недоразумения – но он все еще злился на торговца, который сказал, что «Порше 924» – это всего лишь «чрезмерно расхваленный “Фольксваген”» и дал за него всего лишь три с половиной тысячи. «Додж» обошелся ему в тысячу, так что к вечеру у него осталось лишь около пятисот долларов. А использовать кредитную карту без крайней необходимости ему не хотелось: полицейские уже наверняка выяснили, кто он такой, и, воспользовавшись картой, он оставил бы след.

Нужно как можно быстрее убираться из города. За ним ведь не только полиция охотится, а еще и Вон Трамбилл… и Фьюно ощущал в воздухе напряжение, как будто кто-то все сильнее и сильнее надавливал на оконное стекло или где-то развивался приступ лихорадки с конвульсиями и галлюцинациями. Что-то здесь должно было случиться, и к предстоящим событиям были как-то причастны и толстяк, и Скотт, и Диана, а Фьюно хотел, когда это разразится, благополучно вернуться в Лос-Анджелес в одной из своих альтернативных персон.

Он перевернулся на узком сиденье и попытался не обращать внимания на дождь, барабанящий по крыше. «Если рассчитываешь завтра помириться с Дианой, то лучше тебе сегодня выспаться», – сказал он себе.

Глава 26

Миллион благодарностей, Диана!

На рассвете Диана позвонила и заказала в номер кофейник. Оливер все еще спал, но она подошла с исходящей паром чашкой к телефону и набрала комнату Оззи.

– К-хм… да… – послышался скрипучий голос. – Диана?

– Да, – ответила она. – Я…

– Откуда ты звонишь? Ты ездила вчера в больницу. Я же сказал, чтобы ты держалась подальше…

Она сжала губы.

– Нет, я не ездила туда. Скэт все равно не может почувствовать моего присутствия, но тем не менее я чувствую себя так… так, будто бросила его. Оз, послушай, – она смущенно хохотнула, – я ночью искупалась под дождем и точно могу сказать, что видела мою мать. И поняла, что не могу подойти к ней, не могу заговорить с нею, потому что я не девственница.

Она заметила, что Оливер проснулся. Мальчик закатил глаза и, засунув указательный палец в горло, сделал вид, будто его тошнит.

– Подожди минуточку, – сказал Оззи. Она услышала, как старик положил трубку на стол, а потом слабо зажурчала вода. Вскоре он заговорил снова. – Конечно, было бы хорошо, если б ты все еще была девственницей, – брюзгливо сказал он. – Те парни, которые… впрочем, неважно. В общем, думаю, что вполне может быть и так, что имеет значение девственница ли дочь луны. Но ты все равно ее настоящая биологическая дочь; знаешь ли, может существовать какой-то способ вернуть тебе девственность… символически. Хоть какой-то проблеск надежды ты уловила?

– Что-то такое было уже в самом конце, после того, как я спросила, могу ли я как-нибудь добраться до нее. Не слова, а какая-то идея, что-то вроде «реликвии» или «связи». Что-то из тех времен, когда я еще была с нею, тридцать лет назад. Я всю ночь об этом думала и решила, что если бы я смогла найти какую-нибудь вещь, принадлежавшую ей, леди Иссит, связывающую меня с нею, то сумела бы дотянуться до нее.

– Боже! Я даже и не знаю, как это сделать. Наверно, если бы ты смогла выяснить, откуда она приехала сюда или…

– Оз, послушай, то одеяльце, в котором ты привез меня домой, когда вы со Скоттом поехали за мною в 1960 году… Ты привез его с собой в машине, или я уже была в нем завернута?

– Да! – воскликнул старик. – Да, когда я нашел тебя в кустах, ты была завернута в него! Ты сохранила его до сих пор?

– Ну, с собою его у меня нет. Но я, кажется, знаю, где оно лежит дома. Я сейчас пришлю к тебе Оливера. Если меня не убьют сегодня же утром, когда я отправлюсь за одеялом, то я вызову тебя в… в вестибюль «Ривьеры», это на другой стороне улицы отсюда, в десять утра. Если я попрошу Оливера Крейна, это будет означать, что со мною все в порядке, если же назову тебя Оззи Смитом, значит, меня захватили, и я хочу, чтобы ты отвез младшего Оливера к моей подруге. Ее зовут Хелен Салли, она живет в Сёрчлайте, и ее адрес есть в телефонной книге. Хелен Салли, запиши, ладно? Она с радостью возьмет его, у нее своих детей полно. – Несмотря на всю решимость сохранять хладнокровие и деловитость, по ее щекам потекли слезы и голос задрожал. – Пусть Скотт сделает все, что может, чтобы защитить Скэта, пусть даже ценой собственной жизни; это он виноват в том, что его ранили.

Оливер сел в кровати с выражением, похожим на вялое нетерпение.

– Не хочу я никуда ехать со стариком… – начал было он, но мать жестом велела ему замолчать.

– Нет, Диана, – тоже дрожащим голосом ответил Оззи, – туда поеду я, меня не заметят…

– Оззи, ты не знаешь, где его искать; оно может оказаться совсем не там, где мне кажется. Я вернусь быстро… нет-нет, выслушай меня, я подсуну что-нибудь под одежду, чтобы казаться толстой старой теткой, надену парик или что-нибудь в этом роде, приеду на такси, так что если кто-нибудь и наблюдает за домом, он не будет уверен, что это именно я. – Она говорила громко, заглушая слабые протесты старика. – А потом выйду через заднюю дверь, перелезу через ограду, выйду на Сан-авеню и возьму другое такси на Сивик-сентер.

– Диана, я переверну весь дом и найду то, что нужно, – выкрикнул Оззи, – я…

– Оз, они и тебя ищут, – перебила его Диана. – Если где-то там засада, то тебе не дадут времени отыскать то, что нужно. Десять утра, вестибюль «Ривьеры». Оззи Смит значит: беги немедленно.

Она повесила трубку, не дослушав молящих возражений старика.

Оззи нажал на рычаг и тут же набрал 911. Услышав женский голос, он быстро заговорил, на ходу пытаясь подобрать нужные слова и доводы, чтобы полицейские как можно скорее приехали в дом Дианы.

Сев на гостиничную кровать и наклонившись над телефонным аппаратом, Оззи крепко сжимал трубку в усыпанной пигментными пятнами руке.

– Меня зовут Оливер Крейн, – пронзительным голосом сообщил он, – а ее – Диана… э-э… Райан. Пятнадцать-пятнадцать, Винус, Северный Лас-Вегас. Ее сына похитили и ранили прошлой ночью, у вас это должно быть отмечено… Нет, я не знаю, как этот человек выглядит; его зовут Альфред Фьюно… Ваш детектив сегодня сказал… Поверьте мне: ей грозит опасность!.. Что?.. Да, там будет этот идиот, ее сожитель, его зовут Ханс… Нет, фамилии я не знаю… шесть футов росту, полный, жидкая бороденка. Она приедет в такси… Естественно, я не знаю, какой компании! Нет, здесь меня не будет, я немедленно поеду туда… Нет, поеду, я должен быть там. Послушайте, постарайтесь послать туда два наряда, ладно?

Оззи положил трубку и едва успел надеть брюки и рубашку, как в дверь постучали.

Он проковылял через комнату и открыл дверь толстенькому мальчику.

– Где твоя мама? – резко спросил Оззи, выйдя на ковровую дорожку коридора и оглядевшись по сторонам.

Оливер пожал плечами.

– Ушла. Она держала дверь лифта и уехала, как только ваша дверь открылась. Вы обуться не успеете, как она сядет в такси. – Он подошел к окну и отдернул занавески.

Оззи зажмурился от хлынувшего в комнату белого солнечного света пустыни.

– Я быстро обуваюсь, сынок. – Он инстинктивно взглянул на свой портативный кофейник и подумал: нет времени. И тут же заколебался. «Нет, – сказал он себе, – мне это необходимо», и, поспешно подойдя к туалетному столику, открыл дрожащими пальцами пластиковый мешочек с застежкой-молнией и насыпал в один из гостиничных стаканов немного растворимого кофе.

– Теперь послушай, – сказал он, направляясь со стаканом в ванную, – я оставлю тебя где-нибудь в детской комнате развлечений. – Он повернул кран горячей воды на раковине. – И хочу, чтобы ты дождался меня, понятно? – продолжил он, повысив голос, чтобы заглушить шум воды. Струя быстро нагрелась, он набрал воды в стакан и принялся размешивать коричневую пенящуюся жидкость ручкой сувенирной зубной щетки отеля. – Вряд ли я буду отсутствовать дольше часа, но если не приеду к полудню, звони в полицию, расскажи все и скажи, что тебе необходимо укрыться от тех людей, которые стреляли в твоего брата.

– Все меня бросают, – сказал Оливер.

Оззи так же торопливо вернулся в комнату и сел на кровать, рядом с которой стояли его туфли.

– Прости, – сказал он мальчику, – но дело в том, что сейчас происходят серьезные неприятности, и мы не хотим, чтобы и ты попал в них. – Он несколькими глотками осушил стакан чуть теплого кофе двойной крепости. – Боже! – Он тряхнул головой. – О, и вот еще что: не вздумай звонить своим друзьям из «аминокислот», ладно? Обещаешь?

Мальчик пожал плечами.

– Я уже большой и могу сам решать, с кем мне говорить.

– Только не в этой заварухе, малыш. – Оззи отставил пустой стакан в сторону и, закряхтев от усилия, принялся натягивать туфли на босые ноги. – Ты об этих делах еще ничего не знаешь. Поверь, я все-таки твой дед, и мы делаем все это, чтобы спасти твою мать.

Когда мальчик вновь заговорил, его голос прозвучал тоном ниже.

– Называйте меня Кусачим Псом.

Оззи закрыл глаза. «Мне нельзя ехать, – думал он. – Если я оставлю мальчишку здесь, он непременно позвонит своим негодяям-дружкам, это ясно, как дважды два.

Значит…

Значит, я остаюсь здесь и не еду на Винус-авеню. Там будут копы. Что один старик может сделать такого, чего не могут копы? Особенно старик с больным брюхом, который даже не знает, когда ему вновь приспичит в сортир».

– Что ж, мистер Кусачий Пес, – устало сказал он, – может быть, ты был в чем-то и прав, когда сказал, что тебя все бросают. Пожалуй, мы с тобой могли бы… просто пойти позавтракать…

– Туда, где подают пиво, – перебил его мальчик. – Вы его закажете, а я выпью, когда никто смотреть не будет, лады?

– Нет, не будет тебе никакого пива. Мой Бог, ведь еще нет и восьми утра. – Он все еще держал в руках шнурки правой туфли и как бы со стороны с удивлением увидел, что его узловатые старые пальцы завязывают их. Носки, – напомнил он себе – раз ты не едешь на Винус, то у тебя есть время надеть носки.

Его пальцы закончили завязывать один бантик и переместились, словно бы по собственной воле, к другой туфле.

– Да к тому же, ты еще слишком мал, чтобы пиво пить, – сказал он. – Я собирался сказать, когда ты меня перебил, что мы с тобой могли бы позавтракать где-нибудь, а потом поехать к вам домой, чтобы убедиться, что с твоей мамой все в порядке. – Он закончил завязывать шнурки и поднялся, ощущая себя слабым и хрупким. Кофе лежал в желудке, словно ведро дорожной битумной смолы. – Ты готов идти? Хорошо бы нам попасть туда раньше ее. Мы будем спешить, а она не будет, и, надеюсь, у нее хватит здравого смысла заставить таксиста объехать вокруг квартала разок-другой, но в любом случае она нас опережает. Пойдем.

– А если я не хочу идти… – начал было мальчик, но умолк и попятился, как только Оззи обратил к нему тяжелый взгляд.

– Пойдем, – мягко повторил Оззи.

Оливер несколько мгновений смотрел на него; потом опустил вызывающе вздернутые плечи и, снова сделавшись мальчиком, вышел из номера вслед за дедом.

Ханс пребывал в крайнем раздражении, и у него были для этого все основания.

Полицейские, когда он подошел к двери на их отчаянный стук, самым натуральным образом направили на него пистолеты – в наихудшем стиле Джона Уэйна! – но убрали оружие, когда он открыл дверь и уставился на них в полусонном изумлении, и теперь он дрожащими руками готовил себе кофе в крохотной кухоньке и был чуть ли не благодарен этому старому маразматику, приемному отцу Дианы, за то, что тот дал полицейским его, Ханса, описание. Судя по всему, не опознай они в нем «сожителя» Дианы, то надели бы на него наручники и швырнули бы лицом на пол!

Он посмотрел поверх кухонной стойки на двоих полицейских, стоявших на залитом солнечным светом коврике перед окном, выходившим на улицу.

– Ребята, хотите кофе?

Старший из копов, Гулд, окинул его пустым взглядом и покачал головой:

– Нет, спасибо.

– Хм… – Ханс смотрел, как струйка кофе стекала в стеклянный кофейник, заполняя его паром. – Это же сумасшедший дом, – продолжал он, стараясь говорить помедленнее и без заискивающих интонаций в голосе. – Старик – и братец Дианы тоже – считают, что она египетская богиня Изида.

– Их религиозные представления нас не касаются, мистер Ганси.

– Чудесно. – Ханс пожал плечами и энергично кивнул головой. – Я ведь уговаривал их той ночью обратиться в полицию.

– Да, вы говорили.

Гулд кивнул в сторону окна.

– Кажется, Гамильтон увидел такси.

Ханс обошел вокруг стойки и вместе с полицейскими посмотрел в окно. Один из полицейских второго наряда стоял около своего автомобиля, припаркованного у тротуара, и пристально смотрел куда-то в сторону Сивик-сентер-драйв. Через несколько секунд рядом с полицейской машиной остановилось желтое такси, откуда вылезла какая-то толстуха.

Ханс раскрыл было рот, чтобы сказать, что это не Диана, но тут увидел лицо женщины, замигал и протер глаза. Нет, это была все же Диана, но она подложила себе что-то сзади в трусы, и на живот под рубашку, и выглядела не только толстой, но и беременной.

– Да, – растерянно сказал он, – это она.

Полицейский, дежуривший снаружи, Гамильтон, подошел к Диане, когда та расплачивалась с таксистом, и теперь провожал ее в дом.

Такси уехало, Гамильтон и Диана быстро шли по тротуару к входной двери, а Ханс еще пуще злился из-за того, что, похоже, Диану нисколько не взволновала назойливость полицейских. «Конечно, внимание со стороны людей в униформе…» – подумал он.

Старший из полицейских протиснулся мимо Ханса и открыл дверь. Диана и Гамильтон вошли в комнату и принесли с собою в затхлый полумрак свежий запах газонов и мостовых. Ханс пожалел, что ее приемный отец не предупредил его о приезде полиции – он хотя бы душ принял.

– Мэм, полицейский Гамильтон, вероятно, уже сообщил вам, – обратился Гулд к Диане, – что мы получили телефонное сообщение о том, что вашей жизни угрожает опасность. Оно поступило от Оливера Крейна, являющегося, насколько нам известно, вашим приемным отцом.

– Твой маразматик-папаша, – поспешил на помощь Ханс.

– Заткнись, Ханс, – отозвалась Диана.

– Мистер Ганси, почему бы вам не посидеть где-нибудь, пока мы будем разговаривать? – не слишком вежливо сказал Гулд.

Такси завернуло за угол и выехало на Винус как раз вовремя. Оззи успел увидеть, как Диана, смешно обложенная какими-то подушками, входит в дом, вздохнул и облегченно откинулся на спинку черного винилового сиденья.

– Похоже, с твоей мамой все в порядке, – сказал он через плечо Оливеру, сидевшему на заднем сиденье.

– Здесь воняет, будто набздел кто-то, – заявил мальчик вместо ответа.

Водитель, по виду которого можно было предположить, что когда-то он занимался боксом, сердито глянул на мальчика в зеркало заднего вида.

– Подъехать туда?

– М-м… – Вести мальчика в дом было нельзя – там в любой момент могла начаться стрельба или что-то в этом роде, – но и если оставить его одного в машине, он, скорее всего, сбежит. – Нет, остановитесь прямо здесь. Я хочу убедиться, что она уйдет вместе с копами.

– Как скажете. – Машина остановилась у тротуара, не доезжая пары домов до дуплекса Дианы, и водитель вытянул ручной тормоз.

Ханс с интересом смотрел, как Гамильтон внимательно осматривал дом – не притаились ли в какой-нибудь комнате убийцы – и мысленно фиксировал подробности, чтобы потом вставить подобную сцену в свой сценарий; нет ничего лучше собственных наблюдений.

Но когда полицейский заявил, что нужно проверить двор, Ханс так и сел и смог лишь проводить взглядом полицейского, направившегося к задней двери и спустившегося по двум деревянным ступенькам. Он лишь надеялся, что никто не заметит, как он внезапно побледнел и покрылся потом.

«Плантация конопли, – подумал он с неожиданным испугом. – Он найдет мою плантацию, и я окажусь в тюряге. Буду говорить, что знать ничего не знаю, что думал, это просто сорняки какие-то у забора выросли. А что, если меня примут за торговца наркотиками? Если узнают, что я дружу с Майком, который действительно торговец? Хантер Томпсон писал, какую жизнь устраивают в невадской тюрьме тем, кого посадили за распространение наркотиков. Нет, такого просто быть не может!»

Он поймал себя на том, что может прямо сейчас, не сходя с места, напустить в штаны. Боже, думал он, сделай так, чтобы он ничего не заметил. Боже, умоляю Тебя! Я буду ходить в церковь, я сделаю главного героя сценария христианином, я женюсь на Диане, только пусть он вернется и ничего не скажет, чтобы мир оставался таким же, каким был до этой минуты.

Он боялся взяться за чашку с кофе. Руки задрожат, и копы заметят; они обучены замечать такие вещи. И он просто посмотрел по сторонам; каждый тривиальнейший предмет вдруг показался утерянной драгоценностью, вроде как велосипеды и удочки на заднем плане старых фотографий. Он поглядел на Диану и возлюбил ее, как никогда прежде.

Дверь со двора скрипнула, ботинки протопали по линолеуму. Ханс сделал вид, будто изучает календарь, висевший над телефоном.

– Вы та леди, у которой минувшей ночью похитили и ранили сына, да? – услышал он слова Гамильтона. Вероятно, Диана кивнула, потому что полицейский заговорил снова: – А это ваш приятель? Он проживает тут, с вами? – Последовала пауза. – Что ж… – Ханс услышал, как полицейский вздохнул. – Я вернусь через часок-другой, только проверю в отделении по книжке, как выглядят листья определенного растения, ладно? – Последовала еще одна пауза. – Ладно?! – Ханс поднял голову и понял, что обращаются к нему. Лицо у него вдруг вспыхнуло огнем.

– Ладно, – отозвался он слабым голосом.

Гулд поговорил с кем-то по портативной рации и теперь засовывал ее в подсумок, висевший на ремне.

– Фритс говорит, что старику восемьдесят два года, и он не очень ясно соображает, даже плохо помнит, зачем он приехал в город. А оператор с 911 говорит, что впечатление такое, будто эта опасность ему приснилась. Я думаю, что он просто расстроен и сбит с толку несчастьем с внуком. – Он посмотрел на Диану. – Думаю, нам можно уехать. Но, миссис Райан, не открывайте дверь кому попало и известите нас, если явятся какие-нибудь странные посетители или будут непонятные телефонные звонки.

– Непременно, – с улыбкой ответила Диана и протянула руку полицейскому. – Спасибо за помощь, пусть даже тревога оказалась ложной.

Когда полицейские наконец-то убрались, дверь закрылась, и Ханс услышал, как снаружи заработали автомобильные моторы, а потом их звук стих, он взял чашку с кофе и швырнул ее в стену кухни.

Горячий кофе расплескался по всей кухне, а осколки керамической кружки с грохотом разлетелись по полу.

– Это все твоя придурочная семейка виновата! – заорал Ханс.

Диана метнулась в спальню, и он затопал вслед за нею.

– Что мне теперь делать с этими растениями? – агрессивно спросил он. – В землю закопать? Я даже в помойку их вынести не могу: они ведь ждут от меня чего-то в этом роде! – Диана выдвинула ящик, в котором держала всякое старье, вроде своего школьного дневника, и вывернула кукол и музыкальные шкатулки на пол. – Теперь за мною будут следить, – продолжал он, – все время, стоит мне в машину сесть! И как, скажи на милость, я теперь смогу встретиться с Майком? – Он стукнул кулаком по стене, оставив вмятину в сухой штукатурке. – Миллион благодарностей тебе, Диана! Я думал, что ты сбежала!

Она выпрямилась, держа в руках какое-то ветхое желтое одеяло.

– Теперь сбегу.

В кухне зазвонил телефон.

– Не отвечай! – резко сказала Диана, и поэтому он поспешил в кухню и с торжествующим видом поднял трубку.

– Алло!

Она последовала вплотную за ним, не выпуская из рук этого дурацкого одеяла. Ему было очень приятно видеть, что с ее лица исчезло выражение у-меня-есть-кое-что-поважнее-тебя. Теперь она была явно испугана. Отлично!

– Вы, значит, хотите поговорить с Дианой? – произнес он, растягивая удовольствие от момента.

Она побелела, замотала головой и посмотрела на него с таким умоляющим выражением, какого он еще никогда не видел.

– Нет, – прошептала она. – Ханс, прошу тебя!

На мгновение он чуть не уступил, чуть не сказал: «Нет, она со вчерашнего дня не показывалась дома. Сейчас сюда приехала ее сестра; хотите поговорить с нею?» Диана и так настрадалась за последние сутки – убежала из дому без ничего, сын в больнице лежит при смерти…

…По ее собственной вине, и вопреки его прямым советам. А теперь и его плантация дури, считай, пропала, а его самого взяли на заметку полицейские.

Его лицо расплылось в сладенькой ехидной улыбке.

– Ко-о-не-е-ч-но, – пропел он. – Она тут, рядом.

Как только он произнес первое слово, она сорвалась с места и помчалась к задней двери, крикнув на ходу:

– Беги!

Он положил было телефонную трубку и сделал шаг вслед за нею, но тут вспомнил о гордости. «Не нужна мне эта никчемная истеричка, – сказал он себе. – Я писатель – творец!»

Глава 27

Мне безразлично, какая машина, но нельзя ли поехать сейчас?

Бросив последний взгляд на дом-дуплекс, стоявший на противоположной стороне улицы, Трамбилл положил телефонную трубку на стол, взял маленький радиопередатчик и встал. Он заблаговременно надел брюки и рубашку и обулся, еще когда приехала полиция, и теперь нес передатчик за угол, подальше от стекла переднего окна.

Диана проскочила между мусорными баками и газовой жаровней для барбекю, промчалась по неухоженной траве к выкрашенному под красное дерево забору, огораживавшему участок с тыла, и, попеняв себе, что ведет себя по-дурацки, подпрыгнула, ухватилась за шершавые доски и перевалилась через изгородь в соседний двор.

На нее уставилась ошарашенная собака, она и гавкнуть не успела, как незваная гостья пересекла двор, перелезла через затянутые сеткой ворота на чью-то подъездную дорожку и помчалась через пустую Сан-авеню, размахивая зажатым в кулаке желтым одеяльцем.

Оззи открыл дверь такси, поставил ноги на тротуар и начал было подниматься… и тут громовое «бам!» сотрясло воздух, стукнуло Оззи автомобильной дверью и сбило в траву на обочине.

Фасад дома Дианы взорвался изнутри на улицу миллионом вращающихся на лету обломков досок и кирпичной кладки, Оззи, сидевший в оцепенении на траве, смотрел, как в синем небе выросло грибовидное облако грязного дыма. Он не слышал ничего, кроме громкого звона в ушах, но видел, как куски стен и крыши сыпались на газон справа от него и барабанили по внезапно затянувшемуся дымом тротуару, а в носу защипало от резкого химического духа, похожего на озон.

Оливер выскочил из задней двери машины и помчался к своему разрушенному жилищу. Таксист поднял Оззи на ноги; он что-то говорил, но Оззи отмахнулся и заковылял следом за мальчиком.

Это походило на эпизод одного из тех душераздирающих кошмарных снов, которые он нередко видел. Усилие, требовавшееся для того, чтобы протащить одну ногу сквозь густой, как суп, воздух, было настолько изматывающим, что ему приходилось смотреть на заваленный обломками тротуар, чтобы убедиться в том, что он не просто дергается и потеет, стоя на одном месте.

Двухфутовый обломок металлической трубы свалился на асфальт перед ним и отскочил в сторону, изуродовав росший рядом куст, и Оззи смутно, как издалека, услышал звон падения. Возможно, он не полностью оглох. Он шел дальше, хотя легче ему отнюдь не становилось.

Квартира представляла собой пустую оболочку с покосившимися наружу стенами и полностью сорванной крышей. Там, где только что находилась кухня, вздымался язык пламени с ярд вышиной. Дверь соседней секции вроде бы уцелела, хотя стекол в окнах не осталось.

Оливер застыл на тротуаре, широко раскинув руки, а потом упал на колени, согнулся и то ли забился в конвульсиях, то ли его начало рвать. Оззи показалось, что мальчик принуждает себя к этому – хотя спазмы чуть ли не разрывали его ребра, – так человек может полосовать свою руку до мяса, чтобы избавиться от глубоко засевшей невыносимо болезненной занозы.

Мгновением позже быстро заморгал и протер глаза кулаками, думая, не мог ли удар автомобильной дверью вызвать у него сотрясение мозга, потому что в глазах у него начало двоиться – рядом со скорчившимся на тротуаре мальчиком, и частично накладываясь на него, появился полупрозрачный двойник.

А потом, хоть юный Оливер оставался в той же позе, двойник выпрямился, повернулся, сделал шаг и канул в невидимость.

Оззи было трудно дышать, и, с силой выдохнув, он понял, что из носа у него идет кровь. Вероятно, вся грудь рубашки уже была в крови.

Он в конце концов доковылял до Оливера, который теперь стоял на коленях выпрямившись. Оззи опустился на колени рядом с ним. Лицо мальчика раскраснелось и перекосилось от яростных рыданий, и когда Оззи обнял его, он прильнул к старику, как будто тот остался единственной живой душой на всем свете.

В общей прачечной многоквартирного дома на противоположной стороне Сан-авеню Диана привалилась к стиральной машине и стала ждать, пока хоть немного утихнут дыхание и сердцебиение.

Мощный удар, сотрясший землю под ногами, настолько напугал ее, что она не могла даже плакать, а в голове у нее непрерывно звучал вой, в котором повторялось одно-единственное слово: Ханс, Ханс, Ханс…

В конце концов она отдышалась, задышала через нос и выпрямилась. И, увидев перед собою стиральную машину, отыскала в кармане три четвертака, сунула их в щель в ручке машины и запустила ее.

Машина щелкнула и начала крутиться, Диана услышала, как внутри зажурчала вода. В затхлом воздухе запахло отбеливателем и стиральным порошком.

«Ханс, чертов напыщенный дурак, – думала она. – Пусть ты заслужил не много хорошего, но, по крайней мере, мог рассчитывать на лучшую участь».

Она заставила себя не вспоминать ни обоюдное наслаждение в постели, ни приготовление обеда, ни прогулки по выходным со Скэтом и Оливером, когда он бывал задумчив, и ласков, и остроумен.

– Это что, бомба, что ли? – раздался женский голос у нее за спиной.

Диана обернулась. В дверь, опираясь на алюминиевые ходунки, протискивалась седовласая женщина, пинавшая перед собою пластмассовую корзину, набитую бельем.

Диана поняла, что нужно что-то сказать, изобразить любопытство.

– Сама не знаю, – ответила она. – Э-э… похоже…

– Вот посмотреть бы! Я только доперла все это добро до лестницы, и тут – бум! – и вижу, полетела всякая пакость в воздухе! Я вам вот что скажу: это была фабрика наркотиков!

– Фабрика наркотиков…

– Дурь варили! – заявила женщина. – Вы не положите мое барахло туда? Сил нет нагнуться.

– Конечно. – Диана запихнула желтое одеяльце в карман, выгребла белье из корзинки и сунула все в стиральную машину.

– Они ведь что делают? Берут всякую пакость, эфир, там, и тому подобное, и варят. А раз они все наркоманы, то и не думают ни о чем. Ба-бах! – Старушка посмотрела на вторую машину, которая вращалась с пустым барабаном. – Милочка, это ведь только для жильцов.

– Я совсем недавно въехала. – Диана извлекла из кармана двадцатидолларовую купюру. – У меня даже машины еще нет. – Нельзя ли заплатить кому-нибудь, чтобы отвез меня на работу? Это недалеко – сразу за колледжем.

Старушка посмотрела на деньги.

– Я могла бы вас отвезти, когда мое белье отстирается, если вы не против поездки в помятом десятилетнем «Плимуте».

– Мне безразлично, какая машина, но нельзя ли поехать сейчас?

– А как же ваши вещи?

Диана махнула рукой в сторону деревянной полки, прикрепленной к белой стене.

– Думаю, следующий, кто придет, просто отложит их в сторону.

– Наверняка. – Старушка взяла двадцатку. – Ладно, если вы выгребете мое барахло и донесете до квартиры, я вас отвезу. Думаю, стирку можно и отложить.

– Отлично, – сказала Диана. Ее локти и колени начали дрожать, она чувствовала, что очень скоро разрыдается, и ей очень не хотелось, чтобы это случилось, пока она еще находится в районе, где собрались несчастные небесные тела.

Крейн уже собрался выйти из своего номера в «Сёркус-сёркус», но тут зазвонил телефон.

Он оставил записку Мавраносу, который бродил по городу в поисках изменения фазы статистической вероятности, засунул за пояс свой револьвер, застегнул молнию на нейлоновой куртке и застыл, взявшись за дверную ручку и глядя на звенящий телефон.

«Оззи или Арки, – подумал он. – Даже Диана не знает, что мы здесь. Если это Арки, он наверняка захочет, чтобы я помог ему в какой-нибудь глупости, а мне нужно отправляться в трейлер к Пауку Джо. А если это Оззи, у него могут быть какие-то новости о Диане, для меня может найтись возможность чем-то помочь ей, и, возможно, я хоть частично перед нею оправдаюсь».

Ради Дианы, подумал он, делая шаг обратно, к телефону, можно и отложить Паука Джо на другой раз.

Он поднял трубку.

– Алло…

В первый миг он не мог понять, кто это звонил, – в трубке раздавались только рыдания.

– Алло! – уже с тревогой повторил Крейн. – Говорите!

– Сынок, это Оззи, – раздался сдавленный от слез голос старика. – Я снова в полицейском участке, и тебя тоже ждут сюда. И Архимедеса.

– Что случилось?

– Скотт, она погибла. – Старик громко хлюпнул носом. – Диана погибла. Она вернулась к себе домой, чтобы кое-что забрать, и ее взорвали. Я там был и видел это своими глазами… я должен был пойти с нею, но со мною был Оливер… мой Бог, я ведь желал вам обоим только хорошего!

Диана погибла.

И напряжение, и надежда разом покинули Крейна, и когда он заговорил, в голосе его прозвучала лишь усталость беспредельного отчаяния:

– Ты… ты был хорошим отцом, Оззи. Все смертны, но ни у кого не было отца лучше, чем ты был для нас обоих. Она любила тебя, и я люблю тебя, и мы оба всегда знали, что ты любишь нас. – Он вздохнул, а потом зевнул. – Оз… возвращайся-ка ты домой. Вернись к тому, что, как ты сам говорил, тебе так нравится: романам Луи Ламура и трубкам «кайвуди». – «Уйди смиренно в сумрак доброй ночи, – мысленно добавил он, – последуй мирно в край, где света нет[18]».

Телефонная трубка сделалась неподъемно тяжелой, но Крейн положил ее на рычаг совершенно беззвучно.

Какое-то время он сидел на кровати, не думая совершенно ни о чем. Он знал, что полицейские хотят побеседовать с ним и рано или поздно постучатся в двери, но не имел никакого желания ни встречаться с ними, ни скрываться от них.

Телефон снова зазвонил. Крейн сидел неподвижно, пока звон не прекратился.

Он читал когда-то, что атмосферное давление на уровне моря составляет четырнадцать футов на квадратный дюйм. И сейчас смутно гадал, сможет ли он встать под такой тяжестью или способен лишь удержаться сидя и не вытянуться навзничь поперек кровати.

Но тут он уловил запах. Утренний запах; он знал, что это такое – горячий кофе.

Он повернулся к тумбочке – и остолбенел.

Там, рядом с часами, исходила паром чашка с кофе, белая чашка из «Макдоналдса» с надписью «С добрым утром». Когда-то они со Сьюзен купили полдюжины таких.

Он поднялся и вышел из комнаты.

Во вращающемся баре полицейские легко смогли бы его найти, поэтому он спустился в лифте, вышел через главный вход «Сёркус-сёркус» и пересек просторную автостоянку, над которой гигантская белая обезьяна размахивала руками, словно направляя транспортный поток, стремящийся на юг по залитому солнцем Лас-Вегас-бульвару. Там он остановил такси и попросил отвезти его во «Фламинго».

Выйдя, он медленно побрел по многолюдному тротуару, поднялся по ступенькам, вошел в обрамленные бронзой двери казино и во внезапно сгустившемся застеленном ковровой дорожкой полумраке пробрался между игровыми автоматами и столами для блек-джека к бару в глубине.

– Порцию «Вайлд тёрки», – сказал он, когда официантка наконец-то подошла к его угловому столику, – и «будвайзер». Ах да, и не могли бы вы принести телефон на этот столик. Я жду звонка.

В этот ранний утренний час бар оказался почти пуст. Он был освещен довольно ярко, так что зал казино за открытым арочным проемом казался совсем темным, и оттуда доносилось бессмысленное звяканье, да изредка мелькали вспышки света.

– Конечно, дорогой, я могу принести тебе телефон, но лучше бы тебе самому позвонить, куда надо. У нас множество линий, а шансов на то, что тебе могут сюда дозвониться, очень мало.

Крейн лишь кивнул и махнул рукой.

Он откинулся на спинку стула и обвел тревожным взглядом висевшие на стенах картины в рамках. «Владения моего отца, – подумал он. – Интересно, бывает ли он здесь и сейчас, и есть ли у него тайничок, куда он прячет то, что может ему повредить. Если да, то он может оказаться где угодно. Он не может находиться там же, в дыре под штукатуркой под ступеньками парадного входа; те ступеньки давно снесли, вместе с башней «Шампанское», розарием Сигела и газоном перед фасадом. Может быть, он до сих пор возвращается сюда… может быть, он будет иногда бывать здесь и в моем теле, когда заполучит его».

Крейн подумал об отце, который возил его, маленьким, на рыбалку на озеро Мид и разъяснял закономерности приливов в картах; потом он покалечил Крейна и навсегда исчез из его жизни.

Появились стаканчик с виски, пиво и телефон и, расплатившись с официанткой, Крейн некоторое время сидел и смотрел на три предмета, стоявшие на темной столешнице.

«Хватит рассуждений об отстреливающейся мишени, – думал он, – и о ставке ва-банк. Я выхожу из укрытия с пустыми руками; буду сбрасывать карты после каждого уравнивания, кроме последнего ужасного повышения».

Как Оззи сказал?

Ее взорвали.

«Наверно, – рассуждал Крейн, – я не почувствовал ее смерть через нашу исконную психическую связь, потому что она сама не успела ее почувствовать. Мгновенное уничтожение – что тут почувствуешь?»

Он поднял стаканчик и посмотрел на янтарный виски. «Я ведь могу вовсе не делать этого, – думал он. – Могу поставить этот стакан, взять такси и поехать в полицейский участок. Уравнять повышение и жить себе.

Чего ради?

Я не разделил ее боль, потому что ее не было. Но, возможно, я разделю ее смерть».

Он выпил виски одним длинным глотком, ощутив, как зелье богатым сочным огнем согрело его горло и желудок. Потом он залпом выпил половину ледяного «будвайзера», откинулся на полотняном стуле, редко моргая, уставился пустым взглядом в пространство и принялся ждать.

Телефон перед ним зазвонил, и он поднес трубку к уху.

– Привет, Сьюзен, – сказал он. Потом глубоко вдохнул, безразлично оглядел бар, пытаясь заметить что-нибудь, что помогло бы оттянуть разговор, не нашел и выдохнул.

– Ты можешь простить меня?

А в вестибюле, казино и ресторанах «Ривьеры» сквозь гомон посетителей и непрерывное бряканье фишек бестелесный голос трансляции произнес: «Вызывается Оливер Крейн. Вызывается Оливер Крейн». Несколько раз он повторил эти слова, а потом сдался и перешел к другим объявлениям.

Книга третья

Розыгрыш «рук»

Зато в священных гимнах различила

Я голос, как вода журчащий, ибо

Волшебница живет в пучине вод.

Какой бы шторм ни бушевал над миром,

В глубинах все спокойно. И когда

Волнуется поверхность вод, по ней

Пройти умеет Дева, как Господь.

Альфред Теннисон, Королевские идиллии[19]

Горячий медный небосклон

Струит тяжелый зной.

Над мачтой Солнце все в крови,

С луну величиной.

Сэмюэл Тейлор Колридж, Сказание о Старом Мореходе[20]

Нано: Но, добрая душа, после этаких скитаний

В каком остаться б ты хотела состоянии?

Андрогино: В том, в каком я сейчас, – пребывать бы неизменно.

Нано: Предаваться утехам двух полов попеременно?

Андрогино: Ну, это устарело и слишком избито!

Бен Джонсон Вольпоне[21]

Надежды гибнут, их гробы суть знаки,

Что и печаль, и радость завершатся,

Прежде чем время, ломающее всех, разрушит

Доверье меж друзьями.

Алджернон Чарльз Суинберн, Посвящение

Глава 28

А потом в постельку

Оззи не бывал в Лас-Вегасе двадцать лет, но этот тип баров, расположенных в отдалении от Стрип, был ему хорошо знаком еще с тех пор. В начале вечера туда собирались крепыши-строители, выпить по кружке-другой пива после смены. Сейчас же тамошняя публика состояла из рабочих сцены и прочих работников театров, которым, по большей части, наливали холодное белое вино. После полуночи сюда начнут подтягиваться проститутки, чтобы выпить то, что каждой больше по вкусу.

Для Оззи это был глаз урагана, период затишья между первой схваткой и теми, что еще предстояли.

Оззи распечатал пачку «Честерфилда», купленную в стоявшем в углу сигаретном автомате, и вытряхнул сигарету. Он бросил курить еще в 1966 году, но так и не забыл окончательно, насколько глубоким оказывалось порой чувство удовлетворения от закуривания и первой затяжки.

Бармен бросил книжечку картонных спичек на стойку рядом с кружкой пива, которую заказал Оззи.

Оззи устало улыбнулся ему.

– Спасибо. – Он чиркнул спичкой, прикурил и выпустил струйку дыма.

Но прежде чем положить спички, он еще раз обдумал имевшиеся у него варианты.

«Объявление в персональной колонке «Сан» или «Ревью джорнал», – подумал он. – Нет, Скотт не станет читать газет».

«Возможно, – добавил он, – хватит и того письма, что я оставил у портье в «Сёркус-сёркус»: “Я оставил маленького Оливера у женщины по имени Хелен Салли в Сёрчлайте. Ее адрес есть в книге. Предсмертное желание Дианы было, чтобы ты позаботился о ее сыновьях. Ты можешь это сделать – и сделай. С любовью, Оззи”».

Но Скотт может и не вернуться в «Сёркус-сёркус».

Оззи потягивал холодное пиво и, хмурясь, вспоминал, как толстый мальчик просил, чтобы он оставил его у себя.

– Вы еще не очень старый, и годитесь в отцы, – говорил сквозь слезы Оливер, когда они позже ехали на «Мустанге» Дианы по 95-му шоссе на юг, в сторону Сёрчлайта. – Нам со Скэтом нужен отец. – Мальчик все еще дрожал и был подавлен. После того как прямо на его глазах взорвался дом и погибла мать, всю дерзость с него как рукой сняло.

– Я постараюсь найти вам отца, Оливер, – сказал ему Оззи тогда. – Извини, ты не против того, что я называю тебя Оливером?

– Это же ваше имя, – ответил мальчик, – и я ничего против не имею. Только не называйте меня… тем, другим именем, которое мне вроде как нравилось. Это было… я даже не знаю, что это было. Но я это сломал и выкинул.

Незнакомая Салли жила в большом доме в стиле ранчо за пределами городка Сёрчлайта. Она работала вместе с Дианой в пиццерии четыре года назад, симпатизировала ей, поддерживала с нею дружбу и имела шестерых собственных мальчиков; она с радостью согласилась заботиться хоть об одном, хоть об обоих осиротевших детях до тех пор, пока не обнаружится их дядя.

Я это сломал и выкинул.

Оззи глубоко затянулся сигаретой и не закашлялся. Его легкие помнили дым, они, по-видимому, гадали, что же с ним сталось. «А ведь мальчик говорил не в переносном смысле, – подумал он, отхлебнув еще глоток пива. – Я ведь сам видел, как перед развалинами дома личность Кусачего Пса покинула Оливера.

Нет, Скотт вполне может не получить послание, оставленное в отеле, а от объявления в газете точно не будет толку».

Он допил пиво и погасил сигарету в пепельнице.

– Нет ли у вас под рукой колоды карт? – спросил Оззи, поймав взгляд бармена.

– Найдется. – Бармен пошарил в хламе возле кассы и бросил на стойку пачку, украшенную фотографией обнаженной красотки. Открыв ее, Оззи обнаружил, что вместо рубашки у всех потрепанных карт напечатана эта же фотография.

– Крутая штучка, – сухо бросил он.

– Да уж. Знаете карточные фокусы?

– Нет. – Оззи против воли задумался, почему он за всю жизнь так и не выучился с картами ничему, кроме жизни с оглядкой. – Я всегда слишком боялся их. – Он посмотрел на бармена и впервые заметил, что, хотя тот уже достиг среднего возраста и из-под его фартука выпирал объемистый живот, он был моложе Скотта, не говоря уже о самом Оззи. Нет, терять время нельзя.

– Можно купить их у вас? – спросил он, постучав пальцем по непрезентабельной засаленной колоде.

Бармен явно удивился и даже не очень старался скрыть презрение.

– Оставь их себе, дедуля, – сказал он, отвернулся и уставился на экран телевизора, стоявшего на полке под потолком.

Оззи кисло ухмыльнулся. «Он думает, что я сейчас вернусь в номер какого-нибудь отеля и устрою… секс-оргию с этим жалким однообразным бумажным гаремом. Ну и ладно. Мнение одного бармена не имеет здесь ровно никакого значения».

Но он почувствовал, что краснеет, и смущенно прикоснулся к тщательно завязанному узлу галстука.

Север, прикинул он, находится слева. Он быстро перетасовал колоду семь раз и выложил четыре карты крестом. Червовый валет оказался на северном конце креста.

Значит, на север, думал он, пока осторожно слезал с высокого стула, опираясь на свою алюминиевую трость, и доставая из кармана деньги, чтобы расплатиться за пиво. Как всегда, он добавил точно отсчитанные пятнадцать процентов на чай.

Крейн ерзал в кресле и следил за тем, как сидевшие вокруг крытого зеленым сукном стола делали ставки.

Он находился в зале для карточной игры «Подковы» Бинайона, рядом с дверью, которую пробили в стене, когда «Подкова» присоединила к себе расположенное по соседству «Минт». С обшитых панелями стен игорного зала смотрели фотографии членов Зала славы покера – Дикий Билл Хикок, Джонни Мосс, Дойль Брансон, – и Крейн, потягивая очередной бурбон со льдом, думал, что могли бы сказать старые мастера о его игре.

Сейчас он сидел «под прицелом» – первым слева от сдающего игрока, – и имел трех валетов. Этой ночью, во что бы он ни играл, ему, кажется, вовсе не приходили плохие «руки», и сейчас три других игрока поддержали его пятидесятидолларовую ставку. Это было хорошо; к валетам у него имелись еще две карты, и партнеры, вероятно, считали, что он натягивает на пару с кикером, или у него три карты в масть, или, вообще, витает в мечтах, и не думали, что у него сильная тройка.

Да, он действительно был пьян. Поле его зрения все время сползало вверх, словно в телевизоре с испортившейся вертикальной разверткой, и поэтому он должен был то и дело опускать взгляд, чтобы сфокусировать его на чем-нибудь.

А при взгляде на карты ему приходилось зажмуривать искусственный правый глаз; в противном случае он видел свою «руку» состоящей из карт Таро. Слава Богу, не из той смертоносной колоды, которая принадлежала его отцу, и даже не из той, которой пытался гадать ему несчастный Джошуа, а колоды, которую он видел во сне – в ней Двойка Жезлов представляла собою голову херувима, проткнутую насквозь двумя металлическими стержнями.

– Карты? – громко прозвучал голос сдающего.

Крейн понял, что партнер обращается к нему и, возможно, уже во второй раз. Крейн поднял два пальца и сбросил четверку и девятку червей. Взамен ему пришли девятка и двойка пик – ничуть не лучше.

Двое игроков слева от него постучали по столу; они не пожелали менять карты и как минимум делали вид, будто у них такие «руки», которые нельзя улучшить.

И, с досадой подумал Крейн, они оба играют строго, не «встают» с двумя мелкими парами, не пытаются добрать дырявый стрит или флеш, имея три карты, и практически не блефуют. У них, возможно, имеются «руки», не нуждающиеся в улучшении. У одного из них наверняка.

Пес с ними, с тремя валетами.

Он «проверился», вместо того чтобы сделать ставку, следующий игрок поставил, второй повысил, и, когда к нему вернулось «холодное» повышение, он сунул двух валетов под фишки и сбросил три оставшиеся карты. Когда ему предложат показать «заявку», он покажет эту пару, минимум, который должен иметь игрок, желающий вскрыться, а вскрываться с парой валетов, сидя «под прицелом», это совершенно дурацкий ход. И если он так поступит, то остальные игроки, несомненно, решат, что он пьян и уже не в состоянии думать об игре и деньгах.

Он играл в покер по всему городу уже почти шестнадцать часов, начав во «Фламинго» сразу же после первого звонка от призрака Сьюзен. С тех пор она позвонила ему уже несколько раз через телефоны-автоматы, около которых он оказывался; голос ее был хриплым, и она говорила ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы сообщить, что она простила и любит его. Он знал, что она ждет его в кровати неизвестно какого мотеля, куда он рано или поздно завернет, но он, словно не уверенный в себе молодожен, хотел выпить еще рюмку-другую перед тем, как… уединиться.

Дважды среди тысяч отрывочных пустых разговоров, первый раз на Сэндс, и второй в такси, когда водитель спросил его, чем он занимается в жизни, сообщил, что слышал, дескать, что в плавучем доме на озере Мид на следующей неделе будет серия игр в покер, которая должна начаться в среду ночью и продолжаться до Великой пятницы включительно.

Он старался не думать об этом сейчас.

Он потянулся за стаканом с выпивкой, но, заколебавшись, скосил глаза направо – но, конечно, не увидел там стоящей женщины. Весь день он то и дело краем искусственного глаза ловил ее мимолетные появления. Почему-то его совершенно не тревожило то, что он был способен видеть ее через кусок раскрашенной пластмассы; ему каким-то образом было известно, что его отец может вернуть то, чего когда-то сам же лишил его.

Ричард Лерой и Вон Трамбилл стояли в пятидесяти футах от него и наблюдали за игрой поверх двух видеоавтоматов для игры в покер. В «Подкове» было многолюдно даже поздней ночью в среду, и чтобы сохранить свои места, они то и дело опускали четвертаки в прорезь автомата и наугад нажимали кнопки.

– Бини потребуются еще деньги на вход в игру, – сказал Трамбилл, бесстрастно наблюдая за игрой.

– Хм-м-? – буркнул Ричард, проследив за взглядом толстяка. – О да. – Его лицо утратило всякое выражение, а сидевший за покерным столом седовласый человечек, перед которым лежал противоастматический ингалятор, вытащил из кармана бумажник, отсчитал двадцать стодолларовых купюр и бросил на зеленое сукно перед крупье, который взамен придвинул к нему несколько стопок зеленых фишек.

В следующий миг лицо Лероя вновь оживилось.

– Ну, вот, – сказал он. – Эй, видишь, как наша рыбка вскрылась «под прицелом» с двумя валетами? Он наверняка созрел и вот-вот сорвется с дерева.

– Бетси… прошу прощения, я имел в виду: Ричард, он показал двух валетов, – ответил Трамбилл. – А сбросить мог две пары или даже тройку. Я не уверен, что он настолько созрел, как тебе кажется.

Если бы старик пребывал в теле Бетси Рикалвер, он мог бы не на шутку разозлиться, но сейчас, в облике Ричарда, он лишь рассмеялся.

– При том-то, как он сегодня хлещет спиртное? Его уже несет, как, не к ночи будь помянут, сгусток крови по артерии.

Трамбилл лишь пожал плечами, но волнение его не улеглось, и метафора старика ему не понравилась. В мотель, где остановился Крейн, приехало несколько мужчин на машинах с невадскими номерами; они расспрашивали о Скотте «Страшиле» Смите, и Трамбилл опасался, что кто-то из валетов мог сесть на хвост Крейну и намерен убить одно из почти присвоенных тел Джорджа Леона, его драгоценную рыбку, да и убийство, которое он лично совершил утром, тоже почему-то беспокоило его – может быть, потому что взрывом тела разорвало на мелкие кусочки и разбросало сушиться по крышам и ветвям деревьев; а желудок Трамбилла непривычно отягощали останки Лашейна. Вернувшись в тот день домой, он, совершенно голый, если не считать роскошных татуировок, вытащил убитого пса во двор и съел сырой чуть ли не половину туши. Ричард потом поливал его из шланга.

Молодой человек в спортивной рубашке наклонился к Трамбиллу и прошептал:

– Одна из тех машин, что были в мотеле, только что припарковалась на стоянке у винного магазина, что за углом на Первой. Трое парней, подбрасывая монетки, направляются сюда.

Трамбилл кивнул.

– Пусть ваши люди за ними приглянут, – так же тихо распорядился он. Молодой человек кивнул и поспешно удалился.

Ричард взглянул на него, вопросительно вскинув брови.

– Не только мы одни чувствуем, как он играет, – пояснил Трамбилл. – Сюда направляются трое парней, работающих, судя по всему, на одного из валетов. Ты уже можешь управлять рыбкой?

– Нет, только с кануна Пасхи.

– Почему бы не попробовать? Вдруг нам придется удирать? Тогда полезно будет, если он пойдет навстречу твоим желаниям.

Ричард постоял в нерешительности, потом кивнул и пристально уставился на Крейна.

Крейн как раз подносил стакан ко рту, и тут его рука неожиданно дернулась, край стакана ткнулся в нос и бурбон плеснул в глаза, которые сразу защипало. Его рот раскрылся, и оттуда вырвалось громкое протяжное уханье.

Потом он быстро заморгал, чувствуя, как краснеет от пьяного смущения, и осторожно поставил опустевший стакан на бумажную салфетку, лежавшую на зеленом сукне.

– Ух, вдруг проснулся, – сообщил он крупье казино, глядевшему на него с некоторым удивлением.

– Может быть, баиньки пора? – предположил тот.

Крейн представил себе кровать в мотеле, мутное окно, сквозь шторы на котором пробивается белый свет уличного фонаря, представил себе фигуру на постели, вытянувшую навстречу ему белые руки.

– Нет, подожду пока. У меня еще немного денег осталось!

– К’нешно, п’сть ’грает, – сказал хорошо одетый бизнесмен, вероятно, англичанин, выигравший банк в том кону, в котором вскрываться начал Крейн. Корни его седеющих волос взмокли от пота; игру он пока что вел очень строго, консервативно. Крейн подумал, что он, похоже, неуютно чувствует себя в игре с высокими ставками и рад тому, что один из игроков допился до полной бестолковости. Сейчас он нервозно улыбался Крейну. – ’то в’дь св’б’дная страна, в’рно?

Крейн осторожно кивнул.

– Конечно.

– И, на мой взгляд, великая страна, – воодушевленно продолжал тот, – х’тя у вас тут ж’ть ск’лько п’шек.

Крупье пожал плечами и начал сдавать карты через стол игрокам. Знак почетного дилера теперь оказался перед Крейном, так что первую карту получил англичанин, сидевший справа от него.

– Жуть сколько чего? – спросил Крейн.

– П’шек, – повторил сосед. – П’шки, куда ни глянь.

Крупье действовал проворно, и перед каждым из игроков уже лежали втемную по пять карт.

Крейн растерянно кивнул.

– Пожалуй, что так.

– Без толку, – сказал Ричард Лерой, облокотившись на игровой автомат. Он рассеянно сунул очередной четвертак в прорезь, нажал кнопку «сдавать», и его пиджак осветился цветами карт, появившихся на экране.

– Да, если, конечно, ты не хочешь, чтобы с ним случилась истерика, – согласился Трамбилл.

Крейн промокнул подбородок рукавом рубашки и, увидев официантку, помахал ей пустым стаканом.

«Теперь судороги и животные вскрики, – думал он, с трудом контролируя мысли. – Ну, по крайней мере, я создал за этим столом кошмарный собственный образ. Остается надеяться, что я не сблюю, что кишечник не выйдет из повиновения или чего-нибудь еще подобного не случится».

Англичанин открыл торги «под прицелом», и Крейн знал, что у него, самое меньшее, пара тузов. Никто из остальных не поддержал начальную ставку в пятьдесят долларов, и когда круг дошел до Крейна, он с опозданием вспомнил, что нужно слегка раздвинуть уголки карт и посмотреть на них, зажмурив правый глаз. У него оказались короли пик и треф, двойки пик и бубен и семерка червей. Очень миленькие две пары. Он дал картам упасть на стол лицом вниз и толкнул вперед одну черную стодолларовую фишку.

– Повышаю, – отчетливо произнес он.

Англичанин уравнял ставку и попросил одну карту. Крейн сомневался, чтобы у этого игрока хватило смелости набирать флеш или стрит против повышения ставки; вероятно, он рассчитывал собрать две пары, но маловероятно, чтоб у него получилось что-то лучше, чем крейновские короли с прицепом.

Крейн решил было постучать по столу, чтобы посильнее напугать соседа, но подумал, что тот сочтет, будто он блефует или настолько пьян, что видит флеш там, где его и близко нету. Поэтому он счел нужным сбросить семерку и попытаться поймать один из одиннадцати шансов получить еще одного короля или двойку и собрать «полную лодку».

Но когда он потянул семерку, вместе с нею вывалилась двойка бубен, как будто две карты склеились.

Изумленный, он поднял карты со стола и открыл правый глаз. А левый закрыл.

Искусственным глазом Крейн видел короля треф сидящим на троне с резными львиными лапами и головами, с металлическим скипетром в руке, король пик предстал ужасающим Королем Мечей – просто коронованная голова, покоящаяся на водяном теле, и воздетая из воды рука с мечом, а двойка треф явилась уже хорошо знакомой Двойкой Жезлов – отсеченной головой херувима, пронзенной двумя металлическими стержнями.

Все три лица были обращены к нему, и нарисованные глаза пристально уставились прямо в его искусственный глаз.

Крейн вяло желал, чтобы это поскорее кончилось. Что за чертовщина оказалась в его новой выпивке?

Тем не менее он покорно сбросил две карты, оставив королей и херувима.

Закрыл правый глаз и открыл левый, настоящий. От всех этих подмигиваний и прищуриваний, да еще после недавнего умывания в бурбоне, из глаз потекли слезы.

– Две, – сказал он штатному крупье. Хоть по щекам у него текли слезы, он был совершенно спокоен, и голос его прозвучал ровно.

Глядя здоровым глазом, он увидел, что три оставшиеся карты были королями пик и треф и двойкой треф. Ни один знаток покера не одобрил бы ход, в котором разбиваются две пары и двойка остается в качестве кикера, но две карты, полученные в прикуп, оказались королями червей и бубен. Теперь у него собрались четыре короля – почти наверняка лучше того, что могло иметься у англичанина.

Единственный из оставшихся соперников добавил в банк четыре двадцатипятидолларовые фишки, Крейн повысил на восемь своих, и они вновь и вновь повышали ставки друг друга, пауз при этом едва хватило на то, чтобы Крейн успел прикончить свою выпивку и заказать новую, пока все, что имелось у него, – тысяча двести с чем-то долларов в фишках – не перекочевало в кучку посреди стола. В кармане еще оставалась наличность, и он надеялся, что правила позволяют купить новые фишки прямо во время кона.

Он с любопытством посматривал на англичанина, который выглядел так, будто готов был сам плеснуть себе в лицо виски и заухать. Его трясло, губы побелели.

– Ну? – проскрипел он.

Крейн выложил на стол свою «руку».

– Четыре короля.

Англичанин, моргая, уставился на него; его лицо сделалось белым, но он продолжал улыбаться и покачивать головой. Потом подался вперед, чтобы лучше рассмотреть карты Крейна.

Беззвучно шевеля губами, он пересчитал королей – а потом содрогнулся всем телом, качнулся назад, сбив стул, и растянулся навзничь на ковре.

Крупье вскочил, помахал рукой, и уже через несколько секунд у стола очутились двое охранников, которые мгновенно оценили ситуацию и нагнулись к упавшему англичанину.

– Похоже, сердце, – почти сразу же сказал один из них. – Да, ногти уже потемнели. – Он принялся с силой стучать кулаком по груди упавшего, а второй охранник вынул из чехла портативную рацию и быстро заговорил в нее.

Крейну не раз доводилось слышать разговоры о том, что игроков в Лас-Вегасе якобы ничем нельзя отвлечь от их занятия, но сейчас много народу покинуло игральные автоматы и даже столы для покера и столпилось вокруг лежавшего на полу мужчины. Люди шепотом обменивались мнениями насчет того, есть ли у бедняги шансы выжить, а Крейн втихомолку радовался тому, что они не знают, что он виноват в случившемся. Он снова вытер слезы манжетой рубашки. Я мог просто сбросить все пять карт, думал он. Но откуда я мог знать? Здесь нет моей вины. Вообще, зачем он играл, если не мог перенести проигрыша?

Крупье перегнулся через стол – под подбородком у него болтались концы галстука, на обоих было серебряными буквами пропечатано «ПОДКОВА», – и с задумчивым видом перевернул карты англичанина.

Восьмерка и четыре дамы. Определенно, это был для него тяжелый удар.

Крейн закрыл левый глаз и посмотрел на свои собственные выложенные карты. Теперь короли и проткнутый херувим триумфально улыбались.

– Вызовите кого-нибудь с коробкой для фишек, – резко сказал Крейн, обращаясь к крупье. – Я хочу получить деньги.

Тот поднял на него равнодушный взгляд.

– А потом в постельку…

Увидев, как Крейн встает из-за стола, Трамбилл повернулся и махнул рукой молодому человеку в спортивной рубашке, который механически совал монеты в игральный автомат через три ряда. Тот кивнул и продублировал сигнал кому-то дальше.

– Я возьму его, как только он выйдет на улицу, – сказал Трамбилл Лерою. – Он никогда меня не видел, а толстых никто не боится.

– Если они улыбаются, – напряженным голосом уточнил Лерой, наблюдавший за тем, как Крейн укладывал стопки фишек в деревянный ящичек. – Ты умеешь улыбаться? – Он поднял взгляд на Трамбилла.

Щеки Трамбилла напряглись и немного приподнялись, нижняя губа отползла, обнажив зубы, а глаза превратились в блестящие щелки.

– Хо-хо-хо, – произнес он.

– Лучше и не пробуй, – сказал Лерой. Крейн поднял коробку и стал протискиваться через толпу к окошечку кассы, Лерой, в сопровождении Трамбилла, двинулся вслед за ним. – Изобрази печаль, будто ты лишился всех своих сбережений, – продолжал он, проталкиваясь сквозь сплоченные ряды игроков. – Печальный толстяк вполне сгодится.

Впереди Крейн поднял коробку на окошко кассы, и женщина-кассир придвинула ее к себе.

– Господи, снова наличные, – сказал Трамбилл через несколько секунд, когда Крейн взял стопку банкнот, перегнул ее и сунул в карман. – Выиграл в «Дюнах», в «Мираже» и здесь… у него должно быть около двадцати штук.

– Ты сможешь забрать все это себе, когда мы его повяжем. Он направляется к двери – ребята Мойнихэна подгонят микроавтобус куда-нибудь поближе. Туда его и пихнем.

– Верно.

– Не-еве-езе-ение-е!

Пикетчики все еще расхаживали по тротуару Фримонт-стрит, и коротко стриженная женщина снова вещала в электромегафон.

– Не-еве-езе-ение-е в «Па-адкове»! – гудел в жарком воздухе ее голос, лишенный усилением большей части интонаций, когда Крейн нетвердой походкой сошел в ярко освещенную ночь центра Лас-Вегаса. – Про-охо-одите мимо, не-уда-а-ачники!

«Иду, – думал Крейн, хлопая себя по карманам в поисках сигарет, – к счастью для окружающих, я социально ущербный». Отыскав пачку «Кэмела», позаимствованного у Арки, он вытряхнул сигарету и сунул ее в пересохшие губы. Теперь, есть ли у него спички? И он снова принялся хлопать себя по карманам.

Зрячий глаз как огнем жгло от дыма и усталости, и поэтому он закрыл его и посмотрел по сторонам пластмассовым глазом. Улица и многочисленные казино предстали экзотической галлюцинацией, немыслимым самаркандским пейзажем из сияющих дворцов с увенчанными зубцами стенами и широких бульваров, заполненных королями и дамами, облаченными в мантии.

Он улыбнулся и глубоко вдохнул, чувствуя, как алкоголь гудит в его венах.

Но тут же все начало меняться. Металлическое клац-клац-клац игровых автоматов сделалось торопливым фоном для дикой музыки, которую мог исполнять только оркестр из автомобильных гудков, каблуков, цокающих по асфальту, и пьяных выкриков.

– По-ора до-омой, не-еуда-чники! – неприятно резким диссонансом вступил вопль предводительницы бастующих.

Люди на тротуарах двигались странными рывками; судя по всему, они были невольно втянуты в какой-то унизительно механический танец.

Вдруг Крейн почувствовал себя на грани паники, открыл оба глаза и глубоко вздохнул. Он учуял выхлопные газы, пот и извечный горячий ветер из пустыни.

Он находился на Фримонт-стрит, и окружавшие его люди были просто случайными туристами, и он был просто пьян.

Сигарета все еще свисала с его нижней губы, и он подумал, что если удастся закурить, он, возможно, почувствует себя лучше, хоть чуть-чуть протрезвеет.

– Огоньку не можете найти? – спросил незнакомый голос рядом.

С улыбкой облегчения Крейн повернулся – и застыл, увидев своим двойным зрением того, с кем оказался лицом к лицу.

Левым глазом он видел толстяка, который разгромил его квартиру, толстяка, у которого на сиденье серого «Ягуара» лежал конверт, где о Диане было написано «НЕМЕДЛЕННО СБРОСИТЬ», толстяка, жравшего листья имбиря с газона напротив его дома в Санта-Ане.

А правым глазом Крейн увидел черную сферу размером с человека, с черной, усыпанной бородавками головой, с короткими, поросшими щетиной черными руками; по контуру сферы, исторгнутый изнутри, кипел кирлиановский ореол с бесчисленными зелеными щупальцами, зеленовато-голубыми панцирями, зелеными рыбьими хвостами и красными артериями.

«Эйзенхауэр!.. – подумал Крейн. – Нет, Мандельброт, человек Мандельброта…» – и в следующий миг пустился бежать, игнорируя режущую боль в поврежденном бедре, продираясь сквозь толпу и слыша только беззвучное хныканье в собственной голове.

Вероятно, какой-то светофор под бело-голубыми неоновыми солнцами «Подковы» в этот момент загорелся зеленым, потому что толпа перекрыла Фримонт-стрит, и он оказался на противоположной стороне раньше, чем успел осознать, что сошел с тротуара.

Слева толпа была не столь густой, и он побежал туда, громко топая по заплеванному асфальту. Справа по ходу открылась улица, он свернул туда, чуть не потеряв равновесие, когда левая нога отказалась сгибаться, и, то хромая, то подпрыгивая на здоровой ноге, он направился в сторону сине-красной пивной кружки перед винным магазином, находившимся неподалеку.

Сбивало с толку то, что эта улица оказалась практически пустой; впереди стояло у тротуара такси с работающим мотором, а по противоположной стороне улицы, под высоким выступающим вторым этажом многоэтажного паркинга шел в одиночестве мужчина в комбинезоне. Крейн бежал к такси… но краем зрячего глаза увидел, как человек в комбинезоне вопросительно оглянулся в сторону Фримонт-стрит и указал на Крейна.

– Да! – проорал кто-то из-за спины Крейна.

Человек в комбинезоне неожиданно повернулся к Крейну, пригнулся и вскинул в его сторону сложенные в замок руки.

Бах.

Белая вспышка на мгновение заслонила кулаки «рабочего», а за спиной Крейна от стены полетели крошки бетона.

Без раздумий, как будто за него действовал кто-то другой, Крейн расстегнул молнию на куртке и выхватил оружие; следующий выстрел отколол кусок бордюра на тротуаре перед ним, но он поднял револьвер обеими руками, направил в сторону человека на той стороне улицы и нажал на спуск.

Грохот выстрела оглушил и потряс его, отдача, казалось, перетряхнула кости в растянутом запястье; он попятился и тяжело сел на тротуар.

Со стороны Фримонт-стрит раздались еще два громких хлопка, гулко разнесшихся по пустынной улице. Крейн посмотрел туда, мигнул, разгоняя красное светящееся пятно, застилавшее взор, и увидел и толстяка, и объемистую сферу; фигура быстро росла, приближаясь к нему и размахивая на бегу бесформенными руками.

Он встал и взвел курок, боясь даже думать о том, что следующий удар отдачи сделает с его запястьем. Потом краем искусственного глаза увидел женщину, стоящую рядом с ним, и снова, невольно, повернулся, чтобы разглядеть ее.

На этот раз она оказалась реальной: низкорослая азиатка, выглядевшая лет на двадцать пять, одетая в униформу таксиста, схватила его за руку.

– Пристрелишь их из машины, – торопливо сказала она, – когда будем уезжать. Садись быстрее!

Крейн разогнул палец, лежавший на спусковом крючке, и поспешно залез на пассажирское сиденье; женщина уже оказалась за рулем, и не успел Крейн захлопнуть дверь, как внезапное ускорение прижало его к спинке кресла.

Глава 29

Мистер Аполлон-младший собственной персоной

Крейн сунул револьвер обратно за пояс. Машина с выключенным светом свернула, визжа шинами, влево, на Бриджер, пронеслась мимо темного в эту пору здания суда, поймала зеленый светофор на перекрестке со Стрип и углубилась в темные проезды за ним.

– Я попал в того парня, – пропыхтел Крейн, сидевший, вцепившись в подлокотник и глядя на несущийся навстречу асфальт, – в которого я… стрелял?

– Нет, – ответила водитель. – А вот толстяк, гнавшийся за тобой, попал. Два выстрела, два попадания – и мистер Комбинезон шлепнулся на мостовую. Кто он, этот толстяк?

Крейн нахмурился, пытаясь вынудить пьяный рассудок вообразить причину, по которой толстяк мог решить спасти его.

Впрочем, он почти сразу же сдался.

– Честно говоря, не знаю, – сознался он. – А ты?..

– Бернардетт Дин, – ответила она. Машина свернула направо на Мэриленд-парквей, и теперь они ехали с нормальной скоростью по кварталам с большими деревьями, уличными фонарями и старыми домами.

На сиденье между ними лежали две бейсболки; она взяла одну и привычным движением натянула ее на голову с затылка, так, что кепка собрала длинные черные волосы.

– Называй меня Нарди. И тоже надень кепку.

– И каким образом, – осведомился Крейн, послушно надевая бейсболку, – ты во всем этом замешана?

– Погоди минуту. Открой бардачок; там лежит что-то вроде мышиной шкурки – это искусственные усы. Прилепи их себе.

Крейн открыл бардачок. Усы напоминали, скорее, клочок лошадиной шкуры, и, когда он прижал их верхней стороной к небритой верхней губе, волоски закрыли рот. Он подумал, что стал теперь похож на Мавраноса.

Он развалился на сиденье, так что барабан револьвера уперся ему в тазовую кость.

«Нынче ночью на Фримонт-стрит пушки, куда ни глянь», – подумал он.

Мысль пробудила эхо в его мозгу, и он рассмеялся, негромко и горестно, поняв, что именно это обреченный англичанин имел в виду, когда сказал: «Ж’ть ск’лько п’шек».

– Мы объедем квартал «Фламинго» в темную сторону, – сказала Нарди, – чтобы удостовериться, что тебя не чуют.

Крейн вытер глаза манжетой рубашки.

– «Фламинго»… в темную сторону?..

– Против часовой стрелки, – пояснила она. – В старину говорили «против солнца», то есть против часовой стрелки – навстречу темноте. А наоборот будет «по солнцу», навстречу свету.

Крейн вспомнил, как Оззи именно этими словами велел ему и Арки поменять шины на «Сабурбане». Вот, значит, о чем говорил старик. Никчемная чушь. Он вздохнул и устроился поудобнее на сиденье с обивкой крысиного цвета.

– От тебя разит спиртным, – с явным изумлением сказала Нарди. – Крепким спиртным! Ты пьян?

Он задумался.

– Трезвее, чем был в казино. Но, в общем – да, я определенно пьян.

– Но кости все же привели меня к тебе, – задумчиво произнесла она. – Ты, наверно, биологический сын, не иначе. Любой из простых… честолюбивых претендентов, вроде моего братца, был бы навсегда дисквалифицирован за единственный глоток пива. Я никогда не пробовала спиртного.

– И не начинай, – посоветовал Крейн. Фонари монотонной чередой проносились над машиной, и его начало клонить в сон. – Это дело не для любителей. – Он увидел впереди огни «Продуктов и лекарств Смита», но, к счастью, Нарди свернула направо, на Сахара-авеню.

– Я не любитель, дружок, – сказала она столь яростно, что он невольно взглянул на тонкий профиль, озаренный очередным промелькнувшим фонарем. – Понял?

– Понял, – согласился Крейн. – И кто же ты?

– Я претендент. Послушай, я знаю, что ты недавно повстречался с фаворитом – червовой дамой. Я… почувствовала твое с ней соприкосновение в ночь понедельника. А сейчас ты изо всех сил вредишь себе – напился, чуть не позволил парням Нила Обстадта грохнуть тебя.

– Она мертва, – без выражения произнес Крейн. – Кто-то убил ее, червовую даму, сегодня утром.

Нарди Дин бросила на него острый взгляд.

– Сегодня утром?

– Да, рано утром.

Она моргнула, открыла рот и снова закрыла.

– Ладно, – сказала она. – Ладно, значит, ее в картине больше нет, так ведь? А теперь смотри, ты… – она испытующе взглянула на него, – ты знаешь, что происходит, верно? Что ты такое?

Крейн обмяк на сиденье, глаза его закрывались.

– Я сын злого короля, – ответил он. – Эй, послушай, давай-ка тормознем и возьмем выпивки.

– Нет. Разве ты не знаешь, что алкоголь ослабляет тебя, отдает тебя на милость Короля и валетов? У тебя отличный шанс свергнуть своего отца, а ты сам стараешься лишить себя этой возможности. – Она потерла лицо ладонью и с силой выдохнула. – Но необходима еще одна составляющая, которой у тебя нет.

– Диплом, – сонно отозвался Крейн, вспомнив кинофильм «Волшебник страны Оз». – Медаль. Доказательство.

– Королева, – нетерпеливо заявила Нарди. – Точно, как в холдеме, понимаешь? Чтобы войти, нужно иметь пару карт. В этом случае, короля и даму.

Крейн не забыл, что она назвала себя претендентом. Он попытался выпрямиться и пристально посмотрел на нее обоими глазами; поле зрения искусственного глаза почти угасло.

Левым глазом он отчетливо видел хрупкую женщину-азиатку, довольно миленькую в своей хорошо подогнанной униформе (впечатление не портили даже жесткие очертания рта), но было ли в ней что-то особенное, видимое искусственным глазом? Намек на сияние, призрак полумесяца над козырьком кепки?

– Ты это… добровольно? – спросил он, с трудом подбирая слова.

– После того как дочь луны ушла, я осталась лучшей из всех имеющихся, – ответила она. – Меня представляли картинам. Надеюсь, ты знаешь, о каких картинах я говорю…

Крейн вздохнул. Как бы выпить-то? Сьюзен уже ждет его.

– Да знаю я эти треклятые картины. – За окном со своей стороны он увидел надпись: «АРТ’С. ЛАУНДЖ И РЕСТОРАН – МОГИЛЬНЫЕ СКИДКИ[22]». Похоже, в этом городе скидки только на могилы, подумал он.

– И уже много лет я не ела красного мяса, не ела ничего, приготовленного в железной посуде и, – она сверкнула на него глазами, – я девственница.

Боже…

– Это замечательно… прости, как, ты сказала, тебя зовут?

– Нарди Дин.

– Это замечательно, Нарди. Послушай, ты, как мне кажется, хорошая девочка, и я дам тебе очень, очень хороший совет, лады? Беги из Лас-Вегаса и забудь обо всем этом. Отправляйся в Нью-Йорк, в Париж, куда угодно, и никогда не играй в карты. Если глубоко влезешь в эти дела, то погибнешь ни за что, только и всего. Боже мой, ты же видела, как парня застрелили всего несколько минут назад…

– Заткнись! – рявкнула она. – Бес-то-лочь!

Она изо всех сил вцепилась в «баранку» и с присвистом дышала трепещущими ноздрями. Она была раза в два моложе Крейна, но он поймал себя на том, что попытался отодвинуться от нее и что начал краснеть, столкнувшись с ее нескрываемым гневом.

– Осирис! – бросила она. – Адонис, Таммуз, мистер Аполлон-младший собственной персоной… не просто одышливый старый пропойца, а… а еще и слепой безмозглый идиот! Господи! Да рядом с тобой и мой братец покажется вполне приличным.

Машина остановилась на перекрестке в полосе для левого поворота.

– Знаешь, – сказал Крейн, чувствуя себя совсем уж неловко, и дернул за дверную ручку. – Я сейчас выйду…

Она нажала на педаль газа, вывернула руль и, под пляшущими лучами приближавшихся машин, швырнула такси в поток на Стрип. Открытая пассажирская дверца моталась на петлях, и Крейн уперся ногами в пол, а левой рукой в «торпеду», чтобы не вывалиться на несущийся совсем рядом асфальт. Рявкали гудки, взвизгивали шины, и Крейн услышал позади звуки, самое меньшее, одного столкновения, но тут Нарди выровняла руль и устремилась в удачно открывшийся просвет в южном направлении.

Крейн позволил себе немного расслабиться, и когда встречный ветер прижал-таки открытую дверь, он захлопнул ее с такой силой, что оторвал ручку.

«Автомобиль – это смертоносное оружие, – подумал он, а я не желаю умирать трезвея, а не пьяным. Надо утихомирить эту психованную».

– Я, собственно… – начал было он делано легким и непринужденным тоном, но она тут же перебила его.

– О, нет, – сказала она с фальшивой веселостью, – позволь закончить мою мысль, дорогой. – Она вела машину быстро, обгоняя другие машины, и за окном Крейна мелькнул огромный бело-розовый клоун, стоявший перед входом в «Сёркус-сёркус». – Значит, смотри. Во-первых, я тебе не девочка, понял? И вряд ли когда-нибудь была ею. И я не хорошая – я в новогоднюю ночь зарезала старуху в одном доме около Тонопы, и искренне надеюсь, что мой брат окажется единственным человеком, которого мне придется убить до Пасхи. Но у меня рука не дрогнет… Если бы твоя червовая дама не погибла, я без раздумий расправилась бы с ней, если бы она оказалась на моем пути. – Она, похоже, выговорилась, гнев ее утих, и теперь покачала головой чуть ли не смущенно. – Будь я хорошей девочкой, я не смогла бы спасти тебе жизнь.

Крейн снова принял относительно расслабленную позу, но ему приходилось напрягать мышцы век, чтобы глаза не закрылись.

– Очень сомневаюсь, что у тебя это получилось, – сказал он. – Отец очень глубоко запустил в меня свои крючки. Сдается мне, что надежды для меня не осталось с шестьдесят девятого года, когда я сыграл в «присвоение» в его плавучем доме.

Нарди резко свернула на стоянку «Сизарс пэлас», промчалась по подъездной дорожке и остановилась в ряду, предназначенном для такси.

И, повернувшись на сиденье всем телом, взглянула на него широко раскрытыми глазами.

– Ты играл в «присвоение»?

Крейн тяжело кивнул.

– И… выиграл, если можно так выразиться. Я взял деньги за свою зачатую «руку».

– Но… нет, зачем тебе это понадобилось? Ведь ты уже был его сыном.

– Он этого не знал. И я тоже.

– Какого черта тебя вообще занесло туда, на эту лодку? Тебя затянуло туда или как?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Я был профессиональным игроком в покер, как и мой приемный отец. Там играли в покер.

– Вылезай из машины.

Крейн помахал оторванной ручкой.

– Тебе придется меня выпустить.

В мгновение ока она выскочила из машины, пробежала перед капотом и распахнула его дверь.

Он вылез и потянулся в сухом, горячем воздухе.

– Хочешь хороший совет? – спросила Нарди, глядя на него снизу вверх с непроницаемым выражением лица.

Крейн улыбнулся.

– Ну, теперь твоя очередь.

– Не обижайся, но я и вправду думаю, что в твоем положении лучше всего было бы застрелиться.

– Я подумаю об этом.

Она вернулась к открытой водительской двери и села за руль. Автомобиль тронулся с места, и Крейн увидел наклейку на заднем бампере: «ОДНА НУКЛЕАРНАЯ СЕМЬЯ МОЖЕТ ИСПОРТИТЬ ТЕБЕ ВЕСЬ ДЕНЬ». Когда же машина уехала, он некоторое время смотрел на противоположную сторону Лас-Вегас-бульвара, на огромное пульсирующее неоновое зарево, которое представляло собой «Фламинго».

Когда оно начало расти в его глазах, он понял, что идет в ту сторону. «В среду ночью у них должен найтись номер», – подумал он.

Глава 30

И тебе позволят играть задарма

Конечно же, Сьюзен ждала его – исступленно ждала. Он поспешно избавился от одежды, забрался с нею в постель, и они несколько часов предавались яростной любви.

Крейн даже не осознал того момента, когда сознание окончательно ускользнуло в сонное забытье – в номере имелась полная бутылка «Вайлд тёрки», и всякий раз, когда тело Сьюзен начинало истончаться под ним, он отрывался от ее горячего мокрого рта и делал глоток из горлышка, чтобы восстановить ее целостную потную телесность, – но, проснувшись через несколько часов, он почти явственно услышал, как все рухнуло.

Он лежал, голый, на полу, в квадрате солнечного света, и несколько минут не шевелился, лишь работал легкими; все перенапряженные механизмы телесного самосохранения были сейчас сосредоточены лишь на том, чтобы как-то приглушить боль, которая прочно угнездилась во всех уголках тела и, казалось, пришила его к полу. Голова и чресла были невероятно опустошены, высушены, как останки зверька, сбитого машиной и отброшенного на обочину какого-то ужасного шоссе.

Через некоторое время сквозь руины рассудка, как человек, выползший из заваленной обломками прихожей разбомбленного дома без крыши, просочилась одна мысль: если это был секс, значит, я готов радостно обняться со Смертью.

С того места, где он лежал, была видна пустая бутылка «Вайлд тёрки», валяющаяся на ковре. Он смутно осознал, что искусственный глаз снова совершенно ничего не видит.

Какое-то время у него не было никаких других мыслей. С трудом поднявшись на колени – и рассеянно отметив, что перевернутая постель, заляпанная кровью и бурбоном, пуста, – он все же сумел встать во весь рост. И, опасно раскачиваясь, доковылял до незанавешенного окна.

Он находился на десятом, наверное, этаже. Под окном располагался большой плавательный бассейн овальной формы с как будто выщербленными краями, а с востока бассейн обрамляло, будто скобка, здание с ломаной крышей, которое он узнал сразу, хотя никогда прежде не видел его сверху.

Первоначальное трех-четырехэтажное здание «Фламинго» казалось совсем крошечным рядом с вознесшимися ввысь башнями зеркального стекла, которые теперь охраняли его с трех сторон и огораживали от Стрип, и Крейн мимолетно расстроился, увидев бетон и розовые шезлонги там, где некогда Бен Сигел устроил розарий.

Он отвернулся от окна и дрожащими руками поднял брюки. «Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его, – думал он. – И если бдительность твоя соблазняет тебя, выйди и отыщи что-нибудь, в чем утопить ее».

Винный магазин нашелся на Фламинго-роуд сразу позади многоэтажной автостоянки отеля, и, послонявшись по узким проходам, он отделил от одной из пачек, распиханных по всем карманам, стодолларовую бумажку и заплатил за две упаковки по шесть банок «будвайзера» и – это показалось ему важным – дешевую кожаную шляпу из тех, которые почему-то любят пьяницы, украшенную серебристыми пластмассовыми зверями и золотой надписью «ЛАС-ВЕГАС» спереди. В кассе ему без малейших затруднений дали сдачу с сотни.

Крейн нахлобучил шляпу на голову, взял пакет с двумя упаковками пива под мышку и побрел обратно к «Фламинго». Сделав несколько шагов под жарким солнцем, он вытащил из пакета банку и откупорил ее. В этом городе закон разрешает пить спиртное на улицах, напомнил он себе.

Он отхлебнул холодного пенистого напитка и улыбнулся, почувствовав, как он охлаждает перегретые внутренние механизмы. «И солод Мильтона сильней, – процитировал он А. Э. Хаусмана. – В познанье Бога и страстей»[23].

Теперь он шел медленнее, наслаждаясь ощущением сухого солнечного утреннего тепла на лице, и начал нескладно напевать:

Взяв на завтрак бам-бам-бам-бам-бам… шесть банок,

Я с пьянством в бой вступил и… пьянство победило,

Я с пьянством в бой вступил и… пьянство победило.

Он рассмеялся, сделал еще один большой глоток и запел другую песню:

Я снова под мухой

Снова потащу… свой Крест Святой,

Снова встречусь с потерей,

Ничего не помня, оу, оу, ничего не помня.

Позади винного магазина, около мусорного бака, сидели кружком полдюжины мужчин, и Крейн направил неверные шаги к ним.

Они вскинули на Крейна настороженные взгляды, и, приблизившись на несколько ярдов, он увидел, что они играли в карты. Пятерым было лет по двадцать-тридцать, зато шестой выглядел на добрую сотню; он одет в желтовато-зеленую пижаму, костлявые кисти рук и лысина были испещрены старческими пигментными пятнами.

Один из младших смерил Крейна неприветливым взглядом.

– У тебя, кореш, какие-то трудности?

Крейн ухмыльнулся, не забывая о том, что оставил пистолет где-то в номере.

– Трудности? – повторил он. – Да, имеются. У меня море пива, но не с кем его выпить.

Задира, похоже, успокоился и даже растянул губы в улыбке, продолжая при этом хмуриться.

– Мы тут всегда рады помочь пришлым. Присаживайся.

Крейн сел на асфальт, прислонившись спиной к горячему металлу мусорного бака. Они играли в лоуболл-покер, в котором выигрывает самая слабая «рука», со ставкой по четверть доллара, хотя, когда пошел круг повышения, оказалось, что старик ставит бурые овалы расплющенных пенни.

– Доктору Протечке позволено ставить всякий хлам, потому что он покупает выпивку, – пояснил задира, первым заговоривший с Крейном; его, похоже, называли Уиз-Динь. – Если будешь хорошо себя вести, может быть, и тебе позволят играть задарма.

Крейн наскреб в карманах несколько долларов мелочью и сыграл несколько кругов, но ему, как и вчера, все время приходили высокие тройки и «полные лодки», являющиеся в лоуболле проигрышными «руками».

– И часто вы, парни, здесь играете? – спросил он через некоторое время.

Ответил ему тот самый дряхлый дед, которого называли Доктором Протечкой.

– Я играю здесь всегда, – сказал он. – Я играл здесь, на помойке позади «Фламинго»… когда вокруг стояли домики-бунгало, а потом… потом с Фрэнком Синатрой и Авой Гарднер. – Он захихикал с отсутствующим видом. – Ну и пасть была у этой девчонки! Я ни у кого не слышал такого английского языка.

Уиз-Динь поочередно прикладывался к «пузырьку», небольшой бутылке дешевого крепленого вина, и отхлебывал пиво, и уверенно проигрывал четвертаки.

Он злобно взглянул на Крейна.

– С тех пор как ты сел играть, у меня каждый прикуп идет в фигуру.

Пиво успело ударить Крейну в голову, но он понимал, что пришло время уходить.

– С теми «руками», что приходят мне, только в высокий дро играть, – произнес он миролюбивым тоном, – а все мои монеты перешли к вам. – Он уперся ладонью в асфальт, чтобы подняться. – Пойду, разменяю деньги с карточки и вернусь.

Уиз-Динь ударил Крейна, когда тот находился в самом неустойчивом положении; Крейн упал на бок, махнув ногами в воздухе, и ощутил резкую боль в левой глазнице. С трудом перекатившись и поднявшись на ноги, он увидел, что двое из игроков схватили Уиз-Диня за руки и оттащили в сторону.

– Иди-ка ты отсюда, – сказал один из них Крейну.

Доктор Протечка, выпучив глаза, смотрел вокруг и явно не понимал, что происходит.

– Его глаз? – пробормотал он. – Что случилось с его глазом?

Крейн поднял шляпу, нахлобучил ее на голову и выпрямился. Он отлично понимал, что не стоит произносить какие-то прощальные речи и тем более пытаться забрать обратно оставшееся пиво, и потому лишь кивнул и поплелся обратно в сторону винного магазина.

«Не отрывая уст, ответила мне чаша, – про себя процитировал он Омара Хайяма. – Ах, больше в этот мир ты не вернешься. Пей!»[24].

Но когда он зашел туда, взял из шкафа-холодильника еще две упаковки по шесть банок и подошел к кассе, кассир посмотрел на его заплывший левый глаз и покачал головой.

Крейн вздохнул и вышел ни с чем на разогретый тротуар Фламинго-роуд.

Увидев стоявший у обочины с включенным мотором голубой кабриолет «Камаро», он вспомнил, что ожидал этого. Сидевшая за рулем Сьюзен выглядела совершенно материальной; ее худощавое бледное лицо отражало солнечный свет так же достоверно, как у любого живого человека, и улыбалась она сияющей улыбкой.

Постояв секунд десять, он, шаркая ногами, подошел к машине и открыл пассажирскую дверцу. Прямо на переднем сиденье стояла только что открытая банка «будвайзера», и Крейн решил, что все решено за него.

Это здесь тоже вполне законно, думал он, поднося банку к губам, усаживаясь в машину и закрывая за собою дверь свободной рукой. Достаточно того, что водитель не пьет спиртного.

– Что случилось с твоим глазом, дорогой? – спросила Сьюзен, встроившись в поток и выехав на полосу для левого поворота.

– Некто по имени Уиз-Динь, – ответил он. Его левый глаз заплыл так, что практически закрылся, но, к счастью, Крейн обнаружил, что снова может видеть искусственным глазом. Пока что в нем все отображалось нормально – голубое небо, красный фасад казино «Варварский берег» справа, и впереди высоченная вывеска «Дюн», мерцание огней на которой можно было видеть даже при ярком свете дня.

– Ах, этот. – Она рассмеялась, и Крейн осознал, что, чем бы ни являлось на самом деле это существо в облике женщины, оно близко знакомо со всеми и каждым из горьких пьяниц, пропивающих жизнь.

Эта мысль пробудила в нем ревность.

– Не будет ему розовых слонов, – сказала она. – А что, по-твоему, подошло бы?

Крейн все еще чувствовал себя так, будто его избили бейсбольными битами.

– Как насчет одного из этих больших белых жуков? Niños de la tierra?

Она снова рассмеялась и сделала левый поворот на Стрип.

– Нельзя же столько злиться на меня за это. Ты представляешь себе отвергнутую женщину? Я не подпускала к тебе белую горячку, потом ты позвал меня, и я пришла, а ты передумал и предложил меня приятелю. – Она на мгновение обратила на него серебряный взгляд. – Я ведь могла бы предложить тебе что-нибудь намного хуже, чем крыса и жук на другом краю комнаты.

Крейн тут же представил нескольких крупных толстоногих «детей земли» в своей кровати и его передернуло, невзирая на жаркое солнце.

– Проехали, – сказал он, вяло махнув рукой. – Куда мы направляемся?

– Ты почти лишился памяти, – одобрительно заметила Сьюзен. – Мы совершим прогулку по пустыне. Посетим разрушенную часовню, которая ждет нас там. Большая духовная польза; поможет тебе приготовиться к тому, чтобы… стать Королем.

«Или наоборот, – отстраненно подумал Крейн. – Помочь Королю приготовиться к тому, чтобы стать мною». Банка, которую он держал в руке, опустела.

– Остановимся около винного магазина и возьмем что-нибудь про запас, – сказала Сьюзен, естественно, заметившая проблему, и добавила, хихикнув: – Знаешь, когда я сказала, что тебе следует купить шляпу, то имела в виду нечто более…

Крейн величественно вздернул бровь.

– У тебя имеются… претензии к моему выбору головного убора для джентльмена?

– Пожалуй, она изжелта-канареечная, – уступила она.

Эта фраза, цитата из книги, которую он и Сьюзен – настоящая, умершая Сьюзен, – очень любили, потрясла Крейна даже сквозь умиротворяющий алкогольный дурман. «Луд-туманный» Хоуп Миррлиз; главный герой книги, в ответ на упрек, что он по рассеянности оделся совсем неподобающе для траура, с негодованием ответил, что, мол, ничего подобного – его чулки исчерна-канареечные.

Было ли существо, ведущее машину, настоящей Сьюзен в каком-то смысле? И если она намекала на то, что ему подобает траур, то по кому же? По Диане? Или по умершей Сьюзен? Или, может быть, по себе самому?

Южнее «Аладдина», уже ближе к кричаще-многоцветным башням «Экскалибура», она свернула на стоянку около маленького винного магазина; выдержанная в стиле пятидесятых годов вывеска над входом извещала, что это «ЛИКЕРНЫЙ РАЙ».

– Я подожду здесь, – сказала она, выключив мотор.

Крейн кивнул и вылез из машины. У стеклянной двери он приостановился, моргая, – ему померещилось, будто перед ним мелькнул входящий туда сгорбленный мальчик, – но дверь оставалась неподвижной, как будто не открывалась много часов, а то и дней. Он пожал плечами и двинулся дальше.

После яркого солнца на улице внутри было темно, и ему показалось, что полки заставлены овощными консервами с выцветшими этикетками. Под высокой полкой, заполненной пыльными керамическими графинами с «Элвис коллектор», ютились касса и прилавок, за которым стояла не замеченная с первого взгляда древняя старуха со звездой, вытатуированной прямо на лице, от уха до уха и от подбородка до лба.

Он кивнул ей и прошел вглубь магазина. Там вроде бы никого больше не было.

У задней стенки стоял шкаф-холодильник, но на полках имелись только «пузырьки» – бутылочки по двадцати одной унции дешевого крепленого вина вроде «тандербёрд», «галло – белый портвейн» и «найт трейн». Ну и отлично, – подумал он, изучая ассортимент, и улыбнулся, – в бурю любой порт годится.

Изнутри к стеклу был прилеплен плакат, рекламировавший вино под названием «кусачий пес». «Вы просто гавкнете!» – уверяло объявление.

Название сорта ему напомнило о чем-то, чего один раненый мальчик мог, по-видимому, лишиться, о чем-то умиротворяющем, но он не видел пользы в том, чтобы рыться в воспоминаниях. Он открыл дверцу, взял за горлышки в каждую руку по две бутылки и направился обратно к кассе.

Оззи проехал на светло-коричневом «Мустанге» Дианы перед винным магазином как раз в тот момент, когда «Камаро» свернул на стоянку, но заметил, что сразу же у тротуара остановился серый «Ягуар», и он вяло осознал, что за рулем сидит тот самый толстяк. Следуя за «Камаро» от винного магазина близ «Фламинго», он еще позволял себе втайне надеяться на то, что в Лас-Вегасе не так уж мало серых «Ягуаров».

Он заехал на машине Дианы на стоянку возле туристического агентства и сразу же развернулся, чтобы выехать, как только две другие машины тронутся с места.

Старая колода карт с фотографией обнаженной красотки на рубашках была разбросана рядом с ним, на пассажирском сиденье. Ему было тошно смотреть на эти карты, пусть даже они совсем недавно привели его к Скотту, и поэтому он собрал их, аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман.

«У меня в кармане грязные карты», – подумал он. Потом потрогал подбородок и пожалел, что не выкроил времени побриться.

Сквозь пыльное ветровое стекло он смотрел на раскаленное шоссе и покрытую сухой травой площадку на той стороне. В Лас-Вегасе, думал он, где мистический запас почвенных вод исчерпан так же, как и реальный, где самый высокий в мире показатель количества самоубийств, где этот район носит название Парадайз не потому, что здесь хорошо, как в раю, а лишь по той причине, что некогда тут имелся клуб под названием «Пейр о’дайс» – пара игральных костей…

«Я не выбирал этого места. Но не могу сказать, что я не знал, что… говорили карты. Я прикупил эту «руку» воскресным утром, когда дошел до раскрытия карт в игре по два и четыре доллара за столом для семикарточного стада в «Коммерс-казино» в Лос-Анджелесе».

Двойка пик означает отъезд, прощание с любимыми, тройка треф – второй брак для одного или обоих этих любимых, пятерка бубен – свадебный подарок, обещание процветания и счастья в этом браке или этих браках, девятка червей, «карта пожелания» – еще один свадебный подарок, успешное осуществление стремлений.

Таким был расклад для Скотта и Дианы. Три карты, лежавшие втемную, он должен был прикупить себе для того, чтобы попытаться купить им жизнь. Четверка червей – «старый холостяк» – обозначала его самого, восьмерка бубен была стариком, путешествующим вдали от дома и, конечно, пиковый туз обозначал попросту смерть.

Он устроился поудобнее на сиденье, и его ноздрей коснулся запах духов Дианы. Время, думал он. Время… время… время.

Но он лишь похлопал себя по карману пиджака и безрадостно ощутил тяжесть лежащего в кармане маленького револьвера калибра.22, заряженного патронами «магнум» с экспансивными пулями.

«У тебя еще три дня, – напомнил он себе. – Времени достаточно».

Глава 31

Ты увидел своего отца на железнодорожной станции?

Выехав из южной части города, Сьюзен повернула на 15-е шоссе. Некоторое время пришлось ехать по одной полосе – проезжую часть огораживали красные конусы, извещавшие о дорожных работах, – но движение было небольшим, поэтому даже не пришлось сбавлять скорость ниже сорока миль в час, и когда участок, где шли работы, оказался позади, машина разогналась до семидесяти-восьмидесяти. Поодаль от дороги, уже на границе пустыни, время от времени попадались дома или ранчо, которые казались Крейну изготовившимися к обороне маленькими крепостями.

Когда башни и улицы Лас-Вегаса остались позади, панорама сразу развернулась вширь; лежавшие вокруг равнины были не идеально плоскими, но плавно поднимались, пока не упирались в горы. Крейн подумал, что если поставить где-то у самого горизонта автомобиль без ручного тормоза – его даже не будет видно отсюда, – он через некоторое время сам скатится на шоссе.

В машине без крыши горячий ветер трепал его седеющие волосы, солнечный свет тяжело ложился на руки и ноги; он отвинтил пробку с одной из прохладных бутылок «кусачего пса» и сделал большой глоток.

Темное вино, куда более резкое на вкус, чем пиво, зажгло в нем огонь, не уступавший жаре пустыни. Одновременно оно разбудило его, сдернуло туманный покров невнимательности, но он, к своему удовлетворению, обнаружил, что больше не нуждается в этом покрове – теперь он был равнодушен и к смерти Дианы, и к проблемам Оззи и Арки. «Вот, – подумал он, – настоящая холодная взрослая зрелость, без капли детской потребности иметь отца».

– Хочешь хлебнуть? – спросил он Сьюзен, протягивая ей бутылку.

– Дорогой, это же и есть я, – ответила она, не отводя взгляда от дороги. – Как ты себя чувствуешь?

Крейну потребовалось ненадолго задуматься, чтобы дать честный ответ.

– Отрешенным, – сказал он.

– Это хорошо.

Впереди, справа от дороги, показалось нечто вроде руин какого-то старинного каменного сооружения, Крейна качнуло вперед, и он почувствовал, что тормоза начали сжимать диски, замедляя ход машины.

Он рассматривал место, являвшееся, по всей видимости, пунктом их назначения. Миражи мешали разглядеть контуры строения: то казалось, будто полуразрушенные серые каменные стены уходили куда-то вдаль от шоссе, но уже в следующее мгновение были видны лишь компактные развалины заброшенной церкви.

Сквозь искрящийся оптимизм утреннего опьянения он ощутил всплеск тревоги и нежелания.

– С кем, – осторожно осведомился он, – нам предстоит здесь встретиться?

– Ты увидел своего отца на железнодорожной станции? – произнесла Сьюзен нарочито скрипучим голосом, цитируя анекдот, который однажды рассказала ему настоящая, умершая жена. – Нет, я уже много лет был знаком с ним!

Она повернула «баранку», и машина медленно въехала на усыпанную гравием обочину. Когда же она выключила зажигание, машину окутала тишина, впрочем, почти сразу же сменившаяся слабым свистом ветра в редких кустиках, тут и там торчавших рядом с неровными каменными стенами.

Выйдя из машины с пакетом, где лежал его запас вина, и с начатой бутылкой, Крейн заметил, что в сотне ярдов позади их машины остановился серый «Ягуар», а мгновением позже мимо проехал светло-коричневый «Мустанг», оставив за собой чуть заметный хвост пыли.

Он знал, что сможет вспомнить обе машины, если потребуется, но ему это совершенно не требовалось. Он с нервозной уверенностью думал, что расстался со своими эмоциями вместе со сброшенным панцирем молодости.

Сьюзен сошла с мостовой, сделала три шага по песку в сторону дверного проема, над которым, как в менгирах Стоунхенджа, нависала изъеденная непогодой перемычка, и оглянулась на Крейна.

– Давай прогуляемся.

Он поднес к губам открытую бутылку «кусачего пса», запрокинул ее и сделал очередной глоток все еще холодного вина.

– Почему бы и нет?

За дверным проемом лежала круглая площадка без крыши с покрытым ветровой рябью песком костяного цвета вместо пола. Из неровной поверхности земли торчали мертвые кактусы, словно небрежно воткнутые распятия. Крейн поморгал, потер пластмассовый глаз, но так и не смог прикинуть расстояния до дальней стенки.

Сьюзен забрала у него сумку и взяла его за освободившуюся руку. По мере того как они вдвоем удалялись от шоссе, ее пальцы, сжатые в его ладони, становились суше и узловатее; чтобы восстановить ее мягкую телесность, пришлось отхлебнуть еще вина, а затем и еще.

Солнце белым магниевым огнем пылало близ самой верхушки купола неба. Крейн чувствовал, как уменьшается под этим сухим жаром.

Сами камни под ногами казались траченными гнилью, изъеденными какой-то внутренней эрозией; он видел расползавшихся из-под ног змей и разбегавшихся скорпионов, но не органических, а сделанных из драгоценных камней и золота; над головой порхали сухие оболочки птиц, издававшие звуки, похожие на дребезжание бьющегося стекла.

Он знал, что если б смог открыть свой напрочь заплывший левый глаз, то увидел бы совсем не то, что показывал ему искусственный глаз.

Вылезая из машины, он успел заметить пятна зелени и белые, красные и оранжевые цветы, разбуженные дождем, прошедшим в пятницу ночью, но, войдя в разрушенную часовню и сделав всего несколько шагов по ее обширной территории, перестал видеть что-либо, кроме камней, и песка, и высушенных до бурости кактусов, которые, как он увидел, когда они со Сьюзен миновали первый из них, были расколоты сверху донизу, обнажая затвердевшую пористую сердцевину, подобную высохшему мозгу в старых костях.

У него самого руки начали пересыхать и трескаться, поэтому он выпустил опустевшую бутылку, взял другую из пакета, который несла Сьюзен, открутил крышку и стал прикладываться к ней куда чаще, чем к первой, поскольку теперь ему приходилось пить для поддержания обоих. Под тульей дурацкой шляпы едкий пот щипал кожу на лбу.

В выщербленных верхушках полуразрушенных стен ветер разносил звуки монотонных хоров, исходившие, как казалось Крейну, из пересохшей глотки этой идиотской пустыни, но все содержание песнопений терялось в закоренелой злокачественной дряхлости.

Оззи развернул «Мустанг», заехав на обочину, и двинулся обратно, к северу, в сторону стоявшего в отдалении от всего на свете здания – у которого, насколько ему было известно, не имелось никаких здравых причин для того, чтобы находиться здесь, – и, притормозив машину, свернул на восточную обочину шоссе, как только увидел толстяка и седовласого мужчину, прошедших через каменный дверной проем в широко раскинувшиеся развалины. Вместе с ним из серого «Ягуара» вылез и третий, намного моложе, одетый в униформу охранника цвета хаки, но теперь он стоял на обочине и смотрел на Оззи, остановившего машину на противоположной стороне.

Оззи заметил и кобуру на ремне молодого человека. «Что ж, – подумал он, выключая мотор «Мустанга», – я тоже вооружен. Мне нужно всего лишь разделаться с этим парнем и не позволить себе забыть, на кого он работает».

Он дрожащими пальцами застегнул пиджак, открыл дверь, впустив в машину жар пустыни, и взялся за трудное дело извлечения своей алюминиевой трости с пассажирского сиденья рядом с собою.

За спиной он слышал, как приближались, постукивая по асфальту, туфли охранника. Игнорируя ужасающий отчаянный вой в голове, Оззи запустил руку в карман пиджака.

За свою долгую жизнь ему довелось четыре раза направлять оружие на человека, и каждый раз это действие потрясало его самого чуть ли не до рвоты. А застрелить человека ему не случалось никогда.

Парень что-то крикнул ему.

Оззи оглянулся через плечо и увидел, что молодой охранник стоит у него прямо за спиной.

– Что?

Загорелая рука охранника лежала на деревянной рукояти револьвера калибра.38, торчавшей из кобуры.

– Я сказал: живо вылезай из машины! – Он достал оружие и нацелил его на колени Оззи. – На тебе нет никаких перьев, значит, ты настоящий дед. И зовут тебя как? Э-э… Доктор Протечка?

Поддерживаю ставку, сказал себе Оззи.

– Так оно и есть, сынок.

– Ладно, мистер Лерой говорил, что ты можешь объявиться. Оставайся на улице. Мне велели убить тебя, если ты попрешься за ними, и я это сделаю.

– Может быть, я лучше сяду в «Ягуар» и включу кондиционер?

Все так же целясь в колени Оззи, парень мрачно посмотрел ему в лицо. Потом на чересчур короткий миг перевел взгляд на «Ягуар», стоявший на другой стороне дороги.

– Пожалуй, хуже от этого не будет.

– Не мог бы ты достать мою трость из машины? Я не дотянусь до нее.

Охранник недовольно посмотрел на Оззи, явно раздумывая, стоит ли возиться еще и с обыском старикана, потом буркнул: «Да чтоб тебя…» и, убрав оружие в кобуру, шагнул к «Мустангу».

«Бог простит меня», – подумал Оззи. Главное, не забыть, на кого он работает: он солдат их армии. Он отступил за открытую дверь машины.

Когда охранник сунулся в машину, Оззи вытащил из кармана свой маленький пистолетик и, наклонившись вперед, приставил дуло к курчавым волосам на затылке парня.

И, чувствуя, как душа сжалась в груди, нажал на спуск.

Охранник нырнул вперед, носом в сиденье, его ноги согнулись, распрямились и так и остались торчать из машины, сам он захрипел, дернулся, что-то пробормотал, но тут же его тело обмякло, а Оззи обвел затуманенным слезами взором пустое шоссе.

Выстрел, сделанный в машине, вряд ли прозвучал сильнее, чем громкий щелчок, и Оззи не сомневался, что ветер унес звук прочь, не дав никому услышать его.

Он подумал было о том, чтобы запихнуть ноги убитого под рулевое колесо. Потом – чтобы достать трость из-под трупа.

В конце концов он просто оперся на широкую спину охранника, заставив себя смотреть только на кобуру, а не на кровь, выудил оттуда револьвер, повернулся и неуверенной походкой, без привычной опоры заковылял через дорогу, к гиблой часовне в бесплодных землях.

Глава 32

Подобраться поближе

Местность, по которой шли Крейн и Сьюзен, была, словно пол в развалинах Колизея, пересечена множеством траншей, как будто здесь в незапамятные времена обрушились потолки каких-то подвальных коридоров. Стенки траншей спасали глаза от песка, который непрерывно нес ветер, но нисколько не уберегали от тяжести солнечного света.

Каждый раз, когда они вдвоем забирались на песчаный горб, достигавший уровня почвы, Крейн видел, что дальняя стена немного приблизилась.

Начавшая было подживать рана в бедре снова закровоточила, и на джинсах появилось блестящее темное пятно.

В конце концов, поднявшись на очередной бугор, он увидел впереди лишь ровный песок и стену, в которой разглядел древний архитектурный проем, заваленный сейчас кустами перекати-поля.

Крейн повернулся, чтобы взглянуть назад и прикинуть, далеко ли они отошли, но вздрогнул и выругался, разглядев то, что висело на ближайшем кактусе.

Это было подвешенное вниз головой высушенное человеческое тело. Одна лодыжка была привязана к верхушке кактуса, а вторая нога, на вид сухая, как обломок плавника на берегу, когда-то согнулась в колене под действием силы тяжести и осталась такой навсегда. Высохнув, лицо обрело невозмутимое выражение.

Но тут глаза открылись, белки сверкнули на фоне коричневой кожи лица, и Крейн заорал и попятился от аутичной злобы, светившейся в ярких черных зрачках.

Сьюзен сзади тронула Крейна за плечо.

– Ты его помнишь. Пойдем, поздороваемся с другими.

Крейн безропотно позволил повернуть себя к входу.

Его загораживал куст перекати-поля величиной с кухонную плиту, и как только Крейн сфокусировал глаз на нем, вроде бы высохший круглый куст взорвался побегами; резкий пустой удар сотряс перегретый воздух, и Крейн понял, что кто-то выстрелил в куст из дробовика.

Он остановился и уставился на разорванный выстрелом куст.

Услышав два резких металлических лязгающих звука перезаряжаемого дробовика, он обернулся.

В нескольких ярдах позади него по неровной земле осторожно пробирался толстяк, который был одет в деловой костюм и нес под мышкой дробовик, направленный дулом к земле. Крейн отстраненно обрадовался тому, что толстяк появился не в облике бородавчатого шара. На несколько шагов от толстяка отставал еще один мужчина, на котором Крейн, как ни старался, не мог сфокусировать взгляд своего искусственного глаза. Судя по всему, они шли за Крейном и Сьюзен по одной из параллельных траншей.

Костлявые пальцы Сьюзен все так же лежали на сгибе руки Крейна.

– Пойдем, – сказала она. – Познакомишься со мною.

Крейн позволил ей протолкнуть себя в полуразрушенный дверной проем. Потом сделал несколько шагов по следующему просторному открытому сверху и засыпанному песком пространству и, наконец, повернулся и посмотрел на нее.

В голове у него вдруг зазвенело от шока, но он всего лишь сделал шаг назад.

За время, прошедшее с того момента, когда он последний раз фокусировал взгляд на Сьюзен, та избавилась от всех своих одежд. Если бы он обратил на это внимание раньше, то непременно предупредил бы ее о том, что может случиться и что случилось на самом деле – она полностью высохла, и ее нагота теперь ужасала.

Она превратилась в скелет, туго обтянутый тонкой, натянувшейся на жаре кожей, груди висели пустыми мешочками, а в паху зияла дыра, словно у порванной куклы, набитой опилками; глаза и рот у нее раскрылись так широко, что она не могла закрыть их, из всех телесных отверстий валил пар, а язык и глазные яблоки усохли.

Но она улыбнулась, костлявой бурой ногой пнула большой ком пыли, лежавший на песке, широкими шагами направилась к другому такому же кому и тоже оттолкнула его в сторону.

Теперь он заметил, что из песка торчало много таких шаров, и когда ему удалось сфокусировать взгляд на них, он обнаружил, что это моргающие и гримасничающие головы людей, погребенных в песке по шею. А подле них торчали из песка руки, державшие в пальцах сложенные веером карты.

Сьюзен легко перескакивала с места на место, размахивая над головой, как обезьяна, длинными тощими бурыми руками и задерживаясь перед каждым следующим движением ровно настолько, чтобы сбить очередную голову со стебля шеи.

Маразматическое многоголосое пение ветра в щербатых камнях звучало теперь громче, и Крейну вдруг отчаянно захотелось еще выпить.

В бутылке, которую он держал в руке, плескалось на донышке еще с дюйм нагревшегося вина, и он поднес ее к губам – и поперхнулся, и опустил голову, и заполнил бутылку извергнутой кровью. Бутылку он отбросил в сторону, и кровь, выплеснувшаяся из горлышка, высохла и рассыпалась пылью, еще не долетев до земли.

А Сьюзен с двумя оставшимися бутылками скакала, все дальше удаляясь от него в пустыню. Что бы ей не задержаться и подождать его?

Джордж Леон сквозь слезящиеся глаза Ричарда Лероя смотрел, как Крейн неуверенной походкой следовал за приплясывавшей фигурой Смерти, и рот Лероя растянулся в улыбке от удовлетворения, которое испытывал Леон.

Все проходило без осложнений. Он решил сопровождать Трамбилла в этой инициации лишь потому, что в Скотте Крейне было нечто такое, что тревожило его, пока он находился в теле Бетси Рикалвер.

Он вздохнул, вспомнив о Рикалвер, чье тело Трамбилл похоронил – нетронутым, как того потребовал Леон, – на заднем дворе дома на Ренессанс-драйв.

Он впервые увидел Бетси Рикалвер, когда ей было девятнадцать лет – во время первой игры на озере, в 1949 году. Тогда она походила на длинноногого грациозного жеребенка, пряди каштановых волос падали ей на глаза, когда она, прищурившись, рассматривала карты, ехидно улыбаясь при каждом повышении; и когда он срезал колоду для «Присвоения» и выиграл ее тело, то, кисло думая о своем испещренном шрамами бесполом пахе, пожалел, что не может сделать своей истинной Дамой ее, а не своих почетных детей.

И через двадцать лет, в 1969-м, именно здесь, в этой магически сотворенной разрушенной часовне, он последний раз увидел ту персону, которой она была.

Конечно, за это время алкоголь и дурные сны давно уже лишили ее эльфийского очарования, но и в тридцать пять она оставалась удивительно привлекательной. И она со вскинутым подбородком следовала за Дионисом-Смертью, которая, как решил Леон, приняла для нее облик ее отца, в разрушенную часовню на бесплодных землях.

Как правило, они проецировали на разрушительный лик Диониса образ кого-то из близких человека. В случае Крейна Дионис некоторое время тому назад казался высохшим образом маленького мальчика, но сейчас снова превратился в образ его покойной жены – до тех пор, пока не будут отвергнуты все образы и он не встанет перед жертвой нагой и неизбежный.

Но сейчас, как и следовало быть, Крейн все еще гнался за приманкой.

Леон оглянулся в ту сторону, откуда они пришли, на иззубренные стены, скрывавшие шоссе. Он не чувствовал там никакого человеческого присутствия, даже охранника, оставленного около машины. Наверно, парень заснул и не видел снов.

Он подумал о том, последует ли сюда за ними его настоящее тело, которому уже сравнялся девяносто один год. Леон знал, что за этой чертовой старой развалиной нужно следить получше, потому что она, как-никак, является хранилищем его, Леона, истинной ДНК. Если клонирование человеческих тел когда-нибудь станет реальностью, этот старый слабоумный бурдюк с кровью можно будет использовать для того, чтобы сделать еще одну копию его настоящего тела, у которой будут гениталии, и Леон сможет использовать их в игре и вернуть те возможности, которые имелись у него до злосчастного выстрела в 1948 году.

Леон плюнул на песок под ногами и посмотрел, как плевок мгновенно высох. Но Доктор Протечка был такой омерзительной карикатурой… И Леон позаботился о том, чтобы образцы его крови имелись в достаточном количестве в хранилищах крови по всему миру.

«Пусть старый ублюдок когда-нибудь вылезет под автобус, – думал Леон. – Я буду ни при чем; я ни в коем случае не стану убивать никого из тех, кого можно было бы назвать мною».

Леон посмотрел на Трамбилла, который, обливаясь потом, шел рядом с ним и жевал очередной стебелек сельдерея. Теперь, когда фигура Смерти предстала в своем истинном виде, толстяк вытаскивал лакомства из кармана куда чаще, чем обычно.

– Я пройду за ним по еще одному из старших арканов, – сказал Леон.

Трамбилл кивнул, продолжая жевать набитым ртом, и они вдвоем двинулись дальше.

Оззи медленно ковылял вдоль полуразрушенных стен. Он задыхался, смаргивал пот с глаз и скрежетал зубами, у него болело плечо из-за того, что нужно было постоянно держать перед собою пять развернутых веером игральных карт картинками от себя, так что всякий раз, поднимая взгляд, он видел перед собою пять улыбающихся обнаженных женщин, изображенных вместо рубашки. Он то и дело вспоминал о солдатах Макдуфа, которые, прячась за охапками свежесломанных веток, подкрадывались к замку Дунсинан, где засел Макбет.

Сделав очередную сотню шагов (ну, чуть больше или чуть меньше), он останавливался и шел «в темноту», по узенькому кружку против часовой стрелки. В это время он разгибал сведенные усталостью пальцы, перебирал колоду и вынимал из нее пять новых карт для нового щита. Набор всегда был полон противоречий, в нем могли одновременно присутствовать импотенция и половая распущенность, младенчество и старческое слабоумие или, скажем, истеричность и коварство; такие сочетания давали нулевую сумму и не выказывали присутствия человеческого разума за ними, а также некоторым образом соответствовали этому месту и служили определенным психическим камуфляжем.

Массивные серые камни стен были изъедены временем и непогодой, но в них можно было подчас разглядеть изображения, которые в то или иное давно прошедшее время были врезаны в камень так глубоко, что и до сих пор их можно было разглядеть при ярком свете как слабые царапины. Он видел угловатые солнце и луну, и письмена, похожие на схему автобусных маршрутов, где все протяженные линии пересекались под различными углами, а в одном месте нарисованная рыба пыталась вцепиться в подбрюшье оленя.

И некоторые камни, когда он прислонялся к ним, оказывались холодными, некоторые были темными, словно находились в тени, хотя на кобальтовом небе не было ни облачка, а два были пропитаны водой, напоминавшей на ощупь крепкий рассол. Разрушенный собор, или что еще это было, определенно, не целиком находился здесь – и, возможно, не принадлежал целиком ни одному времени.

Он внимательно следил за тем, чтобы даже случайно не стасовать карты: одному Богу известно, в какие могущественные древние изображения может сложиться колода и какого рода внимание это может привлечь.

Там, где стена была разрушена особенно сильно, где можно было посмотреть поверх нее, он осторожно выглядывал. Крейн и сопровождавшая его женщина так медленно забирались на насыпи и спускались с бугров длинной прерывистой траншеи, что он поспевал за ними даже своей неуверенной поступью, а толстяк и его седовласый компаньон, конечно же, приноравливали свои шаги к скорости движения Крейна.

Четыре фигуры внутри ограды остановились перед вторым дверным проемом, а Оззи, пригнувшись, наблюдал за ними через пролом, где стена доходила ему только до пояса. Толстяк выстрелил из ружья, и Оззи, мгновенно выпрямившись, нацелил сверкающее дуло револьвера, который он взял у убитого охранника, в середину спины толстяка и лишь потом понял, что тот стрелял в перекати-поле.

Он трясущимися пальцами опустил курок. До цели было слишком далеко, и седоволосый успел бы спрятаться в какое-нибудь укрытие и начать отстреливаться, а ведь Оззи, по большому счету, был нужен именно он.

Это, несомненно, тело, которое родной отец Крейна, по всей вероятности заказавший убийство Дианы, сейчас занимает. И имеется шанс, всего лишь шанс, что это единственное тело, оставшееся у старого психолюдоеда.

«Пора, – решил Оззи, – отбросить осторожность и подобраться поближе.

Но смогу ли я застрелить человека сзади, без предупреждения?»

Выстрел в затылок охраннику был и до сих пор оставался настолько громадным и ужасающим деянием, что он не мог осмыслить его, как не мог прямо смотреть на полуденное солнце.

– Вот когда выберешься отсюда, тогда поймешь, – сказал он себе.

Он сунул револьвер за пояс и неуклюже, превозмогая боль во всем теле, перебрался через стену, остававшуюся холодной и сырой, невзирая на жаркое солнце.

Крейн сделал лишь дюжину шагов следом за своей ужасной супругой, как его раненая нога подломилась, и он тяжело опустился на горячий песок. Тут же по тыльным сторонам его ладоней деловито забегали муравьи, похожие на обломки медной стружки.

Позади захрустели по песку шаги, и он оглянулся. Толстяк и его непонятный компаньон стояли уже в нескольких шагах по эту сторону последнего дверного проема. Сквозь искусственный глаз Крейна лицо седого представало ярким мерцающим маревом, как будто оно вращалось со страшной скоростью.

Но теперь в легкой тени полуразрушенного портала, позади этих двух, оказался еще один старик, и Крейну хватило мгновения, чтобы узнать его – это был его приемный отец, Оззи. Оззи нес холщовую сумку с тремя золотыми чашами, а четвертую чашу держал в правой руке.

Крейн не испытывал ничего, кроме нетерпения, он был уверен, что в этой ситуации приемный отец не может ни сказать, ни сделать ничего важного, но тем не менее он закрыл правый глаз и поднял руку, чтобы разлепить заплывший после удара левый.

Теперь он видел, что Оззи держал большой стальной револьвер, направленный точно в спину второго старика. Он, похоже, пребывал в нерешительности, но быстро справился с нею и громко произнес:

– Стоять!

Двое резко повернулись на неожиданный окрик, толстяк схватил свое ружье за ствол, чтобы вскинуть, но револьвер Оззи дважды громыхнул.

Спутник толстяка, лица которого нельзя было разглядеть, брызнув на Крейна кровью, резко дернул головой и, попятившись, рухнул на песок плечами и развороченным затылком, а толстяк покачнулся.

Но все же он сумел поднять ружье и выстрелить.

Белая рубашка Оззи взорвалась красными брызгами; заряд картечи сбил его с ног.

Тяжелый гром этого выстрела напрочь сдул всю взрослость Крейна, его рот открылся в беззвучном вопле неприятия случившегося, он рванулся вперед.

Толстяк неуклюже повернулся, поморщился, передернул цевье дробовика и вновь выставил оружие вперед; все движения механизма оставались беззвучными, их заглушил звон потрясенного воздуха.

Дуло ружья смотрело точно в колено Крейну, и он резко остановился.

Толстяк был бледен, как молоко, яркая струйка крови стекала около его брови, по щеке и шее из ссадины, которую пуля Оззи оставила на его виске над ухом. Он медленно говорил что-то, но уши Крейна ничего не воспринимали. Потом толстяк посмотрел на труп своего спутника.

Крейн ощущал себя сломленным и опустошенным, как будто выстрел из ружья попал в его грудь; он не мог заставить себя взглянуть на Оззи, и поэтому в первый момент просто проследил взгляд толстяка.

Неуловимо быстрые изменения пробитого пулей лица замедлились, и Крейн видел перед собой то старика в короне, то бодрого загорелого темноволосого мужчину, то мальчика. Темноволосый мужчина был не кем иным, как Рики Лероем, который проводил игру в «присвоение» на озере в шестьдесят девятом году… но узнав лицо мальчика, Крейн от потрясения упал на колени.

Это было лицо его почти забытого старшего брата Ричарда, который был товарищем детских игр Скотта до тех пор, пока старший брат не утратил свою личность и не занял пост наблюдателя на крыше бунгало на Бриджер-авеню.

Лица сменялись все медленнее, и через некоторое время на каменистой почве лежал просто старик; короны больше не было видно.

Крейн уперся одной рукой в песок, а второй нерешительно тронул забрызганные кровью седые волосы, но этот труп лежал здесь очень давно, по меньшей мере, с 1949 года.

В конце концов Крейн поднял голову и пополз на четвереньках туда, где на кирпичной щебенке и песке, в крови, вытянувшись, неподвижно лежал Оззи.

Краем глаза он видел, как толстяк нагнулся, чтобы поднять револьвер, и теперь медленно топал прочь, к дверному проему, за которым лежало шоссе, где его ждал припаркованный «Ягуар», а потом Крейн заметил фигуру, нагнувшуюся над телом Оззи.

Это была иссушенная Сьюзен, ее голодная улыбка, обращенная к Крейну, сверкнула, как яркий луч света, прошедший через отравленный аквариум. Во время безумных прыжков она лишилась своего кожного покрова, и теперь представляла собой всего лишь бесполый скелет, на котором лишь кое-где болтались лохмотья органического вещества.

Крейн осознал, что это уже не божество пьянства, не Дионис. Это была бесстрастная Смерть. Она не являлась ничьим союзником.

И она забирала Оззи. Крейн не мог глядеть на развороченную грудь старика и смотрел на его старые, покрытые старческими пятнами руки, которые держали, и сбрасывали, и набирали так много карт, а теперь не держали вовсе ничего.

Смерть медленно наклонилась и коснулась лба Оззи костяным пальцем – и тело Оззи рассыпалось серой пылью, оставив только смятую жалкую кучку стариковской одежды, а в следующее мгновение порыв горячего ветра швырнул пригоршню песка в глаза Крейну, ослепив его, и подхватил и понес одежду и прах через разрушенные стены, над раскинувшимся на многие мили ликом пустыни.

Тот же порыв ветра опрокинул Крейна на спину, но когда ветер умчался в сторону гор, он сел и проморгался, вытряхивая песок из глаз. Движущийся скелет исчез, и в заброшенных руинах не было никого и ничего, кроме Крейна и трупа Ричарда Лероя.

Солнце отчаянно пекло голову; его нелепую шляпу сорвало с головы. Он с трудом поднялся на ноги и посмотрел по сторонам поверх полуразрушенных стен.

«Думаешь, твой старик свихнулся, да?» – вспомнил он слова, которые произнес Оззи в ту ночь 1960 года, когда они ехали сюда, чтобы отыскать Диану; и он помнил, как Оззи, шаркая ногами, плача и умоляя, безнадежно гнался за ним по лестнице «Минт-отеля», когда Крейн в 1969 году отправился играть на озеро; и он помнил, каким хрупким и щеголеватым старик выглядел утром в воскресенье – всего четыре дня тому назад! – когда он и Арки встретились с ним на острове Бальбоа.

«Вернись к романам Луи Ламура и трубкам “кайвуди”», – посоветовал ему вчера Крейн. Но старик не послушался совета, он решил уйти смиренно в сумрак доброй ночи, в край, где света нет.

Хотел ли сейчас Крейн того же самого?

Он посмотрел на темные пятна, выделявшиеся на каменной стене. Это была, по всей вероятности, кровь Оззи.

Нет, не сейчас. И он заковылял обратно, к шоссе.

Глава 33

У меня есть подарок и для Скотта

В золотом свете раннего вечера Диана шагала по цементированной огороженной перилами галерее второго этажа и смотрела на номера квартир на дверях. Внизу, во дворе, находился плавательный бассейн, и в воздухе густо пахло хлоркой.

Большую часть дня она то дремала, то тревожно бодрствовала на травянистом холме близ местного колледжа округа Кларк, подложив под голову свернутое детское одеяльце. В прошлом она часто думала, что славно было бы провести немного времени без Скэта и Оливера, но теперь, когда желание сбылось, все ее мысли были только о них. Удалось ли Оззи отвезти Оливера к Хелен Салли в Сёрчлайт? Диана позвонила по номеру Хелен, но ей никто не ответил. Что, если Фьюно или кто-нибудь еще проследил за Оззи и убил его и ее сына? Что, если какой-то из игроков в этой кошмарной заварухе пробрался в больницу за время, прошедшее с ее последнего звонка, и убил Скэта?

Сразу же после взрыва она принялась убеждать себя, что мальчикам будет намного безопаснее вдали от нее, но даже вид зеленых деревьев, освещенных ярким солнцем, вызывал в ней острые, до тошноты, угрызения совести, и она просто не могла позволить себе думать о том, как Скэт очнется на больничной койке в одиночестве или умрет, один-одинешенек, в той же больнице, или о том, каково Оливеру, уверенному, что она погибла, одному среди посторонних людей.

Наконец она поравнялась с дверью под номером 27, остановилась, несколько раз глубоко вдохнула и заставила себя вспомнить о своей цели. Она была здесь только один раз, ночью, и плохо помнила местоположение квартиры, но, если верить надписи на почтовом ящике, Майкл Стайклизер обитал здесь.

Она постучала и через несколько секунд свет, пробивавшийся в дверной глазок, потемнел; потом загремела цепочка, и дверь открылась.

Постаревший мальчик-серфер, подумала она, когда Майкл широко улыбнулся, как от приятного сюрприза, посреди пустыни.

Стайклизер был одет в небесно-голубые брюки и белую рубашку, расстегнутую до середины, так что наружу торчали курчавые светлые волосы на груди. Рубашку он в брюки не заправлял – чтобы скрыть животик, решила Диана.

– Я знаю, кто это! – радостно объявил он, вскидывая руку в приветственном жесте. – Это… – тут он вдруг помрачнел лицом, явно вспомнив о случившемся. – Ты подружка Ханса. Я прочитал в газете… мне очень жаль. Он, Ханс, был хорошим парнем. Эй, что же мы стоим? Заходи.

Диана вошла в гостиную, освещенную модернистскими трековыми лампами. На стенах цвета крепкого чая висели пастели в алюминиевых рамках, изображавшие хорошеньких девушек и тигров, а в дальнем углу, возле низкого дивана в тон стенам стояла черная тумба, в которой за стеклянными дверцами помещалась стереосистема.

– Тебя зовут?.. – произнес Майк.

– Дорин, – представилась Диана.

– Да, да, конечно же, Дорин. Дори-и-ин. Могу я предложить тебе выпить?

– Да, пожалуйста. Что-нибудь холодное.

Майк подмигнул, кивнул и перешел в освещенный люминесцентным светом альков, где помещалась кухня. Диана слышала, как он открыл холодильник и стукнул формочкой для льда о столешницу.

– Ты в силах говорить об этом? – спросил он из соседней комнаты.

Диана присела на диван.

– Вполне, – громко ответила она. На стеклянном кофейном столике были разложены веером шесть номеров «Пентхауса».

Майк вернулся с двумя высокими стаканами.

– «Семью семь», – сообщил он, вручив ей один стакан, и устроился рядом с нею на диване. – В газетах сообщают, что, по словам полиции, это была бомба.

Диана медленно отпила из стакана.

– Сомневаюсь. Он пытался варить «ангельскую пыль» в задней комнате, у него была масса… эфира и всего такого. Думаю, что он подорвался на собственных запасах.

Рука Майка лежала на спинке дивана за ее спиной, и теперь он погладил ее по голове.

– Очень, очень жаль. Наверно, в полиции решили, что бомба лучше для респектабельного туристического бизнеса, чем подпольная фабрика дури, а? – Он хохотнул, но тут же вспомнил о подобающей серьезности. – Черт возьми, «ангельская пыль»… надо было сказать мне, я дал бы ему все, что нужно.

– Он всегда говорил, что на тебя можно положиться, – Диана заставила себя смотреть в голубые глаза Майка. – Он сказал, чтобы я обратилась к тебе, если мне когда-нибудь потребуется помощь.

Совершенно очевидно, разговор развивался именно так, как рассчитывал Майк. Его рука уже касалась сгиба ее плеча, а лицо приблизилось к лицу Дианы. Его дыхание резко пахло «бинакой»; вероятно, он держал бутылочку освежителя рта прямо в кухне.

– Понимаю, Дорин. Тебе нужно где-то пожить?

Она опустила взгляд в стакан.

– Да, это тоже… и я хотела бы, чтоб кто-нибудь завтра утром пошел со мною на похороны.

«И, если дела пойдут так, как я рассчитываю, лучше всего, если это будет наркодилер».

– Можешь не сомневаться, – вкрадчиво сказал он.

Он совсем было собрался поцеловать ее, но она улыбнулась и отодвинулась.

– И еще, не позволишь ли ты позвонить моему мальчику? Он сейчас у моих друзей; это здесь, в Неваде, так что звонок местный.

– О, Дорин, конечно. Телефон в кухне, на стойке.

Диана поднялась и направилась к телефону. Набирая номер Хелен Салли, она отметила про себя, что Стайклизер не вышел из комнаты.

В трубке прогудело шесть раз, и сердце Дианы уже начало тревожно колотиться, но в конце концов раздался щелчок, и она услышала голос Хелен:

– Алло…

Диана резко выдохнула и тяжело оперлась на стойку.

– Хелен, – сказала она, – это… я. Олли у тебя?

– Господи Боже! – воскликнула Хелен. – Диана? Оливер и тот старикан сказали нам, что ты погибла! Это Диана? Боже, я…

– Да, это я. Как ты видишь, произошла ошибка. Послушай, Олли у тебя? Я могу поговорить с ним?

– Конечно, дорогая. Может быть, ты убедишь его сказать хотя бы пару слов или посмотреть кому-нибудь в глаза. Как долго мы… я имею в виду, когда ты…

– До Пасхи, я заберу его к Пасхе. – «Или погибну, – мысленно добавила Диана. – И что же получится из моих мальчиков, если я погибну? О, Христос…» – Хелен, я передать не могу, насколько я тебе благодарна… и обязана…

– О, Диана, о чем тут говорить? Какие-то полторы недели; да мы и заметить не успеем еще одного мальчика в доме. Я… эй, это твоя мамочка…

В трубке что-то затарахтело, и послышался голос Оливера.

– Мама! – задыхаясь, воскликнул он. – Мама, это ты?

– Да, Олли, это я, мой дорогой. Со мною все в порядке.

– Я видел, как дом взорвался!

– Ты видел? Боже, ты наверняка подумал… неважно. Я абсолютно цела и невредима. Я…

– Мама, прости меня!

– За что? Ты ни в чем…

– За то, что из-за меня убили Скэта и взорвали дом. Я…

– Ты во всем этом не виноват! Милый мой, ведь бывает, что молния попадает в людей; а ты здесь совершенно ни при чем! А Скэт поправится, доктора говорят… – она сделала вид, будто закашлялась, чтобы скрыть всхлипывание, – Скэт очень скоро выйдет оттуда и будет как новенький. А тебя я заберу на Пасху или даже еще раньше, самое большее, через полторы недели. – Она прикрыла микрофон ладонью и пару раз глубоко вдохнула. – Как тебе у Хелен? Кормят тебя хорошо? – Она тут же пожалела о последнем вопросе, вспомнив, как ограничивала его в еде, даже если он хотел всего лишь яблоко или немного пикулей.

– Ну, вообще-то, мы еще ничего не ели. На обед, наверно, будут хот-доги. Когда ты сможешь прийти и забрать меня? Ты… знаешь, что, мама?

– Я… что, Олли?

– М-м-м… по правде, я тебя люблю. Только это и хотел сказать.

У Дианы сердце замерло в груди. Он никогда прежде не говорил ей этого; возможно, потому, что и она сама не говорила этих слов ему.

– Боже! Я тебя, Оливер, тоже люблю. Я приеду и заберу тебя…

Она посмотрела на Майка Стайклизера, сидевшего в застеленной ковром комнате.

– Я заберу тебя, – сказала она, – как только сделаю парочку неотложных дел, ладно?

И Оливер, и Стайклизер в один голос сказали:

– Ладно.

Между столами гудели пылесосы, и мужчины в униформе двигались туда-сюда вдоль рядов игральных автоматов, поворачивали ключи в скважинах на боках машин и вытряхивали мелочь в пластмассовые ведра, а скучающие охранники следили за процессом.

Архимедес Мавранос оперся об обитый край стола для игры в кости и попытался заставить себя не думать о том, что можно было бы съесть рыбку, находившуюся у него в кармане.

Час назад он решил, что в реальном мире, снаружи, уже скоро взойдет солнце, и заставил себя отправиться в кафе этого неведомо какого казино, чтобы съесть яичницу с тостом, но у него закружилась голова, пришлось бежать в уборную и извергнуть все съеденное. Кассир ждал под дверью, чтобы он не сбежал, не расплатившись.

Но чувство голода никуда не исчезло, и буквально мгновение назад он подумал, что золотая рыбка, которую он носил в кармане в пластиковом пакете с водой, наверно, еще жива, и у него мелькнула мысль, что ее можно было бы съесть.

Он подавил приступ тошноты и посмотрел на свою ставку. В пасс-лайн вместо одной черной стодолларовой фишки, которую он поставил туда, лежали две, и еще три оказались за линией, где он ставил на свободные шансы. Пока он отвлекся на посторонние мысли, его ставка выиграла, и кости уже покатились снова, так что он, сам того не желая, снова поставил на пасс. Три фишки он отодвинул за линию, готовый положить две обратно, как только бросающий назовет пойнт.

Крупье передвинул белый кружочек к четверке, нарисованной на зеленом сукне на вершине стола. Уже шестой раз подряд этот бросающий выкидывал четверку в качестве пойнта, и боксмен, суровый пожилой человек в узеньком галстуке, который, казалось, душил его, взял кости со стола и внимательно осмотрел их, устроив из этого целое представление.

Мавранос не забыл сдвинуть две черные фишки за пасс-лайн, на свободные шансы, и в следующий миг бросающий выкатил еще четверку.

Теперь боксмен холодно разглядывал Мавраноса, несомненно, гадая, не является ли он партнером какого-то шулерства. Мавранос не мог поставить эту подозрительность ему в вину – действительно, велики ли шансы выкинуть один и тот же пойнт шесть раз подряд? Особенно когда рядом торчит какой-то странный тип, вольготно двигающий черные фишки и поставивший на последний бросок весь свой выигрыш?

Мавранос выиграл почти две тысячи долларов с этим бросающим, который испытывал свое везение лишь при помощи оранжевых десятидолларовых фишек, но все время кружилась голова, его подташнивало, и он то и дело машинально прикасался к повязанному на шее платку, щупая скрывавшуюся под ним опухоль под ухом. С тех пор, как он в обществе Скотта и старика выехал из Калифорнии, она определенно увеличилась. Он терял вес, терял, собственно, свое тело, так что неудивительно, что ему на мгновение показалось, что мысль о том, чтобы съесть золотую рыбку, не так уж и плоха.

И он видел в азартных играх большие странности, но ничего такого, что можно было бы использовать себе на пользу.

Он думал о том, как идут дела у Скотта, Оззи и Дианы в их безнадежном приключении, и о том, стало ли лучше мальчику, лежащему в больнице. От воспоминания о том, как выглядела распаханная пулей детская голова, Мавраноса передернуло.

Ненадолго его посетило чувство стыда за то, что он покинул «Сёркус-сёркус», не оставив им никаких возможностей связаться с ним.

Он мотнул головой. Пусть наймут себе шофера. У Мавраноса имелись собственные проблемы.

Он собрал фишки в горсти и отошел от стола. Незачем привлекать к себе внимание. В каком-то казино этой ночью – минувшей ночью, если допустить, что снаружи уже день, – он настолько много выиграл в блек-джек, повышая и понижая свои ставки и пытаясь при этом попасть в ритм звонков игральных автоматов, которые чуть ли не наигрывали регги, что в нем заподозрили счетчика карт; двое охранников подошли к нему, потребовали удостоверение личности и пригрозили, что если он снова явится в это казино, его арестуют за незаконное вторжение.

И сейчас, высыпая пригоршню фишек на прилавок кассы казино, он озабоченно нахмурился: он не мог вспомнить, в каком именно казино с ним приключилась эта история. Он может случайно вернуться туда…

– Иисус! – воскликнул кто-то у него за спиной. Мавранос обернулся и увидел мужчину, который рассматривал его с брезгливым удивлением. – Неужто удача так поперла, что ты даже не захотел дойти до сортира?

Мавранос опустил взгляд туда, куда смотрел незнакомец: левая штанина его выцветших джинсов потемнела от воды. В первый момент он с ужасом подумал, что этот тип прав и что он, в изнеможении, сам не заметил, как помочился в штаны. Но потом он вспомнил о рыбке и поспешно запустил в карман джинсовой куртки дрожащую руку.

Пакет оказался пуст; вероятно, он раздавил его локтем, когда нес фишки к кассе. Золотая рыбка, которую он носил с собою как «затравочный кристалл», потому что прочел, что они никогда не умирают от естественных причин, была, определенно, мертва или умирала.

Он не спал уже двадцать четыре часа, и почему-то мысль о том, что у него в кармане умирает маленькая золотая рыбка, отозвалась в нем невыносимой тоской, точно так же, как и мысль о том, что он, отец дочерей, стоит на рассвете в казино и выглядит так, будто обмочился.

На его глаза навернулись слезы, и он, неровно дыша, вывалился из парадных дверей на улицу уже раскаленную, как печка, несмотря на ранний час.

Майк Стайклизер прикрепил к пассажирской двери своего крытого пикапа «Ниссан» зеркало заднего вида, и после того, как завершилась короткая и почти безлюдная погребальная служба и они вернулись на стоянку, Диана повернула зеркало так, чтобы видеть машины позади, и сейчас нервно, и все же с удовлетворением, отметила, что белый «Додж» следовал за ними.

Накануне, поздно вечером, Майк повел ее в итальянский ресторан около «Фламинго», и когда они вернулись к нему домой, попытался поцеловать ее. Она отстранилась, но сделала это с задумчивой улыбкой, и сказала, что слишком уж мало времени прошло после смерти Ханса. Майк воспринял ее реакцию вполне нормально и уложил ее спать в одиночестве на его собственной водяной кровати, а сам устроился на диване, хотя и дал понять, что эта поблажка относится лишь к первой ночи.

С первыми же проблесками зари, внимательно прислушиваясь к сопению Майка на диване в гостиной, она поднялась, обыскала спальню и нашла в шкафу портфель-«дипломат». Запомнив его положение, то, как он наклонился к паре лыжных ботинок, она взяла его и открыла. У белого порошка в туго набитом пластиковом пакете с застежкой был вяжущий вкус кокаина, а рядом лежало несколько пачек двадцатидолларовых банкнот, на двадцать с лишним тысяч. Она сложила все как было и вернулась в постель. Позже, приготавливая кофе, она сумела спрятать в сумочку прочный нож для стейков, хотя у нее и не было планов использовать его.

Но там будет видно.

А через несколько часов, во время похорон, она вознесла благодарственную молитву своей матери, поскольку среди провожавших Ханса в последний путь присутствовал Альфред Фьюно собственной персоной.

Она как раз и рассчитывала, что он там появится. Ведь это, пожалуй, единственный способ отыскать его, к тому же соответствующий той странной общительности, которую он проявлял, перед тем как убивать.

И он пришел, и стоял позади родителей Ханса в полотняном шатре, установленном на траве, и скорбно улыбался ей поверх сверкающего гроба из стекловолокна. Она тоже улыбнулась ему и подмигнула; она не могла предположить, с какой стати он решил, будто она захочет встретиться с ним, но поняла из того, что он моргнул ей в ответ, что именно этого он и ожидал.

Автомобиль, в который он сел после окончания похорон, никак не мог сравниться с «Порше», в котором он ехал, когда она впервые увидела его в ночь понедельника – «Порше», из которого он выстрелил в Скэта, – но, по крайней мере, не отставал от «Ниссана» Майка.

Когда Майк подъехал к тротуару перед своим домом, белый «Додж» остановился в сотне футов позади.

Диана вылезла из машины и подождала Майка около переднего бампера.

– Не оборачивайся, – тихо сказала она. – Один из приятелей Ханса ехал вслед за нами от кладбища. Думаю, он хочет поговорить со мною.

Майк нахмурился, но послушался и оглядываться не стал.

– Ехал за нами? Мне это не нравится…

– Мне тоже. Он дилер, и Ханс никогда не доверял ему. Послушай, дай мне ключи, и я прослежу за ним, когда он уедет.

– Проследишь за ним? Зачем? Мне пора на работу…

– Я лишь хочу убедиться, что он не торчит поблизости. Я вернусь через десять минут, не больше.

– Ну, ладно. – Майк принялся отцеплять ключи с кольца. – Только ради тебя, Дорин, – добавил он с улыбкой.

Она убрала ключи в карман, чмокнула его в щеку и направилась к белому «Доджу».

«Иди наверх, Майк, – думала она, неторопливо щелкая подметками по нагретому солнцем тротуару и покачивая сумочкой, висевшей на согнутой руке. – Ведь будешь торчать тут и пялиться – спугнешь этого типа».

Она не оглядывалась, но, по-видимому, Майк не сделал ничего такого, что могло бы встревожить Фьюно. Когда она подошла, он перегнулся с водительского места и отпер пассажирскую дверь.

Диана открыла ее и села в машину, оставив дверь открытой.

Фьюно улыбнулся ей, но он был бледен и выглядел сильно уставшим. Впрочем, и белая рубашка, и брюки цвета хаки казались новыми, белые туфли «рибок» на шнуровке сверкали, как… как брюшки лобстеров-альбиносов, пришло в голову Диане неожиданное сравнение.

– Мой загадочный незнакомец, – сказала Диана.

– Привет, Диана, – искренним тоном произнес он. – Мне очень жаль, что прошлой ночью между нами произошло недоразумение. Я не предполагал, что вы будете тревожиться о своих детях.

Она усилием удержала на губах лукавую улыбку – но как посмел этот человек сказать ей такое? После того, как выстрелил в одного из ее сыновей?

– Врачи говорят, что мальчик скоро поправится, – сказала она и подумала, что Фьюно мог сам позвонить в больницу и узнать у врачей, что это совсем не так. Но, решила она, это не должно иметь никакого значения; у нее было ощущение, что все происходящее сродни шараде на чинном чаепитии, где от высказываний требуется лишь одно – чтобы они были приятными.

– О, это отлично, – сказал он и прищелкнул пальцами. – У меня есть кое-что для вас.

Она напряглась, готовая выхватить нож из сумочки, но он извлек из-под сиденья всего лишь длинную коробочку, в какой продают ювелирные изделия.

Диана открыла его, увидела золотую цепочку на красном бархате и поняла, что ей нужно изобразить лишь удовольствие, но никак не удивление.

– Очень красиво, – сказала она, понизив голос и добавив в него придыхания. – Вовсе ни к чему было… Боже мой, я ведь даже не знаю вашего имени.

– Ал Фьюно. У меня есть подарок и для Скотта. Вы скажете ему?

«Скажу, когда в один прекрасный день встречусь с ним в аду», – подумала она.

– Конечно. Уверена, что он захочет поблагодарить вас.

– Я уже подарил ему золотую зажигалку «данхилл», – сообщил Фьюно.

Она кивнула; ей очень хотелось вернуться на улицу, жившую своей дневной жизнью за пределами автомобиля, и она думала, долго ли еще сможет корректно поддерживать этот фантастический диалог.

– Несомненно, ему будет приятно иметь столь щедрого друга, – наугад сказала она.

– О, – небрежно бросил Фьюно, – я делаю, что могу. Мой «Порше» в ремонте; эту машину мне дали в мастерской, пока не починят его.

– А-а, – кивнула она. – Не могли бы мы когда-нибудь пообедать вместе?

– Было бы отлично, – совершенно серьезно ответил он.

– Как мне… у вас есть номер телефона, по которому с вами можно было бы связаться?

Он ухмыльнулся и подмигнул.

– Я найду вас.

Похоже, что аудиенция закончилась.

– Ладно, – осторожно сказала она, перенося вес тела на правую ногу, которую все это время не убирала с тротуара. – Подождем, когда вы объявитесь.

Он включил мотор.

– Договорились.

Она вышла из автомобиля и остановилась рядом, на тротуаре. Он наклонился, захлопнул пассажирскую дверь и тронул машину с места.

Диана заставляла себя медленно идти по направлению к «Ниссану», пока «Додж» не повернул за угол. Тогда она припустилась бегом.

В то утро движение на Бонанза-роуд было небольшим, и ей пришлось держаться на изрядном расстоянии от «Доджа», чтобы можно было прятаться за другими машинами. Вскоре «Додж» свернул направо, на стоянку ресторана «Мэри Календер». Она проехала мимо, развернулась и, выждав немного времени, сама заехала на ту же стоянку.

«Додж» стоял перед стеной ресторана, лишенной окон; в машине никого не было.

Отлично!

Она притормозила ровно настолько, чтобы запомнить номерной знак, выехала со стоянки и вскоре оказалась перед домом Майка.

Когда она вошла в квартиру, Майк расхаживал по кухне.

– Ну, – нетерпеливо сказал он, – куда же он направился?

– Не знаю. Он уехал по Бонанзе. Послушай, я запомнила его номер, потому что в разговоре со мною он спросил меня, не тот ли ты Майк, друг Ханса, о котором известно, что он распространяет товар. Наверно, Ханс ему сказал.

– Ханс сказал ему об этом? Ну, Хансу повезло, что он уже умер. – Диане показалось, что Майк, хоть и злится, на самом деле, готов расплакаться. – Мне все это дерьмо совершенно не нужно!

Диана подошла к нему и погладила жесткие от лака белокурые волосы.

– Он не знает ни твоей фамилии, – сказала она, – ни номера твоей квартиры.

– Все равно, я скажу моему… тому, кто… о, проклятье, мне придется переехать отсюда.

– Тебе пора на работу. – Она улыбнулась. – А вечером посмотрим, не смогу ли я… отвлечь тебя от этих тревог.

Майк просветлел от этих слов.

– Замётано. Давай ключи.

Она вручила ему ключи от машины, и когда он вышел, дождалась, пока заработает мотор и пикап уедет, после чего подошла к телефону и вызвала такси.

Затем она поспешила в спальню, закрутила вокруг запястья проволочную вешалку-плечики и вытащила «дипломат». Пачки денег она переложила к себе в сумку, а кокаин из пакета высыпала в унитаз и терпеливо три раза спустила воду.

Бачок туалета в очередной раз с шипеньем наполнялся, а она взяла пустой «дипломат», вышла и захлопнула за собой дверь.

«Додж» стоял на том же месте, у ресторана «Мэри Календер». Диана порадовалась, что Фьюно, видимо, не из тех людей, которые торопятся с завтраком.

«Теперь, – подумала она, расплатившись с таксистом, – придется несколько минут поработать на одних нервах».

Заставив себя не спешить, она подошла к машине Фьюно, на ходу снимая спрятанную на запястье вешалку и раскручивая крючок, сделанный двойной спиралью. Она распрямила проволоку, сделала на конце петлю и, подойдя к машине, просунула петлю внутрь между стеклом и рамой в водительской дверце.

Ее руки дрожали, но петля по другую сторону стекла двигалась ровно, и ей удалось с первого раза зацепить кнопку замка двери. Диана плавно потянула проволоку, и кнопка выскочила с чуть слышным щелчком.

Она тревожно осмотрелась по сторонам, но никто на нее не смотрел, а Фьюно еще не вышел из ресторана.

Открыв дверь, она сунула пустой «дипломат» под сиденье.

После этого она вновь заперла дверь, подошла к машине спереди и потянула замок капота. Когда открывала капот, он заскрипел, но Диана, сохраняя спокойствие, наклонилась и отвинтила крышку маслозаправочной горловины шестицилиндрового двигателя. Потом она запустила руку в сумку, вынула оттуда горсть мелочи и всыпала ее в отверстие для масла, услышав, как десятицентовики и четвертаки побрякивали по пружинам клапанов.

В следующий миг она поставила крышку на место, опустила капот и пошла прочь по стоянке. С каждым следующим шагом, отделявшим ее от машины обреченного человека, ей дышалось все легче и легче.

У нее остался еще один четвертак, чтобы опять позвонить и заказать такси.

Глава 34

Рей-Джо начинает действовать

Выяснилось, что жившие в пруду утки любят сыр даже больше, чем хлеб, и вскоре весь скудный ланч Нарди Дин оказался в пруду.

Она раскинулась в тени тополя и смотрела на возвышавшееся по другую сторону утиного пруда, за травянистыми холмами парка, офисное здание, где она работала днем. Ее перерыв на ланч подходил к концу, и вскоре ей нужно будет вернуться туда, так ничего и не съев.

Опять.

У нее ни крошки не было во рту после того салата, что она съела под вечер в среду, почти сорок восемь часов назад, как раз перед тем, как отправилась спасать Скотта Крейна от убийц Нила Обстадта.

И, конечно, она не спала – если не считать двух раз по несколько минут на последней неделе – с начала года.

Тет[25] она отпраздновала в Лас-Вегасе, среди грохота, гудков и неонового света казино на Фримонт-стрит и Стрип, а не среди цветочных рынков, фейерверков и киосков с чаем и цукатами в незабвенном Ханое, и ликующая публика разъезжала на автомобилях, а не велосипедах, но и там, и тут присутствовало общее ощущение праздника в тени катастрофы. Провалы, сделанные в ханойских тротуарах через каждые сорок футов, представляли собой маленькие круглые бомбоубежища, куда следовало прятаться, когда американские самолеты оказывались в тридцати километрах от города и звучала тревога номер два, а в Лас-Вегасе у нее имелись амфетамины, которые нужно было глотать всякий раз, когда она чувствовала, что заклинания бодрствования начинают слабеть.

Она постилась лишь по той причине, что вид любой пищи и в особенности мысли о том, чтобы положить ее в рот, разжевать, проглотить, переварить и усвоить, теперь вызывали у нее отвращение, но она чувствовала себя неуютно еще и потому, что вспомнила о мифологической параллели. В английском переводе французского эпоса тринадцатого века «Mort Artu», дева из Астолата, которой Теннисон в поэме дал имя леди Шалот, предложила себя Ланселоту и, после того как он отверг ее, покончила с собой, отказавшись есть и спать. Ее тело положили на барку и отправили вниз по Темзе.

Ночью в среду она предложила себя Скотту Крейну, и они оба в той или иной степени отказались друг от дружки. Не может ли ее непроизвольное голодание быть следствием случившегося?

Утки внезапно заплескались в воде, захлопали крыльями и поднялись в воздух. Нарди встревоженно смотрела на них, пытаясь определить, куда они направятся, но они попросту рассеялись в пустом синем небе, разлетелись в разные стороны, и через несколько секунд она осталась одна над взбаламученной водой.

Гибким движением она поднялась на ноги. «Он здесь, – думала она, ощущая, что ее сердце тяжело забилось, а во рту пересохло. – Рей-Джо Поге где-то поблизости. Он нашел меня здесь, в Хендерсоне».

Она стремительно окинула взглядом зеленые холмы, видимые оттуда, где она стояла, но нигде не было ни души.

«Надо бежать, – думала она, – но в какую сторону? И если он видит меня, то сможет догнать, тем более, сейчас, когда я ослабела от голода.

Надо бежать, надо бежать, надо бежать! Я теряю драгоценные секунды!»

Небо, казалось, тяжело опускалось к ней, и она боялась, что один лишь вид ее брата – высокого, стройного, бледного, одетого, как Элвис Пресли, еще один Король, которому не позволили умереть, – переходящего через вершину одного из этих холмов, – вовсе лишит ее способности двигаться.

Спиной она прижималась к грубой коре тополя, и внезапно повернулась и обняла дерево; она не понимала, что хочет забраться на него, до тех пор, пока не обнаружила, что взлетела уже на несколько ярдов по серому стволу, вероятно, приведя в негодность свой шерстяной жакет и юбку.

Крона дерева образовывала плотную массу круглых желтовато-зеленых листьев, и она надеялась, что если сможет добраться до одной из почти вертикальных веток, то спрячется от любых взоров. Быстрое жаркое дыхание обжигало ей горло, но она не позволила себе проявить слабость, поскольку не на шутку опасалась, что если сейчас ей покажут какую угодно карту, она рухнет обратно на траву, ничего не сознавая, и готовая ко всему, что ему требуется от нее.

Она дотянулась исцарапанными руками до развилки нижней ветви, забросила ногу на нее, разорвав при этом шов юбки, зацепилась лодыжкой рядом с левой рукой и, даже застонав от усилия, подтянулась и влезла в узкую седловину. Не останавливаясь, она выпрямилась, прижалась спиной к стволу, уперлась ногами в ветку и лишь после этого замерла и отчаянным усилием попыталась сдержать свое хриплое дыхание.

В конце концов ей удалось дышать, хоть и по-прежнему ртом, но беззвучно. Она слышала шепот движения по отдаленной Макивой-стрит, который походил на звук, с которым чемоданы в аэропорту едут по ленте конвейера, а шелест окружавших ее листьев звучал, как отдаленное пощелкивание множества кастаньет. Сквозь просвет между листьями она видела желтый квадратик плавленого сыра, мягко покачивавшийся на поверхности воды.

Она попыталась поверить, что ошиблась, что его здесь нет, но не смогла. И когда услышала шаги, шуршащие по высокой зеленой траве, то лишь закрыла глаза на мгновение.

– Бернардетт, – негромко сказал он, стоя прямо под нею, и ей пришлось прикусить губу, чтобы удержаться от ответа, чтобы не заорать, как мог бы заорать ребенок, играющий в прятки, чтобы оборвать невыносимое напряжение, когда исход так близок.

– Ветчины нет, – продолжил он. Его слова были совершенно ясны, она никак не могла превратно понять его, и от бессмысленности этого заявления ей еще сильнее захотелось закричать. Конечно же он знал, где она спряталась, и просто издевается над нею! – Сыр, – произнес он. – И хлеб. Это хорошо, что ты все еще воздерживаешься от мяса; умница. Прямо как дочка миссис Портер.

Нарди помнила, как Рей-Джо однажды пересказал ей очень старую песню, дошедшую, впрочем, до нынешних времен – хотя в нынешнем варианте имя «Персефона» низвели до «миссис Портер».

Она посмотрела вниз – и почувствовала, что серьга выпала из проколотого уха. Молниеносным движением она прижала локоть к коре дерева и неловко поймала маленький золотой шарик между стволом и тканью жакета. Она чувствовала эту сережку кожей сквозь рукав возле острия локтя, и почти хладнокровно думала о том, сколько времени пройдет до тех пор, как ее рука устанет и задрожит.

– «Он встал на зов, был вмиг готов,

Затворы с двери снял;

Впускал к себе он деву в дом,

Не деву отпускал».

Он цитировал песню безумной Офелии из Гамлета. Он часто читал Нарди эту пьесу, пока держал ее взаперти в жалкой комнатушке жалкого публичного дома под названием «Дюлак». И, естественно, не вслух, а мысленно, произнесла из следующей строфы:

– «…Позор и срам, беда!

У всех мужчин конец один;

Иль нет у них стыда?»[26], —

и подумала, сможет ли она хотя бы попытаться отбиться от него, если он увидит ее здесь, на дереве.

А он рассмеялся.

– Рей-Джо в действии! – провозгласил он приподнятым тоном. – Свободный Вегас Рея-Джо!

Нарди Дин теперь видела его под собою, тщательно уложенные волосы, блестящие над отделанным крупными кристаллами горного хрусталя воротником белого кожаного пиджака. В руке он держал пневматический пистолет, и она знала, чем он заряжен: инъекционным дротиком с транквилизатором, наподобие того, с каким он подловил ее в то декабрьское утро и смог вывезти в пустыню Тонопы; шприц торчал из рукава ее блузки, и его ярко-красное оперение казалось эксцентричным бантиком.

Ее рука, та самая рука, в которую тогда попал дротик, начала дрожать. Уже скоро она не сможет сохранять то неестественное положение, в котором удавалось удерживать выпавшую сережку, и она упадет. Упадет она возле его левой ноги. Он услышит падение, взглянет вниз, увидит серьгу и, конечно, тут же посмотрит наверх.

– Думаю, что, так или иначе, ты можешь слышать мои слова, – негромко сказал он, – в своей голове. Я думаю, что, очень возможно, ты придешь к этому дереву, если я подожду. Мы оба знаем, что тебе этого хочется. Ты встречалась с ним в среду ночью, верно? С сыном Короля, принцем, генетическим валетом червей. И после этого тебя можно выследить. А я совершенно уверен, что если бы он поимел тебя, то отследить тебя было бы невозможно. О чем это говорит?

Что я берегу себя для тебя? – подумала она. Ты так себе это представляешь?

Плечи у нее болели все сильнее. «Неужели я действительно берегу себя для него? – думала она. – Неужели все это – зарезанная мадам Дюлак, побег в Лас-Вегас, использование полученной от него силы, для того, чтобы не спать, – всего лишь демонстрация неповиновения, попытка сохранить самоуважение перед тем, как позволить использовать себя в роли заточенной навеки Дамы-зомби, которую он подготовил для меня? Может быть, я испугалась того, что Скотт Крейн сможет одолеть своего отца, и попросту воспользовалась подходящим предлогом для того, чтобы сбежать от него?

Может быть, я действительно хочу отдаться на милость Рею-Джо Поге?»

«Нет, – решила она. – Нет, даже если это правда. Пусть даже я притворялась последние три месяца, но уже этот срок позволяет объявить предмет притворства истиной».

Она еще сильнее уперлась локтем в дерево, жалея о том, что не может вдавить серьгу себе под кожу.

Из фонового гула автомобильного движения выделился более сильный звук – кто-то ехал на машине поблизости.

Она увидела, как Поге внизу настороженно оглядел парк, и сообразила, что машина, судя по всему, едет прямо по траве. А потом поняла, что машина не одна.

– Дерьмо! – чуть слышно бросил Поге и, быстро отступив от дерева, пропал из виду. Прислушавшись к его удалявшимся шагам по траве, она подняла руку и позволила серьге упасть, задумавшись, уже во время движения, не слишком ли рано она это сделала и не хотела ли она сделать это слишком рано.

Она слышала, как автомобильные шины раздирают траву и, отвернувшись от пруда, раздвинула листья. В просвете на мгновение мелькнул белый автомобиль из этих пикапов… как же они называются?.. «Эль Камино». Потом показался еще один, точно такой же, как первый. Они что, за Поге здесь гоняются?

Не было слышно ни стрельбы, ни криков… а через несколько минут она услышала приближавшиеся завывания полицейских сирен. А звук автомобильных шин, едущих по траве, напротив, удалялся непонятно куда.

Затем характерный звук мотора полицейской машины приблизился, затем негромко заработал на холостых оборотах, вблизи послышался жестяной голос из полицейской рации, и лишь тогда она расслабилась и принялась спускаться.

«Услышав, что эти машины едут прямо по траве, – мысленно репетировала она, – я испугалась и поскорее влезла на дерево. Бернардетт Дин, сэр. Я работаю в страховой конторе здесь, неподалеку».

На этот раз повезло.

Диана увидела, что автомобиль Майка подъехал и остановился перед домом, и подумала, что ей незачем притворяться, чтобы изобразить страх. Оставалось надеяться лишь на то, что она правильно рассчитала его реакцию.

Несколько часов назад она отперла подвижную оконную раму в гостиной, а потом отправилась в спальню и вытряхнула на пол содержимое всех ящиков комода, потом перешла к стенному шкафу и вытряхнула все имевшиеся там коробки. При этом она жалела, что не знает, какие сигареты курит Фьюно – можно было бы закурить одну и растоптать окурок на аккуратном ковре.

Дверь подъезда открылась, и она услышала тяжелую поступь Майка по галерее второго этажа.

И вот он появился, распространяя вонь «бинаки» на добрые два ярда вокруг себя, и, улыбаясь, погладил ее по уложенным волосам.

– Как дела, дорогая? – осведомился он, одарив ее взглядом, который Диана расценила как «сейчас-сейчас-моя-куколка».

– Сегодня, когда я была в магазине, твой дом ограбили, – напряженным тоном сообщила она.

Улыбка Майка потухла, но рот остался открытым.

– Я не знала, захочешь ли ты обращаться к копам, – продолжала Диана, – и поэтому решила дождаться твоего возвращения. Не знаю, пропало ли что-нибудь, тебе виднее. Спальню просто разгромили.

– Боже! – шепотом взвыл он и кинулся к двери спальни. – Ах ты, проклятая сука… спальня… Боже, только не это, только не это.

Она последовала за ним и увидела, что он прямиком направился к стенному шкафу. Там он уставился на стоявшие на своем месте лыжные ботинки, а потом на пол вокруг.

– Боже… – снова повторил он потерянным голосом. – Я погиб. Я погиб. Это сделал твой дружок, дружок Ханса… Это же не моё… ты сама будешь объяснять Флоресу, что виновата в этом… нет… Нет, я не могу сказать, что позволил тебе остаться здесь, что пустил в дом женщину, которая навела на меня другого дилера. Будь ты проклята, проваливай отсюда, забирай все свое барахло, и чтобы я никогда больше тебя не видел. – Когда он повернулся к ней, его лицо было совершенно белым, и так искажено страхом, что она невольно отступила. – Номер его автомобиля! – яростно потребовал он. – Я убью тебя на месте, если ты забыла его!

Она назвала ему номер.

– Белый «Додж», – добавила она, – модели, наверно, 1970 года. Его зовут Ал Фьюно. Ф-мягкий знак-Ю-Н-О. – И, вспомнив, что нужно оставаться в образе, она напустила на себя сокрушенный вид и сказала: – Майк, мне так жаль. Можно мне остаться? Я надеялась…

Он медленно направился к телефону.

– Найди себе сутенера. Для меня ты больше не существуешь.

Диана заранее убрала желтое одеяльце к себе в сумку и на пути к двери подхватила ее и надела лямку на плечо.

Спускаясь по бетонным ступенькам к тротуару и на улицу, она думала о том, что Скэту предстоит провести уже пятую ночь в больнице, прикованному к аппарату искусственного дыхания и исколотому катетерами, и надеялась, что сделанное ею поможет отомстить за мальчика.

Как и сказал крупье, белый пластмассовый шарик лежал в зеленой ячейке двойного нуля на колесе рулетки. Крупье потянулся лопаточкой и сгреб оставшиеся голубые фишки с мистической периодической таблицы.

Архимедес Мавранос просадил все, что выиграл за три дня игры. На это ему понадобилось даже меньше времени, чем на выигрыш. Сейчас он запустил руку в карман куртки, и крупье вопросительно взглянул на него, по-видимому, ожидая, что он сейчас купит еще фишек, но Мавранос всего лишь пощупал пластиковый мешочек. Вода была прохладной; очередная золотая рыбка, по-видимому, еще жила.

Но Мавранос так и не нашел никакого фазового перехода, который, как он надеялся, мог бы призвать к порядку взбунтовавшиеся клетки лимфатической системы его организма.

Он нашел кое-что другое: старух, так же одержимых игрой, как и он, которые руками в садовых перчатках дергали за рукояти игровых автоматов, рассчитывая вернуть плодородие холодной и скудной почве, он видел ошалевших от предутреннего выигрыша игроков, не оставлявших ни цента на чай крупье после многочасовой игры, принесшей им тысячи долларов, и других, которые рассеянно совали официанткам сотни за стакан содовой, он видел игроков настолько тучных или перекошенных, что одно только их присутствие вызвало бы невольные возгласы удивления в любом городе, кроме этого, где на фоне действий внешний облик поистине терял всякое значение, и игроков, которые, уже «испекшись», как выражались в этих местах, наскребали на еще один подъем ставки, причем знали заранее – почти безмятежно знали заранее, – что проиграют и эту «руку»; один из таких игроков сказал Мавраносу, что после выигрышной игры главное удовольствие это сама игра.

Во всем этом он вроде бы продолжал порой видеть контуры собственного спасения. Или старался убедить себя, что видел.

Он напоминал себе об Артуре Уинфри, разрушившем циркадный ритм всех москитов, находившихся в клетке, точно рассчитанными по времени вспышками яркого света, так что насекомые спали и летали без всякой временно́й закономерности; их можно было вернуть к определенному ритму бодрствования после заката и сна после рассвета только другими вспышками. Уинфри, по-видимому, нашел уязвимую точку, геометрическую сингулярность, изучая образ данных о москитах, а не числа, из которых складываются эти данные.

Обитатели Лас-Вегаса вели тот же поразительный несинхронизированный образ жизни, что и подопытные москиты Уинфри. В казино, естественно, не было ни часов, ни окон, и твоим соседом за ланчем мог оказаться подверженный бессоннице человек, спустившийся из своего номера, чтобы перекусить, как ему казалось, в полночь. Мавранос задумался о том, не могла ли одна из атомных бомб, которые испытывали в пятидесятых годах, взорваться ночью и озарить город своим светом в миг, оказавшийся точкой сингулярности.

И мрачно улыбнулся при мысли о том, что наилучшим шансом на его излечение от рака мог бы стать еще один взрыв атомной бомбы поблизости.

Колесо закрутилось снова. В рулетке, единственной из игр, ведущихся в казино, фишки не имели твердого номинала; у каждого из игроков были фишки определенного цвета. Мавранос отошел от стола, так что теперь его голубыми фишками мог играть кто-нибудь другой.

У него оставалось еще около пятидесяти долларов в машине, среди карт сумасшедшего Донди Снейхивера, и… и он не знал, что с ними делать. Он мог еще раз попытаться съесть что-нибудь, хотя теперь такие попытки походили на бессмысленные унизительные упражнения, или же использовать остаток денег на начальную ставку в еще какой-нибудь игре. Что бы попробовать? Кено… «колесо Фортуны»…

Проталкиваясь в стеклянную дверь, пружина которой пыталась сопротивляться его усилию, он заметил, что стоит ночь – бог знает, который час, – и что он вышел из казино «Сахара».

Бредя неверной от головокружения походкой по дорожке к стоянке, он пытался понять, чего же на самом деле хочет, и видел себя возящимся в гараже с какой-нибудь старой машиной, а жена в это время помешивает что-то на плите в доме, а обе девочки сидят в гостиной на диване, который он перетянул собственными руками, и смотрят телевизор. «Если потратить пятьдесят долларов на бензин, – подумал он, – я мог бы оказаться там уже завтра утром и у меня… у меня остался бы примерно месяц жизни.

Прежде чем я настолько ослабею, что придется уйти в больницу».

У него была медицинская страховка, полис, обходившийся ему в две сотни ежемесячно, да еще нужно учесть, что он должен сам выплатить первые две тысячи за медицинское обслуживание за год – а потом компания оплатит процентов восемьдесят расходов, – но даже если удастся умереть даром, у Венди и девочек останется всего лишь пара пенсионных счетов и никакого дохода. Венди снова придется пойти работать официанткой куда-нибудь.

Он остановился и посмотрел в белом сиянии уличного фонаря на свои руки. За многие годы его возни с ручными инструментами ладони покрылись шрамами и мозолями, а шрамы на костяшках пальцев остались с юности, от соприкосновений с чужими скулами и челюстями. Он привык добиваться этими руками вещественных результатов.

Он сунул руки в карманы и побрел дальше.

Глава 35

Раздел Польши – 1939

Мавранос приостановился за несколько ярдов от своего припаркованного автомобиля. В полумраке стоянки он увидел человека, скорчившегося возле переднего колеса.

«Что за чертовщина? – подумал он. – Вор, что ли? У меня в машине две пушки и оставшиеся деньги. Но почему он у капота трется? Может быть, просто пьяный, решивший погадить под моей машиной?»

– Вали отсюда, приятель, – громко произнес он. – Я сейчас уезжаю.

Человек поднял голову.

– Арки, ты должен мне помочь.

Голос был слаб, но все же Мавранос узнал его. Скотт Крейн.

Мавранос подошел к водительскому месту, отпер дверь и распахнул ее. Тусклый свет лампочки в салоне осветил сквозь лобовое стекло лицо Крейна, и Мавранос вздрогнул, увидев синяк и опухоль, закрывавшую глаз, впалые щеки и взлохмаченные сальные волосы.

– Эй, Пого, – негромко сказал Мавранос, – в чем мы ви-и-идим проблему?

Забравшись в машину, он наклонился и отпер пассажирскую дверь.

– Залезай и расскажи, что случилось.

Крейн вяло обошел открывшуюся дверь, забрался на сиденье, откинулся на спинку, запрокинул голову и некоторое время просто сидел так, дыша открытым ртом. Его дыхание воняло кошачьей мочой.

Мавранос закурил «Кэмел».

– Кто тебе бланш подвесил?

– Какой-то пропойца. – Крейн открыл глаза и сел прямо. – Надеюсь, Сьюзен подсунула ему миленьких жучков.

Мавранос почувствовал, что к его глазам подступили горячие слезы изнеможения. Его друг – его ближайший друг в эти дни, в эти отчаянно плохие дни – сломался. Было ясно, что Крейну не удалось освободиться от своих бед.

«Как и мне, – подумал Мавранос. – Мне нужно ехать домой, пока я еще способен это сделать, я должен провести оставшееся время, сколько его есть, с семьей. И не могу я терять эти крохи времени на попытки помочь обреченному человеку, пусть даже он мой друг… был моим другом».

«Верны до смерти», – всплыли в его памяти слова. – «До гробовой доски».

«Заткнись!» – мысленно прикрикнул он.

– Оззи погиб, – заговорил Крейн. – Толстяк застрелил его. Оззи погиб, спасая меня; он освободил меня от их власти, пусть и ненадолго. Он спас мне жизнь, вернул меня к ней.

– Я не… – начал было Мавранос, но Крейн перебил его.

– Когда я учился в начальной школе, он всегда клал… банан в мою коробку с завтраком, – сказал Крейн, и его лицо искривилось в гримасе, которая, вероятно, должна была обозначать улыбку. – Кто захочет в полдень есть раскисший теплый банан, а? Но я и подумать не мог о том, чтобы выбросить его… я всегда его съедал… потому… потому что он потрудился – понимаешь? – положить его туда. А теперь он потрудился – Господи, и погиб из-за этого! – вернуть меня к жизни.

– Скотт, – с усилием произнес Мавранос, – я не…

– А потом я получил записку, которую он оставил для меня; он написал, что я должен позаботиться о детях Дианы. Диана тоже погибла, ее взорвали, но ее дети еще живы. – Он с силой выдохнул, и Мавранос поспешил опустить окно. – Мы должны спасти их.

Мавранос удрученно покачал головой и стиснул пальцами плечо Крейна. Очень мало что из услышанного имело для него смысл – жуки, бананы и прочее, – и он опасался, что, по большей части, это было порождениями галлюцинаций.

– Ты спасешь их, Пого, – мягко произнес он. – А я слишком болен, чтобы сгодиться на что-нибудь, и у меня есть жена и дети, с которыми я должен увидеться, пока еще жив.

– Ты можешь… – Крейн набрал полную грудь воздуха, – например, нажать на спуск. Ты достаточно хорошо видишь для того, чтобы вести машину при свете дня. Когда рассветет, я должен встретиться с парнем, который живет за городом, в трейлере. Я пытался сделать это вчера, но, – он вдруг рассмеялся, – был слишком выбит из колеи. У меня был настоящий приступ белой горячки, я почти весь день сидел и рыдал в автомобиле Дианы, на стоянке. Мое лицо растрескалось, и из щелей лезли жуки – представляешь! Но теперь мне удалось впихнуть в себя немного пищи, и думаю, что я теперь в порядке.

«Ты, по крайней мере, можешь есть», – зло подумал Мавранос, а вслух резко сказал:

– Ну, так поезжай. Где ее машина?

– Припаркована через ряд отсюда. Я объехал стоянки всех казино, высматривая твой пикап. В «Сёркус-сёркус» сказали, что ты выписался, не оставив никаких сообщений.

– Не обязан я оставлять никаких сообщений никому из вас. Черт возьми, Скотт, у меня есть своя собственная жизнь – то, что от нее осталось. Что, по-твоему, я могу сделать? Ты говоришь: «Нажать на спуск» – в кого стрелять-то?

– О, даже и не знаю… может быть, в меня. – Крейн, моргая, посмотрел по сторонам и взял в руки карты Снейхивера. – Например, если в Кусачего Пса превращусь уже я. По крайней мере, буду уверен, что мой родной папаша не заполучит это тело, чтобы сводить людей с ума.

Мимо промчался автомобиль, и отражения его красных габаритных огней сверкнули в трещинах лобового стекла «Сабурбана», как искры брошенного сигаретного окурка.

– Ты, значит, хочешь, чтобы я позаботился об этом, – сказал Мавранос, – и, вероятнее всего, умер в тюрьме округа Кларк, а не дома, среди родных. Прости, старина, но…

Он не стал договаривать. Крейн развернул карту Калифорнии и, не обратив внимания на выпавшую из нее двадцатидолларовую бумажку, снова всмотрелся в линии, которые Снейхивер нарисовал близ неровной восточной границы штата.

– Это вовсе не маршруты, – рассеянно сказал Крейн. – Это контур. Видишь? Озеро Хавасу, куда перевезли мост из Лондона, это переносица, Блайт – подбородок, а 10-е шоссе – нижняя челюсть. И теперь я узнаю портрет – это Диана. – Отсутствующее выражение его лица не изменилось, но по щекам потекли слезы.

Мавранос против воли уставился на карту. Теперь он и сам видел, что карандашные штрихи действительно изображали профиль женщины, наполовину отвернувшейся и прикрывшей видимый глаз. И, пожалуй, это и впрямь мог быть портрет Дианы.

Крейн развернул карту «Раздел Польши – 1939». Мавранос увидел, что жирные карандашные линии изображают одетую в мантию толстую фигуру неопределенного пола, элегантно танцующую с козлоногим дьяволом, и вяло подумал, что и это тоже может иметь отношение к проблемам Крейна.

– Скотт, я не могу тебе помочь, – сказал он. – У меня даже и денег не осталось. Я могу сейчас подвезти тебя куда-нибудь, если это будет в сторону выезда из города на юг.

Крейн выслушал эти слова совершенно спокойно, и Мавранос понадеялся, что он попросит подвезти его к «Фламинго» или куда-нибудь еще в этом роде, чтобы могло сложиться впечатление, будто Мавранос напоследок оказывает ему пустяковую любезность.

– Не сейчас, – негромко ответил Крейн. – Когда солнце встанет. И еще, я хотел бы попытаться поспать хоть пару часов.

Мавранос покачал головой, сощурился, оскалил зубы и попытался заставить себя забыть о том, сколько дней он пил пиво под вечер на парадном крыльце дома Крейна.

«Верны до смерти, до гробовой доски».

Он все же выдавил из себя фразу:

– Нет. Я сейчас уезжаю.

Крейн кивнул и толкнул дверь.

– Я буду ждать тебя… на рассвете, на стоянке венчальной часовни «Трой и Кресс». – Он сошел на тротуар и со словами «Ах да!» сунул руку в карман джинсов, извлек оттуда толстую пачку двадцатидолларовых купюр и бросил на сиденье. – Если у тебя с деньгами плохо…

– Не надо! – сдавленно воскликнул Мавранос. – Меня не будет. Нельзя же… нельзя же просить от меня такого!

Крейн ничего не ответил, и Мавранос проводил взглядом тощую фигуру друга, скрывавшуюся в темноте. Вскоре он услышал, как неподалеку завелся автомобиль и уехал прочь, не проезжая мимо него.

Мавранос похлопал себя по карманам в поисках мелочи, вылез из машины и побрел обратно в казино. Он должен был немедленно услышать голос жены.

Возле вестибюля «Сахары» имелась целая батарея телефонов-автоматов; один из них настойчиво звонил, и Мавранос сунул четвертак в щель самого дальнего от этого шума аппарата и набрал номер.

– Алло, – послышался не очень внятный спросонок голос Венди. – Арки?

– Да, Венди, это я. Прости, что звоню в такое неподходящее время…

– Слава Богу, что позвонил, мы так волновались…

– Послушай, Венди, я не могу долго разговаривать, но я возвращаюсь домой. – Он закрыл ладонью второе ухо и мысленно проклял того, кто так долго названивал по другому телефону.

– Ты?..

– Нет. Нет, я все еще болен, но я хочу… хочу быть с тобой и девочками. – «Быть и не быть», – с горечью добавил он про себя.

Последовала долгая пауза, на протяжении которой он безнадежно считал звонки телефона в дальнем конце ряда, а потом услышал слова Венди:

– Понимаю тебя, дорогой. Девочки будут рады видеть тебя. Как бы там ни было, у них такой отец, которым можно гордиться.

– Я вернусь еще до ланча. Я люблю тебя, Венди…

– Я люблю тебя, Арки, – ответила она, и он услышал слезы в ее голосе.

Он повесил трубку и направился к двери, но раздраженно остановился перед продолжавшим названивать телефоном.

– Чего?! – рявкнул он в трубку.

Его ухо резанул женский смех.

– Я люблю тебя, Арки, – сказала женщина. – И передай Скотту, что его я тоже люблю, ладно?

Мавраноса затрясло, но он сохранил самообладание.

– До свидания, Сьюзен, – ответил он ровным голосом и, повесив трубку и здесь, вышел из казино.

Он вернулся в машину, включил мотор – а потом долго сидел неподвижно в темной кабине, глядя на деньги, которые Крейн бросил на сиденье.

«Отец, которым можно гордиться», – думал он. Что это значит? Это должно значить: отец, который не бросил их. Отец, которым можно гордиться… Что не так в отце, которого они просто-напросто смогут любить еще несколько недель? Что, черт возьми, в этом такого ужасного?

Венди сказала: «Я люблю тебя, Арки». Ну, и что же она хотела этим сказать? Кого она любила? Человека, который гордо ушел из дому, чтобы отыскать свое здоровье, и остался верным своим друзьям? Того парня, милая, они выжали досуха, его больше нет.

Он поднял пачку денег и сунул в карман, зная, что им с Венди эти деньги пригодятся.

«Проклятье, – думал он, – неужели ты действительно можешь предпочесть мертвеца, которым можно гордиться… сломленному человеку, которого можно хотя бы обнять?

Разве нельзя сделать вид, будто я никогда не встречался со Скоттом Крейном?»

На рассвете движение по широкой Стрип немного стихает – в основном там едут «Кадиллаки», возвращающиеся в отели после азартной ночи, да помятые универсалы выезжают в поисках завтрака за сорок пять центов, – и Крейн был рад, что благополучно заехал на стоянку возле «Трой и Кресс» и вышел из автомобиля. Полиция вполне могла искать машину, и хотя у нее не было никаких веских оснований задерживать его, он все же отлично помнил лейтенанта Фритса и слова насчет того, что он может посадить его в тюрьму.

Крейн неторопливо шел мимо разноцветных дверей домиков мотеля для медового месяца, и на лице его появилась робкая улыбка. «Пусть у вас все будет хорошо, – думал он. – Цепляйте вместо номеров таблички «ЗАМУЖЕМ» или «ЖЕНАТ», берегите фотографии и видео этого дня, везите домой таблички с текстом «Супружеского кредо» и вешайте их на стены в своих светлых новых жилищах».

Выйдя на тротуар, он прислонился к фонарному столбу и стоял, поглядывая то вперед, то назад по Стрип, ожидая появления синего пикапа. Сухой неподвижный воздух застыл в переходе от ночной прохлады к опаляющей жаре наступающего дня. Его руки не тряслись, и ему казалась соблазнительной идея остановиться и позавтракать по пути к трейлеру Паука Джо, но он опасался, что Мавранос, если вообще появится, не захочет есть. Минувшей ночью у него был такой вид, будто он не ел досыта в последнее время.

Скорее всего, Мавранос сейчас уже проезжает Барстоу, направляясь к лабиринту шоссе в округе Ориндж. Но Крейн надеялся, что это не так.

Первые солнечные лучи окрасили золотом вершину возвышавшегося на той стороне дороги «Вегас уорлд», и, оглянувшись на восток, Крейн разглядел на фоне светлеющего неба силуэт башни «Лэндмарк-отеля».

Он вновь обвел взглядом улицу. Синего пикапа не было.

Он вздохнул, внезапно ощутив себя намного старше своих лет, и побрел обратно к стоянке «Трой и Кресс». «Поехать на машине? – думал он. – Через сколько времени Фритсу взбредет в голову задержать меня? Можно вызвать такси, но станет ли водитель ждать меня около трейлера Паука Джо? Пожалуй, что и нет, особенно если карты начнут летать по воздуху, как это было в приемной несчастного гадальщика Джошуа в среду».

Он снова сел в машину Дианы и включил мотор. «Найти торговца автомобилями и купить себе машину, – подумал он. – Денег у тебя определенно хватит».

Но он пока не брался за рычаг коробки передач. Он обвел взглядом салон автомобиля, кассеты Дианы с записями кантри и вестерн-музыки, старую расческу и пачку «Честерфилда» на «торпеде». Их курила Диана? «Честерфилд» были любимой маркой Оззи, пока он не бросил курить. Неужели старик купил пачку, решив, что теперь это уже неважно?

Ружейный выстрел на краю пустыни – и пыль, развеянная над бесплодными песками. Крейн уперся головой в верхний край руля и, среди спящих неведомых ему молодоженов, наконец-то заплакал по убитому приемному отцу, который много-много лет назад отыскал его, и взял к себе, и сделал своим сыном.

Через некоторое время он осознал, что слышит рокот мощного двигателя, заглушавшего ровное урчание восьмицилиндрового двухрядного мотора «Мустанга».

Он глянул в зеркало заднего вида и улыбнулся сквозь слезы, увидев синюю глыбу «Сабурбана» и изможденное лицо Мавраноса, глядевшего на него из-за руля.

Он выключил мотор, вылез из машины, и Мавранос открыл перед ним пассажирскую дверь кабины.

– Ночью ты дал мне восемьсот долларов, – воинственно заявил Мавранос, как только Крейн забрался на сиденье и закрыл за собой дверь. – У тебя еще много?

– Да, Арки, кое-что есть. – Крейн шмыгнул носом и вытер глаза. – Даже не знаю, тысяч двадцать или тридцать, наверно. – Он похлопал себя по карману куртки. – Я отдал тебе только двадцатки. В последнее время мне не удавалось проигрывать, разве что в лоуболл.

– Ладно. – Мавранос тронул было машину с места и тут же переключил коробку передач на задний ход. – Я помогу тебе, но хочу, чтобы ты отдал мне все, кроме того, что потребуется на расходы. Моей семье понадобятся деньги.

– О чем речь. – Крейн пожал плечами. – Когда выдастся пара часов свободных, я тебе еще добуду.

Мавранос въехал задом на стояночное место, а потом переключил на первую, вывернул «баранку» и повел машину к выезду со стоянки.

– Нас, вероятно, убьют сегодня, во время этого дела?

Крейн нахмурился.

– Сомневаюсь, чтобы это было так уж вероятно. Как только я снова возьмусь за карты, толстяк узнает, где я нахожусь, но к тому времени, как он туда доберется, мы давно оттуда свалим – а ведь не исключено, что он вообще в больнице; как бы там ни было, он определенно работает на моего отца. Он хочет взять меня живьем. – Он оглянулся через плечо на захламленный грузовой отсек кузова. – Пистолет и ружье у тебя с собой?

– Да.

– Надеюсь, что нам доведется встретиться с толстяком.

– Отлично. Только, послушай, я хочу, перед тем, как мы поедем туда, заглянуть в «Вестерн юнион» и отправить Венди немного денежек.

– О, дружище, конечно. – Крейн взглянул на него. – Ты уже… э-э… говорил с нею?

– Да, минувшей ночью. И еще раз позвонил только что, перед тем, как ехать сюда, – ответил Мавранос. – Я сказал ей, не могу… бросить, что не должен бросать. Она поймет. – На его измученном лице нельзя было прочесть никаких эмоций. – Уверен, что она гордится мною.

– Что ж, – сказал сбитый с толку Крейн, – это хорошо. Знаешь, давай-ка потише мимо этих комнатушек; тут ведь новобрачные отсыпаются после свадебного шампанского.

После этих слов он вздрогнул и закрыл глаза, потому что Мавранос грубо выругался и не отпускал кнопку гудка, пока они не выехали на улицу.

Глава 36

Что-то вроде католического священника?

– Это здесь, – сказал Крейн через два часа, наклонившись и показывая на большой ржавый плакат с изображением двойки пик, дрожавший впереди в знойном мареве.

– Во дела! – воскликнул Мавранос. Он запрокинул горлышком вверх очередную банку «курз», и когда она опустела, швырнул ее через плечо в глубину кузова. – Ты вроде бы говорил, что у тебя полно денег.

Крейн был вынужден согласиться с тем, что стоящий вдали от другого жилья, на краю пустыни, окруженный какими-то лачугами трейлер, выглядит отнюдь не презентабельно.

– Сомневаюсь, что он занимается этими делами ради денег, – сказал он и показал на ладони два блестящих серебряных доллара. – Мне сказали, что ему нужно только это.

– Хм…

Они почти не разговаривали по пути сюда. Крейн большую часть времени следил за дорогой позади, но серый «Ягуар» не появлялся в поле зрения. Возможно, толстяк умер от контузии пулей, или же не может отследить его, когда он… уклоняется от общения со Сьюзен.

Мавранос сбавил скорость и включил поворотник, а Крейн уставился на странный поселок, бывший местом их назначения. Первоначальным ядром всего комплекса, видимо, являлся большой старый дом-трейлер, подпертый деревянными рамами, залатанный и беспорядочно окрашенный, хоть и выгоревшими, но все еще заметно разными по оттенку зелеными красками, но позади него теснилось много сараев, покрытых ржавым гофрированным железом, а сбоку, похоже, прилепились хлева и курятники. На грунтовом дворе между трейлером и шоссе застыли два проржавевших до полной негодности грузовичка-пикапа выпуска, этак, 1957 года, а за ними явно более новый «Фольксваген». И все это несколько десятков лет обжигалось и коробилось под лучами безжалостного солнца.

– Chez[27] Паука Джо, – провозгласил Крейн с вымученной бодростью.

– Тот парень надул тебя, – сказал Мавранос, затормозив почти до остановки и сворачивая во двор. – Тот, который рассказал тебе об этом месте. – Пикап тяжело переваливался с боку на бок, под шинами хрустело и трещало. – Надул тебя.

В конце концов он выключил мотор; Крейн выждал, пока уляжется основная пыль, поднятая колесами, и открыл дверь. Ветер, хоть и горячий, сразу высушил пот на его лице.

Единственным звуком, кроме тиканья остывающего мотора и медленного шороха их с Мавраносом шагов, был неровный гул кондиционера. Крейн чувствовал, что к ним обращено чье-то внимание, и теперь осознал, что ощутил его чуть не за милю.

Поднявшись по нескольким ступенькам, он постучал в раму двери, затянутую москитной сеткой, за которой виднелась полутемная комната с диваном и столом.

– Эй! – нервно воскликнул он. – Кто-нибудь… э-э… есть дома?

Он разглядел кресло и ноги в синих джинсах сидевшего в нем человека, но скрип песка под быстрыми шагами за западным углом трейлера заставил его посмотреть в ту сторону.

А потом из тени трейлера вышло нечто, похожее на гигантского паука, в первый миг напугавшее Крейна так, что у него сердце зашлось.

Они с Мавраносом поспешно спрыгнули с крыльца, но, разглядев остановившуюся перед ними фигуру, Крейн понял, что это мужчина, к поясу которого прилажено множество длинных металлических антенн, торчавших в разные стороны; часть из них моталась в воздухе, какие-то задевали за стенку трейлера, а какие-то чертили линии на земле.

– Господи! – воскликнул Мавранос, застывший с прижатой к груди ладонью, – это же карбфиллеры! Мистер, вы, не иначе, очень боитесь поцарапать колпаки на колесах, когда паркуете скейтборд, да?

Крейн сразу заметил, что седобородый мужчина идет, запрокинув голову к небу, и что на нем темные очки.

– Уймись, Арки, – тихо сказал он, взяв Мавраноса под локоть. – Наверно, он слепой.

– Слепой?! – взвыл Мавранос, все еще злившийся из-за собственного страха. – Ты заставил меня ехать черт знает куда, чтобы потолковать со слепым гадальщиком на картах?

Крейн вспомнил о том, что в домике они видели еще одного человека.

– Наверно, речь шла не о нем, – сказал он. – Простите, сэр, – продолжил он громче; у него самого сердце все еще колотилось от испуга, вызванного внешностью этого человека, похожего на чудовищного жука, – мы…

– Я Паук Джо, – громко сказал странный человек, повысив голос, чтобы заглушить демонстративный хохот Мавраноса. – Я слеп.

Лицо его над неухоженной бородой было черно от загара и изрезано глубокими морщинами; в своем грязном комбинезоне он походил на опустившегося автомеханика.

– Мне, – беспомощно выговорил Крейн, – сказали, что вы можете… м-м-м… читать карты Таро.

Мавранос уже не просто трясся от хохота, а сложился вдвое и уперся локтями в колени.

– Пого, тебя надули! – задыхаясь, выкрикнул он.

– Я читаю карты Таро, – спокойно сказал слепой, – когда чувствую, что это нужно. Пойдемте в дом.

Джошуа что-то понимал в своем ремесле, напомнил себе Крейн и, пожав плечами, шагнул вперед. И страх его тогда был непритворен.

– Пойдем, Арки, – сказал он.

Паук Джо махнул тощей рукой в сторону двери.

– Я за вами.

Мавранос продолжал хихикать, хотя уже несколько принужденно. Вслед за другом он вновь поднялся на крыльцо, и Крейн толкнул сетчатую дверь. Внутри пахло чем-то вроде книжной бумаги и тмина.

Оказалось, что в кресле сидела миниатюрная старушка; она улыбнулась им, кивнула головой и указала на диван, стоявший около дальней стены. Крейн и Мавранос поплелись туда, обогнув низкий деревянный столик. Крейн чуть не оступился, почувствовав, как под ним прогнулся застеленный ковром пол.

Паук Джо силуэтом появился в двери и, громко скрежеща и стуча болтающимися в воздухе упругими проволоками, пробрался в комнату. Крейн обратил внимание на то, что выгоревшие обои комнатушки были исцарапаны и местами порваны, из обивки дивана обильно торчали нитки, а все полки висели под самым потолком, чтобы не подворачивались под антенны Паука Джо

– Козявка, – сказал Паук Джо.

Крейн уставился на него.

– Не могла бы ты, – продолжал Паук Джо, – приготовить немного кофе для этих парней?

Старушка кивнула, поднялась и, продолжая улыбаться, торопливо вышла из комнаты. Крейн понял, что Козявка – ее имя, вернее, прозвище; он не осмеливался взглянуть на Мавраноса, опасаясь, что они оба сорвутся в истерический припадок и упадут с дивана от хохота.

– Э-э… – протянул он, стараясь заставить голос звучать ровно, – мистер?..

– Меня называют Пауком Джо, – ответил седобородый, стоявший посреди комнаты, скрестив руки на груди. – А что, вы хотите выписать мне чек? Я не беру чеков. Надеюсь, вы привезли два серебряных доллара?

– Конечно. Я просто…

– И ее, и меня когда-то звали по-другому. Мы отказались от тех имен много лет назад. Теперь, когда мы приезжаем в Индиана-Спрингс за покупками, нас называют только этими прозвищами.

– Странные прозвища, – заметил Мавранос.

– Это оскорбления, – ответил Паук Джо. Он, похоже, не жаловался, а просто констатировал факт.

– Я все думаю, – не отступал Крейн, – как вы, незрячий, можете читать карты?

– Ни один человек, если он не слеп, не сможет читать карты Таро, – сказал Паук Джо. – Хирург же не пользуется скальпелем с двумя лезвиями; с одной стороны у его орудия ручка, верно? Черт.

Он шумно повернулся и протянул загорелую дочерна руку к полке. На ней, словно книги, стояло множество деревянных ящичков, и он, проведя пальцами по торцам, выбрал один из них.

Потом он сел, скрестив ноги, перед столом – его антенны болтались в воздухе и с глухим стуком задевали за ворс вытоптанного ковра – и поставил коробку перед собой.

– Обычно я пользуюсь этой колодой, – сказал он, поднимая крышку и разворачивая лоскут, в который были завернуты карты. – Использование любых карт Таро всегда сопряжено с некоторой опасностью, а эта конфигурация весьма сильна. Впрочем, я чувствую, что вы, парни, и без того влипли во что-то так, что дальше некуда, так что какого черта?

Крейн обвел взглядом комнату, заметив и пятна от еды на ковре, и стопку потрепанных номеров «Мира женщины» на другом столе, и вспомнил со вкусом оформленную под нужное настроение приемную Джошуа. «Возможно, – подумал Крейн, – если имеешь дело с настоящим высокооктановым горючим, оно не нуждается в приукрашивании».

Слепой высыпал карты на стол рубашкой вверх и отложил ящик в сторону. Потом отработанными движениями рук перевернул карты лицом вверх и раскинул по столу.

У Крейна слегка отлегло от сердца, когда он увидел, что это не та колода, что была у его родного отца. Но даже в полутемной комнате Крейн узнал тот же броский, чрезмерно сочный стиль тонкой штриховой гравировки.

– Я видел эту колоду, – сказал он. – Или какие-то ее части.

Паук Джо выпрямился, и две из его антенн отсоединились от ковра и повисли, болтаясь в воздухе.

– Неужели? И где же?

– Ну… – Крейн медленно выдохнул, прежде чем ответить. «Последний раз – в пятикарточном дро в “Подкове”», – подумал он. – Двойка Чаш в виде лика херувима, проткнутого двумя металлическими прутьями, верно?

Паук Джо резко выдохнул.

– Вы… что-то вроде католического священника?

Мавранос хохотнул было, но тут же смолк.

– Нет, – ответил Крейн. – Если меня вообще можно как-нибудь назвать, то игроком в покер. Мы сейчас окунулись в такие страсти, что скажу правду: я видел эти карты только в галлюцинациях и во сне.

– То, о чем вы говорите, – задумчиво проговорил Паук Джо, – вариант на тему колоды Сола-Буска, о которой даже я очень мало что знаю. Я никогда не видел ее; единственный экземпляр вроде бы хранится в запертом сейфе в Ватикане. Его не показывают даже серьезным ученым, и едва ли не все, что известно миру об этой колоде, было сказано в письме некоего Паулинуса да Кастелетто, написанном в 1512 году.

В комнату, с подносом, на котором позвякивали чашки и ложки, вернулась старушка по прозвищу Козявка. Нагнувшись, она осторожно опустила свою ношу на ковер возле стола.

– Молоко или сахар? – спросил Паук Джо.

– Черный, – ответил Мавранос, Крейн кивнул, и Козявка подала им чашки, над которыми поднимался пар; затем она положила по три кусочка сахара в две другие чашки, размешала и вручила одну Пауку Джо.

– Эти мои карты, – сказал Паук Джо, – всего лишь стандартная колода Сола-Буска. Не обессудьте, но и так сойдет. Это репродукции комплекта, принадлежащего миланскому семейству Сола-Буска – имя, кстати, переводится как «одиночный охотничий отряд», – которое в 1934 году позволило сфотографировать свои карты. С тех пор и семейство, и карты исчезли.

Мавранос отхлебнул кофе и, наклонившись вперед, прикоснулся к полю картинки одной из карт.

– Они помечены! – воскликнул он. – И, осмелюсь предположить, что азбукой Брайля.

Крейн тоже посмотрел на карты и заметил, что у каждой из них где-то на полях проколото как минимум одно отверстие, как будто их много раз прибивали гвоздями в разных сочетаниях и к разным стенам.

– Да, именно так я и читаю их, – ответил Паук Джо. – Но это еще и в какой-то степени мера предосторожности. В каждой карте из любой сильной колоды Таро имеется, по меньшей мере, одно отверстие. У всех серьезных колод пятнадцатого и шестнадцатого веков есть такие проколы.

– Эй, – вмешался Мавранос, – похоже на сказки о вампирах и осиновых кольях или оборотнях и серебряных пулях.

Паук Джо улыбнулся впервые за все время, прошедшее с их приезда.

– Неплохо подмечено. Да, полагаю, именно так оно и действует – но только в голове очевидца. Если никто, ни одно человеческое существо, не смотрит, это всего лишь картонные прямоугольники. Вот попадая в голову через глаза, они превращаются в нечто значительно большее, но нарушение топологии всего несколькими небольшими проколами заметно ослабляет их мощь. Примерно, как катализатор сгорания в современных автомобильных двигателях. – Он пошевелился на месте, и антенны снова закачались в воздухе. – Теперь оба приложите по серебряному доллару к глазам, а потом передайте их мне.

Крейн поднес монеты к глазам и даже стукнул ребром серебряного кружочка по пластиковой поверхности правого, искусственного глаза – просто на счастье. Потом он передал монеты Мавраносу, который прикоснулся ими к векам собственных закрытых глаз и с громким щелчком выложил их на пластиковую столешницу.

Паук Джо нащупал монеты и вложил за стекла своих темных очков. Потом сложил колоду и подвинул ее на столе, лицом вниз, ближе к Крейну, сказал:

– Тасуйте.

Крейн семь раз перетасовал колоду; каждое движение давалось ему не без труда, поскольку неровности от проколов цеплялись за края карт.

Паук Джо протянул руку, нащупал колоду и отодвинул ее к краю стола.

– Как вас зовут?

– Скотт Крейн.

– И как именно звучит ваш вопрос?

Крейн устало развел руками, но вспомнил, что хозяин не видит его жеста.

– Как мне перенять отцовскую должность? – сказал он.

Паук Джо покрутил головой, как будто оглядывал обшарпанную комнатушку своего трейлера.

– М-м… вы ведь знаете, что у вас большие неприятности, верно? Нужно что-то делать с той игрой, в которую вы играли на озере Мид двадцать лет назад. – Он усмехнулся, показав неровные желтые зубы. – Вы действительно хотите спросить об этом? Что-то насчет вашего отца?

Крейн тоже улыбнулся в ответ, хоть и знал, что собеседник не увидит его мимики.

– Ага.

Козявка издала горловой звук, и Крейн с опозданием догадался, что она немая.

– Послушайте, – сердито сказал Паук Джо, – я согласен только помочь вам. И не намерен заниматься ничем другим. Я думаю, что вы, по всей вероятности, знаете, что вы уже почти мертвец, но все же что-то можно сделать. Спросите карты об этом, а не о какой-то треклятой должности.

– Он мой отец, – ответил Крейн. – Я хочу получить его должность. Посмотрите, что скажут карты.

– И правда, посмотрите, – сказал Мавранос Пауку Джо, – раскиньте карты. Если результат никому не понравится, что ж, вернемся в город и добудем еще пару серебрушек.

Некоторое время Паук Джо молча раскачивался, сидя на ковре с непроницаемым выражением выдубленного на солнце лица. В конце концов он сказал: «Ладно», – и взял колоду.

Глава 37

Кто этот мертвец, тебе не известно

Первая карта, легшая лицом вверх на стол, оказалась Пажом Чаш и изображала молодого человека в костюме эпохи Возрождения, который глядел на стоявшую на пьедестале лампу.

Крейн поймал себя на том, что весь подобрался, сидя на обшарпанном диване в полутемном трейлере, готовый к чему угодно – к проливному дождю, или к звуку столкнувшихся на шоссе автомобилей, или к тому, что карты полетят ему в лицо. Но, хотя солнечный свет, скудно пробивавшийся через венецианские жалюзи, казалось, приобрел какой-то стеклянистый оттенок, словно проходил сквозь чистый желатин, и звук, с которым карта шлепнулась на стол, оказался каким-то очень мелодичным и отчетливым, единственной явной переменой в комнате явилось появление из кухни пары мух, которые, громко жужжа, закружились под потолком.

Следующая карта оказалась мужчиной, одетым в доспехи, на фоне глобуса, разделенного на три сектора; на карте имелась также надпись «NABVCHODENASOR», по-видимому, призванная передать звучание имени Навуходоносор.

Крейн обратил внимание на то, что эти карты не проявляли ни малейшего намерения взвиться в порыве какого-то психического ветра, и совсем уж непонятно почему вспомнил, как Паук Джо назвал свою колоду сильной.

В комнату залетело еще несколько мух; теперь они жужжали над картами, будто вместо картинок там была ароматная пища.

Пальцы Паука Джо пробежали по проколам на полях обеих карт, потом он резко рыкнул, открыл рот и заговорил:

– Агиопластика раз-два-три, – резко произнес он; слова, казалось, возмущенно выкашливались из него, как сгустки крови, – гамби гамби пудинг и шишка и Боб твой дядя и луна моя мать. Я мог бы подать иск, но писк и плеск и реки и рыбаки, он всегда рыбачит там, это как говорится рыболов.

Бессмысленные слова громким эхом отдавались в голове Крейна, а потом он подумал, что именно там они и зародились, а Паук Джо их только повторил. Казалось, в его мозгу ослабело какое-то сдерживающее начало, и он почувствовал позыв освободить свои мысли, выпустить их, как птиц, разлетающихся во все стороны. И казалось важным, чтобы слепой поскорее заткнулся и не говорил всего этого перед мухами.

Важным было все без исключения. Он знал, что ему следует находиться снаружи и пытаться прочесть, что сообщат ему облака.

Рядом Мавранос с открывшимся ртом подался вперед на диване. Мухи громко жужжали – теперь уже, наверно, с сотню их вилось над столом, – и Крейну вдруг пришло в голову, что он вознамерился съесть их и узнать то, что им известно. Очень может быть, что мухи много чего знают. Старушка поднялась и медленно и неуклюже приплясывала на ковре, расставив руки в стороны; из чашки, которую она так и держала, выплескивался кофе.

– Отец, – говорил Паук Джо, – играет в лоуболл на фантики, после того как одноглазый лажанулся.

– Нет, – сдавленно выдохнул Мавранос. Трясущимися руками он смахнул со стола обе карты, а потом встал и выбил колоду из руки Паука Джо. – Нет, – повторил он уже во весь голос. – Я не хочу этого.

Паук Джо резко обмяк на полу, его челюсть отвисла, как только стих последний звук безумной болтовни, и казалось, что только упиравшиеся в ковер антенны не давали ему упасть. Мухи разлетелись по всей комнате.

– И ты тоже этого не хочешь, – дрожащим голосом сказал Мавранос Крейну.

Крейн глубоко вздохнул и собрал разбежавшиеся мысли.

– Не хочу, – шепотом согласился он, рукой отгоняя мух от глаза.

Паук Джо, щелкнув зубами, закрыл рот и гибким движением поднялся на ноги; упругие проволоки болтались среди летавших во все стороны мух.

– Никто из нас не хочет, – сказал он и, вынув из-под стекол очков серебряные доллары, бросил их на стол. – Пойдемте-ка наружу. Пусть кто-то из вас заберет Козявку.

Старушка уже не танцевала, и Мавранос, взяв под локоть, повел ее следом за Пауком Джо, который, бряцая и скрипя антеннами, протиснулся в дверь и спустился по ступенькам. Крейн вышел последним, усиленно стараясь не глядеть на рассыпанные по полу карты.

Крейн прищурился от солнечного света, заливавшего пустыню и шоссе, жара неожиданной тяжестью навалилась ему на голову, но все же бескрайний простор благотворно подействовал на него после вгонявшей в клаустрофобию тесноты трейлера.

Паук Джо шел по двору, пока антенны не скрипнули по ржавому бамперу ближайшего пикапа; тогда он повернулся и прошел полпути обратно.

– Я все еще проводник для них, – сказал он. – Случается, что они завладевают мною, таким вот образом, как духи вуду – гаитянами. А вот «Дурак» никогда еще не выпадал.

«Так и Донди Снейхивера наверняка не было», – подумал Крейн.

– Теперь о должности вашего отца, – продолжил Паук Джо и покачал головой. – Вы должны рассказать мне, кто вы такой. Думаю, я смогу сделать это по телефону и почтой.

– Я не… – начал было Крейн.

– Помолчите. – Мавранос и Козявка сели рядом на ступеньки, а Крейн и Паук Джо так и стояли лицом к лицу посреди двора. – Мы с Козявкой когда-то работали на вашего отца. – Слепец потер лицо ладонью. – Я никогда не говорил об этом, так что слушайте. Я был художником-миниатюристом, учился в Италии, и меня с детства готовили к тому, чтобы рисовать самую сильную колоду Таро, прямо-таки водородную бомбу среди карт Таро – комплект, известный как Ломбардская Нулевая колода.

Он указал на Крейна.

– Вы видели одну из моих работ, когда играли в «Присвоение». – Он покачал головой, и жаркий ветерок дернул его седую бороду. – В мире никогда не было больше пары людей, способных нарисовать такие карты, и даже если ты молод и находишься в полном расцвете физических и умственных сил, на всю колоду потребуется добрый год. Или злой год. А потом необходим продолжительный отдых. Поверьте, за такую работу можно запросить хорошую цену.

Он быстро прошел по кругу против часовой стрелки, – так, подумалось Крейну, католик мог бы перекреститься.

– Козявка, – продолжал Паук Джо, – была рыбой-прилипалой и выполняла его поручения, за что имела возможность вести самую элегантную светскую жизнь, какую только мог предложить Вегас, а он и в сороковые, и в пятидесятые уже был весьма элегантен. Здесь имелась одна женщина, представлявшая для него опасность. Дело было в 1960 году. Козявка сблизилась с нею, стала ее подругой и… уговорила ее встретиться однажды вечером в «Сахаре». Сама никуда не пошла, вместо нее отправился Вон Трамбилл и убил эту женщину. Ее новорожденная дочь пропала, но Козявка убеждена, что младенец тоже погиб.

Крейн невольно взглянул на старушку. Ее лицо было непроницаемо.

– Я делал колоду, – сказал Паук Джо, – которая требовалась ему к весне шестьдесят девятого. Он воспользовался ею. И однажды он вызвал нас на разговор. – Паук Джо стиснул кулаки, но голос его оставался ровным. – Он пребывал в одном из тел, которые присвоил во время игры, в теле женщины по имени Бетси, и когда мы слушали его, она – он владел этим телом всего лишь день или два – она на несколько секунд вырвалась на поверхность, эта самая Бетси, и именно она выглянула из его глаз.

Крейн оглянулся на Козявку. Ее лицо все так же не выражало никаких эмоций, но на морщинистых щеках блестели слезы.

– Она плакала, – мягко сказал Паук Джо, – и умоляла, чтобы мы… чтобы мы поддержали ее, сделали что-нибудь, чтобы она не погрузилась навеки в темный водоем, где обретаются архетипы, а индивидуальные сознания просто растворяются, погружаются в глубины. – Он набрал полную грудь воздуха и выдохнул. – А потом снова явился он. Она исчезла, вернулась во тьму, а мы… мы обнаружили, что знаем о смерти гораздо больше, чем прежде. Мы с Козявкой получили приказания, вышли, в буквальном смысле удалились от мира – от наших автомашин, домов и изысканной кухни, и роскошной одежды – и больше не возвращались. Козявка откусила свой язык, я же выколол себе глаза.

Крейн услышал, как Мавранос у него за спиной негромко пробормотал:

– Боже!

Крейн несколько секунд не мог поверить услышанному. Потом посмотрел на изборождённые глубокими морщинами щеки Паука Джо и вспомнил ту психическую травму, которую испытал при виде ломбардских карт – и попытался представить тот ужас, который испытываешь, узнав из первых рук, что умершие не всегда уходят в небытие, что они могут вернуться, страдая, и явиться тебе; и еще он подумал, что, в конце концов, вполне возможно, что эта женщина предпочла сделать себя немой, нежели допустить, что когда-нибудь ее ложь вновь станет причиной чьей-то смерти, или что этот Джо решил, что лучше ослепить себя, чем нарисовать когда-нибудь еще такие карты.

Паук Джо пожал плечами.

– Отцовская должность… – снова проговорил он. – Должен вам сказать, что отец почти овладел вами. Он уже добился того, чтобы вы принесли человеческую жертву и…

– Когда? – Крейн помотал головой. – Я никогда никого не убивал!

«Кроме Сьюзен, – подумал он. – Одна из случайно приключившихся болезней. Причиной которых являюсь я. И не убил ли я Диану?»

– Вы можете и не знать, что совершили это, – чуть ли не ласково пояснил Паук Джо, – но он вручил вам нож, и вы, сынок, воспользовались им. Даже при столь кратком гадании это заметно в профиле вашей личности, не хуже чем родимое пятно. Как я уже сказал, вы сами могли не понять этого. Это должно было случиться где-то на последней неделе, непременно ночью, вероятно, было связано с игрой в карты и, вероятно, жертва прибыла из каких-то мест, отделенных неукрощенной водою – из-за океана.

– Ах… Боже… – негромко взвыл Крейн. – Англичанин. – «Жуть, сколько пушек в этой стране», – сказал он тогда. И теперь Крейн думал, что он был прав. Жуть, сколько пушек, которые даже не знают о том, что они пушки. Он несколько раз поспешно моргнул и выкинул из головы мягкое жизнерадостное лицо.

– Отцовская должность… – еще раз повторил Паук Джо. – Он ваш отец, так что, теоретически, вы можете занять ее. Каким образом – я не знаю. Вам следует посоветоваться с прежним Королем.

– И кто же он?

– Не знаю.

– Но хотя бы где его найти?

– Не знаю. Вероятно, на кладбище – прежние короли – это почти всегда мертвые короли.

– Но как я…

– На этом – всё, – перебил его Паук Джо. – Гадание окончено. Убирайтесь отсюда. Мне, вероятно, следовало бы убить вас – я могу это сделать, – и я, определенно, так и поступлю, если вы еще когда-нибудь появитесь здесь.

Ветер свистел в редких сухих кустах, обрамлявших обочину шоссе.

Мавранос поднялся и направился к «Сабурбану».

– И вам всего наилучшего, – нараспев протянул он. – Поехали, Скотт.

Крейн снова заморгал, тряхнул головой и понял, что медленно бредет вслед за другом.

– Ах да, еще кое-что, – сказал ему в спину Паук Джо.

Крейн замер и обернулся.

– Вы совсем недавно встречались со своим отцом; во всяком случае, с его старой, сброшенной оболочкой. Я увидел это, когда мною завладел Дурак. Тело играло в лоуболл на всякий хлам. – Он повернулся и направился к Козявке, его антенны чертили линии в пыли.

– Ну, – сказал Мавранос, выехав на прямую и нажав на акселератор, – теперь все ясно, правда? – Он опустил стекло в окне и, когда усиливавшийся с набором скорости ветер начал трепать его волосы, взял очередную банку «курз» и сделал долгий глоток. – Тебе всего-то и остается, что задать какие-то вопросы какому-то мертвецу. Кто этот мертвец, тебе неизвестно, и где он похоронен – тоже. Черт возьми, мы могли бы провернуть все это еще до обеда.

Крейн, прищурившись, смотрел на кучки приземистых кустов и обломки скал, которые уже на средней дистанции размывались в знойном мареве и совершенно растворялись в голубом небе у далекого горизонта.

– Я подумал, что он выглядит на все сто, – негромко сказал он. – На самом деле ему… девяносто один в этом году. Как же его называли? Полковник Вонючка?.. Нет, Доктор Протечка.

Мавранос взглянул на него не без тревоги.

– Ты о ком? Об этом мертвом Короле?

– В некотором роде. Вообще-то, о теле моего родного отца. Оно сейчас уже впало в старческое слабоумие и, полагаю, он больше им не пользуется, и поэтому оно шляется само по себе. Я помню его… помню, как он брал меня кататься на лодке по озеру Мид, учил меня наживлять крючки, а в последний день, который я провел с ним, он водил меня во «Фламинго» на завтрак и в «Мулен Руж» – на ланч. Думаю, это заведение сгорело в шестидесятых.

Он покачал головой и подумал, что хорошо бы сейчас взять баночку пива из запаса Мавраноса. По-настоящему холодное пиво, думал он, пьется быстро, а потом разливается прохладой в животе… нет. Нет, сейчас нельзя – осталось кое-что сделать.

– В тот вечер он ослепил меня на правый глаз. Швырнул в меня колоду этих самых ломбардских карт, и одна из них углом разрезала мне глаз. Поэтому неудивительно, что у меня так хорошо пился «кусачий пес» – напоминание об оторванном куске боли, брошенном мальчике, выжженном до бесчувствия.

– Пого, я и вправду хочу попытаться поверить, что ты не спятил, но, знаешь ли, хорошо бы, чтоб ты мне хоть немного помог.

Крейн не слушал Мавраноса.

– Честно говоря, я думаю, что если бы тогда, два дня назад, знал, кто этот дряхлый старик, я бы… не знаю, может быть, захотел бы обнять его или даже попросить прощения за то, что я там мог сделать, из-за чего он разозлился на меня. Думаю, я все еще любил его… какая-то оставшаяся во мне часть пятилетнего мальчика любила. – Он взял пачку «Кэмела», который курил Мавранос, вытряс сигарету из пачки и чиркнул спичкой, ладонями прикрывая огонек от ветра. – Но это было до того, как его толстяк убил Оззи. – Он задул огонек и сунул спичку в пепельницу. – А теперь, думаю, я проломил бы его трясущуюся старую башку монтировкой.

Мавраноса все это явно озадачило, но он кивнул.

– Вот это по-нашему.

Крейн продолжал высматривать на дороге серый «Ягуар».

Он не обратил никакого внимания на большой зеленовато-коричневый автодом «виннебаго» с несколькими велосипедами на багажнике на крыше и наклейкой «ГУД СЭМ КЛАБ» на заднем стекле. Они обогнали его, а потом он спокойно тянулся позади, никогда, впрочем, не скрываясь из виду.

На ланч они заехали в «Бургер кинг»; Крейн съел два чизбургера, а Мавранос умудрился осилить почти весь стакан ванильного коктейля. Крейн подумал, что, похоже, Мавраносу трудно глотать.

Потом они сняли за наличные комнату в маленьком мотеле на Мэриленд-парквей, и пока Мавранос спал перед тем, как зайти в зоомагазин за следующей золотой рыбкой и отправиться в очередной ночной поход на поиски фазового перелома своей статистической закономерности, Крейн два часа расхаживал вокруг бассейна и, покупая «коку», банку за банкой, в торговом автомате, который стоял в офисе мотеля, смотрел в воду и пытался сообразить, где же отыскать мертвого Короля.

Когда в полночь Арки, покачиваясь, вошел в номер, Крейн сидел на расстеленном на полу спальном мешке и что-то черкал в блокноте.

– Выключай свет, Пого, – сказал Мавранос хриплым от усталости голосом и, не раздеваясь, рухнул на кровать.

Крейн поднялся, выключил свет и вернулся в спальный мешок, но еще долго не мог заснуть и смотрел в темноте на потолок.

До полнолуния оставалось двое суток; Джордж Леон аккуратно положил трубку, хотя его и очень раздражало то, что тут, к востоку от рая, луна светила в окно большого автодома ярче любого искусственного света. Он не любил естественный свет, особенно лунный.

Он не собирался позволить себе разозлиться ни из-за того, что услышал от Мойнихэна по телефону, ни из-за суммы, которую Мойнихэн потребовал.

Он слышал, как Трамбилл шумно ворочался в тесной ванной, и, даже несмотря на то, что кондиционер работал на полную мощность, прохладный воздух пах сельдереем, кровью и оливковым маслом. Леон решил дождаться, пока Трамбилл выйдет; ему совершенно не хотелось входить туда и видеть громадную обнаженную татуированную тушу, стоявшую на коленях на полу и погрузившую руки и голову в отвратительный салат, намешанный в ванне.

Леон сейчас пребывал в старом кривоногом теле Бенета – нужно было еще следить за тем, чтобы никто больше не называл его Бини, – и опасался отдавать резкие приказы и требовать повиновения. Слишком круглым и красным было лицо, слишком крепко въелась в щеки и глаза глупая ухмылка, которой Леон позволял появляться, когда оставлял это тело выступать на автопилоте в качестве подсадного во время игры в покер в нескольких казино. Он походил на Микки Руни. Даже голос, как он беспомощно заметил во время этого вот телефонного разговора, все время срывался в писклявость.

Прекрасное тело Арта Ханари, конечно же, все еще хранило свое физическое совершенство в кровати «Ла мезон дьё», но он был всерьез настроен предоставить ему дебют в среду ночью, во время первой из игр на озере, которые должны состояться на Страстной неделе.

До тех пор осталось всего четыре дня. До тех пор можно поработать и из Бенета.

А потом, на Страстной неделе, он сможет начать подчинять себе те тела, которые наметил и оплатил в 1969 году.

Самое время, черт возьми. С тех пор миновал уже двадцать один год. Будет очень хорошо обзавестись новыми носителями. Скотт Крейн, например, выглядит вполне презентабельно – Леон выглянул в окно, чтобы убедиться, что окно номера Крейна по-прежнему темно, – а, впрочем, несколько экземпляров из тех, кого Трамбилл уже поймал и держит на седативных средствах, тоже очень хороши. В наше время люди научились отлично следить за собою.

Теперь зашумела вода, а потом Трамбилл кряхтел, вытираясь. Автодом закачался от его движений.

Через несколько минут Вон Трамбилл, тяжело ступая, вошел в узкую комнату, застегивая громадную, как парус, рубаху на объемистом брюхе. Низ широченных штанин болтался вокруг красно-синих ступней. На повязке над ухом уже вновь проступила кровь. Кровяное давление у этого человека должно быть не меньше, чем в турбинных водоводах плотины Гувера, подумал Леон.

– Они выходят? – спросил Трамбилл.

– Не раньше утра, – ответил Леон. – И чтобы людей поблизости не было, и, более того, он согласился лишь на то, чтобы увезти бесчувственное тело. Сомневаюсь, что его люди вообще будут вооружены.

Брови Трамбилла, вместе с повязкой, поползли вверх.

– Меня Мойнихэн не знает, – продолжал Леон, стараясь говорить ровным голосом. – Я представился деловым партнером Бетси Рикалвер, а он ответил, что пусть она сама и позвонит; в крайнем случае, Ричард Лерой. Я посоветовал Мойнихэну поговорить с тобой, а он ответил только, что знает о твоем ранении. Как твои рука и нога?

Трамбилл покрутил массивным левым плечом.

– Слегка скованны движения, будто я траншею копал. Онемения уже нет. А для возмещения потерянной крови я поел как следует. – Он взглянул на темное окно номера мотеля. – Нет ничего хуже ранений в голову.

– А тебе ведь повезло. Ричард и охранник погибли на месте. – Леон потрогал лоб своей теперешней головы. – Меня застрелили дважды за одну неделю, и пришлось опять переселяться в новое тело.

Трамбилл отвернулся от окна и бесстрастно посмотрел на него.

– Как наркотик, да?

Леон ухмыльнулся было, но тут же вспомнил, как это выглядит на теперешнем клоунском лице, и принял серьезное выражение.

– На рассвете позвоню в гараж, – сказал он, – пусть пришлют сюда «Камаро». На этой штуке можно следить, но не догонять.

– Это верно. А я сейчас заряжу усыпляющее ружье.

Леон сел и повернул кресло, чтобы сидеть лицом к окну.

– Буду караулить первым, – сказал он. – Разбужу тебя, – он взглянул на часы, висевшие на фанерной облицовке стены, – в четыре.

– Идёт. – Трамбилл, шаркая ногами, направился в хвост автодома, где помещалась койка. – К утру бак уборной может заполниться.

– Как только посадим Крейна в клетку, продадим этот дом со всем, что тут есть.

Когда солнце уже высоко поднялось и воздух раскалился, Крейн, все еще непричесанный со сна, вышел из офиса мотеля и пнул ногой дверь своего номера. Мавранос, моргая от яркого света, открыл, и Крейн вручил ему одну из холодных баночек «коки».

– Кофе у них нет, – сказал он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. – Но и это сойдет: как-никак, кофеин.

– Боже… – Мавранос открыл банку, отхлебнул и передернул плечами.

Крейн оперся задом о захламленный туалетный столик.

– Послушай, Арки, – сказал он, – тебе приходилось когда-нибудь плавать с аквалангом?

– Я был городским мальчиком.

– Жаль. Ну, ладно, подождешь меня в лодке.

– Ну, с этим-то я справлюсь. Посижу в лодке. Значит, твой мертвый Король где-то под водой?

– Думаю, что он в озере Мид, – ответил Крейн. – Хотя бы его голова.

Мавранос сделал еще глоток «коки», потом поставил банку на стол и решительно вышел из комнаты. Крейн услышал, как хлопнула дверь машины, а потом Мавранос вернулся, держа в руке банку «курз», с которой капала вода.

– Я видел, как мухи роились над картами, – медленно сказал Мавранос, отняв от губ банку, из которой сделал могучий глоток, – и слышал слова чокнутого Снейхивера из уст чокнутого Джо. И это было по-настоящему жутко. И я готов признать, что тут происходит много жутких вещей. Но как, черт возьми, ты собираешься беседовать с отрезанной головой, да еще и под водою? – Он невесело рассмеялся. – Да еще и с загубником акваланга во рту.

– О, – воскликнул Крейн, небрежно отмахнувшись тыльной стороной ладони, – что до этого – не знаю.

Мавранос вздохнул, сел на кровать и тихо спросил:

– Почему ты решил, что он в озере?

– Когда Снейхивер звонил по телефону Диане, он сказал, что кто-то пытался утопить голову в озере Мид. – Теперь Крейн говорил быстро и даже принялся расхаживать по комнате. – Снейхивер, даром что чокнутый, очень хорошо разбирается в этой чертовщине, и, значит, вполне возможно, что народ, замешанный в этом дерьме, должен, помимо всего прочего, топить в озере отрубленные головы. А из его слов можно сделать вывод, что озеро отказалось принять голову, и парню не стоило даже пытаться, потому что там уже есть одна, понимаешь? И вторую оно принять не может, во всяком случае, от этих игроков. Помнишь, Оззи говорил насчет укрощенных вод озера Мид? Может быть, они укрощают и все, что в нее попадает, в таком случае это отличное место, куда новый Король может поместить голову прежнего Короля, желая насовсем покончить с ним. И я не думаю, что нынешний Король, мой родной отец, заставил меня… да что там, убить несчастного англичанина за покерным столом в «Подкове». Я думаю, что меня толкнул на это тот Король, который находится в озере, я думаю, что это он ухмыляется мне с карты Двойка Жезлов в виде отрезанной головы, проткнутой двумя металлическими прутьями.

Крейн возбужденно улыбнулся Мавраносу.

– Ты со мною?

– Ах ты чертов сукин сын…

– А кроме Двойки Жезлов с отрубленной головой имеется еще странный Король Мечей; это была рука, державшая меч, которая поднялась прямо из воды, как будто оружие протягивает мне кто-то, находящийся под водой.

Мавранос выглядел и растерянным, и возбужденным одновременно – и ужасно усталым.

– И?..

– И когда я видел во сне игру в «присвоение» на озере Мид, я видел также Дурака, пляшущего на обрыве, и еще я видел – вернее, чувствовал, – гиганта, находящегося глубоко под водой, и, хотя и не мог его видеть, все же знал, что у него только один глаз.

– Орфей из греческих мифов… ему же отрезали голову, а она еще некоторое время разговаривала, пророчествовала и тому подобное. – Мавранос поднялся. – Ладно, ладно. Тебе-то самому доводилось пользоваться аквалангом?

– Конечно. Во время последнего погружения я засадил себе гарпун в лодыжку. – Он произнес эти слова с улыбкой, но уже в следующий миг помрачнел, вспомнив, как пятнадцатилетняя Диана позвонила ему, едва он вернулся домой из больницы.

– Можем выехать прямо сейчас, – сказал Мавранос. – Все равно я никуда не продвинулся в своей мистиматической терапии.

Крейн открыл дверь.

– «Кто знает! Быть может, то, чего ты ждешь, встретится тебе там, на танцах!»[28], – произнес он, цитируя из «Вестсайдской истории» слова Риффа, обращенные к Тони.

Мавранос угрюмо улыбнулся и похлопал себя по карманам куртки в поисках ключей.

– Если ты помнишь, в результате и Рифф, и Тони погибли.

Въехав на «Камаро» под путепровод 93-го шоссе, Вон Трамбилл взял сотовый телефон и нажал кнопку повторного набора.

Даже отодвинув сиденье до предела назад, он продолжал задевать животом за «баранку», а еще в машине до сих пор пахло цветочными старушечьими духами Бетси Рикалвер.

– Слушаю, Вон, – послышался в трубке писклявый голос Бенета.

– Бетс… э-э… Бенет…

– Теперь называй меня просто Джорджем.

Трамбиллу пришло в голову, что он никогда не обращался к своему боссу так, в чьем бы теле тот ни находился. Когда Трамбилл только начал работать на него, он уже обитал в Ричарде Лерое.

– Ладно, Джордж. Они едут по Фримонт к выезду из города. Или решили побывать на том месте, где подстрелили мальчишку, либо нацелились по Боулдер-хайвей к озеру.

– Где подстрелили мальчишку… – Почему-то голос Джорджа, даже издаваемый связками Бенета, прозвучал тяжело и сурово. – Да, помню это место. Одна сумасшедшая дура когда-то разбила там мой замечательный «Шевроле». – Какое-то время телефон, который Трамбилл прижимал к уху, молчал, и он не слышал ничего, кроме приглушенного рокота мотора «Камаро». – Ладно, – продолжил Джордж после паузы, – если они остановятся там, возьмешь их, когда они вылезут из машины. Там место подходящее, тихое, и я не вижу для них причин брать с собою оружие. Люди Мойнихэна с тобой?

Трамбилл взглянул в зеркало заднего вида. Фургон цветочников держался за ним, пропустив перед собою пару машин.

– Да.

– Что ж, значит, убей усатого и усыпи Крейна. Но если они проедут мимо, в сторону озера… Что им может понадобиться на озере? Вопрос риторический, мне не нужны твои догадки. Но если они едут туда… мне это не нравится. – Он вздохнул. – Перехвати их где-нибудь в пустыне севернее Хендерсона. Прострели шину, что ли, а потом просто останови их.

– В пустыне… – Трамбилл заставил себя выкинуть из головы воспоминание о том, как всего три дня назад видел Смерть собственной персоной – отвратительный скелет, прикрытый лохмотьями высохшей кожи, пляшущий в пустыне немного южнее города.

«Останови их, – думал он, направляя «Камаро» через Дезерт-инн-роуд и поглядывая на пыльный синий грузовичок, который ровно катил впереди по ярко освещенному шоссе. – Я, конечно, полезен старику, но если смотреть по существу, я в его уравнении всего лишь расходный элемент.

И всегда об этом знал».

Он тяжело вздохнул.

– Если меня там убьют, – сказал он в телефон, который прижимал к плечу движущейся челюстью, – не забудь свою часть нашего старого договора.

Он услышал, что Джордж тоже вздохнул.

– Помню, Вон, не беспокойся. Залить в середину большого бетонного куба не позже чем через час после смерти. Но мне трудно представить, чтобы эти парни совладали с тобой. Повышенное давление, удар – вот что прикончит тебя, мой друг.

Трамбилл улыбнулся, не сводя холодного взгляда с пикапа впереди.

– Хорошо. Я перезвоню позже.

Он отключил передачу и полностью сосредоточил внимание на синем грузовичке.

Глава 38

Нет, только не тощий

Проезжая мимо лежавшей справа от дороги заброшенной бензоколонки, ни Крейн, ни Мавранос не проронили ни слова.

Именно здесь все пошло наперекосяк, думал Крейн. Ведь он же мог еще в Бейкере убить Снейхивера, или руки ему поломать, или еще что-нибудь с ним сотворить, если бы что-то знал, если бы проклятущие карты рассказали Оззи об этом еще в лос-анджелесском казино. Но сложилось так, как сложилось: Скэт в больнице и, возможно, уже умер, Оливер в каком-нибудь государственном сиротском приюте, Диана и Оззи бесповоротно мертвы, мы с Арки выглядим отнюдь не лучшим образом – почему Оззи не смог увидеть всего этого в картах?

Он повернулся на сиденье и посмотрел назад. Никаких «Ягуаров», только зеленый «Камаро» некоторое время болтается на хвосте. Вероятно, просто туристы, пожелавшие увидеть плотину, но если машина не обгонит нас в ближайшее время, попрошу Арки притормозить и пропустить ее.

Крейн посмотрел на поросшую редкими кустами спекшуюся почву, которая, под безоблачным небом, тянулась к дальним горам, и вспомнил, как ехал по этой же дороге ранним вечером в шестьдесят девятом году в «Кадиллаке» с открытым верхом, и сидевший за рулем… как же его звали? Ньют?.. да, Ньют, нервничая, объяснял Крейну правила игры в покер-«Присвоение». К тому времени Оззи, наверно, уже выписался из «Минт-отеля» и мчался домой, чтобы забрать Диану и их вещи и сунуть под дверь дарственную. Тут Крейну впервые пришло в голову, что Оззи, конечно же, подготовил документы заранее, на тот случай, если ужасный родитель Крейна когда-нибудь станет опасен для юной Дианы. Это и случилось, он стал опасен, и Крейн, так уж вышло, сделал его опасным. Ведь можно не сомневаться, что именно Крейн навел на нее толстяка.

Он снова оглянулся через плечо. «Камаро», поблескивавший на солнце хромированной отделкой, все так же держался на расстоянии нескольких корпусов позади. А за ним следовал микроавтобус, который, как подумалось теперь, уже давно находился в этой позиции.

Он отстегнул привязной ремень, повернулся и встал коленями на сиденье, чтобы дотянуться до барахла, сваленного сзади.

– Передумал насчет пива? – спросил Мавранос.

– Возможно, я с перепугу шарахаюсь от теней, – ответил Крейн, как раз докопавшись до завернутых в рубаху своего револьвера.357 и револьвера Мавраноса калибра.38, – но почему бы тебе не свернуть на обочину и не позволить этому «Камаро» и вон тому автобусу обогнать нас, если у них возникнет такое желание. – Он снова устроился на сиденье и развернул оружие.

Мавранос взглянул на то, что лежало на коленях у Крейна, и удивленно вскинул брови.

– И куда же я сверну? Обочина – голый гравий. Пока я буду тормозить, чтоб можно было съехать с шоссе, они или обгонят нас, или уткнутся носом в выхлопную трубу.

Крейн несколько секунд молча смотрел вперед, а потом ткнул пальцем.

– Видишь там пологий съезд на грунтовую дорогу, а? На нее можно свернуть, особо не притормаживая. И если это и впрямь плохие парни, на грунтовке мы сможем оторваться от них. У обоих подвески ниже, чем у твоей тачки.

– Черт, – бросил Мавранос. – Надо было мне послать Венди еще пять «штук». – Он наклонился, взял револьвер и сунул его за пояс.

Съехав с асфальта, пикап так подпрыгнул на широких шинах, что домкрат, запасное колесо, ящик с инструментами взлетели высоко в воздух и тяжело грохнулись на дно кузова, а Крейна швырнуло вперед, грудью на «торпеду», и он так стиснул револьвер, что чуть не выстрелил. Машину швыряло во все стороны, и Мавранос напряженно смотрел вперед прищуренными глазами и громко ругался.

Крейн, ухватившись за спинку сиденья, взглянул назад, где клубился мощный шлейф пыли, поднятой колесами машины, и в первый момент ему показалось, что обе машины проехали мимо по шоссе, и он открыл было рот, чтобы сказать Мавраносу, что можно притормозить, но тут же увидел, что в пыли блеснул нос «Камаро».

И снова его рука спазматически дернулась, и он чуть не выстрелил из револьвера.

– Они на хвосте! – Ему пришлось орать, чтобы перекричать какофонию грохота и треска. – Гони!

Мавранос кивнул и покрепче вцепился в «баранку». Они мчались по какому-то ненаезженному проселку, ведущему в пустыню, с поистине бешеной для такой дороги скоростью.

Крейн снова оглянулся. «Камаро» немного отстал; его подвеска плохо годилась для такой неровной дороги. Микроавтобус тоже свернул с шоссе и переваливался по ухабам уже на заметном расстоянии. Высокий трехногий плюмаж пыли протянулся на юг.

Особенно сильный толчок стукнул Крейна о дверь, и он, встряхнув головой, снова уставился сквозь треснутое стекло на дорогу. Слева тянулся овражек, а справа плавно повышалась равнина. Дорога же уходила вперед, как прочерченная карандашом по линейке, и он подумал, что она, возможно, тянется до 15-го шоссе. Они с Мавраносом наверняка смогут далеко оторваться от преследователей, если, конечно, у пикапа не лопнет шина или не сломается полуось.

Даже сквозь грохот хлама в пикапе он услышал тяжелый гром ружейного выстрела.

– Быстрее! – заорал он и, ухватившись за ручку стеклоподъемника, начал открывать окно, рассчитывая выстрелить в «Камаро». Но машину так швыряло, что он с трудом ухитрялся поворачивать ручку, и стало ясно, что у него, при такой тряске, будет очень мало шансов попасть в преследователя, а если все же придется остановиться, каждый патрон будет на счету.

Прогремел следующий гулкий выстрел; одновременно с ним громко хлопнуло под кормой автомобиля, и мчащуюся вперед машину поволокло боком влево по песчаной дороге, еще сильнее затрясло и накренило; Крейн уперся свободной рукой в «торпеду», а ногами – в пол, уверенный, что автомобиль сейчас опрокинется. Мавранос, напрягая все силы, вцепился в руль и выворачивал его направо, стараясь удержать машину на колесах.

– Пробил заднюю шину, – выдохнул Мавранос, сумев, в конце концов, выровнять машину и нажав на тормоз, отчего автомобиль снова занесло и развернуло носом к склону и кормой к оврагу.

Мавранос переключил рукоять коробки передач на стояночное положение, и они с Крейном выскочили наружу.

Крейн не знал, что предпринял Мавранос; сам он поспешил укрыться у переднего бампера, скорчился, кашляя от едкой пыли и водя из стороны в сторону над горячим капотом стволом взведенного револьвера.

В голове у него эхом отдавались не два прогремевших только что выстрела, а тот, который прозвучал три дня назад. «Боже, отдай мне толстяка, – молился он, – а потом делай со мною, что хочешь».

– Стоять! – раздался из непроглядного облака пыли резкий чуть сдавленный возглас. – Полиция, лейтенант Фритс! Крейн и Мавранос, отойдите от машины, руки на голову!

Ветерок немного разогнал пыль, и теперь Крейн видел Мавраноса – тот, отступив от заднего бампера, тяжело плелся в сторону овражка, держа пустые руки над головой.

Крейн опустил оружие и выпрямился.

Теперь можно было смутно разглядеть и очертания «Камаро», и человеческий силуэт возле автомобиля.

– Крейн! – снова прозвучал голос. – Отойти от машины, живо!

Крейн неуверенно отступил из-под прикрытия капота и сделал два шага вниз по склону. Револьвер он так и держал в опущенной руке; дуло оружия смотрело в землю.

Порыв ветра унес пыль прочь. Перед «Камаро» стоял тот самый толстяк, Вон Трамбилл. Правой рукой он нацеливал на Мавраноса пистолет, а левой – на Крейна ружье. Шарообразную лысину охватывал белый бинт, но руки совершенно не дрожали.

– Так не пойдет, – сказал Трамбилл. – Крейн, брось.

Сзади к «Камаро» медленно, переваливаясь на ухабах, подползал микроавтобус. Его ветровое стекло было матовым от пыли, так что Крейну оставалось лишь догадываться, сколько стволов направлено оттуда на него и Мавраноса.

Можно было и сообразить, мрачно подумал Крейн: Фритс ехал бы с сиреной или мигалкой даже на немаркированной машине.

Крейн взглянул через дорогу на Мавраноса. Тот почти весело прищурился.

– Со мною все в порядке, – громко сказал он, пошевелив запыленными усами. – Я тоже любил Оззи.

Трамбилл шагал к Мавраносу, его галстук и фалды пиджака хлопали, как флаги на корабле.

– Крейн, брось пушку, или я убью твоего дружка! – заорал он, уставившись тяжелым взглядом выпуклых глаз в лицо Крейну.

– Ха! – взвыл Мавранос и с силой топнул ногой по пыли.

Голова Трамбилла резко повернулась к нему, рука с пистолетом подскочила…

…И Крейн, представлявший себе воображаемые ружья за лобовым стеклом микроавтобуса с такой же наглядностью, с какой видел бы скорпиона прямо перед носом, исполнился благодарности к другу за то, что он настолько облегчил все дело…

…вскинул револьвер, поймал взглядом мушку и прикоснулся к спусковому крючку.

Оглушительное «бам» заставило его голову дернуться назад, а отдача толкнула так, что он упал на колени, непроизвольно развернувшись так, что его оружие уставилось прямо в лобовое стекло микроавтобуса.

Его водитель, очевидно, заранее переключил коробку передач на задний ход, потому что не успели колени Крейна коснуться земли, как нос автобуса присел, и машина помчалась назад, выбрасывая из-под передних колес две пышные струи песка.

Крейн поспешно повернул руку с револьвером в сторону пикапа, но Мавранос стоял на дороге один, повернувшись спиной к Крейну, и уже не провожал взглядом удалявшийся микроавтобус, а смотрел в овражек.

Выждав еще мгновение и заставив себя перевести дух, Крейн повернул оружие дулом кверху и поднялся.

Микроавтобус, украшенный, как теперь разглядел Крейн, вывеской цветочного магазина, добрался до широкой площадки, развернулся по кругу и теперь, уже носом вперед и прибавив скорости, удалялся по направлению к шоссе.

Крейн проковылял вниз по пологому склону, пересек дорогу и остановился на краю овражка в нескольких ярдах от Мавраноса.

Трамбилл лежал навзничь в сухом песчаном русле промоины несколькими ярдами ниже. Его пиджак распахнулся, было видно, как на белой рубашке, над животом, быстро растет красное пятно. Его ружье валялось на дороге возле Мавраноса, а пистолет зацепился за камень на середине склона оврага.

– Отличный выстрел, Пого, – сказал Мавранос.

Крейн посмотрел на друга. Тот остался невредим, но на ногах стоял нетвердо, был бледен и выглядел больным.

– Спасибо, – сказал Крейн. Он подумал, что сам должен выглядеть примерно так же.

– «Камаро», – громко произнес Трамбилл. – Отведите его к… телефону. – Было заметно, что говорил он с большим трудом, но голос его звучал громко. – «Скорую», вертолет.

«Нет», – подумал Крейн.

– Нет, – сказал он вслух.

«Я должен убить его, – думал он удивленно и в то же время с отвращением, – покончить с ним. У меня нет возможности брать пленных. Арестует ли его полиция? За что? Тело Оззи исчезло, и даже если толстяк оставил достаточно следов, чтобы его можно было обвинить в убийстве Дианы – что маловероятно, – его, скорее всего, освободят под залог. Конечно, он долго проваляется в больнице, но что помешает ему и оттуда работать на моего отца? Скэту и Оливеру он точно не позволит проскользнуть сквозь пальцы, как получилось когда-то с малышкой Дианой.

Но ведь и я попаду в тюрьму, хотя бы на некоторое время. Не исключено, что надолго. Действительно, что я полиции-то смогу наплести?

Я должен убить его. Здесь же. Сейчас же».

– Мавранос, – снова заговорил Трамбилл. – Я могу исцелить твой рак. Ты сможешь… вернуться к семье… здоровым человеком. И еще десятки лет… – Он выдохнул с такой силой, что стоявшие наверху услышали его дыхание. – В ружье… шприц со снотворным… выстрели в Крейна.

Крейн повернулся и посмотрел на ружье, лежавшее в ярде от ноги Мавраноса, потом поднял взгляд и встретился глазами с ним.

Крейн был уверен, что Мавранос не успеет поднять ружье, что он сможет поднять пистолет и выстрелить раньше, – но понимал, что для него физически невозможно выстрелить в Арки. Он медленно разжал пальцы, и револьвер брякнулся на землю.

– Поступай, как сочтешь нужным, Арки, – сказал он.

Мавранос медленно кивнул.

– Я думаю о Венди и девочках, – сказал он.

Так же медленно он шагнул к лежавшему на дороге ружью и пинком отбросил его к переднему колесу машины.

– Тебя спасла Венди.

Крейн выдохнул, кивнул, снова повернулся к Трамбиллу и, с трудом сглотнув, нагнулся, чтобы подобрать револьвер.

– Ладно, – простонал Трамбилл; его бледное лицо блестело от пота под лучами яркого солнца, пухлые кисти сжались в кулаки. – Последнее желание! Позвоните по этому номеру… скажите ему, где… мое тело. Три-восемь-два…

– Нет, – перебил его Крейн, поднимая дрожащими руками блестящий, как зеркало, револьвер. – Откуда я знаю, какое колдовство он сможет сотворить с твоим трупом. – Он часто моргал, стряхивая наворачивавшиеся на глаза слезы, но голос его звучал твердо. – Лучше будет, если ты сгниешь здесь, станешь пищей для птиц и жуков.

– Не-е-е-т! – Несмотря на смертельную рану, Трамбилл взревел так, что ужасающий рокочущий звук, казалось, заполнил всю пустыню и сотряс высокое небо. – Только не тощий, только не тощий, только не…

Крейн подумал об Оззи и о Диане, которых убил этот человек.

И нажал на спуск.

«Бам».

– Тощи-и-и-ий…

Бам. Бам. Бам. Бам.

Щелк.

Горячий воздух плоской пустыни не откликался эхом на выстрелы. Крейн опустил руку с револьвером, где кончились патроны, и ошалело уставился на испещренное алыми пятнами тело, распростертое на песчаном дне пересохшего ручья.

Потом укатанный грунт дороги оказался у Крейна прямо перед лицом, между выставленными вперед руками, и его начало рвать желчью с остатками «коки», которую он пил за завтраком.

Когда же он сумел повернуться на бок, то увидел сквозь слезы, что Мавранос открыл заднюю дверь кузова автомобиля и уже прилаживает домкрат под спущенное колесо.

– С этим я справлюсь, – сказал Мавранос. – Но почему бы тебе, Пого, не попробовать скатить этот «Камаро» в овраг? У меня есть пара кусков брезента, которые можно было бы набросить на машину и привалить, для верности, камнями. Нам не повредит, если об этой истории узнают не сразу, и почему-то мне кажется, что ребятишки, которые только что смылись, не станут жаловаться в полицию.

Крейн кивнул и неуверенно поднялся на ноги.

Через пятнадцать минут они медленно ехали по той же дороге обратно, направляясь к шоссе. Мавранос рассеянно бранился по поводу того, что могло случиться с подвеской из-за этой гонки. Крейн покачивался на пассажирском сиденье и смотрел на потрескавшиеся камни пустыни, пытаясь ощутить мрачное удовлетворение тем, что смог отомстить за Оззи, или гордость за столь удачный выстрел в толстяка, или хоть что-то, кроме воспоминания об ужасе, переполнявшем его, когда он снова, и снова, и снова нажимал скользкий от пота спусковой крючок.

Когда же они выбрались на шоссе и опять покатили к югу, туда, где лежало озеро, он посмотрел на правую руку, и у него мелькнула мысль: «Хорошо бы отцу все же удалось лишить меня моего тела».

Глава 39

Сочетание двоих

– Не очень-то похоже на Вегас, – заметил Мавранос, пробираясь на густо покрытом пылью тряском пикапе по тихим улицам Боулдер-Сити. Как-то так совпало, что по радио в это время передавали самую лучшую ро́ковую песню из всех, какие когда-либо были записаны – «Сочетание двоих» группы «Биг бразерс энд зэ холдинг компани».

Сегодня Крейн чувствовал, что утратил право, даже способность воспринимать эту музыку.

Он заморгал и посмотрел по сторонам, на горделивые особнячки в испанском стиле и зеленые газоны.

– Хм-м-м? О… да, ничего похожего. – Собственный голос показался ему странно невыразительным. Приходилось делать усилие, чтобы говорить нормально, говорить так, будто он не… не убил только что человека. – Это единственный город во всей Неваде, где не разрешаются азартные игры, – упорно продолжил он. – Тут даже крепкие напитки разрешили только в шестьдесят девятом году.

– Вообще не разрешаются?

– Ага. – Он через силу ухмыльнулся и покачал головой. – Не считая, э-э, единственной серии игр в определенную разновидность покера, которая проводится в плавучем доме раз лет, этак, в двадцать.

«И она начнется завтрашней ночью, – добавил он про себя. – И когда серия закончится, наступит Святая суббота, и он присвоит тело, которое пока принадлежит мне, если только я не придумаю, как его остановить».

По радио стенала Дженис Джоплин, но обращалась она не к нему.

– Ха, – сказал Мавранос. – Выходит, мне тут и заняться нечем. Разве что монетку подбрасывать…

Крейн взглянул на Мавраноса, и его подавленность усугубилась. Мавранос определенно похудел и сделался бледнее, чем был, когда они выехали из Лос-Анджелеса, и теперь постоянно носил на шее высоко повязанный платок. А что, если, – подумал Крейн, – Трамбилл и впрямь мог вылечить Арки от рака? Нет, конечно же, безнадежно, это был наглый блеф.

– Сверни там налево, на Лейкшор-роуд, – сказал он.

– Мы не едем на плотину?

– Нет. Ближайшие марины и пляжи находятся на западном берегу. Там можно взять напрокат и акваланг, и лодку. А на дамбе ничего, кроме обзора.

– Вот я и хотел посмотреть.

– Посмотрим потом, ладно? – коротко ответил Крейн. – На неделе. И футболку себе купишь, и все такое.

– Это одно из семи рукотворных чудес света.

– Да ты что? И какие же остальные?

– Не знаю. Наверно, расстройство желудка на ягодной ферме Нотта.

– Футболку мы тебе и здесь купим, на обратном пути.

Их смех был коротким и неестественным. Мавранос прикончил очередную банку пива и открыл следующую. Из динамиков, присобаченных клейкой лентой к ребрам крыши позади передних сидений, завывала несчастная умершая Дженис Джоплин.

В магазине принадлежностей для водного спорта рядом с «Гавернмент-доком» Крейн взял напрокат новый акваланг «С-дайверс», мокрый гидрокостюм со шлемом и ботами и большую сумку для переноски снаряжения. Скоростной катер они арендовали в «Ресорт-сёркл» и к полудню уже мчались по голубому лику озера под пустым голубым небом.

Через несколько минут они, оставив позади воднолыжников, выбрались туда, где ветер поднимал резкие суматошные волны, и Крейн, сбросив газ мотора «Моррис», перевел его на задний ход; лодка резко остановилась. Пока она неслась, подскакивая на волнах и поднимая фонтаны брызг, Мавранос крепко держался за перекладину; теперь же он снял фуражку, хлопнул ею по колену и надел снова.

– Ты решил души из нас вытрясти? – спросил он во внезапно наступившей тишине. – Мне, конечно, предстоит сыграть в ящик, но не хочется, чтобы ты меня туда столкнул.

– Ладно, постараюсь полегче.

Они были одни посреди воды под выгнутым безоблачным небом, но Крейну приходилось фокусировать зрение своего единственного глаза, чтобы видеть что-то, кроме тела толстяка, дергавшегося под ударами пуль, и он зевал с риском для барабанных перепонок и, слава Богу, слышал только свист ветра и тарахтение мотора на холостом ходу.

«Ну, – думал он, – вот я здесь. И что делать дальше – просто прыгать за борт?»

Маленькая красная рыбацкая лодка покачивалась в сотне ярдов, и сидевший в ней человек, похоже, смотрел в их сторону. Крейн решил, что, наверно, своим лихим появлением перепугал всю рыбу вокруг.

Мавранос, с пенящейся в руке очередной банкой пива, пересел в кресло на корме.

– Поездка пошла пиву на пользу, – проворчал он, вытирая пену с усов. – Так, куда податься-то?

– Можешь поссать прямо за борт, старина, – ответил Крейн. – Нет, я понимаю, о чем ты. – Он отбросил со лба растрепанные ветром волосы и обвел взглядом просторы озера. – Честно говоря, точно не знаю. Голова, вероятно, находится где-то здесь, в Боулдер-бейсин. Есть, конечно, и Овертон-арм, и Темпл-бейсин, и Грегг-бейсин за много миль отсюда, за этими горами, но это, несомненно, самая доступная часть.

«Из воды должна подняться рука, держащая меч», – безнадежно подумал он и развернул карту, которую дал ему клерк в конторе проката лодок.

– Давай-ка посмотрим, что у нас есть, – сказал он, водя пальцем вдоль контура Боулдер-бейсин. – Не знаю… Лунная бухта вроде бы звучит подходяще. И остров Мертвеца – еще лучше.

Мавранос наклонился поближе и дыхнул на него пивными парами.

– Бухта Дорожный бегун, – прочитал он. – Мне нравится. Бип-бип…

Крейн оглянулся на сумку со снаряжением: удастся ли ему сегодня хотя бы влезть в воду?

– Поплывем-ка туда, – сказал он после долгой паузы. – Я поведу помедленнее, но ты все-таки держись.

И, держа скорость двадцать миль в час, он повел лодку параллельно берегу на север, в сторону Лунной бухты.

«Освободи сознание, – говорил он себе. – Возможно, Мертвый король готов дать тебе совет, но ему не удается прорваться сквозь завесу статических помех от твоих собственных мыслей».

Он честно пытался, но никак не мог расслабиться. Освободить свое сознание в этих обстоятельствах было так же неосторожно, как оставить незапертую автомашину с работающим мотором на улице в неблагополучном районе.

Всего через несколько минут они обогнули северную оконечность бухты. Крейн сверился с картой и узнал, что следующий заливчик называется Насосной бухтой. Там был пришвартован плавучий дом с ярко-голубым тентом, а на берегу стоял стол, готовилась к пикнику семья и суетилась собака.

Место было явно неподходящим. Солнце немилосердно пекло голову, и он позавидовал Мавраносу, у которого были и фуражка, и пиво.

Он развернул лодку и направился обратно на юг, теперь постепенно удаляясь от берега и держа курс на цепочку островов, которые, словно позвоночник мертвого пса, торчали из воды в южной части плеса.

– Какая рыба тут водится? – прокричал Мавранос сквозь рокот мотора.

– Я слышал, что встречаются крупные сомы, – громко ответил Крейн, щурясь от ветра, – и еще окуни и карпы.

– Карпы, – повторил Мавранос. – Знаешь, это ведь золотые рыбки-переростки; они, как я слышал, не умирают от естественных причин. И переживают зиму полностью замороженными во льду пруда. Молекулы в их клетках наотрез отказываются кристаллизоваться.

Крейн был рад тому, что ветер и шум мотора дали ему веский повод промолчать. Его поиски утопленной головы казались почти рациональным занятием рядом с рассуждениями Арки о математике и науке: антиканцерогенное пиво, фазовый переход в спортивном тотализаторе в «Сизарс пэлас», золотые рыбки, которых нельзя убить…

Остров Мертвеца, представлявший собой не более чем валун неправильной формы, окруженный узкой полоской пляжа, был ближайшим из всей цепочки. Крейн, прищурившись, взглянул на него, а потом задержал взгляд на красной рыбацкой лодочке, покачивавшейся на воде совсем рядом с его восточным берегом.

Мавранос взял из машины свой потертый бинокль «Таско 8x40»; его-то Крейн и извлек из футляра, отпустив газ.

Потом он выпрямился, стоя на фибергласовом пайоле, оперся о верх ветрового стекла, чтобы тверже держаться на ногах, поймал лодку в поле зрения и подкрутил регулировочный винт.

Лодочка сразу сделалась четко видна, словно находилась в какой-то дюжине ярдов. Рыбак оказался худощавым человеком лет тридцати-сорока с гладко зачесанными назад темными волосами, и он, улыбаясь, смотрел прямо на Крейна. И даже помахал удочкой, как бы в знак приветствия.

– Арки, – медленно сказал Крейн, – скажи-ка, не тот ли это парень, который ловил рыбу там, где мы в первый раз остановились? Правда, я не представляю, каким образом он мог бы так быстро попасть сюда от…

– Какой парень? – перебил его Мавранос.

Все так же глядя на незнакомца через трубку бинокля, Крейн указал в ту сторону, куда был обращен нос лодки.

– Да вот же, около острова.

– Я никого не вижу. Только несколько воднолыжников вдалеке.

Крейн опустил бинокль и взглянул на Мавраноса. Неужели он напился так, что не видит прямо перед собой?

– Арки, – терпеливо сказал он, – в лодке около…

И осекся. Лодочка исчезла. Она не могла скрыться из виду, уйдя за остров, даже через несколько минут – и уж тем более, за полторы секунды, прошедшие с тех пор, как он отнял бинокль от лица.

– Ее нет! – воскликнул он, хоть и понимал, насколько глупо звучат его слова.

Мавранос бесстрастно глядел на него.

– Ну, что ж.

Крейн с силой выдохнул и понял, что сердце у него в груди отчаянно колотилось, а ладони сделались влажными.

– Ну что ж, – повторил он, – пожалуй, я теперь знаю, где нырять.

Он опустился на сиденье и легонько надавил педаль газа.

Уровень воды в озере был понижен, и кромка берега острова Мертвеца представляла собой болото, где торчали кусты некогда затопленной, а теперь явившейся взгляду толокнянки, с коротких ветвей которой свисали бороды водорослей, как, подумал Крейн, испанский мох с кипарисов в речной дельте. Тут и там попадались еще гуще укрытые водорослями прямые выступы – несомненно, давным-давно потерянные удочки. Камни представлялись скользкими даже на вид буграми под одеялом из зеленых водорослей, а ветер здесь, близ острова, был насыщен сырым гнилостным запахом преющих растений.

– Тебе придется нырять в самый настоящий суп, – заметил Мавранос, когда Крейн, усевшись на планшир, просунул руку в рукав гидрокостюма.

– Еще и в холодный, – мрачно отозвался Крейн. – А прокатные гидрокостюмы никогда не сидят как следует. Если я слишком долго плаваю в холодной воде, у меня начинается совершенно особенная головная боль.

Он натянул и расправил гидрокостюм и натянул через голову компенсатор плавучести, похожий на сдутый спасательный жилет.

– Надо было взять скафандр, – рассудительно сказал Мавранос. – Или водолазный колокол.

– Или назначить встречу где-нибудь в другом месте, – добавил Крейн. Он расправил лямки и, когда Мавранос поднял акваланг, просунул в них руки. Наклонившись вперед, он устроил баллон поудобнее и удостоверился в том, что застежка пояса в порядке и открывается налево. Несмотря на нежелание лезть в холодную мутную воду, он обрадовался тому, что до сих пор помнит, как надевать подводное снаряжение.

Он надеялся также, что не разучился дышать через регулятор. Когда-то инструктор подводного плавания упорно внушал, что опаснее всего в этом занятии поведение газа под давлением.

Одевшись, нацепив поверх всего балластный пояс и убедившись в том, что его быстроразъемная застежка не прикрыта компенсатором плавучести, Крейн встал и потянулся. Мокрый гидрокостюм сидел так туго, что трудно было распрямить руки на всю длину над головой, но Крейн подумал, что вытягивать их вперед будет легче.

«Да что там», – подумал он. Постоять под горячим душем в любом мотеле, который попадется на обратном пути. Маска еще оставалась у него на лбу, загубник регулятора болтался под локтем, и Крейн, прежде чем завершить экипировку, повернулся к Мавраносу.

– Если пройдет… допустим… сорок пять минут, – сказал он, – запускай мотор и возвращайся. Деньги завернуты в носок, в кармане вот этих брюк.

Мавранос невозмутимо кивнул.

– Лады.

Крейн спустил маску со лба, устроил ее на лице, потом зажал загубник зубами, несколько раз дохнул через него и нажал кнопку очистки, чтобы проверить пружину, и, в конце концов, поставил ногу на планшир.

Сквозь резину маски и неопрен шлема он услышал голос Мавраноса:

– Эй, Пого.

Крейн обернулся. Мавранос протягивал ему правую руку, и Крейн пожал ее.

– Удачи, – сказал Мавранос.

Крейн сложил колечком большой и указательный пальцы и, перешагнув через планшир, прыгнул в воду, держа ноги вместе и правой рукой придерживая баллон за головой.

И рухнул в воду, отчетливо слыша приглушенное шлемом потрескивание пузырьков воздуха.

Вода оказалась более чем прохладной, градусов шестьдесят[29], и, как всегда, пробравшись в мокрый гидрокостюм, прежде всего обожгла холодом его чресла. Он громко ухнул в регулятор, выпустив перед лицевым стеклом облако пузырей.

Потом он сглотнул и подвигал челюстью, чувствуя, как выравнивается давление в ушах, и после этого начал дышать. «Медленно и глубоко, – напомнил он себе, выпрямив ноги в бездонной воде. – И следить за дыханием, потому что холод не позволит дышать часто и поверхностно».

Он расслабил тело и позволил себе медленно погружаться. Видимость была отвратительной – его окружала взвесь коричневато-зеленых водорослей, в которой плавали комки, похожие на пухлые кукурузные хлопья.

Опустившись футов на шесть, он пересек температурную границу, так называемый термоклин, и снова ухнул, ощутив заметно похолодевшую воду. Раскинув руки и взбрыкивая ногами, он остановил погружение.

В водорослевом тумане он смутно видел склон острова. В изобилии валявшиеся камни величиной с булыжник покрывал толстый слой желтовато-коричневого ила, и он невольно задумался о том, как же догадаться, под каким из этих бугров скрыта отрезанная голова.

Но, как бы там ни было, рыбак сидел немного дальше от берега. Крейн поплыл сквозь муть в том направлении, делая длинные гребки и чувствуя, как напрягаются сухожилия в подъемах ног.

Очень скоро левая нога, в том месте, которое он распорол ножом восемь дней назад, начала болеть.

Однообразный цикл дыхания и гребков действовал на него чуть ли не гипнотически. Он вспомнил, как нырял около Каталины после весенних дождей, в кристально чистой голубой воде, сквозь которую было видно на сотни футов, а граница раздела между менее соленой поверхностной водой и более соленой глубокой воспринималась как легкое пляшущее марево, наподобие знойных миражей над шоссе. Вспомнил, как глубоко погружался в приливную заводь близ Ла-Джоллы, подбирал крохотных осьминогов и трогал хрупкие морские анемоны всевозможных расцветок, и терпеливо выпутывался из длинных, похожих на резину лент ламинарии, и как однажды случайно открыл локтем пряжку балластного пояса и потом провожал его взглядом, когда груз быстро и безвозвратно уходил вглубь сквозь прозрачную, как стекло, воду.

Сейчас он слышал только металлическое эхо своего дыхания в стальном воздушном баллоне; воздух, который он долгими медленными вдохами втягивал через клапан регулятора, был холодным и отдавал на вкус металлом, как всегда, во рту ощущался будто бы песок.

Несколько раз он взглядывал на часы и манометр, но забыл о них на некоторое время, когда ему послышался слабый звук, не связанный с его дыханием.

Звук был высоким, ритмичным и скрипучим, но слишком медленным для того, чтобы его можно было счесть отголоском лодочного мотора. В мутной воде он не мог определить, погружается он или поднимается, поэтому дышал очень старательно, помня о том, что при плавании с аквалангом задержка дыхания при любом, даже незначительном подъеме может привести к совершенно внезапному разрыву легких.

Услышанный звук оказался музыкой. Старомодный, в духе сороковых годов, свинг с участием множества медных духовых.

Он выгнул спину, вытянул руки вперед и неподвижно повис в темной непрозрачной коричневой воде.

Что это такое? Ему когда-то случилось увидеть сирену, которую следовало опускать в воду, чтобы созвать ныряльщиков на судно-базу, слышал он и об очень дорогих подводных динамиках, и читал о том, как подводные лодки находят по звукам музыки, играющей в кубриках…

Но сам он никогда прежде не слышал музыку под водой.

Звук сделался яснее. Он узнал мотив – «Когда начинается “бегин”» – и смог разобрать, что фоновые шумы – это не что иное, как смех и человеческие голоса.

Старый, мертвый король, подумал он, почувствовав озноб, причиной которого был отнюдь не только страх, и опять поплыл вперед.

Перед ним в мутном полумраке вырисовался силуэт неровной пирамидальной колонны. Он снова принял сидячее положение, добившись с помощью слегка поддутого компенсатора нулевой плавучести, и, подгребая одними ладонями, стал приближаться к подводной башенке.

Воздух, шипевший в регуляторе на вдохе, казался теперь теплее и имел запахи сигаретного дыма, джина и бумажных денег.

Когда до сооружения остался всего ярд, Крейн разглядел, что шишка на вершине неказистого шпиля – это голова, череп, облепленный тиной вместо плоти.

Скулы и глазницы превратились в коралл, и в левой глазнице мерцала большая жемчужина.

Крейн понимал, что эти перемены, произошедшие уже под водой, были своеобразным ремонтом, посмертным исцелением, и сразу же подумал об изображенной на Двойке Жезлов голове херувима с лицом, пронзенным металлическими штырями.

Музыка сделалась громкой, и почти удавалось различить слова фоновых разговоров и смеха. Явственно ощущался запах мяса, жаренного на угольях, и беарнского соуса.

Он подался еще немного вперед в грязной воде, протянул руку и кончиком указательного пальца прикоснулся к жемчужине, заменявшей голове глаз…

Глава 40

LA MOSCA

…И резко дернулся, выпустив массу пузырей в неудержимом крике изумления.

Он сидел в кресле за столом напротив того самого рыболова, которого совсем недавно видел в красной лодочке, и находились они в длинной комнате с низким потолком; в два широких окна за спиной рыболова виднелось ярко-голубое небо.

Крейн замер неподвижно.

Он все так же сжимал зубами загубник регулятора, но маски для ныряния на нем уже не было, и тем не менее он видел совершенно ясно, а значит, находился не в воде.

Он медленно поднял руку и вынул загубник изо рта.

Его рот моментально наполнился озерной водой, и он схватил загубник зубами и выдул воду через выпускной клапан.

Ладно, подумал он, кивнув собственным мыслям и стараясь подавить подступившую было панику, ты все еще под водой; это видение, галлюцинация.

А этот человек, судя по всему, пресловутый мертвый король.

Не желая пока еще встречаться взглядом с хозяином, Крейн повернул голову, чтобы осмотреть комнату. Посередине потолка проходила широкая бетонная балка, к которой под прямыми углами примыкали деревянные балки, на кремовых стенах висели пейзажи в рамках, а на огромном ковре цвета кофе с молоком в искусственном беспорядке были расставлены диванчики, кресла и столики. Из окна, спиной к которому сидел хозяин, доносились смех и плеск воды в плавательном бассейне.

Это сбивало с толку.

Воздух во рту слегка отдавал хлором и, чуть заметнее, кожей и лосьоном после бритья.

В конце концов он посмотрел на человека, сидевшего по другую сторону стола.

И снова показалось, что тому лет тридцать-сорок; гладко зачесанные назад волосы, глаза с тяжелыми веками и длинными ресницами, делавшие слабую улыбку загадочной. Отлично скроенный пиджак в тонкую полоску был распахнут и открывал белую шелковую сорочку с шестидюймовыми уголками воротника.

На полированной поверхности стола между ними лежали пара кубиков сахара в обертке, широкогорлый флакон инсектицида «флит», золотая чаша, похожая на потир, и ржавое лезвие шести дюймов длиной, без рукоятки.

Крейн помнил, что чаша была его собственной мастью в картах Таро и, протянув руку – отметив при этом, без особого удивления, что на нем тоже шелковая сорочка с ониксовыми запонками, – и указал на чашу.

Хозяин, видимо довольный этим выбором, улыбнулся и встал. Крейн теперь видел, что на нем брюки в пару пиджаку и явно дорогие кожаные туфли с заостренными носками.

– Ты все еще – ты, – сказал человек. Крейн отметил про себя, что звуки не идеально совпадают с движением губ. – Я опасался, что будет не так. – Из внутреннего кармана пиджака он вынул блестящий пистолет. Крейн напрягся и изготовился прыгнуть на него, но он взял пистолет за ствол и положил перед Крейном. – Возьми. С предохранителя снят, патрон дослан. Остается взвести курок и нажать на спуск.

Крейн взял оружие со стола. Это оказался тяжелый «спрингфилд армс» калибра.45 с деревянной рукоятью. Крейн немного подождал, рассчитывая, что хозяин скажет, что именно нужно сделать этим оружием, но тот отвернулся, и он, пожав плечами, сунул пистолет за пояс серых брюк, оказавшихся на нем, вместо черных штанов гидрокостюма.

Хозяин подошел к открытой сдвижной стеклянной двери в углу комнаты, обращенном к бассейну, и, оглянувшись, поманил гостя рукой с наманикюренными пальцами.

Крейн поднялся на ноги, обратив внимание на то, что на ногах у него туфли, а не резиновые ласты, и что он совершенно не ощущает тяжести воздушного баллона на спине, и, пройдя по ковру, вслед за хозяином вышел на небольшую квадратную веранду.

Ниже расстилался протянувшийся до бассейна зеленый газон, на котором росли редкие пальмы, а за бассейном возвышалось фисташково-зеленое здание казино. Позади казино шло узкое шоссе, а дальше уходила к горизонту пустыня, и Крейну пришлось перегнуться через перила веранды и посмотреть направо, лишь так он смог увидеть ближайший дом – приземистое неказистое строение, расположенное в доброй полумиле за шоссе.

Он узнал его. Мальчиком он много раз бывал там.

Это был «Последний фронтир», казино и мотель, дурно имитировавшие стиль ранчо и насыщенные «западным» декором, и коротенькая «улочка», словно пересаженная сюда из города-призрака, чтобы развлекать детей.

Потом его продали, вновь открыли в 1955 году под названием «Новый фронтир», а в шестьдесят пятом снесли. Казино «Фронтир», в котором ему довелось поиграть в покер в последние дни, построили в шестьдесят седьмом на том же месте.

И, конечно, он знал, где находился. Он опустил взгляд, и по спине у него пробежали мурашки, когда он увидел розарий, который так хорошо помнил.

Он находился на веранде пентхауса отеля «Фламинго». Таким здание было в начале сорок седьмого года, до убийства Бенджамина Сигела, известного как «Багси», хотя мало кто осмеливался так назвать его в лицо. Именно так «Фламинго» выглядел, когда был единственным фешенебельным отелем-казино в Лас-Вегасе. Тогда этот дом с пентхаусом на четвертом этаже был самой высокой постройкой на семь миль в округе.

Крейн выпрямился, посмотрел на элегантно одетого мужчину, который стоял перед ним. Он попытался произнести: «Мистер Сигел», но сумел лишь выпустить воздух из регулятора.

– Ты знаешь, что это за место, – утвердительно сказал Сигел. Крейн уловил в его речи признаки нью-йоркского акцента и обратил внимание на то, что звуки теперь звучали синхронно с движениями губ.

Крейн кивнул.

– Мой замок, – сказал Сигел, поворачиваясь и возвращаясь в гостиную. – Отец, вероятно, водил тебя сюда после того, как застрелил меня.

Он остановился возле узкого книжного шкафа, встроенного в стену; нижняя секция была закрыта. Подмигнув Крейну, хозяин поднял нижнюю полку, находившуюся на уровне колена, и вывалил книги на пол. Под полкой оказался не какой-нибудь ящик, а темный прямоугольный лаз с деревянной лестницей, прикрепленной к дальней стенке и уходивший вниз, в темноту.

– Прибежище и укрытие, – сказал Сигел.

Он отшвырнул полку в сторону, широкими шагами вернулся к столу и сел в свое кресло.

– Садись, – сказал он.

Крейн прошагал по паркету и устроился на краешке противоположного кресла, ощущая за поясом тяжесть пистолета. Он напомнил себе о необходимости ровно дышать и ни в коем случае не задерживать дыхания: в реальном мире 1990 года он вполне мог сейчас погружаться или всплывать, а то и вовсе плавать на поверхности.

– Джон Скарни как-то показал мне один трюк для ставки на уникальные события, – сказал Сигел. Он содрал бумажные обертки с кусочков сахара, а затем открутил крышку с баночки «флита». – Он называется «la mosca». В переводе с испанского – муха.

Из-под стола он извлек проводной микрофон и заговорил в него:

– Эй, шеф! У меня здесь валет, и нам нужна одна живая муха. – Он выпустил микрофон, который растаял облачком дыма.

Сигел окунул палец во флакон и легко прикоснулся к верхним граням обоих кубиков сахара.

– С этим трюком я однажды выиграл десять штук у Вилли Моретти; здесь, в этой комнате. Суть дела в чем: ставишь на то, какой кубик выберет муха, чтобы сесть. Шансы вроде бы равные, верно? Но что надо сделать – надо повернуть кубики так, чтобы у того, который возьмет твой человек, смоченная ДДТ сторона была обращена вверх, а у другого – вниз. Муха всегда выберет сахар без яда, и ты выиграл.

В дверь, находившуюся за спиной Крейна, негромко постучали, и Сигел повысил голос:

– Войдите!

Крейн услышал, как открылась дверь. Оттуда появилась фигура в смокинге и остановилась у его кресла. Сигел указал на стол.

Крейн удержался и не вскрикнул в регулятор, но все же дернулся в кресле, увидев руку вошедшего официанта.

Это была рука скелета, кости которой облепили и опутали бурые водоросли. Длинные пальцы изящным движением поставили на стол картонную коробочку с пробитыми в крышке дырками. Изнутри доносилось громкое жужжание.

Один из глаз Сигела был теперь жемчужно-белым, но он улыбнулся Крейну, перевернул один из кубиков сахара и снял крышку с коробки.

Отчаянно жужжавшая муха размером с добрую сливу взмыла вверх и стремительно описала круг над столом, болтая членистыми ногами под пухлым телом.

Крейн дернулся от насекомого, но оно уже кружилось над сахаром.

– Допустим, ты поставил пять штук на то, что она сядет на этот, – жизнерадостно сказал Сигел, указав на тот кубик, который лежал отравленной гранью вверх.

Муха опустилась на другой и, словно обняв его длинными ногами, припала к сахару хоботком.

Свет за окном стал меркнуть; Сигел махнул загорелой рукой, и тут же зажглось несколько ламп, заливших стол желтоватым светом. Движение вспугнуло муху, и когда она тяжело взвилась под потолок, хозяин взял со стола выбранный ею кубик сахара и, не оглядываясь, швырнул его через плечо за окно.

– Это было для пари, – сказал Сигел. Его голос звучал теперь хрипло и скрипуче, и Крейн взглянул на него. Загорелая кожа сходила со щек Сигела, обнажая грубый голубой коралл. – А это для… иллюстрации.

Муха снова опустилась на кубик и вгрызлась в сахар. Крейн даже слышал чуть слышное похрустывание.

– Она знает, что сахар отравлен, – прохрипел Сигел, – но не понимает, что этот самый. Она видит только сладкую съедобную сторону и не знает, что в ней скрывается тот же самый яд.

В меркнущем свете казалось, будто на кубике мерцают точки, как будто белая краска; потом мерцающие отметки превратились в карточные масти. Муха отдирала крошки, стремясь поглотить сахар, и ее щетинистая голова уже погрузилась в дырку, прогрызенную в кубике.

Но тут муха содрогнулась и свалилась со своего пиршественного стола. Она лежала на боку, дрыгая в воздухе длинными ногами, и по ее морде текла мутная слизь.

– Она поняла свою ошибку, – просипел Сигел, – но слишком поздно.

Окна за его спиной вдруг оказались закрытыми, и за стеклянными прямоугольниками, как за стенками аквариума, темнела мутная от плавучих водорослей вода озера Мид.

Стены и мебель растворялись, свет быстро мерк.

Перед Крейном висела в смутном полумраке голова Сигела. Волосы исчезли, а вместо кожи остался мшистый покров, сквозь который кое-где просвечивал коралл.

– Он убил меня, – проскрипела голова, – выбил мой глаз, отрезал мою голову в морге и бросил ее в озеро! В память обо мне сделай с ним то же самое.

Лицо Крейна вновь облегал резиновый обод маски для ныряния, закрывая периферическое зрение, между кожей и неопреновой оболочкой гидрокостюма ощутилась скользкая прослойка воды. Стоило отшатнуться от головы, как ласты отнесли его в сторону, и голова вновь превратилась в пухлый ком на вершине колонны, еле видимый в непрозрачной воде.

Быстро дыша через регулятор, он резкими, конвульсивными движениями продвигался сквозь грязную холодную воду.

«Ладно, – нервно говорил себе он, – подумаем. Что все это мне дало? Я узнал, что мой отец убил Багси Сигела, который, судя по всему, был Королем до него. И что мне теперь делать? Вряд ли мне следует… подложить отцу отравленный сахар в кофе или еще куда-нибудь…»

Как бы там ни было, то, что произошло здесь, несомненно, завершилось, и он повернулся и двинулся туда, откуда приплыл. Левую ногу у него словно перетянуло жгутом, и с каждым вдохом он слышал в баллоне звонкое металлическое «бррунг», что определенно указывало на то, что воздух подходил к концу.

Он выгнул спину, намереваясь всплыть на поверхность – и увидел над собой силуэты двоих аквалангистов. Оба держали в руках гарпунные ружья.

И оба, несомненно, только что заметили его присутствие и устремились вглубь, ему навстречу, нацелив на него свои ружья.

Крейн встрепенулся в изумлении и испуге и начал разворачиваться, рассчитывая уйти в более глубокие, более темные воды, но уже в следующий миг гарпуны задели его.

Один сорвал с него маску и заставил повернуть голову, а другой угодил в застежку и толстую мокрую ткань балластного пояса и зацепил кожу. Зазубрины застряли в материале порванного гидрокостюма. Крейн почувствовал, что стрелок потянул гарпун к себе; если он вырвет стрелу, то сможет быстро подтащить ее на шнуре к себе и перезарядить оружие. Второй стрелок, по всей вероятности, уже беспрепятственно сматывал линь своего гарпуна, возможно, он уже вытащил стрелу и перезарядил ружье.

Крейн ухватился за пояс и стержень гарпуна, нащупал шнур и потянул за него, подтаскивая себя к противнику.

Глаза Крейна были открыты, но маски он лишился, и поэтому ничего не видел в мутной воде и вынужден был выдыхать через нос, как новичок. Но даже паника не помешала ему вновь услышать где-то на обочине сознания мелодию «Когда начинается “бегин”», и смех, и громкий многоголосый разговор. А потом, даже без маски, он увидел над собой расплывчатое пятно – своего неведомого противника. В тот же миг натянутый шнур ослаб; противник бросил ружье и, наверное, собрался подплыть вплотную и прикончить Крейна ножом. И он уже находился совсем близко – всего в паре ярдов.

Совершенно не думая, Крейн снова протянул руку, схватился сзади за пояс – и обнаружил там пистолет, полученный от Сигела. Он выхватил его, взвел курок и сквозь воду направил на расплывчатое пятно, уже ощущая волнение взбаламученной противником воды, и нажал на спуск.

Пистолет и в самом деле выстрелил, хотя Крейн и не видел вспышки, да и выстрел под водой прозвучал, как громкий хриплый вскрик.

Но было видно, что тело над ним конвульсивно дернулось.

«Господи, я же ранил его, а может, и вовсе убил, – растерянно подумал Крейн. – Откуда я мог знать, что пистолет может стрелять под водой?»

В следующий миг он услышал приглушенный треск, и ремень маски дернул его за шею – второй пловец снова выпустил стрелу и снова попал в маску Крейна, которая, с разбитым стеклом, болталась где-то под правым ухом.

Свободной рукой Крейн схватил древко гарпуна. Другой рукой поднял автоматически перезарядившийся пистолет.

Он пытался проникнуть взглядом сквозь мутную воду и тучи пузырей, которые, вырываясь из носа, непрерывно мелькали у лица, – и вдруг опять начал видеть правым, искусственным глазом.

На темном фоне, который вполне мог быть ночным небом, к нему приближалась светящаяся белая фигура. Как на фотобумаге, где случайно отпечатали два кадра, он видел и аквалангиста в маске и ластах, но также и бородатого короля в мантии, и предмет, который следующий противник держал перед собою, являлся одновременно и гарпунным ружьем, и скипетром.

Крейн поднял правую руку, увидел на ней мешковатый рукав, который немыслимым образом оказался и черным неопреном, а то, что он держал в руках, было сразу и пистолетом калибра.45, и золотой чашей.

Баллон с каждым вдохом звенел – бррунг, бррунг, – и теперь ему приходилось делать усилие, чтобы втянуть воздух через регулятор.

«Стреляй, – велел он себе, перекрикивая пронзительный отчаянный вой в голове. – Ты должен нажать на спуск и убить еще одного человека – а может быть, пушка и не выстрелит второй раз под водой».

Фигура с двойным обличьем придвинулась уже почти вплотную. Если пистолет выстрелит, промахнуться будет очень трудно.

Он нажал на спуск, и снова воду сотряс короткий резкий отзвук, и вдруг Крейн перестал видеть что-либо, кроме непроницаемо мутной воды перед левым глазом.

Крейн резко заработал ногами, сжимая в руке древко гарпуна и ощущая лишь легкое сопротивление от свободно болтавшегося в воде гарпунного ружья, другой же рукой он поспешно запихивал за надорванный балластный пояс пистолет, без которого ощутил бы себя беззащитным.

Воздух в баллоне практически кончился, а снаряжение, которое арендовал Крейн, было простейшим, без резервного запаса воздуха. Нужно было срочно всплывать.

Он посмотрел наверх и, подняв гарпун над головой, быстро заработал ногами. Без маски он не видел, насколько быстро поднимаются пузыри, и поэтому не мог прикинуть, далеко ли ему до поверхности, так что, несмотря на настоятельный призыв легких поспешить, заставил себя грести спокойнее.

Если в баллоне и осталось немного воздуха, его легким не хватало сил втянуть его – но он продолжал стискивать загубник зубами, чтобы преодолеть безотчетный позыв вдохнуть озерной воды.

Он продолжал мерно выдыхать через нос, но в легких у него уже почти ничего не осталось. Конечно, сейчас уже можно задержать дыхание, – в отчаянии сказал он себе. Если чертов баллон пуст, то нет и давления, которое может разорвать легкие!

Но он хорошо помнил, как однажды видел аквалангиста, всплывшего с лопнувшими легкими, с матовым от кровавой пены стеклом маски, и продолжал выдыхать.

«Я же погружаюсь, – вдруг подумал он во внезапном, безотчетном приступе паники. – Я гребу вниз. И вот-вот уткнусь в дно, а не в поверхность».

Он замер, прислушиваясь к отчаянному стуку сердца, посмотрел вниз – не будет ли вода под его ластами светлее, чем над головой, – и почувствовал, что его уши оказались над водой.

Запрокинув голову, он выплюнул загубник и с полминуты просто висел в воде, глядел на голубое небо и глотал горячий сухой воздух. Если рядом сидят в лодке другие плохие парни, думал он, пусть стреляют. По крайней мере, умру с кровью, насыщенной кислородом.

Никто в него не выстрелил. Немного передохнув, он нащупал трубку компенсатора плавучести, вынул пробку и поддул жилет, чтобы можно было держаться на воде, не гребя ни руками, ни ногами. Покончив с этим, он содрал с головы шлем и тут же услышал свое имя. Оглянулся. Вот он, остров Мертвеца, всего в сотне ярдов – катер, в котором стоял Мавранос, держась за ветровое стекло.

Крейн помахал свободной рукой и заорал:

– Арки!

Катер взревел мотором, повернулся носом к нему и стал быстро увеличиваться в размерах, поднимаясь и опускаясь на волнах и разбрасывая брызги в стороны.

Оставалось надеяться, что Мавранос справится с катером и не наедет ему прямо на голову – потому что Мавранос смотрел направо и на что-то указывал рукой.

Крейн проморгался от воды и посмотрел получше. Мавранос не указывал, а направлял в ту сторону револьвер.

Крейн тоже повернулся туда и увидел поодаль еще одну лодку, в которой стояла пара людей.

Тут Мавранос подрулил и развернул катер, подняв фонтан брызг и загородив от Крейна другую лодку.

– Залезай, Пого!

Мавранос перебросил канат через борт, Крейн ухватился за него и, дергаясь, барахтаясь и напрягая последние остатки сил, умудрился-таки забраться в лодку, не снимая ни баллона, ни балластного пояса.

– Бери пушку, – сказал Мавранос, вкладывая револьвер в трясущуюся мокрую руку Крейна. – А я погоню прочь отсюда.

Крейн покорно взял оружие и постарался направить его в сторону отдаленной лодки.

– Кто, – выдохнул он, – эти люди?

– Понятия не имею. – Мавранос сел за руль и толкнул ручку вперед. – Ты нырнул, и вскоре их главный с еще одним парнем полезли в воду с гарпунными ружьями, – крикнул он, перекрикивая рев мотора, – ну а я смотрел на них, они смотрели на меня, и ни у кого не было желания скандалить… но они всерьез заволновались только что, когда один из них, полагаю, босс, неожиданно всплыл.

Сняв одну руку с «баранки», он ткнул пальцем, и Крейн решился оторвать взгляд от второй лодки и отыскать позади, в воде, голову в шлеме от гидрокостюма и маске. Как раз в этот момент до нее докатились поднятые катером волны, и она закачалась на них, как баскетбольный мяч.

– Они еще не знают, что он мертв, – крикнул Мавранос. – Надо оторваться подальше, пока они этого не сообразили.

Вторая лодка вроде бы тронулась с места, но Мавранос отыграл у нее приличную фору; к тому же ей, несомненно, нужно было остановиться, чтобы подобрать плавающее тело.

Крейн позволил себе опустить трясущуюся руку с пистолетом и просто сидел и тяжело дышал некоторое время, а когда лодка совершила с дюжину прыжков с волны на волну, поднялся на колени, расстегнул пряжку балластного пояса и… хоть он и чувствовал, как горячая кровь стекала по коже под разодранным гидрокостюмом, все же продолжал тупо рассматривать бесформенный предмет, который этот пояс только что прижимал к его телу. В нем можно было опознать полуавтоматический пистолет, но деревянной рукоятки давно не стало, затвор намертво приржавел к рамке, а дуло коррозия превратила в отверстие неправильной формы, сквозь которое вряд ли пролезла бы пуля даже калибра.22.

Он бережно положил пистолет на шершавый белый пластиковый пайол лодки и, вспомнив о ране в боку, потянулся к пряжке сбруи акваланга.

Под неопреновой оболочкой кровь протекла почти до колена и пропитала волосы в паху, но сама рана оказалась, пусть длинной и рваной, но неглубокой; когда Крейн обвязал рукава вокруг талии и прикрыл рану спинкой рубашки, материя не спешила пропитаться кровью.

Подняв с пола ржавые останки пистолета, он неуверенно пробрался вперед и шлепнулся на сиденье рядом с Мавраносом. Озерный ветерок приятно охлаждал его потную грудь и мокрые волосы.

– Это… это был их босс, ты угадал, – громко сказал он, – и я уверен, что он мертв. Озеро не станет хранить голову мертвого претендента. Если бы под водой погиб я, наверх выкинуло бы мою голову.

Мавранос искоса взглянул на него, вопросительно приподняв бровь.

– Ты и второго убил, да?

– Я… думаю, что убил. – Крейна начало знобить.

– И чем же? Ножом?

– Э-э… вот этим.

Мавранос взглянул на ржавую бесформенную железяку и выпучил от изумления глаза.

– Это ведь пистолет, да? И что же ты делал? Дубасил их по головам?

Крейн сидел, прижимая ладонью бок выше тазовой кости. Рана начала болеть, и он думал о том, что в воде озера Мид наверняка пропасть всякой заразы.

– Мне нужно попытаться что-нибудь съесть, – сказал он. – Я все тебе расскажу за обедом в Вегасе. А сейчас давай-ка вернем лодку и свалим к чертям из этих гор. Костюм весь в крови, так что возвращать его нет никакого смысла, и балластный пояс пробили гарпуном… Свяжу-ка я все это вместе и утоплю, пока мы не приплыли. А магазин пусть вычтет стоимость с моей кредитной карты.

Мавранос покачал головой и плюнул за борт.

– Вот так это чертово королевское семейство швыряется деньгами.

Мавранос задним ходом вывел «Сабурбан» со стоянки марины и перед тем, как переключить передачи, помедлил и ткнул пальцем в пыльное надтреснутое лобовое стекло.

– Пого, взгляни-ка туда.

Крейн повернулся на сиденье и взглянул на противоположный ряд раскалявшихся на солнце автомобилей. Там стояли рядом три белых пикапа «Эль Камино».

– Хочешь проверить, есть ли у них на эмблемах буквы «эль к»?

– Нет, – ответил Крейн. Он был одет в свежекупленную сувенирную фуфайку с надписью «озеро Мид», но его все равно знобило. – Нет, лучше свалим отсюда поскорее.

– Я думаю, что тут и проверять не нужно, – сказал Мавранос. Он легко нажал на газ, и машина покатила по рампе в сторону дороги. Знак сообщал, что Лейкшор-роуд находится справа, и он свернул туда. – Сдается мне, что ты убил короля «аминокислот».

На Стрип, на стоянке «Фэшен-шоу-молла», против «Дезерт-инн», одетый в лохмотья молодой человек, сжимавший в кулаке указательный палец левой руки, смотрел на припаркованный автодом и думал, когда же ему удастся раздобыть что-нибудь поесть.

Бесплатную порцию креветок в «Госпоже удаче» на Третьей стрит, возле автовокзала «Континентал трейлзвей» ему больше не получить – официант дал ему пять долларов и пообещал вызвать полицию, если он еще раз появится туда в таком виде и таким вонючим, – но Донди Снейхивер все еще мог твердо рассчитывать на любое количество бесплатного попкорна в «Веселых щелях» на Стрип.

К тому же во многих дешевых буфетах и закусочных по всему городу он встречал экземпляры, выглядевшие куда хуже, чем он.

Выяснилось также, что у него хорошо получается просить милостыню. Призрачные, механически движущиеся люди часто, пусть и ненадолго, становились реальными козырями, приближаясь к нему, и перед ним представала то Сила с кротким львом, то отшельник, то обнаженный гермафродит, являвший собой Мир, то Любовники, если это была пара, и все они бросали золотые монеты в ладонь его горячей, худой правой руки. После этого козыри сразу же исчезали, оставляя вместо себя маленьких призрачных людей, которые даже своими расплывчатыми бумажными лицами ухитрялись выражать смутную растерянность, и отвращение, и удивление собственным поступком, и золотые монеты превращались в простые четвертаки и фишки, но он и их умудрялся сбыть. Пожалуй, это удавалось ему даже проще, чем было бы с настоящими золотыми монетами.

Он знал, на каком утесе ему суждено танцевать в ближайшее время, в ближайшую пятницу, Страстную пятницу, – он видел его фотографию, открытку на полке в сувенирном магазине, – но в любом случае ему было необходимо отыскать мать.

И убить предателя-отца.

Последнее представлялось очень непростым делом, поскольку отец теперь мог менять тела. Снейхивер вчера в «Сёркус-сёркус» видел маленькие фигурки на трапециях и внезапно начал говорить с отцом – гамби гамби пудинг и шишка, – но охранники заставили его уйти, и он не смог растянуть контакт на столько времени, чтобы можно было определить, где его отец реально, физически находился.

Пальцы правой руки он все так же держал под грязной повязкой, обматывавшей левую руку, и пошевеливал ими холодный указательный левой.

Утром он видел человека, жившего в этом автодоме, и почти уверен, что это его отец. Человек был одет в белый кожаный пиджак, усыпанный блестками, был обут в высокие белые ботинки, его волосы были уложены лаком в безупречную прическу-помпадур, но, прежде чем Снейхивер успел дохромать до него через стоянку, он остановил такси и уехал. А теперь он, должно быть, знает о том, что Снейхивер находится здесь, и больше не показывается.

«Он не появится, пока я остаюсь здесь, – рассуждал Снейхивер. – Он думает, что может уехать отсюда и снова скрыться от меня. Но я поставлю на его машину следящее устройство и всегда буду знать, где он находится».

Палец, в конце концов, отломился – без всякой боли, но со слабым запахом. Снейхивер вынул его из повязки, посмотрел, и увидел, что палец совсем почернел. «Может быть, я превращаюсь в негра?» – подумал он.

Он добрёл, а вернее, доплыл до автодома, разгребая густой воздух руками, как воду, нагнулся к заднему бамперу и плотно засунул палец за номерной знак.

Теперь можно было уходить, и он поплыл со стоянки прочь, в сторону «Веселых щелей».

Глава 41

Прибежище и укрытие

Утром в понедельник Крейн сидел в комнате мотеля неподалеку от Парадайз и смотрел на телефон. Его познабливало под ветерком из тарахтящего кондиционера, он прижимал повязку к боку чуть выше тазовой кости и думал, не пора ли поменять ее.

С тех пор как гарпун пропорол ему бок, прошли почти сутки, но рана все еще кровоточила – не сильно, но непрерывно, и всякий раз, задирая рубашку и глядя на бинт, он видел свежую алую кровь на марле.

И кожа головы, и давний шрам на лодыжке зудели, и правая глазница дергалась, но, хотя мышцам рук и ног следовало болеть после вчерашних упражнений на озере, он в целом чувствовал себя сильным и бодрым, каким не был уже много лет.

Мавранос сидел в кресле у окна. Он потер пальцем бумажную обертку из-под макмаффина с колбасой и яичницей и облизал палец, к которому прилипло немного плавленого сыра. Потом проглотил, хотя было заметно, что для этого ему пришлось повернуть голову.

– В горле постоянно сухо, сколько я ни глотаю, – с раздражением пожаловался он. – Пью воду – не помогает. – Он посмотрел на Крейна, который все так же держался за бок. – Все еще кровит?

– Похоже, – ответил Крейн.

– Так ведь это то самое место, которое порвала пуля Снейхивера. Оно просто зажить не успевает.

Крейн отхлебнул кофе. Мавранос, конечно, притащил сюда свой ящик-холодильник со льдом и наливался пивом.

– Король-рыбак должен страдать от неизлечимой раны, – сказал Крейн. – Может быть, и мой бок это хороший знак.

– Вот это здоровый подход. А если когда-нибудь заживет, ты всегда сможешь снова пропороть себе ногу. – Мавранос посмотрел на радиоприемник с часами, стоявший на тумбочке. – Похоже, что этот тип решил просто отвязаться от тебя.

Вчера, часов с трех дня Крейн названивал местным гадателям по картам Таро и оккультным магазинам религии Нового века, и в конце концов, уже утром, ему назвали книготорговца из Сан-Франциско, специализировавшегося по старинным картам Таро.

Тот сначала попытался заинтересовать Крейна репринтными колодами, напечатанными в Европе в 1977 году, который был провозглашен шестисотлетним юбилеем игральных карт, но когда Крейн сказал, какая именно колода его интересует, и повторил кое-что из того, о чем рассказывал Паук Джо, книготорговец умолк, да так надолго, что Крейн уже подумал, не повесить ли трубку. Но тут он спросил номер телефона Крейна и пообещал перезвонить.

– Возможно, – сказал Крейн. – Возможно, он меня надул. – Тут ему пришло в голову, что собеседник мог сообщить телефонный номер какой-нибудь ужасной тайной полиции Таро, и с минуты на минуту в дверь номера мотеля грубо постучатся.

Но вместо этого раздался телефонный звонок, и Крейн поднял трубку.

– Я говорю с тем самым джентльменом, – послышался голос книготорговца, – который интересовался старинными колодами Таро?

– Да, – подтвердил Крейн.

– Очень хорошо. Извините за задержку – мне пришлось дождаться, пока одна из сотрудниц вернется с перерыва, да и не хотелось обсуждать такие вещи по телефону в офисе. Я звоню вам из телефона-автомата. М-м… да, я знаю, о какой колоде вы говорите. Не сразу вспомнил о ней, потому что она мало интересует коллекционеров, да и никто ее не относит к старинным. Ни один из сохранившихся экземпляров не старше 1930-х годов, хотя изображения, несомненно, уходят в глубокую древность и, возможно, предшествуют недавно обнаруженным двадцати трем картам, известным как Ломбардская колода, владелец которых предпочитает хранить анонимность. Сейчас эти карты, преимущественно, используют некоторые прогрессивные психоаналитики, не желающие афишировать этот факт. Видите ли, не одобрено АМА.

– Психоаналитики?

– Так мне дали понять. Знаете ли, могущественная символика, эффективно для восстановления после кататонических приступов и т. п. В некоторых случаях заменяет электрошоковую терапию.

В трубке Крейн услышал грохот проехавшего мимо будки тяжелого грузовика.

– Так, на чем мы остановились? – сказал собеседник, когда шум стих. – Ах да. Как я понимаю, вы не психоаналитик, и все же вам кое-что известно об этой колоде, так называемых Ломбардских Нулевых картах. Вы знаете, что сейчас, в наши дни, их никто не рисует? Одно время существовала своего рода гильдия, несколько человек, которые… могли рисовать их, но после войны в ряде европейских стран существовал целый криминальный промысел, целью которого было заполучить такие карты. Эти события не нашли отражения в правоохранительных хрониках, но преступления, тем не менее, совершались, и серьезные. Да-да. Но так уж вышло, что у меня есть одна зацепка. Вы понимаете, конечно, что это связано с… большими деньгами.

– Да, – ответил Крейн.

– Естественно, естественно. Что ж, если вы в состоянии внести депозит в размере половины цены, которую, по моей оценке, могут запросить, я позволю себе обратиться к хозяйке, престарелой вдове из Манхэттена, которая держит эти карты в… – он замялся, видимо, испытывая неловкость, – в свинцовой шкатулке в безопасной банковской ячейке. Мне потребуется… ну… допустим, двести пятьдесят тысяч долларов, предпочтительно наличными. У нее имеется двадцать карт из колоды, нарисованной в Марселе в 1933 году и…

– Нет, – перебил его Крейн, – мне нужна полная колода. – И мысленно добавил: причем к нынешней среде.

– Дорогой сэр, таких просто не существует. Скажем, даже в коллекциях Висконти и Висконти-Сфорца не сохранилось карт «Дьявол» или «Башня». Полагаю… м-м… шоковая терапия оказалась слишком резкой. Могу с уверенностью сказать, что если где-то и сохранился полный комплект Ломбардской Нулевой колоды, она находится у какой-нибудь древней европейской фамилии, которая не то что не продаст, а даже не покажет ее никому ни при каких обстоятельствах.

– Чушь, – грубо возразил Крейн. – Я своими глазами видел две разные полные колоды, одну в 1948 году, а другую в 1969-м. И говорил с человеком, нарисовавшим одну из них.

В трубке долго молчали. Потом далекий собеседник спросил, понизив голос:

– С ним было все в порядке?

– Как сказать. Он был слеп. – Теперь уже Крейн замолчал на несколько секунд. – Он… э-э-э… выколол себе глаза двадцать лет назад.

– Именно так. А вы видели эти карты, полную колоду. С вами все в порядке?

Крейн прижал ладонью бок и с завистью взглянул на Мавраноса, потягивавшего пиво.

– Нет.

– Поверьте, – сказал голос в трубке, – даже если вам удастся еще раз взглянуть на них, ничего хорошего это вам не даст. Займитесь кроссвордами, смотрите мыльные оперы, все подряд. Думаю, что лучшим выходом для вас была бы лоботомия.

В трубке щелкнуло, и разговор прекратился.

– Не повезло, – произнес Мавранос, когда Крейн положил трубку.

– Да, – согласился Крейн. – Он сказал, что мог бы достать мне часть колоды за полмиллиона долларов. А потом порекомендовал мне сделать лоботомию.

Мавранос рассмеялся, встал, прислонился к стене и пощупал платок, закрывавший шею. Потом сердито посмотрел на банку из-под пива.

– Пого, эта штука ни черта не помогает.

– Может быть, ты пьешь недостаточно быстро?

– Может быть. – Мавранос прошаркал к ящику-холодильнику и достал следующую банку. – Колода есть у твоего отца.

– Это точно, но даже если я смогу отыскать ее, он не сможет воспользоваться ею, если она будет у меня, верно?

Мавранос поморгал, глядя на него.

– Пожалуй, что нет. И даже по-старинному, взять и сожрать – хар-хар-хар – не получится. – Он со звонким щелчком вскрыл следующую банку. – Но ведь у него когда-то была другая колода.

– Да, колода, карта из которой лишила меня глаза. Вероятно, он больше не пользовался ею – измазанной кровью.

– Думаешь, он выбросил ее?

– Ну уж нет. Сомневаюсь, что он осмелился бы даже сжечь такую колоду. Скорее всего…

Крейн поднялся и, пройдя по комнате, остановился у окна. Снаружи над утренним потоком автомашин раскачивались на ветру пальмы.

– Скорее всего, он спрятал ее, – осторожно сказал он, – вместе с другими вещами, которые можно было бы обратить ему во вред.

– Неужто? И куда он мог бы запрятать всю эту дрянь?

Крейн хорошо помнил последний день, который провел с отцом, в апреле 1948 года. Они тогда позавтракали во «Фламинго», но перед тем, как войти внутрь, отец сунул что-то в дыру, которую проделал в штукатурке сбоку главного крыльца казино. Крейн до сих пор помнил лучистое солнце и угловатые фигурки, нацарапанные на штукатурке вокруг дыры.

Но того старого казино больше не существует. И это здание, и башню «Шампань», пристроенную к южному концу, снесли где-то в 60-х. Теперь на этом месте стояла многоэтажная громадина из стекла и стали, первый этаж которой занимало казино, тоже намного большее, чем то, старое.

И все же это было имение его отца, замок старика в бесплодных землях – его башня. Крейн пожал плечами.

– Давай-ка заглянем во «Фламинго».

Ал Фьюно постучал пальцем по стеклянной перегородке такси.

– Видите синий пикап? – сказал он водителю. – Следуйте за ним. Я обещаю, что вы не пожалеете, даже если придется ехать до Лос-Анджелеса.

9-миллиметровый «глок», полностью заряженный ремингтоновскими дозвуковыми патронами со 147-грановыми пулями, лежал в подплечной кобуре, а в кармане пиджака находилась продолговатая коробка из ювелирного магазина. Пора утихомирить Скотта Крейна, думал он. Обрадовать его хорошей новостью – он погладил карман пиджака – и огорчить плохой – и он прикоснулся к припухлости под мышкой.

– Мне запрещается выезжать из города, – ответил таксист.

– Тогда вам остается надеяться, что за город не выедут они, – жестко сказал Фьюно.

– Чушь, – насмешливо отозвался водитель.

Фьюно нахмурился, но заставил себя расслабиться и следить за катившимся впереди неуклюжим пикапом. Ближе к вечеру он поедет домой, в Лос-Анджелес, на автобусе. «Додж», в котором он спал, придется бросить.

В субботу утром, когда на стоянке «Мэри Календер» он включил зажигание и нажал на газ, в моторе раздался ужасный треск, какого он никогда еще не слышал; впрочем, шум почти сразу прекратился, и Фьюно ездил до вчерашней ночи – когда он переезжал через «лежачего полицейского» у супермаркета «Лаки» на Фламинго-роуд, тот же грохот раздался снова, и автомобиль встал намертво. Ему удалось дотолкать старый «Додж» до парковочного места; там, на стоянке, он и переночевал.

А утром, когда он отправился завтракать, кто-то залез в автомобиль – просто вырвал замок с водительской стороны! Ничего вроде бы не пропало. Судя по высыпавшимся клочьям пыли, воры залезли под переднее сиденье, но Фьюно ничего там не держал.

Теперь Фьюно покачивался на сиденье такси, не сводя взгляда с массивного синего пикапа. Утихомирить, приговаривал он про себя, пристрелить, замочить, прикокнуть, сбить с копыт, завалить, продать участок, сунуть в задницу.

Мавранос припарковал машину в многоэтажном гараже позади старых зданий «Фламинго». Оттуда они с Крейном спустились на лифте и направились к выходящему на Стрип фасаду громадного здания, которое теперь носило название «Фламинго-Хилтон казино-отель».

Севернее широких дверей казино начиналась новая пристройка к зданию, сетчатая ограда отделяла шумную Стрип от пыльной земли под новым стеклянным фасадом, по верху которого маршировала вереница плоских розовых стеклянных фламинго, и на некоторых из них до сих пор красовались фабричные наклейки. Люди в строительных шлемах сбивали из досок опалубки для бетона прямо на земле, а Крейн и Мавранос стояли на тротуаре, почти прислонившись к ограде, чтобы не мешать потоку многочисленных туристов.

– И где же твой папашка прятал заначки? – спросил Мавранос. Проходившая мимо толстуха, обливавшаяся потом в оранжевом пляжном костюме, на мгновение воззрилась на него.

– Примерно там, где эти парни строят опалубку, – ответил Крейн. – Но землю выровняли. От тех, старых дней, ничего не осталось.

Мавранос зевнул пару раз и нахмурился, как будто счел свои зевки недостаточно заразительными.

– В любом случае непохоже, чтобы все эти перестройки застали его врасплох. Куда он мог переместить свое укрытие?

Укрытие, мысленно повторил Крейн.

Прибежище и укрытие.

Он отступил от ограды.

– В какое-нибудь место, не менявшееся с прошлых дней. Давай-ка заглянем в первое здание «Фламинго»; теперь его называют «Орегон-билдинг».

Они повернулись, вошли в здание через парадный вход, пробрались сквозь прохладное, темное, лязгающее казино, между плотными рядами игровых автоматов и тесно поставленных столов – Мавранос, вывернув шею, заглядывался на расклады карт в блек-джеке и наверняка жалел, что у него нет с собою золотой рыбки, – и через заднюю дверь попали туда, где было палящее солнце, плеск воды, настил цвета слоновой кости и смуглые маслянистые тела.

И там, за сверкающим бассейном, окаймленное изогнутыми стволами пальм, стояло приземистое длинное здание, в котором Крейн интуитивно узнал «Фламинго».

Сейчас дом был выкрашен в бледно-чайный цвет, а не фисташково-зеленый, как когда-то, нижние половинки окон закрывали кованые фальшбалконы, а узкую веранду, на которой он вчера, в видении, стоял рядом с Бенджамином Сигелом, обнесли стеной – хотя ему показалось, что он все же различает контур, а перед ними, справа, из стены торчала красная рукоять складного ножа. Мавранос указал на нее.

– Наверное, здесь он тренировался в метании ножей.

Рукоять находилась в центре круга нового с виду цемента диаметром примерно в фут, и у Крейна мороз пробежал по коже, когда он увидел картинки, нацарапанные вокруг на старых кирпичах: солнца, полумесяцы и несуразные фигурки с мечами.

Мавранос мимоходом ухватился за рукоять и потянул, но нож не пошевелился. Он выругался и дернул сильнее, потом уперся ногой в стену, но в конце концов сдался, отпустил нож и вытер руку о джинсы.

– Не иначе, вмуровано, – сказал он, задыхаясь.

Ощущая себя так, будто он принимает участие в каком-то невероятно древнем ритуале, Крейн шагнул вперед и взялся правой рукой за сделавшуюся скользкой от пота пластиковую рукоять. Это вроде бы был швейцарский армейский нож.

Он дернул, и нож выдернулся так легко, что Крейн даже стукнул с размаху концом рукояти о лейку, стоявшую у противоположной стены.

– Я расшатал его, – сказал Мавранос.

Крейн плотно зажимал правый глаз. Он не хотел, чтобы простой карманный ножик явился ему в форме средневекового меча.

Он уже слышал какие-то необычные звуки.

Здоровым глазом он окинул взглядом коридор, но там не было никого, кроме них с Мавраносом, поэтому он решил не обращать внимания на сестер Эндрюс, певших «Ром и “кока-кола”» и пощелкивание фишек и смех, вроде бы доносившиеся эхом из-за какого-то невообразимого угла.

Снова повернувшись с ножом к восточной стене, он приставил острие к новому цементу. Лезвие прошло сквозь него так легко, будто это был картон, и буквально через несколько секунд – под взглядом Мавраноса – Крейн вырезал цементный диск и протолкнул его внутрь.

– Ты, случайно, не слышишь… музыки? – спросил Крейн.

– Я не слышу ничего, кроме собственного сердца, и вовсе не желаю начать тревожиться еще и из-за этого. А что? Ты слышишь музыку?

Крейн промолчал и заглянул в дыру.

В стене обнаружилась пустота объемом около кубического ярда. Он смутно разглядел очень старую и хрупкую на вид карту Таро – «Башню» – приколотую к дальней стенке. Вверх ногами.

Он закрыл ножик, убрал его в карман, нервно улыбнулся Мавраносу и запустил руку в дыру.

Осторожно пошарив там, он обнаружил небольшой матерчатый мешок, полный не то зубов, не то треснутых зеркалец в черепаховой оправе – что они некогда должны были отражать или не могли отражать? – у задней стенки обнаружились три маленьких твердых комка, которые вполне могли быть высохшими до каменного состояния плодами граната, и, наконец, его пальцы нашарили под всем содержимым тайника нечто плоское и твердое – деревянную шкатулку, которую он помнил.

Крейн освободил ее, извлек, открыл и поежился, снова увидев вроде бы совершенно невинные клетчатые рубашки карт.

Он перевернул первую. Это оказался Паж Чаш, молодой человек, стоящий на иззубренной скале с чашей в руке, и уголок этой карты оказался слегка испачкан. Крейн нерешительно лизнул этот угол, и ему показалось, что он ощутил слабый привкус соли и железа.

Сестры Эндрюс завели «Сынка»:

«Е-е-если мрачны небеса,

Я не боюсь мрачных небес…»

– Сматываемся отсюда, – хрипло сказал Крейн Мавраносу. Он оставил в тайнике все, кроме деревянной шкатулки, которую спрятал во внутренний карман джинсовой куртки «Ливай’с».

Высокий смуглый мужчина в гавайке и белом тропическом шлеме, в наушниках «Сони уокмэн», широко улыбался и водил объективом видеокамеры по газону позади «Орегон-билдинга». Глаза его закрывали зеркальные очки от солнца.

– Служебный вход в подвал на южной стороне, – продолжая улыбаться, сказал он в микрофон видеокамеры. – Пора.

– Понял, – прозвучало в его наушниках.

Высокий повернул камеру в сторону погрузочной рампы под домом и поймал в объектив молодого человека в темном костюме, который в нерешительности стоял возле стопки коробок с туалетной бумагой. В правой руке он держал что-то темное и продолговатое, но мужчина с камерой инстинктивно углядел у него кобуру с пистолетом, слегка оттопыривавшую расстегнутый пиджак. Сейчас он улыбался во весь рот, демонстрируя прекрасные белые зубы.

– Пора, – повторил высокий.

Два человека в светло-коричневых комбинезонах без каких-то обозначений толкали по асфальтированной рампе мусорный контейнер, по проезду между «Орегоном» и «Аризона-билдинг» медленно ехал большой автомобиль-универсал с номерами Монтаны.

Один из рабочих отошел от мусорного контейнера, подошел к молодому человеку в костюме. Разговор был коротким, и улыбающийся мужчина с камерой не слышал ни слова, но уже через мгновение человек в костюме сложился вдвое, упершись подбородком в колени, люди в рабочих комбинезонах схватили его, отобрали пистолет, швырнули его в контейнер и повезли по рампе обратно.

Автомобиль остановился. Его задние двери уже были открыты, и мужчину в костюме молниеносно перегрузили из контейнера в багажник. «Рабочие» забрались туда же и закрыли за собой двери.

Улыбающийся человек взял видеокамеру под мышку и зашагал по траве к автомобилю. Остановившись, он снял свой белый шлем и сел на пассажирское сиденье, все так же продолжая улыбаться.

Автомобиль снова двинулся вперед, повернул на восток около многоэтажной стоянки, сделал петлю и, свернув на Фламинго-роуд, двинулся на запад, включая поворотники на каждом повороте, строго придерживаясь разрешенной скорости и не вызывая никаких подозрений.

На голову Ала Фьюно набросили одеяло, в запястья вывернутых за спину рук больно врезалась узкая полоса пластикового хомута-стяжки; лодыжки тоже были связаны, несомненно, такой же стяжкой.

Его сердце отчаянно колотилось, но он уже снова мог дышать, и он принужденно улыбался в исцарапанный металлический пол автомобиля. Старина, тебя всегда выручал ум, говорил он себе, и ты найдешь способ договориться, или отбиться, или сбежать. И вообще, кто эти парни? Друзья Рикалвер и толстяка? Проклятье, я ведь наконец-то почти добрался до Скотта Крейна. Интересно, они собираются забрать себе золотую цепочку, приготовленную для Крейна. Если да, то у них еще что-то на уме.

Один из его похитителей заговорил:

– Прежде чем Флорес доберется с Солт-Лейк-стрит, мы вполне сумеем перекусить. Я не успел позавтракать.

– Конечно, – ответил сидевший на переднем сиденье. Что ты предлагаешь?

– Пошли в «Маргариту», – сказал первый.

Фьюно не любил, когда его игнорировали.

– С мусорным баком и униформой вы хорошо придумали, – сказал он из-под одеяла, довольный тем, что сумел вложить в голос шутливую иронию. – Все равно что заложить карандаш за ухо, блокнот в руку и – опа! – тебя никто не видит.

– Заткнись, б…ь, – бросил человек, сидевший впереди, и продолжил свою беседу: – Это во «Фронтире».

– Ну, что? – сказал еще один, сидевший прямо над Фьюно. – Там, к тому же, готовят лучшие во всем городе чимичанги.

– Чушь, – проворчал четвертый.

– Там, в подвале «Фламинго», остался один парень, – сказал Фьюно, выразительно хохотнув, – который задолжал вам очень богатый ланч. Вы спасли ему жизнь. Я собирался подарить ему эту золотую цепь, а потом надрать задницу.

– Заткнись, шкура.

Фьюно даже обрадовался тому, что накрыт одеялом, потому что вдруг почувствовал, что ярко краснеет. Помилуй Бог, он же сказал, что хотел подарить Крейну золотую цепь, а потом добавил что-то о заднице. Что, если эти люди приняли его за содомита?

– Я… я спал с его женой… – начал Фьюно, ощущавший приближение отчаяния.

– Заткнись, шкура. – Кто-то чувствительно стукнул его по затылку костяшками пальцев. – И они сами делают тортильи, прямо при тебе.

– Меня устроил бы и бургер где угодно, – сказал сидевший спереди.

Ровный гул мотора и плавность езды говорили Фьюно, что они находятся на автостраде; он не знал, на какой именно, но все автострады здесь быстро приводят из Лас-Вегаса в пустыню.

Один из этих людей мог быть тем человеком, который, как он всегда знал, существует где-то в мире, тем, кто когда-нибудь убьет его, став тем самым важнейшей персоной в жизни Ала Фьюно.

И теперь – теперь! – они не хотят даже разговаривать с ним!

Всякий раз при попытке завязать разговор – совершенно искренне, без всяких претензий – его стукали по голове и называли шкурой. Это было даже хуже, чем, скажем, козлом. Последнее означало, по крайней мере, что его воспринимают как представителя мужского пола и начала. А «шкура» звучало прямым оскорблением.

В конце концов автомобиль начал сбавлять ход, и Фьюно услышал, как под колесами захрустел гравий.

Он напрягся. Когда автомобиль остановится, он вскинется всем телом и, если повезет, ударит головой в лицо того, кто сидит над ним; скинув одеяло с головы, он сможет выхватить у него пистолет, а потом, вывернув связанные руки в сторону, сможет стрелять.

Автомобиль остановился, и он постарался использовать отдачу амортизаторов, чтобы вложить больше силы в свой бросок…

Но человек, сидевший прямо над ним, по-видимому, передвинулся к задней двери после того, как произнес последнюю реплику, и Фьюно лишь коснулся головой потолка и снова рухнул лицом вниз.

Похитители, похоже, даже не заметили его действий. Фьюно услышал, как откинулась хвостовая дверь, и даже сквозь одеяло учуял пряный запах сухого воздуха пустыни; тут же кто-то из «рабочих» схватил его за лодыжки и поволок, другие руки подняли его за локти, а потом опустили на песок, и с него сдернули одеяло.

Он повернул голову, приподняв лицо над песком, и, моргая от яркого солнца, попытался посмотреть по сторонам. Похитители отступили. Один из «рабочих», прищурившись, смотрел куда-то, вероятно, наблюдая за дорогой. Высокий человек в гавайке надел свой пробковый шлем и, улыбаясь во все свои белые зубы, передернув затвор собственного пистолета Фьюно, дослал патрон.

– Вам, наверно, стоило бы что-то узнать обо мне, – начал Фьюно доверительным тоном, но человек в пробковом шлеме, продолжая улыбаться, нацелил пистолет ему в лицо, и Фьюно понял, что он намерен просто убить его, не вступая ни в какие обсуждения.

– За что, з-з-за ч-ч-что? – выдавил из себя Фьюно, дергаясь на сухом песке. – М-меня з-з-зовут Альфред Ф-ф-фьюно, скажите мне хотя бы ваше имя, м-мы в-в-важны друг для друга, скажите мне хотя бы, какое у в-в-вас имя!

Громкое «бум» пистолетного выстрела раскатилось по ярко освещенной солнцем пустыне, напугав мелких ящериц, которые короткими перебежками устремились в разные стороны по песку.

– Какое надо, – сказал торговец кокаином, вытер оружие носовым платком и бросил его около трупа. – И тебе оно совершенно ни к чему.

Глава 42

«Телепортируй меня, Скотти»

Утром во вторник Мавранос высадил Крейна перед винным магазином на Фламинго-роуд, объехал квартал и припарковался на стоянке за магазином, после чего ему оставалось только сидеть и наблюдать.

Войдя в магазин, Крейн заметил, что за кассой сидит не тот продавец, который работал в минувший четверг; впрочем, от синяка под глазом у него теперь осталось лишь чуть заметное желтоватое пятно. Так что он купил две упаковки по шесть банок «будвайзера», не вызвав никаких подозрений.

Как только он взялся за ручку двери, чтобы выйти на стоянку, в глубине магазина прозвонил телефон-автомат, и Крейну пришло в голову, что, для правдоподобия, следовало бы подойти к мусорному баку в глубине стоянки с открытой банкой в руке.

Выйдя на жару, он запустил руку в бумажную сумку, вытащил банку и со щелчком открыл ее. Прохладная пена побежала по указательному пальцу.

Его рука с отставленным в сторону мокрым пальцем уже находилась на полпути ко рту, когда он вспомнил свое недавнее решение, а заодно и звонок телефона-автомата – и опустил руку и вытер пивную пену с рубашки.

Любители лоуболла снова сидели кружком перед мусорным контейнером, но глубокого старика, которого называли Доктором Протечкой, Крейн не увидел.

Не опознал он также среди присутствующих и Уиз-Диня, того молодого парня, который поставил ему синяк.

– Это я, разносчик пива, – объявил он с натужной бодростью, когда двое молодых оборванцев подняли головы и уставились на него.

– Как раз вовремя, – отозвался один из игроков и протянул свободную руку, не отрывая взгляда от карт.

Крейн вынул банку, вложил ее в руку и поставил сумку на горячий асфальт.

– И где же мой старый кореш Уиз-Динь? – осведомился он.

Человек, заговоривший с ним, все же поднял глаза от карт.

– Ты ведь тот самый парень, которому он на той неделе подвесил бланш, верно? И что же ты с ним сделал? Наложил цыганское проклятье?

Крейн снова подумал о звонке телефона.

– Нет, а что?

– В тот же день, к ночи, на него напали кошмары наяву, он выбежал на улицу и нырнул прямиком под автобус.

– Господи! – Крейн поднес открытую банку ко рту, твердо решив, что всего лишь омочит губы. – Уф-ф, – сказал он, как будто искал повод тактично перевести разговор на другую тему. – А что с вашим старикашкой? Доктором Протечкой?

Игрок вновь уставился в карты.

– А что, захотелось выиграть кучу расплющенных пенни, да? Так вот, его сегодня нет.

Крейн не хотел, чтобы по следующему вопросу можно было понять, насколько он важен для него, и потому сел рядом, почесывая голову и жалея о том, что потерял свою панаму.

– Сдайте мне на следующую руку, – сказал он. – И что, Доктор Протечка регулярно играет здесь?

– Вроде бы почти каждый день. Входная ставка – десять баксов.

Смирившись с тем, что потерял – и Мавранос вместе с ним – еще час, Крейн сдержал вздох и полез в карман.

Полная луна висела в небе на востоке, как оттиск присыпанного пеплом пенни на индиговом бархате.

«Наконец-то полная луна, – подумала Диана, глядя на нее сквозь лобовое стекло. – И наши месячные циклы совпадают, какое бы архаичное, отталкивающее значение ни вкладывалось в это понятие. Помоги мне, мать».

Весь район Шэдоу-лейн и Чарльстон-бульвара, ограниченный с юга Стрип, а с севера Фримонт-стрит, занимали различные больницы, и Диана кружила по улицам добрых десять минут, прежде чем сумела найти место на стоянке Университетского медицинского центра. Она заперла взятый напрокат «Форд», надела темные очки и быстрым шагом направилась к серым домам на дальней стороне стоянки. На ней была свободная рубашка – не льняная, – джинсы и невысокие кроссовки на случай, если придется бежать; она еще и посетовала про себя, что не позаимствовала пистолет ни у Оззи или Скотта или даже у Майка Стайклизера, когда была такая возможность.

Шаги ее в новеньких белых «найках» по сверкающему асфальту были легки, она вскинула руки перед собой, будто сдавалась чему-то, и, отбрасывая от лица облако белокурых волос, мельком взглянула на запястья и костяшки пальцев.

Все старые шрамы исчезли: полумесяц от собачьих зубов, четкая линия, оставленная случайно закрывшимся складным ножом, все мелкие бледные пометки прожитых лет. Когда утром, в номере очередного мотеля, она оторвала голову от подушки, завернутой в старенькое желтое детское одеяльце, у нее чесался лоб; глянув в зеркало в ванной, она увидела гладкую кожу над левым глазом, куда еще в четвертом классе угодил камнем какой-то мальчик.

И, конечно, шесть ночей подряд она видела во сне остров своей матери, где совы ухают среди качающихся, гнущихся деревьев, и вода клокочет у скал, и собаки лают в темноте.

И ее память, как и кожа, тоже молодела. В воскресенье она решила навестить могилу Ханса, но, сев в такси, обнаружила, что не помнит, где его похоронили, и даже как он выглядел, так что ей пришлось в полной растерянности срочно выдумать какой-то адрес для таксиста; тут-то она поняла без всякой тревоги, что в памяти стерлись и лица любовников, с которыми она когда-то рассталась, а вчера, после того как она почувствовала смерть человека, называвшего себя Альфредом Фьюно, стало ясно, что она не знает ничего и о своем бывшем муже, не считая его фамилии, да и та ей знакома лишь потому, что записана на ее водительских правах.

Но где-то внутри стоявшего перед нею здания находился ее сын Скэт, проткнутый иголками и подключенный к трубкам, а ее сын Оливер жил в доме Хелен Салли в Сёрчлайте, и их обоих она помнила отлично – и лица, и голоса, и характеры; и то, что она бросила их, пусть даже ей пришлось сделать это для их же безопасности, остро язвило ее сознание, словно нарывающая заноза. Она несколько раз говорила с Оливером по телефону, что же касается Скэта, который пока не пришел в сознание, она каждый день звонила врачу и послала чек для оплаты расходов на лечение мальчика.

И еще, она помнила Скотта Крейна. В нескольких сновидениях он был вместе с нею на острове ее матери.

Она вдруг покраснела, нахмурилась под темными очками и ускорила шаг.

За столиком больничного кафетерия сидели трое заметно взволнованных стариков. Они торчали там уже несколько часов. Двоим приходилось отлучаться в мужскую комнату, а третий носил памперсы под чрезмерно высоко вздернутыми штанами из чистого полиэстера.

Джордж Леон, прищурив глаза тела Бенета, посматривал искоса на своих спутников. Ньют явно нервничал, а у Доктора Протечки с его, как всегда, отвисшей, как у идиота, нижней челюстью, был такой вид, будто он только что услышал о какой-то неотвратимой кошмарной опасности.

Доктор Бандхольц позвонил на рассвете и голосом, в котором одновременно слышались обида и испуг, сообщил Леону, что Диана Райан снова позвонила в больницу и на сей раз спросила, когда можно будет увидеться с доктором и лично посетить сына.

Бандхольц должен был встретиться с нею где-то между десятью утра и полднем. Леону пришлось надавить на него, и он неохотно согласился сначала заглянуть в кафетерий и взять одного из стариков с собою, когда пойдет на встречу с матерью больного.

И сейчас Леон глядел на Доктора Протечку и думал: Вон, куда же ты запропастился, когда ты мне так нужен?

Вон Трамбилл попросту не вернулся из последней поездки, во время которой он должен был схватить Скотта Крейна. Воскресной ночью Леон позвонил Мойнихэну, но писклявый голос Бенета звучал слишком несерьезно, и никакой информации из чертова громилы-ирландца выудить не удалось. Мойнихэн даже отказался признать, что ему случалось прежде разговаривать с Бенетом, а на вопрос о местонахождении Трамбилла он просто расхохотался и повесил трубку. На последующие звонки Мойнихэн не отвечал и не перезванивал.

Ну, что, спрашивается, дернуло этого типа, Фьюно, убить тело Бетси Рикалвер?!

Леон поднял пластиковый стаканчик и прикоснулся губами к кофе, но тот все еще был слишком горячим. Так что он поставил его и попытался сделать глубокий вдох сквозь напряженные, сузившиеся бронхи. Пришлось вынуть ингалятор из жилетного кармана и дважды пшикнуть в горло «вентолином». Вроде бы помогло.

Судя по часам на стене кафетерия, время подходило к 11 утра. Доктор Бандхольц должен был появиться довольно скоро.

Леон надеялся, что полицейские, случайно или нет, убьют Доктора Протечку, когда будут его арестовывать. В дряхлом теле имелось множество колдовских защит, но вряд ли им под силу остановить горячую пулю калибра.38.

Ньют допил свой кофе и теперь трясущимися пальцами обрывал кусочки пластика с края стакана.

– Он не сможет этого сделать, – прошептал он, – как я не смогу полететь. Уверяю тебя, он снова все позабыл. А я этого делать не стану, Бини.

– Называй меня Леон, чтоб тебя! – Леон наклонился к кошмарному ветхому выхолощенному телу, которое сидело рядом с ним и пускало слюни. – Что ты должен сделать? – спросил он почти шепотом.

На сей раз Доктор Протечка вспомнил.

– Убить ее! – пронзительно выкрикнул он и полез под вздернутый пояс своих желтовато-зеленых штанов за маленьким «вальтером» калибра.380.

Леон ткнул локтем в живот старческого тела, некогда принадлежавшего ему, и прошипел:

– Заткнись, имбецил. – А потом, чтобы ввести в заблуждение тех, кто мог наблюдать за ними, он улыбнулся и потрепал Доктора Протечку по лысой голове.

– Это они! – закудахтал Доктор Протечка, глядя часто мигающими слезящимися глазами на посетителей и медсестер. – Жители Города Страшного суда!

Леон утратил всякую надежду остаться незамеченным и начал разыгрывать для аудитории роль, которая впоследствии могла бы помочь сформировать свидетельские показания.

– Прекрати! – громко сказал он. – Жена выстрелила в тебя в сорок восьмом году. Все кончено, она давно мертва. Пора бы уж перестать вспоминать об этом!

– Убила! Макака! Член! – воскликнул Доктор Протечка и добавил: – Ох!

Откуда-то из глубины мозга Бенета – вовсе не из сознания Леона – всплыла мысль, что услышавшие эту маразматическую тарабарщину могут решить, что какая-то женщина убила субъекта со странным иностранным именем: Макака Членов.

– Да, да, – отозвался Леон, сердито подавляя непроизвольную улыбку и надеясь, что говорит достаточно умиротворяющим тоном. – Это случилось давным-давно.

– Зато совершенно реально, – не унимался Доктор Протечка, все же понизив голос до обычного разговорного уровня. – Но карты всем этим не обманешь. Карты всем этим не обманешь, – повторила старая развалина. – Ни жителями Города Судного дня, ни всеми жертвоприношениями статуй вокруг города. И все твои умершие фиджийцы, они тоже ничего не изменили. – Он досадливо ухмыльнулся. – Это пока что всего лишь я.

Ньют закрыл старые глаза веками, рябыми от пигментных пятен.

– Телепортируй меня, Скотти, – негромко сказал он.

Невинная цитата взбесила Леона.

– Заткнитесь, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – Просто заткнитесь.

Рей-Джо Поге осторожно подал задом свой пикап со смонтированным вместо кузова автодомом-кемпером на одно из свободных мест на больничной стоянке, затем переставил рукоять коробки передач на стояночное положение, выключил зажигание и стряхнул дюйм пепла с сигары.

Пепел не испачкал обивку. Как и прежде, не успев упасть, он рассыпался в пыль, которая склубилась в фигурку маленького толстячка, сидевшего на пассажирской стороне сиденья.

Раздутый, почерневший и разлагающийся, прозвучало в голове Поге, раздираемый на части койотами и облепленный песчаными мухами. То, что осталось от моего живота, похоже на пережаренный бекон. Татуировки изуродованы, как живопись, попавшая в руки вандалов.

– Ты уже говорил о том, как плохо обошлись с твоим телом, – нервно отозвался Поге.

Он обманул меня, он не выполнил своего обещания.

– Настоящий подонок, – согласился Поге.

Он впервые встретился с привидением сегодня рано утром. Оно пыталось придать себе очертания из попкорна и сигаретных окурков, разбросанных на асфальте у двери его кемпера, его голос требовательно звучал в голове Поге; позднее оно безуспешно попыталось облечься в клочок «Лас-Вегас сан». Минут через десять они пришли к выводу, что наилучшее средство для создания внешнего облика привидения это сигарный пепел.

Мне плевать, что мамка померла, говорил голос в голове Рея-Джо Поге, главное, что они не называют меня Олли, как Харди.

Поге взялся за ручку двери и недоуменно уставился на колышущуюся толстую фигуру из пепла.

– Вроде бы тебя звали Вон.

Можешь называть меня так. А можешь называть меня Кусачим Псом. Наши тела остались в пустыне. Имя наше Легион.

– Как в Библии, да? – сказал Поге. – Но, как бы там ни было, Король сейчас здесь, в этой больнице?

Он там.

Поге носил под курткой пистолет, но надеялся, что удастся обойтись без него. Из кармана усыпанной блестками белой джинсовой куртки он извлек коричневый пластмассовый пузырек.

– «Индерал», – прочитал он надпись на этикетке. – Я знавал музыкантов – и, кстати, спортсменов тоже, – которые принимали эту штуку, чтобы избавиться от трясучки перед выступлениями. Ты уверен, что оно не сработает просто как успокоительное?

Он астматик. Оно закроет ходы его бронхов.

– Астматик, говоришь? Ладно, сегодня ты доктор.

Твой камуфляж.

– Не волнуйся, я помню.

Прежде чем выйти из автомобиля, Поге послушно надел поляроидные очки и, разувшись, вложил в туфли свежекупленные водяные пластиковые стельки.

– И ходить рядом с ним только против часовой стрелки, – сказал Поге находившемуся рядом с ним еле различимому серому привидению, вновь обувая сделавшиеся неудобными туфли, – как ты сказал, в темноту. – Напоследок он надел бейсболку из «Тиара-казино», на эмблеме которого была изображена наилучшая рука для лоуболла-Канзас-Сити – разномастные 7–5—4—3–2.

Внутри его, сказал голос в голове Поге, находится… тощий, который рвется на волю.

– Тощий на старте, – нервно согласился Поге и, открыв дверь, почувствовал жару.

Когда он входил в двери больницы, призрак пристроился у него в ухе несколькими крупинками серой пыли, и Поге пришлось сделать над собой усилие, чтобы не стряхнуть их наземь. Он надеялся, что пыль не попала в его длинные бакенбарды, где выглядела бы как перхоть.

Голос призрака, превратившийся теперь в чуть слышное жужжание, направлял его по одному коридору, потом другому, то и дело заставлял его останавливаться и проходить на ковре узкие кружочки против часовой стрелки, и когда Поге толкнул дверь кафетерия, в голове у него прозвучало:

Вот он. Человек слева за вон тем столиком.

– Ты уверен? – чуть слышно пробормотал Поге.

Человек слева, повторил голос.

Поге вздохнул и от напряжения, и от разочарования. Он знал, что Король может находиться в каком угодно теле, но сейчас почувствовал себя оскорбленным тем, что это тело оказалось таким коротеньким, и таким круглым, и таким краснолицым, и таким забавным на вид. «Черт возьми, – подумал он, – приделать ему еще бороду, и вполне сойдет за Санта-Клауса!» И дешевый костюм…

На столике, соседнем с тем, за которым сидели трое стариков, лежала забытая газета, и Поге уселся туда и начал ее читать. В кафетерии пахло макаронами и сыром. Можно было просто дождаться, пока Король уйдет, и застрелить его на стоянке, но он не знал, хватит ли у него смелости столько ждать. Коротышка пока не смотрел на него, Поге боялся, если Король все же остановит на нем взгляд, то увидит его, увидит его, несмотря на то, что Поге в буквальном смысле стоял на воде, что он нейтрализовал любые электромагнитные эманации своих глаз поляризующими стеклами очков и носил на шапке самую никчемную из возможных покерных «рук».

Сунув руку в карман, он отвинтил крышку флакончика и вытряхнул на ладонь одну капсулу.

Просто пристрели его, сказал голос в его голове.

Краем глаза Поге увидел, как Король поднял голову, будто услышал этот голос. Лицо Поге похолодело, он почувствовал, как пот потек по ребрам. Он внимательно смотрел, не будет ли какого-нибудь неожиданного движения за соседним столом. Если покажется, что кто-то из стариков полез за стволом, Поге тут же скатится на пол и достанет свое оружие. Придется стрелять, а потом думать, как смыться отсюда.

– Заткнись, – буркнул он.

Нет. Стреляй в него, стреляй!

Король отодвинул пластмассовое кресло, поднялся на смешные коротенькие кривые ножки и оглядел помещение, но его взгляд, не останавливаясь, скользнул по разом вспотевшим пальцам Поге, которые, не выпуская капсулы, держались за рукоять пистолета.

Король что-то сказал своим спутникам, они тоже встали и, все трое, подошли к двери кафетерия. Там они остановились и принялись осматривать коридор.

По спине Поге побежали мурашки в предвкушении пули. Он тоже встал, держа в левой руке сложенную газету, и быстро зашагал к столу, за которым сидел Король.

Проходя мимо, он правой рукой разломил капсулу, словно раздавил маленькое яичко, и вытряхнул порошок в кофе Короля.

Он не замедлил шага. Единственным свободным выходом была двустворчатая металлическая дверь, ведущая в кухню. Он распахнул ее и оказался в духоте и грохоте.

«Возвращайтесь и садитесь на место, ваше величество, – думал он, пробираясь через клубы пара, между столами и людьми в белых фартуках и выискивая глазами другую дверь. – Все в порядке. Сядьте на свое место и допейте кофе».

* * *

Диана не могла усидеть на банкетке в приемном зале больницы, и в конце концов отложила журнал, который безуспешно пыталась читать.

Скэта перевели в эту больницу в прошлую среду, и, хотя Диана пришла сюда впервые, она знала, в какой палате он находится. Именно там она и предполагала встретиться с доктором Бандхольцем… который, по-видимому, единственный из посторонних, знал, что она жива.

Мог ли он продать эту информацию? Или, что вероятнее, мог ли кто-нибудь узнать от полиции, что при взрыве на Винус-авеню погиб только один человек, а потом оказать давление на Бандхольца как на человека, с которым она могла связаться?

Ее сердце вдруг забилось чаще; она встала и огляделась по сторонам. Регистратор что-то писал, на другой банкетке молодая пара оживленно разговаривала с пожилой женщиной, а молодая азиатка возле двери лишь моргнула, когда Диана резко вскочила.

И все же она решила, что не стоит покорно дожидаться здесь Бандхольца и тех спутников, которых он вполне мог привести с собою.

Она быстро подошла к лифту и нажала кнопку «вверх».

Нарди Дин выждала, пока двери закроются, подошла к соседнему лифту и тоже нажала кнопку «вверх».

Быстро моргая, она стряхнула набежавшие слезы. «Я могу это сделать, – твердо сказала она себе, – и сделаю. Это будет, в некотором роде, самооборона, потому что если я не стану Дамой, то стану вовсе ничем. Я не была рождена для этого, но мой проклятущий сводный братец втравил меня. Так что это не моя вина, а его».

В последние несколько дней она смогла несколько раз поесть – в основном шпинат, фасоль, рис и оливковое масло, – и выпила несколько картонок молока. И сейчас надеялась, что ей хватит сил на то, ради чего она сюда прибыла.

Двери раздвинулись, она погладила утолщение под жакетом и решительно шагнула в кабину.

Кто-то вошел следом за нею. Она обернулась, двери сомкнулись, а она увидела Рея-Джо Поге, который с ухмылкой смотрел на нее.

– Я тебя поймал! – радостно воскликнул он. – Ты знала, что я здесь? Я прощаю тебя. Послушай, Нарди, я только что убил одно из тел Короля! Сейчас услышал, как одна из медсестер сказала, что старику, который пил кофе в кафетерии, стало плохо – остановка дыхания, сердечный приступ, фибрилляция желудочков, и он умер, прежде чем успели что-то предпринять! – Он похлопал ее по плечу. – Нарди, я непременно выиграю. В субботу мы с тобой поженимся.

Лифт двинулся вверх. Нарди почувствовала, как ее тело сделалось тяжелее.

Нарди знала, что у него есть пистолет. У нее – тоже. Но было ясно, что ни один из них не позволит другому беспрепятственно достать оружие. А в рукопашной схватке он ее побьет.

«Он не знает, зачем я здесь и куда направляюсь, – подумала она. – Прикинусь, что я готова уступить».

Поэтому она вздохнула и кивнула, уставившись ему на ноги.

– Я должна была сопротивляться. Хотя бы ради самоуважения.

– И ты лихо сопротивлялась, – подхватил он, смеясь. – Пару раз я совсем было подумал, что ты ускользнешь и погубишь нас обоих. – Он стряхнул с уха какую-то пыль.

На втором этаже дверь открылась, и вошла пожилая женщина, опиравшаяся на алюминиевые ходунки.

– Хорошо, что меня нашли, – сдавленным голоском пискнула Нарди.

– Я искала не тебя, – рявкнула старуха.

Нарди подняла глаза и перехватила взгляд братца. Оба ухмыльнулись…

И Нарди поняла, что они лишь шутили, и что она хотела убить Диану как можно скорее, а потом уйти с этим человеком, которого она, судя по всему, продолжала любить. Она открыла рот, чтобы сказать ему, зачем пришла сюда, и попросить помощи…

И только когда костяшки ее пальцев с силой врезались в его нос, а ее самое отбросило к закрывающимся дверям, она сообразила, что у нее все еще осталась собственная воля – если не в головном, то в спинном мозгу.

Старуха пронзительно завопила. Поге осел в углу; ярко-красная кровь сочилась между его пальцами, прижатыми к лицу. Глаза его все еще были пусты от боли и изумления, и Нарди повернулась, раздвинула двери и кинулась бежать по коридору.

Ей предстояло подняться по лестнице в палату, где находился сын Дианы Райан. Она снова погладила спрятанное под жакетом оружие и подумала, не разбила ли она суставы пальцев. Даже если и нет, ушибленные костяшки разболятся. И сильно.

И суждено ли ей оправиться от этого ушиба?

– Судя по вашему виду, вовсе не болезнь мешала вам навещать его, – холодно сказала медсестра, чуть ли не загораживая собою кровать Скэта. – Вы выглядите так, будто провели это время на курорте. – Она твердо посмотрела Диане в глаза, но, вероятно, увидела там искреннюю боль, потому что выражение ее лица смягчилось. – Ему стало лучше. Сами видите – он теперь дышит самостоятельно. Мы кормим его через гастроназальный зонд; внутривенный катетер нужен для введения жидкости и антибиотиков и на тот случай, если потребуется еще какое-то внутривенное вливание. – Она указала на монитор рядом с кроватью. – Жизненные показатели стабильны. – Он, – она пожала плечами, – просто очень крепко спит.

Диана кивнула.

– Можно мне остаться с ним наедине? – очень мягко спросила Диана.

– Конечно.

Медсестра направилась к двери, и Диана добавила:

– У меня через несколько минут назначена встреча с доктором Бандхольцем в вестибюле. Я вас попрошу пока не говорить ему, что я здесь, ладно? Я скоро спущусь туда.

– Хорошо.

Диана посмотрела на сына, лежавшего в выгнутой в нескольких местах больничной кровати, и прикусила костяшку пальца. Поверх белокурых волос с правой стороны головы лежала зеленая трубка, уходившая в нос, левая сторона головы была закрыта повязкой, но она видела, что волосы там обриты наголо. Его глаза и рот были закрыты, но он спокойно беззвучно дышал, и монитор рядом ритмично попискивал и демонстрировал на черном экране равномерно изгибавшуюся зеленую линию.

Даже если бы я приходила сюда каждый день, честно призналась она себе, он не заметил бы этого. Он, вероятно, видит меня во сне, и это важнее, чем было бы мое физическое присутствие.

До нынешнего дня. Сегодня, когда в небе полная луна, мое присутствие здесь может обернуться совсем по-другому.

Она протянула руку к вялой ладошке, привязанной к ограждению кровати пластиковой лентой.

А потом она замерла, потому что за спиной у нее послышался четкий двойной щелчок, с каким досылают патрон пистолета.

На протяжении трех ударов сердца она стояла неподвижно, с протянутой рукой, а потом опустила ее и медленно повернулась.

Перед нею была та самая молодая азиатка, которую она видела в вестибюле. Дуло пистолета заканчивалось длинным толстым цилиндром, несомненно, глушителем.

– Вы намерены убить меня? – спросила Диана. Ее голос звучал спокойно, хотя сердце колотилось и кончики пальцев покалывало. – Или его? Или нас обоих?

– Вас. Меня зовут Бернардетт Дин.

– Диана Райан. И… по какой же причине? – Дин стояла слишком далеко, Диана не могла рассчитывать дотянуться до нее ногой и выбить оружие, и ничего такого, что можно было бы швырнуть в нее, под рукой не было. Оставалось броситься за кровать, но тогда Дин выстрелит и наверняка попадет в Скэта.

– Чтобы стать Королевой. У вас есть мелочь в карманах? Выньте ее, только медленно, а если попробуете бросить, я выстрелю.

Растерянная, но довольная любой отсрочкой, Диана сунула ладонь в карман джинсов, вынула сжатый кулак и разжала его перед собою.

Четвертаки и десятицентовики блестели серебром, а вот все пенни почернели.

Дин полезла свободной рукой в свой карман и вытащила сверкающую красно-коричневую монетку пенни.

– Видите? – спросила она. – И если вам случалось в последние несколько дней надевать льняную одежду, вы, конечно, заметили, что она чернеет, как и пенни. – Она говорила поспешно, нервно облизывая губы между фразами. – А если вы прикасаетесь к пурпурной ткани, она выцветает. А если бы вам довелось приблизиться к пчелиному улью, пчелы покинули бы его. Все эти годы такое случалось со мною в мои дни, в полнолуние.

– Вы хотите стать Королевой, – сказала Диана. – Зачем?

– Вообще-то, я пришла сюда не разговоры разговаривать. Зачем? Для… ради могущества, которое дает это положение. Ради семьи, чтобы… чтобы стать матерью в самом глубоком смысле этого слова.

– Я уже мать.

Дин взглянула мимо Дианы на Скэта.

– Полагаю, в биологическом плане. Может быть, вы уже раздали кучу пожеланий здоровья.

Диана почувствовала, что краснеет, но заставила себя улыбнуться.

– И, чтобы получить это, вы намерены убить меня? И сделать сиротой десятилетнего мальчика?

– Я… я усыновлю его. У меня будет очень большая семья.

– Но я – дочь Королевы.

– Проклятье, так ведь именно поэтому мне и приходится так поступать. Когда вас не станет, я стану самой первой претенденткой. – Дин нервно глотнула воздуха. – Сами знаете, что все это – сплошные смерти. Смерть поджидает в пустыне и жарком воздухе любого из нас. Даже не знаю, сколько раз я думала о самоубийстве.

– Это важно?

– Самоубийство?

– Нет, то, сколько раз вы о нем думали. Это нам чем-то поможет? Может быть, лучше просто повторить, допустим, сто раз, и на этом успокоиться?

Дин заморгала, ее губы зашевелились и раздвинулись в слабую улыбку.

Диана медленно повернулась, присела на корточки и дотронулась до руки Скэта. Дин ахнула и уставилась на мальчика, так что Диана осмелилась тоже посмотреть на него.

Скэт открыл глаза.

Его голубые глаза бездумно переместились с матери к Дин, потом обратно, а затем радужки чуть заметно дернулись, фокусируя взгляд.

Он открыл рот и начал было говорить, но хрипло закашлялся. В конце концов ему все же удалось прохрипеть:

– Мама…

– Привет, Скатто, – отозвалась Диана. – Я думаю, ты уже скоро будешь дома. – Она оглянулась на Дин, пытаясь передать взглядом: Ну же, давай! Подтверди свои претензии на звание земной королевы, матери-богини убийством матери прямо перед глазами ее раненого сына.

Дин резко побледнела и опустила пистолет.

– Но что же мне делать? – прошептала она и, моргая, взглянула в лицо Диане. – Зачем я вас спрашиваю, а? – Ее рука с пистолетом резко согнулась в локте.

А Диана метнулась вперед и выбила глушитель из-под подбородка Дин за долю секунды до того, как он дернулся.

Выстрел прозвучал не громче, чем разорвалась бы пополам простыня. Дин рухнула на четвереньки на ковер, но голова ее была поднята, и Диана не видела крови на черных волосах. Подняв голову, она увидела аккуратную дырочку, пробитую в звукопоглощающей плитке на потолке.

Диана опустилась на колени и приподняла Дин за плечи.

– Вы спрашиваете меня, поэтому я могу вам ответить, – напористо сказала она. – Я в опасности, а у меня двое детей, которым тоже грозит опасность. – Дин уставилась ей в лицо, и Диана показала зубы в холодной улыбке. – Мне потребуется помощь.

Дин засунула пистолет за пояс и поморщилась.

– Вы ожидаете, что я…

– Нет. Не ожидаю, а надеюсь, что вы захотите. Захотите помочь мне. Не отвечайте мне сразу, я не стану слушать вас, когда у вас в ушах еще звенит отголосок выстрела. Но если вы захотите помочь мне, помочь Королеве, а не мужчине, которому нужна королева, если вы можете что-то сделать, то подойдите ко мне завтра на рассвете в… около бассейна «Фламинго».

Дин поднялась на ноги.

– Я… не стану убивать вас, – чуть слышно сказала она. – Полагаю. Похоже на то. Но я не приду туда.

– Я приду, – ответила Диана, все так же стоя на коленях и глядя снизу вверх.

Дин повернулась и быстро вышла из палаты. Диана тоже встала и вернулась к кровати сына.

Скэт слабо подергивал привязанными руками; его ноги под одеялом шевелились. Он чуть слышно стонал – трубка в носу, похоже, сильно мешала ему.

Диана нажала на кнопку вызова медсестры и шагнула к двери, но врач уже входил в палату. По-видимому, Дин задержалась по пути и сообщила кому-то из персонала, что мальчик очнулся.

Глава 43

Банк неполон

Роса, осевшая бисером на розовых пластмассовых шезлонгах, стоявших вокруг бассейна, казалась Диане воплощением храбрости отчаяния – эфемерной влаге, ненадолго сконденсировавшейся в прохладные предрассветные часы, суждено было испариться, едва утреннее солнце встанет из-за «Орегон-билдинга». На сиденье ближайшего кресла несколько капель собрались в небольшую лужицу, но Диана знала, что это их не спасет.

Луна, скрывшаяся теперь за южной частью громады «Фламинго», уже убавилась на тончайшую дольку, но Диана знала, что ее близкое к ясновидению состояние продлится не менее чем до Пасхи, до которой оставалось четыре дня. Она с тревогой посмотрела на приземистый вытянутый корпус «Орегон-билдинга», сознавая, что это Башня Короля и что там, внутри, недавно был Скотт Крейн.

В бассейне пока никто не плескался, но двери казино по ту сторону водоема через каждые несколько минут распахивались настежь, выпуская взрывы непрерывного треска и звяканья бесконечных игр, сотрясавших тихий предутренний воздух. И хотя Диана продолжала смотреть на пентхаус «Орегон-билдинга», она сразу почувствовала, когда дверь в очередной раз открылась и пропустила Нарди Дин.

Диана не стала оборачиваться. Она слышала, как Нарди неторопливо спустилась по лесенке, а потом прошла по дорожке вокруг бассейна и мимо закрытого в эту пору уличного бара.

Нарди остановилась у нее за спиной.

– Вчера я оставила вам жизнь, – сказала она так тихо, что ее голос, казалось, не долетал до темной живой изгороди, окаймлявшей здание. – Я попытаюсь увериться в том, что это не было прискорбной ошибкой.

Диана обернулась. Нарди была одета в униформу водителя такси и кепи.

– Как же вы это сделаете?

– Уеду. У меня есть деньги… может быть, вернусь в Ханой. Если я останусь здесь, то, не исключено, снова попытаюсь убить вас, а это будет никудышная благодарность.

– Я хочу, чтобы вы остались, – сказала Диана. – Мне нужно успеть очень много сделать до Пасхи, и помощь будет крайне полезна.

Нарди покачала головой.

– Я могу не убивать вас, – ответила она, – я могу отказаться от титула королевы, но я ни за что не стану помогать вам добыть его… для себя.

Диана улыбнулась.

– А почему бы и нет? Вы ведь накрепко увязли во всем этом. Если вы сейчас уедете, то бросите все на свете. Вы даже не узнаете, будет ли вообще Королева на этот раз; ведь ее не было с 1960-го, а вернее, с 1947 года. Если вы будете работать со мною, то, по крайней мере, продолжите заниматься тем, что считаете важным. Неужели королевское положение важно и заслуживает приложения сил лишь в том случае, если его занимаете вы?

– Вы пробьетесь и без меня.

– Ха!.. – Диана прошлась до края зеркальной поверхности бассейна и вернулась обратно. – Вы когда-нибудь слышали про Никоса-Грека? – спросила она. – Игрок в покер; мой отец был знаком с ним. Он участвовал в первом большом покерном турнире в «Подкове» у Бинайона, в 1949 году, и тогда они с Джонни Моссом завершали турнир дуэльным безлимитным матчем. Игра продолжалась пять месяцев, и Грек проиграл около двух миллионов. Через несколько лет, когда он в Гардине зарабатывал на жизнь, играя в дро по пять-десять долларов, его спросили, не обидно ли ему было так низко пасть, а он ответил: «Главное – участие, не так ли?»

На несколько секунд близ бассейна воцарилась полная тишина. Голубые пагоды крыш башен «Империал-палас» по соседству вспыхнули в лучах восходящего солнца.

И тут Нарди хрипло расхохоталась.

– Это… это вы мне побудительный мотив подсказываете? – Она говорила по-прежнему тихо, но ее голос звучал резко и тон был саркастическим. – Чтобы я стала этим самым Никосом-Греком при вас – Джонни Моссе? Боже! Подружка, ты совершенно никудышная вербовщица. Я не…

– Ты хочешь того же, чего и я, – перебила ее Диана. – Быть сестрой, и дочерью, и матерью в настоящей семье, а не в каком-то окаянном сборище, которое выглядит так, будто его устроили для… для жестокой насмешки. И эта семья уже есть, по крайней мере, потенциально, и ждет тебя. Присоединяйся к нам.

Диана ждала ответа и думала, что сказала бы сама, если бы они поменялись ролями.

Нарди, задрав голову, смотрела в небо. Вздохнула несколько раз. Потом сдвинула кепи на затылок, потерла глаза и сказала сдавленным голосом:

– Пока что… Предварительно. – Она опустила руки и взглянула на Диану. – Но если мне взбредет в голову убить тебя…

– Это будет значить, что я в тебе ошиблась.

– А прежде тебе не доводилось ошибаться в людях?

Диана улыбнулась, и в этот момент солнце коснулось верхних зеркальных окон «Фламинго».

– Рада сознаться, что я просто не помню этого.

В то утро Крейн увидел старика сразу же, как только вышел из винного магазина, волоча с собою пакет с двумя упаковками пива. Доктор Протечка, единственный из всей компании, собравшейся у мусорного бака, был в шляпе – широком соломенном диске, украшенном желтой бумажной розой.

– Пиво прибыло, – объявил Крейн, дохромав до неровного кружка игроков.

Его левая нога не гнулась, и бок под непрерывно мокнувшей повязкой болел, но он ощущал себя молодым и сильным. Сегодня ему даже не нужно было напрягать силу воли, чтобы не прихлебывать пиво из банки, а только делать вид, будто он пьет.

– Всё путём, – нетерпеливо сказал один из молодых людей. – Падай сюда, чувак. – И, как только Крейн поставил пакет наземь, он выхватил оттуда банку. – Звать-то тебя как? – осведомился он после того, как открыл пиво и сделал большой, определенно живительный глоток.

Крейн сел на асфальт и посмотрел на Доктора Протечку.

– Скотто, – сказал он.

Старик воззрился на него в явном изумлении, его челюсть, конечно же, отвисла.

– Скотто? – повторил он.

– Совершенно верно. И, не знаю, как вы, парни, а мне лоуболл уже поднадоел. А вам? Так что у меня есть предложение. – Крейн говорил быстро и горячо, как зазывала, призывающий делать ставки. – Я знаю одну новую игру, в которую мы могли бы сыграть, и, раз уж я это затеял, то спонсирую вас на несколько первых конов, идет? Держите. – Он вынул из кармана куртки пять пачек долларовых купюр, перехваченных резиночками, и дал по одной каждому из сидевших, за исключением отцовского тела. – Каждому по пятьдесят баксов. Насколько я понимаю, никто не будет возражать, если Доктор Протечка, как обычно, сыграет на свой хлам?

Словно в отрепетированном балете каждый из оборванцев-игроков сорвал резинку со своей пачки и принялся недоверчиво перебирать купюры.

– На таких условиях, – сказал парень, заговоривший первым, – ты, корешок, можешь предложить любую игру. – Он протянул чумазую руку. – Меня звать Допи.

Крейн предположил, что это прозвище, и пожал протянутую руку.

– Очень приятно.

Одну пачку долларов он оставил для себя и сейчас, вытащив бумажку, положил ее на асфальт в середине кружка.

– С каждого анте – доллар.

Доктор Протечка заморгал и затряс головой.

– Нет, – сказал он таким тоном, будто задавал вопрос. – Я не хочу играть с тобой. – И поскреб трясущейся рукой по пустому паху желтовато-зеленых штанов.

Все остальные дружно положили свои анте.

– Банк неполон, – мягко сказал Крейн и добавил: – Папаша.

Последнее слово явно зацепило Доктора Протечку. Он уставился на бумажные деньги, лежавшие на асфальте, и перевел взгляд на свою кучку расплющенных пенни и продырявленных фишек. Потом медленно протянул руку и толкнул вперед одну из фишек.

– Банк полон, – пробормотал он.

– Отлично, – сказал Крейн. Он был напряжен, но умудрялся говорить непринужденно и уверенно. – Эта игра – нечто вроде восьмикарточного стада, но в ней можно улучшать свою «руку», купив «руку» партнера.

Он вынул из кармана приготовленную колоду карт «байсикл» и принялся тасовать, одновременно подробно и доходчиво объясняя правила игры в «Присвоение».

Нынче ночью все начнется.

Рослое, мускулистое, все еще темноволосое в свои семьдесят пять лет и облаченное теперь в безукоризненный костюм тело Арта Ханари стояло на солнце на тротуаре перед главным входом «Ла мезон дьё» и нетерпеливо ожидало, когда подъедет заказанный лимузин.

Джордж Леон смотрел из голубых глаз загоревшего в солярии нетронутого морщинами лица на большие грузовики в камуфляжной окраске, громыхавшие по Крейг-роуд. «Ла мезон дьё», расположенный в северной части Лас-Вегаса, представлял собой разбросанный комплекс кондоминиумов и медицинских учреждений, разделенных зелеными газонами, и занимал участок между гольф-клубом «Крейг ранч» и насосной станцией базы ВВС Неллис, и здесь ездил, по большей части, военный транспорт.

Нынче ночью начнется игра, думал он.

Выбраться из роскошного дома для престарелых оказалось труднее, чем он думал. Когда, в обличье Бетси Рикалвер, он поместил это идеальное тело сюда на хранение, то позаботился о том, чтобы в контракте было указано, что Ханари может свободно покинуть учреждение в любое время – но когда он попытался вчера утром осуществить этот пункт на практике, обслуживающий персонал категорически не согласился с ним. Вызвали охрану, чтобы привязать его к кровати, и отказывались отдавать одежду.

В общем-то, персонал нетрудно было понять. После смерти на линолеумном полу больничного кафетерия вчера утром, когда у него вдруг закрылись бронхи, а потом он почувствовал, как сердце в агонии трепещет и останавливается в груди, он очнулся на кровати здесь – в единственном из оставшихся у него тел. Едва сердцебиение и дыхание успокоились, он нажал кнопку вызова служителя, но когда тот явился, и Леон открыл рот, чтобы сообщить, что выписывается, он заговорил голосом капризной престарелой женщины.

Это был голос Бетси Рикалвер, жаловавшейся, что ее бросили в пустыне и она утратила свое тело. А потом неуправляемые голосовые связки голосом Ричарда (еще и под стук зубов) сетовали, что ему приходится сидеть на крыше бунгало под дождем, и, конечно, настал черед и старого Бини, который болтал о покере и хихикал по поводу того, как тройка на Пятой стрит обернулась тузовым фулем.

Когда Леон, в конце концов, совладал с собою и уже нормальным тоном и голосом попросил подготовить все для его выписки, служитель поначалу отказался наотрез. Леон стал настаивать, угрожать обращением в суд, и тогда администраторы стали звонить Бетси Рикалвер и Вону Трамбиллу и, конечно же, никого не нашли.

Наконец, уже этим утром, они решили умыть руки и потребовали, чтобы он подписал кучу различных документов. Его даже снимали на видеопленку, чтобы имелось доказательство того, что он находился в здравом уме.

В конце концов ему позволили одеться, вызвать по телефону лимузин и выйти на улицу. Служители были очень дружелюбны с ним, похлопывали его по спине – он терпеть этого не мог – и назойливо приглашали заглядывать как-нибудь. Физиотерапевт сострил насчет того, что вот и пришло время найти применение имплантированному пенису, и подмигнул, но Леон не захотел задержаться даже для того, чтобы написать жалобу.

Ему нужно было найти Доктора Протечку, а потом подготовиться к игре. Предстояло еще позвонить Ньюту и напомнить, что к закату солнца в порту на озере Мид должны собраться двенадцать человек.

Но прежде всего следовало найти Доктора Протечку.

Вчера весь день, когда он не спорил с персоналом, Леон думал – и был близок к панике – над тем, что старый Доктор Протечка болтал в больничном кафетерии. «Карты всем этим не обманешь, – сказала сначала старая развалина. – Ни жителями Города Судного дня, ни всеми жертвоприношениями статуй вокруг города».

Леон уже много лет подозревал, что манекены в домах, построенных на Юкка-флэтс в 50-х годах специально для испытаний атомной бомбы, являлись – хотя об этом не знали даже те, кто непосредственно занимался строительством и размещением чучел, – жертвоприношением богам хаоса, которых должен был пробудить взрыв атомной бомбы, и ему казалось, что множество статуй в Лас-Вегасе и округе, начиная с каменных арабов перед «Сахарой» на Стрип и кончая громадной фигурой Вегас-Вика близ «Пионер-клуба» на Фримонт-стрит, постоянно открытых солнцу и дождям, были подношениями случайной природе погоды, еще одним посвящением богам хаоса. В конце концов, хаос и случайность, в форме азартной игры, были святыми покровителями города, и их следовало ублажать.

Возможно, карты, эту персонификацию случайности и хаоса, не удалось ввести в заблуждение всеми этими символами человеческих жертвоприношений, но это Леона не сильно беспокоило.

Но старое тело, его старое тело добавило кое-что еще: «И все твои умершие фиджийцы, они тоже ничего не изменили. Это пока что всего лишь я».

До Леона с запозданием дошло, что это могло относиться к телам, которые он занимал и которые умерли: Рикалвер и все прочие; возможно, Доктор Протечка имел в виду подобия и то, что те символические смерти, которые перенес Леон, не обманули карты.

«Это пока что всего лишь я».

Возможно, несмотря на все ухищрения по смене тел, Леон все же обречен на смерть, и она наступит, когда умрет слабоумное бесполое тело Доктора Протечки.

Тело Ханари содрогнулось, и Леон щелкнул пальцами в приступе нетерпения.

Все эти годы он относился к старой развалине с презрением и отвращением! Если это предположение верно, то, значит, он много лет лишь случайно ускользал от смерти. Вчера он даже надеялся, что полицейские прикончат эту гадость!

Нужно исходить из того, что эти слова верны, и принять меры. Полторы недели назад, когда он почувствовал, как большой валет и большая рыба пересекают границу Невады, ему в голову неизвестно откуда пришла мысль: что-то о курином сердце, которое вырезали у курицы и поддерживают в нем жизнь намного дольше отведенного курице срока. И которое уже выросло размером с подушку.

И сейчас, до того, как начнется подготовка к новой игре на озере, он должен непременно отыскать тело Доктора Протечки и спрятать его в безопасном месте. Потом Леон подкупит или запугает какого-нибудь врача, чтобы тот вырезал сердце у Доктора и устроил так, чтобы оно билось десятилетиями; потом оно перейдет к другим врачам и будет биться на протяжении веков, за которые, несомненно, вырастет до размеров дома.

Сознание Джорджа Леона останется бессмертным – и Король тоже.

Он уже видел лимузин, важно приближавшийся по Крейг-роуд мимо покрытых травой холмиков поля для гольфа.

Следующая остановка, думал Леон, словно обращаясь к водителю, невидимому за тонированным лобовым стеклом, это автостоянка за винным магазином, где старый дурак постоянно играет в карты со всяким отребьем.

И нужно поспешить.

Глава 44

«Рука» «под прицелом»

Солнце уже стояло почти над головой, и Крейну дважды пришлось дать деньги одному из игроков, чтобы тот сгонял в магазин за пивом.

Раздача наконец-то вернулась к Крейну – очень кстати пришлось, что по общему согласию Доктору Протечке это дело не доверяли, – и он быстро и тщательно стасовал колоду и раздал карты игрокам. Каждому по две втемную, а потом по одной – «двери» – в открытую для начала торговли.

Поначалу игроки удивлялись четырем лишним картам королей, которые Крейн вложил в колоду, написав поверх картинок несмываемым фломастером крупную букву «Р», но Крейн все же быстро сумел приучить их к карте «рыцарь», занимавшей промежуточное положение между валетами и дамами; через несколько конов партнеры поняли, как в этой игре осуществляется торг и каким образом, продавая другим свои никчемные «руки» из четырех карт, можно больше заработать, чем если покупать их и набирать комбинации для итогового вскрытия. Впрочем, последние несколько «рук» игра шла гладко. Перед двумя-тремя игроками, включая Допи, уже выросли внушительные кучки денег, и Крейну пришлось дополнительно субсидировать двоих игроков и смириться с тем, что нужно будет подкинуть денег и всем остальным.

Но Доктор Протечка так и не купил пока ни одной «руки» и, похоже, все сильнее беспокоился. Он напустил в штаны, и запах мочи, высохшей на горячем асфальте, похоже, раздражал его.

Крейн опасался вмешиваться в естественный ход невесть каких происходящих сейчас процессов, но игра на озере должна была начаться уже этой ночью, а Доктор Протечка вел себя так, словно был готов покинуть общество.

– Знаешь, – сказал Крейн телу своего отца, – ты ведь можешь купить «руку» у кого-нибудь.

Доктор Протечка одарил его из-под украшенной розочкой соломенной шляпы взглядом, в котором Крейн почти явственно увидел проблеск разума.

– Ты, Скотто, думаешь, что я не знаю правил?

Глядя в эти навсегда отпечатавшиеся в памяти глаза, пусть даже они сейчас запали и были окружены сухой морщинистой кожей, Крейн почувствовал себя маленьким и бессильным, и невольно опустил взгляд.

Для того чтобы подбодрить себя, он, пока шел первый круг торга, обвел взглядом стоянку. В дальнем ее углу был припаркован синий пикап Мавраноса, неподалеку от него стояло на холостом ходу такси, а с Фламинго-роуд плавно заворачивал сверкающий черный лимузин.

– Твоя очередь, Скотто, – сказал один из игроков.

Крейн увидел, что Доктор Протечка бросил в банк три медных овала, поморщившись, будто они обожгли ему пальцы. Крейн положил три доллара и раздал всем по второй карте в открытую.

– Туз ставит, – сказал он, кивнув игроку, сидевшему слева от него.

Тут он услышал, как шорох по асфальту массивных шин смолк прямо у него за спиной, и оглянулся в тревоге.

Лимузин остановился буквально в паре ярдов от него, задняя дверь открылась, и оттуда вышел мужчина. Рослый, загорелый, темноволосый – Крейн никогда прежде его не видел, но сразу узнал золотой солнечный диск на цепи, висевший на груди незнакомца. Он был точно таким же, как и тот, который носил Рики Лерой, проводя игру на озере в шестьдесят девятом году.

Вот это, подумал Крейн, внезапно ощутив пустоту в груди, действительно мой отец.

Брюки незнакомца оттопыривались в районе ширинки, и Крейн недоуменно удивился тому, что эта сцена могла каким-то образом возбудить этого типа.

Крейн медленно поднялся на ноги, ощутив и немоту в ноге, и боль в боку, но при этом ощущая и тяжесть револьвера, лежавшего в кармане.

Кончики его пальцев звенели, как камертон. «Я могу сейчас убить его, – думал он. – Но какой от этого будет прок, если у него имеется еще парочка тел, в которые он может переселиться? А что делать со всеми этими свидетелями; еще и такси тронулось с места».

– Мы сейчас как раз кон доигрываем, – сказал Крейн, не без успеха стараясь не дать голосу от напряжения сорваться на фальцет. – Но вы можете подсесть в следующей раздаче.

Высокий мужчина повернул спокойное, нетронутое морщинами лицо к лежавшим на асфальте картам.

– Вы наверняка играете в разз, – сказал он, – валяете дурака по маленькой. Увы, Доктору Протечке придется бросить свои карты. Я возмещу его долю в банке. – Он вынул из нагрудного кармана кожаный бумажник.

– Доктор доиграет кон, – сказал Крейн.

Глаза с гладкого смуглого лица остановились на Крейне.

– Вы ведь Скотт Крейн, не так ли? – На лице не появилось и тени улыбки. – Вы обретаете популярность. Шли бы куда-нибудь играть серьезно, по-крупному; это куда лучше, можете мне поверить. – Он посмотрел на старика в мокрых штанах. – Пойдемте, Доктор. Вам нужно привести себя в порядок.

Крейн положил левую ладонь на костлявое плечо Доктора Протечки, удерживая старика на месте.

– Он доиграет кон.

Крейн услышал за спиной голос Допи:

– Боже! Да кому он нужен. Пусть старик уходит.

– Почему бы вам не подождать его? – сказал Крейн высокому незнакомцу, который был его отцом. – Всего-то две-три минуты.

Брови красавчика приподнялись лишь настолько, чтобы продемонстрировать удивление.

– Я же сказал: я выплачу его долю настоящими деньгами. – Он покачал головой. – Ну что ж, подожду. – Он повернулся и шагнул к лимузину.

И тут один из игроков сказал:

– Ладно, я покупаю у старика короля и рыцаря.

Тут высокий вновь повернулся от лимузина, у него в руке был револьвер.

– Нет! – крикнул он. – Он не играет в «Присвоение»!

Его глаза на мгновение задержались на Докторе Протечке, и Крейн плавным движением выхватил собственное оружие и со всей силы ударил пришельца рукоятью в лицо.

Длинное тело тяжело стукнулось о борт лимузина и сползло бесформенной кучей на асфальт; ярко-красная кровь залила лицо и закапала на серый асфальт.

Кое-кто из игроков начал было подниматься на ноги, но Крейн пригрозил им револьвером.

– Сидите. Нам нужно доиграть кон.

Было слышно, как в лимузине переключили передачу, и он тронулся с места с открытой и болтающейся на ходу задней дверью. Игроки медленно и напряженно вернулись на свои места.

– Туз продает, – повторил Крейн. – Поживее. – И подумал: «Боже, много ли времени потребуется водителю для того, чтобы вспомнить о радиотелефоне, который наверняка имеется у него в машине, и вызвать полицию?»

Обладатель туза с показной нервозностью, глядя на оружие Крейна, положил доллар в середину круга. Все игроки, по очереди, спасовали, кроме Доктора Протечки, который, бессмысленно ухмыляясь, взял продырявленную фишку и на ребре катнул ее в банк. Крейн бросил еще один доллар и улыбнулся, не разжимая зубов.

– «Рука»… м-м… «под прицелом» на продажу.

Никто не пошевелился и не сказал ни слова.

Было слышно, как заработал мотор машины Мавраноса. Такси так и не уехало с площадки и вновь остановилось, не выключая мотора, около выезда на Фламинго-роуд.

Крейн уже слышал сирены – еще не рядом, но и не так уж далеко. Он скосил взгляд на тело на асфальте и с ужасом подумал о том, что, возможно, этот человек сейчас умирает, и что скажет по этому поводу лейтенант Фритс.

– «Рука на продажу», – повторил он, добавив в голос молящие нотки.

Доктор Протечка поднял голову и заморгал.

– Даю две, Скотто, – сказал он, неловко двигая вперед два сплюснутых пенни.

– Я не ставлю, – рявкнул Крейн, – и она твоя!

Он сунул револьвер в карман, схватил Доктора Протечку за руку и вырвал его карты и те четыре, которые старик купил. Потом он поднялся на ноги, неловко перескочил через бесчувственное тело и рванулся по горячему асфальту к синей машине Мавраноса.

Полицейские уже подъезжали; гулкие звуки сирен стали заметно громче, и можно было расслышать скрип рессор и взвизгивание шин, говорившие о том, что машины уже сворачивали на въезд.

Синий пикап поворачивался, чтобы иметь возможность выехать со стоянки со стороны, противоположной Фламинго-роуд, и Мавранос отворил пассажирскую дверь.

Крейн бежал сломя голову, отчаянно перебирая ногами, чтобы они успевали за наклоненным далеко вперед туловищем, но знал, что полицейские въедут на стоянку намного раньше, чем он успеет добежать до машины.

Но тут снова взвизгнули шины, и краем глаза он увидел, как такси рванулось вперед и лоб в лоб столкнулось с передней полицейской машиной. Вроде бы в такси сразу же отворились двери, но он уже поравнялся с пикапом и должен был обогнуть его, не утратив равновесия при резком повороте, чтобы добраться до открытой двери.

Это ему удалось, он бросился в кабину и упал животом на сиденье, болтая ногами снаружи, и заорал:

– Выезжай назад!

Но Мавранос уже крутил «баранку» в другую сторону, будто хотел изобразить восьмерку.

– Надо девчонок подобрать, – громко ответил он, перекрывая шум мотора.

Центробежная сила норовила выкинуть Крейна из машины, он цеплялся пальцами за обивку, сжимая в одной руке карты.

– Каких девчонок? – крикнул он и, пытаясь оттолкнуться хоть от чего-нибудь, гулко стукнул ногой по открытой двери.

Но тут, хотя автомобиль не снизил скорости, задняя дверь распахнулась, и в кабину вскочили два человека. Крейн услышал, как педаль газа стукнулась об пол, и четырехкамерный карбюратор бросил машину вперед.

Крейн наконец смог нащупать ногой дверную раму, втолкнуть себя в кабину и понял, что Мавранос резко развернулся и въехал в какое-то здание. А устроившись на сиденье и захлопнув дверь, он увидел, что они медленно едут по рампе первого этажа крытой стоянки «Фламинго» не более чем в сотне ярдов от того места, где остался разбитый полицейский автомобиль.

– Ох, Арки, – прошептал сквозь одышку Крейн, – опасная игра…

Мавранос был хмур, на его лице блестели капли пота.

– Пого, черт возьми, и без тебя знаю. Но если бы мы попробовали выехать на Стрип, они подняли бы тревогу по рации и перехватили бы нас на первом же перекрестке.

Мавранос повернул машину на вираже, выводившем на второй этаж стоянки. Крейн слышал сирены, но, определенно, ни одна из машин не последовала за ними.

– Господи, только бы получилось, – прошептал он, упираясь потной ладонью в «торпеду», – только бы они не додумались полезть сюда.

– Свернуть сюда – самое удачное решение, – прозвучал сзади женский голос, и Крейн обернулся.

Говорила молодая азиатка в униформе таксиста; по ее лицу со лба сбегала ветвящаяся струйка крови, но Крейн уже уставился на ее спутницу.

И его сердце забилось сильнее, чем во время недавней пробежки.

– Диана?..

У нее из носа тоже текла кровь, и она крепко зажимала его пальцами.

– Да, – глухо отозвалась она. – Привет, Скотт. Рада видеть тебя, Арки.

– А жизнь-то, похоже, налаживается, – громыхнул Мавранос.

К великому своему удивлению, Крейну было сейчас страшнее, чем минуту назад. Однажды он играл в турнире по холдему с 500-долларовым входным взносом – тогда он был сильно пьян и не удосужился разобраться в правилах, прежде чем садиться за игру, так что для него оказалось неожиданностью, что после проигрыша можно, за те же деньги, войти в игру; поэтому, когда он проиграл первый раз и ему предложили купить повторный вход, он с радостью ухватился за эту возможность и выложил еще полтысячи. Но блайнды и лимиты неуклонно повышались, минимальная ставка равнялась уже 150 долларам, и он с опозданием понял, что если еще раз выложит деньги, то сможет сыграть всего один кон.

Сейчас он уже не помнил, проиграл или выиграл тот, следующий кон.

– Это вы сидели в машине, врезавшейся в копов, – констатировал Крейн.

– Совершенно верно, – подтвердила азиатка. – И, вне всякого сомнения, меня в этом обвинят, – сказала она Диане. – Свою машину я бросила там, и они видели, как мы убегали. Теперь я не смогу сказать, что ты угрожала мне пистолетом.

Мавранос въехал на третий этаж. Здесь не было свободных мест, и рокот выхлопа заполнял низкое пространство.

– Оззи сказал, что ты умерла, – обратился Крейн к Диане. – Он сказал, что тебя взорвали.

– Чуть не взорвали. А моего несчастного парня действительно убили. – Диана окинула Крейна тяжелым взглядом. – Как Оззи?

– Мне очень жаль… Он погиб.

– Из-за тебя?

В душе Крейна плеснулась скорбь.

– Да.

– Ах…

Ее лицо не выражало никаких эмоций, но по щекам потекли слезы, смешивавшиеся с кровью на подбородке. Никто не проронил ни слова, пока Мавранос не повернул на четвертый этаж.

Крейн наконец-то узнал молодую женщину, которая, судя по всему, управляла такси.

– Мы ведь с вами знакомы, да? – сказал он. – Вы вытащили меня из той перестрелки около «Подковы». Вас зовут…

– Нарди Дин. – Она прижимала ко лбу носовой платок. – Кстати, я забираю назад тот совет, который вам дала – покончить с собой. Теперь вы, такой, какой есть, – самая большая надежда для всех, и я решила принять вашу сторону.

Крейн обвел взглядом трех человек, находившихся вместе с ним в старом несуразном пикапе.

– Значит, мы – команда? – Собственный голос показался ему резким и неестественно бодрым. – А я, значит, вождь, так, что ли? И какого же ты мнения о своем вожде, Диана?

Ее лицо оставалось непроницаемым.

– Я выражаю сдержанное восхищение.

Мавранос повернул руль и завел машину в пустую ячейку; шины звучно взвизгнули на отполированном колесами бетонном полу.

– Нужно поскорее купить краски, – сказал он, – и перекрасить эту таратайку. – Он выключил зажигание. – Ты что-нибудь добыл, Скотт? Такого, чтобы стоило устраивать весь этот… фурор?

– Да. – Крейн разжал кулак и расправил восемь скомканных карт. – Настоящее тело моего отца.

Глава 45

От половинной дозы толку не будет

Крейн заплатил за два смежных номера во «Фламинго» и, прежде чем подняться, купил в сувенирном киоске две подарочные колоды карт.

Устроившись на одной из кроватей в их с Мавраносом комнате, Крейн распечатал колоды и высыпал карты лицом вверх на покрывало.

Мавранос притащил в номер свой ящик-холодильник, а Дин заказала в службе доставки шесть банок «коки».

– Что вы делаете? – спросила она Крейна, положив трубку.

Крейн внимательно сортировал карты.

– Пытаюсь собрать подтасованную колоду для очень сложного варианта покера. – Он отделил восемь карт, входивших в «руку» Доктора Протечки: шестерку и восьмерку червей, рыцаря треф и семерку, восьмерку, девятку, десятку и короля пик. – Жаль, что мой… что тело моего отца не подобрало «руку» получше. Не состояло из более внушительной «руки». Здесь нужно выигрывать, а в «Присвоении» на тринадцать участников «флеш» – не такая уж сильная комбинация.

– Рассчитываешь, что там будут играть картами из «Фламинго»? – спросил Мавранос, потягивая «курз». Диана стояла около окна и смотрела на бассейн.

– Нет, – ответил Крейн, – но я хочу с их помощью сложить то, что нужно. Меньше придется ломать голову. Играть будут, – он тяжело вздохнул, – Ломбардской Нулевой колодой.

Нарди бросила на него быстрый взгляд.

– У моего сводного брата есть карта из этой колоды. «Башня». Он хочет воспользоваться ею, чтобы стать Королем.

– Клёво! – отозвался Крейн. – Надеюсь, он с нее глаз не сводит, и в конце концов свихнется.

– Он уже свихнулся, – ответила Нарди. – Вы… имеете в виду игру на озере?

– Да.

– Но вы же не собираетесь снова участвовать в ней, так ведь?

– Собираюсь.

Она зябко передернула плечами.

– Меня вы на эту лодку не затащите.

Диана повернулась от окна.

– Скотт, когда ты намерен этим заняться?

– Игра начнется этой ночью, – ответил он, не поднимая головы от карт, – и будет продолжаться завтра ночью и днем Великой пятницы. Я начну сегодня и буду играть, пока не проверну свой трюк.

– Парень, которому ты вломил, тоже будет там? – спросил Мавранос.

– Да, – ответил Крейн. – В этом самом теле, если, конечно, он не помер или не попал в больницу. Он хозяин игры.

– Он узнает тебя.

– Узнал бы, но я загримируюсь.

– Каким образом?

Тут в дверь постучали. Диана прошла через комнату, открыла дверь и впустила официанта, который поставил на стол поднос с «кокой», и расплатилась с ним.

– И как же ты собираешься загримироваться? – спросил Мавранос, когда официант ушел.

Крейн растерянно улыбнулся товарищу и покачал головой.

– Не знаю. Обрить голову? Надеть очки? Выкрасить лицо и руки черным?

– Все это мне не нравится, – сказала Диана.

– Можно раскраситься под клоуна, – вставила Нарди. – Наверно, в «Сёркус-сёркус» такой грим раздают бесплатно.

– Или нарядиться обезьяной, – предложил Мавранос. – В городе наверняка есть место, где можно взять костюм напрокат.

– «Каждый предлагал подсказки, – с вымученной улыбкой процитировал Крейн, – Превосходные идеи».

– Это Льюис Кэрролл, – сказала Нарди.

Крейн взглянул на нее, и его улыбка сделалась естественной.

– Совершенно верно. – Они с Дианой успели вкратце рассказать ему, какое отношение она имеет ко всем этим делам, но лишь теперь он действительно обратил на нее внимание и отметил красивые черные волосы и фарфоровое лицо. – Я люблю это стихотворение. «Отбыл он в ужасной спешке, бормоча…»[30]

– Женщина, – решительно перебила его Диана.

Мавранос поднял банку с пивом, словно произносил тост.

– Женщина!

Крейн нахмурился.

– Что?

– Отправляйся туда в виде женщины. Это единственная маскировка, которая может сработать.

Крейн хохотнул, но увидел, что Мавранос и Нарди, как по команде, вздернули брови, обдумывая идею.

– Нет, – сказал он. – Христос свидетель, все и так будет страшно тяжело, а тут еще роль играть… Я постригусь наголо и надену очки. Так…

– Нет, – задумчиво сказала Нарди, – у вас достаточно запоминающееся лицо. Я мало знакома с вами, но узнаю вас и бритым, и в очках. Я думаю, это то самое – побольше косметики, губная помада, броский парик…

– Сделайте меня красивым, – предложил Мавранос.

– Ничего не получится, – уверенно заявил Крейн. – А как быть с голосом. И продолжил сдавленным фальцетом: – Предлагаете мне так разговаривать?

– Говори нормально, – ответила Диана. – Тебя сочтут трансвеститом, только и всего.

– К извращенцам никто не присматривается, – согласился Мавранос. – Разве что начнут перемигиваться и усмехаться за спиной.

Крейн, пытавшийся отогнать боязнь неудачи, боязнь того, что Диану все-таки убьют, и что сам он в Святую субботу, когда отец присвоит себе тела, купленные во время игр 1969 года, утратит себя, совершенно впал в панику от этого предложения. «Не стану, – сказал он себе. – Даже и думать об этом нечего».

Нарди тронула его за плечо.

– Что, если это единственный выход? – спросила она. – Помните сэра Ланселота? – Крейн упрямо покачал головой, и она продолжила: – Он отправился на помощь королеве Гвиневере, и по пути ему пришлось ехать на телеге. В те времена это считалось страшным позором, ведь на телегах возили по улицам преступников, чтобы обыватели могли посмеяться над ними и бросать в них всякий мусор. Поэтому Ланселот, влезая в телегу, замялся на секунду, и когда он спас королеву, та отказалась разговаривать с ним из-за этого колебания, потому что он пусть на миг, но поставил гордыню превыше своего долга перед нею. И он признал ее правоту.

– Боже! – Крейн вновь уставился на карты.

«Это должно стать наилучшей маскировкой, – признался он себе. – И что тебе за дело, если несколько посторонних людей – и твой отец – примут тебя за извращенца в женском платье? Они не будут знать, кто это. Неужели жизнь Дианы стоит меньше, чем твоя никчемная гордыня? Твоя гордыня, гордыня жалкого старого пропойцы, всего шесть дней как завязавшего? Шесть дней в завязке и от силы три дня на телеге.

Он посмотрел на Диану, и она не отвела взгляд.

– Пусть в хрониках отметят, – хрипло сказал он, – что я колебался не дольше, чем Ланселот. – Он повернулся к Дин. – Гвиневера простила его?

– Это из книги Кретина де Тройса[31], верно? – осведомился Мавранос. В первый миг Дин не на шутку растерялась из-за столь варварского искажения имени, но потом сообразила, заморгала, кивнула, и Мавранос сказал Крейну: – Да, в конце концов простила.

– Вы слышали, моя леди? – обратился Крейн к Диане.

И, словно желая наказать их всех, он вынул из кармана отцовскую деревянную шкатулку и вытряхнул на покрывало Ломбардскую Нулевую колоду. Дрожащими руками он развернул несколько карт веером.

– Ах, – вздохнула Нарди; ее возглас прозвучал сдавленно и печально.

Крейн не мог оторвать взгляда от ужасных, притягательных, отвратительных старых миниатюр, но и не видя, знал, что Мавранос поднялся с места и что Диана подошла вплотную. Вдруг смутившись, Крейн потянулся собрать карты.

– Нет, – прошептала Диана, крепко схватив его за руку. – Мне нужно… познакомиться с… вот с этим.

– Вот и знакомься, – хмуро буркнул Мавранос. – От половинной дозы толку не будет. – Он наклонился и твердыми корявыми пальцами раскинул карты шире.

«Дурак», и «Любовники», и «Луна», и «Звезда», и «Император», и «Императрица» смотрели на них четверых, и Крейн вдруг обнаружил, что одной рукой держит за руку Диану, а другой – Мавраноса. А Мавранос взял за руку Нарди.

Карты, лежавшие на кровати, не шевелились и не менялись, но в его голове их рисунки перемещались, как узор на спине разворачивающейся гремучей змеи, и хотя в окно светило яркое солнце, он рухнул на дно колодца своего сознания и провалился в подземный пруд, куда выходили все такие колодцы.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он начал всплывать обратно в свое собственное сознание.

Крейн обнаружил, что смотрит на карту «Мир», где посреди венка в форме овала с заостренными концами танцевал гермафродит. «Для этого нужно быть мужчиной и женщиной», – с изумлением подумал он.

Оказалось также, что он воспринимает чувства своих товарищей – поверхностную браваду Мавраноса и прикрытый ею глубинный страх, тоску по детям и потаённую любовь к Крейну Дианы, бесшабашное отчаяние Нарди – и знал, что они тоже ощущают его истинную сущность, какой бы она ни была.

В конце концов он отпустил руки товарищей и взял как будто проснувшиеся карты.

– Мне нужно подготовить колоду, – ощущая неловкость, сказал он. – И пока я буду этим заниматься, вы, девочки, может быть, спуститесь и купите все, что мне понадобится, ладно?

– Я думаю, тебе нужен двенадцатый размер, – сказала Диана, отступая от кровати.

За непродолжительную поездку в такси на юг, до озера Мид, Крейн сумел выкинуть из головы ощущение крема, румян и пудры на лице и лака для волос, которым укладывали его брови. К своему стыду, он попытался заговорить с водителем фальцетом; тот с ненавистью посмотрел на него и потом несколько минут ругался себе под нос, пока не замкнулся в гневном молчании.

Полчаса поездки Крейн потратил на чтение книжечки «Покер для женщин» некоего Майка Каро, которую ему подсунула Диана как еще один элемент камуфляжа. Советы, приведенные в книге, показались ему разумными, но раздела, посвященного «Присвоению», там, естественно, не было.

Подготовленная Ломбардская Нулевая колода лежала в белой сумке из кожзаменителя, как снятый с предохранителя пистолет с досланным патроном, рядом с настоящим револьвером.

Когда такси наконец въехало на стоянку порта, Крейн посмотрел на новые часики, висевшие на золотой цепочке. Всего половина пятого. Оставалось надеяться, что Леон уже пускает игроков на борт даже в столь раннее время; он не хотел слоняться по окрестностям. Можно было бы, конечно, посидеть в баре, но у Крейна мороз пробежал по коже от одной только мысли, что кто-нибудь попытается его снять.

– Пятьдесят долларов, дорогуша, – сказал водитель. Крейн молча расплатился и вылез.

Он шел к причалам мимо продовольственного магазина и магазина наживки, подавляя желание растопырить руки, чтобы поддерживать равновесие; ходить на каблуках по каменистому асфальту было трудно, как будто он ковылял на коньках, к тому же от чувства, подобного страху сцены, по бокам под хлопчатобумажным платьем лился пот. Диане и Нарди пришлось также купить и льняное платье, попавшееся под руку Диане, однако носить его было нельзя – по той же причине: от прикосновения на нем остались черные пятна.

Длинный белый плавучий дом был пришвартован точно на том же месте, где и двадцать один год назад. Крейн остановился и принялся рассматривать его, дыша открытым ртом.

Круг замкнулся, думал он. От чего ушел, к тому и придешь, пес возвращается к своей блевотине, преступник возвращается на место преступления.

Он пошевелил холодными пальцами и глубоко вздохнул.

Трое седых пожилых рыболовов, нагруженных удочками и снаряжением, шедших навстречу Крейну, беззастенчиво разглядывали его.

– Джо, а вот и твоя подружка! – вполголоса сказал один из них.

– Что с тобой, Эд? – добавил другой. – Неужели ты не поздороваешься с мамочкой?

Крейн слышал, как они за его спиной фыркали от сдерживаемого смеха, но упрямо ковылял вперед в своих неуклюжих туфлях, чувствуя, как пылает лицо под слоем косметики.

У трапа стоял задом белый «Эль Камино», из которого двое молодых людей выгружали открытые коробки с крепкими и безалкогольными напитками. Крейн ничуть не удивился, когда, подойдя ближе, увидел, что на обозначении марки отсутствуют «эль» и «к». «Похоже, что «аминокислоты» нашли себе нового короля», – подумал он.

Один из грузчиков поднял голову и увидел Крейна.

– Иис-с-су-ус, – чуть ли не с уважением протянул он. – Я могу чем-нибудь помочь тебе, милочка?

Крейну всегда хорошо удавался бруклинский акцент, и сейчас он воспользовался им.

– Я приехала играть в покер, – сказал он, помахивая книжкой Каро.

– Ты попала по адресу, – ответил молодой человек, – и у вас еще куча времени. Пока что прибыли только шесть человек. А сейчас пройди через детектор.

Только сейчас Крейн обратил внимание на два пластмассовых столбика, стоявших вертикально перед трапом.

– Это металлодетектор? – спросил он.

– Точняк.

«Что ж, – подумал Крейн, – я приехал сюда отнюдь не для большого выигрыша, который кто-нибудь может захотеть отобрать. Главное – не дать им повода залезть в сумку и отыскать колоду». Он сунул руку в сумку, вынул оттуда свой револьвер, держа его за ствол, и протянул его молодому человеку обрезиненной рукояткой вперед.

– Полагаю, дело в этом?

– Черт возьми! – «аминокислотник» взял оружие у Крейна. – Ты угадала, сестричка. И что же ты на самом деле затеяла?

– Это исключительно для самообороны, – сказал Крейн. – В этих местах девушке не повредит осторожность.

– Ладно, сможешь забрать его, когда будешь возвращаться. А если приедешь в следующий раз, лучше оставь пушку дома.

Крейн без затруднений миновал металлодетектор, медленно прошел по трапу до края палубы, взялся за перила – мысленно поежившись при виде своих ярко накрашенных ногтей – и заставил себя ступить на корму суденышка.

Справа послышались шаги, он поднял голову и увидел хозяина, остановившегося у двери, ведущей в салон. Оба вздрогнули.

Джордж Леон пребывал в том же теле, которое Крейн побил утром. Левую сторону лба закрывала толстая белая повязка, нарушавшая идеальную напомаженную прическу, а глаз под нею выглядывал блестящей полоской между отекшими веками цвета олова. Стройная мускулистая фигура была облачена в белый костюм, явно сшитый на заказ, сердце прикрывал снаружи золотой солнечный диск, висевший на цепи, и Крейну оставалось лишь представлять себе, насколько сильно должен негодовать этот человек из-за того, что травма так основательно испортила его безупречный еще утром облик.

И, конечно, можно было лишь догадываться, что этот человек думает о вновь прибывшем игроке. После того как Диана и Нарди закончили возиться с ним, Крейн долго и пристально разглядывал себя в зеркало и признал, что платье, макияж и бюстгальтер, набитый носками, делают его неузнаваемым, но на женщину он так и не стал похож.

– Меня зовут Арт Ханари, – представился хозяин сочным баритоном.

Крейн сообразил, что до сих пор не сообразил придумать себе имя.

– Я Дихотоми Джонс, – ляпнул он.

Леон кивнул без особой радости.

– Вы приехали играть?

– Да, сэр! Насколько мне известно, это новая игра под названием «Присвоение», да?

– Да. – Судя по тому, как кривилась верхняя губа Леона, представление ему не понравилось. – Это разновидность восьмикарточного стада…

– Кто-то уже объяснял мне правила, – перебил Крейн. – Я готова играть.

– Проходите, располагайтесь. Выпейте, если хочется, – скоро будет готов буфет. Мы начнем, как только соберутся тринадцать игроков.

Крейн взял стакан содовой с лаймом у молодого человека – вне сомнения, еще одного из «аминокислот», – выполнявшего обязанности бармена, и устроился в кресле поодаль от большого круглого стола.

Теперь, оказавшись на месте, трезвый и если не в лучшей, то в относительно неплохой форме, он ощутил себя расслабленным и почти довольным. Потребуется лишь одно движение руки, когда до него дойдет очередь раздачи, чтобы заменить хозяйскую колоду подготовленной, потом перетасовать, не нарушая первоначального расположения, отвлечь внимание, чтобы вернуть в прежнее положение срезанную колоду, и пусть эти карты несколько крупнее обычных, но Оззи обучил Скотта безукоризненно выполнять эти приемы, когда ему было всего десять лет, и сейчас он не сомневался, что его руки точно помнят ту науку; Оззи никогда не призывал к шулерству, но был уверен, что хороший игрок в покер обязан владеть всеми умениями, связанными с игрой.

Остальные шесть человек, присутствовавшие в салоне, были моложе его: пара приезжих служащих в костюмах, пара мужчин в похожих джинсовых одеяниях, бывших, по-видимому, профессиональными игроками, и две молодые женщины, которые, устроившись рядом на кушетке, смотрели висевший над баром телевизор. Крейн задумался о том, как они восприняли появление потрепанного немолодого трансвестита, и как они отреагировали бы, узнав о том, что он явился сюда, чтобы, помимо всего прочего, спасти их жизни.

Он открыл книжку Каро и начал бездумно читать раздел о пятикарточном дро.

Глава 46

Вот нас и тринадцать

На протяжении следующего часа прибыли по одному еще несколько человек, а потом на борт ввалились, болтая между собой, сразу четверо. Глядя на них, Крейн отметил, что один из вновь приезжих был отнюдь не молод. Он постарел на два десятка лет, но его все же можно было узнать… Это был Ньют, тот самый человек, с которым он и Оззи играли в пятикарточный стад в «Минт-отеле» в 1969 году, который затем встретился с Крейном в «Подкове» и привез сюда в тот ужасный вечер. Судя по всему, Ньют был вербовщиком для Леона.

Леон проводил прибывших внутрь, и Крейн услышал, как заработали моторы судна.

– Вот нас и тринадцать, – сказал Леон, усаживаясь за стол, и величественным движением положил перед собою деревянную шкатулку. – Давайте играть в карты.

Чуть заметно покачиваясь, судно вышло на простор озера, над которым сгущались сумерки.

При том раскладе, которым Крейн подобрал Ломбардскую Нулевую колоду, ему следовало сесть справа от Леона, и он занял это место, на секунду опередив одну из молодых женщин. Леон смерил Крейна холодным взглядом, но не стал возражать.

– Анте сто долларов, – провозгласил Леон, – потом ставки по двести, а далее следует спаривание, в ходе которого можно купить чью-то «руку» или продать свою. Потом идет еще один круг ставок, также по двести долларов.

«Те же самые ставки, что и двадцать один год назад», – подумал Крейн. Он вынул из сумки пачку банкнот, отделил сотню и кинул в середину стола. Чертовски высокая анте, так что инвестиции обеспечены еще до того, как увидишь первую карту, зато потом никаких резких повышений, которые могли бы напугать участников.

Его отец открыл шкатулку и высыпал карты Таро на зеленое сукно стола.

Появление карт отозвалось в голове Крейна громогласным воплем, но все же он смог смотреть на карты, не дрогнув, словно их лицезрение уже столько раз ломало его личность, что она, в конце концов, пришла в соответствие с ними. «Повешенный», «Смерть» и Двойка Жезлов теперь смотрели на него, как на равного.

Всем остальным игрокам пришлось куда хуже. Один из служащих в галстуках залпом осушил стакан и перекрестился дрожащей рукой, обе молодые женщины икнули, и никто не выглядел довольным. Один из мужчин вдруг чуть слышно заплакал. И этого никто не стал комментировать.

У нескольких человек лежали в пепельницах сигареты, и дым от них стал собираться со всех сторон в середину стола.

Леон отделил двадцать две карты старших арканов и отложил их в сторону. Затем собрал оставшиеся карты, быстро перетасовал их семь раз и начал сдавать по первому кругу две карты втемную.

Крейну, естественно, пришлось ждать двенадцать конов, пока раздача не дошла до него. За это время он ни разу не купил «руки», зато сумел пять раз продать свои некомплектные наборы по четыре карты и заработал пару сотен долларов. Некоторые игроки предпочитали «проверять», а потом поддерживали или пасовали, даже не утруждаясь заглядывать в свои карты.

Когда колода, наконец, легла на зеленое сукно перед Крейном, он поднял ее и неожиданно спросил с волнением в голосе:

– Который час?

В ту секунду, когда все посмотрели на свои часы или повернули головы, чтобы взглянуть на часы, висевшие на стене, он молниеносным движением подменил колоду и убрал хозяйскую к себе в сумку.

– Восемь с минутами, – сообщил бармен-«аминокислота» с другого конца салона.

– Спасибо, – ответил Крейн. – После восьми мне всегда везет.

Он разделил колоду на две части, чтобы смешать их между собой, но, когда карты оказались под нужным углом, плавно пропустил их насквозь, как будто очищал засорившиеся расчески, и повторил это движение несколько раз, так что у всех создалось впечатление, что он тщательно тасовал колоду, на самом же деле карты ложились в прежнем, определенном им порядке.

Затем он подвинул колоду соседу справа, чтобы тот срезал. Когда игрок поднял половину колоды и положил ее рядом с другой, Крейн завершил действие, но сложил две части колоды с маленьким уступом – Карни назвал это «невидимой террасой», так что, поднимая колоду со стола, он смог ладонью и основаниями пальцев вернуть карты в прежнее положение.

И, несмотря на демонстративно тщательную тасовку и срезку, карты в колоде лежали в том самом порядке, который он предусмотрел.

Теперь он полностью сосредоточился на игре и позабыл про свою нелепую маскировку. Он разбросал карты по зеленому сукну – по две втемную, по одной – в открытую.

Туз Чаш слева от Леона поставил двести долларов, все остальные уравняли; вторая открытая карта составила пару к десятке у одной из женщин, и она поставила двести, и снова весь стол уравнял ее ставку. Как и рассчитывал Крейн, все ждали круга спаривания.

Крейн сдал себе половину той «руки», которую Доктор Протечка купил утром: десятку и восьмерку мечей втемную и семерку и девятку мечей в открытую; вторая половина «руки» Доктора Протечки находилась теперь у Леона, который показал шестерку и восьмерку чаш. Поскольку Леон сидел первым слева от Крейна, ставку делать следовало ему.

– Торгуются шестерка и восьмерка чаш, – непринужденно объявил Крейн. – От пятисот.

Спаривание, сократив число «рук» до шести, должно было вывести из игры по меньшей мере одного человека, и игрок, которого Крейн наметил для этой цели, показавший девятку чаш и двойку жезлов, предложил за «руку» Леона 550 долларов. Крейн знал, что у него имелись двойка и семерка монет, и он рассчитывал на стрит.

Леон покачал головой.

– Шестьсот, – сказал Крейн.

Леон пожал плечами и кивнул, и Крейн посмотрел на своего соперника по торговле, ожидая, повышения ставки.

Но тот лишь махнул рукой, отказываясь продолжать торг.

Леон перевернул карты, лежавшие втемную, и придвинул Крейну все четыре.

Крейн недрогнувшей рукой приложил карты к своим и, вынув из пачки шесть стодолларовых бумажек, положил их на пустой участок зеленого сукна перед Леоном.

Теперь у Крейна собралась вся «рука», которую Доктор Протечка купил на стоянке позади винного магазина – флеш, начиная с Короля, – и если другие игроки последуют приготовленному для них сценарию, он, когда придет время вскрываться, выиграет этот круг и даст Леону возможность объявить «Присвоение».

Туза и Короля купил один из парней в галстуках – чтобы собрать, насколько помнил Крейн, стрит, начиная с Туза, – а следующая «рука» ушла к одной из женщин, собравшей тройку Четверок.

Но следующий мужчина, имевший в открытую Тройку Чаш и шестерку монет, и который, по расчетам Крейна, должен был продать свои карты соседу, демонстрировавшему Тройку Чаш и шестерку монет, чтобы у того получился флеш, начиная с девятки, отказался от предложенной суммы.

Крейн смотрел на обладателя девятки и пятерки. «Предложи ему больше, – думал он, пытаясь передать этот приказ телепатически. – У тебя же четыре карты масти «монета», он показывает еще одну – у тебя, идиота, будет флеш! Покупай!»

Но тот покачал головой и никто другой тоже не захотел купить эти карты.

Вся тщательно рассчитанная конструкция Крейна развалилась.

Он откинулся на спинку и прижал локоть к боку, рассеянно думая, не промочила ли постоянно сочащаяся кровь повязку и не испачкала ли она платье. Он старался припомнить все карты, розданные в этом кону, и догадаться, что же может получиться теперь, когда игра вышла у него из-под контроля. Его королевский флеш все еще мог выиграть – он старался подбирать карты так, чтобы расклады выглядели хорошими, но не должны были складываться в непобедимую «руку».

Но когда торг дошел до девятого игрока, демонстрировавшего шестерку и четверку, их купил парень, который раньше отказался продать тройку и шестерку.

«Везучий, мерзавец, – с горечью думал Крейн, глядя, как карты и деньги двигались через стол. – Ты заплатил за низкий стрит, но я-то знаю, что у тебя собралась «полная лодка» – тройки с шестерками. А этот расклад сильнее моего. Я не могу даже рассчитывать напугать тебя блефом, чтобы ты отказался вскрываться – в моей колоде не осталось даже пары; я не смогу получить ничего сильнее, чем флеш».

Когда шестую руку спарили и зачали, и очередь действовать вернулась к Крейну, он натянуто улыбнулся и перевернул карты лицом вниз.

– Я пас, – сказал он.

Сигаретный дым слоями плавал под панелями потолка. Ни Крейн, ни Леон не принимали больше участия в этом кону.

Теперь Крейн мог играть только ради денег и, конечно, помнить о том, что нельзя покупать «руку» у Леона.

И дважды ему пришлось с беспомощной тоской смотреть, как Леон, став «родителем» выигравшей «руки», уравнивал банк и проигрывал «Присвоение». Каждый раз рослый смуглый мужчина, улыбаясь из-под повязки, проводил пальцами по стопке карт и не переставал улыбаться, даже не находя примятой двойки – вероятно, он решил, что кто-то из игроков выпрямил ее – вынимал меньшую карту даже без шулерства.

– Вы за эту «руку» берете деньги, – каждый раз говорил Леон своему партнеру, который восторженно запихивал в карманы огромный банк. – Я купил ее. Я присвоил ее.

Обоих игроков, похоже, озадачило это ритуальное заявление, но они согласились с ним. Ни один из них, кажется, не обратил внимания на то, что Леон был глубоко удовлетворен.

Когда заря уже окрасила небо над зубчатой цепью гор, плавучий дом вновь коснулся причала, и двенадцать гостей, моргая и глубоко вдыхая все еще прохладный воздух, выбрались на причал. «Аминокислотники» крепили швартовы.

Теперь, когда все стали в некотором роде собратьями-ветеранами продолжительной ночной игры, кто-то попытался завести разговор с Крейном, стоявшим у перил, но он уже глубоко задумался о том, как лучше будет сложить колоду к следующей игре, и непрошеные собеседники отправились искать кого-нибудь более общительного.

Несколько человек решили взять номера в «Лейквью-лодж», а Крейну удалось отправиться в город с Ньютом в его «Кадиллаке»; с ними поехал еще один из игроков, но он сразу уснул на заднем сиденье, и поездка прошла в почти полном молчании.

Открыв ключом дверь, Крейн вошел в прохладный благодаря кондиционеру гостиничный номер. Дверь в смежную комнату была открыта, и там на одной из кроватей полулежала Диана, положив голову на подушку, застеленную выцветшим желтым детским одеяльцем.

– Ты уже проснулась, – спросил он, – или еще не ложилась?

– Проснулась, – ответила она. – Все вырубились после раннего обеда, и утро для нас началось в четыре ночи.

Крейн снял парик и швырнул его на кресло.

– Где народ?

– Пошли через дорогу, в «Цезарс», изучать спортивные ставки для лечения рака. – Она встала и потянулась, и Крейн, хоть и изнемог за минувшие сутки, не мог оторвать взгляда от ее ног в обтягивающих джинсах и грудей, вздымавших материю белой рубашки.

– Тебе не удалось провернуть свою затею, да?

– Не удалось. – Крейн стряхнул с ног туфли на каблуках и поплелся босиком в ванну. – Один тип купил не ту «руку», – продолжал он, повысив голос, – и теперь мне нужно подобрать еще тринадцать «рук» к следующей ночи и позаботиться о том, чтобы на этот раз все сложилось правильно. – Он намылил и сполоснул лицо, но на полотенце остались следы светло-коричневого макияжа. – Как, черт возьми, вы смываете эту пакость?

Он услышал, как Диана захихикала, а потом она оказалась в ванной рядом с ним.

– С помощью кольдкрема. Вот. – Она откупорила пластмассовый флакон и принялась массировать его лицо прохладной студенистой мазью. Он закрыл глаза и через несколько секунд положил ладони ей на талию, словно опираясь. Она не отдернулась, не сказала ни слова, ее пальцы продолжали поглаживать его лицо. – Тебе нужно будет побриться, – сказала она и, взяв полотенце, протерла его лоб, нос и подбородок. Ты должен быть похож на… как же ее звали?.. Розу Клебб из «Из России с любовью» – самую старую и уродливую шлюху в мире.

– Именно это мне было необходимо сейчас услышать, – ответил он, кивнув.

Его руки все так же лежали на ее талии, и он, неторопливо наклонившись, поцеловал ее в губы. Ее губы открылись ему навстречу, и, прежде чем она отступила, он почувствовал на языке свежий привкус мятной зубной пасты.

– Прости меня, – сказал он, опуская дрожащие руки. – Мне не следовало…

Она взяла его левую ладонь обеими руками и поспешно перебила его:

– Заткнись. Вчера все мы побывали в сознании друг друга, и я знаю, что ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я… люблю тебя. Но тут есть кровать, а на двери есть цепочка, и мы, конечно же, не ограничимся поцелуем, правда?

Он уныло улыбнулся ей.

– Ко-онечно же, мы ограничимся. Доверься мне.

– В субботу, – сказала она, – когда со всем этим будет покончено, и если мы победим – мы поженимся. В одной из этих нелепых часовен, разбросанных по городу. Тебе стоило бы послушать истории, которые Нарди рассказывает о людях, которых подвозила туда. – Неожиданно она вскинула на него пронизывающий взгляд. – Господи! Если ты захочешь на мне жениться.

Он пожал ее пальцы.

– Ты ведь заглянула ко мне в душу. Сама знаешь, что хочу. – Он был охвачен свинцовой усталостью, но в то же время возбужден и смущен. Высвободив руку, он повернулся к Диане спиной: – Ты не расстегнешь?

Послышался звук расстегиваемой молнии.

– И пока никаких вольностей.

Он снова повернулся к ней лицом.

– Я буду вести себя прилично. Знаешь, а ведь очень здорово, что мы хотим пожениться. Сомневаюсь, что наша победа будет настоящей, если мы этого не сделаем.

– Король и Королева должны состоять в браке, – согласилась Диана, – и иметь детей. – Она погладила его по голове. – Ты ведь не красился «греческой формулой», да?

– Нет. У меня больше нет седины. – Он поцеловал ее в лоб. – А у тебя исчез шрам. Благословение от старых, убитых Короля и Королевы. Интересно, насколько мы помолодеем?

Она подмигнула.

– Надеюсь, останемся половозрелыми. Мойся и ложись спать, – крикнула она из комнаты. – Когда тебя разбудить?

Разбудить, подумал он. Никогда.

– Давай в два.

– Ладно.

Он услышал, как закрылась дверь смежной комнаты и с мыслями, волнуемыми радостью и страхом, он начал раздеваться, и это сейчас представлялось ему нелегкой работой.

В просторном холле было полутемно. Мавранос протянул руку и погладил правую грудь Клеопатры.

Деревянное раскрашенное женское изваяние было носовой фигурой большой покачивавшейся под действием механизма галеры, на которой помещалась эстрада «Барки Клеопатры» – одного из баров «Сизарс пэлас».

– Вот что, – сказал он с усталой улыбкой, обращаясь к Диане и Дин, – пойдите-ка вы, девочки, и просадите по паре фишек. А мне нужно возместить недостаток пива в организме, так что я побуду здесь с Клео.

Диана взяла Нарди под локоть, и они отправились по устланному ковром широкому коридору к игровой зоне. Между ними болталась сумка Дианы, раздутая из-за того, что там лежало сложенное старое детское одеяло.

– Насколько я понимаю, – сказала Нарди несколько напряженным тоном, – он не смог продать Королю «руку» старого маразматика, а в субботу вы собираетесь пожениться

Диана взглянула на нее, стараясь не показать удивления.

– И то, и другое верно. Надеюсь, тебя это устраивает?

– То, что он лажанулся с Королем – нет, это меня не устраивает. Не желаю запрягать в свою коляску лошадь-аутсайдера. Знаешь ли, мой сводный брат тоже отличный кандидат. Я вполне могу поставить и на него. А уж за кого ты собралась замуж – меня совсем не касается.

– Это тебя касается, – возразила Диана, – если ты остаешься с нами. Я знаю, что неделю назад ты пыталась соблазнить Скотта.

Нарди скорчила гримасу и даже сделала вид, будто плюет.

– Соблазнить его? Я убежала от него. Я посоветовала ему застрелиться. – Она выдернула локоть из руки Дианы. – Сама знаешь, вы все мне не нужны; я все еще претендентка. Только потому, что ты…

– Тебя так тянет вернуться к нему? К твоему брату?

Нарди оскалилась в злой усмешке, резко набрала воздуха – а потом ее узкие плечи опустились, и она лишь вздохнула.

– Черт возьми, да. Будь я с ним, мне не пришлось бы все время думать, быть настороже. Каждый раз, когда поблизости от меня звонит телефон-автомат, я думаю, что это может быть он, и хочу снять трубку. А ты?

Они находились между рядами лязгающих игровых автоматов; позади машин возвышался каменный алтарь, на котором неподвижно, как статуи, застыли молодые люди в шлемах, доспехах и юбках римских легионеров, а в толпе прохаживались мужчина, одетый Юлием Цезарем, и женщина, одетая Клеопатрой, величественно приветствовавшие каждого посетителя «Сизарс пэлас» и желавшие всем приятного времяпрепровождения. Озаренное мигающим светом действо происходило в обрамлении дорических колонн, мрамора и тяжелых пурпурных гардин, и Диана невольно задумалась о том, что подумал бы об этом месте настоящий уроженец Древнего Рима, доведись ему перенестись сюда на машине времени.

– Арки надо было пойти с нами, – прошептала Нарди и, легонько подтолкнув Диану локтем, взялась за ремень ее сумки. – Похоже, мы сейчас удостоимся аудиенции Клеопатры.

И действительно, женщина в белой юбке с золотым поясом и тиарой на голове, как у изваяния Нефертити, решительно направлялась по узорчатому ковру к ним.

– Сейчас спросит, почему это мы не играем, – предположила Диана.

Они обе касались затиснутого в сумку детского одеяльца, и сейчас оно было теплым, даже горячим.

А потом Диана почувствовала, как что-то изменилось – и в окружавшем ее пространстве, и в глубинах ее сознания.

Разом погасла большая часть света, смолкли смех и позвякивание колокольчиков машин, на полу вместо ковра появились каменные плиты. Диана ахнула, пошатнулась и, сделав шаг назад, чтобы удержать равновесие, ощутила под ногами пружинистую траву.

Прохладный воздух пах не бумажными деньгами и новой обувью, а листвой и морем, и женщина, направлявшаяся к ней, была выше артистки, она была неимоверно велика ростом и носила над высоким бледным лбом корону с серебряным полумесяцем. Глаза ее сверкали в переменчивом белом свете.

Нарди, стоявшая рядом с Дианой, сначала крепко схватила ее за руку, но когда богиня подошла ближе, выпустила свою спутницу и поспешно отступила назад, в тень покачивавшихся деревьев, озаренных лунным светом.

Диана напрягла зрение, стараясь сфокусировать взгляд на приближавшейся женщине. Холодное и нечеловечески прекрасное лицо оказалось теперь над Дианой и воспринималось как деталь ночного неба. Где-то выли собаки, а может быть, волки, прибой бился о скалы. Соленая водяная пыль смочила приоткрытые губы Дианы.

Ее коленям вдруг стало холодно, и она поняла, что опустилась на колени во влажную траву.

Когда же богиня заговорила, ее голос был поистине музыкальным – как ноты, исторгаемые бестелесными струнами и звонким серебром.

«Вот моя дочь, – произнес голос, – которая радует меня».

Но Диана вдруг услышала быстрое и громкое, как пулеметная очередь, тарахтение монет, выплевываемых в окошко выдачи игрового автомата, и на мгновение оно превратилось в звук стреляных гильз, вылетающих из горячего эжектора затвора полуавтоматического пистолета и клацающих об асфальт тротуара в стороне от падающей навзничь женщины с тремя пулевыми отверстиями в голове, и Диана повернулась и рванулась на четвереньках по росистой траве в сторону деревьев, в тени которых уже пряталась Дин.

«Это моя смерть, – думала Диана. – Меня приглашают умереть».

«Подчас приходится идти на смерть, – говорила богиня за ее спиной, – чтобы спасти своих детей».

Все так же обратившись лицом к деревьям, Диана остановилась; она подумала о той ночи, когда ее мать была убита, а она выжила, и ее нашли Оззи и Скотт.

И она в который раз подумала об Оливере и Скэте.

Она заставила себя перестать хватать ртом воздух и вздохнуть ровно и глубоко.

– Ты так и сделала? – чуть слышно спросила она. – Смогла бы ты… уйти от той смерти, если бы не задержалась, чтобы положить меня в безопасное место, где меня вскоре нашли посторонние люди?

Ответа не было, и Диана, оставаясь на коленях, повернулась и посмотрела вверх.

Она дрожала всем телом, но не отводила глаз от взгляда богини.

«Встань, дочь, – произнес голос, – и прими мое благословение».

Диана поднялась на ноги, чуть наклонившись вперед, против усиливавшегося берегового ветра. Над головой беззвучно летали совы.

– Моя… подруга, – осмелилась сказать Диана. – Мать, не могла бы ты благословить и ее?

«Я не вижу никакой подруги».

Диана посмела отвлечься от лика, нависавшего над нею в небесах, и всмотрелась в тени, колыхавшиеся под деревьями.

– Нарди, – позвала она. – Выходи.

– Я умру.

Диана устало улыбнулась.

– Но ведь не сейчас же.

– Я не… – всхлипнула Нарди в темноте, – я совершенно неподобающе одета!

– Все одеты неподобающе. Она не станет опускаться до таких мелочей. Выходи – если тебе не очень страшно. Если не осмелишься, я смогу тебя понять.

Нарди нерешительно выступила из темноты на освещенную луной траву, а потом, с видимым усилием, подошла и встала рядом с Дианой.

– Мне очень страшно, – сказала она, глядя в землю. – Но я еще больше боюсь того, чем стану, если не сделаю этого. – Она тяжело вздохнула. – Идёт?

– Подними голову, – сказала Диана.

Нарди повиновалась, и Диана за мгновение до того, как тоже возвела глаза навстречу нечеловеческому взгляду из горних высей, увидела, как лицо подруги озарилось отраженным светом.

«Будь истинным другом моей дочери, Бернардетт Дин».

– Да, – прошептала Нарди. – Буду.

А потом сформировалась идея – нечто вроде омовения, очищения или крещения, – и в сознании Дианы появилась четкая картина огромного озера за грандиозной искусственной плотиной.

Лик придвинулся ближе и подул на них, и теплый ветер этого дуновения сорвал их с места. Темный остров исчез, и их пронесло, вращая, через просторные золотые залы, колонны которых отзывались в тон триумфальному хору глубоких сверхчеловеческих аккордов, как будто море и все горы мира обрели голоса, чтобы пропеть песню, которая старше самого человечества.

И их двоих заметили издали и приветствовали.

А потом они восходили сквозь тьму, и единственным якорем для Дианы была ладонь Нарди, которую она крепко сжимала в своей руке. Где-то в непонятном отдалении начали подмигивать лампы, и все громче становился нечленораздельный шум.

Ноздри Дианы защекотал сигаретный дымок – и через мгновение ей по ушам ударил многоголосый рокот человеческих голосов и щелканье фишек, и она снова смогла видеть, что происходит вокруг.

Они с Нарди сидели на табуретах в одном из полутемных баров «Сизарс пэлас»; разъединив сцепленные руки, они растерянно уставились друг на дружку.

– Как вы себя чувствуете, девочки? – спросил бармен.

Диана подняла стакан, стоявший перед нею, понюхала прозрачную жидкость, которой там еще оставалось на палец, и не уловила вовсе никакого запаха. Тогда она кашлянула, прочищая горло, и осведомилась:

– Э-э… что мы пьем?

Бармен даже не стал выказывать удивления.

– Хинную воду.

– Отлично, дайте нам еще по одной.

Сердце Дианы все еще колотилось, и она как будто лишилась периферического зрения; чтобы вновь встретиться взглядом с Нарди, ей пришлось смотреть прямо на нее. Пепел в ближайшей пепельнице вовсе не шевелился, но Диане казалось, будто она до сих пор чувствует в своих волосах горячий ветер материнского дыхания.

Нарди стиснула пальцами край стойки.

– И, как ты думаешь, – прошептала она, – мы должны остаться здесь?

– Да, – ответила Диана, – мне кажется, мы здесь встроены в схему.

Как ни удивительно, по стойке в их сторону шествовала живая черепаха величиной с обеденную тарелку, расталкивая короткими кожистыми лапами стоявшие на ее пути стаканы.

Во рту, похожем на клюв, она держала покерную фишку. Панцирь и кожа черепахи отливали золотом, возможно, из-за искусственного света. И, похоже, никто, кроме них, ее не видел.

Диана заставила себя не закрывать глаза.

– М-м-м… черепаха, – сказала она ровным голосом. – Подходит к тебе с той стороны.

Нарди поджала губы и кивнула, вздохнула и лишь потом повернулась посмотреть.

Черепаха уже поравнялась с ее стаканом. Тут она опустила голову и разжала челюсти, и фишка со щелчком упала на полированную поверхность стойки. Нарди медленно протянула руку и взяла фишку, а черепаха снова кивнула – и исчезла.

Обе женщины вскочили, пораженные этим внезапным беззвучным исчезновением, и бармен, как раз подходивший с их заказом, разлил немного хинной воды из одного из стаканов.

– Что случилось? – раздраженно спросил он, оглядываясь по сторонам.

– Ничего-ничего, – заверила его Нарди. – Извините.

Когда он отвернулся, недовольно покачивая головой, она показала фишку Диане на раскрытой ладони.

В середине диска из обожженной глины помещалось улыбающееся лицо арлекина, похожего на джокера из колоды карт. А вокруг, по кромке, были оттиснуты слова: «МУЛЕН РУЖ, ЛАС-ВЕГАС».

– Я думала, что это в Париже, – сказала Нарди.

– Здесь тоже было такое заведение, – ответила Диана и взяла свой стакан. – Вроде бы оно сгорело в 60-х. Это было первое казино, куда пускали чернокожих. Видишь, арлекин изображен черными и белыми ромбиками?

– «Черное дерево и слоновая кость», – тонким голоском пропела Нарди. – Понятно… – Ее зубы постукивали по краю стакана. – И вроде как догадываюсь, кто был черепахой.

– Знаю только черепаху-фехтовальщика из мультфильма… Сдаюсь. Кто же это был?

– Если честно, то не знаю. Но я ведь выросла в Ханое. И там есть озеро, рядом с почтамтом, которое называется озером Возвращенного меча. В пятнадцатом веке жил один парень, его звали Ле Лой. Он выплыл в это озеро на лодке, и к нему подплыла золотая черепаха и взяла у него меч, который был ему дарован, чтобы изгнать китайских захватчиков. Эй, извините, можно вас?! – повысила она голос.

Бармен снова подошел к ним.

– Чем могу, мисс?

– Можно у вас заказать гамбургер, зажаренный с кровью?

– Конечно, если вам угодно. И все?

– Да, что там… И… и «будвайзер», пожалуйста. – Она снова повернулась к Диане. – Я снова чувствую ветерок от кондиционеров и вижу то, что находится по сторонам от меня.

Диана стрельнула глазами вокруг и поежилась.

– Я тоже. Полагаю, мы возвращаемся. – Она уже чувствовала запах хины в своем стакане.

– Но пока мы еще были в пути, черепаха дала мне вот это. – Нарди так и этак покрутила фишку в пальцах, а потом сунула ее в кармашек рубашки. – Судя по всему, ее стоит сохранить.

– Тебе может потребоваться поддержать ставку, – согласилась Диана.

Через минуту-другую Диане стало вполне уютно в прохладном пропахшем джином помещении, но Нарди все еще дрожала. Диана спрашивала ее, что не так, и не хочет ли она уйти, но каждый раз Нарди просто качала головой.

В конце концов бармен поставил перед Нарди тарелку с исходившим паром гамбургером и запотевший стакан с пивом, и она взяла гамбургер и откусила от него. Диана отвела взгляд от красной каемки вокруг сочившейся кровью котлеты.

– Ну, вот, – сказала Дин через полминуты, сделав большой глоток пива и звонко поставив стакан обратно на стойку. Она улыбалась, но в ее глазах блестели слезы.

Диана уставилась на нее.

– Что – вот? – растерянно спросила она.

– Ты… вознесла меня ввысь, к своей матери, богине. Ты попросила ее благословить и меня, вместе с собой, и она велела нам обеим очиститься в озере. Ты не первый человек на свете, который сделал меня больше, чем я была, что да, то да. Но ты первая из всех сделала это, ничего не выгадывая для себя – больше того, ты рискуешь собой. Я думаю, после этого благословения я могла бы заменить тебя.

– Допустим, – осторожно сказала Диана.

– Но… проклятье, неужели ты не понимаешь? – Слезы переполнили глаза Нарди и покатились по щекам. – Я сижу и ем красное мясо, по всей вероятности, приготовленное на железном гриле, и пью алкоголь! Я больше непригодна для королевского титула! Я присягаю тебе в полной верности; сводному брату больше не может быть никакого толку от меня.

Тут-то Диана поняла, что она имела в виду, и, наклонившись, обняла подругу, не обращая внимания на чей-то шепот за спиной: «Опа! Гляди, гляди на девок!»

– Спасибо тебе, Нарди, – чуть слышно сказала Диана. – И клянусь нашей матерью, что я тебя не брошу. Я возьму тебя с собою.

Нарди похлопала Диану по плечу, и обе выпрямились, чувствуя себя немного увереннее. Нарди отхлебнула еще пива и фыркнула:

– Тебе-то лучше. А я сейчас, как сиротка в крохотной лодочке посреди чертовски большого океана.

Когда они вернулись во «Фламинго» и Диана разбудила Крейна, он устало оделся и приготовил кофе.

Потом он устроился на ковре в пятне солнечного света, падавшего сквозь неоткрываемое окно номера, и принялся раскладывать лицом вверх карты из Ломбардской Нулевой колоды, которой отец вчера начал игру. Крейн тщательно подбирал карты в сочетания по четыре штуки.

Это было все равно что медленно поворачивать калейдоскоп, в котором меняющиеся узоры складываются из живых лиц, а не разноцветных осколков стекла, и он без сопротивления позволял острым, как клинки, образам отзываться в его сознании.

Он снова старался разложить карты так, чтобы получить возможность купить «руку» своего отца и чтобы, после всех продаж и покупок карт, его королевский флеш оказался, в итоге, высшим раскладом. Дважды он выпрямлялся и отхлебывал совсем остывший кофе, уверенный, что наконец-то решил задачу, но, увы, замечал, что одна из покупок принесет «полную лодку» или каре, и приходилось все разрушать и начинать сначала.

В его сознании снова и снова слагались и разбивались кристаллические решетки чужой ненависти, страхов и радостей – как океанские волны, вздымающиеся, а потом падающие и разбивающиеся в мелкие брызги.

В конце концов он счел расклад удовлетворительным и аккуратно сложил карты в том порядке, в каком их предстояло сдавать.

– Эй! – позвал он, убирая сложенную колоду в сумку.

Из смежной комнаты появилась Нарди Дин.

– Я что, посыльный? – делано возмутилась она.

– Это была шутка, – сказал он, поднявшись и пригладив пальцами волосы. – Извини. Послушай, ты не поможешь мне накраситься? Надеть платье я, пожалуй, уже смогу и сам.

– О чем речь? Пойдем в ванную, – ответила Нарди и первая направилась туда. Впрочем, она сразу же остановилась, повернулась и сказала, улыбаясь:

– Кстати, Скотт, поздравляю с предстоящей свадьбой! Диана мне рассказала.

– Спасибо. – Его зрячий глаз уже покраснел от усталости. – Надеюсь, что все мы доживем до этого. Но сейчас мне надо подготовиться… к холостяцкой вечеринке. – Он жестом предложил ей пройти вперед. – Полагаю, обычно парни не зовут на такие вечеринки своих отцов.

– Ну, обычно парни не переодеваются в женщин, – резонно заметила Дин.

Глава 47

Летающая монахиня

Через час Крейн стоял на своих высоких каблуках перед витриной с миллионом долларов в казино «Подкова Бинайона». За пуленепробиваемым стеклом, в медной раме в форме подковы размером с дверь, выстроились пять колонок из двадцати купюр по десять тысяч долларов. Двое дюжих охранников посматривали на Крейна с мрачным неодобрением.

– Трудно, наверно? – произнес кто-то из-под локтя Крейна. Он оглянулся, опустив взгляд, и увидел старого Ньюта. В пиджаке в шотландскую клетку с широкими лацканами он казался совсем высохшим, уши у него торчали.

«Вот и опять мы вдвоем, – подумал Крейн, – двадцать два года спустя, и оба выглядим хуже некуда».

– Привет, – сказал он Ньюту. – Сможете подвезти меня?

– Похоже на то, – ответил старик. – Остальных троих что-то нет; могу поспорить, что они дрыхнут и видят кошмарные сны. Такое случается. Но подождем их еще минут пять, из вежливости. – Он посмотрел на сумку Крейна. – Надеюсь, на этот раз без оружия, да? А то ведь оно отправилось бы в озеро, и, не исключено, и вы вслед за ним.

– Нет, сегодня я его не взяла. Мне представляется, что там собралась вполне миролюбивая компания. – Он, с высоты своего роста, увеличенной каблуками, взглянул в пустые, прозрачные, как у птицы, глаза Ньюта. – Что вы имели в виду, когда говорили о трудностях?

– Бриться со всей этой штукатуркой – извините, я имел в виду косметику – на лице. Наверняка липнет к лезвию или забивает сетку в электробритве.

– Полагаю, так оно и было бы, но я бреюсь до того, как наношу макияж. – Крейн чувствовал себя усталым, и ему отчаянно хотелось пива такого, каким он его ощущал, и сигареты такой, какой она была на вкус. И еще он думал о призраке Бена Сигела, приложившем определенные усилия, чтобы дать ему понять, что муху можно обманом заставить съесть отравленный кубик сахара, если перед этим спрятать отравленную грань и показать мухе безобидную. – Это действительно представляет определенную трудность, – равнодушно сказал он, – но я справляюсь с этим во имя Господа.

Кустистые брови старика взлетели до середины того расстояния, которое отделяло их естественное положение от места, где некогда начинались волосы.

– То есть, как это – во имя Господа?

– А вот так. – Крейн моргнул и заставил себя вспомнить, что только что произнес. – Вы, может быть, считаете, что я хожу в таком виде, потому что мне это нравится? Я вхожу в религиозный орден, и это наша атрибутика. Многие религиозные ордена используют странные одежды.

– Хм… Полагаю, они не придут. Мои остальные игроки, не принадлежащие к вашему религиозному ордену. Давайте-ка, дунем, – он вдруг вскинул руку, испещренную пигментными пятнами. – Я вовсе не имел в виду…

– Боже! – воскликнул Крейн, следуя за коротышкой по полутемному казино в сторону светлого квадрата – открытой двери на Фримонт-стрит, – Ньют, я вовсе не увлекаюсь такими вещами.

– И никаких вольностей в машине.

«Что-то все предостерегают меня насчет вольностей», – подумал Крейн.

– Слово чести.

Вокруг тарахтели игровые автоматы, и Ньют пробормотал невнятную фразу, в которой вроде бы мелькнуло слово «честь».

Крейн нахмурился. Чем недоволен этот странный коротконогий типчик? Неужели он способен интуитивно ощутить, что Крейн собирается низложить своего собственного отца? И он наклонился к своему спутнику, зигзагами пробиравшемуся сквозь толпу.

– Что вы сказали?

– Я сказал: «Как летающая монахиня». Там был религиозный орден, участники которого ходили в странных нарядах. И она еще умела летать, помните?

Крейну ощутимо полегчало. Значит, Ньют не высказывал никаких сомнений в его чести. Они оказались на улице, и Крейну пришлось крикнуть, чтобы собеседник услышал его сквозь усиленный мегафоном голос неутомимой пикетчицы:

– Да, помню!

– Полагаю, оно того стоило, – прокричал в ответ Ньют, – все время ходить в том наряде. По крайней мере, она умела летать.

– Полагаю.

Крейн последовал за коротышкой на другую сторону Фримонт и дальше по Первой стрит к стоянке в конце квартала. Именно здесь в Крейна стреляли восемь дней назад, и ему спасли жизнь два выстрела толстяка, которого он собственноручно убил четырьмя днями позже. Он шаркнул носком своей чудной левой туфли по выбитому тротуару и прикоснулся накрашенным ногтем правой руки к выбоинке в кирпичной стене.

Следующим предстояло сдавать Крейну.

Небо за открытыми окнами было темным; все еще теплый ветер, несший издалека запахи нагретого камня и шалфея, развел на озере короткие крутые волны, из-за которых жидкость в стаканах, стоящих на зеленом сукне, раскачивалась и всплескивалась. Сигаретный дым грибом висел над набросанными в банк купюрами.

Ньют, сидевший справа от Крейна, перевернул последнюю из сданных в открытую карт.

– …И пара к семерке, – приговаривал он, – никакого толку. Семерка за семеркой, семерки дешевки, Летающая монахиня получила туз и, наверно, набирает флеш, еще десятка к десятке жезлов, крепкая пара, а к девятке пришел… пришла восьмерка, тянет на стрит. – Он откинулся в кресле. – Десятки – это сила.

Не желая снова сидеть рядом с Леоном, Крейн на этот раз собрал колоду так, чтобы поместиться на втором месте справа от отца, и успешно устроился там. У игрока между Крейном и его отцом была всего лишь пара десяток, и он постучал по столу: «проверяюсь». Леон поставил две сотни, и все поддержали эту ставку, а потом обладатель десяток поднял еще на двести. Все остальные игроки поддержали этот провокационный райз.

Пришла очередь Крейна выставить «руку» на продажу, и он продал ее за те же семьсот, которые вложил в банк. Обладатель десяток отказался продать свои карты за семьсот и купил «руку» Леона за семьсот пятьдесят.

– Отлично, – сказал игрок, вложив четыре открытые карты Леона в свою «руку» и продемонстрировав две пары со старшими десятками. – Спасибо, мистер Ханари, этого-то я и хотел. Я рассчитывал на то, что эти карты достанутся мне: я заметил, что вы всегда продаете свою «руку», никогда не выжидаете и не покупаете.

Крейн увидел, что лицо Арта Ханари с повязкой на лбу слегка нахмурилось, и понял, что его отцу не нравится, что соперники разгадали его стратегию игры в «Присвоение». Леон заставил губы Ханари улыбнуться.

– Придется мне разнообразить манеру своей игры, – сказал он.

«Пожалуйста, только не сразу», – подумал Крейн.

Прошел следующий круг ставок, и в итоге «лодка» от десяток, собравшаяся у человека, купившего «руку» Леона, проиграла «лодке» от тузов.

Раздача перешла к Крейну.

Он собрал карты, а потом, потянувшись, чтобы положить в середину стола стодолларовую купюру – свою анте, – зацепил рукой стакан с содовой, так что тот покатился по столу, оставляя на своем пути мокрую синусоиду.

Получилось отлично, и Крейн молниеносно сбросил карты в сумку и достал оттуда свою колоду, пока удивленные игроки не успели произнести первого слога вырвавшихся ругательств.

– Прошу прощения, – бормотал Крейн, безуспешно пытаясь вытереть воду бумажной салфеткой.

– Стив! – воскликнуло тело Ханари, обращаясь к бармену-«аминокислотнику», – полотенце, живо! – Самого Крейна отец наградил гневным взглядом раскрытого глаза. – Похоже, наша Летающая монахиня не понимает, что мы играем уникальными картами ручной работы, которые нельзя мочить!

– Я же сказала: прошу прощения, – буркнул Крейн.

Сукно прямо перед ним осталось сухим, и он плавным движением перелистнул карты, и принялся тасовать, прорезая насквозь. В сумке у него теперь лежала колода, в которую входил тот самый валет чаш, который сорок два года назад лишил его глаза, и сейчас оставалось только жалеть, что продолжать игру этой ночью придется не с нею.

Стасовав семь раз, он положил колоду перед Ньютом, тот срезал, и Крейн легким движением руки положил карты в прежнем порядке. Между тем все игроки следили за вытиранием стола.

Когда зеленое сукно промокнули полотенцами и тщательно высушили феном для волос, который кто-то из «аминокислотников» принес из ванной, и хозяин, наконец, разрешил продолжить игру, Крейн сдал каждому из игроков по три карты – две втемную и одну открытую.

Первый круг торгов собрал в банк пятьдесят две сотни долларов, после чего Крейн раздал по второй открытой карте.

На сей раз у его отца оказались десятка и восьмерка мечей втемную и рыцарь жезлов с шестеркой чаш в открытую. У Крейна имелась часть той «руки», которую Доктор Протечка купил во время игры на стоянке вчера утром – девятка с королем мечей втемную и семерка мечей и восьмерка чаш в открытую. Крейн мог совершенно правдоподобно купить «руку» у «Арта Ханари», в расчете составить стрит из шестерки, семерки, восьмерки и еще трех карт.

– И, – объявил Крейн после того, как была названа последняя ставка, – для спаривания предлагается «рука» мистера Ханари. Какие будут предложения?

Кто-то предложил 500, одна из женщин 550, но Ханари лишь покачивал головой.

– Даю шестьсот, – сказал Крейн. И подумал: «Если у вас, сучьих детей, хватит простого карточного чутья, чтобы купить «руки», которые я составил для вас, я выиграю этот раз с флешем от короля мечей».

– М-м… – сказал Леон губами тела Ханари, – нет.

– Шестьсот пятьдесят, – предложил Крейн, старательно скрывая нетерпение. Он чувствовал, что на его лбу из-под макияжа выступил пот; будет казаться неестественным, если он будет выкладывать несусветные деньги за вроде бы рядовые три карты подряд.

– Нет, – ответил Леон. – Пожалуй, на сей раз, я сам куплю.

Он выбрал именно эту раздачу для того, чтобы изменить стиль игры, из-за того, что эта сволочь ляпнула во время предыдущего кона.

– Семьсот, – сказал Крейн, пытаясь не выдать отчаяния.

– Non, – ответил по-французски Леон. – Торги по этим картам закрыты.

Сердце Крейна яростно колотилось, и он опустил голову, чтобы не было видно, как пульсирует артерия на шее.

– Ладно, – сказал он. – В таком случае на торги выставляется следующая «рука». – Он позволил себе чуть заметно вздохнуть. – Какие предложения?

Крейн снова потерял шанс купить «руку» Доктора Протечки, а потом позволить Леону купить ее у него во время «Присвоения».

Леон в конце концов купил «руку» у молодого человека, игравшего в очень лузовом стиле. Крейн не мог не восхищаться его тактикой: если «зачатая рука» окажется выигрышной, это единственный игрок, помимо самого Леона, способный уравнять банк для «Присвоения».

Но две пары Леона проиграли флешу, карты собрали и передали игроку, сидевшему слева от Крейна, для следующей раздачи.

И снова Крейну ничего не оставалось, кроме как до самого утра играть ради денег.

К его большому раздражению, игроки подхватили прозвище «Летающая монахиня». Однажды объявление: «Пара дам для Летающей монахини» вызвало такой смех, что следующую ставку назвали только через минуту, если не больше.

Когда небо просветлело, и все стали подниматься с мест и надевать свои куртки, кофты или пиджаки, и машины переключились на задний ход, подводя плавучий дом к причалу марины, Леон звонко постучал по стакану длинным наманикюренным ногтем.

– Господа игроки, прошу внимания, – сказал он, улыбаясь, но в его голосе отчетливо прозвучала столь суровая нота, что усталая ленивая болтовня сразу же стихла. – Завтра Святая пятница, и из почтения к этому дню игра будет продолжаться до трех часов пополудни. Поэтому, чтобы мы смогли уделить серьезной игре хоть немного времени, это судно отчалит в… в полдень. До того времени остается только шесть часов, поэтому вам имеет смысл взять номера здесь, в «Лейквью-лодж» и дать указания, чтобы вас разбудили вовремя.

Усталость гудела в артериях Крейна, как мощный наркотик, но названное время завершения игры показалось ему очень странным. На Святую пятницу, вспомнил он, учреждения, признающие христианские праздники, как раз закрываются с полудня до трех.

Если это и жест почтения, то странно извращенного.

Пляшущий на краю обрыва.

Тень громадного ковбоя из стали и неона, венчавшего фасад «Пионер-казино», на мгновение накрыла Донди Снейхивера, шаткой походкой ковылявшего сквозь все еще прохладный воздух по тротуару Фримонт-стрит. Он приостановился, чтобы, прищурившись, взглянуть на медленно помахивавшую рукой фигуру, и подумал о том, какой же именно персонаж могли изобразить в таком виде.

Искалеченная рука тянула его вперед, и он продолжал проталкиваться вслед за нею, преодолевая сопротивление утреннего воздуха.

Образы ждут, думал он, как затаившийся водоворот в ванне ждет, чтобы объявиться, когда кто-нибудь выдернет пробку. Так, если гора облаков в небе сделалась бы очень похожа на какую-нибудь громадную птицу, выжидающую в потенциальном состоянии, она, со временем, действительно станет этой птицей.

Птицы. На прошлой неделе был вороний глаз, но теперь храм Изиды взорван. Пришло время другой птицы, как говорят сны, розовой.

Во сне Снейхивер видел, как толстяк взрывает храм. Толстяк тоже обрел образ – превратился в гиганта, который сделался приземистым и круглым и утратил свой зеленый цвет, стал бородавчатым черным шаром в математическом поле, содержавшим все точки, которые никогда не станут бесконечными.

Но это был уже не толстяк. Толстяк был мертв, его граница сломалась, и точки вскоре рассыплются по пустыне и смогут стать бесконечными или не стать, как им заблагорассудится. Снейхивер гадал, долго ли еще он сам будет оставаться тем созданием, сходством с которым его столь властно наделили.

Пляшущий на краю обрыва, и собака, хватающая его за пятки.

Он ощущал свой потерянный палец; тот уехал далеко на юг, забрался высоко вверх и звенел от мощной гидроэлектрической энергии.

У него не было иного выбора, кроме как отправиться туда; персонаж, которым он стал, собирался оказаться там, и, конечно, будет нуждаться в носителе образа.

Но сначала нужно было кое с кем проститься и кое-кого простить.

Глава 48

Последний звонок

Когда Крейн открыл ключом дверь и распахнул ее, в нос ему ударил запах кофе. Диана и Дин стояли у окна с чашками в руках. Обе вопросительно посмотрели на него.

– Нет, – сказал Крейн. Он снял парик и с некоторым удивлением посмотрел, как его собственная рука швырнула копну рыжевато-каштановых волос в зеркало. – Нет, он не купил карты. Я должен вернуться туда к полудню, а до того времени нужно сложить колоду. Так что поспать не удастся.

Диана подбежала к нему и взяла его за руку. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не отдернуть ее.

– Держи кофе? – предложила она.

– Держи, держи… держидерево, – рассеянно отозвался Крейн любимой репликой Сьюзен.

Диана протянула ему свою чашку, которая была почти полна, и над нею все еще поднимался пар.

– На, – сказала она. – Себе я сделаю другую.

Крейн поставил чашку на тумбочку.

– Я пока не хочу. – Запах кофе висел в воздухе, как дым, и Крейн никак не мог выкинуть из головы видение чашечки кофе, стоящей во включенной на самый слабый нагрев духовке.

И «Скорую помощь», и медиков, а потом бутылку, чтобы не запоминались сны.

– Это фраза из анекдота, – раздраженно пояснил он. – «Держидерево».

Диана в недоумении уставилась на него. Она явно не слышала этого анекдота. Да и где она могла его услышать?

– А в ответ: «Сам ты дерево!», – рявкнул он.

Из соседней комнаты вошел Мавранос, и Крейн заметил, как он переглянулся с Дин. «Ты прав, Арки, – подумал он, – я схожу с ума – болтаю о каком-то держидереве. Будь я проклят, мне следовало бы свернуть небо и землю, чтобы…»

Зазвонил телефон на тумбочке у кровати, и все, кроме Крейна, вздрогнули. Дин шагнула к телефону, но Крейн был ближе и снял трубку.

– Алло! – сказал он.

– «Ничтожный, можешь полюбить кого, – послышалось в телефоне, – кроме Меня лишь одного?»

Крейн узнал строки. Это было одно из любимых стихотворений Сьюзен – «Гончий пес небес» Томпсона.

И, конечно же, он сразу узнал голос.

«Это моя жена, – подумал он. – Мне не следует говорить с нею.

А почему бы и нет?

Потому что это не моя жена, – сказал он себе. – Неужто забыл? Это пьянство, это смерть или нечто, объединяющее и то, и другое. Поэтому мне нельзя даже говорить с нею. Но если это еще и она, еще и частица настоящей Сьюзен? Может быть, это действительно ее призрак, на который наслоилась вся эта дрянь?

И если даже это не она, что, если алкоголь способен создать ее убедительное подобие? Я ведь вполне могу умереть завтра, после того, как в третий раз не сработает мой дурацкий фокус, после того, как родной папаша вытряхнет меня из моего тела. Неужели мне нельзя хотя бы пару минут поговорить с этим созданием по телефону? Что плохого может случиться, если я просто выслушаю то, что оно мне скажет? Ведь не исключено, что я получу какую-нибудь необходимую всем нам информацию. И голос настолько похож на голос Сьюзен, и я так устал, что знаю, что способен убедить себя в том, что это Сьюзен. Если меня оставят в одиночестве».

– Секундочку, – сказал он, в конце концов, в трубку, и прикрыл микрофон ладонью. – Это личное, – обратился он к трем своим спутникам, – так что, если вы не против…

– Боже! – начал было Мавранос, – это не…

– Вы не против! – повторил Крейн.

– Я против, – сказала Диана, и ее голос сорвался. – Скотт, ради Бога…

– Ну, если мне нельзя даже… я только… – он тряхнул головой, как будто все должно быть ясно. – Черт возьми, просто выйдите ненадолго отсюда, ладно?

Несколько секунд Мавранос, Диана и Дин глядели на него; потом Мавранос дернул головой в сторону смежного номера, и все трое молча вышли туда и закрыли за собой дверь.

– Мы одни, – сказал Крейн в микрофон.

– Как говорят в баре? – спросил голос Сьюзен. – Без десяти два, перед тем, как перестать подавать выпивку?

– В таких случаях объявляют: «Последний звонок». – Крейн пытался сохранять спокойствие, но его голос все же дрожал.

– Это последний звонок, – сказала Сьюзен. – Я звоню тебе последний раз. После того, как я положу трубку, я или исчезну навсегда, или навсегда останусь с тобой.

– Ты же… м-м… ты ведь призрак, – сказал Крейн. Он страстно хотел бы мыслить яснее. Его искусственный глаз противно зудел – он не мыл его и не прополаскивал глазницу со среды и знал, что буквально напрашивается на менингит, – и нога у него болела, и он чувствовал, как кровь сочится из-под повязки по ребрам. Усталость с такой силой нахлынула на него, что глаза сами закрылись.

– И ты станешь призраком, если пойдешь со мною. Снова и навсегда стать единым целым. Отправляйся играть, почему бы и нет. Сделай вид, будто отверг меня – собери очередную колоду, но оставь ее в сумке. Кому какое дело, как карта ляжет. И выпей…

– «И когда ты станешь мною, – сказал он, цитируя еще одно из любимых стихотворений Сьюзен, – я буду целовать тебя в моем бокале, пресветлая владычица Вино».

– Я тоже буду целовать тебя. «Когда ты помогаешь, это даже лучше». – Теперь она цитировала героиню Лорен Бэколл из «Иметь и не иметь». – «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать!» – сказала она, имея в виду не строчку из известного стихотворения, а название рассказа о привидениях. Так ведь и вся эта история – о привидениях.

– Я знаю, как правильно свистеть, – мечтательно произнес он. – Просто приложить губы к горлышку бутылки и потянуть. – Теперь он установил, что все эти фразы полны смысла для нее, в отличие от всех остальных, находящихся за пределами этого некогда столь радостного супружества. Это и впрямь был истинный призрак Сьюзен.

– «И можно съехать с холма до самого низу, куда не попадает солнечный свет – на добром старом Розовом бутоне, – произнес голос Сьюзен. Ей всегда нравился «Гражданин Кейн». – Этот Бутон – для тебя».

Чашка с кофе все еще исходила паром на столе. Крейн прикоснулся к ней. Ручка была горячей, как будто чашка стояла в духовке, но уже в следующую секунду она сделалась холодной, как лед, и вместо чашки появилась бутылка «будвайзера».

Он с любопытством поднял ее. Бутылка выглядела совершенно настоящей.

– Теперь это единственный путь, которым ты можешь добраться до меня.

Один глоток никогда никому не вредил, подумал он. Он поднял бутылку, но остановил движение, чуть-чуть не донеся ее до губ.

– Смелее, – сказал голос в телефонной трубке. – Они увидят всего лишь кофейную чашку. Диана ничего не узнает. Кому какое дело, как карта ляжет?

«Выпить, – подумал он, – и уснуть, и видеть во сне Сьюзен».

– У тебя снова будут два глаза, – продолжала уговаривать она. – Отец не сделает тебе ничего плохого и не покинет тебя. И я не покину тебя.

Крейн отчетливо вспомнил, как в пятилетнем возрасте преклонялся перед отцом и как много позже он любил Сьюзен. И то, и другое было прекрасно, и никто не сможет возразить.

В дверь из коридора постучали, Крейн вздрогнул и плеснул холодным пивом себе на запястье.

– Быстрее, – сказала Сьюзен.

В коридоре кто-то посторонний сообщил: «Я иду искать!»

– Это всего лишь один из моих пьяниц, – с нажимом сказала Сьюзен. – Я отошлю его прочь. Выпей меня!

Выплеснувшееся пиво холодило запястье Крейна. Он вспомнил, как Оззи в те давние года кормил из бутылочек крошечную Диану. Приемный отец Крейна согревал бутылочки в кастрюле горячей водой и проверял температуру, выдавливая капельки себе на запястье. Он ни за что не накормил бы ее таким холодным.

«Я не могу окатить ее таким холодом, – подумал он. – Моя любовь к отцу, моя любовь к Сьюзен – все это было хорошо, но Диана любит меня сейчас. И я люблю ее сейчас».

Еще он подумал, могла ли Диана чувствовать из соседней комнаты, как его искушают выбрать умершую.

– Нет, – сказал он наконец, внезапно поежившись в своем легком хлопчатобумажном платье под холодным воздухом из кондиционера, сорвавшимся все же голосом. – Нет, я… я не стану, нет… только не я, не твой муж. Если ты и впрямь какая-то часть… моей настоящей жены, ты не можешь хотеть меня такой ценой. – Он поставил пиво на стол.

– Думаешь, ты сможешь помочь своей сестре? – спросила Сьюзен визгливым голосом. – Ты не можешь ей помочь. О, Скотт, умоляю тебя – ты можешь помочь своей жене и себе! И твоему родному отцу, о чьих чувствах ты ни разу не подумал.

– «Я иду искать!» – снова крикнули в коридоре.

– О, иди и умри! – взвыла Сьюзен. Крейн подумал, что она вполне могла обращаться к человеку в коридоре, но, уже в полном отчаянии, решил принять эти слова на свой счет.

– Я пойду, – сказал Крейн, – и если я умру, то, по крайней мере, я… – «Что – я? – подумал он. – Просто надо знать об этом. Оставаться тем мужчиной, которого любит Диана». Он отодвинул трубку от уха и потянулся к рычагам аппарата – и его пальцы вдруг онемели и выронили свою ношу.

Он нагнулся, чтобы взять упавшую на пол трубку другой рукой – но и она онемела, и он смог лишь погладить пластмассовый полумесяц вялыми пальцами.

– Ты любишь меня! – прорыдал голос в трубке.

Хватая воздух раскрытым ртом, чуть ли не всхлипывая, Крейн опустился на четвереньки и взял треклятую штуку зубами. Теперь молящий голос Сьюзен зудел в его челюстных мышцах и отдавался во всей голове. Все, что он видел, расплылось, и он почувствовал, что и его сознание меркнет, но все же он крепче сжал зубы и поднялся на колени.

Когда он в конце концов положил трубку на рычаги, заставив голос умолкнуть, она была обильно покрыта слюной и слезами и украшена следами от зубов.

Он привалился спиной к кровати и смутно видел, как дверь соседней комнаты открылась; Диана и Дин в тревоге и растерянности уставились на него, а Мавранос подошел к двери номера и распахнул ее.

И в комнату на цыпочках вошел Донди Снейхивер, размахивая перед собою вверх и вниз обмотанной грязными повязками рукой и безумно улыбаясь во весь рот.

– Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать! – сказал он.

Мавранос быстро отступил к кровати и сунул руку в парусиновую сумку, в которой держал свой револьвер.

Крейн вытер лицо о покрывало и встал.

– Что тебе нужно? – спросил он чуть срывающимся голосом, в который, хоть и задыхался до сих пор, все же вложил немного властности.

Снейхивер заметно похудел, воспаленная кожа обтягивала череп; Крейн смутно видел алую ауру, пульсировавшую вокруг угловатого тела молодого человека. Раненая рука продолжала дергаться. Потом яркие глаза Снейхивера полыхнули в сторону Дианы, он вскрикнул, как будто его ударили, и повалился на колени.

– Глаз фламинго, – сказал он, – а не вороны. Я наконец-то нашел тебя, мама.

После секундной заминки Диана, пропустив мимо ушей предостерегающий окрик Мавраноса, подошла и прикоснулась к грязной шевелюре Снейхивера.

– Встань, – сказала она.

Снейхивер поднялся на ноги – с трудом, потому что его левая нога начала дергаться.

– Другой найдет тебя и убьет, – сказал он, – если я не остановлю его. Но я смогу. Мне только это и осталось сделать. – Он дернул за лацкан своего вельветового пальто. – Это пальто я позаимствовал у Джеймса Дина, и я буду петь для вас двоих, как птица, как красивый маленький аист, что парит кругами, верно? Так сказал Хемингуэй. Полет идет правильно, и он будет кусаться. Можно так сказать. Я держу палец на пульсе, я сунул его за номерной знак, и он сейчас у шлюзов, и водосбросов, и плотин. И он хочет, чтобы прялка крутилась еще двадцать лет, потому что у него сломан нос – вывернут клюв – и нет Королевы. Он будет трещать во всем диапазоне, чтобы никто ничего не услышал, пока не станет слишком поздно, и он испачкает воду в ванне, чтобы она стала гадкой, и никто больше не смог бы воспользоваться ею. Рей-Джо – это печальное избавление.

– Он говорит о моем брате, – вставила Нарди, – и его слова имеют смысл.

– Убедила, я проголосую за, – рыкнул Мавранос, несомненно, продолжавший крепко держаться за рукоятку револьвера в сумке. – Диана, да отойди же ты от него!

Диана отступила в сторону и остановилась рядом с Крейном.

– Он имеет в виду, что мой братец отправился к Гуверовской плотине, – с усилием произнесла Нарди, – и что Рей-Джо намерен как-то отложить наследование, коронацию и воплощение Короля в других телах, – чтобы цикл повторился еще раз, но теперь уже без осложнений. Именно так Рей-Джо должен поступать; я сломала ему нос, и он не может в этот раз стать Королем. Для этого нужно быть физически безупречным, а к моменту коронации у него все еще будут черные круги вокруг глаз и опухшая рожа, так ведь? Поэтому он намерен сделать… генерировать своего рода глушащий психический шум, который должен будет подавить сигнал Короля, а потом, я думаю, спиритически загрязнить воду, так что всем придется ждать еще двадцать лет, пока не придет следующий раз. К тому времени старый Король, вероятно, умрет, не имея возможности переселяться в новые тела, а у Рея-Джо будет время вырастить себе другую Королеву, возможно, прямо с рождения, и он сможет прямо взойти на трон и… усесться там.

– Господи, – сказал Крейн, попытавшись убрать из голоса интонацию откровенного облегчения, – неужели дело настолько плохо? Если твой брат устроит дело так, что мой отец не сможет в этом году провернуть свои штучки, значит, и я не утрачу тело. И все мы можем попросту отправиться домой, да? И у меня будет двадцать лет, чтобы подумать, что же надо будет делать, когда… придет его час.

Нарди строго взглянула на него.

– В общем-то, да. Но жены у тебя не будет. Рей-Джо отыщет Диану и убьет ее, как и сказал этот парень. Рей-Джо приложит все усилия, чтобы не допустить в свои Королевы никого вроде нее, а она будет создавать ему огромные проблемы самим фактом своего существования, ясно?..

– Телефон нужен, чтобы звонить в службу сервиса, – сказал Снейхивер, указав на стоявший на тумбочке телефон со следами зубов на трубке. – Можно заказать… еду, самые разные блюда, которые записаны в меню, и съесть их. Чего никто не делает, так это не ест телефонов. – Он решительно кивнул. – Я не удивлюсь, если он попытается съесть меня. У меня всегда был пес. Он и сейчас лает на цепи целыми ночами.

Он посмотрел на Диану.

– Этот сын пришел сюда – как говорится, – потому что захотел попрощаться со своей матерью, – мягко сказал он. – Мы больше не увидимся.

На глазах Дианы блеснули слезы, и она, снова проигнорировав предостерегающий окрик Мавраноса, подошла к Снейхиверу и обняла его, и Крейн знал, что сейчас она думала о Скэте и Оливере.

– Прощай, – сказала она и отступила на прежнее место.

– Это нелегкое дело, – сказал Снейхивер, – быть сыном. – Он перевел горящий взгляд на Крейна. – Я прощаю тебя, папа.

Крейн посмотрел на грязную повязку, где одни пятна перекрывались другими, на конце трясущейся руки, и кивнул, признаваясь себе, что рад получить прощение.

Потом Снейхивер повернулся и заковылял в коридор.

Мавранос, все так же держа правую руку в матерчатой сумке, подошел к двери и закрыл ее.

– Что-то до фига шизанутых шляется, – буркнул он себе под нос и повернулся к Нарди. – Твой братец, значит, на плотине, да? И если ему удастся остановить часики старика, он примется искать Диану?

– Совершенно верно.

Мавранос вздохнул и прикоснулся к платку, закрывавшему шею.

– Еще день, – сказал он. – Похоже, мне придется поехать на плотину. Кому-нибудь нужно на юг?

Диана сумрачно взглянула на него.

– Спасибо тебе, Арки. Я хотела бы…

Мавранос прервал ее небрежным жестом.

– Вообще-то, никому из нас не нравится заниматься тем, что мы делаем. Я по дороге остановлюсь у зоомагазина и куплю золотую рыбку – просто на счастье. Так едем?

– Да, – сказала Диана. – Нам с Нарди следует окреститься.

Крейн обошел кровать и взял свою сумку.

– Если дадите мне полчаса, чтобы составить колоду, я поеду с вами.

Накануне Нарди и Диана купили две банки красной краски и несколько кистей и перекрасили «Сабурбан» Мавраноса.

Сейчас, трясясь на переднем сиденье машины, Крейн старался держать голову так, чтобы трещины на лобовом стекле не наползали на ярко-алый капот. Ему очень не нравилось видеть нечто вроде подпрыгивающего на линии горизонта красного металлического паука.

– Видения, и сны, и разговоры безумцев, – задумчиво промолвил Мавранос, глядя, прищурившись, вперед и держась за «баранку» лишь кончиками пальцев. – И мы все, наверно, тоже сумасшедшие – посмотри, мамочка, что сделали с моей тачкой. – Свободной рукой он поднес к губам банку с пивом и хлебнул пенной жидкости. – Я знал одного парня, который уверял, что он марсианин. Ему об этом сказал собственный телевизор. И в том было ничуть не меньше резона, чем во всем этом. Бедняга Джо Серрано; хорошо бы попросить у него прощения.

Диана пошевелилась на заднем сиденье.

– Это вовсе не марсианское имя, – сказала она, – а мексиканское. Кого он пытался одурачить?

Крейн расхохотался первым, и вскоре хохотали уже все, и Мавранос зажал банку с пивом между ляжками и взялся за руль обеими руками.

Глава 49

Эгей, Синдерелла!

В Боулдер-Бич, немного не доезжая до гавани, Мавранос притормозил и съехал на обочину, чтобы выпустить Диану и Нарди. До пляжа оставалось пройти всего сотню ярдов между разноцветными автодомами и прицепами с развевающимися тентами, за которыми раскинулась синева на фоне бурых гор на дальнем берегу.

– К вечеру все закончится, – сказала Диана, стоявшая на укатанном гравии, засунув голову в открытое окно дверцы, у которой сидел Крейн. – Сейчас мы с Дин окунемся, а потом прогуляемся к гавани. Скотт, ты сказал, что там есть отель, «Лейквью-лодж». Давай встретимся в баре. – Она поцеловала Крейна, а он взъерошил пальцами ее белокурые волосы и крепко поцеловал в ответ.

– А завтра, – сказал он, неохотно отпустив ее, – мы поженимся. – Его голос звучал хрипло.

– Непременно, – ответила она. – Арки, Скотт, будьте осторожны, слышите? И мы тоже будем осторожны. Нам не обойтись без невесты, и жениха, и подружки невесты, и шафера. Обязательно нужны все четверо.

Мавранос кивнул, снял ногу с тормоза, нажал на газ, и через несколько секунд машина уже вновь катила по шоссе.

– Подбросить тебя к самой гавани? – спросил он, повысив голос, чтобы перекричать ветер, врывавшийся в открытые окна.

– И так не далеко. Мне уже удается сносно ходить в этих туфлях.

– Пока не видел, как ты это делаешь.

– Посмотрел бы я на тебя.

– Зуб даю, Пого, что ты справишься. – Мавранос хлебнул пива. – Тот телефонный звонок… она пыталась уговорить тебя отказаться от Дианы и пойти с нею, да?

– Да. – Крейн содрогнулся в своем легком платье. – Я сумел удержаться.

– Победил финишным рывком.

– Ну, можно сказать и так. – Он поерзал на сиденье. – Арки, я…

– Не продолжай. Хоть ты и носишь платье, но это не значит, что тебе можно меня целовать.

Крейн улыбнулся, ощущая косметику в складках лица.

– Ладно. Подъезжай сюда ближе к вечеру.

Мавранос повернул направо, в сторону пристани, и остановился на красный свет. Крейн поспешно вылез из кабины и оправил платье. Он еще успел постучать по красному капоту, как игрок может, на счастье, подуть на кости перед броском, а потом светофор переключился, и неровно покрашенный пикап прогромыхал через перекресток.

Крейн неторопливо шел по покатому спуску туда, где покачивались у причалов и сходней сверкающие белизной лодки, и даже не обращал внимания на нахальные крики из проезжавшей машины. Ярко светило солнце, веял прохладный ветерок, пахло озерной водой, бензином и шалфеем, а он шел и думал обо всех умерших: о Сьюзен, и Оззи, и толстяке, и, вероятно, Але Фьюно, потому что после той ловушки, которую подстроила ему Диана, шансов выжить у него практически не оставалось. А завтра ночью Крейн, и Арки, и Диана, и Нарди могут и сами утонуть в черной воде, где обитают Архетипы. Интересно, могут ли призраки общаться между собою каким-нибудь неясным образом, и если да, то о чем они могут говорить?

– Эгей, Синдерелла! – крикнули спереди.

Крейн поднял голову, увидел одного из «аминокислотников», махавшего ему от причала плавучего дома, и прибавил шагу.

– Ты прождала до самого полудня, – сказал парень, – и вот-вот обратишься в тыкву прямо здесь, на причале. Тащи сюда свою страшную ж…у, девочка, и пройди через металлодетектор, как сказал паук мухе. Двенадцать человек уже на борту, и ты тринадцатая.

Диана стояла в кроссовках на горячем песке и разглядывала пляж, и широкие полотенца, и сумки-холодильники для пива, и резвящихся детей.

– Сдается мне, что угодить в тюрьму будет очень некстати, – вполголоса сказала она Нарди.

Да, похоже, что они тут очень консервативны, – нервно усмехнувшись, согласилась Нарди. – Нас арестуют, даже если мы будем в нижнем белье. Самое то – купаться полностью одетыми.

– По крайней мере, это я сниму, – сказала Диана и, расстегнув джинсовую куртку, бросила ее на асфальт. – На обратном пути мы можем не успеть досохнуть, а в баре наверняка работает кондиционер.

Дин обхватила себя руками и покачала головой.

– Я, пожалуй, как есть.

Несколько загорелых мальчиков плескали друг в друга водой на мелководье, и, сделав еще несколько шагов вниз по берегу, Диана остановилась и уставилась на них.

Лица мальчиков были неподвижными, словно нарисованными, а их руки, как показалось Диане, двигались, будто закрепленные на шарнирах.

Дин, шедшая впереди, оглянулась.

– Х-м-м?

– Давай-ка… пройдем дальше по берегу, – сказала Диана.

Прежде всего Крейн увидел, что на сей раз на борту присутствовал старый Доктор Протечка; он сидел в инвалидном кресле в углу, под телевизором. С ним вроде бы все было в порядке, не считая того, что он намочил штаны небесно-голубой пижамы. Он все время теребил ремень, удерживавший его в кресле, но тот был надежно застегнут.

– Не обращайте внимания на старика в углу, – сказал Леон раскатистым баритоном. Крейн, стоявший у входа в застеленный красным ковром салон, посмотрел туда, где хозяин уже устроился за столом зеленого сукна – и смог заставить себя лишь улыбнуться и кивнуть.

Тело Арта Ханари выглядело плохо. По поврежденной стороне лица змеились красные линии, по-видимому, воспаленные вены, высокие скулы и решительно выступающий подбородок скрылись под набухшим отеком. Крейн подумал, что Леон, несомненно, так же вожделеет нового тела, как он сам не так давно стремился отказаться от выпивки.

Моторы переключились с холостого хода, застеленная ковром палуба покачнулась, и судно тронулось в путь.

– Садитесь, – сказал Леон. – У нас всего три часа, но мы постараемся купить и продать как можно больше «рук», верно?

«Верно, – безнадежно подумал Крейн. – Особенно одну “руку”».

Прижимая к боку сумку и ощущая там плотную тяжесть поспешно собранной Ломбардской Нулевой колоды, он поспешил занять предусмотренное место – сразу слева от Леона.

По дороге он собрался было купить пачку сигарет, чтобы перед ним дымилась хоть одна, пусть даже он не будет затягиваться; он забыл это сделать, но оказалось, что это неважно – старикашка Ньют трясущейся рукой погасил «Пэлл-Мэлл» в пепельнице, уже забитой окурками, и тут же закурил новую сигарету.

Леон открыл шкатулку и высыпал ужасные карты на зеленое сукно. Пара из вчерашних игроков не вернулись, сменившие их новички, не видевшие этих карт прежде, сейчас побледнели и содрогнулись.

Леон перевернул карты лицом вниз и принялся тасовать. Сигаретный дым клубился над столом, и Крейн уловил два почти неслышимых звука, от которых мелко вибрировали напитки в стаканах и ныли зубы – один слишком низкий для человеческого уха, а другой слишком высокий, – и подумал, что их интерференция должна порождать слова, которые неразличимо резонируют в глубинах сознаний всех присутствующих.

Леон, твердыми загорелыми руками Арта Ханари, подвинул колоду соседу справа, чтобы тот срезал.

В незрячем глазу Крейна жгло, и он вытер его кружевным носовым платочком, который купили для него женщины.

Дети механической жесткой походкой выбирались с отмели на горячий песок. За их спинами взрослые медленно, равномерно кивали и помахивали руками, наподобие качалок на нефтепромыслах.

Нарди и Диана, держа туфли в руках, поспешили прочь, туда, где справа раскинулась безлюдная часть пляжа. Диана пыталась спуститься к воде, но из-за каких-то фокусов перспективы каждый шаг по сыпучему песку, напротив, уводил их дальше от воды.

Диана впервые заметила затвердение по тому, как стали сгибаться колени Нарди; затем она ощутила холодный ком в желудке, увидев, что ее руки движутся с размеренностью метронома, а птицы, волны и водоросли перемещаются угловатыми рывками.

– Что… здесь… происходит? – спросила Нарди, явно делая усилие, чтобы из ее рта вырвалось что-то, кроме монотонного кваканья.

Мама, в панике подумала Диана, что здесь происходит?

В ее мыслях сложилось понимание и возникло видение меча.

Диана попыталась облечь понятое в слова.

– Кристаллизация, – пробубнила она, не в состоянии придать слову вопросительную повышающуюся интонацию. – Как… – ей пришлось порыться в памяти, чтобы подыскать подходящий образ, – как кристаллы чистого кремния… не годятся для… передачи информации. Необходимы… примеси… легирование бором… или чем-то… еще. Если вещество совершенно чистое… это всего лишь кристалл… вот что… это такое. – Она резко заглатывала и выталкивала из груди воздух.

Видение меча: Нарди сказала, что мифическая черепаха унесла меч.

– Достань… свой меч… свою фишку.

– Фишку, – нараспев отозвалась Нарди. – Мышку, крышку, пышку. Клетку, как в… кремнии. – Она вскинула руку, как салютующий робот, и негнущейся ладонью стукнула себя по лбу. – Не могу… разоб… раться.

– Нет, – сказала Диана, подумав при этом, долго ли еще она сможет говорить. Воздух сделался настолько неподвижным, что походил на желе. – Покер… покерная фишка. – Вместо того чтобы сделать на слове ударение, ей пришлось его повторить: – «Мулен Руж».

Нарди кивнула и продолжила кивать, но ее вытянутые пальцы отыскали карман джинсов и после нескольких неизящных рывков и поворотов руки она подняла разжатый кулак.

На ее ладони лежала черно-белая фишка с бесполым лицом джокера, ухмылявшегося из-под дурацкого колпака в клетку.

Воздух над нею замерцал, и Нарди, похоже, учла его сопротивление, когда сделала движение рукой – она согнула ладонь чашечкой, повернула и толкнула руку с фишкой сквозь воздух.

Диана слышала, как затрещало что-то невидимое около Нарди; поле неподвижности раскололось.

Потом в воздухе почувствовалось шевеление, и он словно бы раздался, а Диана чуть не упала, потому что напряжение в суставах вдруг исчезло.

– Боже, – сказала Нарди, раскачиваясь всем телом и переступая ногами по выглаженному ветром песку; ее голос пробежал по всему доступному ей диапазону, – что это была за чертовщина?

Диана вздохнула.

– Противодействие. Давай-ка полезем в воду.

Они повернулись к заметно расширившейся полосе песка, отделявшей их от голубой воды, и застыли на месте.

Воздух над песком больше не был хрустально чистым.

Толпа полупрозрачных фигур и высоких сооружений, похожих на нефтяные вышки, колебалась, как знойное марево на шоссе, над песком между ними и водой.

Диана всмотрелась в туманные формы, пытаясь распознать их при солнечном свете, и пришла к неопровержимому заключению, что это не живые фигуры, а почти прозрачные движущиеся статуи, возможно, расположенные не на разных расстояниях, но созданные в разных масштабах. Напрягая глаза, она сфокусировала зрение на них и увидела, что часть фигур облачены в арабские плащи и головные уборы, некоторые были в римских тогах, кто-то в одеяниях ковбоев или золотоискателей. Имелась там и гигантская обезьяна, хотя в ее движениях было ничуть не больше жизнеподобия, чем у других.

Потом она подняла голову и увидела, что две башни – это клоун, стоящий перед «Сёркус-сёркус», и «Вегас-Вик», ковбой, неизменно помахивающий рукой над «Пионер-казино» на Фримонт-стрит.

На протяжении долгой, невероятно растянувшейся секунды она просто смотрела на все это, ощущая холод в животе и пустоту в мыслях.

Потом она подавила готовый сорваться с губ вопль отчаяния и постаралась заставить себя думать, не обращая внимания на отчаянно бьющееся сердце.

– Это все статуи, – неуверенно сказала она, – из города. Или, может быть, их духи.

– Их образы. – Нарди покачала головой; теперь она крепко сжимала фишку в кулаке. – Им-то какое дело?

– Полагаю, дело есть отцу Скотта.

– Могут ли они, – дрожащим голосом спросила Нарди, – сделать нам что-нибудь плохое?

– Сомневаюсь, что они выстроились здесь, чтобы проводить нас к месту купания. – Обе женщины отступили. – Это его магия, Короля. Только мужская – он не хочет Королевы. – Диана положила руку на узкое плечо Нарди, и они прервали свое отступление по рассыпчатому песку. – Моя мать дала нам фишку. Это инь и ян, – с усилием говорила Диана. – Смешение, единство противоположностей – лицо, одновременно и мужское, и женское. Его… штукам это может не понравиться.

Нарди, стискивавшая фишку в руке, вдруг ахнула и разжала кулак. Ее ладонь оказалась в крови.

– У нее острые края, – изумленно сказала она.

– Я на это и рассчитывала. – Диана вытянула руку. – Порежь и меня, а потом посмотрим, не сможем ли мы порезать их.

В пяти милях оттуда, на юго-востоке, стояла Гуверовская плотина, сдерживавшая озеро.

Мавранос проехал по плотине на аризонскую сторону, припарковал машину на просторной стоянке возле киоска с закусками и отправился по жаре обратно, в продолжительную прогулку по дуге плотины, где кишели туристы с фотоаппаратами. Первым, на что он обратил внимание, невзирая на крайнюю усталость, был детский плач.

Справа от него находился Аризонский водослив, – широкий бетонный канал с плавно изогнутым дном, такой величины, что, – подумал Мавранос, – там с удобством можно было бы устроить ванну для Бога или поместить туда десять миллионов скейтбордистов, чтобы они умчались навстречу своей участи, но его внимание привлекла толпа возбужденных людей, казавшихся на фоне гигантской плотины крошечными, как насекомые.

Все торопились ему навстречу, обратно на стоянку. Младенцы заходились в рыданиях, колеса взятых напрокат детских колясок, которые катили с совершенно непредусмотренной для них скоростью, громко тарахтели по бетону, а взрослые, похоже, пребывали в потрясении; их глаза были пусты, а лица искажены яростью, и страхом, и идиотским весельем. Яркие праздничные одежды выглядели так, будто их напялили на хозяев какие-то равнодушные прислужники, и Мавранос представил себе, что если сейчас оглянется, то увидит на стоянке стройные ряды автобусов, поданных для того, чтобы увезти всех этих людей домой, в какой-то невообразимый приют. Безумный день на плотине, думал он, стараясь улыбаться и удержаться от испуга – половинная скидка тем, кто плямкает губами и вращает глазами в разные стороны.

Он старался идти быстрее, но вскоре вспотел, начал задыхаться и был вынужден прислониться к одной из бетонных стоек перил.

Он стоял и смотрел вперед, на изгиб плотины. Она казалась слишком большой для такого расстояния. Он видел автомобили, медленно проезжавшие по шоссе, пролегающем по хребту плотины, и мог различить фигуры, двигавшиеся по тротуарам и мостам, ведущим к башням водозаборников. Но ничего такого, что могло бы породить панику, он не видел – по крайней мере, с такого расстояния.

Но страх присутствовал в ветре, как запах нагретого металла, как колебания в воздухе, как крыса, копающаяся под землей.

Ему захотелось вернуться к машине и уехать вглубь Аризоны, ехать, покуда хватит бензина, а дальше идти пешком.

Но он заставил себя оттолкнуться от столбика и пойти по широкому тротуару дальше, туда, где пролегла кафедральная дуга плотины.

Первую «руку» из четырех карт Крейн продал мужчине средних лет в спортивной куртке и при галстуке, после чего ему осталось лишь следить за торговлей остальных партнеров. Она не занимала его внимания: он являлся родителем «руки», в которую входили четыре его карты, и у него оставалась возможность заполучить десятую часть банка, но, определенно, он не собирался уравнивать банк и объявлять «Присвоение».

Он смотрел в одно из окон, выходящих на озеро, которое рассекали воднолыжники, вздымавшие белые буруны, и заставлял себя дышать ровно и глубоко. На сей раз он сидел слева от Леона, и сейчас ему предстояло сдавать.

Неслышные высокочастотная и низкочастотная вибрации несколько ослабли, и он больше не ощущал их, но, вероятно, кто-то из партнеров продолжал их воспринимать. Леон изредка резко встряхивал головой, Ньют так неловко держал карты, что показал одну из тех карт, что были сданы втемную, а «аминокислотник», занимавшийся баром, разбил стакан, смешивая одному из новых игроков третий мартини.

Громкий звук разбившегося стекла так сильно напугал Доктора Протечку, что запах мочи, который прежде лишь чуть заметно ощущался в салоне, сделался гораздо сильнее.

Стрит-флеш побил несколько троек. Ни Леон, ни Крейн не участвовали в выигрышной «руке», и после того, как победитель, с нервной улыбкой, собрал деньги, Леон подтолкнул ближайшую кучку сброшенных карт Крейну.

– Вам сдавать, – громыхнул баритон Ханари, – не будем тянуть время.

– Мистер Ханари, – заговорил «аминокислотник»-бармен, – мне что, вывести капитана на палубу, снять с него штаны и подмыть?

– Он не капитан, – громко сказал Леон. – Капитан – я. Нет, на воскресенье ему назначен прием у врача, до тех пор он не помрет. – Он недовольно махнул рукой. – Если хотите, откройте окна – ветерок будет свежим, если не холодным.

Крейн подумал, что в обычных условиях большинство игроков возмутилось бы вонью и потребовало бы исполнить предложение бармена, но сегодня даже самые вроде бы матерые были пришиблены и не уверены в себе.

Оставшиеся карты аккуратно придвинули по зеленому сукну к Крейну, и тот собрал и выровнял колоду.

«Все уставились на меня, – думал он, – прямо на карты. Я не смогу подменить колоду».

Он срезал лежавшую перед ним колоду и по-настоящему стасовал ее.

– Должно быть, врач очень старательный, – улыбнувшись, сказал он Леону, – если согласился принять пациента в пасхальное воскресенье. – Если повезет, кто-нибудь поддакнет или возразит и отвлечет на себя внимание остальных.

– Должно быть, – ответил Леон, глядя на карты. Все остальные промолчали.

– Скажи-ка, сынок, – обратился Крейн к бармену, продолжая тасовать карты, – который час?

– Двенадцать пятнадцать.

Никто не взглянул на часы.

Крейн еще раз прорезал картами колоду. Если в среднем на кон уходило пятнадцать минут, то за время, оставшееся до трех часов, второй круг раздачи вполне мог не дойти до него. Можно было ждать, и надеяться, и пытаться поторопить игру, но в таком случае ему, вероятно, придется при встрече с друзьями признаться, что он даже не смог вытащить подобранную колоду из сумки.

«И что потом? – безнадежно подумал он. – Полагаю, покончить с собой, чтобы мною не завладел Леон…»

– За дело, – напомнил Ньют.

Крейн почувствовал, как капля пота стекла из-под мышки и впиталась в бюстгальтер.

«Просто прыгнуть в воду, – подумал он, – и надеяться, что тут глубоко».

Он протянул перетасованную колоду отцу, чтобы тот срезал, и, когда тело Ханари сняло верхнюю часть колоды и положило рядом с нижней, Крейн с деланой непринужденностью откинулся на спинку кресла и пропел: «Е-если мрачны небеса-а…»

– Что ты имеешь в виду? – сиплым фальцетом воскликнул Доктор Протечка.

Крейн едва не повернулся к нему вместе со всеми остальными – настолько неожиданным и громким оказалось это восклицание, – но тут же совладал с собой и, сбросив перетасованные карты в сумку, выложил на стол свою колоду.

– Черт возьми, – произнес он, совершенно не притворяясь испуганным, – что это на него нашло?

Голова Ханари повернулась, и он тяжело посмотрел на Крейна незаплывшим глазом.

– А с чего это вы запели эту песню?

– Не знаю, – отозвался Крейн. – Она есть на пленке, которую я часто включаю в машине – Эл Джолсон, знаете такого? Белый парень, красивший лицо в черный цвет. Это его песня.

Леон выглядел ошеломленным. Он тряхнул головой.

– Сдавайте, – повысил он голос. – Хватит ерунды.

Разбрасывая первые карты по зеленому сукну, Крейн чувствовал, что руки у него дрожали. «Не хотелось бы запороть дело, – подумал он, – и дать ему возможность объявить ошибку при раздаче».

Впрочем, такого настроения вроде бы ни у кого не было. Все, похоже, хотели одного: поскорее бы разделаться со всем этим.

Трудно различимые глазом движущиеся статуи, возвышавшиеся на берегу, судя по всему, представляли собой угловатые баллоны с эктоплазмой – каждый раз, когда Нарди полосовала по одному из них краем фишки, они раскрывались и, как целлофановые одуванчики разбрасывали бы семена, выпускали сухой горячий воздух и вонь давно разложившейся органики.

Когда они сгрудились вокруг двух женщин, почти невидимая субстанция, из которой они состояли, искажала яркий солнечный свет, как рябь, заставляя Диану щуриться и наклонять голову, чтобы точно угадать, в каком направлении лежит вода, но ей удавалось отталкивать их так же легко, как если бы она имела дело с большими гелиевыми шарами с мягкой оболочкой.

Их податливые шкурки были холодными на ощупь, и вскоре кисти рук Дианы окоченели и заныли, хотя солнце обжигало ей лицо и голову.

Однажды гигантская медуза, представлявшая собой клоуна из «Сёркус-сёркус», опустила абсурдно громадную ступню прямо на нее, и какую-то секунду Диана видела все вокруг, как сквозь воду, а ощущение было такое, будто ее обдало ментолом из душа.

– Думаю, нам прямо туда, – выдохнула она, когда ножища поднялась и освободила ее. – Знаешь, все не так плохо, как показалось сначала.

Дин продолжала отмахиваться от фигур режущей кромкой фишки.

– Их все труднее резать, – откликнулась она. И добавила: – Особенно тех, к которым ты прикасалась.

Диана поняла, что устала – вспотела и тяжело дышит открытым ртом, – хотя не делала никакой тяжелой работы, а всего лишь медленно шла по горячему песку. Когда же она присмотрелась к хрустально прозрачным фигурам, которые отодвигала с пути, ей показалось, что они обрели больше телесности, сделались различимо розоватыми и теперь заметнее вырисовывались на фоне песка и раскинувшейся в отдалении воды.

Более того – все фигуры стали плотнее.

Внезапно она вновь похолодела, но уже от страха, и придвинулась вплотную к спине Нарди.

– Боже, Нарди, – не без труда выговорила она, – мне кажется, что они высасывают меня, когда я их расталкиваю, поедают меня. Отгоняй их фишкой; я к ним больше не прикоснусь.

– Нам нужно пробиться к воде.

Диана присела и увернулась от уменьшенного прозрачного ковбоя с длинными болтающимися руками.

– Уже скоро, – отозвалась она. В воздухе густо пахло чем-то вроде старых раздробленных костей.

– С чего вдруг, – Нарди резанула по ухмыляющемуся прозрачному арабу, – они вдруг захотели съесть тебя… съесть нас?

– Может быть, после этого мы… станем такими же, как они. Впитать нас, пока мы не добрались до воды, пока мы не стали невкусными, несъедобными.

Диана не сомневалась, что видит в фантомах часть своей утраченной вещественности – их руки теперь свистели в воздухе, а ноги оставляли следы в песке.

Они обрели вес.

Гигантский клоун из «Сёркус-сёркус» дважды чуть не наступил на них, прежде чем Нарди танцующим движением дотянулась и резанула его по щиколотке; одна ножища опустела и исчезла, но клоун и на одной ноге перескакивал с бугра на бугор, вздымая вихри песка, и не на шутку старался наступить на них башмаком, размером с «Фольксваген». А сейчас это, вероятно, было бы подобно удару чугунной бабы, а не ментоловому душу.

Стеклянистые розоватые фигуры надвигались от воды. Диану и Нарди медленно оттесняли к шоссе.

И вдруг, совершенно внезапно, фигуры обзавелись чем-то вроде ногтей; дважды Диана с трудом уворачивалась от них, но все же ее руку зацепило что-то жгучее и оставляющее волдыри.

И даже страшнее физической смерти ей казалась открывшаяся вероятность того, что эти призраки способны на большее, что им по силам каким-то образом усвоить ее и Нарди, переработать их обеих в какую-то примитивную психическую материю, которая сейчас наполняет эти многочисленные фантомы.

А потом Нарди и Диана сделаются всего лишь незримыми призраками в манекенах и чучелах, разбросанных по всему городу, и больше не будут представлять угрозы для Короля – станут всего лишь полусознательными жертвами непостижимым богам хаоса.

Диана положила руку на плечо Дин, и они согласованными движениями то кидались вперед, то отступали, чтобы снова атаковать, и шаг за шагом по диагонали продвигались к воде по склону, держась так, чтобы фигуры более-менее нормальных размеров отгораживали от них двух гигантских монстров.

Рука Нарди в очередной раз метнулась вперед, и ухмыляющаяся двухмерная фигура в переднике карточного дилера беззвучно разлетелась на сверкающие осколки.

– Отлично, – сказала Диана напряженным голосом, – мы почти пришли.

– Но почти истратили свою фишку, – бросила Нарди и разрезала одного из римлян «Сизарс пэлас». – Смотри. – За мгновение до того, как Дин выбросила руку в сторону ноги гигантского клоуна, заставив мерцающую фигуру отпрянуть, Диана успела разглядеть, что фишка «Мулен Руж» сделалась тонкой, как монета, и побелела, как кость.

– Меч, который дала нам черепаха, – сказала Нарди сквозь стиснутые зубы, – почти сработался.

На шоссе, проходящем по верху плотины, ветер усилился. Мавраносу чудилось, что он слышит в ветре стенания и смех, но потом он сообразил, что звуки раздаются в его голове, что это отголоски сознаний туристов, разбегающихся под воздействием наведенного безумия.

Неподалеку от того места, где шел Мавранос, человек в белой кожаной куртке стоял, навалившись на перила со стороны озера, и размахивал одной рукой над высоким скатом, уходившим к воде. На его руке Мавранос увидел кровь и понял, что это, судя по всему, тот самый Рей-Джо Поге.

Охранники пытались управлять движением на шоссе; им приходилось орать на водителей, которые намеревались попросту вылезти и бросить там машины. Прямо на глазах Мавраноса один из них выбросил свою форменную шляпу и побежал посередине проезжей части к отдаленной невадской стороне плотины.

Мавраносу ужасно хотелось вернуться с гор на равнину. Слишком уж тут было высоко – солнце, ослепительно отражавшееся от хромированных деталей проезжавших автомобилей, висело совсем низко над головой, и рокот моторов казался не таким громким, как следовало бы, потому что воздух здесь гораздо хуже разносил звуки.

Все это – штучки Поге, объяснял себе Мавранос; ему приходилось говорить вслух, чтобы заглушить крики и стенания в голове. Он стряхивает в озеро свою кровь, и там происходит какая-то психическая цепная реакция – сознания всех, кто находится в этих местах, откликались на нее и друг на друга безумием.

Вот вырубить бы его…

Его так и подмывало заскулить, и он гадал, долго ли еще ему удастся помнить о своей цели под ударами внушаемых страстей.

Или убить, добавил он.

На ветру вились клочья розового тумана. Мавранос подошел к перилам, посмотрел сверху на воду и увидел, что зарождался этот туман в воздухе как раз под тем местом, где Поге перегнулся через перила. Капли его крови, падая, одна за другой превращались в пар, не коснувшись воды.

Он еще не успел отравить озеро.

Мавранос собрал все оставшиеся силы, чтобы преодолеть последний короткий отрезок пути и добраться до Поге. Он пытался улыбаться, как будто намерен спросить дорогу или спичек, а одну руку держал в кармане, чтобы пола рубашки не развевалась на ветру и не показывала отделанную орехом рукоятку пистолета, заткнутого за пояс.

Куртка Поге была ослепительно-белой; стразы, сверкавшие на высоком воротнике, отбрасывали радужные иглы света в прищуренные глаза Мавраноса. Поверх идеальной прически «помпадур» Поге надел алую бейсболку, и когда он повернулся к Мавраносу, тот увидел белую повязку, приклеенную на нос, и обведенные черными кругами глаза над нею, а также необычно большую игральную карту, торчавшую из-за ленты кепки.

Это была карта «Башня» из Ломбардской Нулевой колоды, и вид картинки, на которой молния ударяла в башню, наподобие вавилонской, откуда падали два человека, тяжело ударил по сознанию Мавраноса.

Он отшатнулся назад и отвел взор, принуждая себя устоять против насилия над своим разумом, учиненного при помощи могущественного символа. Наверно, именно он и явился причиной всего этого умственного переполоха – каждый турист, взглянувший непосредственно на карту, вдохнувший испарения крови Поге, получал духовный эквивалент шоковой терапии, и даже те, кому она не попадалась на глаза, тоже погружались в туман, улавливали сигнал, усиливали и ретранслировали его.

Он стиснул кулак и вновь повернулся туда, где стоял Поге, – но того уже не было на месте. Он оказался дальше, при этом нисколько не изменив позы. Мавраносу сразу пришло в голову, что его близкое местонахождение секунду назад могло быть какой-то оптической иллюзией в этом разреженном вероломном воздухе.

Мавранос стиснул пальцы правой руки на рукояти револьвера и направился вперед. Но прямо у него на глазах Поге, все так же не шевелясь, передвинулся дальше.

«Это какое-то колдовство, – думал Мавранос. – Игра с пространством, расстоянием и масштабом. Черт возьми, что я могу этому противопоставить? Непохоже, что я смогу добраться до него, а выстрелить издалека я не посмею, так как не знаю, где он находится на самом деле. Я ведь могу попасть куда угодно и в кого угодно».

Костлявая рука схватила его за плечо и отодвинула в сторону, и Мавранос увидел дергающуюся фигуру Донди Снейхивера, который проковылял мимо него и вышел на проезжую часть.

Снейхивер покачнулся под ударом ветра, воздел тощие руки, слишком длинные для его истрепанного в лохмотья вельветового пальто, и открыл рот.

– Я слепой! – заорал он небу. – Слепой, как крот!

Мавранос почувствовал, как эти слова эхом отозвались в его груди, и понял, что его голосовые связки непроизвольно колеблются в унисон с пением Снейхивера; и он услышал, что и Поге лающим голосом выкрикивает те же слова, и тут в глазах Мавраноса потемнело, как бы в подтверждение этих слов.

– Слепой, как крот! – снова заухал Снейхивер. – Я лечу как хочу, хоть так, хоть задом наперед! – и мощный, как целый хор, звук его голоса оказался для Мавраноса самым худшим во всей этой сцене, внезапно заполонившей собою весь мир, ибо его собственные легкие разрывались от усилий, с которыми он пытался переорать Снейхивера.

Мавранос вдруг обнаружил, что сидит на бордюре тротуара, и холодный ствол револьвера упирается ему в бок. Народ, даже не выключая зажигание и не переставляя передачу на нейтраль, выскакивал из машин, чтобы убежать от немыслимо усиленных голосов, которые вырывались из их собственных глоток; брошенные автомобили катились вперед и утыкались в бамперы передних или, судя по ужасным воплям, ломали ноги немногочисленным пешеходам, ослепленным заклинанием.

Теперь орал и Поге, но его голос казался писклявым и жалким по сравнению с ревом Снейхивера.

– Мне нужно сунуть голову в воду! – кричал Поге. – Голову неидеального Короля! Я остановлю ритуал! – Он, похоже, не обращался ни к кому, а лишь пытался выкинуть из головы ту бессмыслицу, которую силком вкладывал туда Снейхивер. – Как только перестанет кипеть эта кровь, чтоб ее! – Он яростно тряс рукой, и вокруг него взвивались сгустки пара.

Снейхивер погрузил Мавраноса и Поге в головокружительный гул.

– Говорить ты говоришь, – продолжал распевать Снейхивер, – но ты, как Антей, стоишь: ногу ты не оторвешь, и к воде не попадешь.

Мавранос хорошо помнил, как голос Снейхивера загремел в гостиной пыльного трейлера слепого Паука Джо, и насколько прилипчивым оказалось тогда наведенное безумие, и понял, что Снейхивер мешает Поге прыгнуть с плотины.

«Отлично, – подумал Мавранос. – Лучше ты, Донди, чем я». Он глубоко вздохнул, преодолевая сопротивление упиравшегося в бок револьвера, и позволил себе надеяться, что удастся обойтись без его использования.

Вдруг он услышал странный шум и ропот и поднял голову. Поге оторвался от перил и, волоча ноги, плелся по мостовой в ту сторону, откуда раздавался голос Снейхивера.

А за ним и над ним свод синего неба был испещрен мятущимися пятнами тьмы.

Полдень миновал совсем недавно, но небо заполняли летучие мыши.

Плавучий дом как будто накренился, и усталые игроки тоже накренились в своих креслах, по большей части, против часовой стрелки. Казалось, что судно попало в какой-то водоворот нефизической природы, и его кружит по часовой стрелке.

Расклад карт, уже выложенных на стол, пока что не отличался от предусмотренного Крейном.

Все «руки», не считая карт Крейна, Леона и еще одного мужчины были уже спарены и «зачаты», и теперь на аукцион наконец-то вышли карты Леона.

– На торгах «рука» мистера Ханари, – внезапно севшим голосом объявил Крейн, – и дилер предлагает за нее пятьсот пятьдесят долларов. – Именно столько у Леона имелось в банке на данный момент.

– Даю шесть, – ответил бледный молодой человек с неспаренной «рукой», но говорил он механически, без особого желания. После того как непостижимые слоги мощного голоса разнеслись над озером, как сетования смещающихся где-то вдали скальных пластов, судно вроде бы сделалось меньше, а игроки заявляли о ставках, повышениях, «проверках» и пасах чаще жестами, чем словами, словно боялись, что их услышит что-то в озере или в небе.

Леон был бледен. Его руки заметно дрожали, но он сжимал карты так, будто это был спасательный канат, а он тонул.

Из окон веял горячий ветер, но все же он холодил потный лоб Крейна, который отстраненно думал о том, как сейчас должна выглядеть его косметика.

– Семь, – равнодушно бросил он

Доктор Протечка молчал, но все время ерзал в своем обмоченном кресле и дергал страховочный ремень.

– Ваши, – ответил бледный молодой человек и, отодвинувшись с креслом от стола, направился к бару.

Леон выложил шестерку и восьмерку чаш рядом со сданными в открытую рыцарем жезлов и семеркой мечей и придвинул четыре карты Крейну.

– Пусть наш ребенок будет здоровым, мамочка, – сказал Леон и, тоже поднявшись, направился по наклонному полу к привязанному в инвалидном кресле Доктору Протечке. Было слышно, как он что-то бормотал старику умиротворяющим тоном.

Крейн и впрямь надеялся, что родить здорового ребенка удастся. Но двое игроков купили не те «руки», на которые он рассчитывал для них, и теперь у одного из них собрался тузовый флеш в мечах, который побьет имеющийся у него королевский флеш в монетах, если оба доиграют до конца.

Крейн указал на игрока, державшего в открытую двух тузов, и сказал ровным голосом:

– Предложение от тузов.

Игрок, осунувшийся молодой человек с двухдневной щетиной, заморгал, услышав обращенные к нему слова Крейна, а потом взялся за стопку денег.

– Тузы идут на две, – ответил он, бросив в банк две стодолларовые купюры.

Диана увернулась от пары безликих манекенов, оступилась на сыпучем песке и тяжело села. Не успела она вскочить и метнуться туда, где Нарди отчаянно рубила фишкой направо и налево, как две фигуры обожгли ее прикосновениями к плечу и боку.

Манекены двигались неуклюже, словно механические новорожденные жеребята, и безглазые поверхности голов раздувались и опадали с равномерностью метронома.

Диана ухватилась за полу рубашки Нарди и попыталась поглубже дышать горячим воздухом, чтобы отогнать от себя блестящее марево беспамятства.

Нет, им с Нарди явно не суждено пробиться к воде сквозь полчища этих тварей.

Она задумалась и над тем, смогут ли они теперь вернуться на шоссе – на ту сторону подтягивалось все больше плотных угловатых прозрачных фигур, и машины, проезжавшие по дальней полосе, представлялись теперь всего лишь мерцающими сгустками преломленного света, расстояние до которых не поддавалось определению, – и мрачно сказала себе, что возвращение на твердый асфальт может и не дать ничего хорошего. Что, если в машинах сидят такие же зомби на шарнирах?

Краем глаза она заметила отблески еще двух фигур.

– Сзади! – взвизгнула Диана, когда по песку, намереваясь взять их в вилку, придвинулись те же два безликих манекена.

Но они уже не были безликими: их лица, пусть и не обретшие выражений, оформились и обрели узнаваемое сходство с Нарди и Дианой.

Нарди отпрыгнула назад, и Диане пришлось отступить в сторону, чтобы подруга не сшибла ее с ног.

В следующий миг Нарди сделала конвульсивный выпад и полоснула краем истончившейся фишки по тому месту, где за долю секунды до того находились неподвижные лица.

Тварь-Диана и тварь-Нарди пошли рябью и попятились.

А Нарди повернулась к ним спиной и принялась, громко хекая, рубить крошечным кружочком, пробивая путь через толпу фантомов, будто в руках у нее было мачете. Она медленно, волоча ноги по песку, продвигалась вперед, отвоевывая то ярд, то фут, то дюйм, удаляясь от двух фигур и, возможно, приближаясь к воде, и Диана ковыляла вслед за нею.

– Они начинают… усваивать нас, – пропыхтела Диана.

Тут в голове у нее мелькнула идея, и она застонала от безысходности.

– Нужно сделать кое-что еще, – сказала она дрожащим от изнеможения голосом.

– Например? – выдохнула Нарди.

– Эта фишка… ее-то они не могут усвоить, она их отпугивает, – выкрикнула Диана. – Того, что мы порезали себя ею – мало. – Тут ей пришлось выбросить кулак и ударить одного из многочисленных Геков Финнов с фасада-парохода «Холидей-казино», и она вскрикнула от боли, потому что попала запястьем по зубам ухмыляющегося мальчика, но фигура все же отлетела назад. – Порезы на ладонях это всего лишь жест, символ, – добавила она, сдерживая слезы боли. – А тут не до символов. Взгляни на фишку.

Нарди сделала еще один выпад, а потом, когда фигуры отступили, дав им секунду передышки, подняла над головой то, что осталось от фишки из «Мулен Руж» – маленький белый кружочек, с виду тонкий, как бумага.

– Сломай его, – сказала Диана, – и съедим половинки. – Она пыталась сделать животворный вдох, и резиновый воздух свистел у нее в горле. – После того как фишка станет частью каждой из нас, уже мы станем несъедобными для них.

По песку к ним рванулась гигантская горилла, прозрачная, как целлофан, и Диане с Нарди пришлось снова отступить на несколько ярдов, прежде чем взмахи диска отогнали тварь.

– Это убьет нас, – сказала Нарди.

Ее слова повисли в сгустившейся вокруг жаре.

Мама, это убьет нас? – мысленно спросила Диана. – Будет ли твоя воля на то, чтобы твоя дочь и ее подруга, которых ты благословила, умерли от собственных рук, а не стали жертвами этих тварей?

Ответа она не ощутила.

– Дай мне половину, – в полном отчаянии потребовала она.

– Господи… – после почти неощутимого колебания Нарди сломала фишку и протянула половину Диане.

Над озером снова разнеслись несколько нечленораздельных звуков, произнесенных громоподобным голосом.

Громадный ковбой Вегас-Вик с крыши «Пионер-казино», ухмыляясь из-под гигантской фантасмагорической ковбойской шляпы широким ртом, сделанным из призрачных неоновых трубок, нагнулся и попытался прихлопнуть Диану раскрытой ладонью.

Она метнулась в сторону, покатилась по горячему песку, но не выпустила обломок, и, как только остановилась, сунула его в рот. Края действительно оказались острыми, сразу порезали ей язык и нёбо, но она заставила себя проглотить половинку фишки.

И в тот же миг она ощутила в себе нечто такое, куда входили и Скотт, и Оливер, и Скэт, и Оззи, и некая сущность из близлежащего озера, и даже бедняга Ханс, и она поняла, что у нее вполне хватит сил, чтобы снова встать на ноги, и не только на это.

Мавранос не сомневался, что его вот-вот хватит удар, и значит, он все же обманет свой рак.

Он ощущал вкус крови и ковылял по дороге, не зная, его ли это кровь или Поге, и горло у него болело из-за того, что он только что проорал: «Ешь меня!» в безнадежной попытке не уступить в дуэте голосу Снейхивера, сотрясавшему весь мир.

А теперь Снейхивер, в ореоле мечущихся летучих мышей, вскарабкался на дальний парапет и плясал на нем, а под ним почти отвесно уходил вниз обрыв, шестьсот футов пустоты, под которыми простерлась бетонная крыша машинного зала электростанции, расположенного в нижнем бьефе плотины.

Поге пробирался между стоявшими автомобилями по проезжей части, и в какой-то миг Мавраносу показалось, что он совсем близко и до него можно допрыгнуть, но уже в следующий момент их снова разделило несколько сотен футов.

Мавранос боялся, что Поге столкнет Снейхивера в эту зияющую, наполовину естественную, наполовину рукотворную пропасть, а потом, освободившись от наведенных Снейхивером безумия и слепоты, вернется на прежнее место и нырнет в озеро, остановив тем самым часы и испортив воду. Если Поге захочет это сделать, Мавраносу, по всей видимости, придется попытаться застрелить его.

Дышать было трудно – воздух внезапно пропитался горячим, душным, липким туманом, но это вроде бы уже не была кровь Поге; Мавранос потер ладонью губы, пригладил усы и обнаружил на них какой-то налет, пахнущий водорослями. Он вынул револьвер из-за пояса и, держа его перед собой, брел вслед за Поге, спотыкаясь и наталкиваясь на машины.

И хотя он наполовину ослеп из-за колдовских припевок Снейхивера, у него не было никаких сомнений, что среди всего, что описывало круги, в центре которых находилась подпрыгивавшая фигура Снейхивера, были рыбы: окуни, карпы и сомы с длинными усами. Некоторые из этих рыбешек казались крохотными и вроде бы мельтешили прямо перед носом Мавраноса, а другие, напротив, были громадными и мчались с астрономической скоростью не ближе орбиты луны.

Мостовая под его ногами шевелилась, и, опустив взгляд, он увидел, как по бетону стремительно разбегались трещины, которые то расширялись, то сужались, как пульсирующие артерии – неужто плотина рушится? – а затем он очутился высоко над землей, сам повис где-то в районе лунной орбиты, и то, что он принял за трещины или артерии, оказалось огромными речными дельтами, менявшимися в сдвинутом в фиолетовую сторону излучении неестественно быстро мчащихся столетий.

Он заставил себя посмотреть вверх и увидел летучих мышей, разлетавшихся от Снейхивера рваными пульсирующими облаками, а безумец вновь заорал:

– Королева Каледона, сколько миль до Вавилона?

Снейхивер отчаянно плясал на узком краю высокого, по грудь, парапета, высоко вскидывая ноги и размахивая руками; фалды его донельзя заношенного пальто развевались на сыром ветру. Мавраносу показалось, что он стал выше; более того, в какое-то мгновение он даже вознесся выше гор, стоявших по обе стороны плотины, и его радостно запрокинутое безумное лицо находилось ближе к небесам, чем все, лежавшее вокруг.

– Три десятка и десяток, – отчетливо распевал он, и его голос отдавался в гомоне летучих мышей и рыб. – Я по лунному лучу долететь туда хочу. Так лети и развлекайся, и обратно возвращайся.

Небо потемнело, словно внезапно случилось затмение, но над горами явственно виднелась полная луна. Плотина сотрясалась от завихрений и сбоев в турбинах и водоводах, являвшихся ее сердцем.

– Пожалуй, добавлю, – сказал Крейн и бросил в банк еще две купюры, стараясь говорить с театральной небрежностью обладателя выигрышной «руки», пытающегося прикинуться слабым, чтобы спровоцировать еще одно уравнивание.

Крейн сразу повысил первоначальную ставку в двести долларов, но соперник, немного подумав, тоже повысил, вернув инициативу Крейну.

Складывалось впечатление, что этот кон будет разыгрываться не меньше часа.

Плавучий дом как будто вращался в воде, и Крейну приходилось делать усилие, чтобы не схватиться за край стола, как уже поступили несколько игроков.

Оказавшись перед перспективой еще одного повышения ставки на двести долларов, молодой человек задумчиво потер обросший подбородок и уставился на шесть открытых карт Крейна: шестерку и восьмерку чаш, рыцаря жезлов и семерку, восьмерку и девятку мечей.

Крейн знал, что у его соперника тузовый флеш в монетах; молодой человек, несомненно, думал о том, являются ли семерка, восьмерка и девятка мечей частью стрит-флеша, который побьет его карту.

Крейн заметил, что зрачки противника расширились, и понял, что тот намерен еще раз повысить ставку и вскрыться, закончив торг.

В таком случае Крейн проигрывал. И в голове у него сейчас была лишь одна навязчивая мысль: Оззи, что же делать?

Придумал!

– Как тебя зовут, мальчик? – резко спросил Крейн, сверкнув широкой улыбкой и показав зубы, испачканные губной помадой (в этом он не сомневался), и молясь о том, чтобы имя противника оказалось односложным.

– А? – рассеянно отозвался молодой человек, медленно подвинув руку к стопке денег. – Стив.

– Он «стоит»! – вдруг заорал Крейн и мгновенно перевернул две свои закрытые карты – десятку и короля мечей, но держа ладонь так, чтобы достоинство короля не было видно и выглядывал лишь кончик меча. – А у меня вальтовый стрит-флеш!

– Я не говорил: «Стою!», – возмутился молодой противник. – Я сказал: «Стив». И все меня слышали.

Крейн поспешно закрыл короля, но намеренно неловко переворачивал десятку, чтобы все успели увидеть ее, прежде чем он снова закроет карты.

Потом Крейн поднял голову, постаравшись изобразить на размалеванном косметикой лице крайнюю степень гнева.

– А я говорю, что он сказал: «Стою!»

– Вы темните, – сказал Ньют, вытирая потное лицо. – Он сказал: «Стив».

Остальные игроки закивали и принялись соглашаться.

Леон смотрел на Крейна.

– Вам чертовски хочется выиграть еще один кон, – сказал он, озадаченно хмурясь. – Но парень ясно сказал: «Стив». – Леон повернулся к молодому сопернику Крейна и взглянул на него раскрытым глазом. – Вы хотите сказать: «Поддерживаю»?

– Против стрит-флеша? Нет, премного благодарен. – Юный Стив перевернул карты и отодвинул в сторону. – Летающая монахиня взлетела до потолка.

Крейн пожал плечами в деланой досаде и потянулся, чтобы собрать кучку банкнот. «Спасибо тебе, Оззи», – подумал он.

– Ах, ах! – сказал Леон, поднимая ухоженную смуглую руку. – Я ведь родитель этой «руки», вы не забыли? – Он повернулся к Крейну с улыбкой, которая выглядела просто ужасающе на фоне повязки, красно-синего отека и багровых вен. – Я объявляю «Присвоение». – Он вынул из кармана белого пиджака пачку денег и принялся отсчитывать стодолларовые купюры. – Ньют, подсчитайте банк, будьте любезны. – Леон снова улыбнулся Крейну. – Я поддержу напоследок – ва-банк.

Крейн расправил ладони и опустил голову, чтобы скрыть быструю пульсацию артерии на горле. Снаружи было темно, Крейн боялся смотреть в окна; он думал, что увидит там плотную бурую озерную воду, что судно уже перевернулось, и игроки удерживаются в креслах лишь какой-то центростремительной силой.

– Ладно, – прошептал Крейн, – хотя вы… вы знаете, что уже завладели частичкой меня.

– Если легок ты и быстр, как овечка, – гремел Снейхивер, и от его голоса с горных склонов поднималась пыль, – долетишь туда на луче от свечки!

Рей-Джо Поге все еще пытался пересечь дорогу; какая-то старушка увидела его кепку и завизжала от ужаса, а он вслепую ковылял рядом с нею. На плотине можно было разглядеть совсем немного людей – вероятно, раненых; все остальные уже сбежали отсюда пешком.

Мавранос зигзагами пробрался между заглохшими и разбитыми автомобилями, переступил через бордюр на тротуар нижней стороны плотины и, свесив руки через парапет в нескольких ярдах от пляшущего на узкой полоске Снейхивера, с замиранием сердца посмотрел поверх своего револьвера, сквозь толщу тронутого туманной дымкой воздуха на галереи находившейся далеко внизу электростанции, еще ниже которой кипела вода, выливавшаяся из растревоженного водосброса, смутно видимого внизу, и еще дальше – а потом поспешно выпрямился, уставился на парапет, на который опирался, и провел мозолистой ладонью свободной руки по его верху.

Бетон оказался выщербленным и волнистым, как будто его обработали лобзиком, как будто это была театральная декорация, изображавшая скальный обрыв, и Мавранос вспомнил карту «Дурак» из Ломбардской Нулевой колоды: дурак плясал на краю скалы с очень похожими зубцами камней.

Когда же Мавранос вновь взглянул на Снейхивера, то увидел, что пальто на парне стало длиннее и свободнее, что оно подпоясано веревкой, а на голове у него странный убор из перьев.

И он был ужасно высок.

Поге, наконец, тоже выбрался на тротуар и вроде бы находился в нескольких ярдах от Мавраноса. Карта все так же торчала из-за ленты его бейсболки, как лампа шахтерского шлема, и он теперь поднял руку с маленьким пистолетиком и направил его сквозь сырой ветер в сторону Снейхивера.

Все так же опираясь на парапет, Мавранос поднял руку с револьвером, прицелился в грудь Поге, ощутив, как патроны с медными гильзами и пулями «глейзер» с пластиковыми наконечниками громыхают в барабане – и, держа палец на отполированном металле спускового крючка, застыл, внезапно осознав, что не сможет убить никого.

Оружие Поге громыхнуло, подбросив его руку вверх, но безумный танец Снейхивера не прервался. Первый выстрел Поге ушел куда-то в клочковатый дождливый воздух.

Но ведь я же чертовски хороший стрелок, подумал Мавранос и перевел мушку на другую цель, на подрагивавшую вытянутую руку с пистолетом. Может быть, мне не придется убивать его.

Он аккуратно, так, что мушка совершенно не пошевелилась, нажал спусковой крючок двойного действия, и когда резкий грохот ударил ему по барабанным перепонкам и ствол подскочил вверх, подброшенный отдачей, он увидел, что Поге покатился по земле.

Он увидел также, что пыль поднялась со стены и тротуара, и подумал, что, не иначе, глейзеровская пуля разлетелась на части, еще до того, как поразила руку Поге. Если так, то он мог убить его, хоть и очень тщательно целился.

Впрочем, Поге уже поднимался на ноги, и кисть его руки представляла собой красно-белое месиво, и из нее струилась алая артериальная кровь, и это значило, что Мавранос попал именно туда, куда целился. При виде изувеченной руки к горлу Мавраноса подступил горячий ком рвоты, и он решительно стиснул челюсти и сглотнул… но на миг ему подумалось, что его револьвер каким-то образом выпустил несколько пуль или, что вероятнее, несколько подобий пуль.

Громко воя, под дождем со вкусом морской травы, Поге метнулся к ногам Снейхивера.

Мавранос снова поднял револьвер, но две фигуры уже слились, и мостовая сотрясалась над трудолюбивым сердцем плотины, и он не решился стрелять. Поге забрался на парапет, оседлав его, уселся рядом со Снейхивером и обхватил его ноги здоровой рукой. Его кепка свалилась и теперь планировала вдоль высоченной стены плотины, а тщательно уложенные волосы растрепались и прилипли прядями ко лбу.

Снейхивер уже не прыгал, а просто стоял на узком парапете, но все еще улыбался в темное небо и размахивал руками. «Слепой, как крот!», прогремел он, и Поге с Мавраносом, стеная, повторили крик.

– Слышит ли меня кто-нибудь? – прокричал Поге сквозь шум горячего дождя. Его окаймленные темными синяками глаза были плотно зажмурены, а сквозь марлю, наклеенную на нос, проступила кровь.

Мавранос беспомощно помахал пистолетом.

– Я слышу тебя, парень.

– Помогите, пожалуйста, – проговорил, всхлипывая, Поге. – Я заблудился и ослеп, но мне нужно срочно окунуть голову в воду. Я не могу ждать, пока кровь уймется! Я на озерной стороне дороги? Тут, под нами, озеро?

«Если я скажу «да», – думал Мавранос, – он выпустит Снейхивера и прыгнет, и я смогу стащить Снейхивера сюда…

Но так я убью Поге вернее, чем если бы выстрелил ему в лицо.

Если я скажу «нет», он сбросит Снейхивера и беспрепятственно перейдет дорогу. А я не смогу добраться до него и остановить его, поскольку его колдовские оптические иллюзии снова наберут полную силу. Он прыгнет в водохранилище, и Диана неизбежно погибнет.

Если я не скажу ничего?..

Что ж, тогда, – мрачно подумал он, – я попаду в ад».

– Ты как раз над озером, – громко сказал он, чувствуя, как каждое слово выжигает клеймо в его душе. – Ты сидишь на перилах с северной стороны дороги.

Худощавое лицо Поге разрезала белозубая улыбка, контрастирующая со спутанными мокрыми волосами и окровавленной повязкой на носу…

…И он дернулся вперед, вонзил зубы в икру ноги Снейхивера и, вскинув ногу, свисавшую внутрь парапета, пнул Снейхивера в колено.

Снейхивер покачнулся, и Мавранос, выругавшись в ужасе, бросился вперед. Он не смог понять, был ли взмах рук Снейхивера тщетной попыткой удержать равновесие или продолжением его безумной пляски; Снейхивер исчез за ограждением, и Поге, все так же обнимая рукой его ноги и продолжая стискивать зубами его плоть, скатился с парапета вслед за ним.

Мавранос уткнулся в бетонную стену и перегнулся через нее.

Несколько секунд крепко сцепленные фигуры Снейхивера и Поге летели, крутясь, в тумане над головокружительной глубиной, быстро уменьшаясь в размерах. Потом они прикоснулись к крутому склону, подпрыгнули и оторвались друг от друга, душераздирающим образом разбросав руки и ноги, и дальше их стремительно понесло по откосу, крутя и подбрасывая, пока они не оказались на бетонной крыше электростанции, где они дернулись еще разок и застыли крошечными недвижными силуэтами.

И тут гудящий воздух умолк, как умолкает струна пианино, когда музыкант нажмет педаль, и плотина под ногами Мавраноса вновь стала прочной, как скала, и поток воды через могучие водоводы и гигантские турбины в мгновение ока сделался ровным, а река ниже плотины потекла гладкая, как стекло.

Волнение на озере улеглось, подул ровный ветер, а летучие мыши и рыбы исчезли. На солнце то и дело набегали облачка, и край тени от каждого из них на асфальте был резким, словно вырезанным из серого картона.

И Мавранос отступил от края геометрически правильной дуги парапета, который протянулся ровной, без единой рябинки, кривой от одной горы к другой. Он спустил курок револьвера, засунул оружие за пояс и прикрыл полой рубахи. Потом глубоко вдохнул, потом сглотнул, потом еще раз сглотнул.

Похлопав по карману куртки, он выудил оттуда пластиковый мешочек. За последние несколько минут он умудрился порвать его, но маленькая золотая рыбка еще трепыхалась в остатках воды.

Он быстро пересек шоссе, лавируя между машинами, и подошел к парапету, обращенному к озеру. Там он вытянул руку над близкой водой, вытряхнул рыбку и, опершись на перила, провожал ее глазами, пока она не стала неразличимой.

Усталости как не бывало. Он побежал прямо посередине дороги, по быстро сохнувшему асфальту, высоко вскидывая колени, легко огибая брошенные автомобили в сторону стоянки, где оставил свою машину.

А в Лас-Вегасе, лежащем в двадцати пяти милях к юго-западу, на всех игорных столах каждая пара костей в момент смерти Снейхивера показала «змеиный глаз», и на всех рулетках шарики остановились в ячейке 00, и все автомобили города, у которых в замках зажигания находились ключи, внезапно и одновременно завелись.

Небо над западным берегом озера все еще оставалось темным, почти как ночью, и хотя полнолуние прошло три дня назад, луна, висевшая над головой, была идеально круглой, как тот сточенный белый диск, который Диана и Нарди только что разделили между собой.

Они были одни на этом участке пляжа; Нарди, уже с пустыми руками, замерла в оборонительной позе, а Диана покачивалась на ногах и держалась за горло. Слева, в сотне ярдов от них, дети и родители неуверенно, но, по крайней мере, естественными движениями, выбирались на берег к своим полотенцам и зонтикам. Все были явно озадачены и испуганы, и гадали, пойдет или не пойдет дождь.

По небу, с усиливавшимся ветром, казалось, неслись какие-то мерцающие и вздыхающие призраки, но Диана не ощущала в них никакой угрозы; и на озере поднялись волны, как будто под водой беспокойно заворочались спящие гиганты, но она думала, что ни один из этих гигантов не сделает ей ничего плохого.

Она плюнула на песок.

– Кровь идет. – Ее рот изнутри был порезан, но, судя по всему, половинка диска сломалась на мелкие части, прежде чем проскочила в горло. Диана снова плюнула. – И неслабо.

Нарди гибко выпрямилась и рассмеялась, но тут же закашлялась.

– У меня тоже. Но думаю, от этого мы все же не помрем.

Диана направилась к воде, прихрамывая, морщась и гадая, сколько ребер у нее может быть сломано.

– Давай-ка окунемся.

Глава 50

Повышаю вслепую

Крейн позволил себе на мгновение ухватиться за край стола. Небо за окнами просветлело, и желтый свет, который лампы отбрасывали на покрытые панелями стены, теперь казался тошнотворным.

– Голова закружилась, – сказал он Ньюту, закончившему подсчитывать купюры, сваленные в середине стола.

Бармен-«аминокислотник» снова закрыл окна сразу же после того, как по озеру, со стороны Блэк-маунтинс и плотины раскатился мощный голос, выкрикивавший какие-то слоги, и в салоне теперь было трудно дышать из-за вони от Доктора Протечки и сигаретного дыма. Крейн подумал, что голова у него могла закружиться как от тошнотворной атмосферы, так и от иллюзии кружения «по солнцу», как сказал бы Оззи.

– Семьдесят девять стольников, – прохрипел наконец Ньют.

Леон отделил от содержимого своего бумажника толстую стопку тысячных и сотенных купюр и, вперив горящий взгляд своего зрячего глаза в зрячий глаз Крейна, бросил деньги на кучку, которую пересчитал Ньют.

Глазница искусственного глаза Крейна зудела, он не мог полностью сомкнуть веки. «Вот будет номер, – подумал он, – если здесь у меня все получится, а потом я умру от менингита». Он осторожно прикоснулся к углу глаза. Ощутил боль, а кончик пальца оказался испачкан косметикой.

– Срежьте колоду, – сказал Леон.

Крейн посмотрел на Доктора Протечку, сидевшего в дальнем углу. В глазах старика снова промелькнула настороженность, и Крейн поспешно отвел взгляд, чтобы тело его отца не почувствовало чего-нибудь ненароком и не ляпнуло что-то такое, что могло бы предупредить Леона.

Но слабоумное старческое тело, определенно, не насторожилось и не догадалось о намерениях Крейна – на сей раз оно ничего не сказало.

Крейн согнул правую руку, впервые заметив, что изгрыз накрашенные ногти до мяса, и, проведя пальцами вдоль колоды, поднял половину.

Он сначала показал нижнюю карту другим игрокам, потом посмотрел на нее сам.

Паж чаш. Его карта, по словам Оззи; заменит ли ее вскорости король? Он поспешно опустил карты обратно на колоду, опасаясь, как бы Леон не углядел чуть заметно испачканного уголка.

Леон же улыбнулся.

– Такую непросто побить! – сказал он с придыханием.

Ньют подался вперед, взял карты, стасовал, а потом положил колоду перед трепещущим телом Ханари.

Джордж Леон дрожащими пальцами отделил половину колоды и застыл, уже приподняв карты.

У Крейна замерло сердце. Он не может нащупать примятой карты, думал Крейн. Он хотел взять туза…

Но досталась Леону десятка мечей. Сердце Крейна снова забилось, он тихо рассмеялся и стукнул по столу кулаком.

– Да! – воскликнул он, позволяя выплеснуться своему триумфу, тем более что все остальные могли подумать только одно: что он радуется выигрышу удвоенного банка. – Есть!

– Да, не повезло, – посочувствовал Леону кто-то из игроков.

Леон поморщился и пожал плечами.

– Вы выиграли, – сказал он Крейну. – Даже и не знаю, когда же я усвою, насколько это рискованный ход.

– Благодарю, – хрипло ответил Крейн.

– Деньги достались вам, – сказал Леон.

Крейн подумал об Оззи и холодно взглянул в открытый глаз Леона.

– Похоже на то.

– Вы продали «руку». Я купил ее. Я ее присвоил.

– Не сомневайтесь, все ваше.

Крейн подгреб стопку купюр под свой отставленный локоть, оставив сотню на столе как свое анте на следующий кон.

У него получилось.

Он продал Леону «руку», которую Доктор Протечка «зачал» во время шуточной игры в «Присвоение» возле мусорного бака позади винного магазина в среду.

Крейн не имел представления о том, что случится дальше. Эта схема могла не сработать, и в этом случае он завтра лишится своего тела, но он сделал все, что мог.

– Ваши двести.

Крейн посмотрел из-под ладони с обгрызенными ногтями. Леон обращался к нему.

– О, – сказал Крейн. – Простите. – Он вынул из своей кучи денег четыре сотни и бросил их в банк. – Пусть будет четыре.

– Вы даже не посмотрели на свои закрытые карты, – недовольно буркнул Ньют. – Повышаете вслепую?

– Повышаю вслепую, – согласился Крейн.

Под вечер в пятницу улицы близ пристани заполнили автодома с кучами всякого барахла на багажниках крыш, а загорелые молодые люди в чисто символических купальниках толпились на тротуарах, пили пиво из запотевших банок или катались на скутерах в дыму между едва ползущими полосами движения.

Пасхальные каникулы, думал Крейн. Он медленно брел по улице, держа туфли с высокими каблуками под мышкой и чувствуя, как горячий асфальт раздирает нейлоновые чулки. Все мы можем устроить себе пасхальные каникулы.

– Эгей, Пого! – донесся до него возглас сквозь разноголосый гомон автомобильных гудков, смеха и разговоров.

Крейн с усталой улыбкой повернулся и поднес ко лбу ладонь козырьком, от солнца.

Арки Мавранос шагал к нему своей прежней расхлябанной походкой и, несмотря на бледность, выглядел торжественно-счастливым.

– Ты нынче похож на самый натуральный шмат старого говна, – вполголоса сказал Мавранос, подойдя к Крейну. Они направились в сторону «Лейквью-лодж», причем Мавранос демонстративно держался в ярде-двух от Крейна и пропускал встречных прохожих между ним и со- бой.

– У тебя получилось, – сказал Мавранос.

– Продал ему «руку», – подтвердил Крейн, – а он купил и заплатил.

– Отлично.

– А как прошло у тебя? – спросил Крейн, дождавшись момента, когда они оказались одни на залитом солнцем переходе.

– Они оба мертвы, – совсем тихо ответил Мавранос. – И Снейхивер, и Поге. Поге не удалось замутить ту пакость, которую он затеял. Я… расскажу тебе, всем вам расскажу… только позже. – Он кашлянул и сплюнул. – Может быть, даже не сегодня, ладно?

Было ясно, случившееся дорого обошлось Мавраносу.

– Ладно, Арки. – Он протянул руку и пожал локоть Мавраноса.

Мавранос отшатнулся.

– Только без этих «голубых» штучек.

– Серьезно, Арки, спасибо тебе.

– Не… благодари меня. – Мавранос размотал все еще висевший у него на шее платок и швырнул его в клумбу, мимо которой они проходили. – Магия Поге была связана с… со случайностью, с беспорядком, с хаосом – и когда он… умер, плотина вернулась к порядку. Это был фазовый переход, вроде того, который заставил бы москитов Уинфри петь хорал из бетховенской Девятой симфонии, одновременно исполняя балет Басби Беркли.

Крейн, моргая, уставился на друга и понял, что слишком устал для того, чтобы понимать его речи.

– Ты хочешь сказать, что полагаешь?..

Мавранос прикоснулся к опухоли под ухом.

– Клянусь, она уже уменьшилась, определенно меньше, чем была, когда я ехал сюда.

Крейн расхохотался, снова заморгал, теперь уже быстро, и принялся трясти руку Мавраноса.

– Старина, это же роскошно! Я и сказать не могу…

И они обнялись прямо посреди тротуара, и Мавранос даже не обращал внимания на смех и улюлюканье.

Так, обнимая друг друга за плечи, запыхавшиеся, они ввалились в двери «Лейквью лодж» и, миновав вестибюль, поспешили в темный бар.

Диана и Нарди вскочили из-за стола, за которым дожидались, и, хоть и прихрамывая и морщась от боли, как будто перенапрягли мышцы тренировками, они со смехом кинулись обнимать Крейна и Мавраноса.

Они снова уселись за столик, и Мавранос заказал «курз» – а потом потребовал еще одно, для Нарди. Крейн и Диана заказали содовую.

– Ты продал ему карты, – сказала Диана Крейну, когда официантка направилась к бару.

– Да, в конце концов удалось. – Крейн провел ладонями по лицу, совершенно не думая о том, что случится с его косметикой. Правая глазница горела. – И, думаю, у меня начинается арахноидит.

– Арахноидит… – протянул Мавранос, будто пробуя слово на вкус. – Пауки?.. Что-то от Паука Джо?

– Воспаление паутинной оболочки. Это часть мозга, – объяснил Крейн, не отнимая ладоней от лица. – Бывает при менингите. Незрячая глазница у меня… огнем горит. – Он опустил руки и откинулся на спинку кресла. – У меня в сумке есть и физраствор, и резиновая груша. Сейчас обменяемся новостями, и я пойду в сортир и промою глазницу.

Диана схватила его за плечо.

– Нет, – решительно сказала она, – ты сейчас пойдешь к врачу, сумасшедший. Боже мой, менингит! Я собираюсь сейчас же поехать в Сёрчлайт и забрать, наконец, бедняжку Оливера. И завезу тебя в больницу…

– Завтра, – перебил он. – Завтра я пойду к врачу. На рассвете мне нужно быть здесь, на озере. Наверняка, отец с рассветом захочет начать присваивать тела, и я должен видеть, чем все закончится. И еще, я хочу обезвредить и похоронить две колоды, если удастся, если… он сядет на отравленный кубик. – Он посмотрел на нее и моргнул здоровым глазом. – Завтра, – повторил он. – Не раньше.

Тут принесли напитки, и Крейн отхлебнул большой глоток холодной, но не утолявшей его жажды газировки. Потом выдохнул.

– Итак, – спросил он, – удалось ли вам, леди, искупаться?

Диана отпустила плечо Крейна и откинулась на спинку, продолжая хмуриться.

Нарди разом выпила треть своего пива.

– В конце концов удалось, – сказала она, передернув плечами.

И описала призрачные статуи, пытавшиеся преградить им путь к воде, и как они с Дианой сражались с ними, и как они, в конце концов, отогнали их, буквальным образом съев фишку из «Мулен Руж», символизировавшую инь и ян.

Мавранос вытер пену с усов и криво улыбнулся Крейну.

– Да, дикий способ жертвоприношения.

Нарди взяла у Дианы стакан с газировкой.

– А потом, когда мы, в конце концов, достигли-таки озера, – негромко продолжила она, – пока мы не добрались до места, где можно было окунуться с головой, вода вокруг ног Дианы кипела – вот так! – Она крутанула стакан, и вверх с шипением устремились мириады пузырьков. – И на секунду, пока ветер не задул – пусть это и было плохо видно в солнечном свете, – у нее из-под ног поднялось пламя!

– По описанию похоже на электролиз, – сказал Мавранос. Он смотрел в свой стакан с пивом, и Крейн подумал, что он каким-то образом должен быть прямо причастен к смерти сводного брата Нарди и поэтому не хочет смотреть ей в глаза. – Ты, Диана, разделила H_2 и O. Помнится, старина Оззи говорил, что вода в озере Мид укрощена; может быть, ты освободила ее.

– Да, – просто ответила Диана. – С помощью всех вас. Вода бурлила все время, пока я в ней находилась, и я могла… чувствовать, или слышать, или видеть, ощущать все ее пространство. Я чувствовала, как на севере от меня вращался плавучий дом, и чувствовала сотрясение плотины.

Нарди покончила со своим пивом и помахала пустым стаканом бармену.

– Так все же, – непринужденным тоном сказала она Мавраносу, – ты убил моего братца?

Мавранос быстро поставил свой стакан – Крейн подумал, что он сделал это потому, что боялся раздавить стекло в кулаке, – и кивнул с закрытыми глазами.

– Да, – сказал он. – Я… я сбросил его с наружной стороны плотины. И Снейхивера тоже… я убил их обоих.

Крейн уже смотрел на Нарди и заметил, что ее глаза на мгновение широко раскрылись, и рот скривился, как от плача. Впрочем, она тут же изобразила вымученную улыбку и похлопала Мавраноса по тыльной стороне отмеченной многочисленными шрамами ладони.

– Каждый из нас в ходе этой истории кого-то убил, – сказала она чуть осипшим голосом. – Неужели ты рассчитывал оказаться особенным?

Крейн понял, что она права: он сам убил Вона Трамбилла; Нарди – распорядительницу публичного дома около Тонопы, Диана, по всей видимости, – Ала Фьюно. А теперь и Мавранос точно так же утратил частицу себя.

– Доктор, мой глаз! – негромко пропел Крейн, чуть перефразировав слова известной песенки, и, отодвинув кресло, поднялся. – Мне нужно промыть глазницу.

Мавранос тоже неловко встал из-за стола.

– А я позвоню Венди, – сказал он. – Завтра домой?

– Ты, пожалуй, успеешь к ланчу, – ответил Крейн.

Нарди протянула руку и притронулась к рукаву фланелевой ковбойки Мавраноса.

– Арки, – сказала она, – если бы не ты, мне пришлось бы сделать это самой. И мне от этого было бы отнюдь не хуже, чем тебе сейчас. Спасибо.

Мавранос кивнул и похлопал ее по руке, так и не посмотрев на нее.

– Спасибо тебе за заботу, Нарди, – угрюмо сказал он, – но меня за это не благодари.

Они с Крейном направились – один в уборную, другой к телефонам, а Нарди и Диана остались молча потягивать свои столь несхожие напитки.

Эпилог

У меня останешься ты

Моска: Не вы ли разве на суде сегодня

Наследства сына своего лишили

И лжесвидетельствовали? Ступай,

Иди домой, сдыхай, смерди.

Бен Джонсон, Вольпоне

Но если бы я с ней соединился,

Мы сразу бы единым целым стали,

И волею единою могли бы

Мы осветить весь этот темный край

И оживить весь этот мертвый мир!

Альфред Теннисон, Королевские идиллии

До рассвета оставалось недолго, и над горами, перед ними, уже просветлело, но за задними стеклами трясущегося и гремящего на ходу пикапа небо все еще оставалось темно-лиловым.

Нарди сидела на переднем сиденье рядом с Мавраносом, Диана с сыном Оливером – на заднем, а Крейн, снова облачившийся в джинсы и рубашку с длинными рукавами и обувшийся в разношенные «адидасы» полулежал в грузовом отсеке среди разбросанных книг, пустых пивных банок и разрозненных наборов инструментов. Глаз у него болел. В грузовике стоял такой дух, будто Мавранос ездил на много раз использованном кулинарном жире.

Оливер сидел, прижавшись к матери. После того как дом взорвался прямо у него на глазах, и мальчик решил, что она погибла там, Диана несколько раз говорила с ним по телефону, но, похоже, он так и не поверил до конца, что она жива, до тех пор, пока она не обняла его во дворе дома Хелен Салли вчера вечером, но даже и теперь он все время проверял, рядом ли она.

Мавранос свернул с 93-го шоссе налево, на неширокую Лейк-шор-роуд и проехал мимо здания «Визитор-сентр», где до сих пор не светилось ни одно окно.

Он закурил, и Нарди опустила стекло в окне. Утренний воздух был прохладным и свежим.

– Может быть, он просто заберет карты и свалит куда-нибудь? – почти с надеждой сказал Мавранос.

– Нет, – ответила Нарди. – Чтобы забрать тела, то есть, фактически, несколько раз родить самого себя, ему необходима символическая мать, а в этом качестве выступает озеро. Он останется на своей лодке.

– Сомневаюсь, что озеро все еще остается символом, – сказал Мавранос.

Крейн пожал плечами; его пугало предстоящее противостояние с отцом. Он ощущал тяжесть Ломбардской Нулевой колоды, лежащей во внутреннем кармане джинсовой куртки «Ливайс».

Диана повернулась на сиденье и взглянула на него.

– Как твой глаз? – негромко спросила она.

– Ничуть не лучше, чем окажется через час, когда я доберусь до больницы. – Он не стал говорить ей, что вчера, заливая физраствор в глазницу, ощутил там какое-то болезненное утолщение, вроде опухоли.

Он стиснул себя за локти, чтобы перестать трястись. Диана выглядела сейчас двадцатилетней и почти нечеловечески красивой; белокурые волосы окаймляли плавно очерченный подбородок и шею. Было бы ужасно завоевать ее и тут же услышать смертный приговор от врача. Впервые он подумал, что понимает чувства, которые Мавранос испытывал на протяжении последних нескольких месяцев.

– Я вижу озеро, – мягко произнес Оливер, указывая вперед.

Мавранос остановил машину на стоянке круглосуточного ресторана «Денниз» рядом с пристанью, и все выбрались наружу, размять ноги и потянуться в прохладном предутреннем воздухе.

– Нарди, Диана и Оливер пусть подождут нас в ресторане, а мы со Скоттом прогуляемся на лодку, – вполголоса сказал Мавранос. Обойдя машину, он отпер заднюю дверцу и опустил ее; резкие щелчки раздвижных опор раскатились по безлюдной стоянке. – Если мы не вернемся… сколько времени ты кладешь на все это?

Крейн пожал плечами и снова поежился.

– Час.

– Пусть будет полтора, – сказал Мавранос. – Если мы не вернемся за это время – просто уезжайте. Оставьте нам записку в «Сёркус-сёркус», у портье. – Он обвел взглядом стоянку. – А если вернется один Крейн…

– Вызывайте полицию или что-то в этом роде, – без выражения закончил Крейн и потрогал все еще кровоточивший бок. – Не исключено, что отцу все же удастся завладеть моим телом, и в таком случае это будет он, а не я.

– И вот еще что, Оливер, – сурово добавил Мавранос, – чтобы никаких звонков «по приколу», договорились?

Оливер сжал губы, покачал головой и что-то пробормотал.

Мавранос наклонился к нему.

– Что?

Нарди пожала плечами и повернулась к нему.

– Он говорит, что и пива твоего больше не будет воровать.

– Что ж. Ладно. – Повернувшись, чтобы спиной прикрыть свои действия от светящихся желтых окон ресторана, Мавранос передал Крейну его револьвер. Потом завернул свой укороченный дробовик в нейлоновую ветровку и положил на асфальт.

Он толкнул откинутую вниз дверцу, она пошла вверх и защелкнулась, повернул ключ в замке и открыл рот, чтобы что-то сказать…

…Но тут Крейн невольно ахнул и прижал ладонь к щеке и лбу. Боль в глазнице внезапно сделалась пронзительным режущим жаром, и он поспешно выдавил пластмассовую полусферу, которая звонко упала на асфальт.

– Он присвоен! – в ужасе воскликнул Оливер, быстро отступая от машины.

Диана схватила Крейна за свободный локоть, и он, сквозь боль, подумал, что ей наверняка показалось, что он сейчас упадет.

Эмболия, в ужасе подумал Крейн, когда все усиливавшаяся жгучая боль в глазнице вырвала-таки у него резкий стон сквозь стиснутые зубы. Удар, со мною приключился удар!

– Скотт, – выкрикнула Диана. Она схватила его за вторую руку и с силой встряхнула, – ты сейчас не в состоянии туда идти!

Его согнуло так, что подбородок уткнулся в грудь, колени дрожали.

А потом боль разом отступила. Из глаза лились слезы и, наверно, кровь, но Крейн, растерянно моргая, уставился на свои колени и обутые в кроссовки ноги, стоявшие на асфальте.

Он видел все это в трех измерениях.

Он поморгал обоими глазами и понял – от потрясения даже не сообразив, что следует обрадоваться, – что у него два глаза.

Новый глаз болел и непроизвольно мигал из-за непривычного света, но жестокой боли как не бывало.

– Что ты сказала? – хрипло спросил он.

Диана все так же крепко держала его за руки.

– Я сказала, что в таком состоянии тебе нельзя туда идти!

Он набрал полную грудь воздуха, выпрямился и, прищурившись, посмотрел на нее.

– Вообще-то… думаю… я наконец-то в состоянии туда идти.

Все четверо спутников уставились на него в непонимании и тревоге.

– Ты… вставил искусственный глаз на место? – нерешительно осведомилась Диана, глядя на мостовую. – Я думаю, что ты… тебе не…

– Он вырастил новый, – небрежно сообщила Нарди. – И ты, и Скотт, вы оба теперь… как бы сказать?.. на пике физической формы, да? Не считая раны в боку, которая обязательно должна быть у Короля.

– Господи… – чуть слышно пробормотал Мавранос.

Диана, все еще державшая Крейна за локоть, потянула его в сторону.

– Скотт, на пару слов.

Крейн и Диана отошли на десяток шагов и остановились у пыльной цветочной тумбы красного дерева.

– У тебя, черт возьми, вырос новый глаз? – спросила она. – Это правда?

– Правда. – Крейн часто и тяжело дышал. «Я не умираю», – осторожно подумал он.

– Скотт, – уже не скрывая настойчивости, спросила она, – что тут происходит?

– Я думаю… я думаю, это возможно, – неуверенно произнес он; его горло перехватило от рвущегося смеха, а может быть, от всхлипа, – я думаю, что мы с тобой начали… превращаться в Короля и Королеву.

Теперь они оба поспешно глотали воздух.

– Что… сегодня? Что это значит? Что же нам делать?

Крейн беспомощно развел руками.

– Не знаю. Пожениться, плодиться и размножаться, растить детей, работать, ухаживать за садиком…

Диана, похоже рассердилась.

– …Завести по этому поводу особые футболки с надписью здоровенными буквами…

Крейн улыбнулся ей, но тут же глубоко вздохнул и сделался серьезным.

– Если мы будем здоровыми и плодовитыми, такой же будет и земля. Земля и мы станем чем-то вроде куколок вуду друг для друга. – Он подумал о тупой непрекращающейся боли в раненом боку. – Сигнальными огнями друг для друга.

Его пальцы погладили ее белокурые волосы.

– Мы можем утратить эту почетную юность зимой, но готов поклясться, что она будет к нам возвращаться, хотя бы в значительной степени, каждой весной. Надеюсь, зимы станут по-настоящему суровыми очень не скоро.

– Ты не считаешь, что это… бессмертие?

– Нет. Уверен, что среди наших обязанностей имеется еще и своевременная смерть, чтобы власть перешла к новым Королю и Королеве. Может быть, к нашим детям. Лет через двадцать появятся валеты, за которыми нужно будет присматривать, и, как ни повернись, от болезней и старости, в конечном счете, никуда не денешься. Единственный путь к бессмертию в этом положении, это, я сказал бы, стать Сатурном и пожирать собственных детей.

– Я пока что была не такой уж хорошей матерью, – сказала Диана дрожащим голосом, – но это уже в прошлом.

– И я думаю, что нам придется – в видениях, в снах или в галлюцинациях, – иметь дело с тем, что воплощают собой эти карты, с архетипами, которые исподволь управляют людьми. Придется даже… заняться дипломатией, каким-то образом изменить положение дел так, чтобы они складывались не в столь кошмарные кучи дерьма. Мой отец не осмелился прямо, лицом к лицу связываться с архетипами и предпочел формальный канал карт и использовал людей, как спички, чтобы освещать обстановку. А ведь тут сила – просто отец использовал ее совершенно извращенным способом, как, например, человек, имеющий отличную машину, но использующий ее только для того, чтобы приготовить еду на капоте. Он растерянно улыбнулся. – Думаю, нам придется научиться управлять ею.

– Боже, – чуть слышно отозвалась она, – по крайней мере, мы попробуем.

Они вернулись к остальным.

– Давай-ка шевелиться, – обратился Крейн к Мавраносу. – Скоро рассветет, и он возьмется за дело.

Мавранос поднял с земли свернутую ветровку, и они с Крейном зашагали к темным лодкам.

Их окликнули, как только они вошли на причал.

– Эй, парни, – сказал молодой человек от трапа плавучего дома Леона. Крейн узнал его – это был Стиви, не тот, с которым он разыгрывал ставку, а один из «аминокислотников», все эти дни распоряжавшийся баром. – Если вы хотите сыграть в покер, то опоздали, а если рассчитываете свистнуть фотоаппарат или удочку, – он вышел из тени и продемонстрировал пришельцам револьвер, – то выбрали неподходящую лодку.

– Я пришел, чтобы поговорить с хозяином, – сказал Крейн. – Уверен, что он уже проснулся.

– Боже! – Глаза Стиви широко раскрылись, и он вскинул оружие в вытянутой руке. – Вы же те самые парни, которые в воскресенье были в лодке на озере Мид. Вы убили нашего короля!

Мавранос быстро шагнул в сторону и поднял замотанный в ветровку дробовик, а Крейн сунул руку под рубашку, к своему револьверу.

Но в этот момент из темноты за спиной Стиви прозвучал глубокий баритон:

– Стойте! – и все застыли на половине движения. – Стиви, брось свое оружие за борт, – продолжал Леон голосом Ханари. – Живо!

В первый миг рука Стиви просто дрогнула, и Крейн подумал, что Леон сейчас выстрелит парню в спину. Но тут Стиви, пробормотав ругательство, и впрямь кинул свой револьвер в воду.

Мавранос опустил дробовик и резко выдохнул через затрепетавшие усы.

Леон шагнул вперед. В проясняющихся сумерках было видно, что он улыбался из-под повязки на лбу. Крейн снова заметил, что ширинка отлично скроенных брюк вздута, и решил, что отец снабдил это тело таким искусственным имплантом. Неужели это, с его точки зрения, физическое совершенство? – удивился Крейн. В форме вечного стояка?

– Вы Скотт Крейн, – сообщил Леон тоном холодного удовлетворения. Он держал в опущенной руке пистолет большого калибра. – Вам как будто что-то известно обо всем этом, о том, что вы и я сделали в игре шестьдесят девятого года. И вы, значит, приехали и убили претендента на королевский титул от этого парня? – Тут он рассмеялся. – Что ж, спасибо, что избавили меня от части хлопот. Но почему вы… пришли сюда?

Крейн был рад, что никто не распознал в нем бедняжку Летающую монахиню. Он взглянул мимо Леона на озеро, в котором убил короля «аминокислот» из волшебного пистолета калибра.45; он хорошо помнил место, являвшееся психическим тотемом Короля.

– Я хочу заполучить «Фламинго», – сказал Крейн.

Теперь Леон захохотал громко и зло.

– Неужели? Сынок, ты не валет, а рыбка. – Вдруг его лицо, испещренное воспаленными жилами, помрачнело, он взглянул на все еще темный запад и, вскинув пистолет, направил его прямо в грудь Крейну. – Стиви! – гаркнул он. – Подойди к нему и посмотри на его глаза!

Стиви замялся было, а потом не спеша подошел к Крейну и уставился ему в лицо.

– Ну… – протянул он, – голубые… его глаза, так?.. Полно прожилок красных…

– Красные – это хорошо, – настороженно сказал Леон. – Посвети ему в каждый глаз зажигалкой – только не обожги! – и скажи, как реагируют зрачки.

Новый глаз Крейна отреагировал на вспышку болезненной резью, но Крейн все же сумел удержать оба глаза хотя бы приоткрытыми.

– Оба зрачка быстро сузились, – доложил Стиви.

Леон заметно расслабился и снова захохотал, теперь уже с явным облегчением.

– Извините, мистер Крейн, – сказал он, – просто я когда-то… знал еще одного человека с таким же именем. Моя старая знакомая, Бетси ее звали, все время предупреждала меня на этот счет, но она впала в совершенную паранойю. – Он махнул пистолетом в сторону Мавраноса. – У этого парня в тряпке ружье или еще что-то в этом роде. Стиви, ты не заберешь у него пушку?

Мавранос посмотрел на Крейна, тот кивнул, и Мавранос отдал ружье охраннику.

– А теперь, – сказал он, – вы, Крейн, поднимайтесь на борт. Вы можете стать первым – это же вы изуродовали моего красавчика Ханари. Ваш друг пусть подождет здесь, на причале. Вам, наверно, будет о чем с ним поговорить, перед тем как уйти.

Крейн подошел по причалу к открытому проходу в фальшборте и легко шагнул на палубу, потому что теперь на нем были не туфли на каблуках, а кроссовки.

На крытом зеленым сукном столе не было ничего, кроме разбросанных лицом вверх карт; хотя за окнами уже светлело, несколько бра заливали вытянутое помещение светом, больше подходившим для позднего вечера. В инвалидном кресле снова сидел пристегнутый ремнем Доктор Протечка, но его милосердно переодели в другую пижаму. Перед баром стоял, попыхивая сигаретой, еще один «аминокислотник».

Гудел кондиционер, и в прохладном воздухе не ощущалось запахов.

Тело Арта Ханари все так же расхаживало с пистолетом, и из его воспаленных глаз на Крейна через комнату смотрел Леон.

– Почему же вы пришли сюда? Я, откровенно говоря, сомневаюсь, что вы знаете, что здесь происходит, – сказал он.

«Бери, что дают, – подумал Крейн. – И, пожалуйста, пусть я не ошибусь».

– Я заполучу «Фламинго».

И снова это заявление, похоже, не на шутку задело его отца.

– Вы продали «руку», – как будто бесстрастным, но заметно повышенным тоном сказал Леон, – и станете Королем так… так, как может им стать съеденная пища! У меня нет времени на…

– Почему вы держите при себе этого безмозглого старого клоуна? – перебил его Крейн, кивнув в сторону Доктора Протечки и смаргивая слезы с нового глаза. – Эй, Доктор, – позвал он, – как ваша интимная жизнь в последнее время?

Доктор Протечка захихикал, зафыркал, будто пытался изобразить звук пуканья, и вдруг произнес:

– Телепортируй меня, Скотти!

«Аминокислотник» протянул руку с сигаретой к пепельнице и шагнул вперед.

И без того побагровевшее лицо Леона сделалось еще темнее, и он тяжело уставился Крейну в глаза – поднял одну руку, – а потом закрыл глаза и выдохнул.

И Крейн рухнул во тьму собственного сознания, ощущая где-то далеко внизу присутствие шевелящихся древних богов.

Последним, что он произнес одними губами, без звука, было: «Не сработало. Он победил».

Что-то под ним вращалось, как галактики, и, хоть света не было вовсе, он видел все это посредством образов, порождаемых в его мозгу эхом от звона этих коловращений.

Он видел Дурака, пляшущего над пропастью, и сфинксов, влекущих прекрасную Колесницу, и Справедливость, вызывающую из открытых могил человеческие образы, и Луну со светящимся дождем, падающим в озеро, и, почему-то ближе к себе, обоеполую фигуру, обозначавшую Мир, а потом он смог увидеть и самого себя.

Его собственный образ представлял собой облаченную в мантию могучую фигуру Императора, и в правой руке он держал увенчанный петлей египетский крест, анкх.

Он вырастал, и остальные сущности, казалось, кланялись ему в почтительном приветствии, и он услышал хор из песнопений, стенаний и восклицаний, который усиливался, превозмогая басовый рокот ужаса и гнева, тщетно пытавшийся заглушить чистые высокие голоса триумфа и надежды.

Он продолжал расти сквозь звенящую мерцающую черноту.

И тут к нему возвратилось зрение, и он вернулся на красный ковер в салоне плавучего дома его отца.

«Аминокислотник» ткнул сигарету в пепельницу и сделал еще шаг.

Тело Ханари, с лица которого вдруг исчезло всякое выражение, качнулось и сделало шаг назад, чтобы удержать равновесие.

– Нет! – вдруг завизжал Доктор Протечка во внезапном приступе паники. – Только не это, я люблю жизнь, интимную жизнь? Любимую жену? Сожгла мой «Шевроле», увезла моего сына – это она, жена. – Старик сидел с закрытыми глазами и тяжело дышал, и Крейн заметил, что он снова намочил штаны. – Я не утону во всем этом, – выкрикнуло тело Доктора Протечки, – я могу собраться с мыслями. – Он снова умолк, и Крейн испугался, что Леон действительно сумеет преодолеть старческое слабоумие этого тела и вновь перескочить в стоявшего с пустыми глазами Ханари. – Я соберу эти… я знаю, что… карты, я рассыпал их. Ну, на самом деле, я их бросил.

«Аминокислотник», с отвисшей челюстью, растерянно смотрел по сторонам, держась за рукоятку лежавшего в кобуре револьвера.

– Присядьте, – сказал ему Крейн. Молодой человек кивнул и, вернувшись к бару, сел на один из табуретов.

– Вы… я ведь добился, добился, – кричал Доктор Протечка, все так же сидевший с закрытыми глазами. – Я могу… надавить… – Он вдруг ухмыльнулся, заморгал и уставился на стоявшее перед ним тело. – Нет же, чертов сукин сын предъявил мне обвинение, понятно? Двести долларов! За подержанную машину в сорок пятом году, или нет? Верно, в сорок пятом. Я ясно выразил свое недовольство, уверяю вас. Этим самым!

Крейн глядел на бесновавшегося в инвалидном кресле старика, и тут ему пришло в голову, что отцовский разум впервые за двадцать с лишним лет оказался в собственном теле. Эта развалина была его отцом, снова собранным воедино.

Крейн стиснул кулаки и подавил в себе порыв кинуться к креслу и обнять старика. «Вспомни Оззи, – сказал он себе. – Оззи был твоим настоящим отцом. А этот человек, которого ты до сих пор так любишь, убил Оззи».

Доктор Протечка снова захихикал.

– Думаете, мальчик плакал? – Он вдруг нахмурился и посмотрел по сторонам, словно ожидал яростных возражений. – Никогда! Я вырезал крючок из его пальца, а он даже не вскрикнул…

Крейн миновал тупо моргавшего Арта Ханари и подошел к большому круглому карточному столу. Наклонившись, он двумя руками сгреб карты Таро в одну кучку и перевернул их все картинками вниз.

– Эй, не трогайте карты! – вдруг заорал «аминокислотник».

Крейн посмотрел через плечо. Парень извлек из кобуры револьвер и направил на него.

– Почему же? – Он улыбнулся и ткнул большим пальцем в сторону Ханари. – Он нисколько не возражает. Спросите его сами.

– Я должен попросить вас отойти от стола, – ответил охранник. – Мистер Ханари приказал убить любого, кто попытается забрать карты.

Такого оборота событий Крейн не ожидал. Он первым делом вспомнил о пистолете, холодившем тело за ремнем под не заправленной в штаны рубашкой, но понял, что пока будет доставать его, «аминокислотник» успеет выстрелить, самое меньшее, дважды. Тем более что он уже взял Крейна на мушку.

Он вздохнул и вдруг спросил непринужденным тоном:

– Почему «аминокислоты»?

– Откуда вы знаете это название? – Похоже, парню вопрос доставил изрядное удовольствие, как писателя радует случайная встреча с незнакомцем, читавшим его рассказ.

– Мне рассказал Кусачий Пес.

– Ха! – Молодой человек повел пистолетом. – От стола отойдите.

Крейн отступил и встал рядом с Ханари.

– Название наш вождь придумал, – сообщил парень. – Это… был мужской клуб, объединенный идеями Новой эры. Правда, на той неделе нашего вождя убили, и теперь большинство народу разошлось. «Амино» от греческого Аммон, имя египетского бога солнца, к вашему сведению, а аминокислоты – их двадцать, обязательные элементы всех животных белков, например ДНК, на которой основано половое размножение, против которого мы выступали. – Он пожал плечами. – Нас было двадцать человек. Как двадцать карт в Старших арканах, если выбросить «Луну» и «Любовников». По нашим расчетам выходило, что мы представляем собой психический комплект ДНК и имеем безукоризненного Короля-рыбака, не нуждающегося в женщине, в лице нашего вождя. После того как вождя убили, мы со Стиви нашли мистера Ханари, который уже является таким Королем.

Он моргнул и нахмурился.

– И отойдите и от мистера Ханари, пожалуйста. Еще подальше. Мне чертовски хочется убить вас, сэр. Мистер Ханари дал нам особые инструкции. – Когда Крейн опустился на одно из стоявших поодаль кресел, «аминокислотник» перевел взгляд на тело Ханари, которое стояло, приоткрыв рот и неподвижно глядя перед собой. – Не сомневаюсь, что он даст мне указание, как только закончит… размышлять.

«Пустой парень, – думал Крейн. – Он больше не станет разговаривать, разве что отец сумеет вытолкнуть свое сознание из старого тела с его исковерканным дряхлостью мозгом, что ему пока что не удалось».

Крейн взглянул на Доктора Протечку, который то хмурился, то подхихикивал, и нервно подумал: но ведь он может, если дать ему достаточно времени.

Он вспомнил, как однажды, будучи сильно пьяным, погрузился, в видении, из своего сознания до уровня архетипа, а потом стал возвращаться через не ту личность и оказался в теле женщины. Может быть, сейчас ему удастся сделать это намеренно – подняться в нужное тело и приказать парню выбросить пистолет в озеро и уйти. Крейн закрыл глаза и позволил своему сознанию соскользнуть вглубь, туда, где, по мере спуска к общему для всех уровню, теряются умственные опоры, координаты и символы собственной личности.

Но вместо этого его посетило яркое видение, в котором он был погружен во тьму глубоких вод озера. Он сознавал, что все так же сидит за карточным столом в салоне отцовского плавучего дома, он видел панели на стенах и светящиеся бра, и чуть заметно покачивающееся тело Ханари, стоящее на ковре, но наряду с этим, пусть более тускло, он видел стены пентхауса, который Сигел построил для себя во «Фламинго», и темные воды озера за окнами-аквариумами, и шкаф, скрывающий шахту, ведущую вниз, в туннель подвала.

Теперь же, в этом видении, шахта вела вертикально вверх. И голос в его голове, настолько слабый, что нельзя было с уверенностью сказать, что он не сам его выдумал, произнес: «Ты стал слишком большим и не влезешь туда. А от меня осталась крошка. Я пролезу».

«Спасибо за помощь», – подумал Крейн, и через мгновение испугался, что распадающаяся личность сможет уловить чувства, стоящие за сознательно проецируемой мыслью: сомнение, смущение и отвращение.

Но голос отозвался с деланой веселостью: «Рад пригодиться. Теперь будь сам хорошим и когда-нибудь помоги кому-то другому».

«Благодарю тебя, – подумал Крейн уже гораздо искреннее. – Спасибо за мою семью».

В голове Крейна промелькнула цепочка ассоциаций: легкий поклон, прикосновение к шляпе, улыбка.

Крейн почувствовал, как остатки личности Сигела не то карабкаются, не то уплывают прочь по узкой шахте.

И видение растаяло, и Крейн в единстве своих телесной и умственной составляющих сидел в кресле и смотрел на Ханари…

…Который заморгал и открыл рот.

Крейн скосил взгляд на Доктора Протечку, но старик в инвалидном кресле смотрел на выключенный экран телевизора и пускал слюни.

– Наружу, – медленно проговорило тело Ханари. – Вы оба.

Крейн поднялся и направился на палубу, где гулял утренний ветерок; «аминокислотник» последовал за ним. Солнце еще не показалось из-за Блэк-маунтинс, но вокруг отдаленных вершин уже засияли ослепительные ко- роны.

Крейн отвел глаза от слепящего света и увидел Мавраноса и Стиви, которые в напряженных позах сидели в креслах на причале. Стиви держал на коленях дробовик.

– Скотт Крейн, – сказал Ханари, – медленно, левой рукой, выньте пистолет из-за пояса и бросьте за борт.

Услышав об оружии, Стиви встал и поднял ружье, а второй «аминокислотник» отступил, чтобы расчистить себе сектор стрельбы.

Крейн запустил левую руку под рубашку и нащупал обрезиненную рукоять револьвера. Вынув его из-под ремня, он приостановился.

«Тело Ханари снова занял мой отец, – подумал он, – и мне остается лишь резко повернуться и постараться убить его и обоих «аминокислотников» в придачу».

Он весь покрылся холодным потом, но начал чуть заметно сгибать колени, пытаясь одновременно прикинуть, как взмахнуть рукой, чтобы рукоять удобно легла в ладонь, и куда падать после первого выстрела.

– Прибежище и укрытие, – мягким тоном произнес Ханари.

Эти слова Крейн слышал от Сигела в том видении, которое явилось ему во время погружения в озеро.

«Придется поверить хоть кому-то, – подумал Крейн, моргая из-за того, что едкий пот щипал глаза. – Можно ли верить Багси Сигелу?»

Он выпрямился, швырнул револьвер за борт и услышал громкий плеск воды. Потом набрал полную грудь воздуха и выдохнул.

– Теперь ты, Фрэнк, – сказал Ханари. – Туда же, в озеро.

После секундной заминки револьвер пролетел мимо Крейна и тоже плюхнулся в воду.

– Стиви, – продолжал Ханари, – дай мне ружье.

Крейн повернулся и увидел, как Стиви перебрался на палубу, вручил ружье багроволицему телу Ханари и почтительно отступил.

Ханари поднял его и оттянул цевье, дослав патрон.

Потом навел ружье на Фрэнка.

– Встань-ка около Стиви, сынок, – устало произнес сочный баритон. – На причале. Пришел новый Король, и вы ему совершенно ни к чему.

Фрэнк и Стиви сошли с лодки и остановились, явно испуганные, на дощатом причале.

Белый свет коснулся улицы; Крейн оглянулся и его ослепили первые проблески нового солнца над пиками Блэк-маунтинс.

– Убирайтесь, – приказал призрак Бенджамина Сигела устами тела Арта Ханари. – Выбросьте из голов все свои амбиции. Живо! – Он шагнул в сторону «аминокислотников», и те рысцой помчались в сторону автостоянки.

Тело Ханари дошло с ними до подъездной дорожки, остановилось там с ружьем на изготовку и проводило взглядом парней, без оглядки спешивших к двум белым «Эль Камино», стоявшим бок о бок.

Мавранос, не вставая из кресла, тоже посмотрел им вслед, а потом перевел взгляд на Крейна.

Тот приглашающе махнул рукой и негромко сказал:

– Поднимайся сюда, Арки.

Мавранос остановился в дверях салона и окинул взглядом просторное помещение, от большого стола, крытого зеленым сукном, до подергивавшейся фигуры Доктора Протечки в инвалидном кресле. Старик снова и снова спрашивал, доводилось ли кому-нибудь нюхать розы.

Стол был пуст. Карты Ломбардской Нулевой колоды были разбросаны по красному ковру.

Крейн хрипло застонал.

– Помоги собрать их, – попросил он.

Мавранос подошел к бару и наклонился, чтобы поднять карты, а Крейн опустился на четвереньки возле стола и начал сгребать те, которые валялись там.

Доктор Протечка дернулся в кресле и произнес:

– Лезь ко мне на колени, сынок.

Крейн пропустил его слова мимо ушей. «Двойка мечей, – сказал он себе, подняв эту карту, – а вот десятка чаш…»

– «Если… мрачны небеса…» — пропел Доктор Протечка.

Крейн набрал полную горсть карт, небрежно сунул их в карман, чтобы они не разлетелись, и, перебравшись, все так же на четвереньках, немного в сторону, принялся собирать остальные.

Вскоре он оказался не в силах выдерживать незаконченность песенки, так и повисшей в прохладе утра.

– «Чего ты не боишься?» – сквозь зубы повторил, казалось бы, давно забытые слова.

– Я не боюсь мрачных небес… – пропел Протечка.

Крейн засунул в карман очередную стопку карт и переполз по ковру к следующей россыпи. Размалеванные лица с идиотическими выражениями смотрели на него, а он подбирал их и мял в кулаке.

– «Что я с ним делаю?» – произнес он, приходя в бешенство оттого, что эти старинные ритуальные слова так глубоко въелись в его память. Шестерка чаш, туз жезлов, Дурак…

– «Ты наполняешь их голубизной…»

«Господи!» – подумал Крейн, чувствуя, как его глаза заполняются слезами.

– «Как меня зовут?» – старательно спросил он сорвавшимся голосом.

– «Сынок».

– Ну вот, все, – сказал Мавранос и выпрямился с полными руками карт. Он не глядел ни на Крейна, ни на старика.

– Отлично, – ответил Крейн, тоже поднимаясь на ноги. Голос его звучал ровно. – Положи их на стол. Я сейчас разрежу те, которые мы собрали, а потом поищем остальные.

Он вынул из кармана джинсов тот самый складной нож, который вынул из стены в туннеле под «Фламинго», и после того как Мавранос подошел к столу и выложил карты на зеленое сукно, и он сам тоже выудил из карманов те карты, которые подобрал, сложил все аккуратной стопкой, открыл нож и приставил острие к рубашке верхней карты. Затем, вспомнив ту ночь, когда пропорол себе ногу, он с силой стукнул ладонью по верху рукояти, и лезвие проткнуло карты.

Лодка не покачнулась, в окна не хлестнул внезапный дождь, никаких голосов не раздалось над озером.

Нож стоял торчком, воткнувшись острием в дерево столешницы под зеленым сукном.

– Вот еще валяется, и еще, – тихо сказал Мавранос, – в углах.

– Давай-ка их тоже подберем. – Крейн присел на корточки у правого борта и поднял сразу полдюжины карт – и почувствовал на себе взгляд Доктора Протечки, взгляд своего отца.

Оглянувшись через комнату, он увидел, что старик умоляюще смотрит на него.

– «Что сделают с тобою друзья?» – почти ласково спросил Крейн.

Его отец улыбнулся и открыл рот:

– «Друзья покинут меня…»

– У меня все, – сообщил Мавранос, подходя к столу с пригоршней карт.

– И у меня вроде тоже, – сказал Крейн и выпрямился. – Похоже, что все. Знаешь что, Арки, пересчитай их, ладно? – К его горлу подступило рыданье, он умолк и подождал, чтобы вновь говорить ровно. – Сомневаюсь, что у меня получится.

– Ща сделаю.

Мавранос забрал карты из рук Крейна и тот сердито посмотрел на отца:

– На что ты согласен? – спросил он.

– «Я согласен: пусть все меня покинут…»

– Семьдесят восемь, – сообщил Мавранос чуть заметно дрожащим голосом.

– Да, все тут, – сказал Крейн. Вынув из внутреннего кармана вторую колоду, он положил ее рядом с первой. Потом выдернул нож из стола и принялся резать, полосовать и пилить карты.

Ему почудилось, будто они ерзали и сопротивлялись под ножом, он ощущал упругий отпор, сопротивление и ярость, когда стальное лезвие разрушало картонные плоскости и сокрушало рисунки, но через считаные минуты все карты превратились в гору бесформенных обрезков.

Крейн отступил от стола.

– «Что у тебя останется?» – рассеянно спросил он.

– «У меня останешься ты…» – пропел его отец.

«Надеюсь, что так, – с горькой беспомощностью подумал Крейн, – хоть кусочек меня, того пятилетнего мальчика».

Крейн собрал обрезки.

– Пойдем-ка на нос, – сказал он Мавраносу. – Я рассею их над озером, как чей-нибудь прах.

– И поживее, – отозвался Мавранос. – Честно говоря, мне, знаешь ли, хотелось бы убраться отсюда.

Перед тем как выйти на палубу, Крейн приостановился, поскольку негоже было перед лицом всех предстоящих лет оставлять стихи недочитанными.

– «Как меня зовут?» – прошептал он.

– «Сынок».

Через полчаса старый пикап, погромыхивая, катил по 95-му шоссе на север, через пустыню, в сторону хребта Маккулох и лежавшего за ним Лас-Вегаса.

– И когда мы вернулись в салон, – сказал Крейн, заканчивая историю для Нарди и Дианы, – он был мертв. – Крейн одной рукой обнимал Диану за плечи, а с другой стороны от матери смотрел в окно Оливер. – И хотя… – Крейн тяжело вздохнул и крепче стиснул плечи Дианы. – Хотя с его смерти вряд ли могло пройти больше минуты, прикоснувшись к нему, я почувствовал, что он холоден, как озерная вода. Я перерезал привязной ремень кресла, а потом мы снова вышли наружу, и я бросил нож в воду. Когда…

– Сочувствую, ты потерял отца, – сказала Диана.

– Сомневаюсь, что тут уместно сочувствие, – ответил Крейн. – Думаю, меня это не особенно тронуло.

Оливер поерзал на сиденье, и Крейн подумал, что мальчик хочет что-то сказать, но он продолжал смотреть в окно.

– И, – продолжал Крейн, – когда нож почти коснулся воды – трудно было точно разглядеть, потому что волны сверкали на солнце, – клянусь, из воды поднялась рука и поймала нож за рукоятку! И скрылась без малейшего всплеска.

Тут Оливер никак не мог остаться равнодушным. Он резко повернул голову.

– Рука? – пискливо воскликнул он. – Как будто под водой сидел кто-то живой и поймал ножик?

– Насчет живого – не уверен, – ответил Крейн.

– А по-моему, это была черепаха, – вмешался в разговор Мавранос с переднего сиденья и отхлебнул из банки «курз», не отрывая взгляда от дороги. – Я видел, как черепаха вытянула шею и пастью поймала нож.

– Мне больше нравится версия Арки, – сообщила Нарди.

– А что… Сигел? – спросила Диана.

Крейн покачал головой.

– Когда мы сошли с лодки, он стоял на том же месте. Даже не посмотрел на нас. А потом мы услышали выстрел.

– Полагаю, суд решит, что Арт Ханари, кем бы он ни был когда-то, покончил с собой на автостоянке, – сказал Мавранос.

– Последняя из смертей, – сказала Диана, и Крейн знал, что она думала о Скэте, которого, вероятно, должны были выписать из больницы через неделю, самое большее, через две.

– Будем надеяться, что, по крайней мере, надолго, – сказал Крейн. Он подумал было переплести пальцы, но лишь пожал ее ладонь.

И старый громоздкий автомобиль катил по шоссе в лучах поднимающегося солнца. В пустыне заросли юкки густо цвели кремовыми цветами, и светящиеся ветви кактуса-чоллы отбрасывали тень на цветущие люпины и ослинник, и в горах пустынные толсторогие бараны проворно сбегали к свежим потокам, чтобы напиться.

Благодарности

Глории Бэтсфорд

С искренней благодарностью за десять с лишним лет помощи и советов, отличных обедов и щедрой дружбы; пусть у нас будет еще много десятков лет.

Я также благодарю Криса и Терезу Арена, Майка Отри, Бет Бейли, Луиджи Бейкера, Джима Блейлока, Луи и Мирну Донато, Дона Эллисона, Майка Гадди, Русс Гейлен, Кейт Холмберг, Дона Джонсона, Майка Келли, Доротею Кенни, Дану Канкел, Скотта Ландра, Джеффа Левина, Марка Липински, Джо Мачугу, Тима Макнамару, Стива и Тамми Малк, Денниса Мейера, Фила Пейса, Ричарда Пауэрса, Серену Пауэрс, Рэндала Робба, Бетти Шлоссберг, Эда Силберстанга, Кэнтона Смита, Эда и Пэт Томас Мэри, и Кэрол, и Рекса Торрез.

Об авторе

Тим Пауэрс родился в Буффало (Нью-Йорк) в 1952 году. В 1959 году его родители переехали на Западное побережье. Пауэрс получил образование в Университете штата Калифорния по специальности английский язык и филология. В университете он познакомился с К. У. Джетером и Джеймсом Блейлоком, с которыми не только дружит, но и иногда работает вместе; эта троица считается отцами-основателями стимпанковского направления в литературе. Он был дружен также с Филипом К. Диком и является прототипом одного из героев романа «ВАЛИС».

Многие произведения Тима Пауэрса отмечены различными литературными наградами, среди которых две премии Филипа К. Дика (за «Врата Анубиса» и «Ужин во Дворце Извращений»), три Всемирные премии фэнтези (за «Последнюю ставку», «Declare» и «The Bible Repairman») и четыре премии «Локус» (за «Последнюю ставку», «Expiration Date», «Earthquake Weather» и «The Bible Repairman»).

Четвертый фильм из цикла «Пираты Карибского моря» снят по его роману «На странных волнах».

Тим Пауэрс и его супруга Серена живут в городе Сан-Бернардино в штате Калифорния.

1

Здесь и далее цитаты из Т. С. Элиота – в переводе А. Я. Сергеева.

2

Здесь и далее цитаты из А. Теннисона – в переводе В. В. Лунина.

3

Бенджамин Сигельбаум (1906–1947), более известный как Бен Сигел или Багси Сигел – один из знаменитейших гангстеров эпохи «сухого закона» и вдохновитель превращения Лас-Вегаса в центр игорного бизнеса.

4

École Polytechnique – знаменитый парижский институт для подготовки инженеров.

5

Бурбаки – Никола Бурбаки, коллективный псевдоним группы французских математиков (правда, создана она была лишь в 1935 году).

6

Перевод И. Тхоржевского.

7

Опоссум Пого – персонаж комикса, созданного в 1940 г. У. Келли – «разумное, терпеливое, сердечное, наивное, дружелюбное существо, каким мы все сами себе кажемся».

8

Mañana — завтра (исп.).

9

Перевод Я. Э. Пробштейна.

10

Ориндж – Orange – апельсин (англ.)

11

Перевод С. Степанова.

12

Перевод С. Степанова.

13

Перевод В. В. Лунина.

14

Оливер Харди – американский комедийный актер середины XX века; смешной толстяк.

15

Moonlight – лунный свет, Moonmist – лунная дымка, Mare – «море» (условное обозначение темных участков на поверхности Луны).

16

Starlight – звездный свет; Moonglow – лунное сияние, Enchanting – очаровательная, Stargazer – звездочет.

17

Jupiter – Юпитер, Sun – Солнце, Venus – Венера.

18

Перефразированные строки из стихотворения Дилана Томаса «Do not go gentle into that good night».

19

Перевод В. В. Лунина.

20

Перевод В. В. Левика.

21

Перевод В. П. Мелковой.

22

Ночное меню со скидкой в круглосуточных ресторанах.

23

Перевод В. А. Широкова.

24

Перевод О. Б. Румера.

25

Тет – вьетнамский Новый год по лунно-солнечному календарю.

26

Перевод М. Л. Лозинского.

27

Обитель (фр.).

28

Перевод А. Афонина и Л. Морошкиной.

29

60 °F соответствуют 15,5 °C.

30

Пер. Г. М. Кружкова.

31

Мавранос имеет в виду средневекового французского писателя Кретьена де Труа.

Content

Тим Пауэрс
Последняя ставка

Пролог 1948: замок в пустыне

Глава 1 «У меня остаешься ты, сынок»

Глава 2 Здесь не пахнет розами

Глава 3 Доброй ночи. Спите спокойно…

Книга первая Люди из города страшного суда

Глава 4 Настоящий четкий сигнал

Глава 5 Гонка вдоль осевой

Глава 6 Нас тринадцать человек

Глава 7 Это все ваше

Глава 8 Только что восстал из мертвых

Глава 9 Единственный известный мне толстяк

Глава 10 Орошение полости

Глава 11 Как я убил себя?

Глава 12 На поиски Гиблой Часовни

Глава 13 Вернитесь сюда в первый день Нового года – увидите только грязь

Книга вторая Мистигрис

Глава 14 Выработка оперантной реакции

Глава 15 Как на это посмотрит ваш муж?

Глава 16 Боже, это валет!

Глава 17 Звуки гудков и моторов

Глава 18 День дурака

Глава 19 Тощий просится наружу

Глава 20 Изида, твой сын у меня

Глава 21 Видения былого из руин

Глава 22 Кровь аллигатора

Глава 23 Можешь слепить свинку

Глава 24 Фрагменты Книги Тота

Глава 25 И ты сохранила себя для меня

Глава 26 Миллион благодарностей, Диана!

Глава 27 Мне безразлично, какая машина, но нельзя ли поехать сейчас?

Книга третья Розыгрыш «рук»

Глава 28 А потом в постельку

Глава 29 Мистер Аполлон-младший собственной персоной

Глава 30 И тебе позволят играть задарма

Глава 31 Ты увидел своего отца на железнодорожной станции?

Глава 32 Подобраться поближе

Глава 33 У меня есть подарок и для Скотта

Глава 34 Рей-Джо начинает действовать

Глава 35 Раздел Польши – 1939

Глава 36 Что-то вроде католического священника?

Глава 37 Кто этот мертвец, тебе не известно

Глава 38 Нет, только не тощий

Глава 39 Сочетание двоих

Глава 40 LA MOSCA

Глава 41 Прибежище и укрытие

Глава 42 «Телепортируй меня, Скотти»

Глава 43 Банк неполон

Глава 44 «Рука» «под прицелом»

Глава 45 От половинной дозы толку не будет

Глава 46 Вот нас и тринадцать

Глава 47 Летающая монахиня

Глава 48 Последний звонок

Глава 49 Эгей, Синдерелла!

Глава 50 Повышаю вслепую

Эпилог У меня останешься ты

Благодарности

Об авторе

1