При создании обложки использованы темы Дмитрия Белюкина

Борис Успенский

БЕРЕГА АХЕРОНА

«What is hits is history,

And what is mist is mistery.»[1]

Часть первая КРОВАВЫЕ КАМНИ

Глава 1

«Затихли за морем российские звоны.

Кругом заграница, и нечего жрать.

Пропал наш Голицын — он грузит вагоны.

Ушел Оболенский в шантан танцевать.»[2]

Холодный, пронизывающий до костей ветер завывал подобно стае одичавших собак, скребся ледяными когтями по палаточному брезенту, стучал дождливыми плевками в узкие оконца матерчатых домиков. Ветер он хоть и бродяга, но как законный хозяин каменистых равнин галлиполийского полуострова, от всей души возмущался вторжением незваных гостей, нарушивших столь привычную размеренность жизни. Не дано людишкам создать нечто подобное причудливым нагромождениям камней, отшлифованных за многие тысячелетия, так изысканно скрутить деревья, превратив их в немых свидетелей разгула сыновей Борея. Люди, пришедшие сюда, напоминали вырванные с корнем деревья, которые не хотели становиться просоленным плавником, но Судьба одним лихим росчерком пера подписала приговор и решительно крутанула свое знаменитое колесо. Не только галлиполийский ветер, но и местное население было враждебно врангелевцам, которые, несмотря на все запреты, грабили окрестные селения без зазрения совести и турецкие власти все чаще намекали, что пора бы, господа хорошие, и честь знать.

В насквозь промокшей палатке, на лежаке, укрывшись английской шинелью, отдыхал капитан Морозов, как всегда гладко выбритый и дымил турецкой папироской. Сизые клубящиеся круги поднимались к потолку и окутывали едкой дымкой почерневшие от воды матерчатые швы крыши. Всю ночь и утро лил дождь, и сырой воздух обволакивал тело, вытаскивая из него остатки тепла, сковывал железной хваткой мышцы, забираясь под старую шинель. Морозов ругнулся, не хуже питерского извозчика, и выбросил отсыревший бычок в угол. Уголек секунду подымил и погас, пустив едва заметную струйку дыма.

— Чего разоряешься, капитан? — послышался голос подполковника Дроздова, — Упал и отжался для сугреву тела!

— Чистишь винтовку? Вот и чисти! — раздраженно ответил Морозов, — Даст осечку… С кем тогда заклинать змия зеленого? Сам знаешь, что этот аспид зело своенравен!

— Заклинания это хорошо! Не могу сказать, что во фляге у меня сидит змий, скорее его дыхание, но… Надо бы разбавить сие дыхание по методу бородатого химика! — миролюбиво предложил подполковник, подражая священнику, — В юнкерском училище этому не учат, а зря! Солдат без спирту, что девка без… Мда! Разбавишь или так скушаем?

— Ладно! — вздохнул Морозов, нехотя вставая, — Не умрешь своей смертью!

Капитан поколдовал немного над флягой, достал из-под лежака котелок с травяным отваром, разбавил спирт и принялся отсчитывать сто взбалтываний, ни больше и не меньше.

— Я всегда говорил, что господа алхимики с придурью! — сквозь смех говорил Дроздов, — Вы бы еще, господа, на аптекарских весах взвешивали сахар!

— Девяносто пять!

— Быстрее, быстрее! Авось согреешься! Тебе бы дамочку вместо фляги…

— Разбавлено! — прервал друга Морозов, — Разливай! Как тогда на Перекопе!

— Чего здесь разливать? И с горла пойдет! — хмыкнул Дроздов и достал несколько сухарей, — Вы не в «Метрополе», господин Морозов!

Обжигающая жидкость огнем провалилась вниз, и стало теплее. От этого тепла даже вечная серость заиграла пусть и тусклыми, но красками. Капитан улыбнулся, достал очередную папиросу и прикурил. Она горела также гадко, как и предыдущая, но после глотка другого такая мелочь раздражала меньше. Со стороны плаца донеслись выстрелы и офицеры, от неожиданности, вздрогнули.

— Ну, успокой Господи души рабов твоих! — перекрестился Дроздов, — Станичное быдло! В Большевизию захотелось им! Надо было их повесить, чтобы другим неповадно было.

— Кому суждено быть расстрелянным — повешен не будет! — заметил Морозов и снова прикурил погасшую папиросину.

Палаточный полог откинулся и в расположение ввалился субъект, в грязной шинели, опухший от беспробудного пьянства с мордобоем. Это, скажем так, тело, пошатываясь, прошло мимо, едва не задев Дроздова прикладом трехлинейки. К тяжелому духу вонючих портянок и аромату потных мужских тел добавился неповторимый букет благовоний, присущих воину, поверженному гигантским удавом, а не маленьким червячком из фляги.

— Господа! — заявил змееборец, — Вы представляете-с! Эта гнусь решила бежать в Россию! Щелкнули их, прохвостов и всего делов! Тра-та-там! С барабанным боем-с! А они упали, дрыгнули пару раз ручонками и затихли! А еще…

— Курбыко, хватит! — огрызнулся Дроздов, — Тошно!

— Вот как? Господину Дроздову не нравится, что шлепнули предателей? Лежат на плацу, еще тепленькие…

Взгляд Дроздова стал колючим, и на удивление добрым. Два «вольнопера», поспешили отползти за спину Морозова, зная, что подполковник по доброте душевной мог и штыком пырануть.

— Мда-а! Надо было сильнее спирт разводить, — буркнул капитан и решил как-то унять назревавший скандал, — Господин штабс-капитан, Вы пьяны! Извинитесь и немедленно спать!

— И ты сюда, хамское бы…, - подавился Курбыко собственными словами и полетел на земляной пол.

Бутылка жалобно ойкнула, и второсортный виски сначала пропитал шинель, а затем растекся маленькой лужицей у края палатки. Дроздова остановили в тот момент, когда примкнутый к винтовке штык уже нацелился в сердце обидчика.

— Зря ты так, Саша! — покачал головой Морозов и облегченно вздохнул, увидев, что оружие не заряжено, — Не тронь, оно и того, вонять не будет!

Курбыко очнулся на удивление быстро, выплюнул окровавленный зуб, прорычал что-то невразумительное и прокашлялся.

— Стреляться будем! — заявил штабс-капитан, как можно громче и попытался встать.

— Сегодня вечером за плацем, после штабс-капитана Каширского, я Вас с удовольствием пристрелю. Секунданта пришлите к господину Морозову, а у Вас еще есть время для беседы со священником и облегчения нужника измученной души!

Курбыко взревел от ярости. Два поручика удержали его от драки и без особых церемоний повалили на пол. Штабс-капитан витиевато ругался, требовал водки, а потом заснул в очередном пьяном кошмаре. Дроздов и даже, подзаборная, пьянь Курбыко казались персонажами сказки, очень мрачной и до безобразия реалистичной. Окружающее внезапно остановилось, застыло и капитан Морозов с удивлением отметил, что сослуживцы стали плоскими неживыми картонками в неумелых детских руках или впавшего в детство старого маразматика. Пространство приобрело перспективу, и плоские картонки превратились в забавных марионеток, которые двигались по воле невидимого кукловода, разыгрывая кровавую пьесу в трех частях: «Перекоп», «Севастополь», «Галлиполи». Этот самый кукловод на мгновение перестал дергать за невидимые нити, как бы задумался перед началом второго акта «Галлиполи» и беззвучно засмеялся. Ты смотри, как развеселился, Шекспир призрачный, видно присматривает подходящих марионеток, принимающих чужие мысли за свои.

Смех усилился, и перед глазами все поплыло. Чем язвительнее было это веселье, тем сильнее танцевали марионетки, расплываясь в густом тумане. На мгновение в дымке мелькнул женский силуэт, живой и реальный, в отличии от кукольного театра Галлиполийского полуострова. Хотелось окунуться в туман, однако женщина исчезла, оставив едва слышный аромат незнакомых благовоний. Казарма опять стала реальностью и утонченность запаха, словно по волшебству, превратилась в портяночную вонь, смех перешел в грубоватые шутки Дроздова, которые «тройным петровским загибом» послали в далекие страны призрак женщины, смешливого кукловода и размышления о бренности бытия.

— Морозов! Твою дивизию! Пора на плац!

— Черт! — вздохнул капитан, — Зачем?

— Какого тебя с университета понесло в армию? Химики все такие или ты нечто особенное? Думаете, как бы блоху погонять под микроскопом или сделать из дерьма конфетку, а потом конфетку перегнать на спирт? — выдал Александр, — Скоро развод! Дневальный того и гляди осипнет!

Трудно найти более монотонную, лишенную каких-либо неожиданностей жизнь, чем жизнь, предусмотренную уставом. Занудство конечно, но без него солдатам лезли в голову дурные мысли, а отсюда и полное разложение нижних и верхних чинов. Нет лучше солдата, чем тот у которого в голове настолько темно, что даже Конфуцию нипочем не отыскать пресловутую черную кошку. Причем тут китайский философ? Философствовать в армии тоже не положено, ибо наука наук уставом совершенно не предусмотрена, однако от вольтерианства и прочей гадости не убереглись.

— Пошли стреляться! Развод окончился! — толкнул философствующего капитана Дроздов, — Вот сиди, командир и думай: то ли Родину с такими защищать, то ли с сумой идти по миру, распевая «Лазаря»!

— Видишь ли, Саша! Эта шваль Курбыко требует сатисфакции с десяти шагов, — зевнул Морозов.

— Да он кроме бутылки никуда попасть не может! — насмешливо заметил Дроздов, — А что господин Каширский?

Морозов покачал головой, удивляясь оптимизму друга, прикурил и с наслаждением затянулся дымом.

— Каширский решил не искушать судьбу. Он предложил подергать сию даму за хвост шагов с пятидесяти.

— Умный человек, Андрюша, умный даже в отхожем месте, куда нас занесла нелегкая, — вздохнул Дроздов, — Уладим наши разногласия без урона для чести, а то Фельдфебеля огорчать нельзя, обидится, запретит стреляться.

— А что в этом плохого? — удивился Морозов, — Так, от армии одни могилы останутся!

— Чего взять с приват-доцента? — улыбнулся подполковник, — В карты играть надоело. За девкой идти верст десять. Водка за душу не берет. На дуэли хотя бы нервишки пощекочешь и, если очень повезет, насладишься райским пением.

Дуэлянты уже были на стрельбище. Каширский прогуливался возле обрыва, нервно курил, а заметив соперника, выбросил окурок и направился к секунданту. Курбыко неторопливо беседовал с пузатой бутылкой виски, и был доволен оставшимися минутами жизни, по крайней мере, на первый взгляд.

— Мое почтение, господа! — угрюмо поздоровался штабс-капитан.

— Вам так же, господин Каширский! — ответил Дроздов и взглянул на Курбыко, который пытался выколоть глаз бородатому мужику в килте, изображенному на этикетке.

— Возможны ли взаимные извинения? — поинтересовался Морозов, уже зная ответ.

— Исключено, — буркнул Каширский, увидев отрицательный жест Дроздова.

Прав подполковник и еще как прав! Примирение без дуэли означало насмешки всех дроздовцев, косые взгляды друзей, откровенное издевательство Курбыко и ему подобных сволочей.

— В таком случае к барьеру, господа! — заявил Морозов и нервно закурил, разломав перед этим две папиросины.

Если костлявая упорно не приходила на свидание, то это не значило, что Фортуна до бесконечности будет охранять идиотов. Надоест переменчивой богине заниматься столь неблагодарным делом и глупец умрет от счастья во время столь долгожданного свидания. Два выстрела слились в один. Пули ушли куда-то вверх, не причинив вреда ни подполковнику, ни штабс-капитану и Морозов облегченно вздохнул.

— Андрей! Завтра господин Каширский приглашает скоротать вечерок и дегустировать настоящего зеленого змия, — объявил Дроздов, подходя к секундантам, — Я лично, не против этого!

— У тебя еще одна дуэль! С десяти шагов, между прочим! — огрызнулся Морозов.

— Стр-реляться гс-пда! — крикнул Курбыко, становясь на четвереньки, — Др-здов трус!

Опираясь на винтовку, штабс-капитан попытался принять вертикальное положение, но снова и снова падал на колени. Невероятная борьба с земным притяжением продолжалась минут десять. Дуэлянт пытался стоять прямо, хотя шторм в голове заставлял выписывать такие «па», которые даже не снились примадоннам императорских театров. Дроздов, с трудом сдерживая смех, наблюдал, как штабус, хищно раздувая ноздри, принял боевую стойку. Не дожидаясь сигнала секундантов, Курбыко выстрелил и, почти не промахнулся. Пуля сбила подполковничью фуражку, отбросив ее на несколько шагов в сторону. Дроздов хитро усмехнулся, извлек патрон из винтовки и презрительно сплюнул под ноги. Каждый испытывает наслаждение по-своему. Дроздов просто отказался от своего выстрела и, право, в этой ситуации девять грамм свинца выглядели куда предпочтительнее.

— Протрезвеет — сам застрелится! — криво усмехнулся подполковник, — Мне пора! Честь имею!

— Сволочь! — очнулся Курбыко, — Стр-реляй!

Штабс-капитан, собрав остатки сил, бросился к обидчику, получил ногой в живот, хрюкнул и отключился. А весть о пикантной дуэли на стрельбище понеслась не только в лагерь дроздовцев, а достигла ушей генерала Кутепова, изучавшего карту севастопольских укреплений. Выслушав адьютанта, «Фельдфебель» устало махнул рукой и задумался. Радоваться прикажете, господа любезные, когда герой «Ледового» похода утратил остатки здравого смысла и не разжалован в рядовые благодаря старым заслугам. Все тут ненормальные: Курбыко спивается, Дроздов ищет приключений на свою голову, Морозов хандрит, а господа штабисты тешат себя мыслями о реванше под стенами Первопрестольной.

Глава 2

«В долине Жизни режет свет глаза,

А пропасть Смерти поражает мраком,

Никто еще на свете не сказал,

Что будет там, куда уйдем мы прахом».

Разгневался Посейдон и сотни водяных молотов столетие за столетием, и не без успеха, крушили серо-желтые скалы таврийских берегов. Огромные монолиты содрогались, словно живые и падали на дно Карантинной бухты, поверженные божественной силой. Древние боги никуда не исчезли, а живут, превратившись в Луну и звезды, в море и ветер, в огонь и камень. И Дева по-прежнему царствует, но лишь над скелетом города и душами былых героев, печальных, словно осколки камней сиявших в лунном свете. Мир теней всегда жил особой жизнью, холодной, словно воды адских рек. Здесь остается лишь память, которая словно крепкое вино пьянит до тех пор, пока сам не станешь тенью, бродящей в призрачных садах призрачного города. Хлебни из кратера, наполненного, хмельной памятью и окунись с головой в хвастливые строки Сириска, сражайся в одном строю с Диофантом, устраивай боспоритам погребальный костер имени Гикии! Пьянящий дурман наполнил тело необычайной легкостью, толкнул в лунный водоворот и потащил во дворец из чистого серебра на берегу светового моря, сотканного из осколков радуг. Царица теней никогда не была тенью, но даже боги со временем дряхлеют, становятся для живых пустым звуком и растворяются в начальном Хаосе.

Холодные серебристые зайчики лениво танцевали по мраморной фигуре, возлегавшей на резном ложе под сенью дорийского портика, так словно боялись разбудить каменное совершенство призрачного Херсонеса. Розовый, с прожилками, мрамор излучал собственный свет, который растекался по всей фигуре тонкими струйками, делая каменную плоть почти живой. Малейшее прикосновение и упругое тело оживет, насытит окружающее терпким ароматом благовоний Стигийского болота. В портик неуверенно прокралась тень, и лунное сияние померкло, испугавшись непроглядной черноты кракена, выползшего из глубин радужного моря. Черное пятно, приблизившись к мраморной фигуре уже было не морским исчадием, а скорее получеловеческим гротеском из фантазий Иеронима Босха. Темное нечто превратилось в симпатичную молодую женщину в хитоне под цвет роскошных черных волос. Вздохнула и розовая фигура, уже не каменная, а вполне живая богиня, возвращенная к жизни магией, древней уже во времена юности Херсонеса.

— Мудрейшая! — обратилась женщина в черном хитоне к ожившей статуе, — Царица желала меня видеть?

— Гикия! Готова ли купель с асфоделом? — капризно произнесла богиня, рассматривая свое изображение в серебряной колонне.

— Все исполнено, Могущественная! — ответила рабыня и низко поклонилась.

Строгая дорийская колоннада расплылась подобно туману в низине и превратилась в термы из полупрозрачного камня, недоступного взглядам смертных. Дева медленно вошла в бассейн, тело сверкнуло золотом в темной воде, и растворилось в непроглядной черноте. Лучше быть бесплотной тенью, чем ощущать видимость тела, страдать от давней боли, истошных воплей боспоритов, сгоревших заживо в доме уважаемого архонта. Предав Херсонес, Гикия могла стать царицей, одеваться в пурпур и носить венец, но…

— Гикия! — рассмеялась царица, выходя из бассейна уже не солидной матроной, а призрачной охотницей и серебряной чародейкой, — Приведи ко мне Диофанта! Я желаю пировать!

— Как всегда в мраморном атрии, божественная? — спросила Гикия и посмотрела на Деву с чувством легкой зависти.

Царица была великолепна в любой из трех своих ипостасей; внушая по мере надобности почтение, любовь или страх. Если Дева была не в настроении, то принимала облик Гекаты, и тогда души разлетались по всему Састеру, от одного только воя стигийских собак. Магия превращала Гикию в злобную псину и тогда душа бывшего мужа убегала от колдовской своры куда-нибудь подальше, если ему удавалось, конечно.

— В атрии? Надоело! — томно проворковала царица, облачаясь с помощью бесплотных сущностей в пурпур, — Ротонда на берегу моря мне нравится больше!

Гикия поспешила на поля мертвых, чтобы вдохнуть дурманящий аромат бледных цветов и услышать шелестящий, словно жухлая листва, разговор ушедших в небытие херсонеситов. Стоило только подумать о прославленном стратеге, как одно из полупрозрачных облаков обрело человеческие очертания, а затем и саму плоть.

Царица пила нектар и думала о прошлом, когда смертные приносили пышные гекатомбы, в обмен на высочайшее покровительство. Однако Палладий уничтожен и давнему кумиру оставлено в удел жалко существование и холод безвременья.

Оставив Диофанта наедине с царицей, Гикия поспешила на берег моря и мелкой рыбешкой исчезла в разноцветных волнах. Царица всегда видела в Диофанте воплощение древних героев, уверенных в себе, несгибаемых воинов, вершащих подвиги во славу богов. Диофант прибыл в Херсонес, чтобы спасти его от скифов, осенью четвертого года, двести двадцать четвертой олимпиады и спас, не без помощи богини-царицы.

— Хайре, базилисса! — полусонно пробормотал таксиарх и, повинуясь жесту царицы, опустился на ложе возле изящного столика.

— Хайре и тебе, герой! — прошептала царица, — Выпей из кратера и разум прояснится после вод Леты!

Диофант медленно, нарочито медленно даже для призрачного мира, протянул руку к чаше и стал пить, наслаждаясь каждым глотком ароматного напитка. Двухтысячелетний сон отступил, и полководец вновь обрел себя: мысленно командовал гоплитами Митридата, разгадывал знамения в храме Девы и гнал Палака к стенам его столицы. Перед глазами опять рушились стены Керкинитиды, а скифы и ревксиналы просили пощады у эллинов. Рад бы тогда пощадить врагов, но черная ипостась богини требовала кровавых жертв и получала их сполна.

«Загробный мир! Ты как спасенья круг,

Все исчезает, тлеет все вокруг,

И на тебя лишь наши упованья.

Несчастный разум! Кто тебя творил?

В стране теней печальных и могил

Немеет наше гордое сознанье.»

Диофант мысленно усмехнулся по поводу онемевшего сознания и вздрогнул, ощутив огонь в пустых глазницах.

— Всесилен, знающий смысл своей жизни, одновременно

Слаб, как младенец, на ложе из ивы лежащий,

— насмешливо произнесла богиня, принимая облик пышнотелой матроны средних лет.

Глава 3

«Ударило в сердце чужое копье,

И жадно упало с небес вороньем.

Как странно, ведь я еще жив…»

Весна наступила как-то сразу и лихим кавалерийским наскоком отбросила холод к северу, обласкала запоздалым теплом, высушила отсыревшие палатки, осветила ярким солнцем камни, превратив их в сверкающие драгоценности. Чужая весна издевалась над врангелевцами и они лишь крепче сжимали зубы, когда северный ветер прилетал из Таврики и бил в лицо соленым шлепками. Как же хотелось вернуться в Россию и одним ударом освободить Первопрестольную от краснопузого быдла, утопить мерзавцев в их собственной крови под звуки «Интернационала».

Дроздов развалился на постели и предавался блаженному ничегонеделанию, изучая стежки палаточной крыши так, словно искал в них некий таинственный смысл. Линии почему-то напомнили голову коня, глаз которого ярко сверкал, а затем погас и рисунок распался на множество бессвязных полос.

Морозов играл в карты с соседями по нарам и был в неплохом выигрыше, хотя и меньше чем обычно. Это вам, господа не Монте-Карло, где собиралась карточная элита, хотя накал в игре был преизрядным, но игроки не те. Игра — это не просто шлепанье разноцветными картонками, а своеобразная дуэль нервов и разума, тонкий расчет и психология. Капитан лениво взял карты после сдачи, и посмотрел на изображения двух королев, которые явно были из другой колоды. Плоские рисунки приобрели перспективу, стали объемными и подмигнули офицеру. Морозов тоскливо посмотрел на початую бутылку второсортного бренди, пожал плечами и опять уставился в карты. И померещится же всякое!

— Господин Морозов! Больше часа не думать! — шутливо сказал Каширский, сидевший на прикупе.

— И, правда! Чего это я? — хмыкнул Морозов и посмотрел в карты, — Пас!

Два подпоручика переглянулись и, брызгая слюной, принялись торговаться, словно маклеры на бирже. Игра пошла в открытую, и молодые офицеры, увидев капитанские карты, встали из-за стола и угрюмо откланялись.

— Не по чину пасуете, господин Морозов! — рассмеялся Каширский и выставил бутылку французкого коньяка, — Мон шер, Дроздов! Присоединяйтесь к нам!

— Что, Андрей, наказал юнцов? — зевнул подполковник, — Зачем ты так? Они теперь по линейке мотней чешут и ревут крокодилом, расставив хлеборезку на ширину приклада. Наливай!

Морозов покачал головой, и одним движением разлил спиртное на пятерых. Поручики хотели вспылить, но предпочли залить досаду благородным напитком с юга Франции.

— Всякое бывает! — ободряюще заметил Дроздов, — Вот сидите за столом и думаете! А что же вы такое думаете? Сидит со стаканом пойла старый кретин в подполковничьих погонах и трепется бог весть о чем! А на улице весна, коты балдеют от удовольствия и вам хочется туда же! Правильно говорю?

— Все шутите, господин подполковник! — улыбнулся один из проигравших.

— Значит правильно, — резюмировал Дроздов и залпом выпил напиток, — Всю жизнь мечтал поохотиться на страусов!

— А чем большевики не страусы? — поинтересовался Каширский.

— Падаль они, штабус! Падаль, которую надо жечь на кострах, чтобы не заразиться! — вздохнул Морозов, — Волки, как и мы, сбиваются в стаю и не пожирают разложившуюся скотину!

— Философ ты наш! Гейдельберг — не юнкерское училище! — резюмировал Дроздов и разлил по-новой.

На пороге появился, удивительно трезвый, Курбыко. Штабс-капитан наслаждался толстой сигарой и самодовольно окидывал взглядом расположение так, словно это была Государственная Дума, а он Пуришкевич, собственной персоной.

— Господа! — отчетливо проговорил Курбыко, — К нам-с приехал ревизор, именно ревизор-с с яхты «Лукулл».

— Ну и черт с ним! — буркнул Дроздов, — Пусть, на здоровье, копается в нашем дерьме!

Курбыко выдержал многозначительную паузу, но увы, не достаточно красноречиво.

— Господа! У нас завелся большевичок-с, — прервал паузу Курбыко, — Именно-с! Натурально красного цвета, как помидор-с!

— Да ну?! — воскликнул сосед Морозова по нарам, — Допились до чертиков!

— Отставить! — взбеленился Курбыко, — Мы кровь проливали за Россию-матушку, а красножопые пробрались сюда и мнят себя офицерами! Думаете, шучу-с?

— Заткнись! — послышался голос из угла палатки, — Дам в рыло!

— Паскудная большевицкая писанина попала сюда! — продолжал Курбыко, — Ну не сама же она сюда прибежала? И не сорока на хвосте принесла! Тогда откуда?

— Балаган! — возмутился дневальный, — Проваливай отсюда!

— Лучше бы ты его пристрелил! — вздохнул Морозов, — Качалов доморощенный!

— Господа! Дроздов и есть троцкистский ублюдок! — чеканя каждое слово, заявил Курбыко.

В ответ послышались сдавленные смешки, которые казалось, поддержала хлюпающая грязь. Курбыко побагровел и дрожащими пальцами никак не мог расстегнуть кобуру. Штабс-капитан бросился к нарам, зацепился и с грохотом свалился под ноги Морозова.

— Не ушиблись, батенька? Нельзя так быстро бросать пить! Шею свернете! — посоветовал Морозов тоном умудренного опытом профессора медицины, — Берите, батенька флягу и «кабанчиком» в ближайшую деревню за местным пойлом! По дороге оно и протрезвеете!

— Вы шут! — вскипел Курбыко, — Да-с, гороховый-с шут!

— Это все старая контузия под Ростовом! — констатировал Каширский, — Господа! Пригласите врача!

Курбыко, пошатываясь встал; откинул матрац Дроздова и торжествующе достал брошюру Ленина «О продовольственном налоге».

— Прекрасный напиток! Велик мастер, что его сотворил, — мечтательно произнес Дроздов, — Похмелись, сволочь!

Остатки коньяка коричневыми каплями вонзились в удивленную физиономию штабс-капитана, стекли струйками по подбородку и окрасили пятнами не первой свежести подворотничок. Два молодых прапорщика схватили табуреты, но остановились, увидев револьверы в руках Морозова и Каширского. Магия оружия — это самая древняя магия, которая заставляет любого думать о жизни и замирать при резком звуке.

— Господа! Еще одно движение и…! — процедил сквозь зубы Каширский, и посмотрел на Дроздова.

Подполковник мутным взглядом осмотрел бутылку и ударил ее о край табурета. Стекло жалобно ойкнуло и разлетелось, образовав на сколе хитроумный цветок. В палатке стало тихо и эта самая тишина, казалась чем-то липким, обволакивающим и до предела тяжелым, словно дорогой текинский ковер.

— Господа! — рявкнул Каширский, — Умом тронулись? Дроздов и большевичок? Да он это быдло голыми руками душил под Харьковом!

— Вот-вот! А сам тайно изучал жидовский бред! — запинаясь, сказал кто-то из толпы, — Сорвать погоны и к стенке!

— Ну-ну! — ухмыльнулся Дроздов, — Кто первый?

— Господа! Давайте спокойно…,- попытался вмешаться Морозов, но слова капитана утонули в недовольном шуме голосов.

Рычащий человеческий клубок вырвал из рук оружие и, опрокидывая топчаны, выкатился из палатки на линейку. Даже дневальный бросился в общую кучу и растворился в ней, словно сахар в кипятке. Появления генерала Туркула никто не заметил, и командир сводного полка угрюмо наблюдал за потасовкой, постукивая по бедру стеком.

— И это цвет русского воинства? — бормотал Антон Васильевич, — Голубчик! Приведите сиих господ в чувство, а то совсем непорядок!

Адьютант поднял винтовку, брошенную дневальным, передернул затвор и выстрелил вверх. Это подействовало отрезвляюще и куча-мала распалась на отдельных людей. Антон Васильевич остановился у тела Каширского и перекрестился, а затем хмуро посмотрел на Дроздова и Морозова.

— И как это понимать? — раздраженно поинтересовался Туркул, — Значит дуэлей уже мало? Решили по-мужицки, на кулаках!

— Да мы это…! — запинаясь, начал Курбыко.

— Отставить! Доложить по всей форме, а пока пять суток ареста! — оборвал бессвязное лепетание генерал-майор.

— Ваше превосходительство! — исправился говоривший, — Разрешите доложить! Штабс-капитан Курбыко!

Туркул согласно кивнул головой и раздраженно ударил стеком по сапогу.

— Мы тут обнаружили троцкистских шпионов! Ну и, сами понимаете, накипело! Не сдержались!

— Да ну?! Кто это, позвольте полюбопытствовать?

— Подполковник Дроздов и капитан Морозов! — с готовностью сообщил Курбыко, — И доказательства имеются!

Туркул брезгливо, двумя пальцами, взял измятую книжонку и удивленно посмотрел на Дроздова.

— Как мудро заметил покойный государь Александр, закусывать надо! Где была найдена сия писанина?

— Под матрацем господина Дроздова! — заискивающе глядя в глаза начальства, сообщил Курбыко, — По ночам, гад, почитывал!

— Отставить комментарии! — прервал штабс-капитана Антон Васильевич, — А что это у Вас за вид? Как стоите перед старшим по званию! Еще пять суток ареста!

— Есть десять суток ареста! — кисло отрапортовал Курбыко.

— Господин Каширский тоже был большевиком? — ехидно поинтересовался Туркул и обернулся к адьютанту, — Любезный пошлите к отцу Герасиму, вызовите похоронную команду и комендантский взвод. Полковник Кабаров!

— Я! — вышел из строя командир роты.

— Объявляю Вам взыскание! Отправить на гауптвахту господина Курбыко, а господ Дроздова и Морозова посадить под арест до выяснения всех обстоятельств дела! Личный состав на плац, для просветления мозгов!

Генерал поломал стек, бросил обломки возле грибка дневального и торопливо направился к палатке Кутепова.

Глава 4

«Пропали звуки. Только тишина.

Бессильный пульс ударов не считает.

Все — жизнь, надежды, лица, имена -

Теряется, бледнеет, исчезает».

Черный смерч, возникший безлунной ночью в самом сердце развалин Херсонеса, был черен настолько, что даже темнота не растворяла в себе это странное порождение древнего города. Он лихо прогулялся по еще теплым камням, расшатал кладку на развалинах усадьбы архонтессы Гикии, шаловливо потоптался в монастырском баптистерии и застыл на площадке перед храмом, раскопанным графом Уваровым лет сорок тому назад. Темный столб удивительно долго стоял неподвижно, словно фантастическая кобра перед незримым факиром, а затем огненной молнией растворился над морем. Тяжелые серо-свинцовые волны с рассветом заиграли дневными красками и пенным приветствием встречали черную змейку, летевшую среди облаков. Это нечто удивительным образом повторяло маршрут врангелевцев, бежавших из Севастополя: миновало Мраморное море, покружило над мачтами яхты «Лукулл» и, в конце концов, рассыпалась у стен приземистого здания Галлиполийской тюрьмы.

Казалось, что прошла вечность с момента смерти Каширского, потасовки в расположении и более чем нелепых обвинений в большевизме. Скорее бы уже разобрались со всей этой нелепицей, а там уж не миновать Курбыко дуэли на штыках, чтобы мучался подольше, мерзавец. Дроздов лишь улыбался в ответ на замечания друга, ободряюще похлопывал по плечу и матерился по поводу отсутствия если не папирос, то махорки.

— И где эта сволочь раскопала книжонку Ленина? — прошипел Морозов и с ненавистью посмотрел на вход землянки.

— Дальше что? — буркнул подполковник, — Прикажешь реветь крокодилом?

— Еще поревем, дружище! Такой концерт устроим у врат Рая, что старика «кондратий» хватит! — отмахнулся капитан, — Писанину нашли у тебя и это нелогично!

— Опять философствуешь? — хихикнул Дроздов, — Подлец, он и есть подлец!

У бревенчатой стены послышался легкий шелестящий звук, словно скреблось нечто полутелесное, шаркающее по камням и дышащее приторным ароматом гниющих трав.

— Слышишь? — встревожился Морозов, — Это запах смерти! Я это слышал в Севастополе, когда беседовал с профессором Лепером за день до его смерти! Значит, и нам осталось недолго!

— Прочти «Отче наш» и ложись спать! — зевнул Дроздов, — То часовой фигней страдает и курит в рукав, прохвост этакий!

— Бежать отсюда! К чертовой матери бежать! — вспылил капитан и плюхнулся на грубо сколоченные нары.

— По мне так пуля благороднее, я бы даже сказал, эстетичнее! Предлагаю выспаться напоследок!

Подполковник повернулся к стене и вскоре заснул сном праведника. Морозов пожал плечами, тяжело вздохнул, посмотрел на оконце и перекрестился, увидев нечто вовсе неожиданное. И что прикажете делать, если нечто стекло на пол черными струями, образовав клубящуюся паром лужицу. Вот тебе и прагматичный ум приват-доцента, посаженный в лужу мистической чертовщиной, колдунами, ведьмами и рассказами Гоголя. Теплая тропическая сырость окутала тело, мешала двигаться, делала жесты картинными, и до безобразия медленными. Морозов снял с кителя Георгиевский крест и до боли сжал его в ладони.

Смердящая лужа неожиданно вскипела и плеснула фонтаном в приземистый потолок. Через мгновение в землянке стоял мужчина в темном плаще, сверкающих доспехах и мечом на поясе.

— Сгинь! Сгинь, нечистая сила! — процедил капитан, обливаясь потом, — Свят! Свят! Свят, Саваоф! Аминь! Рассыпься!

Призрак исчез не по воле Господа, а благодаря торопливым шагам за дверью. В камеру вошел начальник караула с двумя конвоирами.

— Господа! Вас ждут! — сообщил дежурный офицер.

Дроздов сладко потянулся, зевнул от души и вскочил с нар. Конвоиры не спешили, нарочито медленно пересекли плац и, не доходя до стрельбища, повернули в сторону штаба. На линейке топтались юнкера с оружием, и на мгновение стало неуютно.

Начальник караула торопливо скрылся за пологом палатки, оставив арестованных на попечение нижних чинов. Ждали недолго, но даже за столь короткое время Дроздов умудрился довести командира юнкеров почти до белого каления солеными окопными шуточками, от которых шарахались даже питерские извозчики. Приятное общение с молодым офицером прервало появление адьютанта генерала Туркула, капитана Елецкого. Антон Васильевич сидел на лежаке и торопливо писал на небольшом колченогом столике. Его превосходительство скомкал бумагу, бросил ее под ноги, а затем посмотрел на вошедших офицеров.

— Антон Васильевич! Я могу идти? — обратился адьютант.

— Да, конечно! — миролюбиво согласился Туркул, — Прикажите нам чаю и чего-нибудь к чаю, хлеба что ли.

Дроздов озадаченно посмотрел на товарища, а затем на командующего, не ожидая столь необычного поворота событий.

— Присаживайтесь, господа! — указал Туркул на опрокинутые снарядные ящики, — Курите! За чаем и побеседуем.

Денщик принес бледный чай без сахара или сахарина и, получив от начальства кое-какие указания, исчез, словно по мановению волшебной палочки.

— Теперь нам никто не помешает, — начал генерал, — Прежде всего, господа, прошу извинения за инцидент с большевистской писулькой, но так надо для нашей армии!

— Ничего себе…! — начал Морозов, но запнулся, увидев генеральский жест.

— Я еще не окончил, господин капитан! Так вот: Курбыко свою задачу выполнил, царствие ему небесное! Не смог достать выпивки, и пол часа назад повесился на помочах! Ясно?

— Так точно! — в один голос ответили друзья и понимающе переглянулись.

— Продолжим! — Туркул сделал небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями, — Как вы относитесь к поездке в Россию?

— Шутить изволите? — усмехнулся Дроздов, — Нас на первом суку вздернут!

— Все серьезнее, чем вы думаете! Готовится десант в Севастополь и разведка есть разведка! Полковник Колтышев даст адреса явок и фамилии верных людей, однако… М-да! Вы должны любой ценой добыть одну вещь!

Морозов пожал плечами и посмотрел на Дроздова, который нервно курил, обдумывая поставленную задачу.

— И что это за вещь? — подавляя зевоту, сказал Морозов, — Где она находится?

— Пока не знаю! — развел руками генерал, — В подробности меня не посвятили!

— Гениально! — возмутился Дроздов, — Иди туда — не знаю куда! Принеси то — не знаю что!

— Не юродствуйте! — отрезал Антон Васильевич, — Сегодня вам дадут указания!

Офицеры встали, попрощались и вышли из палатки, возле которой ожидал адьютант. Туркул улыбнулся, услышав разговоры друзей о вечерних посиделках, достал потертую папку и углубился в изучение ее содержимого. Плохо, совсем плохо! Явка возле караимского кладбища провалена, и ее хозяин бесследно исчез в недрах Чека. Теперь вся надежда на отца Викентия! Посмотрел на часы и недовольно покачал головой. Ничто так не раздражает, как необязательность. Посланец барона явно не спешил, тянул время, показывая свою значительность. Повеяло холодом, пронизывающим и колючим. Антон Васильевич торопливо захлопнул папку и удивленно посмотрел на человека, закутанного с головы до ног в черный плащ, напоминавший погребальный саван.

— С кем имею честь, сударь? — холодно поинтересовался Туркул, — Прошу, присаживайтесь!

Фигура поклонилась и ответила на языке, от которого повеяло чем-то давним, почти гимназическим. И по-каковски же ты лепечешь, друг сердечный? В ответ пришлось развести руками, показывая, что мертвые языки не оставили в памяти четкого следа. Попытался вспомнить чего-нибудь латинских фраз, но в голову лезла всякая чушь типа: «Ultima ratio regum!» Невидимые глаза посланника сверкнули гневом. И где же такое выкопали? Чашка с недопитым чаем скользнула в руку и был там, ох, не чай, а какое-то, прости Господи, мерзопакостное пойло.

— Это пить? Увольте батенька! Может, и договорчик сообразим кровавенький?

Иная воля без особого труда подавила сопротивление, заставила тело одеревенеть, взглянуть на себя изнутри и таки выпить колдовское пойло.

— Приветствую я таксиарха, что воинов многих,

К славе ведет, затмевая героев великих!

— звучали слова черного человека,

— Скреплен договор, и чаши с вином опустели, пора нам,

Слово свое выполнять и немедля, видеть лохаргов желаю.

Ведь каждый, спутников хочет узнать, отправляясь,

В полную страха дорогу, над Бездной свинцовой!

— Господин Гнедич не Ваш родственник? — усмехнулся генерал и достал початую бутылку разведенного спирта, — Не Ваше зелье, но помогает! Офицеров, весьма опытных в своем деле, я выделил, но… Мы люди военные и выполняем приказы, поставленные четко и без двусмысленностей! С кем все-таки имею честь?

Антон Васильевич сделал глоток, поморщился и вопросительно посмотрел на собеседника, зыбкую тень вместо лица, похожую на кляксу в тетради нерадивого ученика. Посланец узкой черной лентой исчез под потолком, оставив после себя аромат горелой конопли. Генеральские руки потянулись к колокольчику, и денщик появился, словно чертик из табакерки. Чертик чертиком, но от этого хотя бы знаешь чего ожидать.

— Чего пожелаете, Ваше превосходительство? Вас ни для кого нет?

— Именно! Принеси морфию, а то плохо мне! — глотая от нетерпения слова, произнес Туркул и стукнул кулаком по столу.

Денщик поспешно ретировался и вскоре вернулся со всем необходимым. Порция дурмана притупила душевную боль, и стало легче, легче ли? Туркул посмотрел на шприц и усмехнулся, вспомнив давнюю историю с полковником Петерсом. Эх, Евгений Борисович! В Крыму все мы напоминали комок нервов и боялись посмотреть друг другу в глаза. Бред! Мы просто не хотели разделять чужую боль, своей хватало. Палаточный сумрак постепенно превращался в густой разноцветный туман, и сознание погрузилось пушистое безвременье. Заботы свалились в пропасть, а человек стал богом, повелителем своих желаний и рабом мелочных страстишек. Генерал любил и умел побеждать до тех пор, пока очертания Графской пристани не растаяли за кормой транспорта «Херсон».

Призрачный туман собрался в яйцо размером с человеческую голову, и это самое яйцо плавно опустилось на генеральские колени. Туркул удивленно постучал указательным пальцем по твердой золотой скорлупе. В ответ послышался задорный смех, перешедший в рычание монстра, обитателя кошмарных сновидений.

Из глубины шара смотрел совершенно другой Туркул, упоенный убийствами комиссаров, вздергивавший чекистов на виселице Николаевской площади Харькова, прошедший снежные бураны Ледового похода. Зверь жаждал крови, пьянел от мести, упивался самим процессом убийства. И зверь побеждал воющих шакалов, триумфально шествовал по красной площади мимо виселиц с тушками Ленина и Троцкого. Принимал парад генерал Врангель, а рядом с верховным главнокомандующим стоял Михаил Гордеевич Дроздовский!

Бред сивой кобылы! Дроздовский мертв, мертв, мертв… «Мертв!» — выбивали призрачные шаги по камням Первопрестольной. Шар пульсировал, разрастаясь на глазах, а вкрадчивый голос шептал из глубин сознания: «Безумный Туркул! Туркул — чудовище! Туркул - демон!» Демон? Ангелы в белом, черном и красном Россию не спасли, свалились на самое дно Преисподней и стали демонами во плоти, а демон демону глаз не высосет. Яйцо вытянулось в бесформенную колбаску, танцующей гадюкой запрыгало по лежаку, превращаясь в жуткое подобие человека. Еще мгновение и перед Туркулом появился давешний посетитель.

— Из какой же ты преисподней вылез? — пробормотал Антон Васильевич, — Кто ты, черт возьми?

— Что тебе имя мое, таксиарх неразумный? — ответил гость слегка каркающим голосом,

— Царства дрожали от поступи мерной,

Воинов, бросивших вызов всесильному Риму,

И Хронос, стер имена копьеносцев Зевеса!

Образ богини нас в путь призывает неблизкий…

— Он поможет в борьбе с Большевизией? — прервал собеседника Антон Васильевич, — Если Врангель в такое поверил, то значит, и сам свихнулся!

Ответом был презрительный смех и не успел он умолкнуть, как нечто сжало горло холодными пальцами. Шутки с покойниками дело неблагодарное, тем более с давно умершими покойниками.

— Сволочь! — хрипел Туркул, — Завтра после заката в харчевне Анастаса!

Хватка ослабла, а затем исчезло ощущение холода. Черная тень превратилась в пустоту, и наступило забытье, сладостное забытье морфиниста.

Глава 5

«Но мы, все те, кого морочит бес,

Спешим достигнуть этого порога

Под сенью жаром пышущих небес,

Средь баз военных, пляжей и острогов».

Дроздов и Морозов уже около трех часов ожидали полковника Колтышева, ушедшего по делам к генералу Скоблину. Дроздов, чтобы убить томительное безделье рассматривал хитроумное пресс-папье в виде чугунного пса так, словно хотел его загипнотизировать.

— Андрей! Помнишь Пальму? Героическая была псина, — грустно вздохнул Дроздов и закурил, — Погибла под Федоровкой, как настоящий боец!

— Чего это тебя на сентименты потянуло? — зевнул Морозов, — Скоро будем в России, поохотимся за большевичками!

— Кто за кем? — буркнул Дроздов, — Они хоть и шакалы, но пару волков-одиночек загонят. Тебе никогда не хотелось повыть на Луну?

— Вот оно как? — хихикнул Морозов, — Дичаем-с! А грызануть кого-нибудь за теплую ляжку не возникало желания?

— Нет, но это мысль! — улыбнулся Дроздов, — Представляешь заголовки троцкистских листовок: «Белая контра отгрызла товарищу Троцкому…! Дроздовские волколаки в пролетарском Севастополе!» Хотя все будет иначе! Шлепнут во дворе Константиновского равеллина и все тут!

— Что за пессимизм, господа? — громко сказал Колтышев, входя в палатку.

Друзья поднялись, козырнули и с интересом посмотрели на главные глаза и уши дроздовцев.

— Присаживайтесь, господа! — устало сказал полковник, — У нас не так много времени.

— Его превосходительство, генерал Туркул, говорил весьма туманно, и хотелось узнать подробности, — начал Дроздов и закурил с молчаливого согласия хозяина палатки.

Начальник разведки кивнул, достал видавшую виды папку и принялся перебирать бумаги не в поисках чего-то нужного, а лишь, чтобы упорядочить мысли.

— Я далеко не кладезь знаний, скорее наоборот, — растерялся Колтышев, — Тем не менее приказ получен и его следует выполнять! Во-первых: вы отправляетесь в Севастополь не через Болгарию, как предполагалось, а через Зонгулдак! Туда попадете с помощью проводника, который будет ждать в харчевне Анастаса завтра вечером. В Зонгулдаке, выполнив миссию, садитесь на греческую шхуну «Святой Никола», которая доставит вас в Балаклаву. Что не ясно?

— Все! — резюмировал Дроздов, — Причем здесь Зонгулдак? Зачем делать такой крюк? Мы собираемся воевать с Турцией? На чьей стороне?

— Приказы не обсуждаются! — оборвал Колтышев, — Из Балаклавы прямо в Севастополь под видом демобилизованных по ранению красноармейцев. В городе остановитесь у бывшего шофера Туркула. Он хотя и большевичок, но в обиду не даст, ибо верен Антону Васильевичу, как пес. И этот песик сейчас при власти. В Крыму свирепствует Чека, идут повальные аресты, расстрелы, пытки. Опасайтесь старой ведьмы Розалии Землячки, ибо Кун и Пятаков, по сравнению, с ней сущие ягнята! Господин Дроздов! Не вздумайте демонстрировать на Большой Морской офицерскую выправку!

— Буду хромать, как подстреленный за Власть Советов заяц! Вот помню…

— Не юродствуйте! — прервал Колтышев начинавшийся поток соленых окопных шуточек, — В первую же ночь новолуния пойдете на кладбище. Возле могилы Дроздовского и Туцевича встретитесь с человеком лет сорока. Пароль: «Дрозды улетели на юг!» Отзыв: «Еще не осень!»

— Осиновые колья брать или выдадут серебряные пули? — съязвил Морозов, но был прерван.

— Запомните пароль и отзыв! — назидательно заметил полковник, — Господин Дроздов знает место встречи, а наш агент только ориентиры! Никаких имен! Проверить: готовность горных баз, запасы оружия и продовольствия, связь с подпольем. Если встреча на кладбище не состоится, то обратитесь к отцу Викентию, игумну Херсонесского монастыря. Пароль и отзыв те же! Связь через шкипера шхуны «Святой Никола», которая приходит в Балаклаву десятого и двадцатого числа каждого месяца. Теперь прошу задавать вопросы!

— В чем, все-таки, смысл крюка через Зонгулдак? — устало поинтересовался Морозов, — Как это связано с боеприпасами, продовольствием, игумном монастыря и Севастопольским подпольем?

— Точно не знаю, но речь шла о какой-то реликвии, — развел руками Колтышев, — Темное это дело, но говорят верное, в борьбе с краснопузыми. Все? Получите у моего заместителя документы, деньги и адреса запасных явок. Свободны!

Колтышев остался один, хлебнул остывшего чая и хитро усмехнулся. Святая наивность! «Белое» движение захлебнулось, вымерзло в Галлиполи, а тем кто остался «не до жиру, быть бы живу». С этим согласился не только Скоблин, но и многие другие, разве что Врангель, Кутепов и Туркул мечтали о былом блеске Первопрестольной.

— Михаил! Мишка, черт бы тебя побрал! — требовательно позвал полковник, — Сгною в карауле!

В палатку просунулась наглая рыжая физиономия, выражавшая то самое незримое превосходство, которое присуще всем, кто близок к командирской кормушке. Михаил напоминал огромного вальяжного кота, живущего рядом с хозяином по привычке.

— Чего кричите-то, Ваше Высокобродь? — проворчал бывший лавочник, — Я Николай Николаевич, тут ужин сообразил! С утра маковой росинки во рту не было! На одном зелье и живете, прости Господи!

Колтышев в ответ усмехнулся и закурил. Они прекрасно понимали друг друга, и даже известная вольность в отношениях не выходила за рамки приличия.

— Ужин это хорошо! — ответил Колтышев, — Перекусим, а потом сходишь в ближайшую деревню и в местной гостинице найдешь поручика Селезнева и передашь ему записочку. Он тебе передаст бутыль виноградной водки, для отвода глаз. Будет, кто спрашивать, скажи, за провизией послали. Сам знаешь!

— Не впервой! А пока ужин! Твою мать! Подгорело! — всполошился денщик и выбежал из палатки.

— Михаил! — раздраженно крикнул полковник.

Брань прекратилась, а через минуту другую появился денщик, раскрасневшийся, с бланшем под левым глазом, но довольный собой. Михаил поставил перед начальством полную миску ухи, тарелку с ломтиками мяса и пол кружки водки.

— Опять конина? — улыбнулся Николай Николаевич, — Или собачатинка? То-то ни одной шавки в округе не видно!

— Обижаете! — наигранно испугался служивый, — Лучшая в этой дыре говядина!

— И где ты ее украл? — удивился полковник, — Должен я знать, как оправдываться перед Туркулом?

— Помилуйте! Вот Вам крест святой истинный, что достал у грека торговца! Мы тут с Ванькой, малость, рыбки наловили, продали и купили мяса, хлеба…

— Мерзавец! То-то я смотрю, что пяти динамитных шашек не хватает! — возмутился полковник и, едва сдерживая улыбку, пригрозил пальцем, — Смотри у меня!

— Так для благого дела! — погладил брюшко денщик.

— Иди ужинать! Ступай, ступай! — махнул рукой Колтышев и приступил к трапезе, одновременно размышляя о том, что мясо вполне стоит пропавшего динамита.

— Они кушают! Нельзя, Ваше бродь! — послышалось недовольное шипение Михаила, — Какие дела? Не пущу!

— Война войной, а обед по расписанию! — возмутился Колтышев и швырнул в палаточный проход пустую миску, — Если меня убедят, что на берегу прыгают большевики из Совдепии, то соглашусь ради этого прервать трапезу!

— Тут к вам по какой-то срочности его благородие поручик Мишрис от генерала Харжевского! — сообщил палаточный Аргус, — Примете или как?

— Входите, господин поручик! — смилостивился Колтышев, — Что-то экстренное?

Молодой офицер козырнул и вручил начальнику разведки незапечатанный конверт с письмом от генерала Врангеля.

— Присаживайтесь! Можете курить! — уже совсем доброжелательно предложил Колтышев, — Кофе?

— Спасибо, не откажусь, — ответил поручик с едва заметным прибалтийским акцентом, — Вы очень любезны!

— Миша! Принеси кофе! — приказал Николай Николаевич.

Денщик, с явным неудовольствием, принес кружку и поставил ее перед незваным гостем. Взглядом, Колтышев показал в сторону, где только внимательный человек мог заметить уголок конверта, лежавшего под фуражкой. Солдат все понял, усмехнулся, и торопливо вышел из палатки, как-бы случайно задев головной убор начальника. Послание Врангеля касалось разведывательной операции в Севастополе и содержало весьма пространные размышления о некоей коронованной особе, имевшей неоспоримые права на российский престол.

— Врангель спятил, определенно спятил! — размышлял полковник, Только очередных Лжедмитриев нам не хватало ко всем прочим неприятностям. О чем это он?«…и восстанет войско древних воинов, которые поднимут знамя Третьего Рима и коронуют императрицу более великую, чем Екатерина». А вот здесь точно попахивает желтым домом: «…доблестные офицеры, отправляющиеся с великой миссией должны быть не только рыцарями без страха и упрека, но и разбираться в древних мистериях, церемониальной магии, знать латынь и древнегреческий».

— Вас интересует, что я по этому поводу думаю? — вздохнул Колтышев, — Да ничего хорошего! Как я понимаю, его превосходительство, генерал Харжевский, уже ознакомился с письмом?

— Так точно, господин полковник! — подтвердил Мишрис.

— Кутепов и Туркул? — продолжил начальник разведки.

— Никак нет! Антон Васильевич болен. Все время бредит о какой-то чертовщине, а начальник лагерей срочно уехал на яхту «Лукулл», — растягивая слова, произнес Мишрис и отставил в сторону пустую кружку, — Я должен идти вместе с господами Морозовым и Дроздовым!

— Даже так? — удивился Колтышев, — Впрочем, после подобных писем трудно чему-либо удивляться.

Смущаясь, словно гимназист на первом балу, Мишрис протянул записку Харжевского.

— Если и здесь бредятина, то я застрелюсь, — съязвил Николай Николаевич, разворачивая бумагу, — Его превосходительство пишет, что Вы будете сопровождать указанных господ до Зонгулдака. Вы в совершенстве владеете латынью и древнегреческим?

— Я окончил университет, работал с профессором Латышевым и Христианом Лепером, — глотая от волнения слова, произнес поручик, — Рядом с Зонгулдаком, верстах в пятидесяти, находятся развалины Гераклеи Понтийской!

— Вряд ли, Ваши научные интересы разделит адмирал турецкого флота или господин Кемаль, но так и быть! Свободны!

— Честь имею, господин полковник! — козырнул Мишрис и, выходя, добавил, — Весьма признателен, Николай Николаевич!

Шаги поручика затихли, и Колтышев еще раз внимательно перечитал письмо Врангеля. Час от часу не легче! Где теперь искать штатного чернокнижника? По уставу в подобное верить не положено и если господа офицеры видят чертиков, то исключительно с перепоя. Морозов язвил по поводу кольев и пуль? Вот и будет штатным колдуном Белой Гвардии!

— Ванька! — позвал писаря Колтышев, — Ванька! Пропащая твоя душа!

— Звать изволили, Ваше высокоблагородие? — ответил писарь, понуро входя в палатку.

Было от чего расстроиться. Кулаки денщика расписали рожу Ивана живописными фиолетово-желтыми узорами, и теперь виртуоз пера выглядел сущим пугалом.

— Эка тебя, братец, угораздило! — посочувствовал Колтышев, — По камням надо ходить, а не целоваться с ними.

— Конь о четырех ногах и тот спотыкается, — ответил Иван, улыбаясь опухшими губами.

— Беги к секретарю Антона Васильевича и принеси личное дело капитана Морозова! — приказал полковник.

Писарь почесал затылок, нарочито медленно вышел из палатки, а потом припустил в сторону плаца. Николай Николаевич устроился на площадке возле кухни и блаженно подставил лицо под смеющееся весеннее солнце. Хорошо то как! Блаженство было прервано топотом ног запыхавшегося Ивана, показавшего чудеса скорости в пределах отдельно взятого лагеря.

— Выполнено! — едва отдышавшись, крикнул писарь и вручил начальству папку с документами.

— Чего орешь, как раненый олень? — простонал Колтышев, — Сиди здесь и ни кого не пускай! Не вздумай петь, пристрелю!

Дело Морозова заслуживало внимания: кляуза покойного Курбыко на имя отца Герасима о дьяволопоклонничестве поручика Морозова и ответ святого отца, написанный неразборчивыми каракулями, перешедшими в волнистую линию. Видать здорово батюшка причастился. Прошение к генералу Витковскому об эвакуации херсонесских древностей! Не то! Повинуясь лишь смутному чутью, Колтышев перебирал бумаги. И это самое чутье подсказывало направление поисков до тех пор, пока память услужливо не напомнила о давнем случае. Вспомнилась знаменитая таврийская Сечь, в которой сдерживали красных не один месяц. Он тогда вернулся из Севастопольского госпиталя и навещал старых знакомых, ветеранов Ледового похода. Забрел на огонек, возле которого расположилась лихая компания и Морозов, весьма эмоционально рассказывал о высочайшей аудиенции данной Жерару Энкоссу в царском селе. Знаменитый французкий мистик приезжал в Санкт-Петербург, к своему другу и соратнику Чеславу фон Чинскому.

Мало кому известный мартинист Морозов был приглашен в Царское Село, как редактор мистико-философского журнала, издававшегося в Харькове. Короче, чтобы там ни было, а условия бредового письма выполнены, и можно отдохнуть пару часов!

Глава 6

«Не дождаться никак нам с тобой темноты.

В холодке оживают под небом мечты.

Ищешь дам, ты в ночи, — я вино выбираю.

Оба грешники мы: пьяный я, шалый ты».

Холодный дождь, словно запоздалый привет ушедшей зимы, пробивал ледяными укусами одежду и толкал под крышу, где тепло и уютно. Предвечерний сумрак остался за порогом духана, где подавали прекрасное вино со специями, и потчевали вполне сносной мясной пищей. Хозяин заведения угрюмо возвышался за стойкой и, поигрывая дубинкой, лениво рассматривал посетителей. Суров был Анастас и скор на расправу, однако в делах исправен, за что и ценили. Дроздовцы присели за столиком возле камина и пировали почти по-настоящему, впервые за три года. Это, конечно, не столичный ресторан, скорее дешевый придорожный трактир, но после лагерной жизни даже он казался верхом изысканности.

— Господин Фауст! Сколько будет длиться Ваш отпуск из Преисподней? — хихикнул Дроздов, — Как поживает Мефистофель? К Вам приставили кого-нибудь солиднее, или сами на посылках у Вельзевула?

— Саша, прекрати! — улыбнулся Морозов, — Колтышев просто по-дурацки пошутил, не правда ли, господин поручик?

— Андрэ! — махнул рукой подполковник, — Наш друг из маленькой, но гордой и уже независимой Литвы, совершенно поглощен черноволосой ланью, дочерью Анастаса. Берегитесь, мой друг! В каждой гречанке есть что-то от Медеи!

Мишрис только тяжело вздыхал, глядя на увесистые кулаки Анастаса, и продолжал пожирать взглядом дочь духанщика. Девушка ощутила на себе голодный взгляд офицера, улыбнулась и, показав язык, убежала на кухню. Литовец одернул видавший виды пиджак, расчесался пятерней и мечтательно закрыл глаза в ожидании чуда.

И это самое чудо материализовалось в виде крепкого парня, передавшего записку на клочке бумаги. Грек заговорщицки подмигнул и неторопливо направился к столику, за которым шумно веселилась большая компания. Поручик с, замиранием сердца, развернул послание, прочитал и мечтательно усмехнулся.

— Какая стойка закоренелого сердцееда! — подшучивал Дроздов, — Будут бить — стреляй в воздух, хотя можно и не в воздух.

— Перестань Саша! — улыбнулся Морозов, — Это тебе не за Буденным гоняться по Таврике, здесь нужен талант полководца.

— Господа, мне тут на часок…,- смущенно произнес Мишрис.

— Вот как? — добродушно возмутился подполковник, — Сорок минут, не больше! Арвидас, даже тридцать!

В дверях поручик едва не столкнулся с французами, пришедшими явно за стаканчиком вина со специями, а может и не только вина. Анастас торопливо выбежал из-за стойки и, подобострастно кланяясь, указал на столик для почетных гостей. Духанщик склонился еще ниже, когда увидел кошелек, туго набитый хрустящими франками.

— Вино сейчас будет! — сообщил Анастас, — А с мясом надо подождать, совсем малость.

— Неси что есть! — потребовал один из французов, — У нас нет времени! Остальные подождут!

Анастас уже собирался идти на кухню, но Дроздов поднялся из-за стола и направился к стойке. Подполковник мрачно взглянул на духанщика, затем на французов и потребовал виноградной водки. Анастас озадаченно посмотрел на офицеров, затем на ненормального русского и почесал бороду.

— Уважаемый! Я буду долго ждать? — произнес Дроздов довольно сносно по-гречески, — Если мне сейчас не принесут пожрать, то достанется всем: и лягушатникам и торговцам!

— Мсье, Вы невежа! — возмутился француз, судя по нашивкам, капитан.

Дроздов удовлетворенно крякнул и принялся разминать пальцы. Медленно, со знанием дела перебирая суставы, врангелевец по-отечески усмехался, с отеческой же нежностью смотрел в глаза обидчика.

— Шарль! Обойдемся без дуэлей! — послышался голос Морозова, — Мой друг немного нервничает и может не сдержаться.

— Андрэ? — изумился офицер, — Мы, кажется, действительно погорячились.

Дроздов обиженно посмотрел на духанщика, брезгливо махнул рукой и вернулся на свое место. Анастас показал верх распорядительности и подал жареное мясо сразу к двум столикам, причем сделал это весьма виртуозно, можно сказать артистически.

— Так каким ветром тебя занесло к туркам? — поинтересовался Шарль, — Бежал с бароном Врангелем?

— Какой из меня вояка? Уехал из России сразу после октябрьского переворота, — помедлил с ответом Морозов, — А ты подался в армию?

Помнится, профессор Траубе расхваливал тебя перед всем Гейдельбергом за блестящую диссертацию.

— Были времена! Химией, сыт не будешь, а после Ипра воротит при одном виде пробирок или колбы, — вздохнул Шарль и пригубил брэнди, — Пойло! На что граб отрава, но по сравнению с этим…

— В Зонгулдаке, лет десять назад, приходилось пивать вполне приличный напиток. Говорят там теперь ваши? — перевел Морозов разговор в нужное русло, — Предложили работу на побережье.

— Не соглашайся! — махнул рукой француз, — Дыра редкая: бунтующие шахтеры, фанатичные партизаны, шпионы Кемаля и наемные убийцы султана. Это тебе не фиалки Монмартра, а заросли Чертополоха. Что за работа, если не секрет?

— Пока секрет, — улыбнулся Морозов, — До встречи в кабачке на набережной Сены!

— Хорошо бы! — улыбнулся Шарль, — Нам пора!

Морозов вернулся к столику возле очага, взглянул на хмурую физиономию друга и едва сдержался от смеха.

— Алхимики и штатные колдуны Антанты? — язвительно поинтересовался подполковник, — Не люблю лягушатников. Скользкие они какие-то, совсем как милые квакающие зверушки. Тьфу, мерзость бородавчатая!

— Кому поп, кому попадья, кому попова дочка, а кому приход! — отшутился Андрей, — Тебе не надоело ждать?

— Пожалуй! Наш литовский друг слишком долго получает по любовному векселю, — буркнул подполковник, — За сорок минут можно поять половину Эджеабада!

— Я не об этом! Скоро ночь, проводника все нет!

— Я, признаться, удивлен как еж голой пяткой, но бредовость, граничащая с идиотизмом…,- зевнул Дроздов.

Далеко не первой молодости служанка поставила кувшин вина и миску маслин, протерла стол и собрала грязную посуду.

— Откуда вино? — удивился Дроздов, — А впрочем!

— Господа французы заказали для вас, — ответила женщина, хотела отойти, но замешкалась.

— Уважаемая! Куда это убежала дочь почтенного Анастаса? — как бы невзначай поинтересовался Морозов, — Говорят она прекрасно поет.

Служанка отшатнулась, посмотрела на русских, торопливо осенила себя крестным знамением и осуждающе покачала головой.

— Господа шутят? У Анастаса нет дочери! А еще говорят, что русские умеют пить!

Офицеры переглянулись и взволнованно выпили по стакану густого, слегка терпкого на вкус, красного вина.

— Как это нет! — растерялся Дроздов, — За каким же тогда дьяволом убежал наш Арвидас? Передали записку…

Подполковник осекся, не найдя таинственного почтальона среди посетителей.

— Мой друг желает узнать, куда делась высокая черноволосая девушка, лет двадцати? — продолжил Морозов, — Она очень учтиво приняла заказ, и мы хотели отблагодарить. У нее заколка в виде дикого тюльпана!

Совершенно сбитая с толку, женщина пожала плечами и не спешно отправилась на кухню.

— Мистика, да и только! — пробормотал Морозов.

— Мистика! Колдовство! Шаманы, твою мать! — передразнил подполковник, — Старая ведьма выгораживает вертихвостку перед Анастасом!

Дождь прекратился, и завсегдатаи стали расходиться, прощались с духанщиком, делали шаг за дверь и растворялись в непроницаемой черноте.

— Андрей! — прохрипел Дроздов и вооружился массивной кочергой, забыв о револьвере в кармане пиджака, — Чертова задница! Прохвост, охреневший от… от… Скотина!

Морозов обернулся и увидел поручика Мишриса, который материализовался в дверном проеме, словно творение безумного художника: сначала голова, затем руки и плечи, туловище, ноги. Арвидас сделал шаг через порог и стал обычным человеком, разве что несколько возбужденным после пикантного общения с черноволосой ведьмой.

— Арвидас! Где Вас носили черти? Были в гостях у греческой королевы? — прошипел Дроздов, — Что скажете в свое оправдание?

Литовец глупо улыбнулся, схватил кувшин с вином, залпом его осушил и тяжело плюхнулся на лавку.

— Да Вы, батенька, пьяны! — покачал головой Морозов, — Талант — не рубль, его пропить нельзя! Умудрились нажраться, и одновременно, утешить прекрасное видение! Как ее хоть зовут?

Арвидас никак не прореагировал на вопросы, лишь бормотал о сатисфакции Агамемнону укравшему прекрасную Хризеиду у покойного капитана Туцевича.

— Да он спятил! — взревел Дроздов, — По стенке размажу!

Арвидас медленно, словно марионетка, встал и уставился невидящим взглядом на сослуживцев. Литовец пару раз неестественно дернулся, рывком повернулся к очагу, и железная палка в руках Дроздова свернулась в хитроумную пружину.

Подполковник ругнулся и отбросил теперь уже бесполезную железяку в сторону. Свет в заведении погас, повеяло пронизывающим холодом и только пламя загудело в очаге. От поручика остались смутные контуры и голос, бесцветный и глухой, словно из-под земли:

«Море Эвксинское ждет, а сердце богов призывает,

Опытом мудрых навклиров, пенителей вод Ойкумены,

Что поплывут на восток и Понтийские горы,

Место, где город стоял многолюдный, златообильный,

Стенами крепкий, и храмами славный, укажут…»

Некто или нечто окончило говорить, и опять вспыхнул свет, необычайно яркий после кромешной тьмы. Анастас суетился возле двух пьяных клиентов и на чем свет стоит, перемывал кости служанки, не подлившей керосин в лампы. Арвидас мирно спал, лишь бормотал по-древнегречески какую-то галиматью. Дроздов, без малейшего сочувствия, хотел растолкать потомка жемайтов, но остановился, увидев предостерегающий жест друга, пожал плечами. В самом деле, спешить не куда, да и Эвксинский Понт с мудрыми навклирами никуда не денутся, как собственно и горы.

— Пусть наш чревовещательный друг отдохнет, а мы взбодримся стаканчиком местного пойла, и обговорим дела наши бренные, — предложил подполковник, — Анастас!

Духанщик угрюмо подошел к русским, выслушал заказ и молча удалился на кухню.

— Выходим через пару часов, — начал Морозов, разворачивая карту Восточной Фракии, — Из Эджеабада идем к Гелиболу, вдоль берега к Текирдагу, стамбульская дорога и Босфор!

— И долго так будешь тащиться? — хихикнул Дроздов, — Учишь тебя, а толку как с козла молока! Думаешь, не помню, как заблудились на Ай-Петринской яйле?

— Предлагаешь метаться кабанчиком по Мраморному морю? — зевнул Морозов.

— Кабанчики плавать не умеют, а вот крокодилы…! — многозначительно поднял палец подполковник и высыпал на карту изрядное количество винных пробок.

— Гениально! — рассмеялся капитан и закурил, — Откуда столько добра?

— Память о веселых застольях. Посмотришь на кусочек коры дуба и сразу на душе теплее, — отшутился Дроздов, — Вот этот ряд пробок изображает турок и греков, которые вспарывают животы друг другу под Измитом. Коньячные корки имитируют союзников, сцепившихся с армией Мустафы Кемаля. Мы переправимся в Чаннакале, оттуда на Бандырму, Бурсу, Ялову, Измит, Адалазар, устье Сакарья. Среди воюющих легче затеряться, а в мясорубке под Измитом перейдем на территорию союзников.

— Ксенофонт доморощенный, — прокомментировал Морозов план, — Александр Македонский, язви его! Анастас!

Духанщик, поигрывая дубинкой, подошел к столику, и несколько турецких лир сразу вернули спокойствие этому достойному человеку.

— Любезный! — продолжил капитан, — Где можно раздобыть фелуку или нечто вроде этого?

Грек вытер жирные руки о фартук, разгладил бороду и подозрительно посмотрел на Дроздова, переставлявшего пробки по карте.

— У господ есть разрешение комендатуры? — хитро поинтересовался духанщик, — Если Спиридон согласится, то подкинет до Яловы, а там Измит, совсем рядом.

— И как найти этого Спиридона? — устало спросил Морозов, — По-моему, это выход!

— Договаривайся уже, морской кабанчик, — улыбнулся подполковник, складывая карту.

— А чего искать? Отдыхайте! — заявил духанщик, — Пока не протрезвеет, никуда не поплывет, хотя ему надо доставить припасы для армии короля Константина.

— Сколько? — отрезал Дроздов, — Нас трое!

— Я думаю, что скромная сумма в двадцать английских фунтов не покажется чрезмерной, — торопливо, словно на базаре, говорил Анастас, — Ну и пол сотни лир Спиридону!

— Уже показалось! — возмутился подполковник, — Да одесские жиды, по сравнению с тобой, просто ангелы!

— Вот пусть жиды Вас и возят, — отрезал духанщик, — Для лучшего шкипера Геллеспонта им жалко такой мелочи.

— Пять фунтов и двадцать лир! — предложил Морозов.

Анастас подумал, почесал лысину, цокнул языком и тоскливо посмотрел в потолок. Глаза почтенного торговца, казалось, выражали всю мировую скорбь, но с паршивых овец хоть шерсти клок. Причем клочок преизрядный, ибо не родился еще тот, кто оставит в накладе грека, армянина или еврея.

Глава 7

«Море холодом дышит и ветер с утра

Крики чаек, как будто скрипят флюгера.

Видно грешники, мы, вновь богов прогневили.

И впервые мелькнет: «Не домой ли пора?»

Словно наглый воришка, убегавший от городового с краденым, старая греческая шхуна пробиралась вдоль берегов Мраморного моря. Шкипер вел свою посудину так, чтобы не напороться на патрули союзников, не дававшие вздохнуть честным контрабандистам и не менее честным рыбакам. Дроздов стоял возле фальшборта и с интересом наблюдал за дельфинами, которые дурачились на волнах почти у самого корпуса судна. Припекало. Александр позавидовал беззаботным тварям и представил стаю крокодилов, идущих в штыковую атаку, разгружавших ящики со снарядами и удовлетворенно крякнул. Много, до безобразия много не доработала матушка-природа, даже устав жизни толком не придумала, а это форменное безобразие. Дельфины даже у берегов Африки остаются дельфинами, а вот большевики никак не угомонятся, кричат о мировой революции и просто жаждут вместо устава жизни подсунуть сказку об ошалевшем призраке, сбежавшим в Европу. К стати о призраках…

— Арвидас! — громко позвал Дроздов, — Не мешайте мсье чернокнижнику точить осиновые колья и полировать серебряные пули!

Поручик не торопливо подошел к подполковнику и стал по стойке «смирно».

— Оставьте, дружище! Вы не в казарме и не на яхте у командующего! Что случилось в кабаке у Анастаса? Жутковато, но с кочергой получилось лихо, более чем лихо!

В ответ молодой человек улыбнулся и растерянно пожал плечами. Расскажешь тут, если был свято уверен, что просто перепил и отключился прямо за столиком. Какие тут женщины, телесные или призрачные, да еще и любовные утехи с ними!

— Пьян я был, Александр Михайлович! — в сердцах произнес Арвидас, — Мне тут наговорили такого, что впору заказывать койку в желтом доме!

- У Вас оракулов, гадалок, колдунов в роду не водилось? — участливо заметил Дроздов, — Вот помню, в юнкерском училище был один орел, фазан, беркут ощипанный, как там его? Павлинский! Этот прохвост повадился следить за нами, записывал все в книжечку, а потом ночью при свечах, заунывным голосом павиана, прищемившего уды, вещал о наших маленьких грешках. Никак не могли этого чревовещателя, застать на горячем, но Бог шельму метит и как метит, скажу я Вам. Взяли мы как-то в ближайшем трактире кварту «Ерофеича» и решили ее приговорить в тезоименитство Государя Императора. Выбрались тайком в городской парк и таки порядком натрескались. Показалось мало, и пока бегали за новой бутылью, я возьми и выбрось пустышку в ближайшие кусты. Звон разбитого стекла, отборнейший мат, треск веток и все затихло. Вернулись в казарму, вернее приползли и легли спать, благо вечерней поверки по праздникам не проводили, а вот утром… Стоит наш красавчик, ну что тебе турок после Шипки и глазенками лупает, заплывшими…

— И что с ним стало? — поинтересовался поручик, — Ведь его шутки были достаточно безобидными.

— Дошутился! Ревел павлином на тумбочке до самого выпуска, а в 1917-м его шлепнули солдаты, — вздохнул Дроздов, — К чему вся эта болтовня? А вот к чему, котик ты наш мартовский!

— Уже апрель! — буркнул Мишрис, — Я…

— Значит апрельский! Попрошу меня не перебивать, а то вышвырну за борт, на корм крокодилам, — мягко прервал Александр Михайлович.

— Крокодилы в Мраморном море? Тут и с акулами проблемы! — хихикнул Морозов, оторвавшись на минуту от литературных изысков.

— Еще один умник! — хмыкнул Дроздов, — Продолжу, с Вашего позволения! Отправить бы Вас обратно в лагерь и вещайте господину Колтышеву на сон грядущий! Железяки будете гнуть в цирке, а не при выполнении боевой задачи!

Спиридон разразился отборнейшей бранью в адрес сторожевого корабля под английским флагом, выплывшего из утреннего тумана, словно чертик из табакерки.

— Только этого нам не хватало для полного счастья! — махнул рукой Дроздов и плюхнулся на палубу возле Морозова.

Англичане неторопливо поднялись на борт шхуны, презрительно посмотрели на похмельного шкипера, разбойного вида матросов и на трех пассажиров, игравших в карты. Союзники не долго присматривались к грузу, а вот троицей картежников заинтересовались, несмотря на заверения Спиридона об уважаемых торговых партнерах. Английский офицер постоял за спиной Морозова, посмотрел на расклад и пожал плечами.

— Ваши документы, джентльмены! — поинтересовался лейтенант, — Вы находитесь в демилитаризованной зоне! Русские из Галлиполи?

Морозов внимательно посмотрел на англичанина, отметил аристократическое высокомерие и улыбнулся при виде золотого перстня на безымянном пальце левой руки.

— Во-славу Ешуа, Великого Архитектора Вселенной! — быстро, намеренно глотая окончания слов, произнес Морозов по-французки и добавил, — И обновишь лицо Земли!

Лейтенант застыл от неожиданности и поспешно повернул кольцо чашкой внутрь, хотя в этом уже не было надобности.

— Пожалуйста, сэр! — протянул бумагу из канцелярии султана и заверенную представителем Антанты в Стамбуле.

Лейтенант, удостоверившись в подлинности печатей и подписей, согласно кивнул и, жестом, попросил Морозова отойти в сторону. Дроздов, проклиная в душе свое знание арифметики, углубился в подсчеты и пришел к выводу, что проигрался в пух и прах. Арвидас неожиданно побледнел, глаза затуманились, и Александр Михайлович понял, что откровения свыше сейчас не к месту, совсем не к месту. Короткий, почти без замаха, удар кулаком и Арвидас оказался в глубоком нокауте. Английские вояки восторженно захлопали в ладони, выкрикивая одобрение по поводу столь высокого умения по части мордобоя. Для этих потомков Джона Буля русские находились чуть выше людоедов племени мумба-юмба, хотя слава о кулачных боях достигла даже пригородов Лондона. Это сочли оригинальной платой за проигрыш. Морозов понимающе кивнул другу и вопросительно посмотрел на лейтенанта, явно смущенного столь неожиданной встречей с собратом по духу.

— Сэр! Мне очень приятно встретить единомышленника, — негромко сказал англичанин, — Лорд Арнольд Генри Холланд, член Великой Ложи Англии.

— Андрей Васильевич Морозов! Состою в ордене мартинистов России, — представился капитан, — У нас миссия в этих краях и я попросил бы содействия у своего собрата с Альбиона.

— Сэр! Сочту за честь, и это одобрил бы сам герцог Кентский, — полушепотом продолжил сэр Арнольд, — Куда лежит Ваш путь? Через наших собратьев я обеспечу помощь. Измит советую обойти стороной, там опасно.

— Нам нужно попасть в устье Сакарьи, а затем чуть восточнее Зонгулдака, — совсем тихо ответил Морозов и удовлетворенно отметил, что бравый подполковник нашел общий язык с английским сержантом и с упоением обсуждал особенности вооружения армий Антанты.

— По этому знаку Вас узнают, — сообщил Арнольд, передавая перстень с символикой Великого Востока Англии, — Чем я могу помочь в данный момент?

Морозов еще раз посмотрел на Арвидаса и нахмурился. Сэр Арнольд все понял, закурил сигару и поморщился, когда Андрей Васильевич достал из мятой пачки крепкую египетскую папиросину.

— С Вашим другом что-то серьезное?

— Видите ли, сэр! Есть вещи, находящиеся несколько выше обычного понимания! — ответил Морозов, — Необходимо провести одну церемонию, но…

— Экзорцизм? — улыбнулся англичанин.

— Вроде этого! Вы достигли степеней тайного посвящения?

— Розенкрейцерской! — с гордостью ответил Арнольд, — Не на шхуне же проводить обряд? Моряки народ суеверный и нас не поймут, вздернут на рее или привяжут к якорю. Вы переходите на наш корабль, и мы проведем церемонию на одном из принцевых островов. После этого доставим в Стамбул, а там, на почтовом катере в Зонгулдак или куда угодно еще, вплоть до Трабзона.

— Спасибо за участие, но я должен посоветоваться с друзьями, — почти согласившись со столь заманчивым предложением, ответил Морозов и направился к Дроздову, который таки переспорил сержанта и с наслаждением дегустировал отменный шотландский виски.

— Саша! Ты не вышиб дух из нашего друга? — поинтересовался капитан.

— Нет! Просто поставил мозги на место, а то они у него набекрень! — весело ответил Дроздов, — Вот Джонни предлагает провести встречу по боксу! Как тебе мысль?

Морозов пересказывал суть предложений сэра Артура, а подполковник, не расставаясь с флягой виски, согласно кивал, посматривая в сторону англичанина.

— А этот жидяра нас не продаст? — засомневался Александр Михайлович, — Чего оскалился? Все масоны — жиды и ты вместе с ними, только не признаешься в этом!

— А вот за жида ответишь! — вспыхнул Морозов, — Что говорить сэру Арнольду?

— Переносим вещи и тело Арвидаса на английский корабль, а вечером устроим грандиозный бокс! — поигрывая флягой, сообщил Дроздов, обнимая сержанта своей лапищей, словно людоед жертву, — Джонни обещал мне показать бокс английских докеров!

Морозов махнул лейтенанту рукой, что все в порядке и принялся собирать скромные пожитки. Дроздов с помощью окончательно захмелевшего сержанта переместил литовца на носилки и презрительно посмотрел на золотой перстень на пальце друга.

Глава 8

«Своей судьбы листаю апокриф.

То, что случилось, призрачно как миф.

Далекой тени легкое касанье…»

Сильные волны с грохотом разбивались о скалистые берега, и камни стонали от ревевших потоков воды, моля Посейдона о пощаде. Небольшой скалистый островок Принцева архипелага помнил опальных ромейских императоров, хранил тепло ног аргонавтов и следы иных искателей приключений. У камней впереди вечность и они не обращали внимания на возню однодневок: властолюбивых язонов, страждущих принцев и белых эмигрантов.

Ринг устроили на небольшой ровной площадке с видневшимися остатками чего-то настолько древнего, что время давно стерло следы былого строения. Англичане весело шутили по поводу схватки, делали ставки и пили виски столько, сколько позволяла рыжая английская душа, а она позволяла таки многое. Вечно невозмутимые офицеры корабля стояли в стороне и обсуждали последние новости с греко-турецкого фронта.

— Интересно, сколько раундов продержится Ваш друг? — обратился сэр Арнольд к Морозову, который без особого восторга воспринял саму идею спортивного мордобоя.

— Зависит от крепости виски! — буркнул в ответ капитан, — Я попросил, чтобы сэр Алекс закончил этот балаган во втором, ну максимум в третьем раунде.

Англичанин усмехнулся и понимающе кивнул, взглянув на мускулистого, но оплывшего жирком здоровяка боцмана. Дроздов выглядел не впечатляюще и потому суетливый Джонни принимал ставки в пользу соотечественника, периодически косясь на сумасшедшего русского. Арвидас, словно на скамье амфитеатра, устроился на гладко отесанном камне и безразлично смотрел на разминавшихся боксеров.

— Как здоровье? — поинтересовался Морозов, — Кулаки господина подполковника весьма убедительны?

— Какие кулаки, Андрей Васильевич? — простонал Арвидас, — Совсем расклеился! Пора возвращаться в Вильнюс!

Соперники заняли места в углах ринга и рефери, коренастый шотландец, взмахнул рукой, давая сигнал к началу поединка.

— Билли, давай! — закричали матросы, видя, как боцман тяжело подходил к сопернику, закрыв лицо и живот кулаками.

Александр попытался обойти англичанина, но короткий правый сбоку прервал дыхание, и камни прыгнули навстречу. Публика взвыла от восторга, и в шапку Джонни посыпались фунты, а его помощник едва успевал записывать ставки.

— Я же говорил! — сочувственно комментировал сэр Арнольд, — Тем не менее! Джонни! Пятьдесят фунтов на мистера Алекса!

Пронырливый малый с готовностью принял ставку и виновато развел руками, показывая, что деньги по любому пропадут впустую. Едва рефери сосчитал до шести, Дроздов уже стоял на одном колене, готовясь на «девять» вскочить одним пружинистым движением, избегая клинча. Боцман был великолепен в ближнем бою, но в дальнем… Тяжеловат и годы твои не те, дружище англосакс! Дышишь тяжело, а вот… Скотина, твою…!

Билли резко ударил в ухо открытой перчаткой так, что в голове загудело. Вот так, оказывается, дерутся докеры, хулиганы и прочая шпана! Удары посыпались один за другим, и Дроздов согнулся в позе избиваемого боксера. Публика захлебывалась от восторга, ревела, словно плебс в Колизее и подобно тому же плебсу напивалась дешевым вином до полного непотребства. Дроздов тщательно уходил от схватки, стараясь не столько вымотать противника, сколько восстановить сбитое дыхание. Билли опять входил в ближний бой, намереваясь пересчитать ребра русского нахала, открыл на мгновение грудь и… Дроздов встретил англичанина прямым правым в грудь, а затем апперкотом сбросил на землю. Шотландец растерянно досчитал до девяти, посмотрел в лицо боцмана и разочарованно констатировал: «Аут!» Дроздов торжествующе указал большим пальцем правой руки вниз и победно поднял руки.

— Ваш друг ненормальный! — резюмировал Арнольд, — Ударов Билли еще никто не выдерживал!

Джонни трусцой подбежал к сэру Арнольду и, заискивающе глядя в глаза, протянул солидную кучку скомканных купюр.

— Это еще зачем? — брезгливо глядя на замусоленные деньги, поинтересовался лейтенант, — Мне не нужна эта мелочь!

— Но сэр! Здесь почти две сотни фунтов, — пролепетал Джонни.

— Поздравь от моего имени мистера Алекса и передай выигрыш ему! Сэр Эндрю! Идемте вглубь острова и решим наши вопросы!

— Арвидас! Не составите нам компанию? — сказал Морозов так, словно эта мысль возникла в голове только сейчас.

Мишрис согласно кивнул и так неуверенно поднялся, словно был изрядно навеселе. Темнота наступала быстро и ущербная Луна напоминала угасавшему дню, что пора бы и честь знать. За ближайшим холмом оказался еще один, а вот за ним… Пожалуй, трудно было найти место для церемонии удобнее этой ровной, окаймленной замшелыми камнями, площадки.

— Андрей Васильевич! Вы это чего, камлать собрались? — возмутился Арвидас, — Почему без бубна? Господи, что это такое? Отойдите!

Литовец упал на четвереньки и принялся очищать рукавом полустертую мозаику.

— Какое варварство! Дайте мне десяток матросов и немедленно начнем раскопки!

Арнольд озадаченно посмотрел на Морозова, затем на маньяка-археолога и тяжело вздохнул.

— Арвидас, прекратите! — раздраженно приказал Морозов, — Как дите малое!

— А вдруг здесь сокровища? — последовал убийственный ответ, — Дайте карандаш и бумагу! Надо начертить план раскопа!

— Его надо изолировать! — тоном нетерпящим возражений заявил лейтенант, — Если о мифических сокровищах узнают матросы, то все пропало!

— Не бить же по физиономии? — буркнул Морозов.

— Это к сэру Алексу! — улыбнулся Арнольд, — Свяжем брючными ремнями и отнесем в лазарет!

— Не мешайте! — закричал Арвидас, — Лучше сбегайте на корабль за ломиком или киркой!

Поручик вскочил, вооружился мраморным обломком и недовольно посмотрел на спутников, поигрывавших кожаными ремнями.

— Скажи им! — взмолился кладоискатель, увидев девушку появившуюся в базилике неизвестно откуда, — Осторожнее, господа!

— Опять привидения? — язвительно заметил Морозов и обратился к Арнольду, — Милорд! Ему снова кажутся женщины!

Лейтенант понимающе кивнул и проверил ремень на прочность.

— Господа! Оставьте нас! — злобно прошипел Арвидас, — Еще шаг и будем драться на дуэли!

— Будьте джентльменом и пригласите даму на корабль, — улыбнулся англичанин, — Как ее зовут? Представьте нас!

— Я сбиваю с ног, — хихикнул Морозов, — А Вы, сэр, вяжите!

Морозов хотел толкнуть безумца, но вдруг осознал, что не может сделать даже пол шага или пошевелить пальцем. Развалины словно по волшебству превратились в роскошный эллинистический портик. Арвидас удивленно осмотрелся и от неожиданности чуть не упал. Нет ничего хуже ощущения собственного идиотизма и осознания болезненной нормальности. Взгляд остановился на двух мраморных статуях до мелочей повторявших фигуры Морозова и сэра Арнольда, облаченных в римские тоги. Девушка в черном хитоне поклонилась солидной матроне в роскошных одеждах, сотканных из лунного света. Женщина, опираясь на руку чернобородого мужчины, важно подошла к резному креслу, небрежно кивнула своему спутнику и присела, как подобало царице.

— Хайре, базилисса! — скорее подумал, чем сказал Арвидас по-древнегречески.

Царица улыбнулась, благосклонно кивнула и, едва уловимым жестом, заставила исчезнуть немногочисленную свиту. Мишрис остался один на один с хозяйкой призрачного зала, нерешительно подошел к трону и остановился, размышляя о собственной призрачности. Морозов по-прежнему не мог пошевелиться и мрачно наблюдал за лицедейскими движениями прибалтийца, кланявшегося пустоте, словно на приеме у государя-императора.

— Странно спятил, наш друг! — процедил Андрей Васильевич, — У Лидбитера описано нечто похожее.

— Сэр Эндрю! — простонал англичанин, — Луна исчезла! Я этого не перенесу!

Морозов закрыл глаза, сосредоточился и ощутил присутствие чего-то древнего и нечеловечески сильного. Это нечто распласталось в сознании черным кракеном, потянулось к любопытствующему и резкая боль пинком вышвырнула из транса.

Арвидас прислушивался к божественной речи, и с каждым словом базилика таяла словно мираж, превращаясь в пушистые белые облака. Мгновение и небесная белизна потемнела, став налитыми свинцом грозовыми тучами игравшими яркими росчерками молний.

Арвидас пролетел сквозь редкие разрывы облаков, опустился ниже туч и увидел город, окруженный неприступными стенами, игрушечными на фоне высоких гор с одной стороны и бесконечного моря с другой.

— Гераклея! Гераклея Понтийская! — стучало в висках, — Митридатов город!

В своем видении Арвидас сам себе казался богом, который лениво наблюдал за маленькими фигурками людей, спешивших по своим делам на агору или в порт. Холодный горный ветер сорвал кажущуюся божественность и потащил смертного в сторону храма Геракла, окруженного колоннадой и покрытого двускатной черепичной крышей. Смерч злобно потащил добычу в провал храмовых ворот к чему-то сверкающему невыносимым блеском. В глазах наступила ночь, и Арвидас упал на камни. Темная туча наползала на Луну, призрачная базилика таяла и богиня, сидевшая на троне, расплывалась серебристой дымкой.

Андрей Васильевич и лорд Арнольд, ощутив свободу движений, бросились к поручику.

— По-моему жив! — заметил англичанин, — При случае расскажу эту историю сэру Артуру Конан-Дойлу, магистру Портсмутской ложи «Феникс»!

— Сюда бы доктора Уотсона! — улыбнулся Морозов, — Арвидас, очнитесь!

Поручик открыл глаза и непонимающе посмотрел на своих спутников, словно видел их впервые в жизни.

— Где я? — простонал Арвидас, растирая ушибленный локоть, — Какого дьявола меня сюда затащили?

— Видите ли, мой друг! — хихикнул капитан, — Мания кладоискательства, синдром графа Монте-Кристо!

— Издеваетесь? — буркнул Мишрис и попытался встать, — Все дороги ведут в Зонгулдак! Ее надо спасти!

— Кого? — участливо поинтересовался Андрей Васильевич и подмигнул сэру Арнольду.

— Царицу! — раздраженно отмахнулся Арвидас и едва не свалился от головокружения, — Если б я был богом или полубогом!

— Магия — наука серьезная! — без тени иронии заявил Морозов и достал из кармана пиджака серебряный кубок, — Сэр Арнольд! Передайте мне эликсир!

Морозов церемонно взял флягу в левую руку, а правой, начертал гептаграмму, бормоча под нос полнейшую абракадабру, понятную только посвященным. Арвидас притих и с интересом наблюдал, как густая пряная жидкость тонкой струйкой заполняла кубок. Рука у мага слегка дрожала, и Морозов посмотрел на собрата по тайнокнижию и прочей чертовщине. Общение с кракеном обошлось дорого, слишком дорого. Жутко перевирая текст, Морозов оборвал церемонию отрывком Аполлония Тианского, и протянул чашу Арвидасу. Кандидат в небожители ответил гомеровской цитатой и залпом выпил с пол-штофа жуткой смеси красного сухого вина и спирта на меду. Англичанин с завистью посмотрел на Мишриса и покачал головой. Морозов успокоил благородного лорда, показав, что фляга еще не пуста. Арвидас, слегка пошатываясь, забрался на пригорок, попытался взлететь и скатился с холмика прямо под ноги сэра Арнольда.

— Дикость! — возмутился лейтенант, — А если он умрет?

— Не должен! — пожал плечами Морозов, — Помогите перенести это тело в лазарет! Угощайтесь!

Масоны допили коктейль и молча направились к корабельной стоянке.

Глава 9

«Над нами тьма, а что за тьмой встает?

Настолько близок тот предел недальний,

Где беспощадный свет в глаза нам бьет,

Где ждет нас миг короткий и прощальный».

Стамбул встретил противным дождем, сильным ветром и штормом отголоском прошедшей зимы. Морозов стоял на палубе, опершись на фальшборт, курил и рассматривал гавань, накрытую холодной моросью. Порт ничуть не изменился с тех пор, как транспорт «Херсон» останавливался здесь и турецкие власти дрожали, ожидая нашествия одичавшей солдатни. Зря тогда не высыпали на берег, послушались Кутепова, заверения Врангеля о скором реванше, а то вернули бы одним ударом второй Рим, коль потеряли третий.

— Любуешься? — услышал Морозов голос товарища и вздрогнул от неожиданности.

— До инфаркта доведешь! — ответил Андрей Васильевич, — Как наш северный друг?

— Смотрит как солдат на вошь! — отмахнулся подполковник, — Жаждет покнурить в подземелье и выкнурить предмет своих вожделений!

— О почтовом катере договорено? — спросил Морозов и швырнул окурок за борт, — Бывал в Стамбуле?

— Катер отходит утром, — зевнул Дроздов, — А в Стамбуле я впервые и всю жизнь мечтал побывать на здешнем базаре!

Мимо корабля проплыл турецкий патрульный катер, и стало противно от одного только взгляда на сальную физиономию турецкого офицера. Дроздов загнул по-турецки что-то неприличное и получил в ответ заискивающе пловную улыбку вкупе с приветливым взмахом руки.

— Лихо! — удивился Морозов, — С такими познаниями можно и на рынок!

— Отец воевал в Закавказье и научился одной фразе, позаковыристее, — улыбнулся Александр, — Хоть бы кто перевел!

Морозов рассмеялся и достал бутылку отличного коньяка, подаренную сэром Арнольдом после памятного вечера на Принцевом острове. Андрей пил, рассказывал бородатые анекдоты, думал о неудавшейся церемонии, навязчивых видениях Арвидаса и кракене с клешнями вместо щупалец.

— Философ! — добродушно заметил Дроздов, — Питие, бытие…

— Задумался! Жизнь — штука хитрая!

— Чего-чего? — удивился Александр Михайлович, — Ты же офицер! В армии думать по уставу не положено и не только не положено, а согласно всем канонам даже вредно!

— Слушаюсь, господин подполковник! — бодро ответил капитан и приложился к горлышку бутылки.

— Вот это правильно! — согласился Дроздов, допил коньяк и выбросил бутылку за борт, — Здесь нет, ни крокодилов, ни страусов!

— Причем тут страусы? Они не только не плавают, но и не летают! наигранно удивился бывший приват-доцент.

— После коньяка даже страусам море по колено! — отрезал Дроздов, — Пора собираться на берег! Чуть не забыл! Ты за каким-то хреном понадобился благородному сэру Арнольду!

Морозов удивленно пожал плечами и направился в сторону офицерских кают. Возле трапа столкнулся с Джонни, возвратившегося на корабль после увольнения на берег. Матрос испуганно отшатнулся и спрятал под куртку объемистый пакет. Андрей Васильевич усмехнулся, покачал головой и остановился возле лейтенантской каюты.

— Это вы, сэр Эндрю? — послышался скрипучий, изменившийся до неузнаваемости, голос лейтенанта, — Входите!

Англичанин сидел на измятой постели, прислонившись к стене, и рассматривал что-то на железном потолке. На столике лежали измятые листки, словно башня возвышалась початая бутылка виски и подобно холмам горной Шотландии живописная гора окурков в пепельнице.

— Что с Вами, лорд Холланд? — встревожился Морозов, — Что-то случилось?

Ответа не последовало и Андрею Васильевичу стало неуютно, совсем неуютно в этой железной клетке. Он потоптался на месте, окинул взглядом стены, поднял с пола револьвер и внимательно посмотрел в лицо Арнольда.

— Позвать корабельного врача? Вы меня слышите?

Морозов осторожно коснулся плеча масона и резко отшатнулся в сторону. Тело свалилось на пол почти беззвучно, словно ватная кукла. Только этого не хватало! За убийство офицера международных сил без лишних разговоров поставят к стенке, и даже крокодилий рев над Золотым Рогом не поможет! Андрей растерянно схватил бумаги, хотел выйти, но остановился перед закрытой дверью и долго прислушивался к звукам за переборкой. Тихо, как в могиле! Прости Господи! Морозов вышел на палубу и нарочито не спешно направился к друзьям, грузившим вещи на утлую рыбацкую лодчонку, пропахшую рыбой. Джонни о чем-то торговался с худощавым турком, однако, без особого успеха. Перевозчик стоял на своем мнении, и за изрядную сумму согласился переправить русских в город.

— Где тебя черти носят? — буркнул Дроздов, отсчитывая деньги, — Коньяк не туда пошел?

— Сам сказал зайти к Арнольду! — огрызнулся капитан и прыгнул в лодку, — Отчаливаем быстрее!

Корабль медленно удалялся и Александр долго махал Джонни рукой.

— Куда я тебя послал? Убежал как в задницу раненый олень! — высказывался Дроздов, — Скажи спасибо, что твои вещи забрали!

— Мы влипли, Саша! И основательно влипли! — вздохнул Морозов, — Сэр Арнольд мертв! Я отчетливо слышал, как ты просил к нему зайти. Более того, меня пригласили зайти в каюту!

— Покойник пригласил? — съязвил Александр Михайлович, — С тобой все ясно! Выстрела никто не слышал и, надеюсь, вопросы чести решены согласно уложению?

— Спятил? — возмутился Морозов, — А еще друг! Не убивал я, слово офицера!

— Они идут за нами и сражаются между собой! — вставил Арвидас, — И мы опять среди проигравших!

— Заткнись, исусик! — огрызнулся Дроздов, — Кто с кем дерется?

Арвидас обиженно умолк и принялся рассматривать приближавшуюся пристань.

— Пророки! Чревовещатели! Болваны тьмутараканские! — прорвало подполковника, — У одного трупы разговаривают, у другого Армагеддон на уме! Колдуны хреновы!

На английском корабле послышались крики, и раздалось несколько выстрелов в воздух. Рыбак резво заработал веслами, шепча проклятия в адрес «рус шайтанов», призывал на головы гяуров гнев если не Аллаха, то Мухаммеда и со страхом смотрел на спущенный с корабля вельбот.

— Влипли! — вздохнул Александр Михайлович, — Теперь только на везение и надейся!

Услышали боги слова Дроздова или нет, сие дело темное, но двигатель вельбота заглох, на расстоянии кабельтова от берега и не заводился, хоть тресни.

— Слава Богу! — вздохнул Морозов, когда лодка причалила, и в этот момент двигатель катера заработал.

Арвидас рассмеялся и посмотрел в небо, словно обращаясь к невидимым собеседникам.

— «Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют!

Зло от нас, утверждают они, но не сами ли часто гибель,

Судьбе вопреки, на себя навлекают безумством»,

— процитировал Арвидас «Одиссею» и выпрыгнул из лодки.

— Боги! Колдуны Вашу…! — рявкнул Дроздов, — Забираем вещи и бегом марш!

Дроздовцы поспешили в сторону серых строений, надеясь найти там временное убежище, хотя поручик, отягченный «божественной харизмой», плелся позади. Миновали портовые склады и оказались на небольшой улочке, где притаилось несколько портовых духанов и совершенно непрезентабельных лавчонок.

— А не перекусить ли нам? — неожиданно предложил Дроздов, — В турецком кабаке нас искать не будут! Быстро!

Арвидас недоуменно пожал плечами и вошел в духан, пропахший жареным мясом, лепешками и винным духом. Дроздовцы заняли столик, испросив на языке жестов разрешения у седовласого аксакала, наслаждавшегося чаем. Турок кивнул и криво усмехнулся, услышав русскую речь, видно не мог забыть Шипку или Плевну, где заработал отметину на всю жизнь. За дверью послышались крики, топот множества ног, щелканье ружейных затворов. В духан заглянул полицейский в феске, усмехнулся русским и неспешно вышел. Голоса затихли вдали. Дроздов облегченно вздохнул, вытер со лба пот и поманил пальцем духанщика. Хозяин не особенно торопился, демонстративно протирал посуду и торговался с каким-то человеком, одетым элегантно и со вкусом.

— Мурло костлявое, — процедил Дроздов.

— Перестань, Саша! — прервал друга Морозов, — Скажи спасибо, что не сдали англичанам! На востоке не любят спешить!

— Ну и хрен с ними! — согласился Александр Михайлович, доставая виски, — Выпьем, господа!

Арвидас демонстративно поморщился от одного только запаха и передал флягу Морозову. Андрей предложил аксакалу сделать пару глотков, но тот вежливо отказался.

— О катере можем забыть, — вздохнул Дроздов, — Что будем делать, господа? Молчите, дрозды ощипанные?

Духанщик, семеня, подошел к столику, угодливо поклонился, и дежурная улыбка на лице стала почти лучезарной от одного только шелеста заветных купюр. Именно это простое житейское волшебство добавило содержателю харчевни понятливости и заставило сервировать стол блюдами, хитроумно сдобренными различными специями.

— Я жду ответа, господа! — настаивал Дроздов, — Взгляните на карту, поразмышляйте без лишнего словоблудия.

Подполковник отставил миску, вытер руки и достал из вещмешка футляр с английской картой.

— Бедняга штурман! — вздохнул Морозов, разворачивая рулон, — На побережье опасно, а вот по горам… Что это за точки под Зонгулдаком?

— Топографический идиот! Смотри условные обозначения, — посоветовал Дроздов, прожевывая мясо, — И что там?

— Развалины, — прочел Андрей Васильевич, — Рядом с базой турецкого флота! Любят ли друг друга англичане и французы?

— А при чем здесь турки? — хихикнул подполковник, — На Плас Пигаль всякое бывало!

— Саша, перестань! — оборвал Морозов, — Помнишь духан Анастаса, в котором проснулась божественность Арвидаса? Спор с двумя французами и всякое другое.

— Помню! — буркнул Дроздов, — Хочешь, чтобы за нами еще и лягушатники гонялись? Хватит с нас милого общения с лордом Холландом! Этот Шарль часом не масон?

— По-моему нет, — ответил Андрей, водя пальцем по очертаниям Западно-Понтийских гор, — А что?

— Значит, есть шанс, что французик выживет после общения с тобой, — съязвил Александр и закурил крепкую испанскую папироску.

— Издеваешься? Не отравись собственным ядом! — ответил Морозов, — От Стамбула до развалин в устье реки двести восемьдесят верст. Вдоль побережья это будет триста с лишним! Посмотрим обходной путь: четыреста по территории кемалистов, а шхуна на Балаклаву ждать не будет! Военным до сыщиков Скотленд-Ярда далеко, как и до охранки государя-императора! В Зонгулдаке найдем Шарля, заручимся его поддержкой и достанем документы.

— Каково мнение богов? — хлебнув виски, поинтересовался Дроздов, — Арвидас, очнитесь!

Поручик неторопливо насыщался пловом, не обращая внимания на географические изыски Морозова и комментарии к ним Дроздова.

— Всякий герой, если лунной богинею избран,

К цели стремясь, обретает бессмертную славу. Другие

Мучаться будут наградами царства Аида!

— разоткровенничался Арвидас.

— И как это понимать? — пожал плечами Дроздов, — Оракул дельфийский! Кто кем избран, святоша?

Арвидас никак не отреагировал на слова подполковника и погрузился в философское созерцание пиалы с чаем.

— Наш литовский друг хочет сказать, что мы избраны лунной богиней! Все кто не с нами — умрут! — прокомментировал Морозов и, в свою очередь, хлебнул из фляги, — Между прочим, похоже на правду!

— Короче! Слушайте приказ! — резюмировал старший группы, — По морю пытаемся попасть в Зонгулдак и никаких контактов с союзниками! Вам ясно, господин капитан?

— Так точно! — отрапортовал Морозови, провожая взглядом ушедшего старика.

Арвидас уставился в пиалу с недопитым чаем так, словно увидел на дне разгадку тайны абсолютного слова. Чайная поверхность стала магическим зеркалом, в глубине которого происходило нечто феерическое, словно три безумных художника рисовали картину на одном единственном холсте.

— Арвидас! Черт Вас побери! — неожиданно громко возмутился Дроздов и ударил кулаком по столу так, что пиала подпрыгнула, — Какая гадина вывернула твои мозги хрен знает в какую сторону? Сейчас достанется всем: и капитанам и офицерам!

— Зачем же так? Она обидится! — вздохнул литовец, — Ее милость велика, а гнев смертелен!

— Кто обидится? Чья милость? — схватился за голову Александр Михайлович, — Поручик, сами застрелитесь или помочь?

— Перестань! — зевнул Морозов, — Не привлекай внимания!

— В лунную ночь принеси гекатомбу царице,

Силою с ней поделись многократно и милость,

Станет оружием нашим на пути к Гераклее,

— медленно проговорил Арвидас и пальцем на пыльной столешнице вывел буквы: «ПАРТЕNОN».

— Ты посмотри, чего этот юродивый захотел? — вскипел Дроздов, — Это я, боевой офицер, должен прыгать с берцовой костью под пальмой и приносить жертву поганому идолищу? Ты… ты… мать его так!

— Мысль интересная и, как говорил врач Сабуровой дачи: «Убогим нельзя перечить!» Принесем жертву, если надо! Весь вопрос в том кого считать убогим?

Дроздов безнадежно махнул рукой и с удивлением посмотрел на хозяина заведения, спешившего к их столику. Видно он по-своему понял жест клиента и теперь преданно уставился на Дроздова в ожидании заказа. Подполковник потряс флягой перед носом духанщика и тот радостно кивнул. Только полный идиот не может понять желание русского, более того, озверевшего русского.

Содержатель заведения появился подобно джину из лампы, и этот самый джин извлек из-под полы бутылку виски, торжествующе установив ее перед русским. Дроздов удовлетворенно крякнул и расплатился монетами с ликом Мехмеда. Духанщик недовольно сверкнул глазами и поспешил к очередному клиенту, вошедшему в заведение.

— Друг мой, Арвидас! — обратился к литовцу Морозов, — Я понимаю, что гипнотизировать пиалу ради улыбки царицы могут немногие, но скажите мне: удовлетворится ли правительница этой ночью кубком вина и маленьким черным барашком?

— Как, еще и барашек? — почти взвыл Дроздов и чуть не опрокинул бутылку на пол, — Чернокнижники хреновы! Андрей! Попытайся найти посудину до Зонгулдака! Тащиться триста верст пешком, нет ни времени, ни желания!

Морозов молча кивнул, проверил оружие, документы и не торопливо вышел из духана. Моросил мелкий дождь и капитан, застегнув пиджак, направился в сторону порта, собираясь обойти стоянку английских кораблей по улочкам, петлявшим вдоль бухты. Промозглая серость, тяжелый кислый дух висели ядовитым смогом, и даже морской ветер вместе с дождливой моросью приносил мазутную вонь, и рыбную гниль. Это напомнило родной Севастополь: не фешенебельную Графскую пристань, не ревущую гудками Карантинную бухту, а скорее Балаклаву с ее портовыми кабаками и пропахшими рыбой утлыми суденышками. Андрей недовольно посмотрел на маленькую черную собачонку, увязавшуюся следом, и попытался испугать любопытного зверя. Псинка остановилась, завиляла хвостом, а затем рванулась в ближайший двор, заметив свору бродячих кобелей. Вот и наша жизнь подобна зверинцу: опустишь хвост — оттопчут; поднимешь — лишат девственности.

Несмотря на противную погоду, на улочках было многолюдно; кто-то грузил скромные пожитки на арбу, другие пытались вывести ишаков из стойла и животные недовольно ревели, женщины кричали громче скотины и призывали гнев аллаха на головы гяуров. Андрей увидел французский патруль, остановился по знаку офицера и подождал его.

— Заблудились, мсье? — улыбнулся лейтенант, — Ваши документы!

— Одну минуту! — немного растерявшись, ответил Морозов и протянул бумаги, полученные от Колтышева, — Что за столпотворение?

— Греки взяли Измит! — ответил француз, возвращая документы, — Извините за беспокойство, мсье!

Морозов направился к пристани, но ощущение тягучего взгляда заставило остановиться на перекрестке. Никого. Вдоль улицы тянулись глинобитные дома, окруженные глухими заборами из сырцового кирпича и ни души кругом, разве что бродяга дервиш в рваном халате испуганно убежал к мечети, крича: «Шайтан! Урус-шайтан!»

— Так, еще и камнями побьют! — подумал Андрей, — Куда это меня занесла нелегкая?

— Хорошо если камнями! — ехидно ответило нечто или некто в мозгу, — Вифинцы народ изобретательный!

— Кто это? — прошептал Морозов, — Причудится же всякое!

Андрей немного потоптался на месте, прислушался к далекому шуму моря и свернул в небольшой переулок, окончившийся тупиком. Вернулся к мечети, но после очередного круга снова оказался возле нее. Взглянул на бесноватого нищего и загнул едкую фразу, что называется, ругнулся от души.

— И долго так будем круги нарезать? — издевался невидимый, — И это избранный? Дикарь!

Андрей снова осмотрелся и пожал плечами. Опять никого, а вот духан весьма к месту. В самом деле, пиала другая чая поможет разобраться с мыслями и может быть вылечит приступ топографического кретинизма. В харчевне тихо, разве что два солдата весьма эмоционально рассказывали о подробностях падения Измита. Морозов облюбовал столик в глубине, отметил наличие черного хода и, сняв мокрый пиджак, устроился на почерневшей от времени лавке. Духанщик молча поставил чайничек с ароматным напитком, небольшую пиалу и, что удивительно, удалился, не дожидаясь оплаты.

— Варвар-сибарит? Что-то новенькое, — сообщил без единого звука докучливый собеседник, — Да оставь ты в покое зануду Асклепия!

Морозов глотнул чая и почти сразу впал в оцепенение знакомое по трактатам Жерара Энкосса. Полумрак стал несколько гуще, и рядом возникла зыбкая черная фигура. Чайное тепло приятно растеклось по телу и глаза, словно наливаясь свинцом, постепенно закрылись. Мир изменился. Теперь уже призрак обрел реальность, а вот Андрей с ужасом осознал свою бестелесность, но страх улетучился столь же быстро, как и ощущение собственной зыбкости.

— Вот так сходят с ума! — бормотал Морозов, глядя на чернобородого мужчину, непринужденно расположившегося на роскошном ложе в тени портика, — На адского зверя не похож!

— Адского? — улыбнулся мужчина, — Царство Гекаты приятным не назовешь. Берега Ахерона тоскливы настолько, что и Гомеру не снилось. Сибаритствуйте, хольте и лелейте тело, пока оно есть. Мой же удел — пить пустоту из лунного кратера и помнить былое!

— Мне-то что? — процедил Морозов, — Мне нужно в Зонгулдак, а оттуда в…

— Гераклею, — продолжил чернобородый, — Святыня! Она нужна царице, как глоток нектара, бессмертье дающего.

— Ритон Гермеса с настоем цикуты! — огрызнулся Морозов, и его призрачная рука налилась багрянцем гнева, — Один уже спятил! Теперь видно моя очередь.

— Каждый решает, как свет Гелиоса пролить,

Стать рабом иль хозяином дерзким, мыслей

Летающих над Ойкуменой бескрайней,

— ответил Неизвестный, хлебнул из кратера пустоты с пряным запахом, и продолжил, -

Вспомни как пылкий Орест с Ифигенией-жрицей,

И может за это, я дам таксиарху свитки, что

Написал хитромудрый Гермес, величайший он трижды!

Как только, в храме палладий сверкнет луноликий!

Туркул спятил! Определенно, спятил! Философствовать с мсье Энкоссом — это куда ни шло, но заниматься кладоискательством? Увольте! Прямо в воздухе, появилось изображение реликвии, сделанной без особого изыска, неприхотливо, но с душой. И эта самая душа хранила силу, сеяла страх и, как ни странно, уважение без тени раболепства.

— Счастлив, кто познал причину вещей; он попрал ногами все страхи и непреклонную судьбу, и шум алчного Ахерона, — говорил чернобородый, — Кровью начался круг времен и ею же замкнется! Вот и ты по кругу ходил вокруг храма Охотницы Лунной, а дальше… Я Диофант…

Речь неожиданно оборвалась, и стены духана потеряли четкость, стали чем-то эфемерным и рассыпались под игривыми шлепками морского ветра. Диофант стал черно-серым, бесформенным пятном, а потом скатился в мутную лужу и растаял в ней без следа. Андрей с удивлением обнаружил, что сидит под деревом возле забора сырцового кирпича, подставив разгоряченное лицо холодной дождливой мороси. Морозов тяжело вздохнул, увидев бесноватого дервиша, стоявшего рядом с почтенным муллой.

Юродивый хотел, было угостить неверного увесистым дрючком, но ограничился стандартным набором проклятий. Мулла помог русскому подняться и, с помощью дервиша, повел его к небольшому домику возле мечети. Нежданные спасители появились очень во время, незадолго до того, как с соседней улицы послышались сочные английские ругательства, удивительно гармонировавшие с раздраженным собачьим лаем.

Глава 10

«Кого прошу? Надежда чудака! …

Мой голос тих и неверна рука –

Сжимаю пальцы — ветер под рукою …»

Дроздов, взрыкивая словно голодный тигр, метался по небольшой комнатушке и злобно, почти плотоядно, посматривал на поручика, сидевшего в углу на небольшом коврике и, казалось, окаменевшего в серьез и надолго.

— Арвидас! Не прикидывайтесь идиотом! Потому, что даже Вам не понять того глобального идиотизма, в котором мы оказались! Голубь Вы наш ощипанный! Дайте мне в лапы англичанина, и он взревет крокодилом так, что в Лондоне услышат! Думаете, не заревет? Ах, я в пытках слабоват? Я его на кол посажу, натурально на кол и турки мне помогут! За арест Морозова… Я! Я!… Выхолощу всех, кубыть кутят, как говаривал незабвенный Андрюшка Шкуро! Ну, если Андрэ где-то шляется, то за это время можно привести из Африки парочку страусов! Арвидас! Откройте пасть, чтобы я вырвал Ваш язык, как ненужную часть организма!

— У подполковника Дроздова, что ни день похмелье снова и, чтобы не было хреново, ням-ням «баклажку» Иванова, — процитировал Мишрис дивизионную песенку и Александр от такой наглости поперхнулся вином, которым промачивал горло перед очередной тирадой.

— Ну, Вы и сука, поручик! — прокашлявшись, возмутился Дроздов, — Да за такие песенки… Упор лежа принять!

Пустая фляга из-под вина жалобно ойкнула о стену и покатилась в угол. Мишрис решил вторично не искушать судьбу и принял требуемую позу.

— Делай раз! Отлично! — зевнул подполковник, — В уставе боевой службы сказано, что… Делай два! Отставить! Почему не резко! Вы не на бабе! Так вот: если подчиненные ни хрена не делают, то им в голову лезут дурные мысли! Присаживайтесь рядом, Исусик!

Дроздов на мгновение задумался, достал из вещмешка припасенную на всякий случай бутылку виски и долго изучал этикетку.

— Хорош, мерзавец! Прямо из Ирландии! — миролюбиво улыбнулся подполковник, — Уничтожим сей полуштофик и одним британцем станет меньше! Заметьте, сударь, это прекрасное средство от любых мыслей!

— Варвары дикие душу смущают и пойлом,

Разум свой светлый, подобно ножу убивают,

— пробормотал поручик, отодвигая кружку,

— Лишь ключевая вода, упоенная смехом наяды,

Напиток, достойный героев прекрасной царицы!

— Вот и я о том! Сущая вода жизни! — словно дьявол-искуситель говорил Дроздов, приставив револьвер к виску трезвенника.

— Твою мать! — ругнулся Арвидас, жадно хватая воздух после нескольких глотков пойла.

— Очень хорошо! Вы на пути к выздоровлению, — хихикнул подполковник, — Между первой и второй пуля не пролетит!

Арвидас обреченно выпил еще пол кружки зелья, согнулся от боли в животе и плюхнулся на пол.

— Коновал! — простонал литовец, жадно хлебнув воды, — Мы в нашей маленькой Литве не русские свиньи! Мой желудок европейца…

— Батенька! Еще пару глотков живительной влаги. А это еще кто такая…?

Между пьяницами, неизвестно откуда, возникла холеная женщина в роскошных одеждах, осуждающе покачала головой и швырнула бутылку в открытую дверь.

— Бе-белочка! — застонал подполковник и сполз по стене на пол, умудрившись при этом не расплескать содержимое кружки.

— Твою мать! Осатанел совсем! — возмущался входивший в комнатушку Морозов, потрясая в воздухе чудом уцелевшей бутылкой, — Опять нажрался! Арвидас! И ты Брут?

В дверь опасливо просунулась любопытная физиономия дервиша. Святой человек скривился от запаха перегара и, бормоча суры, отгонял шайтанов.

— Собираемся в порт! Шхуна до Зонгулдака ждать не будет! — командным голосом заявил Морозов, но никакой реакции не последовало, лишь Дроздов нечленораздельно ругнулся.

— Мустафа! Берем у духанщика арбу и грузим эти тела! Потом отвезешь повозку обратно! Я заплачу!

— Якши! Якши! — кивнул дервиш, хватая три вещмешка, и вопросительно посмотрел на Морозова, — Сюбхан аллах! Вай!

Морозов попытался забрать у товарища кружку со спиртным, но легче вырвать кусок мяса у голодного пса, чем виски у пьяного офицера. Усилия трезвого и злого Морозова увенчались успехом.

— Ты? — жалобно проскулил Александр, — А где Белочка?

— Какая Белочка? Какие чертики? — возмутился Андрей поднимая с пола бесчувственного Арвидаса, — Пока я в поте лица искал посудину до Зонгулдака, Вы… Впрочем, я тоже хорош!

— Андрэ! Подумать только: Белочка это не зверек, а настоящая императрица! — продолжал Дроздов, — Так пить нельзя! Либо больше, либо меньше, но так?

— Хватит пороть чушь! Поднимайся! — вспыхнул капитан, — Помочь?

— Издеваешься? — огрызнулся пьяница, и с третьей попытки таки умудрился встать, но опять грохнулся на пол.

Духанщик подоспел вовремя, и с его помощью Дроздову таки удалось преодолеть десяток ступенек, ведущих во двор, где суетился Мустафа. Морозов расплатился с гостеприимным хозяином духана и устроился на арбе рядом с дервишем. Поток беженцев к вечеру изрядно поредел, и теперь можно было проехать более или менее спокойно по извилистой паутине улочек. Мустафа нещадно хлестал ишака, стараясь успеть в порт до темноты, подобно змее выползавшей из низко висящих над городом туч. К пирсу подъехали уже в полных сумерках и дервиш, бодро спрыгнувший с арбы, подбежал к невероятно толстому шкиперу, который курил у трапа и лениво поглаживал живот волосатой лапищей. Дроздов стал подавать признаки жизни, а еще через минуту его голова свесилась с арбы, и послышался характерный стон души, отравленной алкоголем.

— Яваш! Яваш! — вполголоса сказал дервиш и погрозил пальцем.

— Хаир аламет дейиль! — пробурчал шкипер, но шелестение купюр оказало свое магическое действие, и физиономия толстяка стала еще больше от прилива счастья, — Кешке! Якши!

Морозов грубо и не по-европейски сгрузил незадачливых алкоголиков, и с помощью Мустафы перенес на палубу сначала Арвидаса, а затем начавшего трезветь подполковника. Дроздов молол какую-то чушь, отказывался идти в каюту, таки свалился возле фальшборта и моментально заснул. Морозов расплатился с дервишем и стоял у трапа до тех пор, пока арба не растаяла в темноте. Капитан хлопнул в ладоши, абабы без лишних слов убрали трап, и шхуна медленно направилась к выходу из порта. Андрей облегченно вздохнул, когда суденышко вышло из Золотого Рога, и присел возле мачты, чтобы найти логику в событиях последних дней. Спать не хотелось, и Морозов уставился в звездное небо, очистившееся от туч. Полнолуние. Серебристый свет искрился в снастях, а палуба напоминала ртутное зеркало, в котором отражалось лицо лунной богини.

— Что мы имеем? Удалось выбраться из Стамбула на шхуне кемалистов и обзавестись бумагой с которой риск получить пулю в лоб минимален. Хороший дядька этот мулла и чего его в революционеры потянуло? В Зонгулдаке задерживаться не стоит и сразу же в Гераклею, а там… Что там? Дался начальству этот Палладий, а Диофант воды налил столько, что утонуть можно.

— Хайре, лохарг! — послышался знакомый голос, и Морозов от неожиданности вздрогнул.

У основания мачты сгустилось черное пятно, напоминавшее фигуру человека в плаще с капюшоном. Морозов поежился от этого взгляда и пробормотал заклинание из арсенала Жерара Энкосса. Призрак на мгновение отшатнулся, едва слышно застонал и с шипением растаял в палубной луже.

Глава 11

«Мы выходим с рассветом горячего дня.

Скоро будет стонать под кирками земля.

А пока — тишина. Только чайки на стенах.

А под ними лишь мы — черный строй воронья».

В Зонгулдаке, шахтерской столице Турции, врангелевцы устроились в небольшой гостинице на окраине и, чтобы не привлекать лишнего внимания старались не выходить в город, только отметили документы в местной комендатуре.

Дроздов, злой на весь мир, с рычанием швырнул бутылку виски под кровать и посмотрел на Морозова.

— Ты мне объяснишь, что это такое? В этом городе все воры и шарлатаны! Третья бутылка и наполнена водой!

— Ну что ты мелешь? — пожал плечами Морозов, достал бутылку водки и сделал пару глотков!

Капитан плеснул в блюдце немного пойла и чиркнул спичкой. Вспыхнуло почти бесцветное пламя, и Морозов демонстративно прикурил от огонька.

— Убедил?

— Наливай! — буркнул Дроздов и протянул стакан, — Душа горит!

— Твою мать! Снова вода! — раздалось в недовольное рычание, — Чему тебя в твоем Гейдельберге учили? Спирта от воды не отличаешь?

Морозов демонстративно поджег спиртное. Александр недоверчиво посмотрел на стакан, схватил его, и пламя погасло.

— Идиотизм! — буркнул Андрей и подошел к окну, предоставив другу возможность самому изучать феноменальный во всех отношениях напиток.

Весна пришла как-то быстро, и на улице было, по-летнему душно. Война войной, а жить надо всем и горожане спешили на рынок, средоточие жизни любого восточного города. А это кто такой? На агента кемалистов не похож, хотя… Дьявол их всех разберет! У входа в гостиницу сидел нищий в рванье и просил милостыню. Просить он просил, да вот желающих помочь оборванцу не находилось. Уж больно сыто выглядел, да и держался нагловато.

— Саша! — сказал Морозов, — Подойди ко мне и посмотри на этого красавца!

— Зараза! Я тебя таки выпью! — ругался Дроздов, воюя с бутылкой и терпя поражение стакан за стаканом.

— Перестань! — возмутился Андрей, — Тебя наказали, ибо кому-то понадобилась трезвая голова и полководческий талант!

— Шутить изволишь? Один уже дошутился, царствие ему небесное! — огрызнулся подполковник, понюхал воду в кувшине в надежде обнаружить вожделенный алкоголь, разочарованно вздохнул и подошел к Морозову, — Что там у тебя? Ну, рвань подзаборная, сидит и хлебалом торгует!

— Тебя ничего не удивляет? — поинтересовался Морозов.

— Удивляет! Хочу водки! Рожа у этого нищего как у армейского каптенармуса. Дай-ка бинокль!

— Ну что там? — зевнул капитан.

— Странно! Очень странно! — бормотал Александр, — Сначала водка становится водой, а теперь вот это! Полюбуйся.

Морозов хмыкнул и взял у друга бинокль. На первый взгляд нищий был ничем не примечателен, если бы… Вот в этом, если бы, и все дело. Нищий оказался совсем не нищим, а монахом в длинной черной рясе. Морозов оторвался от бинокля и снова увидел толстощекого турка в рваном халате и засаленной чалме.

— У нас волшебный бинокль? — язвительно поинтересовался Дроздов, — Мистик хренов! Не верю я во всю эту чертовщину! Ожидаем шхуну до Балаклавы, садимся на нее и начинаем выполнять задание.

Арвидас бормотал что-то по-древнегречески, а затем схватил карандаш и принялся писать очередное откровение богов.

— Господа! Где мы? — неожиданно очнулся поручик.

— В Зонгулдаке, дружище! — участливо ответил Андрей, — Ничего не помнишь?

— Помню! Тени и голоса!

После этих слов глаза литовца опять покрылись легкой мутью и взгляд стал бессмысленно остекленевшим.

— Время не ждет, царица торопит, ведь скоро,

Близятся сроки пророчеств, свершатся

Проклятия древних времен, безумство,

Станет уделом не чтущих святыни…

— Инфузория! — фыркнул Дроздов, — Помолись своей царице, чтобы водка оставалась водкой!

— До развалин Гераклеи двадцать с лишним верст, — размышлял вслух Морозов, — Надо купить арбу, чтобы зря не бить ноги. Прогуляюсь в сторону базара и постарайся не убивать нищего, а то озвереешь без водки.

— И пристрелю! Нет, лучше сверну шею! Монахи народ живучий, но я постараюсь! Не собирался заниматься гробокопательством, но приказ есть приказ!

Морозов сдал ключи портье и кое-как, на языке жестов, узнал, как пройти на рынок. Ближе к торговой площади магазинчики становились более респектабельными, а духаны сменились кафе европейского типа, забитых английскими и французскими вояками.

— Мсье! Ваши документы! — требовательно сказал офицер патруля, — Извините, метр, все в порядке.

— Господин офицер! — обратился Морозов, пряча документы в нагрудный карман, — Не подскажете где можно достать горный инструмент и припасы? Тут в отрогах Западно-Понтийских гор надо провести геологическую разведку.

— Ох уж эти американцы! Там же логово партизан!

— Мустафа Кемаль и его люди американцев не трогают, — улыбнулся Морозов.

— Желаю успеха! — язвительно заметил офицер, — Инструмент можете купить у Дамада! Видите кафе напротив? За ним сразу магазин и хозяин вполне сносно говорит по-французки.

Морозов учтиво раскланялся с патрульными, и неспешно направился к магазину, своеобразному клондайку кладоискателя. Кладоискательство всегда было прибыльным делом, и по этому поводу Христиан Лепер как-то заметил, что отстрелять диких археологов по всей Турции не представляется возможным из-за несовершенства современного оружия. Вполне приличное заведение, не вонючий духан, и кофе, судя по запаху, весьма недурственен. Андрей устроился за небольшим столиком и подозвал хозяина, который радостно закивал головой, поняв, что клиент желает его фирменный напиток. Чего это он так обрадовался? Понятно: вояки пьют коньяк и вино из Франции. Кофе оказался бодрящим, ароматным и Морозов удовлетворенно крякнул.

— У Вас свободно, сэр? — поинтересовался молодой английский офицер и, после утвердительного кивка, устроился за столиком, — Извините, я думал, Вы кого-то ждете.

— Почему Вы так решили? — улыбнулся Морозов, — Давно не пил настоящий кофе и немного расслабился.

— Понимаю! На Вас так смотрит оборванец, на той стороне улицы, что я ошибся. Мало ли у кого могут быть дела с этими негодяями.

Нищий? А где Дроздов? Неужели этому оборвышу удалось околпачить опытного военного? Подойти и спросить о причинах интереса к скромной персоне американского инженера. Бред какой-то.

— Счастливо, сэр! — откланялся Андрей и, оставив недопитую чашку кофе, решительно направился в лавку Дамада.

Хозяин скучал, сидя на стуле возле входа и, каким-то внутренним чутьем, безошибочно узнав клиента, бодро вскочил.

— Мсье желает осмотреть товар? У меня есть все что нужно: кирки, отбойные молотки; кое-какая антиква, на любителя! Прошу, эфенди, заходите! — предложил словоохотливый торговец, — Никто лучше Дамада не уважит господина!

Лавка почти не отличалась от любого заведения антиквара на окраине Лондона или Парижа и добрую половину ее занимали полки с различными статуэтками, чашами, второсортной бижутерией и ржавым оружием. Вдоль прилавка теснились всякого рода кирки, геологические молотки, парочка ледорубов, шахтерские фонари, различные сита.

— Да-а уважаемый! Дело поставлено с размахом, прямо глаза разбегаются, — сделал Морозов комплимент хозяину, — Посмотрим, что тут у Вас есть! Возьму ледорубы и кирку, вон ту. Да, да! За лопатами спряталась. Я прошу кирку, а не заступ! Именно, именно! Это то, что нужно!

Дамад ловко завернул покупки в кусок парусины, пересчитал деньги и удовлетворенно потер руки. Морозов и сам знал, что слегка переплатил, но кирка с личным знаком помощника Шлимана того стоила.

— Что-нибудь еще, мсье? — угодливо поинтересовался хозяин, — Может безделушку женщине?

— Вряд-ли! Тут нет ничего достойного внимания!

— Клянусь Аллахом, что есть! Обижаете старого Дамада! Взгляните! — скороговоркой ответил хозяин и ловко достал из-под прилавка парочку позолоченных браслетов, — Это же подлинная румийская вещь! Какая работа! Морозов чуть не рассмеялся при виде аляповатости украшений и отказался их купить, сославшись на слишком привередливый вкус супруги.

— Любезный! Можно ли здесь достать арбу и коня покрепче, чтобы выдержал горную дорогу?

— Дамад может все! — уверенно заявил пройдоха, — Скажем, за двадцать английских фунтов.

— А не многовато ли захотел, любезный? — удивился Морозов, — Даю десять фунтов за коня, арбу и упитанного черного барашка! Это даже с избытком!

Дамад отрицательно покачал головой, протянул руки к небу, чтобы испросить совета у Аллаха и Аллах таки вразумил своего подопечного, заставив согласиться на предложенную сумму.

— Вот тебе, дружище, пять фунтов задатка и если завтра к полудню возле гостиницы «Мелеки бахри» не будет инструментов, арбы, коня и барашка, то я вернусь не один. Мой компаньон человек нервный, поэтому за последствия не ручаюсь.

— Зачем угрожать бедному Дамаду? — развел руками владелец лавки, — До завтра, эфенди!

У входа Морозов едва не столкнулся с нищим, который отшатнулся в сторону, бормоча проклятия. Андрей торопливо направился к гостинице, однако бродяга не отставал и плелся сзади, словно на привязи.

— Сын мой! Внемли моим словесам, ибо знаю, что мой лик не ввел тебя в заблуждение!

Андрей обернулся и увидел настоящего монаха, который перекрестился и указал на рощицу плодовых деревьев возле приземистого домика из сырцового кирпича. Устроились на пригорке, заросшем молодой травой, в тени раскидистой груши.

— Демоны тебя смущают, сын мой! — продолжил монах, выдержав минутную паузу, — Нечестивый жаждет низвергнуть истинно верующих в Ад! Блажен муж, иже не иде на совет нечестивый, не ходит путем грешным и не стоит в толпе развратителей!

— Как мне величать вас, почтеннейший? — процедил Андрей, — Сильно нам помогли молитвы под Перекопом? Против большевиков все средства хороши! Пусть демоны грызутся с демонами!

— Меня величают отец Капитон! Так вот: ты озлобился сын мой, а это смертный грех! Благодари, а не проклинай своих гонителей и благодари Господа, что жив остался.

— Святой отец! Чем обязан, столь интересной философской беседой?

— Сын мой! И терпение не входит в число твоих добродетелей! Святая церковь против спасения России руками демонов! Если и третьему Риму суждено погибнуть, то пусть гибнет! Сожгите Ираклийского идола и спасете не только свою душу!

— А если нет? Предадите анафеме?

— Господь с тобой, сын мой! — испуганно перекрестился святой отец, — Воздастся каждому по делам его!

Морозов долго смотрел вслед удалявшемуся нищему в рваном халате, а потом встал и не спеша направился в гостиницу, проклиная безумную череду событий, начавшихся нелепым приказом Врангеля. Возле гостиницы «Мелеки бахри» стояло несколько полицейских и французский военный патруль. Не понимая в чем дело, Морозов замедлил шаг, но было уже поздно. Его заметили.

— Мсье! Вы Эндрю Фростер? — поинтересовался начальник патруля.

— Чем обязан? — растерянно спросил Морозов.

— Вы только не волнуйтесь, мсье, но с Вашими компаньонами произошли неприятности!

— Они живы? Что с ними?

— Пройдемте в номер, — предложил француз, — Надо подписать бумаги и, если нужно, я пришлю из комендатуры врача.

— Вот тебе и божий человек! — думал Андрей, — поднимаясь на второй этаж.

В комнате все было перевернуто, а перья из разорванных подушек создавали впечатление курятника, в котором разом попировало лисье семейство. Правда, неподвижные тела врангелевцев совсем не напоминали петушиные тушки, уже хотя бы потому, что птицы не имеют привычки драться бутылочными розочками. А впрочем, «дрозды» порода особая. В этом убедились краснопузые, и ох как убедились, серп и молот им в… Коридорный поставил тазик теплой воды, а пожилой врач в пенсне священнодействовал со стетоскопом и недоуменно качал головой, явно не понимая в чем дело. Эскулап еще раз проверил пульс Дроздова, затем Мишриса, достал папиросину и нервно закурил. Не скрывая беспокойства, Андрей бросился к друзьям. Хоть бы знать, как их угораздило, а главное чем. Не верилось в происки агентов Кемаля, шпионов Левы Бронштейна или боевых православных монахов, а вот в нечто находившееся за гранью обычного разумения верилось и еще как верилось.

— Мсье, что с ними? — обратился Морозов к врачу, — Это очень серьезно?

— Не знаю, сударь, не знаю! С подобным случаем встречаюсь впервые, поверьте мне. Я уже тридцать с лишним лет практикую и, пожалуй, впервые растерян. Скорее всего, они в коме и тут… Мда…

— Можно их привести в чувство? Это очень важно, — умоляюще попросил Морозов, — Ведь…

— Молодой человек! К сожалению, я не Аллах и даже не его пророк! Увы!

Врач вежливо откланялся и неторопливо, почти бесшумно вышел из комнаты.

— Мы думаем это партизаны! Мы им как кость в горле! — возмущался офицер, — Ничего не пропало?

Морозов осмотрелся, проверил вещмешки и удивленно пожал плечами. Даже деньги остались на месте, не говоря уже о всякой мелочи типа папирос и смены белья.

— Все в порядке, господа! — ответил Андрей и расписался в протоколе осмотра места происшествия.

Полицейские спрятали документы и важно покинули помещение. Французы вышли следом, поняв, что странный американец не склонен к разговорам и о помощи не заикается. Ну и черт с ним! Пусть выпутывается из этой истории сам, как знает.

— По мнению монаха, мы одержимы дьяволом, — размышлял, закуривая, Морозов, — Что там говорили святые отцы о борьбе с демонами?

Вера, слово Божие, призыв Христа, страх Божий, смирение, трезвение, молитва, крестное знамение — средства суть добровольные. Принудительные: покаяние с причащением и заклинание.

Дроздов наказан трезвостью и, отнюдь, не именем Божьим. Без заклинания здесь не обошлось. Согласно словам, отцов церкви: «Всякий демон побеждается и покоряется через заклинание именем сына Божия». Поздравляю, господа демоны! Сколько стоят нынче души? Только сейчас Андрей понял, что потерял нательный крест, а может, и не потерял вовсе, но факт оставался фактом.

— Святоша! Я тебе устрою такую мистерию, что все семь небес содрогнутся! — злобно процедил Андрей, — Я верну его миру!

— Остановись безумный! — ответила бесцветная пустота, — Блаженны те, которые, попавши в сети врага, успели разорвать путы и скрылись, бежав от него, как рыба, спасшаяся от мережи. Рыба, пока в воде, если, будучи поймана, порвет сеть и скроется в глубину, то спасается; а когда извлечена на сушу, то не может уже помочь себе. Так и мы, пока еще в этой жизни имеем от Бога власть, разорвать на себе узы вражеской воли, и покаянием свергнуть с себя бремя грехов, и спастись. Покаяние — это возвращение от Дьявола к Богу!

— Вы…,- возмутился Морозов, и закрылся руками от слепящего света.

Сознание словно раскололось на тысячи осколков, и капитан растянулся на полу рядом с друзьями.

Глава 12

«Солнце снова садится над мертвой страной.

День уходит, сменяясь ночною жарой.

Прах погибших улиток застыл на травинках.

Засыпают деревья под черной корой.»

Темнота, липкая и тягучая, облепила сознание тихим скрипом деревянных колес и гулким цоканьем копыт. Открыть, что ли, глаза и разобраться со всем этим? А с чем, собственно, разбираться или с кем? С приятным, но слишком горячим ветром, проклятиями бродячего монаха или таинственными партизанами, набежавшими из подвала подобно стае крыс, чума их всех забери! Яркий солнечный свет разорвал черноту, на мгновение ослепил и бросил на козлы тарахтевшей всем своим нутром арбы, заставив править приземистой мохнатой лошаденкой. Арвидас и Александр лежали без сознания в повозке, и только прерывистое дыхание говорило о теплившейся в них жизни. Андрея раздражал странный провал в памяти, причем настолько глубокий, что грозил поглотить все, включая повозку с лошадью, инструменты и трех господ офицеров с блеющим барашком в придачу.

— Диофант! — застонал Морозов, увидев рядом черную фигуру, — Откуда ты взялся?

— Хайре лохаргу, чья мудрость,

Подобна сирийской махайре, откованной,

В ночь полнолунья Гефестом Великим!

— Изыди! — раздраженно буркнул врангелевец, — Надоело!

Ответа не последовало, а призрак просто растаял, словно и не было его вовсе. Андрей засомневался в собственном рассудке, остановил повозку и сжал ладонями виски. Из состояния оцепенения вывело знакомое щелканье передергиваемых затворов. Арбу окружили десять кемалистов, одетых пестро и не менее пестро вооруженных. Монах с проклятиями уже был, и видно настала очередь партизан турецкого Бисмарка. Морозов обреченно развел руки, когда к нему обратился бородатый дядька с трехлинейкой под мышкой. Ответил по-французки. Кретин! Дважды кретин, нитрующую смесь тебе в глотку! Почему до сих пор нет пули? Эти горные шакалы охотятся за французами, как сами французы отлавливают ни в чем не повинных квакушек! Партизаны посовещались, а затем бородач взгромоздился на арбу рядом с пленным и вожжами хлестнул лошадку.

Ехали долго. Уже и Солнце стало закатываться за вершины плоских, покрытых лесом гор, а привал по-прежнему оставался почти несбыточной мечтой. Дорога, сжатая с обеих сторон растрескавшимися скалами, петляла в мрачном ущелье, постепенно поднималась к плато, похожему на неприступную крепость.

Партизаны с любопытством рассматривали лежавших в арбе и участливо цокали: «Бак! Бак! Бак!»

— Только этого не хватало! — мрачно подумал Андрей, увидев выехавший из-за поворота французкий разъезд, да скорее и не разъезд, а небольшой карательный отряд во главе с офицером.

Стрельба началась спонтанно. Морозов, решив не изображать грудную мишень, прыгнул за ближайший каменный выступ и достал револьвер. Андрей с тоской смотрел на французов и молил всех богов, какие есть, чтобы лягушатники не бросили в повозку ручную бомбу. Беспорядочная пальба длилась не особенно долго и вскоре утихла, уступив место переговорам. Французы предлагали сдаться, но как-то неуверенно, словно боялись чего-то или, скорее всего, ожидали кого-то. Турки это прекрасно поняли и тянули время, как только могли. Андрей осторожно выглянул из-за камня и увидел французского офицера, который через переводчика пытался убедить бородатого в своей правоте. Выстрел в спину и француз, нелепо взмахнув руками, упал на камни. Турок хладнокровно прирезал переводчика и приказал открыть стрельбу. Выстрелы, многократно усиленные горным эхом, почти оглушили Морозова и он, по-пластунски отправился к арбе.

С Дроздовым и Мишрисом не произошло ничего страшного, видно призрачная царица хранила избранников судьбы до поры до времени. Сыновьям Галлии явно не повезло, но в баталии даже везение штука относительная. Партизаны обыскивали трупы, собирали оружие, боеприпасы и радостно приветствовали своих товарищей, взявших карателей в клещи на узкой горной дороге. Бородатый семенил следом за поджарым офицером, и что-то сбивчиво объяснял, указывая пальцем на арбу. Морозов нервно закурил, хлопнул ладонью по карману с оружием и поразился беспечности кемалистов. Офицер внимательно посмотрел на пленника.

— Кто Вы такой? — на прекрасном французском языке спросил турок, — Что с Вашими спутниками? Надеюсь не тиф?

— Эндрю Фростер, американский инженер! — ответил Морозов, — Мне сказали, что под Карабюком есть залежи коксующихся углей и кампания решила это проверить. Мои помощники больны, но это не заразно. Заблудился. Проводника найти не удалось.

— Фарид Чолак, командир отряда освободительной армии генерала Кемаля! — представился офицер и учтиво поклонился, — Не время для бизнеса, хотя кто Вас, американцев, разберет. Едем в лагерь!

Андрей хмуро кивнул, зная, что спорить бесполезно, залез на арбу и стеганул коня вожжами. Турок улыбнулся, худыми пальцами разгладил свою бороду и причмокнул от удовольствия, увидев пристреленного барашка. Морозов обреченно махнул рукой и принялся смотреть по сторонам, стараясь запомнить дорогу.

Окружающее очень напоминало крымские горы, даже подъем сродни пути на Караби-яйлу со стороны арпадского леса. Миновали узкий проход, охраняемый причудливыми скалами-стражами, и оказались на каменистом плато, заросшем высокой еще не жухлой травой. Виднелись островки чахлых рощиц, какие-то холмы и каменные останцы. Провожатый указал на лесок в ложбине, над которым поднимались едва заметные дымки костров.

Выбитая колея нырнула в тень деревьев и вскоре привела к большому лагерю, где суетилось множество людей. Повстанцы встретили прибывших партизан радостными криками и приглашали отведать горячей похлебки.

Фарид указал Морозову на большую палатку, возле которой прогуливался часовой. Охранник подозрительно посмотрел на пленника и кивнул, когда Андрей отдал оружие. Фарид злобно выругался в адрес подчиненных, не обыскавших задержанного иностранца, и распахнул полог палатки. В полумраке, на коврике, сидел человек в халате, накинутом поверх английского френча, и курил трубку.

Человек в халате лениво кивнул, внимательно посмотрел на Морозова и указал на место рядом с собой.

— Американец? — по-английски обратился командир, — Это хорошо! А может быть русский?

— Может быть, — согласился Морозов, — Был до октябрьского переворота. Потрудитесь прочесть вот это!

Андрей достал письмо стамбульского муллы и передал его Фариду. Офицер кивнул, просмотрел текст и передал бумагу начальнику. Тот недоверчиво развернул письмо, дважды прочитал и недоуменно пожал плечами.

— Это говорит лишь о том, что Вы не агент Сюрте Женераль или Интилидженс Сервис, — холодно ответил партизанский полковник, — Я не верю в сказку об американской концессии! Я почти уверен, что Вы пробираетесь в Россию и помоги Вам Аллах. Хотите чаю? Я против любых отношений с нынешней Россией и, к слову сказать, топил в Трабзоне Мустафу Субхи и его людей, а Фарид завязывал мешки шелковыми шнурами.

Морозов согласно кивнул, налил пиалу ароматного напитка и сделал пару глотков. С минуту рассматривал собеседников и размышлял о своих убогих конспиративных способностях. С другой стороны не все так плохо как показалось на первый взгляд.

— С Вашего позволения, я останусь американцем, — ответил Морозов, — Не каждый столь проницателен, а мартовский договор с большевиками не добавляет оптимизма. Надеюсь, меня топить не будут, потому как негде!

— Напротив, даже поможем переправиться в Россию, хотя это и не понравится Ататюрку, — улыбнулся Фарид, — Что Вы забыли под Карабюком? Не уголь же, в самом деле? Лекаря я уже направил к Вашим друзьям, а пока идемте к моему костру, и отведаем барашка! За каким шайтаном его надо было тащить в горы?

Морозов встал, поклонился человеку в халате и вышел вслед за Фаридом. Возле костра сидели двое, как понял Андрей офицеры, да бородатый арбакеш колдовал над ароматной похлебкой. Только сейчас Андрей понял, что зверски проголодался и ощутил, что рот наполнился слюной. Вечер почти незаметно перешел в ночь, и свет костра стал еще ярче. За освещенным кругом фигурки людей казались тенями, которые гремели котелками, стучали топорами и хрустели ветками. Похлебка действительно удалась на славу и Андрей, отставив в сторону миску, блаженно растянулся возле огня. В лазаретную палатку идти не имело смысла, да и зонгулдакский лекарь высказался более чем однозначно по поводу странного недуга, а местного коновала лучше не раздражать для пользы дела.

— Можете расположиться в моей палатке, — предложил Фарид, — Когда-то я был неплохим инженером, учился в Магдебурге, а в этих горах совсем одичал.

— Воевали? — улыбнулся Морозов, — Наверное, под Трабзоном?

— Именно, — ответил Фарид, зачерпывая пиалой, чай из котелка, — Здорово нам тогда всыпали! Если бы не господин Ульянов, Турцию постигла бы участь империи Рум!

— Моя бы воля! Живьем на костер этого господина! — процедил Андрей и нервно закурил.

— Прошу прощения, мсье! — стушевался партизан, выплеснул недопитый чай и устало направился к палатке.

— Зря я так! Неплохой парень, а я испортил человеку настроение, — размышлял Морозов, — Но ведь задел таки! За живое задел, черт возьми! Отлично, все идут спать и дров оставили довольно много. Так вот…

— Мудрость лохарга подобна сариссе, блистающей,

В свете небесном, царицей зажженном и должно,

Ей принести гекатомбу и ловко,

Чашу небесную, кровью дымящей наполнить!

— покровительственно говорил Диофант, появившийся, как всегда, в самый подходящий момент.

— Откуда ты опять вылез? Сариссы я тут в упор не вижу, а вот трехлинеек со штыками сколько угодно, — пробурчал Морозов, — А штыком я разделаю под орех дюжину гоплитов вместе со стратегом!

— Жизнь, в смерти рожденная Девой,

Силы придаст таксиархам, сраженным,

В битве неравной заклятием древним,

Покорности рабской, оружьем распятых!

— вкрадчиво, словно искуситель, говорил Диофант.

— Сожрали мы барашка! — хмыкнул Морозов, — И где прикажете проводить жертвоприношение?

Древний полководец обиженно отшатнулся, подняв сноп искр, и на мгновение слился с чернотой ночных гор. Андрей оглянулся. Никого. И слава богам, богиням и божественным детям, а то сочтут, что американец прямо тут, на яйле Западно-Понтийских гор и подвинулся рассудком.

— Какие мы ранимые, — криво усмехнулся Морозов, — И какого же цвета кровь предпочитает их вампирское величество? У меня лично, алая!

Диофант опустился на бревно, откинул капюшон и задумчиво разгладил окладистую бороду. Варвар! И я должен терпеть выходки избранников царицы, которые даже не пытаются понять величие задуманного.

— Платим за смерть, а за жизнь еще больше,

Священный кратер наполняем с мольбою,

К древним богам о мгновеньях, дающих

Обеты исполнить, что записаны кровью героев!

Древние горы земли Митридата,

Ныне живущим, тайны откроют и храмы,

Мистерией древней тотчас возродятся и,

В полночь, священный напиток отведав,

К древней горе подойди, что мрачные стражи

Много столетий хранят, награждая безумством,

За златом, стремящихся, тусклым во мраке!

— Дракон-то не очень большой? — усмехнулся Андрей, обреченно махнул рукой и бросил в огонь пустую папиросную пачку, — Дальше что? Кого будем резать? Тьфу! Ну, Антон Васильевич, удружили! Найди мне, стратег, сякого такого комиссарика и я зарежу сатанинское отродье на любом алтаре!

Диофант презрительно скривился, отодвинулся от огня и накинул капюшон, совершенно скрыв лицо. Странные нравы у этих скифов! Бери любого и режь, не спрашивая о благодарности, лишь бы Дева осталась довольна! Забыто, совсем забыто искусство общения с богами!

— Полночи здесь ожидай и готовься,

Во мраке, к мистерии древней,

Тебя проведут. В час назначенный

Помни о воле богини бессмертной!

Диофант превратился в иссиня черного ворона и, пронзительно каркнув, растворился в снопе искр, прогоравшего бревна. Андрей криво ухмыльнулся и поискал взглядом душу с заветным куревом.

Лагерь, как назло, почти полностью обезлюдел, и только нечастые окрики часовых напоминали о реальности. Все-таки Фарид хороший парень! Андрей выудил из-под бревна початую пачку ядреных турецких папирос, оброненную молодым человеком, и с наслаждением затянулся. Все складывалось не так уж и плохо, хотя предстоящее вызывало некоторое беспокойство в, так сказать, моральном аспекте. Хорош герой Ледового похода, дававший присягу царю и Отечеству, приносящий кровавую жертву в храме, забытом даже богом которому посвящен. Докатились, господа белогвардейцы, до полной ручки докатились, заключив союз с древними демонами против новой, пятиконечной напасти.

Андрей взглянул на часы и мрачно вздохнул. Оставалось больше часа ожидания в неизвестности. Дроздовец поставил на угли полупустой котелок с остывшим чаем и достал из кармана бутылочку дешевой виноградной водки, а то со всей этой мистикой недолго и пневмонию подхватить с простудой в придачу.

Глава 13

Световое море разбушевалось и беззвучно точило, столетие за столетием, скалу, на которой стоял дворец Девы, осколок былого могущества. Колоннада дорийского портика грозила обрушиться в пучину и кануть на дно огромного черного глаза или скорее пасти, поглотившей почти весь призрачный Херсонес. Казалось, все это нисколько не волновало царицу, пребывавшую в ипостаси трехголового монстра, что говорило о совершенно дурном настроении, извечной хандре досаждавшей уже не первое столетие, а века так, с шестого христианской эры. А какое, спрашивается, может быть, настроение сущности, забытой много лет назад, лишенной силы и наслаждения от гекатомб благодарных почитателей.

Три головы никак не могли осилить содержимое единственного кратера и Дева, совершенно спонтанно, приняла облик, более подходящий для царственной особы, нежели монстр из ночных кошмаров.

— Гикия! — обратилась богиня к верной служанке, — Три головы должны пить из трех чаш, а не из одной! Даже это триликое нечто, отнявшее мою власть, едино! Одна его часть прибита гвоздями к доскам, другая витает непонятно где, а третью никто не видел!

— О мудрая базилисса! — испуганно ответила Гикия, прекрасно знавшая, что подобные нотации, никогда не оканчивались ничем хорошим, — Асфодел уже трижды распустился, как стратег Диофант попросил о встрече, но ни одна из трех частей Вашей божественности не расслышала моих слов!

— Желаю видеть Сириска, сына Гераклида! Проси ко мне стратега! — произнесла богиня и переместилась на высокий трон, возле которого мирно дремал вожак стигийской своры.

Царица ударила ногой животину, и пес, недовольно тявкнув, превратился в струйку черного дыма, исчезнувшую под сводами тронного зала. Диофант вошел к повелительнице теней, лязгая начищенными доспехами, в сверкающем шлеме, с коротким мечом на поясе. Остановился, не доходя трех шагов до трона, и церемонно поклонился.

— Ты решил воевать со своей царицей? — язвительно поинтересовалась Дева, — Ты меня заставил ожидать, как и Сириск, которого никогда не найдешь во время!

— Ваша божественность меня звали? — послышался голос историка, появившегося с письменными принадлежностями и свитком папируса в руках.

Гикия заняла свое место за спинкой трона и тоскливо посмотрела сначала на Диофанта, а затем на Сириска. Стратег без армии, историк, сочиняющий бесполезный труд, город отживший свой век, навевали скуку, и бывшая архонтесса с наслаждением зевнула.

Единственное что нарушало привычное однообразие, так это черный глаз, поглотивший не одну душу, а вот ее, Гикии, эту самую душу взял и выплюнул, швырнул на камни, исцарапал призрачную плоть. Даже бесконечная охота за духом бывшего супруга надоела так, что хотелось выть злобной стигийской сучкой, призывая Цербера. Впрочем, выть тоже надоело.

— Сириск! — продолжила Дева, — Записывай мои речи! Диофант, как поживает нужный мне Палладий? Я долго буду ждать кровавую гекатомбу?

— Могущественная! — спокойно ответил полководец, — Героев выбирал не я! Я воин, а не жрец! Не мне тягаться с Триединым и даже архангел Михаил мне не по силам!

— Не забывайся, червь! На то чтобы вывернуть твою душу у меня сил хватит! — отрезала царица, вскочила и топнула ногой так, что гулкое эхо раскатилось под сводами.

Диофант безразлично выслушал базилиссу, лишь постукивал указательным пальцем по навершию меча, в тревожном ожидании развязки. Трудно быть призраком, влачить жалкое существование и не получать встряски даже от гнева кровожадного нечто. Ведьма! Пусть сверкает черными глазищами и порычит в облике зверушки из экзотического зверинца. Таксиарх даже улыбнулся от таких мыслей, которые появились в голове, потому что мертвым терять нечего, а вот живым…

— Сириск! Все записал? — холодно сказала богиня, — Указано ли лохаргам священное место?

— Нет, божественная! — несколько более резко, чем следовало, ответил Диофант и вызвал очередную вспышку гнева.

— Исчезни! — разозлилась самодержица и лишь одним взглядом превратила наглеца в безмолвную тень под потолком, — Сириск! Твой дед, Парменонт, был первым жрецом в моем храме, не так ли?

— Вы ошибаетесь, царственная, — растерянно ответил летописец и мрачно посмотрел на тень Диофанта, — Первым жрецом храма Вашей божественности был мой прадед, Агесилай Гераклейский!

— Исчезни! — буркнула Дева и обернулась к Гикии, — Каковы наглецы!

— Уже исчезаю, госпожа! — прошептала дочь Лисимаха и улетучилась вслед за вожаком стигийской стаи.

Дева нехотя поднялась с трона и подошла к бассейну в центре зала. Неподвижное водное зеркало стало матовым, потом в его глубине появились очертания неясных фигур и, наконец-то, изображение приобрело перспективу. Богиня мягко коснулась мыслей человека, сидевшего возле угасавшего костра, ощутила тревогу и смятение избранника и покачала головой. Дворец содрогнулся и портик, на берегу светового моря, обрушился вместе с изрядным куском источенной штормами скалы. Вода в бассейне замутилась, разрушив видение, а Дева с трудом удержалась на ногах, успев опереться на колонну. Еще один толчок и богиня, ужас то какой, упала на колени, к вящему удовольствию более могучего противника. Хотела подняться, но очередной толчок изрезал пол торжественного атрия трещинами и швырнул тело к подножию трона. Впервые Дева ревела, подобно обычной смертной девчонке ревела, размазывая холеной рукой слезы по щекам. Ей помогли подняться и базилисса, прижавшись к плечу Диофанта, почти успокоилась, прекрасно зная, что о минутной слабости никто не узнает. Удивительная вещь, но стоило ощутить опору, и память услужливо подсказала, пожалуй, единственно верное решение.

Глава 14

«Город жил, город старился, город почил.

Желтый саван травы над камнями застыл.

Спят под ним мертвецы сорока поколений.

И роятся шакалы у старых могил».

Ближе к полуночи с, окаймляющих плато, вершин начала спускаться противная сырость, и костер задымил, придавленный распростертой ладонью южной ночи. Даже сухой хворост шипел на углях так, словно насквозь пропитался водой. Морозов зябко поежился и ругнулся по поводу едкости дыма, выедавшего глаза. Нормальные люди уже третий сон в палатках видели, а идиоты-шизофреники ожидали призраков. Сделал еще парочку глотков спиртного, снял пиджак и принялся раздувать едва живое пламя. Хрустнула ветка.

— Кто здесь? — по-немецки спросил врангелевец, — Фарид, ты?

Ответа не последовало, да и сами шаги затихли, словно полуночник испугался, обнаружив что в сонном лагере кто-то бодрствует, помимо часовых. Вспыхнул огонек папиросы и из темноты шагнул приземистый человек в костюме военного покроя. Он немного постоял возле кучи дров и неторопливо подошел к темно-багровой яме костра.

— Не помешал? — с сильным акцентом спросил незнакомец, — Что-то не спится, видно воздух тяжелый. У Вас тоже бессонница?

Голос показался Андрею знакомым, причем настолько знакомым, что рука произвольно потянулась к револьверу. Вспомнилось лихое лето двадцатого, когда после отчаянного десанта удалось прогнать краснопузых к Донбассу, и штыковые атаки белогвардейцев напоминали времена похода на Москву Добровольческой армии.

— Присаживайтесь, хотя с костром что-то неладное, — буркнул Морозов, достал папиросу и нервно прикурил от едва тлевшей головешки, чтобы остаться неузнанным.

Мелитополь, покрытый соленой степной пылью, встретил дроздовцев жарой, нагретым металлом и суетой прифронтового города. Их бросили на помощь марковцам, и Туркул по этому поводу долго возмущался, превратив заседание штаба дивизии в, прямо-таки, церковную исповедальню. Командовал отрядом Дроздов, который после общения с Антоном Васильевичем, изрыгал проклятия в адрес степных зайцев, африканских крокодилов и марковцев, которые прощелкали клювом маневр битой перебитой тринадцатой дивизии красных. Морозов, расквартировав личный состав, отправился на поиски Александра, задержавшегося в штабе по делам отнюдь не военным, а скорее алкогольно-житейским, свалив на плечи ближнего заботу о подчиненных. На мелитопольском рынке Андрей выпил стакан картофельного самогона и, не успев даже закусить, напоролся на штабную крысу, одетую с иголочки и тоже, заметьте, пьяную. Бумажная душа решила придраться к форме одежды, но патруль, выступивший в роли третейского судьи, забрал и правых и виноватых в кутузку. В камере штабист стал подбивать к дезертирству, а после категоричного отказа в виде удара кулаком в челюсть, вызвал начальника гауптвахты. Начальник не поверил ни единому слову штабиста, вкатил ему еще пять суток ареста, а Морозову вручил предписание следовать в часть и готовиться к маршу на Токмак.

Как же его звали? Капитан Бурлович, или как-то похоже, короче Чеховская лошадиная фамилия.

— Вы явно не турок! — улыбнулся этот…ович.

— Американец! — буркнул Морозов, — Да и Вы не похожи на анатолийца!

— Я русский! — с гордостью ответил собеседник, — Военпред товарища Фрунзе! Слава Богу, что большевики ценят специалистов!

— Вот как! — удивился Морозов, добавляя хрипотцы в голос, — Извините, простыл немного!

— Бывает! Привез борцам против Антанты оружие! Завтра еду в Анкару к товарищу Кемалю, который раскаялся в смерти Мустафы Субхи!

— Сомневаюсь, — улыбнулся Андрей и пошевелил веткой почти остывшие угли, — Представляю ужас, если бы в конгрессе сидели одни негры, которые вчера копались в отбросах, а сегодня стали бы руководить заводами Форда или банками Рокфеллера!

— Лет через тридцать увидим! — с горячностью заверил ренегат и достал бутылку настоящей водки, — Выпьем за новую Россию!

— Выпьем, гнида! Какие тридцать лет? Эта ночь для тебя последняя! — подумал Морозов и сделал пару хороших глотков зелья.

Ночная тишина тихо подкрадывалась к спине, держала в тревожном напряжении, подготавливая только ей известную феерию, бал во мраке с человеческими жертвоприношениями. Агент большевиков лениво допил содержимое бутылки и мутно посмотрел сквозь стекло на собеседника. Костер вспыхнул неожиданно ярко, словно сырость уже погрела руки и настала пора напомнить волкам и зайцам о завтраке. Тишину разорвал протяжный вой, тоскливый и зовущий за собой, к зайцам в гости. Тучи, словно испугавшись ночных хищников, убежали за ближайшую гряду, и взошла Луна, яркая как никогда, окрасив деревья серебристыми блестками.

Андрею захотелось присоединиться к жизнерадостному вою, но вовремя одумался. Только этого не хватало, хотя до чего привлекательно кувыркнуться через нож в пеньке и серой тенью перегрызть горло этому большевичку. Если ножа нет, то можно и через пустую бутылку, но в этом действе господину полковнику нет и быть не может соперников. Андрей достал из кармана часы и удовлетворенно крякнул.

Полночь. Перстень, подаренный англичанином, пульсировал, а потом сжал палец так, что заставил владельца застонать от боли. Легче стало в тот момент, когда вода, нагретая пламенем костра, закипела и Андрей, повинуясь странному наитию, принялся собирать травки, о которых понятия не имел. И все же сбор был неполным. Почему? Просто знал и все тут! Камень на перстне сверкнул, и тоненький серебристый лучик указал на неприметный желтый цветок, с бледными, с проседью листьями. Остро пахнущие травы брошены в костер и Морозов остановился возле огня, не ища смысла в своих действиях. Большевичок мирно спал, свернувшись калачиком возле огня, бормотал что-то неразборчивое и нежно гладил выпитую бутылку, называя ее почему-то Розалией Самойловной.

Морозов пожал плечами и зачерпнул пиалой содержимое котелка. Настой получился отменный, слегка горьковатый, но приятный на вкус. В голове зашумело и ощущение легкости, почти невесомости, наполнило не только тело, но и казалось самое естество. Поклонник какой-то Розалии Самойловны очнулся и, на четвереньках, подполз к котелку, томимый сухостью во рту.

Экс-капитан почти полностью опорожнил котелок, икнул и заблеял словно барашек. Пределы лесочка раздвинулись, ближние деревья ушли за горизонт и на дне каменной чаши, залитой дневным светом, стоял лишь жрец в длинной льняной тоге, да у ног сидел раб-мириандин в ошейнике, скулил подобно побитой собаке, и просил о пощаде по-гречески. Андрей еще раз оглянулся по сторонам, отметил знакомые вершины Западно-Понтийского кряжа и удивленно посмотрел на добротную дорогу, петлявшую по долине. Мгновение и дороги не стало, лишь более или менее ровная петля, по которой только и можно проехать, не переломав ноги коня. Вершины густо покрылись лесом, да и сам Андрей изменился; стал солиднее и старше. У ног копошился уже не раб, а запуганный до смерти римский центурион в разорванном плаще и, потерявшей былой блеск лорике. Этот опустившийся повелитель Ойкумены грозил тощей рукой жрецу, призывая на его седую голову гнев Марса и Юпитера Капитолийского.

Иерофант не обращал внимания на эти вопли и хотел лишь успеть в урочное время к святилищу, чтобы заставить Лукулла покинуть Вифинию, призвав на помощь подземных богов. Лукулл, толстяк Лукулл, обедавший у Лукулла, почему-то напоминал тощего Бланка-Ульянова с куцей дрожащей бороденкой, сочинявшего очередной бред о многообразии тактик российской социал-демократии и поэтому пусть предсмертные вопли центуриона усладят душу Великой Гекаты.

Она пришла неожиданно, и сердце Андрея защемило, несильно так защемило, но очень настойчиво. Чистый горный воздух не давал облегчения, стал плотным, словно вода мертвого моря, неспособная утолить жажду не только в жизни, но и в смерти. Почему именно она? Она ведь погибла осенью двадцатого на Перекопе! О боги, если вы есть, то будьте милосердны, если вы боги, а не демоны!

Оставшаяся вечно молодой сестра милосердия Мария исчезла, уступив место смешливой охотнице, которая бесстыдно дразнила голыми коленками из-под короткой туники, сжимая в руке тугой лук из рогов антилопы. Такая красавица пристрелит и глазом не моргнет, а если и моргнет, то лишь для того, что бы оценить расстояние до очередной жертвы. Ух, хороша! Молчу красавица, молчу и даже не думаю о бренном, все больше о вечном! Охотница добродушно улыбнулась и, взглядом, приказала следовать за собой к вершине, гуще других покрытой лесом. Пленного римлянина волокли два гераклеота, появившиеся также неожиданно, как и сама лучница.

Потомок капитолийской волчицы даже не пытался вырваться, а покорно семенил за стражниками, которые не упускали случая толкнуть его тупым концом копья под зад или наступить на развязавшийся ремень калиги. Дорога резко пошла в гору и свернула к лесистому подножию горы с вершиной, срубленной лабрисом давнего катаклизма. Охотница скрылась в густом подлеске, и только легкий ветер прошелестел ей вслед колючим кустарником. Резкий вскрик и на дорогу упало тело неосторожного пастуха, заблудившегося на свою голову в священном лесу. Андрей переступил мертвое тело и, постукивая длинным посохом, направился дальше, проклиная юношу за неосторожность. Готовишь мистерию, истязаешь тело и душу, а всякие молодые эфебы все портят. Посох. А он откуда взялся? А почему, собственно, верховному жрецу и не ходить с этой дубиной, которая так приятна на ощупь и принадлежит ему по праву. Это тебе не трехлинейка в боях под Мелитополем, хотя и это своеобразный жезл мага Дроздовской дивизии. Стоп! Дроздовской дивизии нет в Митридатовом царстве, а трехлинейками гоплиты не воюют! Это было в прошлом или будет в невообразимо далеком будущем.

Жрец, раздраженно вытер со лба пот, и остановился, поджидая гераклеотов. Андрею было противно наблюдать за тем, как извивался на земле пленник, как целовал следы гераклеотов, прося пощады. Иерофант же удовлетворенно потирал окладистую бороду, шепча благодарность подземным богам, отобравшим у жертвы разум. Охотница появилась неожиданно, осуждающе посмотрела на жреца, согнувшегося в поклоне, и вогнала стрелу в землю по самое оперение.

Процессия двинулась дальше, и по мере подъема к вершине все сильнее ощущался древний дух, не то чтобы злой, но явно недовольный присутствием посторонних. Иерофант дал знак остановиться, поняв, что при следующем шаге сердце выпрыгнет из груди. Охотница тревожно достала стрелу из колчана, но не решалась разбудить дремавшего зверя. Божественная сделала едва уловимый жест и растворилась в тени раскидистого дерева. Жрец почувствовал облегчение, перестал держаться за грудь и продолжил шествие, ибо солнце уже стояло в зените.

И снова дорога петляла среди деревьев, опутывая серой лентой плосковершинную гору. Лес притих и только легкий ветерок шелестел где-то внизу, но так тихо, словно боялся разбудить исконного владыку этих мест. Лесные великаны расступились, открыв пыльный, выжженный солнцем склон. Где-то вверху, почти полностью заслоненный каменным останцем, виднелся черный зев священной пещеры, доступный немногим лишь в урочные часы. А во всем виноваты жрецы мариандинов, которые четыре века назад прокляли святилище Лунной Девы и никак не разрушить их заклинания, разве что свежей человеческой кровью. Кровь, конечно, неплохо, но в скальное подземелье еще требовалось войти и непросто войти, но и сразиться неизвестно с кем. Старик нетерпеливо стукнул посохом по серому камню и посмотрел на своих спутников. Гераклеоты утихомирили легионера, визжавшего словно поросенок, и согласно кивнули. Лохарг, командовавший стражниками, вытащил короткий меч, хотел опередить старого иерофанта, но остановился, увидев белесый туман, опускавшийся на дорогу рваными клоками. Ой, не мечом здесь надо орудовать, а словом!

Андрей, глядя на молочно-белое нечто, принялся вспоминать какое-нибудь заклинание из арсенала мартинистов, но вместо этого в голову приходила всякая чушь, вроде перечня кораблей из «Илиады». За пеленой послышался резкий звук буцины и римлянин воспрянул духом, мечтая о помощи. Лохарг гераклеотов не выдержал и бросился вперед, словно хотел в одиночку уничтожить, прикрывшихся туманом демонов. Гоплит, едва зацепив зыбкое щупальце, выронил меч и, грохоча доспехами, покатился вниз, к самой кромке деревьев.

— Это все Титий! — послышался в голове жреца раздраженный и немного капризный женский голос, — У самого сил мало и обратился через Идайю к Рее!

— Величественная! Я всего лишь смертный…, - начал было возражать иерофант, но осекся, ощутив гнев повелительницы.

И что у меня на левой руке? Не гераклейский ювелир его делал! А камень как блестит, словно живой глаз! Чье око? Пусть теперь смотрит на поединок в горах мариандинов, равных которому не было со времен Язона. Туман превратился в полупрозрачное холодное пламя, которое алыми бликами заиграло в складках белоснежной одежды жреца. Шаг навстречу и огонь, лизнув камни, погас.

— И где мрачные стражи? Слава охотнице, а то уж…,- подумал жрец и остановился, чтобы перевести дыхание.

— Молчи! Даже не думай о них! — ответила богиня едва различимым шепотом.

Подъем казался бесконечным, и с каждым шагом наваливалась усталость. Хотелось упасть на горячие камни и вздремнуть, погрузиться в приятные сновидения, стать одним из монолитов и лежать здесь бесконечные годы. И снова перстень болью отогнал сон, заставил идти дальше к заветной пещере, в которой окружающее нереально, а призрачное истинно. Гоплиты устроились в тени каменной ниши и заснули, а пленник покорно побрел навстречу гибели, погрузившись в колдовскую дремоту. Вот и святилище, заполненное непроглядной клубящейся чернотой, которая лязгала оружием, разговаривала на едва понятном мариандинском диалекте, дразнила запахом горелого мяса и прокисшего вина.

Жрец, уже далеко не юноша-эфеб, остановился, посмотрел на посох, покачал головой и сделал шаг вперед. В самом деле, что ему терять? Жизнь почти прошла и негоже ветерану Гераклеи пугаться не упокоенных призраков. За порогом святилища было пусто, воняло нетопыриным пометом, и едва уловимым тленом. Иерофант презрительно посмотрел на два скорченных скелета, безразлично пересыпал ладонью пригоршню тусклых золотых монет, покачал головой, увидев затянутую паутиной нишу, и остановился при гадючьем шипении из алтарного чертога. Ну, это не страшно. Они уже давно не ядовиты и две гадюки остались лежать на камнях черными шнурами, попав под удары окованного посеребренной бронзой посоха.

Римлянин на четвереньках подполз к алтарю, поцеловал ноги жреца и блаженно растянулся на каменном ложе. Тело легионера конвульсивно дергалось, словно пребывало в объятиях любимой женщины, и Андрею послышался томный стон призрачной красавицы.

Жрец вооружился дубинкой, обшитой мягкой кожей, и приготовил кинжал с лезвием из голубоватой стали. Скоро, очень скоро богиня утолит жажду и обретет новые силы. Жаль, что презренный краснопузый попадет не в царство Аида, а в заросли асфодела. Стоп! Какой такой большевичок? Презренный римлянин, выкормыш капитолийской волчицы, поджавший хвост при одном запахе стигийской стаи. Короткий, почти без замаха, удар дубинкой в голову жертвы и тело легионера выгнулось дугой. Взмах ножа и из перерезанного горла хлынула темная кровь, густыми струями стекая в каменную чашу под алтарем. Нечто темное поднялось над окровавленным камнем, заполнило собой нишу, осветило ее ярким лунным сиянием, соткало из нее женскую фигуру, совершенную в своей красоте. Мертвец вспыхнул ярким огнем и пепел смешался с кровью. Богиня обрела плоть, отливавшую серебром, красивую и холодную, словно вершины зимнего Тавра, лишь в глазах постепенно угасал живой огонек.

Глава 15

«Любопытно юнцу — этот камень молчит.

Твердость парню к лицу — этот камень молчит.

Сколько весен и зим он убил на разгадку!

Жизнь подходит к концу — этот камень молчит».

Андрей очнулся возле прогоревшего костра от непонятного шума в одной из ближних палаток. Сначала раздался истошный вопль, а затем из матерчатого домика выскочил партизанский фельдшер, держась обеими руками за ягодицу. Вслед за эскулапом медно-красной молнией загрохотал тазик для пускания крови. Полог откинулся и на свежий воздух вырвался Дроздов с окровавленным ланцетом.

— Твою мать! — рычал подполковник, — Сволочь трактирная! Крокодил черноморский! Значит, пока я спал, меня перетащили в горы! Кровососы!

Дроздов схватил первую попавшуюся трехлинейку и пару раз выстрелил в воздух. Из палаток, прямо в исподнем, выбегали люди, лихорадочно хватали оружие и оглядывались, ища врагов атаковавших лагерь.

— Саша, прекрати! — крикнул Морозов, и его друг от неожиданности вздрогнул, отшвырнул оружие и погрозил кулаком орущему фельдшеру.

Турки успокоились, покричали, вспомнили пару десятков шайтанов и разошлись по своим делам. Дроздов, все еще злой как черт у адского котла, плюхнулся рядом с другом и мрачно посмотрел на него.

— Рассказывай, муфлон горный! — процедил Александр, — Что это за балаган, в котором чирикают кракозяблики?

— Вот сиди, командир, и слушай! — хмуро отрезал капитан, — Крокодилы в горах не ревут!

Андрей долго рассказывал историю их одиссеи и Дроздов, надо отдать ему должное, внимательно выслушал до конца, изредка уточняя те или иные моменты.

— Занятно! — вздохнул Александр, — Жертва говоришь? Покажи пергамент с договором!

— Иди ты знаешь куда? — огрызнулся рассказчик, — Все было как во сне, но факты вещь упрямая. Ты очнулся, вышел из комы и теперь зудишь, хотя мог бы и поблагодарить за участие.

— Спасибо, господин Фауст! И каковы условия договора? Чур, в следующий раз краснопузого буду резать я! Пусть во сне, но приятно, черт возьми!

К друзьям устало подошел Фарид, удивленно посмотрел на Дроздова и присел рядом, угостив присутствующих папиросами.

— Господин Лемке! Как Ваше здоровье? Я Фарид, начальник штаба партизан!

— В ушах немного звенит, и нос чешется, а так ничего, — буркнул Дроздов и закашлялся от едкого папиросного дыма.

— И слава Аллаху, однако, с нашим лекарем поступили жестоко! Зря Вы так с ланцетом! — покачал головой Фарид, — Господин Фростер! Вы всю ночь сидели у костра?

— До полуночи наверняка, а там…,- ответил Морозов, — Что-то случилось?

— Человек пропал! — вздохнул Фарид, — Все утро искали! Генерал будет в бешенстве! Мой проводник покажет Вам дорогу!

— Проводите нас в Эрегли! — согласился Морозов, — Надо обследовать тамошние предгорья.

— Можно и в Эрегли, — согласился Фарид, — После завтрака и отправитесь!

— Спасибо за гостеприимство, — ответил Андрей.

К костру подходили остальные офицеры отряда, обменивались любезностями и косились на виновника утреннего переполоха. Повар суетился возле котла и ароматный запах похлебки напомнил, что голодный желудок не лучший советчик. Арвидас очнулся примерно в одно время с Дроздовым, но его менее бурное пробуждение обошлось без жертв и разрушений. Литовец, шатаясь, словно пьяный, вышел из палатки и долго осматривался без тени удивления на лице. Арвидаса знобило, и он подошел к костру, возле которого отдыхали его спутники.

— С пробужденьицем, святоша! — громко сказал Дроздов.

— Лунная Дева, крови отведав, довольна,

Гекатомбою пышной во мраке Аида,

На берега Ахеронта спешите, к вершине скалистой,

К Акрополю, что основал Гнесиорх из Мегары священной!

— Началось! — схватился за голову Дроздов, — Ахеронт это куда? Где трехголовый кобель воет? Все там будем, рано или поздно!

— Шхуна на Севастополь ждать не будет! — вздохнул Морозов, — Собираемся!

— Без полуштофика? — обиделся Дроздов, — Вы там с этой Лунной ведьмой на короткой ноге, так пусть разрешит хотя бы четверть штофа в день, а то руки дрожат! Не такая уж и большая плата для наемника.

— Не юродствуй! — попросил Морозов, — Арвидас! Вот наказание божье!

Поручик встал и, словно марионетка, направился к ближайшим кустам, вооружившись кухонным ножом.

— Оставь его! — хихикнул Дроздов, — Пусть человек спокойно зарежется!

Арвидас, к величайшему огорчению подполковника не покончил с собой, а вернулся с целым букетом трав, источавших горький приторный запах.

- Чего ты приволок, юродивый? — вспыхнул Дроздов, — Советую перекусить, сударь! Скоро выступаем, а духанов по дороге нет!

Арвидас, между тем, аккуратно разложил травы в тени дерева, взял свою миску и без аппетита поел.

— Ты хоть знаешь где искать это? — поинтересовался Дроздов у друга, сосредоточенно курившего папиросину.

— Понятия не имею! — ответил Андрей, — Помню, когда я был гимназистом, нас из Херсонеса выгонял Карл Казимирович. Выгонял, когда был не в настроении, но бывало, рассказывал уйму интересных вещей. Основали город переселенцы из Гераклеи и запрятать Палладий должны были аналогично. Карл Казимирович предполагал, что Палладий хранился в храме Девы, хотя Лепер был другого мнения.

— Напустил тумана! Не видно ни зги! — констатировал Дроздов, — Как выглядит этот Палладий, ядри его за ногу?

— Не знаю!

— Вот за что я тебя люблю, Андрэ, так это за конкретность! — улыбнулся Дроздов, принимая от одного из офицеров кружку второсортного виски, — Тьху! Стерва твоя богиня, как и все бабы!

Фарид надолго скрылся в штабной палатке, а когда вернулся, то был бледен, что сама смерть. Видно гнев партизанского полковника обрушился, словно лавина в ясный день и эта самая лавина похоронила не только планы Фарида.

— Ну что? — поинтересовался Морозов.

— С отъездом придется повременить, господин Фростер! — сообщил начальник штаба, — Командир почему-то уверен, что здесь не обошлось без Вашего участия. Я ему попытался доказать, но… Сами понимаете!

— Понимаю! — кивнул Андрей, — И сколь долго нам здесь сидеть?

— Дней пять! Пока из Анкары не придет соответствующее указание.

— Вы с ума сошли! — возмутился Дроздов, — Вы представляете, какую неустойку мы заплатим кампании? Сделаем вид, что сбежим, а Вы сделаете вид, что нас не поймали или сбросили в пропасть. Пропасть даже лучше! Никто не обвинит в потере бдительности, ядри его за ногу!

Фарид почесал затылок, отрицательно покачал головой и приставил к «господам геологам» парочку охранников, для надежности.

— Что будем делать? — вздохнул Морозов, — Время идет!

— Подождем до вечера, — ответил Александр, — Станем сухопутными крокодилами, прослезимся напоследок, скрутим шеи часовым и тихо уползем, щелкая зубами!

Андрей сладко зевнул, кивком выразил согласие с мнением друга и, ощутив ломоту во всем теле после предутреннего сна на мокрой от росы траве, отправился вздремнуть часок-другой. Уже засыпая, слышал, как господин подполковник распекал младшего по званию с помощью малого петровского загиба и, судя по всему, безрезультатно. Мишриса, казалось, обходили радость и печаль, гнев и умиротворение. Андрею стало страшно в тот момент, когда понял, что некогда веселый литовец даже дьяволу не интересен, в виду отсутствия предмета торговли.

Дроздов, истощив запас крепких выражений, посмотрел в лицо подопечного, тяжело вздохнул и принялся экспериментировать с початой бутылкой, пытаясь уловить незримую грань между переходом водки в ключевую воду и наоборот. Нюхнешь, и душа прямо поет, но после первого же глотка пропадает и слух, и певческий голос переходит в какое-то блеяние. Александр достал соломину, продул ее и осторожно протолкнул между пальцами в горлышко бутылки.

Глава 16

«Новолуние. Стен еле виден разлет.

В полночь тень из могилы разбитой встает.

Вслед за нею другие — от края до края.

«К нам иди! Ведь ты наш!» — кто-то тихо зовет».

Ослик неторопливо семенил по горной дороге, увозя дроздовцев в сторону Эрегли. Морозов спокойно правил длинноухим рысаком и тревожно смотрел по сторонам, ожидая появления шального партизана с трехлинейкой, а то и самого Кемаль-пашу, собственной персоной. Уж больно быстро командир отряда сменил гнев на милость, разрешил уехать, но обещанного проводника не выделил, лишь неопределенно указал на северо-запад.

— Чего вертишься, как непонятно кто? Смотри на дорогу! — издевался Дроздов, — Чернокнижники должны разуметь чувством, а не задним местом, как я, например!

И что тебе прошептало заднее место? Потеет, наверное?

В ответ подполковник вытер лицо, достал револьвер и приготовился к появлению неизвестно кого. За поворотом дорога резко уходила вниз, и Морозову приходилось сдерживать ишака, который с несвойственной ему прытью рисковал перевернуть арбу.

- Тупое животное! — ругнулся Дроздов и соскочил с повозки, — Стой! Ослиная твоя душа!

Животное, тяжело дыша, остановилось и радостно уткнуло морду в сочные зеленые колючки у обочины дороги. Жарко. Покрытые трещинами скалы нависли над дорогой в тревожном ожидании той самой жертвы, на которую можно обрушиться всей огромной массой. Дроздов оценивающе посмотрел на глыбы, а затем грустно уставился на обедавшего осла.

Из-за поворота послышалось мерное постукивание, будто уставший паломник перебирал массивной клюкой. Словно в подтверждение этому ветерок донес тягучую песню. Песня песней и мелодия знакомая, да слова звучали непривычно тоскливо, так что захотелось повыть в яркий солнечный день.

— Опять видения-привидения! — пробурчал Александр и достал из кармана ручную бомбу, позаимствованную у партизан.

К белогвардейцам подходил человек в длинной льняной одежде, с полотняной сумкой через плечо, обутый в кожаные ременные сандалии.

— Добрый день, дети мои! — обратился незнакомец к офицерам на чистейшем русском языке и поклонился, — Мир вам!

— Вам так же, святой отец! — лениво ответил Морозов, прикуривая папиросу.

— До Эрегли далеко, папаша? — сразу поинтересовался практичный и абсолютно приземленный Дроздов, — А то занесло, хрен знает куда, к чертям собачьим!

— Молись, сын мой, и тем самым посрамишь диавола, — назидательно ответил паломник, — Демоны смущают ваши души и закрывают свет, заставляя блуждать во тьме! И если слепой ведет слепого, оба падают в яму!

— Чего-чего? — чуть не подавился папиросой Дроздов, но странник уже пропал, словно его и не было вовсе, — И привидится же такое! Хватит жрать! Нехватка замучала?

Александр тяжело встал и с помощью хворостины принялся убеждать ослика в своей правоте. Животину ничуть не волновали проблемы двуногих прямоходящих и пришлось ждать того светлого момента, когда скотинка насытится.

— Ничего не понял! Ей богу, крокодилом быть лучше, чем человеком: птички зубы чистят, изредка слезу пускаешь и питаешься вкусным мясом! А самое главное: философия на хрен не нужна!

— Какая уж тут философия, — зевнул Морозов, — Сделают из тебя дюжину сумочек для шлюх с Плас-Пигаль, и дело с концом!

Даже ишаку настолько надоело словоблудие, что бедная животина перестала хрустеть колючками и медленно потащила арбу вниз по дороге. Друзья догнали повозку, забрались в нее, и продолжили путь по горному серпантину, сползавшему в пыльную зелень ущелья. От перепада высоты уши словно заложило ватой и Дроздову все время казалось, что мир стал каким-то беззвучным, онемевшим в одно мгновение. Арвидас сладко зевнул, потянулся словно кот, в глазах которого исчезло мартовское безумие, и посмотрел на Дроздова, ковырявшего грязным пальцем в ухе.

— Господин подполковник, куда это нас занесло? — поинтересовался Мишрис, — Красиво то как!

— Очнулись, мой друг? — полусонно пробормотал Морозов, — Вот и славненько! Теперь правьте нашим драгоценным мустангом, а старый приват-доцент, с Вашего позволения вздремнет!

Мишрис устроился впереди, а капитан перебрался на его место и почти сразу заснул. Дроздов с интересом наблюдал за молодым офицером, ожидая, когда у него в очередной раз помутится рассудок. Сгорая от любопытства, Дроздов казалось, с ума сойдет, причем прямо здесь, под стук копыт упрямого осла.

— Арвидас! Как самочувствие? — осторожно спросил подполковник, ощутив, что опять в состоянии слышать и слушать окружающих.

— Просто замечательно, Александр Михайлович! Вот только не пойму смысла путешествия по горам. Мы должны быть на побережье слушать крики чаек, как в нашей маленькой Литве под Клайпедой. Я, конечно, понимаю, что рев крокодилов мелодичнее, но…

— Изволите язвить, молодой человек? — огрызнулся Дроздов, — Отставить!

— Есть отставить, господин подполковник!

— Так-то лучше! — миролюбиво вздохнул Дроздов, закурил и с минуту пускал серые кольца дыма, — Вот помню, в юнкерском училище, произошла одна история, любопытнейшая история, клянусь стонами похмельной ящерицы в песках Туркестана! Поехали мы на маневры в Тамбовскую губернию, под Моршанск. Есть в тех краях деревня, Сосновка, на окраине которой мы разбили лагерь и нас, меня и моего друга Лешу Чернявского, поставили в наряд, как наиболее отличившихся при посещении гарнизонной гауптвахты. Нас не оставили в беде, принесли пол-штофика «Ерофеича» из ближайшего трактира и две французские булки с маслом. К полуночи начался ливень, и водка пришлась явно к месту. Каюсь! Заснул я под грибком, словно суслик зимой и мое счастье, что никто из господ преподавателей не видел. Проснулся и понимаю, что залетел по это самое, и даже глубже. Лешка исчез. Оставил свою винтовку и словно испарился. Вот стою я, как мокрый тушканчик, с двумя трехлинейками и размышляю, что папенька, царствие ему небесное, отправит за такие дела в занюханую технологичку кувалдой по паровозам стучать, но обошлось, даже лишнего наряда не получил. Подняли роту в ружье и под командованием начальника курса отправились мы искать Лешу. Искали трое суток, и нашли не где-нибудь в трактире, а в Борисоглебске, возле местного монастыря. Стоит парень на коленях и молится, а в глазах форменный идиотизм. Хотел его стукнуть промеж глаз, для просветления ума и не смог. Непонятно откуда появившийся монах удержал кулак, чуть руку не открутил, святоша!

— Монахи — добрые люди, — развел руками Мишрис, — Ну и…?

— Вот Вам, милостивый государь, и ну! Монаха то никакого и не было! Все ребята на меня пялились, а я застыл с поднятой рукой и смотрю куда-то в сторону!

— Занятно, — улыбнулся поручик, — А ко мне как относится эта история? Что потом стало с Вашим другом?

— С Лешкой? Постригся в монахи, а перед германской войной умер в Оптиной пустыне от пневмонии. А что касается Вас, то просто не пойму, каким образом и главное, сколь надолго у Вас мозги стали на место? Я понимаю, что призрачные богини не чета земным ланям, но ведь эти земные-то и понесут так, что ветер обгонят!

— Александр Михайлович! Это все контузия под Мелитополем!

— Контузия? Ну, ну…,- вздохнул Дроздов и уставился на дорогу, отороченную скалами, вроде побитых кариесом зубов гигантской рептилии.

Подполковник даже улыбнулся, представив, что съезжает по языку монстра, искалеченного в неравном бою с каким-нибудь великаном из сказок Перро. Минутное возвращение в детство слегка взволновало, и Александр прогнал от себя и рептилию, великана, и Перро с помощью цитирования боевого устава императорской армии. Помогло. Рептилии не появлялись, но теперь из-за каждого камня высовывались краснопузые в кожанках и рука импульсивно потянулась к револьверу.

— Тьфу! Нервы ни к черту! — ругнулся подполковник и отхлебнул из фляги чистой родниковой воды, — А вот это уже совсем хреново! Андрэ, вставай!

Снизу послышались выстрелы. Арвидас остановил ослика и растерянно похлопал по боковым карманам пиджака, ища револьвер.

— Господин подполковник! Мое…

— Держи уж! — вздохнул Дроздов, передавая оружие, — Смотри у меня, потомок Витовта, без чудачеств!

— Что случилось? Опять безумие нашего литовского друга? — зевнул Морозов, нехотя приподнимая голову.

— Внизу стрельба, — буркнул Александр, — Как бы не влипнуть по самые уши в дерьмо!

— Будем ждать, — лениво ответил Андрей, — Что нам союзники и кемалисты!

Морозов слез с арбы и направился к ближайшему повороту. За скальным выступом проходила еще одна дорога, которая желтой каменистой лентой уходила от ближайшего селения в сверкавший белыми скалами каньон.

— И что высмотрел? — сказал подошедший Дроздов, — Стоишь, словно Скобелев на Шипке! Думаешь нам лучше по этой дороге?

— Почему бы и нет! Нам нужно в Эрегли, а не в Зонгулдак.

— Ну, тебя к бесу! — возмутился Дроздов, — Что я Илья Муромец, чтобы идти в лапы к Соловью-разбойнику? Вечно тебя тянет искать приключений на свою задницу!

— Здесь нет засады, а внизу ее спугнули!

— Угу, персональная! Вы переоцениваете свою значимость, господин капитан! Твою мать…!

В ущелье что-то ухнуло, а потом зеленый ковер потонул в огненном шквале. Били из полевых орудий, и Дроздов даже присвистнул от восхищения.

— Как бьют, черти полосатые! Красиво!

— И тебе, Саша, хочется оказаться в этой красоте? Мне моя голова дорога, как память!

— Хрен с тобой, убедил! Да сохранят нас всякие боги, богини и божьи дети от приступа топографического кретинизма!

И снова ослик бежал по дороге, оставляя позади черное облако пожара. Дорогой явно не пользовались, и пару раз приходилось перебираться через каменные завалы, а то и скользить, рискуя свалиться в пропасть. Ближе к вечеру, без особого на то труда, можно было свернуть шею и не одну, скажем четыре, включая ослиную. Дроздов угрюмо смотрел по сторонам и удовлетворенно отметил, что эта самая угрюмость обостряет внимательность, ибо спутники не удосужились увидеть пустые глазницы окон, вырубленных почти у самой вершины плоской горы.

— А это что такое? — процедил Дроздов, сытый чудесами по самое горло, — Уютные склепики, где гробы вапленые летают?

— Дорога куда-нибудь ведет, — ответил Морозов и присмотрелся к горе, — Очень похоже на Чильтерский монастырь.

— Именно, Андрей Васильевич! — вмешался Арвидас, — Очень интересная историческая проблема, особенно если учесть архитектурные особенности, связанные с еретическими…

— Отставить, поручик! — оборвал начинавшуюся лекцию Дроздов, — Если там жили люди, то они пили не только вино, но и воду. Переночуем в монастыре, и будем надеяться, что он не стал базой кемалистов или одичавших дервишей.

Шли долго и по монастырским ступеням белогвардейцы поднялись почти в полной темноте. Арбу и ослика оставили на нижней площадке, а сами расположились в бывшей трапезной.

В очаге затанцевал огонь, а вместе с огнем тени былых праведников и грешников. Арвидас попытался продолжить лекцию по истории Византии, но Дроздов уснул при упоминании Фомы Славянина, а Морозов отключился в самом начале рассказа об осаде столицы павликиан. Арвидас грустно пожал плечами и решил прогуляться по монастырю, не забыв прочесть соответствующие молитвы и вооружиться факелом. Мало ли что тут поселилось за последние пять веков, а без человечинки, поди, совсем истомилось, оголодало и жаждет теплой кровушки.

Литовец шел мимо выщербленных колонн, смотрел на неясные контуры фресок на стенах, омертвевшую от удара заступа мозаику. Факел неожиданно погас, и поручик оказался в полной темноте. Арвидас испуганно перекрестился, упал на колени и отбивал поклон за поклоном лику Господа, загоревшемуся в разбитом алтаре пещерного храма.

— Грешен, Господи! — пробормотал литовец.

— Слепой и тот, кто видит, когда оба они во тьме, они не отличаются друг от друга. Если приходит свет, тогда зрячий увидит свет, а тот, кто слеп, останется во тьме!

— Она ведь тоже свет, — прошептал Арвидас, увидев царственную матрону, сотканную из лунного блеска.

Божий лик задрожал и почти расплылся от гнева, а затем вспыхнул с новой силой.

— Исчезни дух нечистый! И никто не убежит от него, когда он овладевает им…,- рокотало в ушах почти раскаявшегося грешника, — Не бойся плоти и не люби ее. Если ты боишься ее, она будет господствовать над тобой. Если ты полюбишь ее, она поглотит тебя, она подавит тебя!

— Бедный варвар! Следуй этому и твой удел — удел евнуха в гареме парфянского шаха! — рассмеялась Луноликая.

— Блудница! — обрушился Триединый на одного из своих извечных оппонентов.

— Кто блудница? — обиделась Дева, — Я пришла к тем, кто думает обо мне. И нашли меня среди тех, кто ищет меня. Я блудница и святая. Я жена и дева. Я мать и дочь. Я раба того, кто приготовил меня.

Я презираемое и великое…

Арвидасу казалось, что он обезумел. Мало того, что увидел два божества, так еще и стал свидетелем их перепалки. Вспомнилась легенда о яблоке раздора, и в пещере стало совсем тоскливо от гневного взгляда Триединого. Да и богиня хороша, ведьма! Пулями вас, пулями! Два выстрела, один в нее, а другой в него, прозвучали, словно удары колокола и черные камни прыгнули в лицо.

— Твою мать! — вскочил Дроздов и взвел курок револьвера, — Наказание божье!

— Нечего орать! — огрызнулся Морозов и вооружился длинным кинжалом с серебряной рукоятью.

Александр удивленно посмотрел на клинок, но ничего не сказал. Удивил приват-доцент, таки удивил, ничего не скажешь! Две тени скользили вдоль стены, скользили почти бесшумно, словно пантеры в джунглях. Каменные колоны-деревья, черный монолит стены и хищники, которые струились между ними словно туги-душители, демоны ночи или аспиды, переполненные ядом.

Пещерный храм встретил удивительной тишиной и лунной зыбкостью, робко сочившейся в узкие окна. Арвидас лежал лицом к алтарю и не подавал признаков жизни. Белогвардейцы переглянулись, понимающе кивнули друг другу, и Дроздов бросил кусок обвалившейся штукатурки к алтарной нише. Пальба, в высшей степени беспорядочная, разорвала тишину и тут же оборвалась по чьей-то команде.

— Хорошо, что остались в тени, — прошептал Морозов, — Если не погоня, то кто?

Дроздов недоуменно развел руками и показал на лестницу, шедшую на верхнюю террасу. Бесшумно, хотя и трудно это было на выкрошенных ступенях, офицеры выбрались на площадку, и притихли, слушая ночь. Андрей отстегнул от пояса флягу с дешевым пойлом, хлебнул немного и передал другу. Дроздов обреченно сделал первый глоток, потом еще и глаза зажглись до боли знакомым бесовским огоньком. Почти забытый вкус алкоголя вернул очарование жизни и Александр поклонился, увидев в Луне добродушную женскую улыбку. Внизу осыпался склон, испуганно заревел ослик и Дроздов, жестом, потребовал револьвер Андрея, чтобы через минуту скрыться в ночи. Морозов остался наедине с кинжалом и давящей тишиной, которая сковывала, заставляла слушать игру воображения и прерывисто дышала из темной арки в начале лестницы. Совсем призраки расшалились: штукатуркой хрустят, стучат сапогами, лязгают железом. Стоп! Андрей спрятался за выступом террасы и приготовил кинжал. Морозов ощутил на губах соленый привкус крови и поддался этому ни с чем не сравнимому наркотику. Человек, взбиравшийся по лестнице, остановился, переводя дыхание, и клацнул винтовочным затвором. Голова в чалме повертелась и настороженно застыла, прислушиваясь к возне на склоне. Луна на мгновение скрылась за тучами, словно за вуалью, и в этот момент Андрей прыгнул, выставив перед собой клинок. Турок охнул, упал на колени и покатился вниз. Морозов, словно вожак Стигийской стаи, лизнул с ладони кровь и глухо зарычал, уподобляясь псу Гекаты. Вытер об чалму кинжал, спрятал оружие за голенище сапога и поднял винтовку убитого.

Истошные вопли внизу растворились в грохоте ручной бомбы и, судя по сухим револьверным выстрелам, Дроздов начал свою охоту. Андрей проверил штык и шагнул в темный коридор за аркой. Первый же кемалист, разбойник, шайтан их разберет, только захрипел, когда штык пропорол грудь. Дальше пришлось стрелять на звук.

Точностью тут и не пахло, но страха таки нагнал, и какого страха, самому Фобосу не снилось. Капитан ворвался в бывший приемный покой монастыря и пришпилил, словно бабочку какого-то доходягу в халате. Еще один? Ну, я тебя!

— Стой! Стой, идиот! — послышался голос Дроздова, — Сейчас усмирю кулаком промеж рогов!

— Саша?

— Именно! — огрызнулся подполковник, скидывая чалму и халат, — Дай выпить, стрелок хренов! Никогда еще так не прыгал, даже под Ростовом! С каких радостей надумал покойников штыком колоть? Они смирные и никуда не убегают, даже если крокодил отгрызает женилку!

Морозов сделал глоток и передал флягу Александру. Тот хлебнул дважды и разочарованно попытался выцедить еще пару капель.

— Хорошо, но мало!

— Пойдем к Арвидасу, может, он еще жив, — вздохнул Морозов, — Жаль парня.

Офицеры вернулись в храм, залитый лунным светом настолько, что казался отливкой пьяного ювелира.

— Ничто не вечно под Луной, — пробормотал Андрей и увидел, как повелительница ночи ехидно высвечивала сбитые образа на стенах, играла алтарными трещинами и глумливо перебирала остатки мозаики.

— Когда же все это закончится? — прохрипел Дроздов, — Я ведь его почти не знал, разве что видел под Новоалексеевкой, да в Галлиполи.

Друзья мрачно постояли над трупом и отправились в трапезную за вещами, не говоря ни слова, ибо лишние здесь слова. Лунный свет стал гуще, как бы плотнее и вычертил сверкающую лестницу, по которой в сопровождении воина спускалась женщина в струящихся радужных одеждах. От лежащего тела отделилась белесая фигура и бросилась к алтарю, но словно от кулачного удара отлетела к ногам воина. Призрак поднялся и, боязливо принял из рук богини кратер с темным, словно застывшая кровь, напитком. Глоток, еще один и призрак стал тонкой струйкой дыма, белесым туманом кровавой чаши.

Ночное светило сделало последние шаги по ночному небу, и пещерный храм снова стал пристанищем тьмы. Морозов нашел старое монастырское кладбище и с остервенением крушил скалу дерпфельдовской киркой, пытаясь выдолбить могилу, хотя бы с полметра глубиной. Святая земля сопротивлялась, высекала, из крупповской стали искры, и не дала углубиться даже на полштыка. Офицеры закурили и молча смотрели на восток, где уже начинало сереть.

— Не оставлять же его так? — вздохнул Александр, — Как эти чертовы монахи рыли могилы? Может, в лесу похороним?

Около полудня на вершине скалы запылал погребальный костер, и черный дым устремился в небо, на минуту закрыв «над нами ходящего бога».

Глава 17

«Шевалье … Голубой, словно небо мундир.

Голубые гусары — не шутка!

Эскадрон наш в атаку повел командир

В ранний час, лишь сыграли побудку».

Эрегли встретил толпами беженцев и разговорами об армии кемалистов, наступавшей по анкарской дороге. Врангелевцы разместились в небольшой, но приличной гостинице и сразу попали в общество скучающих французских офицеров. Хозяин, пышущий здоровьем толстяк, стелился перед постояльцами, поставляя им не только изысканные блюда, но и привлекательных девочек.

Дроздов не брезговал ни тем, ни другим и сразу стал свойским парнем среди лягушатников, Морозов же сторонился шумных компаний и предпочитал коротать вечера на веранде, потягивая благородный коньяк дымить купленной по случаю трубкой и листать толстую книгу, обнаруженную в отхожем месте гостиницы.

— Не помешаю, мсье Эндрю? — поинтересовался высокий француз в домашнем халате.

— Присаживайтесь, мсье Жерар, — кивнул Морозов, — Попробуйте кофе! В сочетании с коньяком весьма пикантный, но, к сожалению, забытый мной вкус.

Гость пожал плечами, достал из портсигара папелитку, прикурил и расслабленно затянулся ароматным дымом.

— Что Вы нашли в этой книге? Неужели она стоит изысканного общества и поцелуев райских гурий? Это не Париж, но тоже весьма и весьма.

— Каждый развлекается по-своему, — ответил Морозов, — Вот Вы ищете остроту, чтобы лет через двадцать написать мемуары о своих похождениях, по примеру шевалье де Брандома или Маргариты де Валуа. И если не терзать бумагу, то будет что вспомнить, сидя на Елисейских полях за стаканчиком апперитива.

— Не занимались гаданием? Попробуйте, у Вас получится, — рассмеялся Жерар и плеснул в пиалу изрядную дозу коньяка, — И чем тут занимаются янки?

— Серебряные копи в этих местах, а это много, очень много долларов!

— Вот как? — тоскливо вздохнул француз, — Кому любовь, кому доллары! Мы дышали гадостью на Ипре, умирали под Седаном, а к разделу пирога подоспели другие и, как всегда, отхватили самый жирный кусок. И все же, Вы не прожженный прагматик.

— Вероятно, — согласился Морозов, пригубил коньяка и перевернул страницу, — Дело в том, что я пишу книгу по истории химии, и когда представился случай увидеть родину греческого огня и при этом заработать, я согласился, ибо деньги — не цель, а средство. Нечто подобное говорил Ваш почтенный соотечественник Арман дю Плесси, герцог де Ришелье.

— Слов нет, мсье! — восхитился француз.

— Уважаемый, не покажете мне гавань?

— Почему бы и нет! Ближе к вечеру подходите. На Ваше имя будет пропуск, — согласился Жерар, выпил коньяка и, пошатываясь, отправился в номер.

Морозов потребовал у слуги еще кофе и углубился в чтение. Буквы расплывались перед глазами. Андрей закурил, отложил в сторону фолиант и, взяв коньяк, отправился на крышу. Эрегли утонул во мраке, и только корабельные огоньки напоминали о городской жизни, причем не только в бухте, но и здесь, прямо за спиной.

— Кто здесь? — обернулся Андрей и с интересом посмотрел на початую бутылку, — Нервы ни к черту! Изыди, я не настолько пьян!

Человек в темном плаще не исчезал, и не просто не исчезал, а еще и протягивал объемистую чашу.

— Опять? — простонал Андрей, узнав Диофанта, — Эллины коньяка не пили, а их призраки и подавно!

— Мудрый лохарг в нетерпении, жаждет

Палладий добыть и богине, силу

Вернуть в ее граде священном,

— заметил стратег, настойчивее протягивая чашу.

— Ну, ну! — пробормотал Андрей и плеснул коньяка.

Напиток, против его ожидания, не пролился, а заполнил зыбкий кратер, чтобы через секунду вспыхнуть ярким пламенем.

— Как найти этот Палладий? — продолжал Морозов, — От акрополя ничего не осталось, а из пещер господа турки давно сделали пороховой склад или арсенал. Не понял? Куда там тебе!

Диофант бесшумно, как и положено добропорядочному призраку, полетал над крышей, испугал двух котов и вернулся со свитком в руке. Морозов прислушался к женскому визгу и облегченно вздохнул, услышав зычный голос Дроздова.

— Память не вечна, она угасает,

Словно светильник, где масло сгорело

Пламя поможет, свиток папирусный

Нам обновить и святыню увидеть.

Морозов обреченно махнул рукой, осознавая свои достаточно скудные познания в мертвых языках. Диофант разочарованно посмотрел на варвара и пальцем указал строки с описанием Гераклеи.

— Ты бы мне, уважаемый, еще бы Гесиода подсунул! — возмутился Андрей, — Камней, и то не осталось! Есть турецкий городок с минаретами, чайханами, мятежниками и потными от жары женщинами.

Диофант остался при своем мнении и невозмутимо просматривал текст, написанный внуком архонта Гнесиоха.

— Гора над морем, где крепкостенный акрополь,

Силой Геракла покой охраняет и копья

Меднопоножных гоплитов, путь преграждают

Каждому, кто осквернить пожелает святыню.

— Уже за полночь! — взмолился Дроздов, — И которая из двух ближайших гор святая? Допустим та, что у моря, но там береговая батарея! Диофант…

Стратег исчез, словно его и не было, по призрачному, не прощаясь, на английский манер. Андрей чертыхнулся, допил коньяк и отправился спать, надеясь на утреннюю мудрость. Душно, даже с открытыми окнами душно. Пришлось намочить простыню и, завернувшись в нее плюхнуться на жесткую кровать. Андрей слышал скрип половиц в коридоре, звон бутылок в соседней комнате, собачий лай на улице и пение цикад. Насекомые заглушили возню ночного Эрегли и воздух неожиданно стал свежим, с легким ароматом розового масла и резким дурманящим привкусом мускуса.

Агора притихла, разве что торговцы, стараясь излишне не шуметь, собирали лотки, грузили товар на телеги и давали указания слугам. Андрею казалось, что он очутился в самой гуще толпы, и от локтей ближних страдали не только ребра, но и живот, а по ногам будто пронеслось стадо бегемотов и хорошо пронеслось, качественно. Трибуну, построенную на скорую руку, оцепили легионеры и светловолосые варвары, которых много развелось на службе империи.

— Как думаешь, Фока, чем обрадует нас божественный? — говорил кто-то за спиной, обращаясь к тощему торговцу в заляпанном оливковым маслом хитоне, — Опять варвары перешли Истр?

— Может и варвары, а может, и персы прорвались в Сирию. В любом случае, уважаемый Фотий, придется раскошелиться. Торговля сейчас сам незавидная, клянусь Юпитером Капитолийским!

Резкий звук буцин заставил гераклеотов притихнуть, и Андрей увидел, как на трибуну поднялись наместник Вифинии и епископ назореев. Наместник поднял руку, произнес хвалу Феодосию Великому и кивнул глашатаю. Заплывший жирком чиновник развернул свиток, поцеловал императорскую печать и зычно начал: «Волею автократора ромеев, сената и римского народа! Отныне запрещено верить в языческих демонов, ибо на небе один бог, а на земле один автократор…»

Андрей видел, как Фотий, оглянулся к Фоке, и воровато стал выбираться из толпы, а вслед звучало: «… уничтожить всех идолов и принять святое крещение тем, кто его не принял…»

Агора растворилась в тумане, и Андрей теперь шел в строю легионеров, держа в руке чадящий факел. Стук калиг заглушал крики и стоны язычников, избиваемых белобрысыми варварами. Пламя костров поднималось вверх, наполняя ночь едким зловонием. Дорога пошла в гору и старший центурион, исторгая из осипшей глотки проклятия, подгонял отстающих. Легионеры сомкнули щиты, увидев на пересечении улиц нестройную толпу нехристей, вооруженных старьем времен Митиридата Евпатора.

— Вперед, шакалье отродье! — рявкнул начальник, и Андрей повиновался, отбросил факел, вытащил спату и повиновался, во имя Отца, Сына и Святого Духа. Язычники запели древний пеан и бросились на легионеров, в надежде проломить сомкнутый щитовой строй. И проломили бы, будь их чуть больше. Первые ряды воинов империи дрогнули, но дальше дело не пошло. Мятежников оттеснили к стенам окрестных домов и хладнокровно добили мечами. Калиги, подобно колоколу перед входом в христианскую базилику, снова застучали по мостовой. Варвары-федераты штурмом взяли богатую городскую усадьбу и подожгли ее. И все во имя Христа: пригвожденное копьем тело патрикия в тоге с алой каймой, обезглавленное тело юной красавицы и матрона, помутившаяся рассудком. Усадьба осталась позади. К акрополю пробивались с боем. Андрей вытер липкую от крови ладонь и с наслаждением вдохнул ночной воздух. Это едва не стоило жизни. Щит гулко отразил снаряд пращи и Андрей, перехватив по удобнее меч, вонзил его в чье-то пухлое брюхо. Малолетний пацан, звереныш этакий, хотел подрезать ноги, но, получив ребром скутума, затих. Сосед справа наступил мальчишке на горло и вонзил меч в грудь плотного бородача. «Ave caesar!» — крикнули легионеры, увидев открытые ворота акрополя, и ударили мечами о щиты. В городской цитадели язычники столпились на мраморных ступенях храма и призывали на помощь чуть ли не все Олимпийское сонмище богов. Здесь было не все так просто, как на улицах города, совсем не просто. Храмовой стражей руководил крепкий чернобородый мужчина и знатно руководил, даже жаль что это всего лишь мерзкий язычник. Центурион бросился на своего визави, поскользнулся на липком мраморе и упал прямо на меч одного из мертвых. Легионеры на миг оцепенели, увидев смерть командира, но зычный голос одного из декурионов подстегнула подобно удару виноградной трости. «Vae victis!» — ответили разом несколько десятков глоток. Vae victis и начальник храмовой стражи упал на ступени, сраженный копьем. Vae victis и сомкнутый щитовой строй затолкнул мятежников в охваченный пламенем створ ворот.

Главный жрец пробирался в святилище, вырубленное в чреве скалы во времена, когда Кир овладел Мидией. Шум битвы стал глуше, уступив место дыму и гари. Храм пылал, погребая под своими обломками последних защитников. Жрец торопливо открыл потайную дверь в стене, расписанной фресками, зажег факел и стал медленно спускаться в подземелье по крутым ступеням.

Дрожащий огонек осветил небольшую каморку, в центре которой, на алтаре, стояла деревянная статуэтка Афины Паллады, хранительницы городов. Жрец прошептал нужные слова, взял святыню и завернул ее в черный плащ. Храм угрожающе скрипел и сквозь дымную пелену хранителю пришлось пробираться почти на ощупь. Легионеры не заметили, как из бокового входа выскользнул человек в обгоревших одеждах и побежал к северо-восточной стене в сторону торговой гавани.

Пламя слизало мраморную крошку на колонах портика, обуглило деревянный каркас и крыша, на мгновение, зависнув в воздухе, осела в туче белесой пыли. Жрец посмотрел со стены вниз и отшатнулся при виде крутого склона, но пересилил страх и исчез в темноте по недавно припасенной веревочной лестнице. Акрополь пылал, словно гигантский костер и в этом хаосе никому не было дела до почтенного мужа, торопливо шедшего вдоль торговой пристани в сторону Аконы, пригорода древней Гераклеи.

Андрей засомневался в собственном рассудке, ибо реальность жреца стала его реальностью, вторым «я». Он сквозь прорехи хитона ощущал ночную прохладу, боль в обожженном теле и непомерную тяжесть Палладия. В стороне осталась критская бирема, возле которой сидели люди, говорили о всякой всячине и размышляли о ценах на продукты после ночного погрома. Иерофант остановился, перевел дыхание и оглянулся в сторону города. Пусть делят награбленное добро, а боги уходят, чтобы вернуться или исчезнуть навсегда.

Назойливый солнечный луч скользнул по щеке, глазам, потанцевал на стене и уверенно обосновался на потолке. Андрей зевнул и от души потянулся, словно ленивый кот, разжиревший на хозяйских харчах.

Глава 18

«Славный рейд! Мы ворвались, сметя караул,

Перебили у пушек расчеты.

Кто дремал, тот навеки в то утро уснул,

А бежавших кончали с налета».

После полудня над Эрегли разразился ливень, да что там ливень, ливнище от которого в ушах шумело так, что собственного голоса не услышишь. Андрей уничтожил содержимое очередного кофейника и язвительно посмотрел на похмельного друга.

— Богиня, она добрая и по доброте душевной поможет, — участливо предложил Морозов, — Выпей кофе с коньяком!

Дроздов обреченно хлебнул теплого коньяка из не менее теплой бутылки, запил водой из кувшина, удовлетворенно крякнул и долго пытался унять мелкую дрожь в пальцах.

— Так пить нельзя, — заявил Александр, — Как угодно можно, но так… Вчера даже хрюкать не смог! Очень хотелось, но увы…

— Крокодилы не хрюкают! — заметил Морозов, — Освежимся на экскурсии! Осмотрим местную гавань и с трезвыми, совсем трезвыми головами, попытаемся извлечь Палладий на свет Божий.

— И от кого мы все это узнали? — хмыкнул Александр, — Признайся, без чертовщинки не обошлось?

— Снился мне сон, Саша…

— Сон? — опешил Дроздов и достал бутылку виноградной водки, — Без полуштофика тут никак! Что смотришь, как пьяный фельдфебель на лапотника?

— Выслушай! — огрызнулся Андрей, — И заодно подумай: почему Герберт Орийякский стал магом-чернокнижником и папой Сильвестром, а не рыцарем короля Кастилии? Может у приват-доцентов и черви в голове, но черви все-таки живут в питательной среде, а не в сплошной кости, отполированной дешевым пойлом!

— Укусил, мыслитель, — согласился подполковник и поставил бутылку на место, — Большевички и костями не побрезгуют. Я весь во внимании, господин профессор!

— Древняя гавань находилась на месте нынешней бухты, между устьем Ахерона и еще одной реки, как ее… Не помню. Севернее Ахерона был акрополь, а южнее, как водится некрополь. На склонах горы, у следующей реки, есть три пещеры. Палладий в средней.

— И сколько же это годочков прошло, котик ты наш чревовещательный? — улыбнулся Дроздов и даже не побрезговал кофе.

— Чуть больше тысячи пятисот, — озадаченно ответил Андрей, раскуривая погасшую трубку, — Я понимаю, что много, но у нас нет машины господина Уэллса. Тайник пока не разграблен. Вот так, лохарг меднопоножный!

— Совсем рехнулся, дружище? Пусть я лохарг, пусть меднокостыльный, но брать штурмом базу турецкого флота не хочу!

Ливень перешел просто в сильный дождь, тучи над морем разорвались, и Андрей удовлетворенно посмотрел в окно.

— Все забываю спросить. Откуда у тебя столь забавный кинжальчик? — зевнул Дроздов, показывая на тусклую серебряную рукоять.

— Что? — очнулся капитан, — Ах, это? Фарид подарил!

— Ему цены нет, дружище! Подарочек, твою дивизию! — развел руками Дроздов, да так лихо, что бутылка, словно сама, прыгнула в протянутую ладонь, — Это же дамаск, настоящий дамаск! Нечто подобное видел в доме господина Ковалевского.

— Вот как? Я и не знал, что ты бывал до смуты в Харькове.

— Эх, времена! — почесал нос Александр и покосился на бутылку, — Меня только произвели в поручики, и я приехал в гости к давнему другу отца. Приехал и сразу попал на бал к губернскому предводителю, Михаил Пантелеймонович посодействовали. Именно там я и познакомился со своей будущей женой…

Губы Дроздова чуть дрогнули. Он сделал большой глоток зелья, закурил и продолжил рассказ.

— Так вот! Тогда же, меня представили господину Ковалевскому, и он любезно пригласил в гости осмотреть коллекцию белого оружия, чтобы решить небольшой спор. Меня покорила хорасанская сабля времен первых Романовых и кинжал, чуть ли не близнец твоего. Дай-ка еще раз взгляну!

Александр долго вертел в руках оружие, полюбовался узором и углубился в изучение арабской надписи на рукояти.

— Ну и почерк! Прочесть можешь? И я не могу! Мура вся эта мистика, а вот клеймо, стертое, но узнаваемое. Ого! Это работа Лари Могамеда из Хорасана.

— Дождь прекратился, — зевнул Морозов, озадаченный столь необычной откровенностью.

В Дроздова пришлось влить штоф чая с пряностями, и бравый подполковник принял пытку почти без возражений. «Почти!» Из-за этого «почти» едва из гостиницы не вылетели, но пара фунтов погасила скандал быстрее пожарной команды с водой и баграми.

Хозяин долго сетовал на шайтанского эмира, шалившего с табуретом и только гяурский пехлеваан, с помощью Аллаха конечно, спас Эрегли от большой напасти. У самой гостиницы за врангелевцами увязался человечишка в грязном халате для охраны правоверных от шайтаноборцев. Дроздов так не думал и потому недовольно косился на незваного попутчика, да разминал кулачищи. Морозов потащил друга к мечети и остановился у входа, не решаясь войти в святилище неназываемого.

- За нами следят! — прошептал Дроздов, — Этому шайтану грош цена, а день сегодня не базарный. Подожди здесь!

Капитан тяжело вздохнул и направился к скучавшему на ступенях дервишу. Андрей стоял возле нищего, переминался с ноги на ногу и нервно курил. Удивленно посмотрел на почтенного мужа в халате, белой чалме и толстой книгой в руках. И как только подошел, совсем неслышно, словно вальяжный персидский кот.

— Чем-то могу помочь, мсье? — учтиво поинтересовался человек, на скверном французском.

— Наверное, да, — неуверенно пробормотал Морозов, — Мне тут попался один текст, хотя ладно, обойдусь.

— Я суффий в медресе. В наше суматошное время редко увидишь человека, который хочет знать, а не бегать с шайтан-палкой по горам Тавра.

Словоохотливый учитель предложил выпить чашку другую кофе и попросил дервиша проводить уважаемого эфенди в духан Ахмета, а полусотня пиастров подкрепила сию просьбу. Заведение оказалось вполне приличным, уже хотя бы потому, что от запахов не выворачивало желудок, да и кофе не чета гостиничному.

Юсуф, так представился суффий, поинтересовался новостями из Франции и достал очки.

— Давайте, мсье, Ваш кинжал. Посмотрим, — улыбнулся собеседник, допивая кофе.

Юсуф заинтересованно повертел оружие в руках, долго вчитывался в надпись, а затем тяжело откинулся на спинку лавки.

— О, Аллах…! — покачал головой суффий, разгладил бороду и почти шепотом сказал, — Это кинжал друзов, судя по надписи одного из мудрых, вот: «Клянусь Биамр-Аллахом, я то жало, которое упокоит недостойного навеки».

— Друзы? — удивился Андрей, — Что-то из Египта?

— Говорят разное, — проднял палец Юсуф, — У каждого правоверного волосы под чалмой встают дыбом при одном только упоминании о них. Эти порождения шакала и гиены поклоняются телячьей голове, лживы и похотливы. Вы уже мертвы, ибо, взяв кинжал, осквернили дух калифа Гакема.

— Бойся данайцев — дары приносящих, — процедил капитан, — И что мне теперь с этим делать?

— Да что же это, во имя бороды пророка! — схватился за голову Юсуф, увидев как луч света, отразившись от кофейника, заиграл на рукояти, словно отполировал ее и вычертил иной текст, на фарси.

Учитель достал бумагу, карандаш и быстро переписал тайные слова. Еще мгновение и персидские буквы исчезли, оставив после себя лишь тусклое серебро и арабскую чернь. Суффий пришел в состояние какой-то апатии и пригубил зелья, чтобы успокоиться, а пшеничную водку пророк пить не запрещал, по крайней мере, в Коране.

— Опять друзы? — поинтересовался Андрей и посмотрел на часы, — Мне пора.

— Подождите, мсье! — запротестовал Юсуф, — Хорасан очень стар и только Аллах помнит его череду времен. Кинжал не настолько древен, чтобы сверкать в руках гяуров-огнепоклонников, но… Это оружие против демонов ночи, посвященное Ормузду. Ваш друг вернулся.

Морозов помахал Александру рукой и подозвал хозяина заведения.

— Юсу…, мать! — выругался капитан, обнаруживший совершенно пустую лавку напротив.

Духанщик цокал языком, принял заказ и на жутком англо-французком койнэ, объяснил, что досточтимый эфенди изволили водку запивать кофе, а в заведении жарко.

— Я бегаю как гончий крокодил по Нилу, а он кофе трескает с водочкой! — наигранно рассердился Дроздов, — За нами никто и не следил вовсе. Бросился я за тем заморышем в халате, а он словно сквозь землю провалился! Жаль! Кулаки чесались как нос перед хорошей попойкой! Что случилось?

— Да так, померещилось! От жары, наверное.

Перекусив, друзья вышли на свежий воздух и несколько минут наслаждались прохладным ветерком с моря. Дыра этот Эрегли! Дыра, из которой торчала парочка минаретов, забутованных домишками из сырцового кирпича на рыбной тухлятине вместо цемента. И эта самая тухлятина ругалась с ослиным акцентом, призывая гнев Аллаха на чьи-то головы.

За Ахероном, ну и названьице прости Господи, тянулись торговые и армейские склады, казармы и портовые духаны для поддержания боевого духа братских франко-турецких войск. Морозов остановился возле серого здания, над которым развивался французский триколор, улыбнулся скучавшему часовому и придирчиво присмотрелся к цоколю, облицованному черным мрамором.

— Растащили древнюю Гераклею! — вздохнул Андрей, — Варвары, дикари и жуткое скопище пьяниц!

— И правильно, чего добру пропадать? — посочувствовал Дроздов и помахал рукой офицеру, — Пьер!

— Мсье Алекс? — удивился француз, — Из-за Вас утро было словно собачье дерьмо!

— Вы тоже хороши! Слушать надо, когда умные люди говорят о повышении крепости пития, а не давиться шампанским после коньяка! Проводите нас в порт! Люблю красивые места, смазливых девочек и крокодилов, — выдал Александр и похлопал Пьера по плечу, — Сегодняшний вечер начнем с шампанского!

— Нам по пути, — обреченно вздохнул Пьер от подобной перспективы, — Мсье Алекс, у Вас нет родственников в России?

— Не знаю, — растерянно ответил Дроздов, — В Америку приехал мой прадед и это все что знаю.

— Я восхищен! — развел руки француз, — Мой прадед, в отличие от Вашего, воевал в России в 1812 году и попал в плен к русским гусарам. Еле выжил! Семейное предание говорит, что прадеда заставили пить целую неделю с полковником.

— И как, понравилась пытка? — спросил Морозов, сдерживая смех.

— Отнюдь, мсье Фростер! Мой прадед до конца жизни не мог даже видеть шампанского, коньяка и водки. Разве что на Рождество и Пасху выпивал стаканчик слабого анжуйского, — рассмеялся Пьер.

КПП миновали без особых затруднений, разве что дежурный, отдал честь Пьеру, долго искал пропуска, да турецкий патруль придирчиво рассматривал паспорта. Покончив с формальностями, господа «американцы» бодро зашагали по дороге, пыльной лентой огибавшей гору, серую и такую же пыльную, с головным убором — фортом, над которым развевался флаг и изображением полумесяца. Дроздов оценивающе посмотрел на укрепления, что-то посчитал на пальцах и безнадежно махнул рукой.

— Хорошо закопались басурмане! — ухмыльнулся Александр, — Сам черт рога обломает! Пикантно, ядри его за ногу, черт с обломанными рогами.

— Военная гавань на прежнем месте, а дорога — бывшая главная улица, сиречь via prinsipalis, — бубнил Морозов, представив на мгновение ту роковую ночь 391 года от Рождества Христова.

— Ты что, заклинание бормочешь?

— Не мешай! — огрызнулся Морозов, — Что-то здесь не так!

— Мыслитель, — хихикнул Александр, — Как там няня рассказывала: на дереве сундук, в сундуке утка, в утке дюжина яиц; а в каждом яйце, натурально, рупь золотой!

— Твою…!

Андрей побледнел и попытался снять с пальца масонский перстень. Вскоре боль начала утихать, а потом и вовсе исчезла. Морозов вернулся обратно и прошелся по некоей линии, словно что-то потерял.

— Не могу больше! — прохрипел капитан, отбежал в сторону и снял перстень.

— Мазохист-теоретик! — констатировал Дроздов, затягиваясь папиросным дымом, — Может лучше плетью? Веди дальше, Сусанин!

Плато, нависшее над узкой полоской берега, было изрыто оспинами орудийных окопов, возле которых сновали фигурки людей.

— Обезьяны хреновы! — сплюнул Дроздов, — Знаешь, чем они занимаются? Готовятся поднимать лапки к верху! Чего остановился, опять что-то прищемило?

— Гениально, — размышлял вслух Морозов, — Перстень указал линию древних стен, границу действия Палладия. Ergo! Устье реки — граница торговой гавани… Бирема стояла у того мыса, где дымит турецкий крейсер, а пещеры где-то под равеллином.

— Равеллин-то взрывать будем или по старинке, тараном? — ехидствовал Дроздов, — Хрен мы там найдем собачий и три мышиных хвостика в придачу!

— Он здесь, совсем недалеко, — прошептал Морозов, — Я слышу его зов!

— Поднимите мне веки: не вижу! — с легким завыванием процитировал Александр «Вия».

— Зануда! — махнул рукой приват-доцент, — И, тем не менее, я ощущаю тепло и легкое покалывание в ладонях.

Дроздов безразлично махнул на всю мистику рукой и принялся рассматривать береговые сооружения, отремонтированные лет семь назад немцами. Там уже все перекопано, а вот маяк… Красив, но уж больно сливается с горами и выглядит старичком на фоне зрелого мужа, хотя внешность бывает обманчива.

— Эта штуковина возле маяка! — заявил Дроздов, прикуривая очередную папиросу, — Форт и укрепления недавно ремонтировали, причем капитально, а вот на маячок видно желания не хватило!

— Возможно, поток идет оттуда!

— В чутье тебе не откажешь. По крайней мере, редакцию газетенки в Себасто ты нашел лихо! Помнишь: я порол ремнем главного редактора, а ты душевно читал лекцию о свободе печати? — прыснул от смеха Дроздов, — Все равно сволочи продались большевикам! Я о том, что, почему бы двум американским зевакам не осмотреть сие архитектурное чудо? Дадим смотрителю несколько франков и все проблемы решим. Что смотришь на меня как павиан из сортира? Выиграл пари с одним капитаном и все тут!

По дороге к маяку остановились возле турецкого крейсера, на котором суетились матросы, слышались команды по-турецки и французки.

— Горе побежденным! — вздохнул Морозов, вспомнив о российских кораблях, приплывших год назад из Севастополя.

Флот султана Мехмеда перестал существовать, а то, что еще плавало, оказалось в жадных ручонках союзников, подобно этому крейсеру, построенному на верфях Киля. Возле маяка пусто, разве что возле кучи мусора прогуливался часовой, сонно поглядывая в сторону форта. Он и «американцев»- то заметил не сразу, а после дружеского похлопывания по спине.

— Не спи, сынок, замерзнешь! — покачал головой подполковник и добавил по-русски, — Березовой кашки за такую службу, скотина!

— Мсье, сюда нельзя! — растерянно произнес часовой, но увидев в стволе пучок жухлой травы, совсем сник, — Мсье! Уйдите, ради всего святого! Стрелять буду!

— Дружище! — добродушно улыбнулся Александр, — Мы американцы и нам понравился этот маяк. Стрелять не советую! С землей в стволе этого не делают даже в Техасе, а на берегах Роны и подавно.

— Руки вверх! — не унимался француз и взвыл, — Штыком заколю!

— Юноша! — по-отечески наставлял Морозов на путь истинный заблудшую овцу, — Как можно на живого человека наставлять заряженное оружие? Не хорошо!

— Жаке! — послышался грубый окрик, — Что здесь происходит?

— Да я…, - пролепетал часовой, — Я их задержал…

— Молчать, скотина! — фальцетом закричал разводящий.

Дроздов подмигнул другу, добродушно улыбаясь, подошел к сержанту, и дал себя обыскать. Морозов скептически окинул взглядом лягушатников и пожал плечами. Только полный идиот не мог обнаружить револьвер у задержанного, хотя Дроздов однажды, на спор, умудрился пронести чемодан с динамитом в штаб Май-Маевского, вернуться и по телефону сообщить капитану Макарову о диверсии. Сержант покосился на часового и отошел с Дроздовым в тень маяка. Подполковник очень убедительно потрясал рукой, а затем поднял с земли булыжник и поднес его к носу собеседника. Француз отшатнулся, едва не упал со склона, но франки взял и, как бы машинально, спрятал их в карман. Опасливо покосился на грубо околотый камень, но после очередной фразы Дроздова глаза алчно загорелись, и француз пожал руку собеседника.

— Мсье Франсуа согласен помочь за десятую часть стоимости найденных сокровищ, господин профессор, — сообщил Александр, — Клад Язона — штука ценная, а Нью-Йоркский музей достаточно богат!

— Это дикость! — несколько наигранно согласился «профессор», — Я буду жаловаться в Академию! Делайте что хотите, а я умываю руки! Вандал! Дикарь! Гейзерих из прерии!

— Вот видите, Франсуа, мсье Фростер согласен. Разрешите осмотреть фундамент.

— Конечно, господа! — согласился сержант и даже дал ценные указания новому часовому для охраны учеников самого Артура Эванса.

Под каменными сводами было прохладно, тянуло затхлой сыростью и пустотой. Казалось, что «археологи» ходят в башмаках с железными подошвами, хотя воображение не прочь и прошутить, особенно со слухом.

— Надо было фонарь взять, — ворчал Дроздов, зажигая очередную спичку, — Черви в голове! Среда питательная с хреном собачьим!

Андрей выглянул за дверь, переговорил с часовым, нырнул в каморку под лестницей и вернулся с огарком свечи в какой-то жестянке. Неверный огонек осветил старую кладку если не римских, то уж точно византийских времен. Узкая лестница уходила вниз. Андрей провел рукой по гладкой стене колодца и удивленно покачал головой, обнаружив штукатурку, не осыпавшуюся за многие столетия.

— Хорош погребок! — констатировал Дроздов, — Может, масло хранили или еще что.

— Саша, ты не суеверный? — хитро поинтересовался Морозов, — Говорят, что где-то в этих местах Геракл спускался в Аид за Цербером. Вырвется этот песик на волю, что будем делать?

— Часового скормим! — отшутился Александр, — Кирку бы сюда! Я не понял, капитан….

Морозов возражать не стал и вернулся ко входу, долго рылся среди хлама в каморке, пока не обнаружил изрядный обломок трубы. Из глубин подвала донеслось легкое завывание, от которого стало неуютно, уж больно в тему пришлось.

— Уже завыл? — вздохнул Морозов, вернувшись к месту изысканий, — Кобель Баскервилей!

— Креститься надо! — огрызнулся Александр, вырвал обломок трубы из рук своего спутника и принялся осторожно простукивать пол.

— Если Палладий сторожит Цербер, то будет таки тяжело задобрить адскую псину. Ксенофонт писал, что пропасть глубиной больше, чем полторы сотни саженей открывает путь в Аид, — размышлял Андрей, — Что я здесь делаю, идиот!

— Опять шепчешь? Постучи ломиком и все пройдет, а я перекурю, — процедил Дроздов и чиркнул спичкой.

Андрей принялся простукивать стены у пола, и после крепкого удара штукатурка провалилась в дыру. Морозов еле удержался на ногах и выронил трубу, которая исчезла вслед за штукатуркой.

— Есть! — радостно сообщил псевдоархеолог, — А там…

— Гроб вапленный, — продолжил фразу Дроздов, — Подождем Франсуа. Надеюсь, у него не появилась счастливая мысль сдать нас в комендатуру!

— Мсье! — донесся сверху голос часового, — Сегодня ничего не получится. Наш лейтенант совсем озверел. Посадил Франсуа под арест и грозил проверить посты.

Дроздов ругнулся и стал подниматься по лестнице, спотыкаясь чуть ли не на каждой ступеньке.

— Господин профессор, нашли что-нибудь? — заискивающе поинтересовался солдат, — Не бойтесь, я в доле с нашим сержантом!

— Кое-что есть! — ответил Морозов таким тоном, словно говорил, по меньшей мере, с хранителем Британского музея, а не с пареньком из южной Франции, — Мы скоро вернемся и, с Вашей помощью, достанем сокровища Язона.

Часовой заискивающе кивнул и штыком начертил, как пройти в город по «тайной тропе». Эта самая тропа оказалась довольно оживленным трактом, по которому доставлялось спиртное, барахло, а частенько, и шлюха в подарок любимому начальству. Через пролом в стене, живописно украшенный колючей проволокой, вышли на задний двор какого-то духана, где два солдата пытались доказать хозяину, что в мире нет валюты лучше турецкой лиры.

На подходе к гостинице услышали беспорядочную стрельбу. Горожане закрывали лавки, захлопывали ставни на окнах и прятались в домах.

— Забирайте вещи и уходите в порт! — крикнул один из собутыльников Дроздова, на ходу застегивая портупею, — Банда Селим-паши ворвалась в город!

— Ну и мать его! — ругнулся Александр и поспешил в номер.

Морозов остановился возле стойки и поманил пальцем хозяина, который затравленно пересчитывал деньги и шептал проклятия в адрес революционеров.

— Шайтаны, сущие шайтаны в городе, эфенди! — застонал турок, — О, Аллах! Может быть, созвать почтенных людей Эрегли и поднести дары Кемаль-паше? Должен принять, даже султаны берут, а генералы и подавно.

— Именно, почтеннейший! — согласился Андрей, набивая табаком трубку, — И не скупитесь!

— Вразуми меня, пророк! — поднял руки к небу содержатель гостиницы, — Кемаль-паша достоин места падишаха, ибо на нем печать Аллаха!

Морозов оставил хозяина предаваться мрачным размышлениям и поднялся в номер, где Александр воевал со снаряжением. Вещей немного и Дроздов, не без злорадства, бросил другу его поклажу.

— За мной, быстро! — приказал Александр и, размахивая киркой, выбежал из комнаты.

В холле, если так можно назвать это помещение, никого не было, разве что под стойкой слышалась какая-то возня. Дроздов увидел полупустую бутылку бренди, молча осушил ее, посмотрел на закрытые ставнями окна и амбарный замок на входной двери.

— Хозяин! Толстячок! — зарычал подполковник, — Если не откроешь дверь, я такой джихад устрою, что ку-клукс-клан позавидует!

Мышиная возня перешла во всхлипывание, а после двух выстрелов в потолок в рев осла, которому под хвост сунули верблюжью колючку.

— Эфенди! — закричал из-под стойки хозяин, — Ночью я выведу вас из города!

Дроздов двумя лихими ударами сбил засов вместе с замком, но дверь не открывалась даже после удара ногой.

— Шайтаны! — донеслось из-под стойки.

Морозов выстрелом из револьвера погасил причитания, переведя их в едва слышный шепот. Александр разнес дверь в щепки и выбежал на улицу. За соседним домом рванула ручная бомба, а пулеметная очередь подавила жалкие попытки сопротивления местной полиции. Возле духана тоже стреляли. Хозяин заведения валялся у входа, сжимая в руке допотопную дедовскую саблю.

Французы забаррикадировались в духане и, ругаясь после каждого выстрела, держали кемалистов на расстоянии. Бандиты хлопотали возле двух кольев и нетерпеливо смотрели на дом, ожидая, когда пламя выкурит проклятых гяуров из норы.

— Мы в цейтноте, Саша, — прошептал Морозов, — Для людей колья готовят! Средневековье какое-то.

— Предлагаешь составить лягушатникам компанию? — ухмыльнулся подполковник, — Кому суждено сидеть на колу, тот не будет расстрелян!

— Циник, — буркнул Андрей, — Спасем? Духан скоро обвалится к чертям собачьим!

— Твои два справа! — приказал Дроздов, — Я займусь землекопной командой!

Выстрелы в спину привели разбойников в полное замешательство, когда пятеро рухнули на землю и отправились в Рай или к шайтану шайтанов, но то уже забота Аллаха. Остальные принялись палить по укрытию врангелевцев, подставили спину французам и поплатились за невнимательность. Французы выбежали из горящего духана. С минуту откашливались, протирали слезившиеся от дыма глаза, сбивали огонь с одежды и призывали на помощь Святого Дениса. Бандиты потянулись за оружием, но Дроздов хладнокровно пристрелил пленных и мрачно кивнул на столбы.

— Мсье! Если не хотите сидеть на этих колышках, то уходите по тропе за духаном.

Французы испуганно переглянулись и торопливо убежали на задний двор. На этот раз тропа охранялась пулеметным расчетом во главе с сержантом. «Американцы» мрачно показали отмеченные пропуска и, не дожидаясь каких-либо возражений, направились к маяку. В наступавших сумерках строение напоминало рукоять гигантского меча, пробившего каменную плоть по самый эфес, и теперь только камни сверкали в навершии новоявленного Эскалибура.

— На площадке маяка кто-то есть! — сообщил Морозов, — Сигналы кемалистам наверное!

— Спятил? У Кемаля нет флота, арестован союзничками. Ну, сигналы! И хрен с ними!

Часового возле башни не оказалось, а массивная дверь слетела с петель и лежала на земле, словно щит легионера-великана. Из проема разило горячей гнилью, которая растеклась по стенам ржавыми потеками, сочившимися фиолетовым сиянием.

— Ни хрена себе? — удивился Дроздов, — Это все от паскудного бренди! Что скажешь, приват-чернокнижник?

— У доктора Энкосса о таком не упоминается, — огрызнулся Морозов, — Разве что у Аполлония Тианского…

— Хватит! — перебил друга Александр, — Понюхай эту гадость, полижи, превратись в козленочка, но не будь ослом!

— Пей и молчи! — прошипел экс приват-доцент и протянул бутылку виски, — Закуска в моем вещмешке!

Андрей отдал револьвер, забрал кирку и опасливо подошел к дверному проему. Взглянул вверх и остановился, снова увидев мерцающий огонек, несильно так мерцавший, словно для избранных.

И сколько тут стоять? Смелее капитан, смелее! Одевай перстень для самоуспокоения и кинжальчик в зубах совсем не помешает, на всякий случай. Андрей опасливо переступил порог и отметил, что ржавые пятна исчезли. Темнота над колодцем недовольно сгустилась и потянула лохматые щупальца к лицу смельчака, посмевшего потревожить проклятие гераклеотов, презревших олимпийское сонмище богов. Андрей вдруг понял что боится, боится так, как никогда в жизни. Вот тебе, батенька, и демонология с драконографией. Ах ты нежить паскудная! Морозов сделал шаг вперед, и тень нырнула в колодец. Надсадный вой разорвал тишину каменной башни, заставил упасть на колени и выронить кирку. Невидимый лязгающий страж танцевал в такт вою, стучал металлом, зубодробительно скрипел штукатуркой.

— Омниа Дий, Ган, Алион, Партенон…, - скорее подумал, чем сказал Андрей.

Ответом был мерзенький смешок, и к лязгающему присоединился шуршащий страж. Он тихо скребся внизу, опутывал тело холодной липкой лентой, фамильярно ласкал ноги, заставлял цепенеть мышцы. С трудом, разжав ладонь, Андрей потянулся к рукояти кинжала и вскрикнул от боли. Старинное серебро горело огнем, жгло пальцы, разжижало кровь. Удар в пустоту и Шуршащий взвыл, ослабил хватку, забился в конвульсиях, шипя, словно сотня гадов. Еще удар и сталь словно закричала от боли, а затем разлетелась на сотни осколков. Лязгающий настойчиво зазвенел камнем, словно нож точил, тщательно выводя режущую кромку лезвия, цокал языком, предвкушая удовольствие, и мурлыкал песенку без слов.

Андрей потянулся за киркой, но рукоять рассыпалась в прах, едва пальцы коснулись дерева. Страж перестал точить, нечленораздельно буркнул и снова зашуршал бруском. Нетерпеливый народ эти герои! Вечно хотят всего и сразу. Если надо лязгать, то не от безделья, а ради высокого искусства. Попробуйте с первого раза отрубить голову затупленным оружием! Не так просто дарить смерть, каждому свою, персональную и в высшей степени, неповторимую.

Хайре Партенон! — прохрипел Морозов, — Заклинаю…

Никакого уважения к старости. Пожалуй, еще парочка заусениц и можно заклинать сколько душе угодно, но там, за Стиксом. Совсем не дают работать! Пора исчезать, а то хуже будет!

— Заклинаю деянием Гелиоса:

Тонкий легчайший огонь, взлетел к небесам и

Низошел на землю, единенье свершая времен.

И слава Вселенская в дланях твоих разрывает,

Мрак, что бежит в подземелья Аида навеки.

Тень над колодцем растворилась в теплом сиянии, сочившемся сквозь камни, вместе со щупальцами. Едва слышный древнегреческий гимн настраивал на торжественный лад и десяток ступеней оказался дорогой, которую охраняли два скелета в изодранной форме. Сокровищ Язона захотелось господам французам, и поплатились за жадность, ибо даже ушедшие боги остаются богами. Пролом в полу темнел рваными краями, словно оскаленная пасть Эрихтония и рожденный землей улыбался, пока не окаменел от старости. Из темноты повеяло теплой гнилью, и Андрей недовольно скривился, словно ему предстояло залезть в полуразложившееся нутро и ковыряться там ради сомнительного удовольствия узнать причину несварения желудка. Достал свечу, чиркнул спичкой и, споткнувшись у входа о трубу, вошел в пещеру. Дрожащий огонек выхватывал камни под ногами, приветствовал безумной пляской теней, а едва слышная флейта играла на нервах до гусиной кожи, до скрипа в зубах, до боли в сердце. Под ногами захрустело, и тошнота подступила к горлу, когда Андрей понял, что топчется на полуистлевших костях последнего жреца Гераклеи. Петля в полтора десятка веков замкнулась в каменной пасти, пожравшей старого иерофанта.

Череп рассыпался под ногами в пыль и в тот же миг грот наполнился звуками гимна, настолько архаичного, что смысл едва угадывался. Древние образы проплывали перед глазами, истощенные, скрученные временем, безобразные в своем бессилии боги. Лишь предвечный Хаос знал, как хотелось жить этому сонмищу олимпийцев и снова играть судьбами смертных.

Андрей принимал облик богов и был един в их множественности: Зевса-Аида-Посейдона, Афины-Гекаты-Артемиды, Деметры-Афродиты-Геры, иных богов, полубогов и героев. Жаждущий знаний, рано или поздно получает требуемое, бредет к свету и падает во мраке, лицом к недосягаемому. Андрей был камнем, податливой глиной в руках мастера на гончарном круге, прахом под ногами и живым человеком; Кроносом пожиравшим других и пищей неумолимого времени.

Каждый становится богом единым, в гордыне

Прах растираем ногами и рассыпаемся пеплом,

На алтаре, именуемом Геей священной,

Сгущаемся мраком и будучи тьмою, свет зажигаем

Подобно титану, рожденному небом безбрежным.

Андрей очнулся от глотка обжигающей жидкости, закашлялся и открыл глаза. Дроздов качал головой и мрачно косился на вещмешок у ног друга.

— Он у меня! — прохрипел Морозов и потянулся за бутылкой, — Ничего не помню!

— Ты, голубь чешуйчатый, вылез из башни с какой-то хреновиной и свалился, как раненый в одно место олень! — сообщил Дроздов, доставая папиросы, — Перекуриваем и под шумок уходим отсюда!

Над Эрегли поднималось зарево пожаров, слышалась беспорядочная стрельба и грохот далекой канонады. С площадки упал сначала один камень, затем несколько кусков черепицы, осколки стекла. Дроздов ругнулся, помог другу отойти в сторону и едва успел схватить мешок с Палладием, как башня, подняв тучу пыли, обрушилась подобно карточному домику.

Глава 19

«Гиперборейский ветер, вестник бед,

Стирает навсегда наш легкий след -

Незримые слова: «Я был… Мы… были…»

Сидя в портовом духане Зонгулдака, Дроздов и Морозов с опаской смотрели на корабли, пришедшие из Керчи и Одессы. Моряки сгружали тюки с продовольствием, ящики с оружием и боеприпасами, сгружали споро, переговариваясь на русско-турецком слэнге и понимали друг друга. Причал оцеплен и, разве что, только мышь могла проскользнуть на шхуну «Святой Никола», мирно покачивавшуюся у пирса. И чем прикажете заниматься, когда время тянется невероятно долго, и ты вынужден томиться от безделья? Конечно пить! И друзья пили: за гибель Большевизии, за эпидемию чумки в Кремле и еще бог весть знает за что. Злость, накопившаяся за долгое время, грозила выплеснуться наружу и смыть в море жаждавших реванша офицеров.

— Сюда бы пару «максимов», чтобы не перегрелись, и стрелять до посинения, пока глаза не зальет кровью! — мечтал Дроздов и отдал другу оружие, — Спрячь, от греха подальше, а то не выдержу.

— Не кипятись, — ответил Морозов, — Думаешь, мне легко? Слышал новость? Яков Александрович решил вернуться в Россию.

Дроздов поперхнулся водкой, выпучил глаза и долго откашливался.

— Предупреждать надо! Слащев в Большевизии? — выдавил из себя подполковник, — Да его на первом суку вздернут! Может он, и в партию вступил?

— Как в дерьмо вступит, но без этого нельзя! Умный человек, а вот…, - замялся Андрей, — Не понимает, что его используют и сгноят в Сибири, черт возьми!

Капитан оглянулся, чтобы лучше рассмотреть человека в элегантном костюме. Незнакомец, поигрывая тросточкой, направлялся в духан.

— По-моему это к нам, — заметил Андрей, — Или за нами.

— Посмотрим, — криво усмехнулся Дроздов и посмотрел в окно.

Незнакомец вошел в заведение, осмотрелся и, решив, что турецкая матросня — компания не из лучших, направился к столику, где коротали время врангелевцы.

— Дрозды улетели на юг, — сообщил по-немецки мужчина и поклонился.

— Еще не осень, — ответил Морозов, — Прошу к столу, сударь! С кем имею честь?

— Штабс-капитан Пташников!

Связной закашлялся, дрожащей рукой достал из бокового кармана пиджака таблетки и проглотил пару штук. Вскоре кашель прекратился и Пташников смог внятно говорить.

— Господа! Вам наилучшие пожелания от их превосходительства, генерала Туркула, — тихо начал штабс-капитан, — Где поручик Мишрис?

— Погиб в перестрелке с бандитами, — буркнул Дроздов, — Я всякой чертовщиной сыт по горло!

— В таком случае, господа, — улыбнулся Пташников, — Дальнейшие указания получите на шхуне «Святой Никола». Знаю только, что маршрут изменен: Зонгулдак — Варна — Одесса, а оттуда в Севастополь через Александровск и Симферополь.

— Опять анабазис! — хмыкнул Морозов, — У меня нет слов, только руками развожу.

Андрей тоскливо посмотрел в чашку с водкой, затем на друга и закрыл глаза. Так и сидел, глядя сквозь приоткрытые ресницы на штабс-капитана, которого не помнил ни в Симферополе, ни в Галлиполи. Пытался увидеть ауру связного, но не смог при всем желании и это настораживало. Не то чтобы ауры не было совсем, она была и черной вуалью скрывала лицо Пташникова.

— Вот помню, господа! Когда я работал в русском археологическом институте, — начал Пташников, — Довелось копать в Конии, бывшей столице Иконийского султаната, а до этого византийском владении.

Славные были деньки. Профессор Кулаковский был весьма в настроении, ибо нам удалось выломать из стены одного дома интересную надпись времен Константина Великого. Находка произвела фурор и породила много споров, причем не только среди археологов. К чему это я? Господин Колтышев просил молчать при любых обстоятельствах и во всем полагаться на известного вам проводника. Если выйдете на игумна Викентия, то о гераклейской эпопее ни слова.

— Ну и страсти, — зевнул Дроздов, — Лучше расскажите каково сейчас в Галлиполи, скука наверное.

— Как обычно, — вяло ответил связной и сделал пару глотков чая, — Прошел слух о скорой эвакуации, но толком ничего не известно. Кутепов следит за каждым нашим шагом, мечет громы и молнии.

— Хорошо, что не икру! — буркнул Дроздов, — Генерал генералом, а присмотришься — форменный фельдфебель. Вечно орет, как верблюд за колючкой.

— Мне пора! Честь имею, господа!

Пташников, не говоря больше ни слова, вышел из духана и растворился в многоголосой толпе. Дымя трубами, суда вскоре вышли из порта и направились в сторону Большевизии, а офицеры облегченно вздохнули. Шхуна мирно покачивалась на волнах, почти касаясь пирса облезлым бортом. Шкипер сидел у грот-мачты на узорчатом хорасанском коврике, пил чай и наслаждался трубкой, набитой ароматным голландским табаком. Морской волк лениво посмотрел как два господина, всячески чертыхаясь, перебрались на палубу, и поставил чайничек на небольшую жаровню.

— Дрозды улетели на юг, — отдышавшись, сообщил подполковник.

— Зимой улетели, весной летят обратно, — ответил шкипер и зевнул, — Еще не осень! Пока бедный Никанор ждал этих дроздов, крысы в трюме совсем отощали и почти сгрызли шпангоуты.

Грек говорил по-русски с сильным акцентом, но вполне разборчиво.

— Кали мера! — продолжил Никанор, — Это вам!

Два серых конверта успокоили вечно подозрительного Дроздова, а пиала с чаем и вовсе развеяла остатки сомнений.

— Нас предупредил господин Пташников, но из-за большевичков… Несколько заждались, — вздохнул Морозов, — Офицер который прибыл на этой шхуне.

Никанор озабоченно покачал головой, неторопливо разжег погасшую трубку и набожно перекрестился.

— Третий день в Зонгулдаке и кроме груза вина на судне никого не было, хвост катрана мне в глотку. К вечеру, перед закрытием порта идем в Варну!

Морозов не стал возражать, лишь достал папиросину и без наслаждения закурил, чтобы убить время. Дроздов молча изучал послание, нервно сопел и периодически чесал затылок.

— Все правильно! — вздохнул Александр, — Господин Пташников абсолютно прав: будем доставать правое ухо левой пяткой. Цирк! Крокодил кусающий свой хвост! Смертельный номер!

Никанор продолжал сосредоточенно курить, развлекаясь кольцами дыма, которые пускал действительно мастерски.

— Э-э, уважаемый! — обратился Морозов к шкиперу, — Мы так и будем сидеть на палубе?

— Свежий воздух еще никому не вредил и потом, моя шхуна возит товар, а не пассажиров, — последовал ответ, — Если поискать место… Времена сложные, торговля совсем плохая, а три потерянных дня…

— Чего эта каналья хочет? — спросил по-немецки Дроздов, — Если денег — дай в морду!

— По-моему он требует платы за места в каюте.

Дроздов посмотрел на Никанора и улыбнулся, хищно так, но в отличии от любимых крокодилов слезы не пустил, а совершенно по-царски швырнул сотню франков к ногам вымогателя.

— Тц…Тц…Тц… Твоя мать! — начал хозяин судна, но сразу осекся увидев лица собеседников, — Якши! Вторая дверь справа от лестницы!

В каюте друзья плюхнулись в гамаки и почти сразу заснули, отключившись от всего окружающего. Мир, оставив после себя густую тьму, перестал существовать, был ничем, качавшейся на волнах пустотой, тикающим безвременьем.

Часть вторая СМОГ НАД КЛИМАТАМИ

Глава 1

«Здесь Кун, Землячка, Юра Пятаков,

Блюдя наказ вождя страны Советов,

Спасали Красный Крым от вражьих ков

Дыша свинцовой милостью декретов».[3]

Утреннее солнце осветило убогие дома городских окраин, блеснуло в крестах соборов, окрасило в розовые тона некогда фешенебельный центр города. Былой лоск почти исчез в заколоченных парадных, безграмотных надписях и сбитых, в припадке тупой ярости, имперских гербах. Морской ветерок поднимал буруны пыли, пытался сорвать прилипшую к мостовой бумагу, словно дворник, выметавший серые плевки на тротуарах. Солнце поднялось еще выше, посмотрело на вывеску бывшего «Гранд-отеля» и словно испугавшись часового, нырнуло в белоснежное облако, от греха подальше.

Здешние «товарищи» могли обвинить во всех смертных грехах и запрятать до вечера в подвал, а там… Да что там: или расстреляют или утопят, выбор невелик. С этих соратников тамбовских волков станется, особенно с Розалии Самойловны, которая третьего дня заметила вопиющую несуразность: по мнению товарища Землячки, Солнце должно светить только над страной Советов, а капитализму суждено гнить в темноте и холоде. Это юмор такой у старой марксистки, но подобные шутки вызывали лишь презрение на устах Гелиоса.

Дремавший в кресле человек очнулся, протер красные от бессонницы глаза и тупо уставился на ворох бумаг, сваленных в совершеннейшем беспорядке не только на столе, но и на стульях и даже на полу. В коридоре слышались торопливые шаги, в машбюро стучали машинки, во дворе, дополняя утреннюю какофонию, чихал «ГАЗ-А». Такое способно поднять даже мертвых. Если бы! Именно покойники то и нервировали Иосифа Фишмана, оперуполномоченного Севастопольского чека. Какую надо иметь наглость, чтобы умереть, но так и не сказать ничего о белогвардейской сволочи. Как прикажете смотреть в отечески грустные глаза товарища Пятакова? Еще повезло, что Кун и Землячка уехали в Симферополь, а то… Даже страшно подумать! В Москве недовольны работой комиссии, говорят, переусердствовали, а как тут не переусердствовать, если враг за каждым углом. Хорошо товарищу Фрунзе быть великодушным, интиллигентишка хренов, добавил работы чекистам, а теперь чекисты же и виноваты.

Фишман достал папиросину, отхлебнул холодного чая и с наслаждением закурил. Взгляд скользнул и остановился на обтрепанной папке с корявой надписью: «Дело о саботаже на судоремонтном заводе». Инженеры тоже сволочи! Воспитаем своих, а старых саботажников к стенке! Именно там место всякой интиллигентской гнили!

— Часовой! — громко позвал Фишман.

В дверь просунулось обветренное лицо мужчины лет сорока.

— Звали, Иосиф Яковлевич? Тут такая катавасья, сущая анахвема! В Арпаде опять расстреляли сельских активистов!

— Поликарпыч! Приведи эту контру, Гросснера! — зевнул Иосиф, — И попроси сообразить горячего чая, да покрепче!

Оставшись один, оперуполномоченный достал листок серой бумаги с протоколом допроса и погрузился в чтение. Контра, этот Гросснер, форменная контра, приказавшая ставить на корпуса гнилые заклепки. Хорошо, что вовремя сознательные товарищи заметили.

Дверь открылась, и Поликарпович втолкнул в кабинет маленького, сгорбленного и от того казавшегося еще меньше, человека. Гросснер уверенно поправил треснувшее пенсне и подслеповато посмотрел на следователя.

— Садитесь, Иван Леопольдович, — указал Фишман на стул, примостившийся возле окна.

— Вы так любезны, милостивый государь! Однако я уже сижу в бывшем гостиничном подвале, смею заметить.

— Здесь нет милостивых государей, гражданин Гросснер! Я тебя выведу на чистую воду, контра!

— Молодой человек, я с Вами на брудершафт не пил! О, боже! Йося, позор своих родителей! Я же тебя знаю с рождения…

— Заткнись, гад! — подпрыгнул Фишман, — Продолжим Иван Леопольдович! Рассказывай, контра, как гробил пролетарский флот!

— Я уже сотый раз повторяю, молодой человек, что неучи, работающие на заводе, не могут отличить болта от заклепки. Я не собираюсь стоять над каждым. Если мастер, до октября 1917-го, был подсобным Путиловского завода — это не значит, что он может производить ремонтные работы.

— Саботажник! — стукнул кулаком по столу Фишман, — Все помнят как ты сношался с врангелевцами.

— Позвольте, позвольте! — поправил пенсне инженер, — Ничем подобным никогда… У меня жена и двое детей!

— К словам придираешься, гнида! — раздраженно буркнул Иосиф.

Дверь, неожиданно распахнулась и, в кабинет вкатился изрядно оплывший жирком человек в полувоенном френче. Фишман вскочил, торопливо погасил папиросу, подбежал и угодливо пожал холеную руку.

— Как успехи, Иосиф Яковлевич! — поинтересовался вошедший и хмуро посмотрел на Гросснера.

— Товарищ Пятаков! Дело о саботаже…, - начал Фишман, но был прерван.

— Гражданин Гросснер! Вот мандат на освобождение. Прошу извинить за представленные неудобства.

Опешивший Фишман на какое-то время лишился дара речи. Часовой увел счастливого инженера, оставив оперуполномоченного беседовать с товарищем Пятаковым.

— Учишь, учишь вас! — развел руки комиссар, — Вот и с Гросснером поспешили! Скоро на завод приедут военспецы из Одессы и тогда можно арестовать старого саботажника. Я понимаю, что этому, интиллигентишке грозил самосуд со стороны некоторых рабочих, но ведь есть активисты, партячейка наконец! Почему не установили рабочий контроль?

— Я учту ошибки! — едва сдерживаясь, ответил Фишман, — Но ведь столько недобитой контры!

— Не ошибается, Иосиф, только тот, кто ничего не делает. Я отметил Вас в отчете ВЦИК и рекомендовал на обучение в высшую партшколу. Не подведите меня. До вечера вы свободны! Умойтесь, побрейтесь, в конце концов! И чтобы я не видел Вас в таком занюханом виде! Вы чекист, а не портовая шпана!

Пятаков вежливо пожал руку «духовному сыну» и величественно выплыл из кабинета. Оставшись один, Фишман подошел к зеркалу, оставшемуся от прежних времен, потрогал трехдневную щетину, критически осмотрел грязный ворот рубахи и пригладил взъерошенную шевелюру.

— Мда-а, — пробормотал Иосиф, — Зато у меня маузер начищен!

На столе, под лампой, стоял небольшой фотопортрет Августа Бебеля и Фишман внимательно присмотрелся к внешности своего кумира. Прав! Трижды прав товарищ Пятаков! С другой стороны: побреюсь, надушусь, и буду вонять, как недобитая контра. Иосиф безнадежно махнул рукой своему отражению в зеркале, набросил кожанку и вышел из кабинета. На улице было хорошо, намного лучше, чем в бывшей гостинице. Свежий воздух опьянил, да настолько, что голова пошла кругом. Иосиф остановился, сделал несколько вздохов полной грудью, закурил и неспешно побрел в сторону караимского кладбища.

Фешенебельные особняки оборвались как-то сразу, уступив место лачугам мастеровых, теснившихся на склоне холма. Фишман хмуро посмотрел на ограду кладбища, клочок моря, сверкавший позолотой Владимирский собор, и злобно плюнул под ноги. Вот еще одно кубло контрреволюции во главе с архимандритом Викентием! Растрезвонились, святоши! Пусть, недолго осталось!

На пустыре несколько чумазых пацанов гоняли пустую консервную банку, путались в ногах, падали и, отряхнув пыль, снова начинали толкаться. Жестянка отлетела прямо в ноги Иосифа и тот, нехотя ударил, да так ловко, что попал под самую перекладину ворот. Мальчишки притихли, с уважением посмотрели на дядю Йосю, а через минуту снова загрохотали в пыли.

Дом встретил молчанием, гулкой пустотой и какой-то затхлостью. Иосиф бросил на стул кожанку, спрятал под подушку оружие и плюхнувшись на кровать, принялся жевать краюху черствого хлеба с солью. Не получил паек и в желудке, до сих пор, сплошной штурм Перекопа. Не успел Фишман заснуть, как в дверь постучали, настойчиво, требовательно, без старорежимного скрябания, а так что сыпалась штукатурка. Иосиф чертыхнулся, схватил «маузер» и, опрокинув табурет, бросился в прихожую. Позавчера в Карасубазаре так отделали уполномоченного, что бедняга только к вечеру умер.

— Кто? — полусонно поинтересовался Фишман.

— Иосиф Яковлевич! Это Игнат! Младший командир Яценко! — послышался знакомый голос, — За Вами срочно прислали!

Фишман отодвинул засов и отскочил в сторону. Яценко был один. Чекист вошел в комнату, аккуратно положил на смятую кровать объемный сверток и добродушно улыбнулся.

— Тут это… Паек и новая форма, — почесывая затылок, сообщил Игнат, — Товарищ Пятаков просил напомнить о разговоре и срочно прибыть на совещание. Товарищ Кун вернулся из Симферополя. И еще, совсем забыл!

Красноармеец достал из кармана кусок мыла и передал Фишману. Оперуполномоченный вздохнул, мрачно посмотрел на средство гигиены, и поставил чайник на примус. Повозился немного с огнем, но Поликарпович покачал головой, прочистил иглу, и яркое пламя загудело под днищем чайника.

— Что за спешка? Я валюсь с ног как…, - вздохнул Иосиф и махнул рукой, — Опять банды?

Чайник засвистел, дыхнул из носика паром и Фишман, громко отфыркиваясь, стал мыться. Поликарпович осмотрел бритву, скептически покачал головой, снял кожаный ремень и, подправил лезвие.

— Хорошая сталь, немецкая, — с уважением заметил бывший рабочий, — Скорее бы все эти рехволюции окончились! Хотите, верьте, хотите, нет, а по ночам завод снится, и руки истосковались по настоящему делу. Я ведь до германской работал на «Гельферих-саде», в Харькове, и был не последним на счету. А теперь пришлось вроде как жандармом стать, прости господи.

— Что-ж не к белякам пошел? — съязвил Фишман, — Хорошо было при царе?

— Работал много, а на паперти не стоял! — вздохнул Игнат Поликарпович, — Братуха мой, реальное закончил, благодаря нашему инженеру и хозяину в технологичку поступил, да сгинул в Сибири после пятого года! Что говорить! Если бы не товарищ Артем, то на Перекопе друг в друга стреляли бы. Такая вот житуха, Яковлевич!

— Жалеешь? — процедил Фишман, одевая форму.

— Чего уж там, — буркнул Яценко, — Пора уже! Товарищ Пятаков просил быстрее.

Фишман посмотрелся в треснутое зеркало, удовлетворенно хмыкнул, и вышел из дома вслед за посыльным.

Глава 2

«Руины здесь отзывчивей людей,

А люди здесь бывают жестче камня.

О город штормов, солнца и дождей,

Своей ты не достоин славы давней».

Поезд остановился у Севастопольского вокзала, выпустил клубы пара и затих. Встречающих было немного, и невысокая площадка перрона от этого казалась непомерно длинной. Даже двум носильщикам работы не нашлось. Может… Так, мелочь: два тощих чемодана в руках красных командиров, мастеровые с солдатскими вещмешками, дамочка! С баулами! Ее встречают… Вот незадача.

— Ну и жизня распроклятущая! — вздохнул один из носильщиков и махнул рукой, — Вот ране было. Памятаешь, Вася, как перед германской приехал новый полицмейстер?

— Как не припомнить! Мне тогда рупь серебром перепал, хотя хребтина целую седьмицу ныла!

— Здорово, товарищи! — приветствовал работников красный командир, — Как пройти в штаб флота?

— Ну, тут недалече! Поднимешься к Большой Морской, а там того, к Владимиру под золотым крестом.

— Спасибо, — буркнул красноармеец и посмотрел на своего спутника, — Доходчиво, черт бери!

— Извозчики все знают, — зевнул в ответ второй краском, уж точно бывший золотопогонник и, подхватив чемодан, решительно направился к зданию вокзала.

Извозчиков было не так чтобы и много, но для Севастополя изрядно, десятка полтора. Возничие собрались в круг, курили махорку, травили анекдоты, обсуждали городские новости. Бородатый дядька, самой, что ни есть разбойничьей наружности рассказывал старую байку и божился что все, чистейшая, правда. Причем с такими подробностями божился, что даже лошади стыдливо фыркали. Слушатели понимающе кивали, подзадоривали сочинителя, но замолкли, увидев клиентов. Это конечно не господа офицеры императорского флота, но на безрыбье и красный командир осетром покажется. Повезло худосочному татарину в косоворотке и ярко-красном жилете.

— Милей…,- начал было один из пассажиров но, получив кулаком в бок от своего спутника, лишь буркнул, — В штаб флота и живее!

— Могем и к штабу, — согласился извозчик, — Ноне оно все спешат, а куда? Все тамова будем! Кисмет!

Накануне прошел дождь. Деревья искрились капельками воды, радовали сочной листвой, а невообразимо глубокое небо кричало голосами чаек. Красный командир, державший на коленях изрядный сверток, мрачно смотрел по сторонам и нервно курил, дрожа от холода, словно не конец мая, а промозглый ноябрь.

— Андрей! Ты часом не заболел? — улыбнувшись, поинтересовался второй красноармеец и, не получив ответа, продолжал наслаждаться болтовней возницы.

— Вот при царе, — продолжал словоохотливый возница, — Не то, что теперича! Хотя щас полегчало, хозяин вроде как…

А мимо, в такт лошадиному бегу, проплывали дома, не потерявшие еще памяти о прошлом, которое просвечивало в сбитых гербах и статуях со щербатыми носами. Был ведь и другой Севастополь, под пронизывающим ветром, притихший в ожидании неизвестности. Мы угрюмо брели вслед за Туркулом и Витковским к Графской пристани в мокрых, соленых от пота и морских брызг шинелях, проигравшие и, чего греха таить, сломленные. Сломленные ли? Ведь прошлой осенью, наблюдая с кормы «Херсона» за исчезающими в дождливой мороси колонами. Думали, что вернемся и вернулись, двое из многих и многих. А дальше что? Сдаваться быдловатым гражданам? Мы словно римляне «Молниеносного» легиона, ушедшие через Дарьяльское ущелье по приказу императора. И упал где-то в Прикаспии последний римлянин, сжимая священную аквилу, и золотая птица с грустью смотрела, как черные собратья из перьев и костей выклевывают мертвые глаза. Маловат легион-то! Дроздов и я, я и Дроздов! Чем барон хуже римского императора? А все почему? Не умел мстить Николай Александрович Романов, за что и поплатился головой! Большевички сразу взялись за дело, со знанием взялись, засучив рукава. Не город, а морг какой-то. Сон разума рождает чудовищ, добро бы призрачных, а то из плоти и крови, голодных, жаждущих свеженького мясца.

— Приехали! — громко сообщил Дроздов.

— Чего? — очнулся Морозов и растерянно осмотрелся и хлопнул ладонью по нагрудному карману, — Мандат на месте, а то говорят, командующий строг и не справедлив!

— Идем, философ! — буркнул Александр, расплатившись с извозчиком.

На ступенях штаба царила обычная суета, уходяще-приходящая, торопящаяся по небывалой срочности, как и положено в вертепе или негритянском борделе. Интиллигент, с тросточкой, что-то доказывал часовому у двери, возмущался, но как-то уж слишком культурно. Краснофлотец стоял словно статуя, холодная, безмозглая, и до безобразия тупая. Красные командиры неторопливо поднялись по широким ступеням бывшего офицерского собрания, остановились на секунду другую и решительно направились к несговорчивому часовому. Матрос преградил вход и угрюмо взял оружие на изготовку, хотя никто не собирался штурмовать сие некогда почтенное здание.

— Мы к товарищу Домбровскому! Командированы из Одесского военного округа! — сказал Дроздов, щеголявший выправкой, которая красным курсантам и не снилась, — Вот наши мандаты!

— К дежурному идите! Мне не велено! — глотая слова, ответил часовой.

— Вызывай начальника караула! Распустились! Мандаты сравни неуч!

— Почему скандалите, товарищи? — раздался за спиной голос, явно принадлежавший опытному офицеру.

— Мы по важному делу командированы в распоряжение товарища Домбровского, — пояснил Морозов, — И здесь не то, что скандалить, а тройным петровским надо! Это штаб флота или цирк Дурова? Вот и гражданин, далеко не мальчик, показывает мандат, образец которого в первом справа ряду, а часовой ни уха, ни рыла!

— Ясно! — вздохнул офицер, — Где же найти грамотных? Этих товарищей пропустить под мою ответственность. Документы у них в полном порядке!

— Да как без…

— Выполнять, матрос! Гальюн надо таким охранять, а не штаб! Проходите, товарищи!

— Молодые люди! — взмолился интиллигент, — Вы инженеры из Одессы, если я что-нибудь понимаю в этом бедламе? Я инженер судоремонтного завода, Гросснер Иван Леопольдович! По вине этого остолопа, в форме я вынужден терять время, а у меня под началом куча полных идиотов, с инструментами, прошу заметить!

— Уважаемый! Вы, как я понимаю, комендант этого заведения! — обратился Гросснер, — Александр Владимирович у себя?

— Скорее всего! Вас проводить?

— Не стоит беспокойства! — торопливо ответил Иван Леопольдович и бодро, не смотря на возраст, стал подниматься по лестнице, — Поторапливайтесь, молодые люди!

Кабинетом командующего оказался бывший курительный салон, памятный по прежним временам. Исчезла изысканность, можно сказать манерность и, стены лишенные украшений, казались проституткой, с которой зачем-то смыли грим, и выгнали на улицу.

— Любуетесь! — хитро прищурился инженер, — Варвары, дикари и жуткое скопище пьяниц! Да-с! Руины и пьяная матросня!

— Шутить изволите? — улыбнулся Дроздов, — Чека шуток не понимает.

— И кто тогда будет ремонтировать самотопы? Кроме старого идиота Гросснера некому! Где изволили учиться инженерному делу, извините за назойливость?

— В Харьковском технологическом. Потом сбежал в императорский университет, — ответил Морозов, — Я доказывал в штабе округа свою некомпетентность, но партия сказала: «Надо!»

— Это хоть что-то! А Вы сударь?

— Юнкерское училище, — смутился Дроздов.

— Вот видите! И куда вы без моего идиотизма? Господин Домбровский умный человек, но скоро одичает-с, как Тарзан в джунглях! Да-с, вот так!

Проникнуть в кабинет командующего оказалось совсем не просто. Традиция в виде цербероподобного адьютанта прижилась и в Красной Армии. Секретарь, ни дать, ни взять, ломовой извозчик, одним пальцем ударяя по клавишам, пытался что-то написать на листе бумаги, вставленном в каретку «Ундервуда». Тонкий механизм не выдержал надругательств и, жалобно ойкнув, затих если не навсегда, то надолго.

— Чертова эпидерция! Буржуйская рухлядь! — выругался служивый.

— Голубчик! Александр Васильевич у себя? — вежливо поинтересовался Гросснер, — У нас очень важное дело!

— Занят! — буркнул матрос и вырвал из пишущей машинки измятый лист бумаги, — У него комиссар!

— У нас предписание…, - начал Морозов, но был грубо оборван.

— Чихал я на все предписания! Низзя и баста!

— Я не окончил говорить хамс…, краснофлотец! — возмутился Морозов и его менторский тон заставил гориллу в бескозырке, хотя бы, встать, — Красноармеец или краснофлотец обязан, стоя, при появлении командира доложить о полученном приказе, а не заниматься черт знает чем! Вы обязаны сообщить командующему о нашем прибытии и четко, без искажений, передать его ответ!

— Там же сам товарищ Пятаков, — прошептал матрос и поднял палец вверх.

— Не слышу! — вскипел Дроздов и прищурился, — А почему отвечаем шепотом?

— Мы не при старом режиме, товарищи! У нас это, как его, швабода!

— Дожились го… граждане! — развел руки Дроздов, — Сам откроешь или показать, как это делается?

Отзвуки перепалки просочились из приемной сквозь толстые Стены. Массивная дверь, открывшись, едва не сбила с ног Гросснера.

— В чем дело, товарищи?! — раздраженно поинтересовался командующий, — Смир-рно!

— Так говорил…, - начал матрос, но запнулся, посмотрев начальству в глаза.

— Товарищ командующий! — начал Дроздов, — Разрешите обратиться! Мы прибыли из Одессы на судоремонтный завод по вопросу списания кораблей!

— Понятно! — кивнул Домбровский, — Становитесь на довольствие, определитесь в общежитие, а завтра после обеда подходите! Коменданту о вас, товарищи, сообщат!

Комфлота мрачно посмотрел на секретаря и хлопнул дверью. Простившись с Гросснером, друзья отправились на поиски коменданта. Дело оказалось не таким уж и легким. Присутствие этого призрака ощущалось везде, даже возле сортира, особенно возле сортира, но слишком уж незримо.

— Чернильная душа! — ворчал Дроздов, — Вот помню, году пятнадцатом, пришлось мне искать одного фрукта и представь, где я это тело откопал? В дальней траншее портки сушил, а немцы, при артналете, накрыли штаб, и этому засранцу повезло настолько, что он остался единственным батальонным офицером. И где это коменданта черти носят? Бордель-с и полное падение нравов!

— По-моему он во дворе! — улыбнулся Морозов, — Как разоряется, сущий фараон!

— … брандахлысты, прохиндеи, протобестии! Уроды вифлеемские, вашу бога душу мать! Зыркаете буркалами? Покажите мне ту булькающую жабу, которая проквакала, что полы красят корабельным суриком? Языком заставлю вылизать, пробоину вам в зад ниже ватерлинии! Ты куда, паскуда, папиросу бросил? Спасибо что не в бочку со скипидаром! Десять суток ареста, козломудни! Все гальюны на флагмане вычистить так, чтобы командующий мог, глядя в них увидеть свое мужское хозяйство, не поднимая живота! Я сказал что козломудни — значит так и есть!

— Какой полет! — хмыкнул Дроздов, — Это не лекции студиозусам читать! Я добавил бы что они…

— Саша! — покачал головой Морозов, — В заводском цехе я твои слова застенографирую, но здесь?

С комендантом, еще не отошедшим от высокоителлектуальной беседы, столкнулись на первом этаже. Их давешний благодетель теперь походил на акулу, которая, лениво помахивая плавниками, ищет очередную жертву.

— Пройдемте ко мне в кабинет, товарищи!

Кабинетом оказалась крохотная комнатушка в глубине коридора. Провозившись пару минут с замком, смотритель здания таки попал, и устало плюхнулся в кресло с прохудившейся кожаной обивкой и торчащими сквозь прорехи пружинами.

— Давайте мандаты: выпишу пропуска в общежитие и поставлю на довольствие. Будем знакомы: Николай Николаевич Вильчинский, в некотором роде, здешний цербер.

— Ну почему же в некотором? — зевнул Дроздов, — Вполне! Более чем вполне!

— По-другому не понимают! — безразлично махнул рукой Николай Николаевич, — Общежитие рядом, устраивайтесь! Вот документы на получение пайков в здешней столовой. Как Одесса?

— Срач и вонь! — ответил Морозов, — Грязно как в хлеву, а местная публика только не хрюкает! В окопах и то клопов меньше, чем в тамошних гостиницах.

— Вот как! — растерялся комендант, — Если что заходите. Иногда тянет поговорить по человечески, а не… Ну, вы поняли.

Из штаба удалось выйти не так скоро как хотелось бы из-за очереди за пайками. Для господ офицеров дикость все это, но для товарищей краскомов очень даже подходяще, так сказать «кесарям кесарево». Жарко. Общежитие действительно находилось рядом, но попасть в него оказалось сложнее, чем в штаб. На пороге, покуривая самокрутку стояла крепкая бабища в галифе и недобро смотрела по сторонам.

— Крокодил в боевой стойке, — фыркнул Дроздов, — Потрошитель грудастый!

— Гражданка! — обратился Морозов к этой, в высшей степени экстравагантной особе, — Как можно увидеть коменданта?

— Чего уж, смотри! — процедила эта, с позволения сказать, дама, — Местов все-равно нема.

— То есть как? — опешил Андрей, — У нас имеются документы, распоряжение товарища Вильчинского.

— Да плевала я на этого козла, — рыкнула комендантша, — Что я рожу комнату?

— Да уж постарайтесь, милочка! — посоветовал Дроздов, — Чека оно близко!

— Куды прешь, мудило! — возмутилась общежитеблюстительница, — Перекоп брала, беляки под Каховкой расстреливали, а он меня чекой тычет!

Морозов тоскливо посмотрел на друга, устроился на лавочке и достал папиросу. Такая красотка и в штыковую может, но не устраивать же полное непотребство в бывшем доходном доме Ранжиевского. Здесь и в лучшие времена не обходилось без мордобоя, а традиции — вещь упрямая и до безобразия прилипчивая. Саша у нас стратег и тактик в одном лице, вот пусть и усмиряет сию Мегеру Горгоновну. Эх, не Персеевы сейчас времена!

Документы героиню Перекопа совершенно не впечатлили, скорее наоборот, возбудили агрессивность сверх всякой меры. Подполковник выдал окопную серию эмоций способную бросить в краску даже георгиевского кавалера прошедшего огонь, воду и медные трубы. Скандал вызвал некоторый интерес, и со второго этажа долетели возмущения одного из постояльцев: «Товарищи! Прекратите! Если я начну подражать одесскому биндюжнику, то вы по то самое место в землю зароетесь! Шпана!»

— Не пущу! — взвизгнула комендантша так, словно к ней ломились в комнату с целью украсть любимый примус, — Сказала, местей нема! Пшел вон, козел!

Вдруг бабища вытянулась по стойке «смирно», глаза округлились, словно рубль серебряный, а изо рта вывалилась погасшая самокрутка. Дроздов оглянулся и, никого не обнаружив, покрутил пальцем у виска.

— Разрешите представиться, товарищ Троцкий! Командир пулеметного взвода Василиса Гивнова! — хрипло сообщила комендантша, — Не узнала сразу! Это же надо, сам нарком! Сейчас ключи принесу Вам и Вашей супруге!

Дроздов от неожиданности чуть не свалился с крыльца и растерянно посмотрел на друга.

— Она, по-моему, того! Причем совсем того, — пролепетал подполковник, — Это не ты часом наколдовал Троцкого?

— С чего ты взял? — усмехнулся Морозов, — Задумался немного. Вспомнил кое-что из Аполлония Тианского! Тут одна штука получается…

Пулеметчица Гивнова появилась в полной военной форме, сверкая орденом «Боевого Красного Знамени» на груди. Одернула гимнастерку и строевым шагом подошла к удивленному Дроздову.

— Товарищ нарком! Вот!

Александр механически взял ключи и, кивнув другу, отправился в местный «люкс» на двоих.

— Это не «Метрополь» и не «Хилтон», — вздохнул Дроздов, окинув взглядом обвалившийся потолок, грязные стены и, опасливо, поставил чемодан на грубый табурет, — Андрэ! Я что действительно похож на Троцкого?

— И на его супругу одновременно! — отмахнулся Морозов, — Если эта кикимора попадала в лапы к незабвенному Андрюшке Шкуро и его шкуродерам то… Контузия, опять-же! Какой шарман! Следующий акт пьесы! Право, экий фарс!

— Тимофеич! А Тимофеич! — слышалось откуда-то со двора, — Чего булькотишь, образина? Переоденься и бегом к товарищу Домбровскому в штаб! Скажи, приехал нарком Троцкий со своей супружницей, и остановился у нас в общежитии! Тихо! Я тебе говорю! Не за то воевала, чтобы ты всякое дерьмо трескал! Бегом!

Видно Тимофеевич отправился по указанному адресу, ибо пулеметчица Василиса запела марш красных кавалеристов, да так вдохновенно, что Дроздов стал лихорадочно рыскать взглядом, надеясь найти что-нибудь увесистое. Поиски не увенчались успехом, и потому обошлось без смертоубийства.

Глава 3

«Пора бы вам умнеть без дураков,

Чтоб не увидеть в зеркале веков

Ужасный след своей погромной рожи».

В предрассветных сумерках кони испуганно топтались на месте, не решаясь ступить на шаткий мост, под которым недовольно урчал быстрый горный поток. Фишман остановил хрипевшего скакуна, скользнул взглядом по окраине села и подозвал ротного командира. Пришлось подождать, ибо товарищ Гаманенко явно не ко времени решил устроить митинг, на котором совершенно непостижимо пытался связать ледяную воду с политической сознательностью рабоче-крестьянских масс.

— Что-то случилось, товарищ Фишман? — поинтересовался ротный, появившись размытой тенью со стороны Сюйрени, — Народ у меня сознательный, да вот текущего момента не понимают во всей широте, казав бы!

— Воспитатель! — пробурчал Иосиф и закурил, — Я ни хрена этих мест не знаю, а контра знает! К началу мировой революции эта сволочь, Ахмед Кривой, должен быть поставлен к стенке, как и другие сволочи! Дальше куда?

— Налево, через кизильник! Подъем трудный и я дал команду спешиться! Тропа узкая, справа и слева обрыв!

— Смотри, чтобы ни одна зараза не пискнула, — процедил Фишман и первым шагнул на мостик.

Конь фыркал, упирался, не желая ступать по скользким доскам, но сознательность все-таки победила. Разве может комиссарский жеребец быть несознательным? То-то же! Дорогу сквозь кустарник, обильно смоченный росой, показывал красноармеец, из местных. Не нравился такой проводник Фишману: мало того, что татарин; так еще и беспартийный. Заведет в лапы к бандитам и поминай, как звали.

— Долго еще? — нетерпеливо сказал Иосиф, — Уже сереет.

— Совсем скоро, — ответил проводник, — По тропе наверх и влево! Сюйрень-кермен там!

Идти стало легче. Кизиловые заросли поредели, а потом и вовсе рассыпались на редкие зеленые островки. Оперуполномоченный нервно закурил, укрывшись за массивным каменным выступом и мрачно посматривал на сверкавшие красными бликами рассвета известковые бока башни. Каменный язык чуть загнутый на конце, покрытый зеленой плесенью растительности, дразнился в сторону Бельбекской долины. Высоко поднялся язык, настолько высоко, что в окрестные пропасти даже взглянуть страшно. Только одна тропа сюда ведет и отсюда выводит обратно к скользкому мостику. Окружить плевое дело! Перекрыл дорогу и мышка в западне, если мышка только не летучая, а вполне себе норушка. Отступать некуда, кроме как вниз или за стены проклятой крепости.

— Ну, чего там? — поинтересовался ротный, — Зовсим тихо?

— Затаилась, контра! — ответил Фишман, — Падаль!

— Если там мають пару «гочкисов», то нам дрова, — вздохнул Гаманенко, — Може схопым цых харцизяк в долине, на спуске до деревни?

— Партия сказала, порешить бандитов, и порешим! Сегодня же и рапортуем в Севастополь, еще до полудня! Прикажи примкнуть штыки!

— Да пошел ты, мурло сраное! — вскипел Гаманенко доставая именной

«маузер», - Много сам ходил в штыковую? Думаешь, не помню, как ты удирал под Мелитополем от конников Барбовича? Сайгак сраный! Нас же перещелкают как зябликов!

— У меня был тогда приказ! — вспыхнул Фишман и отвернулся к башне.

Идти на приступ расхотелось, однако и ждать неизвестно чего удовольствие не из приятных, особенно когда нервы на пределе.

— Товарищ командир! — обратился проводник появившийся из-за кизилового укрытия, словно чертик из табакерки.

— Что случилось, Дамир? — не поворачивая головы, ответил ротный, — Только короче!

— Алим вернулся, последний джигит! — прошептал татарин, подняв палец, — Уходить надо! К сердцу у него кинжал идет, шашка — «голова с плеч», а пуля и за скалой достанет!

— Таким не место в рабоче-крестьянской армии! Мы должны бороться с пред…, - поучительно вставил свое слово Фишман, но осекся, когда целый сноп каменных брызг полетел в лицо, — Твою мать!

— Алим пугает, — усмехнулся Дамир, — Пока пугает, а потом и головы полетят! Кисмет!

— Какой там Алим! Ахмеда еще три дня назад видели в Карасубазаре! Вчера укрылся за башней вместе со своими головорезами! — отмахнулся Фишман, — Развели тут бабские посиделки!

— Ахмедка совсем плохой стал, — хмыкнул татарин, — Шайтану душу продал, тогда как Алим — воин Аллаха!

— Маркса читать надо! — поучительно сказал Фишман, пнул ногой ни в чем не повинный камень и сделал пару глотков из фляги.

— Смотрите! Там! — затравленно показал Дамир на вершину башни и плюхнулся на колени.

Фишман опасливо выглянул из укрытия, долго смотрел на провал сводчатых ворот, в разрушенной арке которых некто, в чалме и старомодных одеждах, поигрывал длинным ружьем.

— Контра! — вскипел Фишман и дважды выстрелил.

Пули щелкнули по камням, не причинив никакого вреда странному джигиту. Ответом был только смех и ветер, гудевший над Куле-буруном.

— Дамир! Что это за каменный гадючник? Только по существу.

Татарин посмотрел на ротного и поежился, бросив косой взгляд на башню. Уж и красного блеска нет на стенах, а страшно, будто смотрит кто-то.

— Кисмет, товарищ командир! — полушепотом начал Дамир, присаживаясь на камни, — Мой дед совсем молодой был, когда Алима схватил карасубазарский начальник и отправил в Сибирь. Не прошло и года, как в канун Рамазана видели джигита в Бахчисарае на пороге мечети. Сказал Алим, что будет новым ханом, когда не станет русского царя, и совсем растаял. Алим родом из Отуз, что возле Кизиль-таша. Один крымчак мне говорил, что Мститель знатного рода, потомок гяурского бея, который владел всем в здешней округе еще до Гиреев.

— И крепость — его бывшее поместье? — улыбнулся Гаманенко, — Голубая кровь — белая кость, туда его в качель! С живыми панами разделались, так еще и с дохляками разбирайся!

— Плохо говоришь, обидно. Алимом гордились горы. В нем жило безумие храброго. Никогда не знали от него обиды, слабый и бедняк. И в горах в степи все стояли за него, а старые хаджи, совершая намаз, призывали лишний раз имя Аллаха, чтобы он оградил Алима от неминуемой беды!

— Но ведь не оградил же! Сказки все это! — зевнул Гаманенко, — Знаю ты був в германську разведчиком и тут вроде как здешний. Осмотрись в крепости и не становись призраком, а то святой водой, понимаешь, не запасся.

Дамир пробормотал что-то неразборчивое и, вооружившись только кинжалом, заскользил среди кустов и ловко заскользил, словно был сродни бестелесным духам. Лазутчик почти слился с не выгоревшей травой, нырнул в островок зелени и затих. В башне молчали, разве что завывал ветер, горячий и пыльный. Совсем близко камни шайтанова логова, рукой потрогать можно, да страшно обжечься адовым жаром. Прочел Дамир несколько строф первой суры корана и прошмыгнул серо-зеленой ящерицей к башенным воротам. Каменный клык, заросший зеленью, казался безлюдным, даже ямы костров не дымились, а несколько воробьев чирикали возле окаменевшей лепешки и разорванного мешочка с крупой.

Дамиру показалось, что он потерял рассудок, когда из горячего марева появились очертания древнего замка, сверкавшего зыбкими кромками строений возле оборонительной стены. Ближе к обрыву возвышался добротный белокаменный особняк, на крыльце которого стоял мужчина в нелепом железе и нервно постукивал пальцем по навершию меча. Два работника, сгибаясь под тяжестью окованного металлом сундука, появились из приземистого сарайчика и поставили груз у ног хозяина. Дамир совсем растерялся, поняв, взмахнул кинжалом, и все исчезло, кроме старых, забытых всеми развалин.

С тропы, ведущей в долину, из-под самого зеленого шатра, послышались истошные вопли, беспорядочная стрельба, ржание испуганных лошадей. Дамиру хотелось бежать из крепости подальше от бесплотных гяурских беев и прочей чертовщины, но пули нукеров Ахмедки заставляли сидеть за надежным каменным щитом. Заросли выпихнули на каменную плешь склона красноармейцев, которые припустили в крепость так, словно за ними гнался сам шайтан шайтанов. Впереди всех, видимо вдохновляя бойцов личным примером, несся Фишман и так лихо, что едва не сбил с ног Дамира.

Призраки остались призраками, а вот вполне телесные бандиты Ахмеда, спрятавшись среди одичавших лоз винограда у Чильтер-Кобы, обошли карателей с тыла и загнали их в каменный мешок древнего замка. По приказу Гаманенко бойцы заняли оборону за крепостной стеной так, чтобы держать склон под обстрелом.

Командиры устроились в башне, разложили карту-трехверстку и, прихлебывая из фляги сухое винцо, держали совет, начавшийся со взаимных упреков.

— Моя справа как у того бычка! — оправдывался ротный, — Грош цена всей чеке в базарный день, если ума не хватило подкупить якого-небудь мерзавца!

— Не твое собачье дело! На партактиве поговорим, — огрызнулся Фишман, — Тут есть дорога прямо к Инкерману, чуть больше тридцати верст…

— Иосиф! С глузду спятил? Ни за цапову душу подохнем! Высунь свою пацючью мордочку и скажи этим харцизякам пару теплых слов!

Фишман поднялся, и смело шагнул в проем ворот. Выстрел и комиссар упал на камни словно подкошенный.

— Сволочи! — разозлился Гаманенко и наугад пальнул в заросли, — Ахмед! Ты меня слышишь, контра?!

— Выходи поговорим или с Куле-Буруна будешь прыгать? — послышался ответ, — Начальник! Встретимся на пол-пути! Снесут твоя башка и моей, чилым-билым будет! Якши?

— Как там товарищ оперуполномоченный? — тихо спросил ротный у Дамира.

Татарин покачал головой и только развел руками, показывая, что серьезнее не бывает.

— Не здохне! Отнести в тень и привести в чуйство, — устало прохрипел Гаманенко и выглянул из бойницы.

Надеясь, что визави вот-вот покажется из укрытия, приготовил оружие. Ахмед оказался не так прост и Гаманенко едва успел нырнуть за камни, по которым зацокали пули.

— Ахмед! — крикнул ротный, — Мы так не договаривались!

В ушах звенело, словно от удара кулаком, спину обожгло как плетью, и настала тишина. Из этой самой тишины, беззвучно, пришел Страх в черном мундире с золотыми погонами, стеком и бесформенным лицом, скалящимся золотыми челюстями.

— Ваш бродь! Та я же ничего…

Их благородие через мгновение стали их превосходительством Ужасом и, по-отечески, наступили лакированным сапогом на живот. Гаманенко скорчился от боли и уже не видел торжествующей улыбки их Величества Смерти.

Стрельба на каменистом мысе могла бы разбудить мертвого, а Фишман был вполне жив, разве что левая рука онемела, пропитанная тупой болью. Иосиф удивленно осмотрелся и, став на четвереньки, выглянул из-за небольшого парапета. Красноармейцы с остервенением перестреливались, дрались на штыках; оставшись без патронов, били, кусали друг друга с пеной у рта. Сволочи несознательные! Никакого революционного порядка! Фишман рванулся, было вперед, но, зацепив ветку раненым плечом, потерял сознание.

Солнце уже касалось белесых скал, когда чекист пришел в себя Больно — значит, еще жив! Мертвецы боли не чувствуют, как те, без сапог и оружия, лежащие на камнях. Пить! Здоровой рукой комиссар достал флягу и жадно сделал пару глотков. Остановившись возле Гаманенко, чекист долго смотрел на кровь, сочившуюся изо рта, опустился на колени, воровато оглянулся и камнем добил раненого в висок.

Медленно, покачиваясь вслед корявой тени, Фишман пробирался через заросли кизила в сторону Бельбекской долины. Проклятый мост, с которого все началось, остался позади и Фишман свернул на проселок, уходивший в сторону деревушки Фоти-сала. Боль отступила и только холод, несмотря на теплый вечер, сковывал движения, превращая человека в куклу на негнущихся ногах-ходулях. Хотелось накинуть на плечи сибирский тулуп на медвежьем меху и хорошенько выспаться под разлапистой сосной на постели из теплой сухой хвои.

Глава 4

«Здесь шутят ведьмы — ах страна теней…

Моя фортуна — что мне делать с ней?

И снова, снова бесится цикада…»

Переполох, связанный с приездом «товарища Троцкого», улегся и улегся, надо отметить, не без помощи благообразного старичка-лекаря и здоровяка фельдшера из Бахчисарайского желтого дома. Бывшая пулеметчица почему-то приняла медиков за белогвардейцев, контузила фельдшера шваброй, забаррикадировалась в кладовой и швыряла в форточку куски мыла, принимая их за толовые шашки. Морозова эта катавасия ничуть не волновала и он, с помощью купленного на барахолке справочника, принялся вычислять ночь ближайшего новолуния. Дроздов напротив присоединился к зевакам, осаждавшим последнюю твердыню отважной амазонки. Верзила фельдшер, потирая ушибленную поясницу, костерил сумасшедшую бабу в бога, душу, мать и даже чертову бабушку, не обращая на старшего коллегу ни малейшего внимания.

— Милостивый сударь, не найдется ли огонька? — обратился почтенный лекарь к Дроздову, который, весело попыхивая папиросой, комментировал полеты мыльных боеприпасов.

— Недолет! Перелет! Вилка! Цель уничтожена!

— Е-мое! Сука, твою мать! — взревел фельдшер, потирая лоб, — Я тебя сейчас устрою!

— Fortuna non penis…! — оборвал помощника врач, — Пока мы с товарищем командиром курим, снимите с петель калитку и принесите ее сюда!

— Есть женщины в русских селеньях, — почесал затылок Дроздов, — Может пристрелить, чтобы не мучалась?

— Ну что Вы, уважаемый! — возмутился врач, — Это же просто неповторимый экземпляр для моего паноптикума! Знаете ли Вы опусы Антона Чехова? Во всяком случае, слышали. Мы вместе отдыхали и, как-то в Ялте, я ему говорил, что только в богоугодном заведении существует настоящий простор для полета мысли, раскрепощенной в отношении общества!

— Палата номер шесть? — улыбнулся Александр, — Мрачновато.

— Именно! — согласился врач, — Антон все утрировал до гротеска, хотя оглянитесь, и сразу станет ясно кто нормален! В заведении, где я состою на службе, даже атмосфера особенная, пропитанная флюидами совершенства. Например, полковник Кранковский — настоящий философ. Решил познать учение маркиза де Сада и уже второй десяток лет сидит в уютной комнате, за ажурными решеточками на окнах. Если зайдете в гости, дам ознакомиться с трактатами Кранковского. Смею уверить, что в них истинная неповторимость, которая маркизу даже не снилась. А ведь для подтверждения своей теории Кранковскому хватило всего пяти горничных. Кажется коллега aut cum scuto.

— Мой друг! Прикройтесь щитом, подберитесь поближе к окну и расскажите, чем больная занята. Если сумеете, то поставьте диагноз.

-Удар мылом переживу и так, — буркнул фельдшер.

— Дворник сообщил, что в комнате пять лопат, один багор и парочка топоров, — назидательно заметил психиатр.

Как бы в ответ на подобные слова стекло со звоном вылетело и багор, просвистев над головой Дроздова, с невероятной силой воткнулся в ствол дерева.

— К черту все! — возмутился фельдшер и, отбросив импровизированный щит, направился к пролетке.

— Очень правильно, коллега! Достаньте рубашечку из парусины, — старчески дребезжащим голосом крикнул эскулап.

Дроздов выдернул багор из дерева, осмотрел сие изделие и, не обращая внимания на предостерегающие крики, подобрался к окну, чтобы растащить раму.

— Учитесь, будущее светило медицины! — улыбнулся психиатр, — Принесите флакон с эфиром, тампон и прикройте товарища военного!

Фельдшер передал коллеге сумку и опасливо поднял дверь. Комендантша ногой вышибла оконную раму и с ненавистью посмотрела на двух милиционеров, спешивших на помощь Дроздову.

— Товарищ Троцкий, уходите! Я задержу их! — прогрохотала Василиса и выпрыгнула во двор, размахивая топором на длинной рукояти.

Фельдшер, приняв удар топора в «щит», позволил Дроздову оглушить больную и с помощью блюстителей пролетарского порядка таки связал защитницу наркомов.

— Сволочи! Белые гады! — прохрипела пулеметчица и укусила врача за палец.

Это был ее последний подвиг. Вскоре подействовал эфир, грузное тело больной обмякло и опрокинуло фельдшера на землю.

— Преогромнейшее спасибо, уважаемый! — расшаркивался врач, — Если возникнет нужда, обращайтесь в наш желтый домик на окраине Бахчисарая к Артемию Францевичу Жердицкому. Буду рад. Приезжайте в воскресенье утренним поездом! Ой! Варвары! Дикари! Коновалы! Это же дама! Вяжите ее, а не душите и вытащите кляп! Она может задохнуться!

— Спасибо за приглашение, Артемий Францевич! — улыбнулся офицер, — Александр Михайлович Дроздов, военный инженер! Очень было приятно познакомиться!

В такой вечер совершенно не хотелось сидеть в душной комнате, и Дроздов решил прогуляться, предоставив другу возможность, в одиночестве, заниматься топографией Луны и ее окрестностей. А ведь была и другая ночь, январская ночь двадцатого, холодная, промозглая, ревевшая соленым ледяным ветром. Их было совсем мало: Витковский, Колтышев, Туркул, Манштейны, Харжевский, Протасович, Кабаров и, разумеется, Дроздов. Хотя почему разумеется? Александр никогда не считал себя сподвижником легенды «белого» движения, Михаила Гордеевича Дроздовского.

Подполковника вытащил из офицерского собрания капитан Елецкий и приказал ровно в полночь прибыть на квартиру генерала Витковского. Уже на пороге встретил Манштейна младшего, который и сообщил причину столь странного вызова. Гробы погрузили на телегу, бросили пару заступов, несколько лопат, закрыли поклажу просмоленной парусиной, и полковник Кабаров взгромоздился на козлы. Шли молча, нервно покуривали в рукав и боялись взглянуть друг другу в глаза. Особенно было тяжело старику Манштейну, едва успевавшему за телегой. Дроздов хотел, было помочь, но напоролся на испепеляющий взгляд и автоматически одернул руку. Прогрохотали по Большой Морской, поднялись к адмиральскому собору, а там прямо на Никольское кладбище. Витковский хотел пригласить священника, чтобы освятил землю, но запротестовали Туркул, Харжевский и, что самое удивительное, Манштейн старший.

Туркул вручил Дроздову полуштоф самогона, приказал найти кладбищенского сторожа и по возможности сделать так, чтобы пролетарий ничего не видел и не слышал. Пролетарий отнесся с пониманием к просьбе господ офицеров и сам, заметьте именно сам без всякого принуждения, упился до бесчувствия, о чем и было доложено Антону Васильевичу.

«Здесь!» — топнул ногой Туркул и сорвал парусину с телеги. Промерзшую землю копали долго, попеременно меняясь. Часа через три в могилу глубиной полторы сажени, после короткой молитвы, опустили гробы Дроздовского и Туцевича, засыпали и утрамбовали землю. Вот так: без могильного креста, ружейного салюта похоронили своих командиров. Вернулись на квартиру Витковского и молча пили спирт из оловянных кружек.

— Товарищ красный командир? — послышался звонкий мальчишеский голос, — Заблудились?

Дроздов оглянулся и посмотрел на паренька в перешитой матросской робе, с важным видом, курившего самокрутку.

— Твоя правда, первый раз в городе! Хотел на Никольское зайти да вот…

— Никольское? — удивился мальчишка, — Так это не здесь! Вернетесь к адмиральскому собору, а оттуда прямо, никуда не сворачивая, версты три пехом.

— Выручил! Держи! Дроздов бросил парнишке початую пачку папирос и побрел в сторону Большой Морской.

Город казался неестественно пустым, лишь какая-то шавка выбежала из подворотни, тявкнула и потрусила следом. Александр остановился и погрозил псине пальцем. Животное потянуло носом воздух и, вильнув хвостом, потрусило следом. Дроздов мрачно смотрел на закрытые продуктовые лавки, заколоченные окна ресторации Шульмана, обгоревшую дверь шляпного салона мадам Зискинд и лениво прикурил погасшую папиросину. Даже летом двадцатого жизнь в городе бурлила, плескала в лицо баснословно дорогим шампанским и звала вслед за упавшими в цене проститутками. Пир во время чумы окончился, и наступило похмелье, страшное тем, что лекарство против него все та же пьяная оргия. Допировались! До красных чертиков допировались, рогатых в кожанках или бесхвостых в галифе, трезубец им в одно место и во второе тоже. Людей не осталось, лишь черти, шурупчики и винтики картавого Люцифера, прости Господи!

Из-за поворота показались муравьи с винтовками и, перебирая членистыми лапками, потрусили к запоздалому прохожему. Причудится же такое. Муравьи оказались вполне добропорядочными патрульными во главе с мичманом.

— Почему так поздно, Александр Михайлович? — поинтересовался начальник патруля, рассматривая документы при свете ручного фонаря.

— Красиво здесь. Вышел прогуляться и времени не заметил! Завтра работа на судоремонтном и, кто знает, когда будет выходной.

— Судоремонтный? — подозрительно прищурил глаза офицер, — Гнездо контры!

— Я прибыл из Одесского округа и думаю что подписи товарища Домбровского вполне достаточно для патрульных! Я не слышал, что в городе объявлен комендантский час! — предельно вежливо сообщил Дроздов, и патрульных слегка передернуло от старорежимных ноток в голосе.

— Извините, товарищ инженер! — откозырял мичман, — Вас проводить?

— Не стоит! — улыбнулся Александр, — Мне тут не далеко.

Шаги моряков затихли в ночи, и снова наступила тишина, липкая, с голодухи сожравшая все звуки в этом городе-призраке, рожденном неизвестно кем и умершем неизвестно когда. Тишина отступила совершенно неожиданно, воздух наполнился легким цветочным ароматом, неуемным треском цикад и непонятными шорохами в окрестных подворотнях. Совсем близко, почти рядом, раздался собачий вой и тут же пресекся на самой высокой ноте и перешел в женский крик. Александр от неожиданности вздрогнул, секунду другую собирался с мыслями, а затем бросился в темный арочный проем. Никого, хотя…

На ступенях, возле двери закрытой на массивный замок, лежала женщина в черном платье. Светлым было только лицо, гладкое без морщин, словно маска, сочившаяся бледным мертвенным сиянием. Наваждение исчезло, и Дроздов облегченно вздохнул. Уж больно много было в последнее время всяких видений привидений. Обморок дамы был вполне земным и не имел к потустороннему миру никакого отношения.

— Мерзавцы! — прошипел Александр и, достав из кобуры револьвер, побежал во двор.

Хулиганов, как ожидалось, простыл след, но под деревьями притаилось нечто странное. Такое и в пьяном угаре не увидишь, не то, что в здравом рассудке. Не даром Артемий Францевич приглашал в гости. Не врач, а провидец, дельфийский оракул и пифия в одном лице. Свет в окнах домов погас, и повеяло сухим горячим подземельем, как из прихожей Тартара. Под деревьями клубились призрачные легкие, дышали и с каждым вздохом тонкие щупальца вытягивались к наглецу, дразнившему теплой кровью. Из арки за спиной послышался протяжный вой и Дроздов ощутил себя крысой, запертой в хитроумной ловушке. Ну, так горе же той кошке, которая загнала грызуна в угол!

Щупальца разрослись, причудливо изгибаясь, обогнули добычу и стали полузмеями-полулюдьми, жутким гротеском, порождениями горячечного бреда. Дроздов испуганно пятился назад до тех пор, пока не оказался в плену у кустарника, обвившего ветками ноги подобно стальным цепям. Александр перекрестился, но видно Триединый был занят чем-то более неотложным, и знамение лишь разъярило демонов. Змеелюди зашипели, словно тысяча гадов и приблизились к человеку. В воздухе запахло перегнившими болотными травами и от этого дьявольского аромата тело перестало слушаться.

Завыл пес. Призывно так завыл, словно подбадривал кекропов насытиться кровью безумного лохарга, а душу отправить на берега Стикса любоваться цветами черного асфодела. Черты лиц змеелюдей расплылись, руки стали извивавшимися аспидами и потянулись к горлу добычи. Вой раздался совсем близко и перешел в злобное рычание отнюдь не дворовой шавки, а потусторонней твари. И эта тварь была в высшей степени не довольна охотой на запретной территории. Дроздов попытался разорвать древесные путы, но плюхнулся на мягкую, слегка влажную землю и сознание разлетелось цветными осколками, чтобы через мгновение погаснуть.

— Прочь! — пришипетывая, сказал один из кекропов, — Именем хранительницы городов!

— Клянусь короной Лунной Богини! — зарычал пес и надсадно завыл, призывая Стигийскую стаю, — Здесь царство Гекаты!

Кекропы отпрянули назад, увидев горящие глаза множества бестий, которых сам Цербер побаивался.

— Свет охотницы я призываю! — вжалась в землю бестия, приготовилась к прыжку и злобно зарычала.

Сквозь разрывы облаков просочился лунный свет и тонкими копьями коснулся слуг Афины, заставил взвыть от боли, скрыться в невесть откуда взявшейся темной дыре.

Дроздов очнулся от прикосновения, настолько приятного, что счел это обрывком стертого сна. Он сидел во дворе, залитом ярким лунным светом, прислонившись к дереву. Голова отчаянно болела, словно по ней проскакал сам Буденный на рыжей кобыле. Спасительницей оказалась та самая молодая женщина, на помощь которой он так лихо бросился, что память отшибло.

— Что случилось? — простонал офицер, потирая лоб, — Видно старая контузия! Вы как суда… гражданка? Какая скотина на Вас напала?

— На меня? — удивилась девушка и поправила волосы, — С чего Вы взяли?

— Я Вас провожу! — сообщил Дроздов, счищая с одежды грязь и пыль, — И ни каких возражений!

— Я живу далековато, в Балаклаве!

— Тогда ко мне пожалуйте, — сказал, как отрезал, офицер, — Шпаны кругом хватает! Меня зовут Александр, можно просто Саша!

— Гикия! — представилась девушка, — Гикия Ламахасис. Мы из понтийских греков.

— Очень приятно! Совсем заблудился. Нам в общежитие флота.

— Пойдемте! — улыбнулась гречанка.

Чинно, словно благопристойная супружеская пара, вышли на Большую Морскую, и Дроздов тоскливо вздохнул, вспоминая полночные ресторанные огни. Кому это все мешало? Пустыня! Азия-с! Даже с дамой негде отдохнуть! А все потому, что большевички своих большевичек выгуливают как комнатных собачек на поводке.

— Вам плохо, Гикия? — остановился Дроздов, — Дрожите как осиновый лист!

— Все хорошо! Просто устала на рынке, а тут еще ненормальный ухажер! Спасибо Вам!

Дверь в общежитие была открыта. Возле нее, пугая зычным храпом окрестных бандюг, спал Тимофеич, обнимая полупустую бутылку с вонючим самогоном. Дроздов прижал палец ко рту и проскользнул мимо сторожа к лестнице на второй этаж. Гикия растерянно последовала за спутником, да так тихо, что это казалась шелестом ветра в кроне деревьев. Морозов уже спал и даже не пошевелился, когда полуночники вошли в комнату, лишь выругался по-французски.

— Ложитесь на кровать, — прошептал Александр, — Я на полу устроюсь! Спокойной ночи!

Гикия поцеловала спасителя в щеку и легла, причем так, что даже сетка не скрипнула. Дроздов расстелил на полу лишнее одеяло, бросил под голову вещмешок, устроился удобнее и почти сразу заснул.

Глава 5

«А может быть, пусть нравом не таков,

Покаюсь я у страшного порога,

Но все равно, меня осудят строго

За грех гордыни — худший из грехов».

Ватные, едва слышные звуки с трудом проникали в сознание, дразнили запахом душистых трав, звенели стеклом, лязгали металлом, дышали ароматной похлебкой. Иосиф затаил дыхание. Хотелось умереть, растаять, исчезнуть раз и навсегда с лица земли так, чтобы и памяти не осталось. Позор! Позор герою Перекопа! Не похоже на подвалы чека, однако и человеколюбие товарища Землячки не имело границ. Добрая женщина и человеколюбивая! Никого, заметьте, не расстреливала, а предлагала в высшей мере изысканную смерть.

Оперуполномоченный стал размышлять о том, что выберет, для его скромной персоны Розалия Самойловна и представил живописную картину виселицы в бывшем гостиничном дворе. С другой стороны, соколиный прыжок с обрыва в море впечатлял не менее, а пожалуй и более сильно. Минута стремительного полета, фонтан изумрудных брызг и полет на дно пучины вслед за камнем, привязанным к ногам.

— Нет! — закричал Фишман, открыл глаза и, слова застряли в горле.

Иосиф лежал на постели под одеялом из шкур, в каменном здании с узкими окнами-бойницами. Возле очага суетился горбатый человечишка и деревянной ложкой помешивал в котле варево. Под закопченным потолком висели пучки сушеных трав, какие-то мешочки с зельем и с пол дюжины длинных шестов. Горбун, казалось, не обращал внимания на больного, будучи всецело поглощенным своим только ему известным действом. На старом почерневшем столе в большом стеклянном сосуде забулькала мутная жидкость, и сразу же запахло знакомым ароматом сивухи. Уродец сочно выругался по-татарски и погасил пламя, вспыхнувшее над горлышком этой в высшей степени странной конструкции. На полу был начерчен до боли знакомый пролетарский символ: пятиконечная звезда в круге. Иосиф облегченно вздохнул и наполовину высунулся из-под одеяла.

— Эй! Товарищ, где я? — простонал чекист.

Хозяин от неожиданности вздрогнул и выронил из рук сосуд с длинным горлышком и, вонючая жидкость растеклась по каменному полу. Горбун погрозил крючковатым пальцем, засыпал лужицу опилками и торопливо выбежал в коридор. Фишман остался один. Хотел встать, но ноги отказывались подчиняться, словно были кусками высохшего дерева, а не живой плотью.

Именной «Маузер», врученный лично товарищем Троцким, сиротливо валялся на куче мусора в компании с обглоданной костью и поломанным кухонным ножом. Хорошенькое соседство для боевого оружия! Взгляд остановился на длинном шесте, стоявшем у изголовья. С пятой попытки удалось подцепить кобуру и подтащить ее к лежанке. На душе стало спокойнее. Спокойствие, однако, длилось недолго. Иосиф осмотрел оружие. Оно оказалось просто куском металла, мастерски сделанным муляжом с имитацией мельчайших царапин на рукояти и неумело подпиленной пару месяцев назад «мушкой». Дверь скрипнула. Комиссар поспешно спрятал свою добычу под подушку, набитую ароматными травами.

В комнату вошла молодая женщина в пышном, излишне даже пышном, платье. Она с интересом посмотрела на Иосифа, улыбнулась и покачала головой, увидев потемневшие опилки возле стола. Горбун суетился, оправдывался, показывал снадобья в глиняных бутылках. Госпожа сменила гнев на милость. Госпожа? Вне всякого сомнения. Дамочка с бледным, словно вымаранный пергамент лицом была хозяйкой положения. От Фишмана не скрылось, что Горбун ее боялся. Ведьма? Но ведь ребе в синагоге говорил, что такого быть не может, ибо не дано женщине постичь книгу «Зогар». Женщина присела в кресло возле ложа и нахмурилась, коснувшись лба Иосифа. Что-то сказала на непонятном наречии, перешла на латынь, и горбун от неожиданности чуть не упал в очаг. Латынь? Именно! Все-таки четыре класса частной гимназии оставили свой след, едва заметный, почти стершийся, за время общения с пролетариатом, закоптившийся после расстрелов врагов революции, разглаженный ластиком после занятий в губернской совпартшколе. Горбун отбросил одеяло и, Фишмана парализовало от страха. Вместо ног он увидел культи, перевязанные окровавленными полосками ткани. Как же так? За все ответит Ахмед!

— Бойцы Революции за меня отомстят! — прошептал или скорее подумал чекист.

Дама переспросила по-итальянски, затем на латыни, но Иосиф ничего не понял и принялся декламировать: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма…»

— Заткнись, сука! — раздался рядом знакомый голос, — Твое счастье, что сеньора Милисента тебя не понимает!

Иосиф посмотрел на высокого мужчину в камзоле, при мече, в черном плаще с изображением восьмиконечного креста. На мгновение мелькнули золотые погоны, сменившиеся чем-то древним и невообразимо ветхим.

— Вольдемар…?

— Для кого Вольдемар, для кого их высокоблагородие, а для некоторых мессере комтур! Для тебя, гнида комиссарская их, высокоблагородие, подполковник Марковской дивизии, Владимир Вениаминович фон Кернвальд!

— Тебя же спалили живьем в топке! — удивился Фишман, — По моему приказу жгли! И орал ты…

— Мразь! — прервал речь комиссара фон Кернвальд, — Чем гордишься, падаль?! Между прочим, ты попал в очень приятную компанию! По старой памяти сделаю тебя шутом, и ошейник припасен для этого случая. Извини, морда жидокомиссарская, благородную сеньору интересует предмет нашего разговора!

Покойный белый офицер долго беседовал, расшаркивался и весьма красноречиво описывал различные виды казней. Милисента покраснела от гнева и топнула ногой. Идиотизм какой-то! Покойный золотопогонник в театральных одеждах, дамочка явно из белого подполья и Горбун, церковный прихвостень! Похитили и увезли в Турцию! Иосиф, решил сообщить о себе через турецких товарищей и товарища Кемаля. Сеньора поднялась, холодно посмотрела на марковца и, перед тем как выйти, что-то приказала горбуну. Уродец тяжело с ненавистью посмотрел на безногого чекиста.

— Вот лежи, краснопузенький, и думай о жизни! Благодари добрую женщину, которая не дала принести тебя в жертву, ибо надеется на прощение! Как по мне, так лучше тебя поджарить на костре в Каффе, в назидание толпе и братьям ди Гуаско. Недавно приехал новый инквизитор, добрейшей души человек, типа господина-товарища Дзержинского. Помнишь, как тебя в гимназии били, когда попался на кляузах надзирателю?

— Я все равно победил! — прохрипел Фишман, — От тебя даже пепла не осталось!

— Все прах и становиться прахом, кроме души! Ну ладно, меня ждет прекрасная Милисента, а тебя… Так тебе и надо!

Оставшись один, Иосиф погрузился в размышления о своей жизни, никчемной, по мнению белого гада. Скажем, поповские штучки типа, души и прочего волновали мало, прямо скажем — никак, а вот о том, что контра в огне не горит весьма интересно узнать товарищу Ленину и не только ему. Вспомнился холодный ноябрь 1918 года. Армия Шкуро заняла Воронеж и Фишмана, комиссара полка имени товарища Августа Бебеля, вызвали прямо из траншеи в штаб. А «беляки» тогда перли со страшной силой и отборная конница лавиной накрыла левый фланг. Если бы не балтийцы, висеть Фишману на площади в Воронеже, а так отбились и не дали прорваться к Москве. Командир полка показал телеграмму товарища Троцкого и познакомил с Эриком Генриховичем Наффертом, поставившего буржуазную химию на службу пролетариата. Фишман тогда молчал и правильно делал, слушал, рассматривал большой чемодан и запомнил, как командир испуганно перекрестился. Начальство явно хотело нарушить приказ из Москвы, и только сообщение о новом наступлении перевесило чашу весов в пользу пролетарской химии.

К приказу командира полка о сборе коммунистов Фишман отнесся с пониманием. Кому как не верным ленинцам испытывать оружие, способное остановить шкуровцев и, не только остановить, но и смешать с грязью золотопогонников. Один начальник штаба, несознательная старорежимная сволочь, откровенно был против «бесовского зелья» и послал приказ самого товарища Троцкого в такие края, что ни в одном атласе не увидишь. Пристрелили, собаку, прямо в блиндаже, а тело закопали в траншее. Собрание партячейки прошло по-деловому, и без лишних разговоров. Нафферт плел какую-то ахинею о древних воинах, которые голыми руками разрывали врагов на мелкие кусочки, древнем снадобье и пролетарской мудрости вождей революции. Боязно на себе пробовать древнюю пакость, но партия сказала: «Надо!»

Утром, задолго до рассвета, Эрик Генрихович приготовил зелье и заставил выпить каждого из отобранных накануне бойцов изрядную кружку варева. А потом начались чудеса. Лучшую белоказачью сотню буквально смела безумная лавина. Казалось, что для красноармейцев не существовало боли, боязни огня и железа. Хохоча, словно стая демонов, они убивали и не просто убивали, а наслаждались кровью. Фишман командовал ротой балтийцев и лично пристрелил бойца, который, потрясая оторванной головой жертвы, танцевал, постреливая по сторонам. От груды растерзанных тел Иосифа вырвало и не только его одного вырвало, а даже ветеранам Германской не поздоровилось.

Потом была приветственнная телеграмма товарища Троцкого и вызов гражданина Нафферта в Москву. Сопровождал ученого Фишман. Не понравилось комиссару настроение химика и шибко не понравился взгляд в сторону позиций белых гадов.

Фишман потянулся к «маузеру» и пытался понять, почему оружие пришло в негодность. Дверь открылась. Слуга молча поставил блюдо с мясом, кувшин вина и глиняную чашу.

— Эй! Товарищ! — застонал Иосиф.

Человек с интересом посмотрел на больного и развел руками, показывая всем своим видом, что ничего не понял.

— Сообщите в Севастополь, что я здесь! Мы покончили с угнетателями, а здесь созрел заговор!

Опять безрезультатно. Слуга кивнул, понимающе улыбнулся и позвал из коридора священника. Исповедоваться Фишман не собирался, но надеялся, что святоша окажется толковее жалкого раба. Святой отец перекрестился, благословил слугу и внимательно посмотрел на Иосифа.

— Хоть у нас сейчас церковь и отделена от Государства, а школа от церкви, гражданский долг надо выполнять! Сюда надо вызвать ЧОН!

Священник задумался и сказал пару фраз на латыни, затем повторил по-татарски и по-еврейски.

— Я тебе, курва монастырская, ясно говорю русским языком! — сбесился Фишман, — Посмотрим, как заговоришь у товарища Куна!

Общего языка найти не удалось и, оставшись в одиночестве, Иосиф, почему-то опять вспомнил о Нафферте. Выехали в Москву рано утром. После победы под Воронежем красный кудесник стал если не богом, то персоной приближенной к самому товарищу Троцкому. Недаром творца пролетарской ярости охранял взвод латышских стрелков, направленных из столицы специально для этой цели. Ученый был угрюм, почти всю дорогу молчал и лишь раскуривал постоянно гаснувшую трубку. Что-то было не так, и Фишман ощущал внутреннюю тревогу незримой струны, натянутой до предела. И струна не выдержала. Выбив в очередной раз чубук, Эрик Генрихович задал вопрос о джиннах из тысячи и одной ночи и каких-то бутылках, где это живет. Иосиф не нашелся что ответить, лишь заикнулся о генеральной линии партии, в которой предрассудкам нет, и не было места. Разговор не клеился. Латыш опять замкнулся в себе и молчал вопреки не только линии партии, но и желанию Фишмана разоблачить чуждый элемент.

Ехали долго. Нафферт неожиданно обернулся и испуганно посмотрел в бесконечно белое поле. Сжался и потребовал прибавить ходу. Латыш побелел и попросил у комиссара револьвер, причем заряженный освященными пулями или чем-то вроде этого. Метели не было, лишь легкая поземка и какое-то искрящееся марево за санями. Фишман никогда не видел психов, и руководствуясь программой партии большевиков, решил, что отец пролетарской ярости определенно спятил. Перепутать снежный вихрь со всадниками мог только псих, а уж стрелять по нему… Правильно говорил товарищ Пятаков о мягкотелости интиллигенции и ее целях чуждых сознательному пролетариату. А потом, когда въехали в лес, началась стрельба. Кто стрелял и зачем Иосиф не понял, лишь прикрыл собой Нафферта и приготовился разнести его мозги в случае опасности. Мозги, конечно, ценные, но именно потому их и надо разнести, чтобы белым сволочам не достались. Стрелки полегли один за другим, и пальба резко прекратилась. Нечто невероятно сильное швырнуло комиссара в снег, истошный крик химика и стук удалявшихся копыт. Иосиф мог поклясться на «Манифесте Коммунистической партии», что видел всадника на осьминогом коне, но решил об этом помалкивать. Нафферта, даже мертвого, в санях не оказалось, и Фишман поспешил в Москву, чтобы доложить товарищу Троцкому о гибели от рук белобандитов товарища Нафферта. Последний раз тогда взглянул на мертвых латышей, и… Они исчезли бесследно, как и сани с ящиками, в которых было упаковано лабораторное барахло.

Дверь снова открылась и, в сопровождении Кернвальда, вошел человек, расфуфыренный сверх всякой меры, словно актеришка провинциального театра. В театре Иосиф никогда не был и считал это балаганом для разжиревших господ. Мертвец-подполковник насмешливо посмотрел на комиссара, и что-то сказал хозяину замка. Иосиф не ошибся. Этот разряженный клоун, в самом деле, был владельцем крепости. И как только ее не национализировали?

— Сеньор Витторио спрашивает у тебя: ты действительно хочешь, чтобы миром правили рабы?

— Тебя сожгли и остальных растопчем! — плюнул Фишман и попал на распятие в руках Кернвальда.

Дон Витторио нахмурился и покачал головой, а затем дважды хлопнул в ладони и что-то сказал служке. Опять, посмотрел в лицо Иосифа и бережно, носовым платком, вытер оскверненную реликвию.

— Ты действительно не веруешь в Господа нашего Иисуса Христа? Это очень важно для сеньора! — продолжал переводчик.

— Это опиум для народа и белопоповщина! — жестикулируя, словно на партсобрании, говорил комиссар, — Много тебе, контра, помог твой хваленый бог? Мы построим Рай сами, а кто не с нами пусть гниет! Мы весь мир очистим и построим царство свободы и справедливости!

— Да! Лихо загнул! — улыбнулся рыцарь и, тщательно подбирая слова, перевел сию зажигательную речь сеньору.

Дон Витторио в ответ разразился такой бранью, на которую был способен только язык великого Данте, а способен этот язык на многое, причем настолько, что и перевод не надобен. Благородный сеньор успокоился, хлебнул вина и посмотрел на фон Кернвальда. Ничего не сказал и вышел, раздраженно хлопнул дверями.

— Молодец! — хихикнул рыцарь, — Думал тебя сразу убить, а комиссарики, оказывается, любят с приподвывертом!

— К чему хоть готовиться? — криво улыбнулся Иосиф.

— Я хотел тебя посадить на кол, но по просьбе сеньориты Милисенты ограничился бы обычным повешеньем! Однако вы, милостивый государь, наговорили всякого моему будущему тестю, и он решил Вас отправить прямиком на костер, причем живьем! Подождем духовника! Будем надеяться, что святой отец позволит Вас предварительно удушить! В отличие от некоторых, мне Вас жаль, сударь!

— Меня? Коммунисты не горят! — заявил Фишман, но без пафоса, а вяло и без нужного налета героизма.

— Кто бы мог подумать? — усмехнулся фон Кернвальд, — Кажется, идет святой отец! Не советую рассказывать ему о призраках и прочих идеях бланкомарксистов. Вас не поймут-с!

Духовный пастырь вошел, даже не вошел, а скорее вплыл в комнату, благословил мальтийца и посмотрел на Фишмана. Padre покачал головой и, после молитвы богородице, долго вертел в руках кепку с пролетарской пятиконечной звездой.

— Святой отец спрашивает, во что ты веруешь? — перевел вопрос подполковник, — Если это есть в апокрифах, то суровое покаяние спасет душу и закоренелый грешник обретет святость.

— Мы верим в человека! — начал комиссар, не обращая внимания на предостережения рыцаря, — Только человек — это истинный бог! Учение Маркса, Энгельса, Ленина истинно, потому что верно! Свободу, равенство, братство получат все угнетенные народы! Вас растопчет колесо истории и выбросит на свалку это… Да! На свалку! Бога нет и…

— Заткнись! — прервал пылкую речь их высокоблагородие, — Святой отец считает Маркса и компанию опасными ересиархами и последний раз уповает на то, что раб божий Иосиф примет истинную веру и отречется от лжи!

— Отречемся от старого мира…, - запел Фишман, но запнулся и с ужасом посмотрел на горбуна калившего щипцы.

— До встречи! — грустно улыбнулся офицер и вышел из каземата.

Иосиф с ужасом смотрел, как раскаленные щипцы приближались к лицу. Два крепких стражника держали за руки, а монах нараспев читал молитвы, изгоняя дьявола из языка и прочих частей тела. Комиссар не ощутил боли, лишь противный запах горелого мяса и рот, наполненный кровью, говорили о том, что демон изгнан вместе с куском плоти. На чекиста набросили кусок разрисованной овчины, нахлобучили шутовской колпак и потащили во двор. Следом шел священник с двумя служками и пел очистительные псалмы, заботясь о душе несчастного.

Акт веры, господа, это не жалкие потуги большевиков карать врагов революции. Мужичье, оно и есть мужичье, тупое настолько, что даже убить не могут по-человечески. Не научились комиссарики благородной утонченности казни, являющейся немаловажным воспитательным моментом для окружающих. Учиться! Учиться! И еще раз учиться!

Фишман оказался в руках истинно утонченных палачей, а не собратьев мясников из подвалов чрезвычайной комиссии. Еретика привязали к столбу на площадке перед часовней и аккуратно, с песнопениями, обложили вязанками с хворостом так, чтобы жертвенный огонь не погас. Горбун облил несчастного прогорклым маслом, бегло осмотрел костер и показал монахам, что все готово. Опять священная молитва и пламя сначала лениво, словно нехотя, охватило хворост, а затем лизнуло ноги.

— Нет! — закричал Иосиф и средневековая дикость исчезла, уступив место палате госпиталя.

Рядом с кроватью сидел начальник Севастопольского ЧК и беседовал с хорошенькой медсестрой о всякой всячине, не имевшей никакого отношения ни к медицине, ни к борьбе с контрреволюцией.

Глава 6

«Я режиссер, и мне же здесь играть.

А, впрочем, роль знакома до копейки.

С тобою в паре нам крутить опять

Трагедию на счет судьбы-индейки».

На проходной судоремонтного завода командированных специалистов встретил Гросснер и тут же начал жаловаться на нелегкую жизнь инженера. Оно и понятно. Беспорядок, царивший на заводе, мог привести в состояние озверения кого угодно, даже такого человека, как Иван Леопольдович.

— Бардак! — бушевал главный инженер, — Содом и Гоморра! В голове одни партсобрания, а великолепный крейсер решили разрезать на металл! Боже мой! До чего я дожил? Почему бросили работу? Что-что? Опять! Пойдемте в заводоуправление и там поговорим! Мне телефонируют из Москвы, что надо работать быстрее, а потом сами же срывают работу указанием, что надо провести митинг в поддержку голодающих Поволжья!

Заводоуправлением называлось приземистое здание бывшей гауптвахты. Матрос, дремавший в дежурке, лениво приподнял голову и, увидев сухопутных командиров, продолжил сон. Дроздов за такое непотребство, хотел провести воспитательную работу, но передумал и правильно передумал. Нечего учить краснопузых уму разуму! Научили! Так научили, что теперь сами вынуждены идти с сумой по миру.

Иван Леопольдович открыл двери невзрачного кабинета, половину которого занимал кульман немецкого производства и массивный стол, заваленный чертежами.

— Присаживайтесь! — сказал главный инженер, — Бросьте чертежи в корзину и располагайтесь!

— Нам в Одессе сказали, что мы должны определить суда, которые следует списывать в первую очередь! — начал Морозов, — Мои жалкие попытки убедить тамошних товарищей в моей некомпетентности ничего, кроме головной боли, не дали! Я, конечно, могу с важным видом ходить по заводу, но… Сами понимаете! Мы, полагаясь на Ваш опыт и знания, подпишем любые бумаги относительно кораблей и попытаемся создать нормальные условия для работы инженеров в этом гадючнике.

— Почему нет? — улыбнулся Гросснер, — Здесь все делают вид, что работают, но только у Вас хватило смелости признаться в своем невежестве! Вот что! Я подготовлю пакет первоочередных бумаг, и сразу будет видна кипучая деятельность! Господа-товарищи верят только бумагам! Не будем их разочаровывать.

— Согласен! — вставил свое слово Дроздов, — Пора бы перекусить! Вы как на это смотрите, господа?

— Я удивляюсь желудкам пролетариев! — хихикнул Гросснер и снял запотевшее пенсне, — Они питаются в нашей столовой и до сих пор живы! Я понимаю, что сейчас не до разносолов, но продукты надо готовить, а не издеваться над ними. Можем пообедать у меня дома! Рабочие, я очень надеюсь, не успеют напортачить, и в порыве пролетарского негодования не станут бить физиономии, обезображенные интеллектом.

Дежурный уже не дремал, а нагло спал и Дроздов не выдержал такого вопиющего безобразия. Он тихо забрал карабин, заговорщицки подмигнул и вынул затвор. Потом аккуратно поставил оружие на место и поспешил выйти.

— И как это понимать? — поинтересовался Гросснер, — Пришлют другого остолопа, и ничего не изменится!

— Зато если что-то пропадет, винить будут не Вас и не Вас обвинят в саботаже, а пролетария, что само по себе приятно! Оно даже не поинтересовалось документами, а случись что, отгрызет себе это самое, и поверят ему! Вот так-то! — заметил Дроздов, а на проходной сдал затвор начальнику караула.

Город встретил привычным шумом и Гросснер долго пытался поймать извозчика. Помог Дроздов, который просто остановил пролетку посреди улицы и таки убедил возницу в своей правоте. Ох, и расшалился сегодня подполковник, а это не к добру. Инженер жил на Приморском бульваре в доме, очень знакомом настолько, что Морозов даже закрыл глаза, боясь увидеть ее. Сколько лет прошло, а ничего не забылось. Где теперь та смешливая гимназистка? Из-за нее едва не выгнали из гимназии и, едва не женился в девятнадцать лет.

— Прошу! — сказал Иван Леопольдович, приглашая в комнату, — Аня! Аннушка! У нас гости!

Дроздов снял фуражку, причесался и подошел к окну. Почти летняя жара. Нагретая мостовая подобно жаровне нагревала воздух и, в легком мареве, бравый подполковник увидел ее.

— Андрэ! Я мигом! — бросил Дроздов и выбежал из прихожей, — Это она!

— Позвольте, а обед…

— Иван Леопольдович! — рассмеялся Морозов, — Мой друг уже изволил в кого-то влюбиться! Понимаете, одичал-с да и контузия сказывается!

— Разрешите Вас представить! Моя супруга, Анна Генриховна!

— Андрей? — прошептала женщина и прислонилась к стене, — Боже! С ума можно сойти!

— Что с тобой, моя кошечка? Вы знакомы? — удивился Гросснер, — Мне что-нибудь объяснят в этом доме?

— Иван Леопольдович! Это мой друг детства, о котором я Вам много рассказывала! Мне сказали, что он погиб, а тут вижу живого и здорового! Господа! Обед в гостиной! Прошу! — устало произнесла хозяйка и ушла в свою комнату.

— Кто бы мог подумать! — вздохнул Гросснер, — Анюта такая впечатлительная! Вы уж извините ее!

— Я все понимаю, — согласился Морозов и, в душе, выругал и Колтышева, и Туркула и даже Врангеля, хотя от случайностей никто не застрахован.

Обед оказался вкусным, особенно в это голодное время вкусным, и Андрей отдал должное мастерству хозяйки. Он выпил рюмку водки и покачал головой. Раньше и водка была вкуснее и воздух слаще и… Опять расхандрился, зануда!

— Не расскажете мне, что стало с семьей Ани? — смущаясь, спросил капитан, — А то, знаете ли, как уехал в девятьсот четвертом в Харьков, так больше и не виделись.

— Ничего хорошего, скажу я Вам, милостивый государь…

Выбежав, Александр остановился и помахал рукой гречанке. Надо полагать, она его не заметила и, как показалось, повернула на Большую Морскую. Дроздов тормознул извозчика и потребовал ехать в сторону Херсонесского монастыря. Почему туда он не задумывался, просто сказал и все. Возле караимского кладбища опять мелькнул знакомый силуэт и растворился на фоне сверкавшего купола Владимирского собора. Последние домишки пригорода остались позади и вскоре показались разрушенные временем стены. Его здесь никто не ждал, разве что замшелые камни и святые отцы в черных рясах, ходившие по ним словно стая воронов, а ворон птица умная и стая шакалов в кожанках им не родня.

— Езжай, любезный! — отпустил извозчика Дроздов, — Обратно сам доберусь!

Александр прошел мимо разрушенных городских ворот, остановился и посмотрел на монастырскую гостиницу. Тихо. Прошел мимо монастырской стены к морю и тоскливо посмотрел на каменные ребра былого величия. Склеп. Гниющие останки утраченных святынь и призрачные тени превратились в кучи отбросов. И здесь пролетарии приложили свою мозолистую немытую лапу.

Мраморная крошка хрустела под ногами и, Дроздову казалось, что это толченые кости, выброшенные в бессильной злобе из могил. И все-таки город жил, жил своей неповторимой жизнью, боролся с кем — то невидимым и, побеждая, проигрывал.

Дроздов присел на обломок колонны и закурил, любуясь, как закатное солнце окрасило серые камни алыми мазками. Красиво и страшно, потому как впереди только кровь и дорога, ведущая в небытие. Дожился, бравый подполковник, докатился до ручки, и теперь на привидения потянуло.

— Александрос? — раздался рядом знакомый голос.

Дроздов от неожиданности вздрогнул и осмотрелся по сторонам. Никого. Проклятая немецкая мина! Надо будет показаться врачу, а то совсем плохой стал. Инкубчики, суккубчики! Господа большевички закрыли бордели, даже забыться негде! Оно и понятно, за расстрелами о бабах думать некогда, разве что как о пикантной мишени.

— Александрос! — опять раздался призыв и Дроздов в сердцах сплюнул.

— Не в хлеву находишься, сын мой! — прошелестел другой голос, скрипучий и до безобразия нудный.

Опять никого! Да что же это такое! Бедный Арвидас. Он наверное спятил подобным образом. Там тоже была женщина и тоже гречанка.

— Александрос! Не уходи! — взмолилась невидимая Гикия, — Я скоро…

Только этого не хватало! Похоже, собор открыт и все тихо. Никто и не узнает, что «красный» командир грехи замаливал, думал о душе, а не о мировой революции. Незаметно стемнело, и собор пропал, словно его и не было. Пропал не только собор, но и сам Севастополь стал призраком, легкой дымкой в ночи, кошмарным сном уставшего разума. А Херсонес? Сон стал призрачной явью, призрачной и неповторимой реальностью.

Александр остановился возле дома, обнесенного прочной стеной, постучал в ворота, требовательно постучал, как положено лохаргу, а не последнему метеку.

— Остановись, сын мой! — настойчиво потребовал кто-то, — Демоница смущает твою душу! Вот так ты воздаешь тому, кто лишь о спасении души радеет! Опомнись, нечестивец! Это тебе говорит епископ Иоанн! Не уподобляйся тем, кто безумством ввергнул душу в тенета греха и не внял промыслу божьему!

Дроздов еще раз ударил в ворота, и настырный голос исчез, растворился в пении цикад и недовольном рычании цепных псов за стеной. Ворота открыл мускулистый человек в набедренной повязке, поклонился и, знаком, приказал следовать за собой. Дроздов, удивляясь себе самому, принимал все как должное и прошел в дом.

Четыре юных рабыни встретили дорогого гостя и провели в комнату для омовений. Это было неповторимое блаженство, и Александр чуть не заснул. Не заснул? А может пора проснуться? Просыпаться вновь не хотелось. Нет в Совдепии такой божественности, и не будет уже никогда.

Александра одели в мягкую тогу, украсили голову венком и провели в роскошный атрий, где на ложе загадочно улыбалась Гикия, неповторимая, словно волшебный сон. Они были не одни. Общество разделял чернобородый мужчина, который лакомился оливками и слушал грустную мелодию флейты.

— Мудрый лохарг, раздели наш симпосий нешумный,

И расскажи, где ходил и что видел, в надежде,

Видеть меня, покорившую сердце героя,

— приветствовала Гикия дорогого гостя, протягивая к нему кратер с искрящимся напитком, — Невзгоды пусть убегут, и останется вечность,

Скрасить которую, нам не дано, потому что,

Каждый желает богам быть подобным и сверху,

Падает в Тартар, в объятья Коцита за дерзость!

— Даже так? — смутился Дроздов, но глоток чудесного зелья вернул, утраченный было, кураж, — Меня вызывают на дузль? И кто Ваш защитник, сударыня?

— Ты успокойся, мой друг, и послушай, не так ли?

Все из-за женщин деремся и войны, беды несут,

И становятся прахом народы, лишь по желанию,

Томных красавиц с сердцем, холодного гада,

— возразил чернобородый к явному неудовольствию Гикии.

— О, Диофант! Не достойно героя, который

Милостью высшей отмечен, бросить упреки,

Той, что спасла Херсонес от бесчестья,

Что делать, кто и с царицей в объятьях,

Иным же, равный союз все-ж милее, так

Хайре, славный лохарг и любимец Арея,

— подняла кратер черноволосая красавица и показала Александру на ложе.

От выпитого вина слегка зашумело в голове, и Дроздов с сожалением понял, что дуэли не будет. С одной стороны правильно, но куда дикому варвару понять этих благородных эллинов. По знаку хозяйки симпосия флейтистов сменили танцовщицы, каждая из которых могла усладить сердце самого разборчивого казановы. Неожиданно танцовщицы исчезли в серебристом сиянии и, в атрий вошла почтенная матрона. Небрежно кивнула Диофанту и посмотрела на гостя. Александр поклонился и почувствовал себя неловко в тоге, и дурацким венком на голове.

— Хайре, базилисса! — испуганно произнесла Гикия и виновато опустила голову.

Диофант улыбнулся только уголками губ, сделал бывшей архонтессе одним им понятный знак, и она облегченно вздохнула. Царица покачала головой, погрозила пальцем Диофанту и презрительно посмотрела на Гикию. Дева ни в коем разе не считала служанку соперницей себе, но променять госпожу на рабыню? Ревность? Ни в коем разе! Это удел смертных.

— Сроки исполнены, в круге священном желаю,

Слиться со светом предвечным, Палладий

Надо скорей поместить на алтарь и тогда уж

Многие час проклянут, что под небом родились!

Вижу желанье лохарга и скоро, он обретет

Что желает и вечность, героя уделом,

В мире подлунном, станет наградой!

Диофант поклонился владычице Херсонеса и вместе с ней стал тенью, размытой, почти неосязаемой, а потом и вовсе исчез, будто его и не было. Атрий, словно по волшебству, неуловимо изменился и стал одной из спален гинекея. Гикия вытерла заплаканные глаза и обняла своего избранника. Вечность вечностью, но против такой награды Александр ничуть не возражал. Он потерял счет часам и минутам, но все хорошее когда-нибудь должно окончиться. Пусть так, но если царица не врет впереди целая вечность, и торопиться совсем некуда.

Едва Дроздов вышел из гостеприимного дома архонтессы, как все растворилось в предрассветной дымке и только собачий лай на окраине Севастополя, да утренняя прохлада говорили о реальности. Тем не менее, на развалинах подполковник был не один, а как вышел за границу древних стен, так и вовсе стало страшно. Он ощущал запах гниющего болота, слышал шипение потревоженных гадов, но стоило обернуться и все прекращалось. Александр ускорил шаг и, незримый враг, бежал следом, ничуть не отставая до тех пор, пока первые лучи солнца не прогнали прочь назойливую тварь.

Глава 7

«И чтоб заморский servise

Не жег исподтишка,

Создал Железный Феликс

Железную ЧК».[4]

Вынужденный отдых в госпитале продлился не долго, ибо враги не дремали и революции требовались защитники. Врач качал головой, протестовал против своеволия, жаловался товарищу Пятакову, но через неделю больной таки покинул больницу. Врач только удивлялся одержимости чекиста. И это с ампутированной рукой и странными незаживающими ожогами на теле. Раненый так и не смог рассказать ничего вразумительного о травмах, кроме как о пытках в застенках инквизиции и казни на костре во имя революции.

Иосиф сидел у себя в кабинете и перебирал бумаги. Работать одной рукой было непривычно и неудобно, хотя бы потому, что нельзя одновременно курить и писать. Порой закрывал глаза и видел ухмылявшуюся физиономию фон Кернвальда, отомстившего сполна за топку бронепоезда и не только за нее. Полуреальный акт веры заронил полезную мысль. Настольной книгой оперуполномоченного стало потрепанное издание «Молота ведьм». Изучая этот фолиант, Иосиф лишний раз убеждался в несовершенстве пролетарских методов борьбы с врагами революции.

— Поликарпыч! — позвал Иосиф.

— Что случилось, товарищ Фишман! — отозвался помощник, — Сейчас!

Стук пишущей машинки резко оборвался и в кабинет вошел младший командир Яценко. Бывший рабочий хмуро посмотрел на командира, листавшего толстую книгу с картинками. Помещался совсем Иосиф Яковлевич на этой пакости, и хранит ее рядом с книгами Ильича.

— Опять эту срамотищу читаете? И не противно? — покачал головой Игнат, — Куча дел! Банда Ахмеда снова вырезала активистов, а Вы смотрите, как нужно ненормальных баб поджаривать!

— Ты ничего не понимаешь! — стукнул кулаком по столу Фишман, — Надо уметь развязывать языки, а главное верить в свою правоту. Помнишь, делали на той неделе обыск? Именно там я взял книгу и сразу понял, что в ней наша сила! Эх, переписать бы ее по-новому, да не умею! Убрать к чертовой матери поповщину, и тогда… Ладно! Пригласи ко мне гражданина Галдина.

— Есть! — вздохнул Яценко и вышел в коридор.

Фишман отложил в сторону книгу, отметил закладкой страницу и достал чистый лист бумаги. Закурил, обдумывая рапорт о неудавшейся операции под Сюйренью, виновником провала которой был Гаманенко. Конечно Гаманенко! Больше некому!

— Разрешите, товарищ оперуполномоченный! — сказал посетитель, переминаясь с ноги на ногу, — Я тут должен кое-что сообщить!

— Присаживайтесь! — буркнул Фишман, довольный тем, что с каждым днем сознательных граждан становилось все больше и больше, — Я внимательно слушаю Вас!

— Так вот! При белых я был личным шофером генерала Туркула, а на самом деле, собирал сведения для товарища Фрунзе и проводил агитацию среди обманутых граждан! Надо сказать, что Туркул до сих пор считает меня своим. Вы понимаете, что я ответственный работник и мне не нужно, чтобы меня порочили перед партией и народом.

— И кто же этим занимается? — улыбнулся Фишман, — Агенты Черного Барона? Они представились?

— Не знаю даже как сказать! — продолжил Галдин, — Ко мне сегодня утром пришел красноармеец. Явно не местный, искал квартиру. Я сказал, что койки не сдаю. Тогда он показал мою и Туркула фотографию и попросил передать записочку некоей Анне Генриховне Гросснер, проживающей с мужем на Приморском бульваре.

— Вот ты и попался, старая контра! — подумал Фишман, а вслух, — Записка при Вас?

— Вот, посмотрите! — протянул Галдин обрывок серой бумаги, — Что-то не по-нашенски!

— Когда надо передать записку? Мы должны вывести белую контру на чистую воду! — заявил Фишман, встал из-за стола, и прошелся по кабинету, — Вы передадите записку из рук в руки, и ни о чем не беспокойтесь. Наши товарищи сделают все остальное.

— Около восьми вечера я должен быть на Приморском, — пробормотал Галдин, — Боже, когда это закончится?

— Скоро Мировая революция и тогда будем спокойно жить, и работать! — успокоил посетителя Фишман, — А сегодня, без четверти восемь покажитесь на Графской пристани и ровно в восемь идите к дому, где живут Гросснеры. Передайте письмо и сразу уходите!

Фишман, тщательно выводя буквы, снял копию с послания, улыбнулся, пожал руку сознательному гражданину и отметил пропуск на выход. После ухода бывшего белогвардейца, пусть и по необходимости, но белогвардейца, Фишман опять раскрыл «Молот ведьм» и удовлетворенно хмыкнул. В его представлении Анна Генриховна была самой настоящей ведьмой, а ведьм следовало пытать и пытать так, чтобы не повторяться, а добровольное признание лишь усугубляет вину.

— Игнат!

— Что опять за спешка! Бумаг чертова прорва, а когда их печатать? — возмущался младший командир, — Без машинистки уже никак!

— Позови товарища Алксниса! Очень срочно! — не обращая внимания на причитания помощника, приказал Иосиф.

И снова изучение книги. Фишман уже жалел, что минули те времена, когда во имя святой цели можно было не стесняться в средствах. Почему есть классификации ведьм, а классификация контрреволюционеров отсутствует? Сжечь пару сотен контриков для проформы и сразу станет легче жить.

— Что читаем, Иосиф? — поинтересовался худющий и высокий как жердь литовец, входя в кабинет, — Ого! Хотя перевод и паршивый! Знаешь, я ведь учился на историко-филологическом, и подобной пакости начитался по самое не хочу. Что там у тебя стряслось?

— Перевести можешь?

— Посмотрим. Так! Однако, скажу я тебе! Обычное любовное послание, а вот тут кое что-о! Ровно в полдень на нашем месте! — зевнул Алкснис, — Ну ладно, занимайся дедукцией, а у меня работы до чертовой матери!

— Чем заниматься? — переспросил Фишман, но литовец уже вышел.

И снова книга. Иосифу очень понравился вопросник дознавателя, четкий, логичный и не оставлявший обвиненному ни малейшей лазейки к оправданию. Конечно, акт веры с предварительным удушением можно считать малодушием, но сам факт интересен тем, что за чистосердечное раскаяние надо платить и платить хорошо.

Чекист закрыл глаза и представил сотни и сотни костров, на которых корчились белые гады. Приятно, черт побери! А на трибуне стоит товарищ Ленин и вместе с пролетариатом поет «Интернационал» и чем ярче пламя, тем сильнее льется песня. И от этого гимна контру сгибает сильнее, чем от огня.

— Иосиф Яковлевич! Товарищ Фишман! — вторгся посторонний голос и прервал призрачный триумф, логичный ответ за «кровавое воскресение» 1905 года.

— А! Что случилось, Поликарпыч? — очнулся Иосиф и нервно закурил.

— Вас срочно вызывает товарищ Андрианов! — сообщил Игнат и опять покосился на книгу, — Тьфу, белиберда сраная! Уберите тую мерзость с глаз, бо в печку кину!

— Я тебе кину! — ударил кулаком по столу Фишман, — Тупица! Поучись с мое, а потом вякай!

Иосиф аккуратно запер книгу в ящик стола, вышел из кабинета и по длинному коридору направился в кабинет начальства. По дороге с кем-то здоровался, отвечал невпопад на вопросы коллег, а сам размышлял о проблемах «красной» инквизиции и «белых» еретиков.

— К Вам можно, Валентин Маркелович? — спросил Фишман, заглядывая в кабинет.

— Заходи, Иосиф! — ответил начальник, отложил в сторону папку и зевнул, — Поговорить надо! Посидим, покурим, чайком побалуемся и побеседуем о всякой всячине!

Фишман боязливо присел возле стола, достал папиросу и нервно размял табак.

— Что же произошло под Сюйренью? Я внимательно слушал бред, который ты нес в госпитале и ничего не понял! Призраки, ожившие рыцари и прочий бред, напомнили мне дешевый авантюрный роман. Кто такой Кернвальд? — говорил Андрианов, разливая по чашкам ароматный чай, — Тебе пришлось ампутировать руку, а ты все причитал о потерянных ногах! Уже хотели вызывать из Бахчисарая психиатра, но ты во-время очнулся.

— Я, Валентин Маркелович, мало что помню! — вздохнул Фишман, — Вышел на переговоры с Ахмедом, выстрел и больше ничего не помню. Отрядом командовал Гаманенко. А Кернвальд? Странно, что я о нем вспомнил. Мы учились в гимназии. Он был на несколько лет старше и постоянно издевался, называя меня «жидовской мордой». Потом встретились на фронте, и я его приказал спалить в топке бронепоезда, который мы отбили у шкуровцев.

— Так, так, так! Добрая душа у тебя, Иосиф, а главное отзывчивая, почти человеколюбивая! — улыбнулся Андрианов, — Ты материалы последнего пленума ЦК читал?

— Просмотрел, но подробно не читал, — промямлил Фишман, — А что?

— Вот именно, товарищ! — поднял вверх палец Валентин Маркелович, — В то время, как весь пролетариат добивает белую контру, изучает материалы партии и правительства, некоторые почитывают мракобесные книжонки! Враг не дремлет, а ты теряешь бдительность! Партбилет лежит непосильным грузом?

— Меня не поняли! — вяло возразил Фишман, — Там очень интересная методология допроса, после которого уже не отвертеться, а костры, как метод воспитания…

— Заткнись, идиот! — грюкнул кулаком по столу Андрианов, — Нас и так обвиняют во всех грехах! Вот костров нам только и не хватало! При мне кинешь в печку поповскую писанину, а сегодня вечером будешь на политзанятиях заниматься настоящим делом!

— Буду, товарищ Андрианов! Но не на политзанятиях! — закуривая очередную папиросу, ответил Иосиф, — Мне удалось найти доказательства связи мерзавца Гросснера с белым подпольем. Нам сообщили, что его жена является связной! Сегодня вечером попробуем вывести эту суку на чистую воду!

— А если будет молчать? И потом Гросснера заменить некем! Ясно? Поэтому пока никого не арестовывать! Разрешаю на политзанятиях не присутствовать, но материалы пленума проработать и показать мне конспект! — согласился Андрианов, — Сознательность и политграмота — прежде всего! Идите!

Фишман вышел от Андрианова в полном смятении, обиженный тем, что начальство так и не поняло всей глубины самой идеи «красной» инквизиции. Время было обеденное. Оперуполномоченный спустился в столовую на второй этаж и пристроился в хвосте длиннющей очереди. Коллеги сдержанно здоровались, сочувственно смотрели на пустой рукав, и отворачивались в сторону. Разговаривали как раз о пресловутом пленуме, словно других тем в жизни больше не существовало.

— Вам помочь, Иосиф Яковлевич? — спросила девушка, стоявшая в очереди рядом.

Иосиф посмотрел на поднос, понял, что с одной рукой не управится и, согласно кивнул. Заняли столик в глубине зала. Его спасительница, расставляя тарелки, улыбнулась и присела рядом.

— Спасибо, — выдавил из себя Фишман и принялся ковырять ложкой жиденький супчик без мяса, — Как Вас зовут, что-то не могу вспомнить?

— Марина! — рассмеялась девушка, — Я здесь недавно работаю машинисткой. Просто, видела, как Вас отвозили в госпиталь и просто…

— Не надо меня жалеть! — отрезал Иосиф, — Обойдусь, как-нибудь.

Марина не обиделась, подавила улыбку и продолжала с интересом рассматривать человека, бывшего по ее мнению местной знаменитостью. Девушка, для себя, решила, что Иосиф достаточно красив, хотя и бледен как покойник и поднялась из-за стола. Фишман доел без аппетита, посмотрел вслед Марине и неторопливо направился к выходу.

— Иосиф! Подожди! — окликнули сзади.

— А, это ты Ваня, — обернулся Фишман, узнав давнего знакомого, — Как дела? Давно не виделись.

— Мои, ни шатко, ни валко, а ты, я вижу, умудрился потерять клешню? Слышал, не сладко было под Сюйренью? — ответил Иван, — Просто чоновцы завтра идут против Ахмеда и, сам понимаешь, не хочется ошибиться.

— А ты не ошибайся! — отрезал Иосиф, — Не помню! Меня ранили, и я потерял сознание. Извини, у меня дела!

Совершенно выбитый из колеи, Фишман поднялся к себе в кабинет и растерялся, обнаружив там странного и, совершенно незнакомого, посетителя. Он сидел возле окна и с интересом листал «Молот ведьм», комментируя текст латинскими изречениями. Добро бы Кернвальд! Он хоть и призрак, но призрак знакомый, а этот сущее угробище, скелет обтянутый желтой пергаментной кожей.

— Кто ты такой? Почем опиум для народа? — промямлил Иосиф, — Иг…

Слова сами застряли в горле. Чекист бочком, бочком пробрался к столу и вооружился револьвером. Оружие выпало из рук и с глухим стуком упало на стол, когда Иосиф увидел под капюшоном до боли знакомое лицо, свое собственное лицо. Беззвучный смех в ушах и плоть осыпалась, оставив только скалящийся череп. Иосиф закрыл руками уши, зажмурил глаза, но ледяная речь не знала преград. Каждое слово подобно пуле пробивало, но не тело, а саму душу. Власть, ему предлагали власть над людьми, а за это… Так, сущую ерунду, поповские бредни и чепуху, не стоящую выеденного яйца.

Череп стучал зубами, улыбался, слушая признание чекиста, а тот повторял за за невидимым суфлером страшные слова: «Сим обещаю Великому Духу Люцифугу, Князю Демонов, что буду передавать ему души белой контры, дабы поступал с ними, как ему заблагорассудится, взамен же Люцифуг обещает мне власть на протяжении всей моей естественной жизни и скорую победу Мировой Революции. Если не смогу я предоставить души белой контры, то заменю их или моя душа отойдет к нему. К сему руку приложил Иосиф Яковлевич Фишман».

Страшилище спрятало договор, подписанный кровью, и растворилось в воздухе, словно его и не было. Точно! Не было его, а все приснилось от усталости и дурацкого воображения. Иосиф мрачно посмотрел на ящик стола с запертой в нем книгой и, позевывая, стал читать передовицу «Правды». Игнат, увидев начальство за столь праведным занятием, расплылся в улыбке и поставил на стол чашку «карабинского» чая.

— Иосиф Яковлевич! Вам пора с товарищами к Графской, — напомнил Яценко, — Хотя бы прикорнули и то дело, правда, бормотали во сне.

— Во сне? — удивился Фишман, — Я, что дрыхнул на работе?

— После обеда часика четыре таки покемарили! — кивнул помощник, — Да ничего страшного. Сказал, что вышли по делу, и собрал пару бумаг на подпись.

— Мда! И сколько натикало? — опешил Иосиф и посмотрел на часы, — Половина восьмого? Ну, ни хрена себе!

Почти летний вечер встретил чекиста жарой, криками чаек и противными воплями уличных торговцев. Фишман купил у самой крикливой тетки пачку папирос и устроился в скверике напротив дома, в котором жили Гросснеры. Хорошо. И все-таки что произошло в кабинете? Не черти же, в самом деле, сожрали четыре с лишним часа, и не подавились при этом, контры рогатые!

— Ну почему же сразу контры? Скорее пролетариат, угнетаемый деспотией херувимов и серафимов! — послышался рядом насмешливый голос, — Чем ты лучше чертей? Как и они выискиваешь грешников, судишь за прегрешения и убиваешь в зависимости от желания чертей более высокого ранга.

Иосиф покосился. Рядом, на лавочке, философствовал фон Кернвальд, не обращая ни малейшего внимания на испуганного чекиста. Фишман боязливо осмотрелся по сторонам, но прохожих мало интересовал человек, отдыхавший в парке.

— Йося, ты что, веришь во всю ту чепуху о светлом будущем? И чем все это отличается от религии? — философствовал бывший офицер, либо его светлый образ, — Все уже придумано до вас и вы способны лишь опорочить красивую добрую сказку для детей!

— В топке было не до умствований? — съязвил чекист, — Мы, таких как ты, даже в Аду найдем, и тогда за все ответите, сволочи!

Влюбленная парочка испуганно поднялась с соседней скамейки и удалилась в сторону моря, то и дело, оглядываясь на ненормального разговаривавшего сам с собой.

— Мне тебя жаль, Иосиф! — грустно улыбнулся фон Кернвальд, — Очень скоро моя топка покажется тебе приятной парилкой, по сравнению с тем, что тебя ожидает! Честь имею…

Призрак исчез также неожиданно, как и появился, растаял, словно туман, под солнцем. Иосиф очнулся от легких похлопываний по щекам. Открыл глаза и увидел мичмана, начальника патруля в сопровождении благообразного старичка с врачебным чемоданчиком в руках.

— Что с Вами, товарищ? — спросил мичман, — Тут с нами врач. Он поможет если что!

— Ничего страшного, просто устал на работе, и разморило немного, — вздохнул чекист и посмотрел на часы.

— Извините! — откозырял морской командир и лениво побрел в сторону Большой Морской.

Из дома напротив показался Галдин. Он воровато оглянулся, остановил первую попавшуюся пролетку и махнул рукой в сторону рынка. Иосиф увидел двух оперативников, удовлетворенно кивнул и устроился в тени деревьев. В наступавших сумерках чекист почти растворился в ней и со страхом, почему-то, смотрел на тонкий серп Луны. Серп, символ трудового крестьянства, сеял тревогу и неуверенность в своих силах. Сумерки сменились ночью, и Фишман начинал нервничать. Ведь если мадам Гросснер заподозрила неладное, то ее муж, змий, опять выскользнет и поминай, как звали. Впрочем, опасения Иосифа оказались напрасными. Ближе к полуночи из подъезда вышла элегантно одетая женщина, в шляпке с опущенной вуалью и Фишман облегченно вздохнул. Он почуял врага, и этот самый враг почти заглотнул наживку. Тихо, словно призрак, Иосиф скользил следом невидимый ни для кого.

— Охота на ведьм! — прошептал чекист и, неизвестно откуда взявшийся скелет, удовлетворенно кивнул.

Анна Генриховна медленно поднялась к «адмиральскому» собору, остановилась на минуту и посмотрела на крест. Замедлили шаг и преследователи. Опять ожидание! Именно это всегда бесило Иосифа. Если тебя застукали, то нужно написать, полное душевных мук, чистосердечное признание, стать к стенке и освободить место для других.

В ночной тишине цокот копыт показался чем-то невероятным и Фишман сжался, вспомнив осьминогую тварь под Воронежем. Женщина остановила пролетку, что-то сказала вознице, и тот залихватски стеганул красавца гнедого. От неожиданного поворота событий, Иосиф сжал кулаки и с ненавистью посмотрел на скелетоподобного демонка. Мешали не только чекистам. Кто-то посмел перечить самому Люцифугу!

Глава 8

«О мстители! Вендетта — славный спор!

Но много вас, и надобен отбор.

Примитесь-ка сначала друг за друга!»

Дева, сверкающая серебром богиня, поднялась с трона и, тяжело ступая, подошла к зеркальному источнику. Посмотрела на свое изображение и до боли сжала губы. Старость постепенно одолевала призрачное великолепие и, царица уже не могла смотреть на морщинистое, словно печеное яблоко лицо, крючковатые, иссохшие руки, оплывшую подобно восковой свече фигуру.

— Гикия! — позвала базилисса, — Я должна повторять дважды?

— Я здесь, Ваша божественность!

Дева с завистью посмотрела на юное тело служанки и надула губы. Богиня знала, что все это до тех пор, пока она правит, а потом от древней героини даже праха не останется и все-таки обидно за себя любимую и неповторимую.

— Могущественная! — продолжила Гикия, потупив взгляд в мозаичный пол, — Купель с асфоделом и отвар молока степной кобылицы готовы!

— И это все? — ударила посохом Дева и чуть не упала, — Помоги мне!

Рабыня, аккуратно поддерживая хозяйку, помогла ей выйти из атрия, кивнула стражникам и, те сразу же усадили ее на роскошные носилки, подаренные в свое время не кем-нибудь, а Венерой Капитолийской.

— Что же они медлят, Гикия? — всхлипнула базилисса, — Ты что, разучилась услаждать героев? Почему они медлят? Мне нужна свежая сила и теплая кровь!

— Из Бездны вылезли кекропы и осадили передовую цитадель! Диофант командует обороной! Из владений Триединого…

— Знаю! — отрезала царица, — Потом!

Отпустив воинов с носилками, царица грузно присела на каменное ложе. Гикия помогла разоблачиться, а затем войти в купель. Колдовская жидкость помогала на короткое время вернуть если не молодость, то силу духа и убирала коварную дряхлость. Приятное ощущение легкости улучшило настроение и, даже морщины на лице слегка разгладились, а взгляд стал прежним, проницательно лукавым.

— Ваше Великолепие…! — начала Гикия, но была прервана. — Оставь церемонии, хотя бы здесь! Звучит насмешкой! Что там?

— Историк Сириск просит о высочайшей встрече! — поклонилась Гикия.

— Проси! — вздохнула богиня и глубже опустилась в купель.

Сириск появился со своими свитками, но против обыкновения не в тоге, а в доспехах гоплита, причем достаточно побитых в сече. Он устало поклонился и, с молчаливого согласия повелительницы, присел на небольшую скамеечку.

— Царственная! — начал историк, — Верховный стратег Диофант моими устами сообщает, что пограничная крепость пала. Мы сражались с кекропами до тех пор, пока не подошли легионы Люцифуга! Ваша царственная сестра, Афина Минерва, приняла присягу изгнаннику Триединого, как и большая часть Олимпийцев. Остальные рассыпались в прах!

— И кто же? — дрожащим голосом спросила базилисса, — Неужели Зевс?

— Поглощен Хаосом!

— Гера?

— Развоплотилась!

— Арей-то остался? — вздохнула Дева.

— Ранен в поединке Диофантом!

— Аид с Посейдоном? Уж эти-то выкрутились?

— Аид бросился во Флегетон и сгорел, а Посейдон стал частью Хаоса!

— Ты что-то не договариваешь, милейший Сириск! — овладела собой Дева, — Я ведь тоже триединое божество, не так ли? Думаешь, ослабела? Чего хочет от меня архонт Люцифуг?

— Покорности! — поклонился Сириск, — Предлагает свою руку и сердце! Он жаждет встречи со своей избранницей в пограничной крепости!

— Хорошо! Передай ему, что я подумаю! — улыбнулась царица, — Исчезни!

Сириск молча поднялся и исчез, словно его вовсе не было. Дева мрачно взглянула на Гикию и взяла с поставца кратер с вином. Нельзя сказать, что предложение Люцифуга особенно разочаровало, скорее наоборот, но ипостась Артемиды явно протестовала против такого покушения на свободу. Богиня знала, что некогда Люцифуг был красив словно Аполлон и даже более того, но признать чью-либо волю?

— Каков наглец! — ударила по воде ладонью богиня, — Гикия! Желаю видеть моего нового слугу, Варвара!

— Но он, царственная, еще не насладился ароматом асфодела настолько…

— Вздумала мне перечить, девчонка! — возмутилась Дева, — Навеки останешься собакой, а для твоего героя найду кого-нибудь лучше!

— Я, скоро, Божественная! — поклонилась Гикия, уже теряя очертания, и растворилась в воздухе.

Оставшись одна, богиня улеглась на ложе и погрузилась в мрачные размышления. Люцифуг! Она знала его давно, когда совсем юной богиней появилась из предначального Айдоса и с упоением набиралась сил во время кровавых гекатомб. Архонт Тьмы был всегда и всегда издевался над олимпийцами. О! Как по этому поводу бушевала ревнивая стерва Гера и тогда доставалось всем, особенно названому братцу Аполлону с его музами. И вот теперь Ойкумена Олимпа разрушена и только… Какой ужас!

Дева попыталась принять облик Гекаты и не смогла, хотела стать Лунной Охотницей, и не получилось! Остается быть дряхлеющей царицей с расплывшимися чертами былого величия. Vae victis! Проигрывать тоже надо уметь или извлекать из любого выгоду, подобно финикийским купцам. И так: Люцифуг вернет ей молодость, красоту и мнимое могущество. Как не хотелось уподобляться Клеопатре Египетской. Поверила наследница Птолемееев ромеям, стала сначала шлюхой на троне, потом потеряла царство и только аспид избавил от позорного шествия за колесницей триумфатора. Дева не Клеопатра, а вот Люцифуг могущественнее Цезаря, Антония и Октавиана вместе взятых! Потерять власть и стать простой демоницей? Ну, уж нет! Вот вечно холеная Афродита стала верховной суккубой. Казалось бы, при власти, а так просто верховная шлюха в лупанарии! Братец названый, небесный сердцеед, служит вместе со своими разлюбимыми фавнами тривиальным инкубусом. Тьфу, срамотища! И так! Для нее несравненной, Архонт наверняка придумал что-нибудь в духе…

— Могущественная! — прервала размышления базилиссы Гикия, — Варвара терзают мысли о прошлом, ибо пыльца асфодела потеряла силу!

— Ты его привела? — поинтересовалась Дева.

— Да, хозяйка! — поклонилась Гикия и, едва заметным движением, заставила материализоваться белесый шар под потолком.

— Хорошо! Гикия, приготовь все для церемонии Гекаты! — приказала лунная чародейка, посмотрела в зеркальный источник и загадочно улыбнулась.

Глава 9

«О, Господи! Неужто мой черед?

Хотя бы знать, что там, за гранью ждет!

Мои мечты! Я не простился с вами!»

Тихим вечером господа офицеры тешились хорошим красным вином и радовались жизни, бившей по благородной физиономии декретами на пожелтевшей бумаге. Революционные марши оглушительно ревели на митингах, и толпа пролетариев танцевала неповторимую пляску скелетов. Зомби наполнили матушку Россию и повиновались, продавшим дьяволу душу скелетам. Скелеты чуяли теплую кровь, шли по следу за теми, кто имел наглость ее иметь, и били наверняка, потому как в Преисподней нет места живым. Omnia orta cadunt! И потому следует сначала умереть, чтобы не жить нежитью под сенью марксова призрака.

— Пируем, а бедные пролетарии в Поволжье пухнут с голода! И в тоже время мы, за тайной вечерей строим планы о реванше! Крокодилы, питающиеся тухлятиной ожирели, лениво щелкают зубами и мечтательно плачут о вожделенной тушке жидомасона Бланка.

— Саша! — улыбнулся Морозов, — Тайная вечеря не имеет к этому застолью никакого отношения, скорее пир во время Чумы и наши жалкие попытки заглушить благородным напитком трупный запах, тщетны! И волки будут выть на развалинах Третьего Рима!

— Философ хренов! Пей, чревовещатель! — вздохнул Дроздов и достал из-под кровати бутылку водки, — Скоро контрольная встреча на кладбище?

— Через два дня! — ответил Морозов и посмотрел на почти исчезнувшую Луну, — А некоторые, между прочим, так и не побывали на месте!

— Это тебе, друг мой алхимик, не над справочниками камлать! Словно кто крутит! Ни черта не помню! Надо хорошо выпить, а потом и на кладбище можно. Знаешь, арестовали жену Гросснера!

— Однако! — покачал головой Морозов и, услышав осторожный стук в дверь, ответил, — Открыто!

Ответом было молчание и Дроздов, отставив стакан, вооружился револьвером. Андрей осторожно подошел к двери, стал возле нее и прислушался. Тихо. Хотел выйти в коридор, но створка не поддавалась. Капитан озадаченно посмотрел на друга и недоуменно пожал плечами.

— Силенок не хватает? — нервно хихикнул Дроздов, — Колдани! Я разрешаю! Ядри его за ногу! Что это?

Из-под кровати Морозова послышался мелодичный звон и «чернокнижник» понял, что без гераклейского идола здесь не обошлось. Святыня ожила, а вот к добру ли? Или может быть это предупреждение таинственной и законной императрицы?

— И что здесь за хрень? Мне ближе колдовство свинцовой пули и рисунки штыком на пузяке жидомасона, — хлебнул водки и брезгливо выплюнул зелье, — Мать твою за ногу! Опять пытка водой! Ваше величество, верните усладу моей души!

— Спятил? Перестань богохульствовать, а то рванет, и поминай, как звали! — огрызнулся Морозов, увидев сияние, сочившееся из мешка.

— Матушка, смилуйся! — упал подполковник на колени и опять хлебнул из бутылки, — Не смилостивилась, значит! Тьху, ведьма! Андрей! Давай принесем кого-нибудь ей в жертву, может, попустит? Я даже с бубном попрыгаю.

А за окном стояла непривычная темень. Небо заволокло тучами, и даже ближайшие деревья растворились в какой-то запредельной черноте. Перестали петь цикады, стих ветер, а из открытого окна потянуло болотной сыростью. Морозов от страха перекрестился, увидев за окном огромную треугольную голову древнего гада, может не того Эдемского, но вполне пифоноподобного. Рептилия перехватила взгляд Андрея, и он не мог даже пошевелиться, загипнотизированный магом древним уже в библейские времена. Демон звал к себе, подавлял волю и просил, требовал, приказывал повиноваться воле Хранительницы Городов.

Издалека донесся едва слышный колокольный звон, и подземный гад растворился в лунном сиянии. Ночь ожила. Снова зашелестел ветерок, запели цикады и яркие звезды осветили деревья за окном.

— Тьфу, зараза! — выдавил из себя Морозов, хлебнул водки и протянул бутылку другу, — И привидится же такое!

— А кто-то издевался над ближним! Поделом! — зевнул Дроздов и поклонился серебристому серпику Луны, — Может, сделаем разведку на кладбище?

— Ну, тебя!

— А почему нет? Покойники они народ смирный, разве что изредка на гробах вапленых летают, а так ничего страшного. На этом погосте нас в обиду не дадут и гадов мерзопакостных отгонят. Была одна история под Харьковом. Отдыхал я у любимой тещи в ее имении… Что ты смотришь на меня как фельдфебель на лапотника? Да, отдыхал у тещи! Замечательная женщина, когда молчала! Целыми днями пилила мою драгоценную, и я мог отдохнуть, побродить с ружьишком или половить рыбку в ближайшем пруду. Ходил я не один, а с местным беркутом страусовой породы, дедом Прохором. Вот как-то пошли с ним в лес пострелять уток, к ночи не успевали вернуться, и заночевали в одной развалюхе на окраине леса. Сижу возле костра, водочку трескаю, и слушаю прелюбопытную бывальщину. Говорили люди, что недалеко от тех мест, где я охотился лет сто назад жила ведьма. Продала по сходной цене душу Дьяволу и умерла, когда пришло время. Похоронили ее на неосвященной земле и, с тех пор житья никому не стало. Летала себе треклятая старуха на метле по ночам, пакостила, а под утро обратно в могилу возвращалась. Хряпнул, я тогда с четверть штофика и решил поглядеть на эту могилу. Интересно, черт возьми! И, потом, хутора окрест все брошенные, а земля любо дорого посмотреть. Пошли, значит. Смотрю, а недалеко церквушка раздолбанная. При ней погост с покосившимися крестами, а дальше холм, ни тебе травинки, ни деревца, ни кустика, а по нему огоньки бегают, фиолетовые.

— Пить надо было меньше, — вставил Морозов, — И не оставлять жену на растерзание тещи!

— Тебе-то чем тещи насолили? Их у тебя отродясь не было! — покачал головой подполковник, — Так вот! Пришел я к этому холмику, а там черти хоровод водят!

— Кто? У жида водку покупал или монопольку брал в кабаке? — рассмеялся Андрей, — Придумал ведь все? Признайся?

— Ну не все! Только о ведьме и чертях! — согласился Дроздов, — Ну, так идем на Никольское?

— На ночь глядя? Совсем спятил! — возмутился Морозов и с опаской посмотрел под кровать, — Сначала у тебя видения в подворотне и суккуба в постели, теперь мне змеи чудятся! Здесь что-то не так! Иди сам, если хочешь! Я бы, лично, не советовал!

— Ну ладно! — миролюбиво согласился Александр, — Слушай! Эту штуковину мы доставили в Севастополь. На кой ляд ее тащить на развалины, искать какой-то алтарь с чертовщиной да еще рядом с монастырем? Кому надо пусть сам и берет! Надоело!

Неожиданно капитану захотелось спать, причем так, что едва хватило сил раздеться и лечь в кровать. Колдовство, чародейство и пифоны за окном исчезли, растворились в, уставшем мозгу. Осталась только давящая неизвестность и сон, до предела странный, на грани абсурдности. Он был весьма необычной шахматной фигурой, одетой в парадную форму «дроздовцев», в серебристой мантии, жезлом в одной руке и револьвером в другой. Диофант, могучий ферзь, на белом коне и сгорбленная старушка королева на потускневшем от времени троне были в центре воинства. Дроздов здесь был сродни пешке пусть, и проходной королевской, как и огромная черная собака на соседней клетке. Арвидас, мертвый литовский друг, тоже был в строю рядом с королевой и держал какой-то хитроумный знак на высоком древке. А это кто такой? Не рассмотреть! Ну и хрен с ним! Все ожидали сигнала к атаке, начала шахматной партии, в которой умирать страшно и мертвым и живым. Враги скрыты за далекой пеленой. Шахматному магу безразлична их участь. Фигуры не имеют души, но Андрей понял, кто играет против. Morituri te salutant!

Дроздов удивленно посмотрел на друга, хмыкнул и закурил возле открытого окна. Фанатики, одни фанатики и безумцы остались править страной. Воевать с ними? Бред! Сидеть, сложа руки? И это бред сивой кобылы! Господи! Целая страна сошла с ума! Достал револьвер и посмотрел на эту чудо-машину, способную решить все проблемы за доли секунды. Знакомый аромат, присущий только ей, заставил отложить оружие в сторону и нерешительно обернуться.

— Гикия? — протер глаза Александр.

Девушка улыбнулась, подобно шелесту ветра прошла по комнате, испуганно посмотрела под кровать Андрея и с интересом взглянула на револьвер. Дроздов смутился как мальчишка, пробормотал невнятные извинения, но запах, исходивший от Гикии, опьянил до безумия и гостья оказалась в его объятиях.

— Ты? — шептал Дроздов, — Я с ума сошел! Почему ты здесь, а не во дворце? А, понимаю, то был сон, а это явь!

— Отпусти, ненормальный! — упиралась Гикия, но так чтобы случайно не вырваться, — Все сон! И этот просто другой, более понятный! Я специально усыпила твоего спутника, чтобы он видел! К сожалению, ты слеп и, надеюсь, не глух! Перестань! Куда ты меня тащишь?

— В кровать! — буркнул Александр, — Там и поговорим!

— У нас мало времени! — прошептала Гикия и с опаской посмотрела на бледный серпик Луны, — Моя госпожа… Убери руку, животное! Пожалуюсь, и твоим напитком будет только вода!

Угроза подействовала. Дроздов стал менее настойчивым, но свою добычу не отпускал и поцелуями превращал речь в бессвязное мычание.

— Надо торопиться! — уклоняясь от поцелуя, сказала девушка и закрыла ладонью рот возлюбленного, — Торопитесь! Иначе все исчезнет! Я стара, неимоверно стара, и мне страшно умирать второй раз!

Влюбленные упали в койку, которая жалобно скрипнула и, совершенно обезумевший Александр рванул на даме платье. Шаловливый лунный зайчик прыгнул на лицо Гикии и она растаяла, став сначала зыбкой тенью, а потом и вовсе ничем. Дроздов удивленно посмотрел на разорванную простыню и без чувств уткнулся в подушку.

Утро разбудило щебетом птиц, ярким солнцем и настойчивым стуком в дверь. Морозов сладко потянулся и посмотрел на друга, в исступлении целовавшего скомканное одеяло. Андрей покачал головой, ругнулся и пинком, разбудил друга. Дроздов вскочил, безумно посмотрел на капитана и опять заснул.

— Войдите! — рявкнул Морозов, — Открыто, черт возьми!

В комнату вошел красноармеец, неуверенно потоптался у входа и посмотрел на хмурого, не выспавшегося военного инженера.

— Что случилось, товарищ красноармеец!

— Тут, это, товарищ военспец! — комкая слова, начал служивый, — Я по просьбе наших товарищей из партячейки. У нас сегодня политдень и нам хотелось бы послушать доклад специалиста, о текущем… Это… Экспро… Нет, не то…

— Ну, вы, подумайте, а я пока оденусь и поставлю чайник! Боец! Почему не бриты?

— Старорежимные…, - промямлил красноармеец.

— Отставить! Где декрет Сонаркома, что солдату разрешается быть грязным и не бритым? Какое подразделение?

— Помполит командира роты охраны судоремонтного завода! — отрапортовал служивый.

— Какой пример подаете бойцам? — продолжал Морозов воспитательную работу, — Когда собрание?

— В четырнадцать тридцать!

— Я буду! Пройдусь только по цехам! Кру-гоом марш! Отставить! Где три четких строевых шага?

Красноармеец выполнил команду как положено и вышел из комнаты, так и не вспомнив, зачем приходил, а Морозов отправился на кухню ставить чайник. В небольшой комнатушке было более или менее свободно, разве что какой-то хилый паренек в круглых очках колдовал над чайником, засыпая в него траву, источавшую приятный аромат.

— Мое почтение, молодой человек, — буркнул Александр, поставил чайник на примус и закурил.

Яркий, невероятно яркий, сон с застывшими шахматными фигурами не выходил из головы. Не черепушка, а какой-то оракул Дельфийский! Мистика со змеями и сексуально озабоченными привидениями изрядно поднадоели и Диофант, когда нужен, исчез, будь он неладен.

— Чаю хотите? — спросил сосед по кухне.

— А! Что! — очнулся Морозов, — Нет, спасибо!

Чайник закипел и Андрей отправился в умывальник, чтобы привести себя в надлежащий вид. И так, шахматная партия! Кто шахматисты можно не спрашивать, ибо они за гранью восприятия простого смертного, которому остается шагать по чернобелым клеткам и сражаться с такими же фигурами. Впереди меня пешка, до боли знакомая пешка, которая примет удар на себя, открывая мне ход.

— Черт! — ругнулся Морозов, порезавшись бритвой и, смочив одеколоном вату, приложил ее к щеке.

Пешка впереди. Боже, ведь это Аня Гросснер! Для нее следующая клетка оказалась в чеке. Стоп! Но ведь ход не сделан и лишь расставлены фигуры! Видно не наш гроссмейстер выбирал позицию, если начал жертвовать еще до старта.

— Вы долго будете задерживать раковину? — раздался рядом скрипучий голос сварливого старичка из соседнего номера.

— Извините! Я совсем быстро! — смутился Морозов и торопливо брил подбородок, — Прошу!

— Молодежь! — скрипел дедок, — Я для того, что бы, такие как Вы жили, молодой человек, в Сибири еще при Александре III сидел. Никакого уважения к годам и заслугам.

Не желая слушать старческое брюзжание, Андрей молча забрал чайник и вышел, а следом неслась напыщенная речь о бездуховности молодого поколения.

Дроздов по-прежнему спал. Капитан, хмуро на него посмотрел, молча оделся и вышел из комнаты. На улице было хорошо. Жара еще не вступила в свои права, и остатки ночной прохлады приятно щекотали лицо. Мимо протарахтел грузовичок с матросами и Морозов чихнул от едкого дыма. Город оживал крикливыми голосами лоточников, цокотом копыт и звонкими голосами мальчишек-газетчиков. Ближе к проходной завода услышал гул множества голосов и растерянно посмотрел на часы.

Во дворе завода шел митинг, на котором клеймились враги пролетариата и пособники мирового империализма. Охранник, на проходной, радостно аплодировал, и Морозову пришлось дважды хлопнуть дверью, пока красноармеец его увидел.

— Я не понял, товарищ солдат! — возмутился Андрей, — Что за бардак? По какому поводу цирк? Где директор завода?

— Я…,товарищ военспец! — виновато опустил голову красноармеец, — Рабочие отказываются выполнять распоряжения дирекции и белого гада Гросснера! Избирают теперь заводской руководящий комитет из сознательных товарищей! Граждане Гросснер и Боркин сидят на складе под арестом!

— Что? Кто отдал приказ? — прошипел Морозов, — Я должен повторять дважды?

— Начальник караула, младший командир Хвостов!

— Немедленно сюда! — разъярился Морозов, — Совсем очумели! Бегом!!!

Часовой испуганно попятился и дрожащей рукой стал крутить ручку телефонного аппарата.

— Что это такое! Почему посторонние на проходной? — послышались возмущения и, в дежурку просочился невероятно тощий парень с повязкой дежурного на рукаве.

— На каком основании, товарищ младший командир, задержано руководство завода? Вот мой мандат! Это, во избежание лишних вопросов!

— Саботажники и контра! Прикомандированные…

— Молчать! Немедленно соедините со штабом флота! — стукнул кулаком по столу инженер, — Лично с товарищем Домбровским! Распустились!

Часовой возился с телефонным аппаратом до тех пор пока Морозов не вырвал из рук трубку и сам не вызвал коммутатор.

— Девушка! Срочно штаб флота! Да, лично командующего! Быстрее, красавица! Спасибо большое! Товарищ Домбровский? Это с судоремонтного беспокоят! Военный инженер Морозов! Так точно! Дирекция арестована. Начальник караула вместо наведения порядка занимается самоуправством! Передаю трубку!

Чем дольше младший командир говорил с начальством, тем сильнее бледнел, а под конец разговора и вовсе стал заикаться. Опустив трубку, Хвостов козырнул и виновато посмотрел на Морозова.

— Что сказал товарищ Домбровский? Не слышу! — холодно поинтересовался капитан, — У меня дефекты слуха?

— До прибытия комиссии подчиняться Вам, товарищ командир!

— Прекрасно! Для начала давайте освободим незаконно задержанных!

— Может не надо? — попытался вставить свое слово начальник караула, — Там они в безопасности, а так их просто растерзают!

— Разумно! В таком случае проводите меня к ним! — кивнул Андрей и нервно закурил, — С чего все началось?

— Товарищ Гросснер остался недоволен работой и снял с руководства старого большевика. Рабочие возмутились и потребовали справедливости. Пошли к директору, а тот стал на сторону контры.

— Понятно!

Рабочие продолжали митинговать и на двух красноармейцев не обратили внимания. Склад находился в глубине завода в обвалившемся здании, до которого было идти минут десять. За это время Морозов вполне серьезно думал о том, как бы вывести Гросснеров из Севастополя и переправить на Запад. Спаситель! Тут самому удастся выжить или нет, а он других выручать вздумал!

Часовой кивнул и долго возился со ржавым замком, пока не сломал ключ. Морозов молча отобрал винтовку и двумя ударами сбил прогнившие дужки. В помещении склада было пусто и невероятно сыро. Арестованных поместили в подвальчике и закрыли на засов. К счастью засов сбивать не пришлось. Директор сидел на пустом снарядном ящике и, смотрел на Гросснера.

— Иван Леопольдович! Что с вами? — опустился на одно колено Морозов, — Савелий Ефремович?

— Отмучался Иван Леопольдович! — вздохнул Боркин, — У него случился приступ, а капли разбились в кармане, когда он пытался вырваться от рабочих. Вот так! Где я теперь такого инженера найду? Не знаете? Я, к сожалению, тоже! Мы вместе учились в Петербурге, но Ваня остался инженером, а я отправился в Сибирь в ссылку. Боже-ж ты мой, почему он?

— Вас отсюда вывести? — спросил Морозов и протянул директору папиросину.

— А смысл? Зачем, скажите на милость? За что я гнил на каторге? Даже для самих себя работают из-под палки! Вот так! Дайте прикурить!

— Скоро приедет уполномоченная комиссия! — заметил Андрей, зажигая спичку, — А директор в грязном подвале! Не порядок, форменный непорядок! Товарищ Хвостов! Пусть вынесут тело гражданина Гросснера и проводят директора в заводоуправление! Выполняйте!

— Да, Вы абсолютно правы! — кивнул Савелий Ефремович и поднялся с ящика.

К моменту возвращения Морозова из импровизированной тюрьмы волнения почти улеглись, хотя и слышались недовольные выкрики в адрес начальства. Чоновцы быстро навели порядок и, директор без помех прошел в кабинет. Морозова остановил Домбровский.

— Большое спасибо, что Вы оказались во время на заводе! Ивана Лепольдовича жаль. Я попрошу Вас исполнять обязанности главного инженера, пока не пришлют кого-нибудь из Москвы.

— Как военный я должен согласиться, но как специалист…, - покачал головой капитан, — Я ничем не рискую, разрезая самотоп на куски, но за ремонт того, что плавает, не возьмусь!

— Вас прислали резать? Вот и режьте! — улыбнулся командующий, — Завтра и приступайте, а сегодня работы не будет, пока товарищи из чека не разберутся что к чему! На сегодня свободны!

Андрей вспомнил о приглашении на заседание партячейки, но лишь сплюнул и направился к выходу. Какое, к чертовой матери, заседание, когда в пору выть от безысходности. Так, размышляя о жизни, прошел к адмиральскому собору, посмотрел на дом, в котором родился и вспомнил, что именно на Никольском похоронена матушка.

В отличие от постоянно грезившего в последнее время Дроздова, дорогу нашел почти сразу. Мимо бывшей мужской гимназии прошел вниз, повернул к армейским казармам и вышел к Никольскому храму. Мощеная дорога вела через сломанную калитку мимо развалившейся сторожки, к могилам, редко ухоженным, чаще заброшенным, с покосившимися крестами.

Пристанище Елены Федоровны Морозовой нашел почти сразу. Памятник, на удивление, был ухожен и на надгробии лежал свежий букет цветов. Кто бы мог сюда прийти? Кузина может, если не махнула в Париж? Странно! Других родственников у него не было, разве что… Нет, этого не может быть!

— Кхе, кхе! Ностальгия замучала, Андрюшенька? — раздался за спиной кашель и знакомый скрипучий голос, — Череповато оно, приходить сюда таким, как ты!

— Дядя? — обернулся Андрей и увидел ветхого старика в рванье.

— Кто дядя? — удивился нищий, — Я дядя? Чей? Вот незадача! Изыди нечистый!

От такой встречи Андрей опешил и неуверенно посмотрел в сторону входа, хотел что-то сказать, но тут и сам засомневался в своем рассудке. Пока смотрел по сторонам, нищий пропал, сгинул без следа, а могилка оказалась заросшей настолько, что надпись на надгробии едва просматривалась. Вот тебе и видение, привидение родного дядюшки погибшего, бог весть когда, под Цусимой. Нервы ни к черту.

Андрей вышел на аллею, остановился и долго искал приметы места встречи, но окончательно запутался и махнул рукой. Вся эта таинственность, изрядно, надоела и, капитан устроился на поваленном дереве, чтобы перекурить, как… Вот тебе, друг сердечный, и могилки, и вынырнувшие из Цусимской бухты дядюшки, и полуночные питоны с драконами. Морозова окружала престранная компания и добро бы кожаные большевички, а то похмельные кошмарики да и только. Чекисты оно общество неприятное, но в теперешнем Севастополе вполне логичное, а вот змееголовые людишки средь бела дня…

Андрей поднялся, неспешно докурил папиросу и с интересом посмотрел на нежить, под ярким солнцем. Нелогично, совсем нелогично! С другой стороны логика во всем, что касалось безумного предприятия с подготовкой десанта, отсутствовала полностью, особенно после событий в Эрегли.

— Вы уж, господа, извините, но с серебряными пулями малость поиздержался, — пробормотал офицер и вооружился изрядной дубиной.

Монстры зашипели и стали приближаться, поигрывая тусклыми серпами в руках. Запахло горячим болотом, тиной и копошащимися в ней пресмыкающимися. Андрей сделал шаг назад, потом еще один и уперся спиной в кладбищенскую ограду.

— Может, договоримся, а? — поглядывая на дубинку, сказал капитан, — Я человек смирный, но могу такое устроить, что мало никому не покажется!

Змеелюди явно договариваться не желали, а может, и не умели. Кто их поймет? Все шипят и шипят, а подойти боятся. Перстень лорда Холланда! Конечно! Ближайшая тварь попыталась прыгнуть, но перевернулась в воздухе и со страшным воем отскочила в сторону. Остальные замерли на месте и стояли подобно статуям до тех пор, пока не появился новый противник и не один.

Вот здесь то Морозов совсем опешил, увидев не кого-нибудь, а своих легедарных командиров, Дроздовского и Туцевича. Откуда? Он не мог понять или не хотел! Галлюцинации? Впрочем, оно к лучшему, когда дрались призраки, высекали шашками искры из серпов и нечисть отступала, оставляя после себя только головную боль и тяжкие сомнения в нормальности рассудка.

И снова наступила тишина, звеневшая в ушах настолько, что заглушала шелест сочной зеленой листвы и пение птиц. Морозов нервно закурил и направился к выходу с кладбища, решив молчать о нападении потусторонних сил и прочей чертовщине.

Глава 10

«А жертвы что? Их должно пожалеть?

Но полно, разве их волочит сеть?

Иль первые они в подлунном мире?»

Этой встречи не видел, да и не мог видеть никто из живых, разве что какой-нибудь не в меру ретивый мистик ощутил бы тревогу, да покойники оцепенели бы от страха в своих забытых и не очень могилах. Царица Херсонеса, города живых теней, величественно выступала впереди процессии, вступавшей в пограничную крепость, павшую совсем недавно. Диофант, сопровождавший повелительницу, с ненавистью посмотрел на Афину, продавшую мудрость, мелких подхалимов Фобоса и Деймоса и хромавшего Ареса-Марса. Сборище кекропов встретило гостей недовольным гулом, который неожиданно оборвался при появлении глашатая могучего Архонта Тьмы.

Дева недовольно поджала губы, услышав хвалебную речь побежденным, и взмахнула жезлом. Ответом был издевательский смех Люцифуга, персональный смех, только для Девы и больше ни для кого. Архонт совсем расходился, завывал от веселья и в один миг изгнал никому ненужных зрителей, живущих только из милости повелителей.

Исчезла крепость, и повелители остались одни на каменистой равнине среди застывших статуй, немых свидетелей жажды богов, их блеска и нищеты. И этот странный мирок освещала обратная пентаграмма и полная Луна, в сиянии которых истуканы не отбрасывали теней.

— Ах, сестренка! — мягко, приторно медоточиво, начал Люцифуг, принимая облик прекрасного юноши, — Стареешь и силенок уже маловато! Вот помню тебя юную и прекрасную воительницу! Давно это было!

— И ты все тот же раб, Люцифуг! — покачала головой Дева и раздраженно топнула ногой, увидев в огромном зеркале свое изображение, — Царь Пороков, Владыка Ненависти и Архонт Злобы!

— Какие эпитеты может только придумать старая колдунья! — усмехнулся Изгнанный, — Может, разыграем партию в старую добрую игру «Убей Базилея»? И, когда у тебя не останется фигур, ты станешь тенью, призраком, ничем за гранью Пустоты!

— С тобой играть? — рассмеялась богиня, — Все ложь! И хитростью коварной любого приведешь к фатальному концу и гибель, станет смельчаку наградой!

— Так подожду я пару сотен лет, а может и десятка даже хватит, и ты увянешь, базилисса мертвых. Еще ты хороша, но очень скоро увядшей плоти ощутишь кошмар и, в старческом маразме, сама мне завещаешь царство, — философствовал Люцифуг, — Но, право, это скучно! Я действия хочу!

— Красиво говоришь, архонт! — покачала головой Дева, — И женщине пророчишь страсти эти, чтобы развеять скуку! Негодяй! Мне жаль тебя, никчемный победитель, триумф которого проклятье и вечный плен в темнице Иеговы! Ты мне готовишь смерть, но это избавленье, которого лишен, опаленный огнем, безумный ангел.

— Раз смерти не страшишься, то в чем дело? Игра богов немногим уступает риску смертных! Соперницей ты мнишь себя тому, кто древней мощью сокрушал земные царства, и мир людей игрушкою считает столь забавной, что даже позволяет смельчакам себя за хвост подергать! — зевнул бывший ангел.

— Фигуры уже расставлены и первым, твой ход, рогатый бес! — топнула ногой Дева, — Часы поставлены, хотя они лишь символ в Безвременьи за гранью Ойкумены!

— Да будет так! — удовлетворенно потер холеные руки Люцифуг и огромной когтистой лапой, со злостью, сжал одну из фигур, и она рассыпалась в пыль, а в небесах вспыхнула кровавым огнем гигантская пентаграмма.

Глава 11

«Что будет После — в том сомнений нет:

Тебе архангел выпишет билет,

А мне готов плацкарт до преисподней».

Фишман с гордостью посмотрел на орден Боевого Красного Знамени, полученным за борьбу с контрреволюцией, закурил и достал папку с очередным делом.

— Игнат!

— Что случилось, Иосиф Яковлевич! — раздраженно ответил помощник, — Тут прямо завалили папками, а Валентин Маркелович отчета требуют, хоть тресни! И, между прочим, к завтрашнему утру!

— Знаю, Поликарпович! Все знаю! — согласился Фишман, — Пусть приведут ко мне на допрос Анну Генриховну Гросснер!

— Может, не виновата она? Мало ли куда может человек поехать ночью! — попытался возразить Игнат, — И потом, у человека муж умер! Отпустить бы ее на похороны, пусть и под стражей! А? Люди мы или звери лютые?

— Она враг! Лютый и хитрый! — грюкнул оперуполномоченный кулаком по столу так, что ложка в пустом стакане жалобно ойкнула, — Молчит, сука такая! Мы не можем ошибаться! Если сюда кто попал, то должен быть осужден! Что выщерился! Революция требует жертв!

— Так то оно так! — согласился Игнат, — Да противно, что нами уже детей пугают! Тьху!

Бывший рабочий вышел в коридор, а Фишман аккуратно просмотрел вопросник, составленный по ученейшей рекомендации Шпренгера и Инститориса. К дьяволу всю ту поповщину, прав Игнат, а вот делопроизводство средневековые мракобесы продумали качественно и чертовски логично.

— Товарищ старший оперуполномоченный! Арестованная, гражданка Гросснер, доставлена! — доложил конвоир.

— Очень хорошо! — кивнул Фишман, — Находитесь в соседней комнате! Присаживайтесь, Анна Генриховна!

Женщина присела на предложенный следователем стул, угрюмо посмотрела в окно, а затем на Иосифа, который нарочито медленно перебирал протоколы допросов, выдерживая традиционную паузу. Ее руки нервно тряслись, но взгляд, в котором не было и намека на раскаяние, только подстегнул желание чекиста вывести врага революции на чистую воду.

— Фамилия, Имя, Отчество! — начал Иосиф, — Где родились?

— Опять? Сколько можно? — возмутилась женщина, — Анна Генриховна Гросснер, урожденная фон Крузенберг! Родилась в Ревеле в семье мелкопоместного помещика.

— Родители? Если живы, то где проживают?

— Уже умерли.

— Чем занимаетесь?

— Домохозяйка. До октября 1917-го преподавала немецкий язык в женской гимназии.

— Понятно! — кивнул Фишман, встал и, попыхивая папироской, прошелся по кабинету, — В прошлый раз вы заявили, что не верите врагам революции! Так или не так?

— Так!

— Врешь, сука! — вскипел Иосиф и наотмашь ударил арестованную по лицу, — Может, и о белом подполье ничего не знаешь? С кем ходила на встречу? Где она проходила?

— Это мое личное дело! — всхлипнула Анна Генриховна, — Мне должны, были передать письмо от брата! Разве это противозаконно? Встреча не состоялась.

— Кто должен был передать письмо? — продолжал следователь, — Я жду!

— Не помню! Бы…

Последовал еще один удар по лицу, и женщина упала со стула на пол. Иосиф молча вылил графин воды на голову обвиняемой и позвал конвоира. Анну Генриховну привели в чувство, и она пару мгновений соображала, где находится, а затем опять отключилась.

— Какие мы нежные! Шлюха белогвардейская! — продолжал кипятиться Иосиф, — Что? Что она бормочет?

— Андрей! — ответил конвоир, — Она вспоминает какого-то Андрея!

— Сделайте, чтобы она очухалась! — потребовал Иосиф, — Быстро!

Иосиф, между тем, пил травяной чай и кривился от горечи во рту. Мерзкое пойло, несознательная контра и придирки начальства сегодня раздражали больше обычного. Надо бы отдохнуть, да некогда! Ведь столько надо перестрелять всякой мрази, что страшно становится.

— Вот! — произнес Игнат, — Достал нюхательную соль!

Старое испытанное средство подействовало и, Анна Генриховна очнулась, закашлялась, а из глаз брызнули слезы. Игнат осуждающе покачал головой и заставил ее выпить стакан воды.

— Можете отвечать, гражданка Гросснер? — продолжил чекист, и заметив согласный кивок, продолжил, — Отпираться нет смысла! Вы не раз клеветали на рабоче-крестьянскую власть, помогали своему мужу в контрреволюционной деятельности и готовили убийство товарища Домбровского! Так или не так?

— Вы с ума сошли! — прошептала Анна Генриховна.

— Хорошо! — едва сдерживая злость, продолжал Фишман, — Кто такой Андрей?

— Андрей? Ну, мой… брат! — смутилась дамочка, и это не могло не укрыться от следователя.

— Вас срочно вызывает к себе товарищ Андрианов! — просунулся в дверь Игнат, — Арестованную увести?

— Да! — разочарованно вздохнул Фишман и посмотрел на «монаха» в рясе с капюшоном, своего призрачного двойника.

В коридоре было тихо. Иосиф медленно прошел к кабинету начальника. Оглянулся, но демонка рядом не было, и облегченно вздохнул. Служка исправно семенил рядом, не оставляя подопечного ни на минуту. Возле приемной стоял Алкснис и нервно курил.

— Привет, Иосиф! — поздоровался литовец, — Что за спешка такая?

— Не знаю! Сорвали с допроса! Представляешь, почти расколол суку, а теперь завтра все начинать заново! — пожаловался Иосиф и достал папиросу.

— Товарищи! Вам что, персональное приглашение? — возмутилась секретарша, открывая дверь в коридор, — У Валентина Маркеловича мало времени!

Начальник чрезвычайной комиссии был в кабинете не один, а в обществе какого-то мужчины, одетого в цивильный костюм. Незнакомец стоял возле окна и попыхивал трубкой, глядя на парующий самовар.

— Присаживайтесь, товарищи! — пригласил к столу Андрианов, — Тут образовалось одно дело, очень важное дело и товарищ…

Начальник замялся и неуверенно посмотрел на гостя.

— Петров!

— Да! — продолжил главный чекист Севастополя, — Изложит подробности! Товарищ Петров. Это наши самые опытные и преданные советской власти работники: Фишман Иосиф Яковлевич и Алкснис Сигизмунд Сигизмундович! Прошу! Учтите, товарищи, что дело не обычное, можно сказать с неприятным душком, но очень важное!

Петров неторопливо выбил чубук трубки, забил его табаком и с наслаждением раскурил, наполнив комнату вишневым ароматом. Фишман мрачно посмотрел в угол и увидел своего призрака возле самовара. Посланец Люцифуга застыл, опираясь на косу, а потом указал на Алксниса и опустил палец вниз.

— Так вот, товарищи! — начал разговор незнакомец, — К нам поступила шифровка от верного человека, который сообщил, что к нам в пролетарский Севастополь прибыли шпионы Черного Барона. Этого следовало ожидать и можно понять. Существует сеть подполья, явки и базы в горах, частично используемые бандитствующим элементом! Кое-что нам известно и вскоре заговорщики будут наказаны. Однако нас сбило с толку следующее: имеются сведения, что Врангель заключил с кем-то договор, помешался на мракобесной мистике и обратился за помощью к чернокнижникам, призывая их бороться против власти Ильдабаофа.

— Кого, кого? — переспросил Фишман, посмотрев, на потешавшегося демонка.

— Одного из проявлений мистического зла! Для этой цели, по приказу Врангеля, агенты ограбили наших турецких товарищей, выкрав музейное достояние, а неким товарищем Георгием на помощь вызван потусторонний легион Рыцарей Духа.

Демонок оживился, почесал костлявой рукой затылок и присел за стол рядом с докладчиком. Это было настолько комично, что Фишман заулыбался.

— Это не смешно, товарищ Фишман! — покачал головой Андрианов, — Вам мало Сюйрени?

— Я абсолютно, согласен с товарищем Андриановым! — пыхнул трубкой Петров, — Ряд смертей, совершенно необъяснимых с позиции здравого смысла, говорит о том, что мы столкнулись с чем-то необычным! Вам ничего не говорит название «Астрея»? Это тайная масонская ложа, которая нам досталась в наследство от старого режима. Эти, так называемые «рыцари», занимаются саботажем, не брезгуют убийствами и связаны с преступным элементом всех мастей и рангов. Товарищ Фишман! Вы ведете в данное время дело Анны Генриховны Гросснер?

— Ведьма! — процедил Иосиф, — Все отрицает, стерва!

— А что Вы хотели? На то и создана Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией! Так вот! Нам известно, что ее брат, бывший белый офицер и масон, Павел Генрихович фон Крузенберг, сейчас в городе!

«Павел? А кто такой Андрей? Запомним!» — пронеслось в голове Фишмана.

— Этот самый «фон» уже вышел на кое-кого из подполья. К сожалению, связной был убит в перестрелке, а вот господину Крузенбергу удалось скрыться при очень странных обстоятельствах, — задумался Петров, промочил горло глотком чая и посмотрел в окно, — Да, при очень странных! Его расстреляли почти в упор, но труп не просто исчез, а еще и умудрился убить часовых, просто свернуть им шеи!

— Вы уверены? — удивился Алкснис, — Может, тело унес кто-то третий?

— Исключено! Тому есть доказательства: во-первых — его следы, уходящие в сторону Херсонесского монастыря; во-вторых его видели в городе и, в-третьих, самое важное — именно он после всего приходил к товарищу Галдину под видом красноармейца…

— Как? — подпрыгнул на стуле Фишман, — Не может быть!

— Может, Иосиф Яковлевич! Может, хотя и трудно в это поверить! Гражданин Галдин, после ареста мадам Гросснер, был задушен на веранде собственного дома среди белого дня при свидетелях. Описания сходятся!

Демон-хранитель удовлетворенно потер руки, а затем испарился, видно по очень важному делу, к своему хозяину или еще куда, Люцифуг его разберет.

— Мы считаем, — скорее размышлял вслух, чем ставил задачу Петров, — Что здесь не обошлось без Эрика Генриховича Нафферта или его материалов! Вы последним, насколько я знаю, видели «отца пролетарской ярости», не правда ли, товарищ Фишман?

— Да, но я так и не понял ничего тогда и не понимаю, как это связано со всем остальным сейчас! Развели тут поповщину с не убиенными беляками!

— Я Вас понимаю, товарищ, но если Нафферт мог сделать эликсир ярости, то почему он не мог сделать какой-нибудь бальзам защиты? Так вот! Надо срочно нейтрализовать агентов врага любыми средствами! Вопросы есть? Понятно! Действуйте, товарищи!

Выйдя из кабинета начальства, Алкснис и Фишман переглянулись и, по молчаливому согласию направились в кабинет Иосифа, чтобы допросить мадам Гросснер. За время отсутствия ничего не изменилось, разве что люцифугов прихвостень освободил следовательское место и пристроился за спинкой стула, да на столе появилась солидная стопка бумаг на подпись.

— Товарищ Фишман! — заглянул в комнату Яценко, — Извините, Сигизмунд Сигизмундович!

— Что случилось? Да не тяни! Мы сейчас с товарищем Алкснисом расследуем одно и тоже дело!

— Довели, понимаешь, дамочку! — начал Игнат Поликарпович, — Не откачали!

— Кого? — зевнул Фишман.

— Да эту же самую, как ее! Гросснер!

— Что-о? — выронил Иосиф папиросину, и растерянно посмотрел на Алксниса, — Но как?

— Да как! Обычно! Проглотила какую-то гадость! И где прятала, черт его знает! Не иначе кто передал! Караульных будете допрашивать?

Иосиф кивнул головой, сжал кулаки и с ненавистью посмотрел на призрака.

Глава 12

«Здесь ветра нет, невидно птичьих стай…

Трава и камни — вот и вся отрада.

Покой и тишь… Но этот странный рай

Лишь тонкой гранью отделен от ада…»

Ночь выдалась невероятно темной, тихой и почти беззвучной. Небо еще с вечера заволокло тяжелыми грозовыми тучами и казалось, что каждый вздох давался с невероятным трудом. Даже нервы этой ночью казались струнами, натянутыми настолько, что коснись их, и они лопнут, разрывая жалобным криком полночь. Впрочем, до полуночи еще было далековато, хотя возникало ощущение, что всякая и разная мерзопакостная нечисть уже отправилась на свою традиционную охоту.

— Новолуние сегодня? Ты уверен? — поинтересовался Дроздов и налил очередную чашку чая, — Ох не нравится мне вся эта хренотень. С другой стороны подплывет такой ночью крокодил и тихо отгрызет страусу не только шею, но и…

— Копыта, рога и вымя! — добавил Морозов и улыбнулся, — Ты хоть помнишь место встречи? А новолуние именно сегодня, если таблицы не врут! Впрочем, вчера сам видел, серп на небе был едва заметен.

— Ты приведи меня на кладбище, а там разберемся! Да что ты там стружишь? Когда павиану не хрен делать, он в ожидании своей павианки нервно работает руками для собственного удовлетворения! Объясни тупому вояке, у которого питательная среда из мозгов вытекла еще в юнкерском училище, высокий смысл своего рукоблудия.

— Да вот, помнишь предупреждение, что если мы забудем пароль и отзыв, то нам будет таки плохо?

— Помню! Дальше что? Постой! Колья?

— Они самые! — ответил Морозов, шлифуя одно из них стекляшкой.

— Осиновые? — рассмеялся Дроздов и свалился со стула, — Ой, не могу! Все! Пора на экскурсию к Артемию Францевичу в Бахчисарай!

— Успокоился? Вот и отлично! Между прочим, меня в Эрегли только фаридов кинжал спас! Ой, плохо нам сегодня будет, если из всяких закоулков полезет всякое непотребство и ведь полезет! С другой стороны терять нам нечего, — согласился Андрей, разломал колья и выбросил мусор в корзину, — От комиссариков ни кольями, ни пулями не отмашемся, а нечисть авось не тронет!

Друзья собрались, проверили оружие, и вышли из комнаты. В коридоре никого не было, разве что из соседней комнаты слышались громкие тосты, здравицы и пожелания кому-то долгих лет жизни на благо революции, а так складывалось впечатление, что общежитие вымерло.

Прямо за скрипучей дверью окунулись в темноту и пару минут стояли с закрытыми глазами, чтобы не ослепнуть окончательно. И пока не вышли к центру города, казались сами себе бесплотными душами, витавшими в мокром, душном и беспросветном предначалье. На Большой Морской редкие фонари и свет в окнах позволяли разбирать дорогу.

Вот и памятная для Дроздова подворотня, познакомившая его с загадочной Гикией. Александр замедлил шаг, остановился и прислушался к темноте. Тревожно на сердце, а почему спрашивается тревожно? Да бес его знает почему! При этой мысли подполковник улыбнулся. В самом деле, не обошлось тут без рогатого, хвостатого и копытного создания.

— Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…, - пробормотал Андрей строки из бессмертного творения Данте и тоже остановился, — Ты чего?

— За нами кто-то идет…,- прошептал Дроздов и потащил спутника в подворотню.

Остановились, внимательно прислушались, затаив дыхание, и вроде бы даже что-то услышали потому, что этого ужасно хотелось разыгравшемуся воображению.

— Так, хватит Андрэ! — вздохнул Дроздов, — Берем себя в руки! Это ты все со своей мистикой! Идем и в случае появления вапленых гробов не стрелять!

В темноте появилась белесая громадина «адмиральского» собора. Вот уж где нежити нет места. Андрей хотел открыть калитку, но не смог приблизиться к ней. Казалось иная, неведомая сила не пускала в священное место, и капитан горько усмехнулся этому. Почему бы и нет! Ведь образы всяких и разных монахов неоднократно предупреждали о своем гневе по поводу непротивления злу и насилию. Морозов показал, где нужно свернуть и его друг сразу узнал дорогу, по которой шел за телегой с гробами своих командиров. Теперь ему проводник был не нужен, а торчавший из мостовой булыжник, о который тогда зацепился старший Манштейн, окончательно поставил мозги, ах пардон кость, на место. Мозги любят питательную среду в головах приват-доцентов, а не бронекость военных.

Возле разрушенной кладбищенской сторожки остановились, перекурили в укромном уголке и направились по главной аллее в глубь этого печального некрополя. Высокие деревья совершенно закрывали свет, корни мешали идти и вероятно потому не только Туркула с Врангелем, но и Колтышева в эту ночь мучала жестокая бессонница.

— Стой! — приказал Дроздов, — Мы ломимся как два слонопотама в камышовых зарослях! Твою мать, ни черта не видно! За такую экзотику я все припомню не только начальству, но и их далеким потомкам.

— Что будем делать? Стоять здесь до утра? — зевнул Морозов, — Или будут гениальные идеи в стиле барона Мюнхгаузена?

— Ты «чернокнижник» дивизии? Вот и действуй! — огрызнулся Дроздов, — Сделай нас котами, собаками Баскервиллей или просто зажги на небе канделябр! Не знаю! В уставе, о магической войне ничего не сказано.

Подполковник осекся и предостерегающе поднял руку. Морозов прислушался к ночи, и почему-то вспомнилась пещера под маяком в Эрегли. Скрип, противный, зубодробительный подобно смычку теребил нервы, извлекая из них аккорды первобытного страха. И от неслышной мелодии ночи пробудилось нечто черное, первобытное, давно забытое. Крови! Ужасно хотелось крови, чтобы упиться ею до бесчувствия и, отбросив в сторону дурацкие предрассудки, творить Зло, скрип-скрип!

Глаза Дроздова налились кровью, и руки жадно потянулись к горлу своего спутника. Кроваво-красные глазищи горели не добрым огнем и отбрасывали рубиновые блики на замшелые стволы деревьев. Морозов отступил на один шаг, потом еще один и выставил собой руку с масонским перстнем. Камень, тусклый при свете дня, ярко сверкал, разбрасывая вокруг ослепительно-белые стрелы, от которых ночь становилась еще темнее. Демон, овладевший душой Дроздова, остановил тело и недовольно взрыкнул, замурлыкал подобно адскому котику, и тело покрылось инеем в теплую ночь.

Скрипящее зло удовлетворенно выщипывало из невидимых струн мрачную музыку, а потом резко оборвало ее, испуганное ароматом асфодела и благовониями Стигийского болота. И в этот миг Дроздов остановился, увидел перед собой далеко не ангела и этот далеко не ангел взмахнул Сверкающим клинком, и демон взвыл от нестерпимой боли. Добыча! Почему она не безвольна? Скрип, скрип, скрип и полетел в Бездну.

Летел куда-то и Дроздов да так, что уши заложило противным вонючим смрадом и шмякнуло о раскаленные камни на самом дне бесконечности. И бесконечность завершилась тяжелым остывшим телом, его телом.

— А-а! — закричал Александр и получил такую пощечину, что моментально бросило в жар.

— Не ори, кретин! — продолжил Морозов и, для верности, ударил в подполковничий живот кулаком, — Успокойся!

— Ну, ты и сука! — задыхаясь, выдавил Дроздов, — Слушай! А я вижу! Ей, ей вижу! Нам в боковую аллею! Ищи могилу купца первой гильдии Мельникова! Ты чего?

— Не вижу! Ни хрена не вижу! Я, кажется, ослеп!

— Держи мою руку и не отставай!

Так они и шли мимо могил, слепой и зрячий. Андрея шаг за шагом преследовал запах тлена, следы смерти, в которые приходилось ступать уверенно, без дрожи в ногах и даже легкой тени сомнения. Дроздов шел уверенно или его вел кто-то нетерпеливо жаждавший встречи в урочное время и в урочном же месте.

* * *

Дева посмотрела на свои изрядно поредевшие фигуры и перевела взгляд на Люцифуга, который с показной беспечностью что-то считал, загибая когтистые пальцы. Архонт был доволен, более чем доволен, но близкую победу омрачала тень, не ясная, словно приближавшийся рок. Дева взглянула на пустую клетку перед фигуркой мага, которая прикрывала проходную пешку и задумалась.

Глава 14

«Глумливый хохот и собачий лай

Отпущены с избытком, через край

Всем тем, кто портит благолепье стада».

Дроздов остановился, оглянулся назад и удовлетворенно крякнул. Он стоял перед могилой своих командиров. Поваленное дерево, могила купца первой гильдии, кладбищенская ограда — все совпадало до мелочей, кроме снега. Снег. Они тогда вгрызались в мерзлую землю, молча курили да изредка грелись разведенным спиртом.

— Андрей! Ты как?

— Слегка попустило! Черт побери! Кто-то идет и это не человек! У него нет ауры! — ответил Морозов и коснулся руки друга, когда тот попытался закурить.

— Хм-м, — вздохнул Дроздов и расстегнул кобуру на поясе.

Полночное кладбище ожило шуршанием гравия, треском ветвей и нервным причмокиванием спешившего на встречу. Он неуверенно остановился, шумно потянул воздух и чем-то лязгнул, противно так лязгнул, словно металлом по стеклу. Морозов был не так уж и слеп, как могло ему самому показаться. Он видел ауру деревьев, настороженное сияние травы под ногами и туманные ошметки, бывшие связным со свитой. Со свитой? Об этом Туркул ничего не говорил. А свита какая, сущие угробища, прости Господи!

Дроздов одернул гимнастерку, громко прокашлялся и посмотрел на оцепеневшего спутника. Чего это он? Эх, Андрюша, Андрюша! Сведет тебя в желтый дом твоя мистика, и дюжий санитар с неповторимой аурой будет пичкать всякой гадостью, чтобы питательная среда вместе с червями омертвела. А насторожился как! Если человек умелый конспиратор, то хвала ему, а не гробам вапленным со скелетами.

— Дрозды улетели на юг-г! — глухо, словно из Преисподней, прокаркал голос, в котором не было ничего человеческого.

— Еще не осень! — последовал ответ Дроздова и связной в нерешительности остановился, словно не мог преодолеть какую-то невидимую черту, — С кем имею честь, сударь?

Связной молчал, лишь как-то странно сопел, словно страдал насморком, или еще какой хворью. Безмолвие затянулось до неприличия. Дроздов сделал шаг навстречу и застыл словно статуя, неподвижная, пугающая своей реалистичностью. Андрей мрачно смотрел на фигуры с серпами и их предводителя, мрачного демона со сверкающей косой в руках. Чудище удивленно взглянуло на Морозова, не поддавшегося колдовству, источавшего силу, темную и неприятную для его демонического естества.

Мир стал другим, более осязаемым и Морозов даже несколько растерялся, увидев, что деревья загорелись бледным фиолетовым светом, усиливая и без того острое чувство нереальности событий. И опять, как в горах Тавра, ночь сменилась пасмурным днем. Исчезло кладбище, и капитан снова был жрецом, мудрым и непреклонным выразителем воли древней богини. Не могла или не хотела помочь богиня. Кто их поймет этих богов, богинь и мелких демонов! Вот и выкручивайся сам приват-чернокнижник.

А в ушах стоял презрительный смех существа упоенного силой, близкой победой под лязг серпов призрачной стражи. Они сжимали кольцо, подходили все ближе и ближе, повинуясь странному ритму. Словно сертаки танцуют, мерзавцы! Ну, так потанцуем вместе. Ощущения Андрея настолько обострились, что казалось, будто демоны двигаются непозволительно медленно. Серпы в самый последний момент разрезали пустоту, и ночь прорезало недовольное шипение.

Но что это? Неужели царица смилостивилась? Лунный металл перстня засверкал, переливаясь всеми цветами радуги, и рука налилась тяжестью серебристого меча. Призрачное оружие! Ничего себе призрачное! И новый аккорд сначала зазвучал диссонансом, а потом слился с мелодией. Серпы жалобно вскрикнули от боли.

Что-то скользкое, ледяное охватило ноги и выбило из ритма. Теперь уже адские серпы частенько успевали коснуться тела и ранили. Да раны те были не телесные, а иные! Силы медленно, капля за каплей покидали тело и мышцы цепенели, и сил едва хватало на отражение ударов. Танец со змеями! Тоже мне жрица Нагга!

Коса едва не снесла голову, и демоны с недовольным шипением растворились во мраке, из которого выползли. Что-ж, костлявый, решил сам добить? Ave Deva, morituri te salutant![5] И они застыли друг перед другом на мгновение, словно примеряясь, обратились мысленно к сильным мира сего и увидели два пальца опущенных вниз.

Гнев разразился грозою над миром подлунным,

В злобе притихшей, желающим крови и демон,

Смерти посланник, оружьем своим смертоносным

Повеял и страхом, словно Коцит ледяной охватил.

И повергнул, крепкого духом лохарга, на землю,

Но серебро отразило удар, разлетелось и брызи,

Багровые искр, разлетелись на камни, заговорили,

И пламенем древним, клинок отковали мгновенно.

Древние стражи, свидетели битвы титанов.

Вновь серебро засверкало и, в танце смертельном,

Зло оступило, сраженное дланью лохарга.

Андрей увидел, как демон покачнулся, неуверенно сделал пару шагов и расстаял, словно его не было, а поединок, вымотавший все силы, казался невероятным сном. Сном? На месте гибели потустороннего чудища лежал человек, мертвый, мертвее не бывает. Обычный человек был, в потертом пиджачишке, ношеных переношеных сапогах. Короче, роботяга роботягой. Но был! И, холодный, задубел сверх всякой меры. Сколько же ты тут лежишь, друг сердечный?

Капитан присмотрелся к покойнику, посветил спичкой в остекленевшие глаза и покачал головой. Только этого не хватало! Призраки призраками, но бесплотное суду не подлежит, а вот «контрики», как выражаются местные товарищи, вполне, более чем вполне.

— Ты формено, спятил! — возмутился Дроздов и ногой перевернул труп, — Связного угробил! Я только хотел шаг сделать, а ты уже дров наломал!

— И тут же заставил окоченеть! — огрызнулся Морозов.

— Хрен тебя поймешь! Это тебе не в подвале с киркой ковыряться! Тут, согласно уставу, думать не надо! Идем отсюда!

— Стой, Саша!

— Чего ты там увидел? Решил заупокойную молитву прочитать? — сплюнул на землю Дроздов и закурил.

— Боже! Этого не может быть! — перекрестился Морозов, — Но почему! Этого не может быть!

— Платочек дать, крокодил страдающий?

— Саша! Заткнись, ради всего святого! Это же Пашка, брат Ани Гросснер! И я его не убивал, лишь… Все-равно не поймешь! Господи!

Андрей обыскал карманы покойника, но ничего не нашел, даже документов, лишь медальон с изображением Святого Павла. Не помог тебе праведник, не охранил от демонов, а продал им если не душу то тело. Да причем тут святые и нечестивые! Нельзя быть ангелом в Аду!

Глава 15

«Они друг друга убивали,

В крови неправый суд творя,

А тех, кто выжил, ожидали

Чужбина, ссылка, лагеря».

Далеко не впервые Фишман ночевал на работе, а тут что-то страшно стало и тоскливо. Иосиф проснулся, зажег спичку и посмотрел на часы. Начало второго ночи и на улице темень, хоть глаз выколи. Сон куда-то улетел и, ощущение такое будто сдернули одеяло и водой окатили. Иосиф нервно закурил, подошел к открытому окну и вдохнул тяжелый, необычно горячий воздух. Будто море исчезло и, вместо него появилась, сбежавшая из Туркестана, раскаленная пустыня.

— Кто!…, - испуганно крикнул чекист, обернулся и замер от неожиданности.

В кабинете появилась весьма странная процессия, из ничего появилась, словно кошмарное сновидение. Темные фигуры остановились перед столом, и Фишман увидел лица холодных, безжалостных судей. Иосиф поискал взглядом демонка, и не нашел. Вот тебе и договор! Все здесь собрались, сволочи. Кернвальд с итальянской сукой. Гаманенко, покрытый коркой запекшейся крови. Посиневшая гадина, мадам Гросснер, в кругу пущенных в расход дамочек.

Иосиф попятился к стенке, когда мертвецы, стали подходить, вытянув перед собой руки. Все! Дальше некуда! Плечи коснулись шершавой стены, и комиссар закрыл глаза. Ничего не произошло и не хотело происходить. Иосиф приоткрыл сначала один глаз, потом другой и с удивлением отметил, что наступило серое, покрытое тучами утро.

Фишман поставил в подсобной комнатушке чайник, потрогал рукой трехдневную щетину и нехотя стал намыливать подбородок. Сон не сон, а таки неприятно и, чего греха таить страшно. От неожиданного стука в дверь Иосиф вздрогнул, и щеку прочертила кровавая полоса.

— Кто там! — недовольно крикнул оперуполномоченный, — Ч-черт побери!

— Ты здесь, Иосиф? Слава богу! — послышался голос Алксниса, — С ног сбился! Думали, тебя в живых нет!

Литовец вошел в комнату, посмотрел на коллегу и устало опустился на стул, потирая опухшие от бессонной ночи глаза.

— Что за срочность, Сигизмунд? — скривился от боли Иосиф, когда одеколон смочил порез на щеке, — Заработался и заснул в кабинете.

— И хорошо-о! — протянул Алкснис, — Твой дом сожгли дотла и соседи всякую чушь говорят! Прямо-таки массовое помешательство!

— Шутишь? — растерянно вздохнул Иосиф, — Я тут скоро с ума сойду, разбираясь с контрой…

— Какие уж тут шутки! — огрызнулся Алкснис, — До сих пор в горле першит от дыма! Игнат тебя не нашел и примчался ко мне около часа ночи! Соседи божились, что видели какого-то типа в чалме, старомодных одеждах, который проклинал шайтана, осквернившего его дом. Потом этот несознательный фанатик исчез, словно сквозь землю провалился!

— Алим! — пробормотал Фишман, — Чертовщина!

— Какой Алим? Так ты его знаешь? — приподнялся Сигизмунд, — Вызываем чоновцев и поехали!

— Куда? — махнул рукой Иосиф, — Рассказывали мне тут одну легенду, а так! Не ловить же всякую хрень из дедовских сказок!

Алкснис уже не слышал последней фразы и заснул после безумной огненной ночи. Фишман добрился, побрызгал холодной водой в лицо и, попивая жиденький чай, размышлял о деле, порученном загадочным товарищем Петровым. Пробегали с Алкснисом два дня и не нашли никаких подпольных чернокнижников, трупоходящих белогвардейцев и хитрых шпионов, грабителей святынь братского турецкого народа. Оставался загадочный Андрей, которого в беспамятстве звала эта гадина Гросснер. Стоп!

Фишман отставил кружку с недопитым чаем и направился в кабинет, насвистывая привязавшуюся со вчерашнего дня песенку о раскинувшемся море. Достал из сейфа тяжелый семейный фотоальбом Гросснеров и принялся рассматривать снимки и подписи к ним. Гляди, какая расфуфыренная гимназисточка! А это кто? Ага, ее братец с родителями! Ладно, с братцем разберемся! Это дамочка с мужем в городском саду на празднике в честь приезда Великого Князя. Сплошная хренотень! Сестры милосердия Севастопольского госпиталя, Рождество 1920-го. Так, это фигня! Интересно, интересно! С фотографии смотрел молодой прапорщик в парадной форме, Андрей Леонидович Чижов. Погиб при обороне Порт-Артура. Отложим в сторону. Еще один! Прекрасно! Фотография запечатлела молодого человека на фоне стола со всякой стеклянной хренью. Чего здесь, ого! Студент Харьковского Императорского университета Андрей Морозов милой Анечке на долгую память, 1907-ой год. Замечательно! Андреи больше в семейном альбоме не прятались, и Фишман отложил в сторону фолиант.

За окном уже наступило утро, необычайно тихое, даже крикливые торговцы куда-то исчезли, вместе с извозчиками. А впрочем, какие извозчики вместе с торговцами в пять утра? Из бухты слышались отдаленные корабельные гудки, и Фишман в такт им зевнул.

— Разрешите войти! — послышалось в приоткрытую дверь, — Начальник караула! Тут один гражданин пришел, а кругом никого! Благо вспомнил, что Вы и товарищ Алкснис тут спозаранку!

— Хрен с ним, пусть заходит! — согласился Иосиф и мрачно посмотрел на караульного.

В кабинет, словно пугливый зверек, протиснулся плешивый мужичонка, потоптался на месте, теребя засаленный картуз, и поклонился.

— Присаживайтесь, — буркнул Иосиф и, попыхивая папиросой, остановился возле окна, — Что случилось, папаша!

— Тут, это! Того! Я живу недалеко от Никольского кладбища! А оно того, дело стариковское, по ночам не спится. А сегодня ночь была дюже душная, даже дышать трудно! Так вона чего, я же и говорю: смотрю, а оно как молния бьет и грому ни ни! Ну, перекрестился я! Хоть и старый уже, а помирать не дюже охота!

Иосиф мрачно рассматривал словоохотливого старичка, курил папиросу за папиросой и, мысленно, торопил посетителя. Усталость тут же слетела, даже зевота прекратилась от услышанного известия.

— Интересно оно мне стало, чево там сверкало! — тараторил старичок, — Как развиднелось, ото пошел я посмотреть на ночные чудеса. Прошел через калитку и по тропинке прямо к тому месту! Я там все тропинки знаю, потому, как служил церковным сторожем. Так вот, возле заброшенных могил я нашел мертвеца и сразу сюда! Я же понимаю, гражданин начальник!

Фишман чуял, что покойник на кладбище как-то связан с ним и не только с ним. Иосиф пытался все делать в спешке, но получалась обычная суета. Алксниса оказалось разбудить не так просто. Литовец проснулся, бессмысленно посмотрел на коллегу и опять отключился.

— … ты вота милок молодой ышо! — слышалось дедовское поучение бедняге караульному, — А я вот Крымскую помню! Погано, но помню! Никольское-то аккурат после нее стало. А старики сказывали, что как строили церкву нашли там идолище поганое! Святой угодник храмину защитил, а вот погост не всех принимал! Как батюшка Михаил ни старался, а ничто не помогало! Уж и одного шибко умного ляха вызывали и хренушки! Сказывают запил после этого лях и крепко запил! Во двор идем? Ну, проводи меня онучек…

Старческое скрипение затихло, и Фишман опять принялся будить Алксниса. На этот раз усилия увенчались успехом и Сигизмунд, протирая глаза, вполне осмысленно взглянул на сослуживца.

— Что-тоо случило-ось?

— Тут сигнал сознательного товарища! Надо ехать на Никольское кладбище! — сообщил Иосиф, — Потом разберемся и с пожаром и с контрой!

— Думаешь на-ам уже пора-а? Тьфу!

Сигизмунд поднялся, сунул голову под струю холодной воды и долго отфыркивался, пока совсем не проснулся. Следователи вышли в коридор, хмуро здороваясь с окружающими, прошли на задний двор к чихающему автомобилю, чтобы терять время в ожидании армейского фельдшера.

— Думаешь, труп имеет отношение к нашему делу? — покачал головой литовец и хлебнул из фляги воды, — Посмотрим, пинкерто-он!

— Смотри! — протянул Иосиф три фотографии, — Два Андрея и братишка этой гадины Гросснер! Она, когда ее кондратий хватил, звала Андрея, видно знала, что он в городе! А без этого супчика, контры недобитой, Павла не обошлось!

Фельдшер, неторопливо подошел к чекистам, поздоровался и, посмотрел на серые стены бывшей гостиницы.

— Сколько можно ждать, товарищ! — возмутился Фишман и мрачно кивнул, увидев сигнал шофера.

— Не волнуйтесь, товарищ! — хихикнул медик, — Покойники, оно, народ смирный! Никуда, мать его так, не убегут! Поехали, что ли? Аль кого ждем?

Автомобиль, на удивление, завелся почти сразу и вырулил на улицу, заставив залаять пару бродячих шавок. Из кузова слышался задорный смех чоновцев, которых потчевал своими байками не в меру говорливый дедок. Ну и пусть! Фишман опять посмотрел на фотографии, пытался запомнить лица незнакомых ему людей, сомкнул налившиеся свинцом веки и, сам того не желая, отключился, чтобы услышать тихий вкрадчивый голос: «Мой раб! Ты верен договору и вновь стремишься, через трупы, к власти! Желаешь обрести закон и по нему судить, кто ниже, стать демоном могучим и, на миг, повелевать судьбою похотливой. Но лишь на миг и это тоже выбор. Ты смертен, глупый раб, и хочешь силы, что на крови замешана в начале мирозданья? Бери ее, коли достанет воли, обиженный судьбою жалкий червь!»

Автомобиль надсадно чихнул и остановился у кладбищенской калитки. Из капота пошел пар и шофер, злобно ругаясь, принялся возиться с техникой, а чекисты собрались возле разрушенной сторожки. Дед продолжал бухтеть о былом и знатно бухтел, со вкусом.

— Знаешь, Иоси-иф! — улыбнулся Сигизмунд, — Еще один такой де-ед и можно писать диссертацию по фольклору в Тартусско-ом университе-ете!

— Показывайте покойника, товарищ! — оборвал литовца Фишман, — Двое у сторожки! Остальные за мной!

Под сенью деревьев пасмурное утро показалось чекистам сумрачным холодным вечером. Могильный тлен словно возмутился вторжением и возмущался наглой бесцеремонности посмевшей нарушить привычную размеренность.

Идти пришлось в довольно долго, пробираться через колючие заросли, проклиная, трусившего впереди, старичка-лесовичка. Деревья недовольно шелестели над головой, бросались сухими ветками и заставляли траву цепляться за ноги, а после бессонной ночи и не такое покажется. Иосиф остановился, чтобы перевести дыхание и попятился, увидев мертвецов в серых саванах на фоне серого же неба. Покойники грозили костлявыми пальцами, поднимали потускневшие нательные кресты и шелестом сочной зеленой листвы грозили адским огнем.

— Иосиф! — послышался окрик Алксниса, — Иди-и сюда-а!

— Подожди! — ответил Фишман, раздвинул кусты и оказался на лужайке, тихой и запущенной, словно где-нибудь на яйле.

Пятачок возле поваленного дерева был выжжен настолько, что земля под ногами казалась тщательно просеянным черно-серым песком. В опаленном круге лежал полуобгоревший труп, одетый в лохмотья и скалился на удивленных гостей. Чего, спрашивается, пришли? Умер человек на кладбище в надлежащее время и в надлежащем месте, так нет, обязательно нужно в костях ковыряться.

Фишман с трудом подавил подступившую к горлу рвоту и посмотрел на фельдшера. Медик осторожно вошел в круг, раскрыл чемоданчик и долго возился, удивленно качая головой. Фишман удивленно вскрикнул и полез в карман за фотографией. Да, это он! Обезображенный до неузнаваемости, но он, Павел фон Крузенберг!

— Эка его отделали белые сволочи! Друг с другом грызутся, шакалы! — процедил Иосиф и протянул литовцу фото, — Смотри каков красавец!

— Он! — согласился Сигизмунд и посмотрел на фельдшера, отряхивавшего, с колен землю, — И, ка-ак?

— Да никак! Стреляли, может и сегодня ночью, а тюкнули, может и с неделю! Вот так! Ну, я это, в госпиталь! Не обессудьте уж!

Фельдшер пожал руки чекистам и, насвистывая песенку, скрылся за деревьями по едва заметной тропинке. Чоновцы растерянно смотрели на отцов-командиров, не зная что делать, а старичок, знай себе, курил старую глиняную трубку да вспоминал Николая-угодника.

— Дедуля! — обернулся к нему Фишман и замер от удивления, — Ты куда пропал?

— Уше-ел наверное, домо-ой! — невозмутимо покуривая ответил Алкснис, — И на то-ом спасибо!

Иосиф осторожно вошел в круг и посмотрел в оплывшее лицо покойника. Тускло поблескивали золотые коронки зубов, выпученные стеклянные глаза и губы, почерневшие от огня, слегка шевелились. Фишман хотел бежать и не мог противиться злу, оживившему мертвеца: «Твой враг не здесь, покорный меч, таящийся во мраке, отправит в Ад любого, кто кровью напоит, с небес низвергную силу. Черпай источник силы, пей до дна и кровью услади архонта душ, бессмертного владыку».

— Иоси-иф! Ты чего-о? — опешил литовец, отступил на шаг, увидев налившиеся кровью глаза.

Рука Алксниса потянулась к револьверу и во время, черт возьми, потянулась. Сигизмунд выстрелил в воздух и, в тот же миг грудь обожгло пламя, бросило к ближайшему дереву, распластало по шершавой коре и заставило сползти на землю.

— Что с Вами, Иосиф Яковлевич? — подбежал к следователю командир чоновцев, — Чего это он?

— Ничего! Я его просто раскусил, гниду! — нервно ответил Фишман и устало опустился на землю, — Это он ночью убил связного контры!

А рядом с трупом опять появился демонок с косой, облизываясь, посмотрел на труп Алксниса и подобострастно поклонился хозяину. Фишман улыбнулся в ответ, чем немного напугал младшего командира. Впрочем, улыбка мгновенно сменилась маской усталости и, чоновец удовлетворенно кивнул.

Обратно автомобиль ехал даже слишком быстро, по мнению Фишмана, но сидевший рядом призрачный телохранитель внушал уверенность, твердую, тверже не бывает уверенность, несмотря на два трупа. Может впервые комиссар себя чувствовал не героем, а злобной крысой, сожравшей более слабого соперника. Кун, Пятаков, Землячка пока при власти и, к сожалению, не по зубам молодому и наглому грызуну.

Глава 16

«Крути по новой! Пусть в последний срок

Воскреснуть нам велит владыка-Рок.

Врата открыты. Слышен запах серы».

Андрей еще издали увидел друга, который, отдыхая на лавочке возле общежития, сосредоточенно уродовал кухонным ножом ветку. Палка, судя по всему, упорно сопротивлялась и, не желала признавать себя «крокодильей отрыжкой», «страусовым вертелом» и «сучьей ковырялкой». Рядом стоял парнишка лет девяти и с интересом смотрел на усилия «дяденьки военного». И все-таки, упрямая палка покорилась. Александр торжествующе протянул мальчишке жалкое подобие солдатской шашки и добродушно улыбнулся.

— Спасибо, дядя! — неумело отсалютовал игрушечным оружием будущий вояка и убежал играть на соседнюю улицу.

— О, явился, гроза самотопов! — приветствовал друга подполковник, — Присаживайся, злобный пожиратель шпангоутов! Как работа на благо рабочих всех стран?

— Воспитываешь смену, пока я с заклепками воюю? — отшутился Морозов и запыхтел трубкой, набитой крепким табаком.

— Дети есть дети, Андрей! Моему сыну, Славику, наверное, столько же! — вздохнул Дроздов, — Что будем делать, лохарг меднокостыльный?

— Остается отец Викентий или …, - капитан задумался, — Ничего в голову не приходит. Не искать же по пещерам доблестных партизан?

— Крокодилы, мой друг, и не такое ищут и находят. Прикинутся бревном, тихо подплывут и отгрызут, если успеют, неосторожному страусу тело по самую шею. Мы не страусы и ждать местных крокодилов не будем. Завтра посетим Бахчисарайский желтый домик, попьем чаю с Артемием Францевичем и, может быть, чего узнаем, — размышлял вслух Александр и скептически посмотрел на друга, — Пусть я думать и не умею, но зато звание повыше будет, поэтому поступим так. Я навещу сначала отца Викентия, увижу связного с господами партизанами, и посмотрим, как оно выйдет. Оставайся охранять луноликую царственную особу, почитывай свою книжонку и, если повезет, станешь на том свете консортом. Замучился я от безделья.

— Осторожнее там, без фокусов, — зевнул Морозов и вытер пот со лба.

Подполковник лениво вышел на Большую Морскую и осмотрелся в поисках извозчика. Возницы, судя по всему, отдыхали в тени и совсем не хотели вести красного командира за город. Пришлось идти к Херсонесскому монастырю пешком. Путь, конечно знакомый, но по жаре неблизкий. Александр, вспомнил продавцов сельтерской и, в сердцах, сплюнул на тротуар. Золотопогонный Севастополь безвозвратно ушел в прошлое. От таких мыслей еще сильнее захотелось пить, именно пить, а не хлестать с горя водку или мерзкий токмакский самогон. Александр с опаской посмотрел в небо и вытер слезившиеся глаза. Богини, конечно, еще те стервы, но не до такой же степени. Может, Гикия пожаловалась? Офицер опасливо огляделся по сторонам и ускорил шаг.

Караимское кладбище было под горой и, казалось, дрожало в горячем воздухе, было чем-то нереальным. И, эта самая нереальность, сгустилась в две уродливые фигуры, искрившиеся солнечными бликами. И привидится же такое? Наверное, в голову напекло. Между тем фигуры сгустились, стали, осязаемы настолько, что повеяло холодом. Не спокойно у них там, в призрачном мире. Также бушуют войны, а хитроумные интриги даже призраков сводят с ума. Совсем плохо, когда бесплотные покойнички, среди белого дня такое вытворяют. Нечто в черном плаще, глубоко нахлобученном капюшоне, весьма лихо нападало на красивую охотницу. Женщина отбросила бесполезный лук и отбивалась длинным кинжалом. Синяя сталь оставляла глубокие зарубки на черном теле шеста, а шест, судя по всему, был страшным оружием.

— Гикия? — удивился Дроздов, — Я сейчас, вот …

Однако, ни сейчас ни чуть позже Александр не смог помочь. Его весьма мягко, можно сказать даже деликатно, заставляли быть зрителем поединка призрачных гладиаторов. Гикия грациозно увернулась, и сталь распорола капюшон. Плащ прикрывал пустоту. На мгновение в невидимой плоти промелькнул недовольный взгляд и снова плащ с капюшоном атаковал архонтессу. Удар, еще удар и кинжал рассыпался десятками синеватых осколков. Черная молния сверкнула за спиной, и воительница сначала опустилась на колени, а затем рухнула на землю. Ее противник торжествующе наступил на грудь и, тело женщины судорожно выгнулось. Александр подумал, что сходит с ума, когда прямо в небе увидел холеное, пресыщенное лицо и, поднятый вверх указательный палец.

Офицер подбежал к Гикии, поднял невесомое тело на руки, и поспешил в сторону Херсонеса. Александр, казалось, ощущал тепло ее рук, прерывистое дыхание и захотелось вернуть ей осязаемую плоть и кровь. Развалины показались слишком уж быстро, словно кто-то перенес в желаемое место к дому архонтессы.

— Брось демоницу! Добей нечестивое отродье и сожги идолище! — проскрипел голос рядом, — Окажи милосердие страждущим!

Дроздов не обернулся, лишь толкнул ногой ворота усадьбы, и они легко подались. Никого. Слуги куда-то исчезли, лишь запустение и тлен царили в доме. Александр прошел в потерявший былой блеск атрий, остановился возле ложа и мрачно оглянулся по сторонам. Яркий свет на мгновение ослепил, заставил потерять сознание и упасть на камни. Очнулся Александр от легкого прикосновения. Рядом стоял монах, шептал молитвы и набожно крестился.

— Может позвать лекаря, сын мой! — поклонился инок.

— Нет, не надо, — буркнул Дроздов, — Проводите лучше к отцу Викентию.

Солнце начинало клониться к закату, хотя камни еще дышали жаром. Во рту совсем пересохло и, Александр с жадностью посмотрел на флягу в руках монаха. Божий человек напоил теплой, слегка солоноватой водой и покачал головой. Каменистая дорога вскоре вывела к тенистому монастырскому саду.

— Подожди здесь, сын мой! — сказал провожатый, — Я узнаю, примет тебя отец игумен или нет! Он очень занят в последнее время.

Дроздов согласно кивнул и устроился на лавочке под тенистым деревом. Происшествие с Гикией не то чтобы напугало, а скорее заставило задуматься о собственном здоровье. За столько лет корабли не выдерживают, и приходится резать некогда грозные махины на куски металла. Сколько это раз черепушку латали? Первый раз после наступления в Галиции, а потом уже и не припомнить. Пытался вспомнить лицо жены и не смог. Вот так!

— Я слушаю тебя, сын мой! — раздался за спиной приятный голос.

Дроздов от неожиданности вздрогнул и обернулся. Отец Викентий был невысок ростом, но крепок и ему бы впору была шашка, а не епископский посох. Их преосвященство разгладил окладистую бороду и с интересом посмотрел в глаза посетителя.

— Мое почтение, — поклонился офицер, словно был на приеме, — Дрозды улетели на юг!

— Дрозды? — посмотрел в небо отец Викентий, — Рановато, еще не осень. Вот после Покрова, пожалуй. Пройдемся, сын мой! Чем могу помочь?

— Барон …

— Не надо! Господь отвернулся от тех, кто забыл святое слово и поклонился поганому идолищу! — стукнул посохом игумен, — Демону продали души и хотите благословения? Не ожидал я такого, ох не ожидал! Нечисть привести в святой город! Нельзя изгнать одну скверну с помощью другой! Пуля в висок была бы для тебя меньшим грехом, чем выполнение такого приказа.

— Прикажете, Ваше Преосвященство, добровольно идти на убой? Так чем же это лучше самоубийства?

— И стали они подобно зверям диким, ибо алкали крови! Да! И еще раз, да! Только сыны Божьи могут славить своих убийц, ибо не ведают они, чего творят.

— Крокодилы и страусы! — возмутился Дроздов, — Ведают они! Хорошо ведают, мерзавцы! Подставить щеки? Если бы только этим обошлось! Взгляните вокруг, отче!

— Я не слеп, сын мой! И не ругайся в святом месте, не на конюшне находишься! Господь терпел и нам велел. Он смог спасти всех, но не каждому дано спасти собственную душу. Когда увидишь истинный свет, приходи. Изыди, пока не проклял!

Отец Викентий отвернулся от белогвардейца и торопливо ушел к храму Равноапостольного князя Владимира. Александр мрачно махнул рукой и направился в сторону Карантинной бухты. Миновал старое чумное кладбище, вышел к полуразрушенной усадьбе местного урядника, а там уже и городская окраина близко. Тявкнула шелудивая собачонка и ей стала вторить вся бродячая стая. Собачий концерт был прерван корабельными гудками в бухте и Дроздов, чертыхаясь, выбрался на улицу, петлявшую в сторону убогой церквушки.

События складывались совсем плохо. Александр закурил и пару минут вспоминал последние наставления Колтышева. И как прикажете выполнять подобные приказы? Если и последняя связь провалится, то впору выходить ночью на улицу и выть при виде небесного лика богини. Хорош святоша! Откуда он узнал о языческом идоле? Не получится из меня Святой Георгий. Дроздов замер, увидев на дороге женщину с черным цветком в руке. Гикия?! Дама поклонилась, уронила под ноги цветок, и тот рассыпался черным дымом. Александр замедлил шаг, перекрестился и архонтесса, обнажив кривые желтые клыки улыбнулась, через мгновение стала костлявой старухой с косой, а потом и вовсе исчезла.

Аккуратный дом, утопавший в зелени, подполковник нашел почти сразу, хотя и был здесь всего один раз после веселой пирушки прошлым летом. Прошлым летом? Всего год! Александр постучал в калитку. Никто не ответил, хотя в саду слышался визгливый женский крик, звон разбитого стекла, испуганное тявканье собачонки. Дроздов улыбнулся. Бывшая медсестра, ставшая женой капитана Шайзона, всегда отличалась крутым нравом, пожалуй, даже слишком крутым для такого тихони.

Подполковник ударил кулаком в калитку так, что она жалобно скрипнула. Крики в саду умолкли, и Дроздов увидел старого знакомого, семенившего на коротких кривых ходулях по усыпанной щебнем дорожке. Столь непрезентабельная внешность не мешала Шайзону быть одним из лучших конников Барбовича и лихо рубиться с красными. Не любили бравого капитана за мелкую, подленькую душонку, и за это ему доставалось по физиономии в офицерском собрании.

— Мое почтение, Константин Григорьевич! — поздоровался Дроздов, — Рад видеть тебя! О, Боже! Бороду отрастил, как …

— Ты? — удивился капитан, отшатнулся, и его заплывшие глазки воровато забегали, — Откуда? Понимаю, жизнь. Пришлось и тебе переступить гордость. Проходите в дом, Александр Михайлович. Мне, вот, приходится торговать на рынке, — Видел бы мой почтенный батюшка … Ниночка! Ниночка! У нас гости. Собери чего-нибудь на стол!

Бывшие соратники прошли на веранду, утроились за грубым колченогим столом и минуту другую молчали. Дроздов закурил, поклонился жене Шайзона и подождал, пока дама не скрылась в погребе.

— Дрозды, между прочим, улетели на юг, — пробормотал Александр и внимательно посмотрел в глаза собеседника.

— Еще того, не осень, — замялся Константин Григорьевич, — Как там оно? Все наши …

— Живут. Пока не перестрелялись окончательно и тихо разбегаются с тонущего корабля. Те, кто имеет за душой, уехали в Париж или Берлин, остальные выбрали пулю в лоб или спиваются, что одно и тоже.

— Понятно! — кивнул Шайзон, — Здесь тоже не сахар. Господа товарищи припоминают старое. Сам знаешь, со школой вольноопределяющихся далеко не уйдешь. До германской я был приказчиком, вот и торгую теперь брюквой. Благодаря Орловскому и его бандитам, хватают всех без разбора. Ни о каком десанте не может быть и речи. Бегите отсюда, Александр Михайлович! Надо выпить, а то совсем тоска замучала.

Капитан вышел в соседнюю комнату и долго, звеня посудой, возился в шкафу. Дроздов презрительно улыбнулся, заметив отражение в зеркале. Мелкая душонка! Даже убить не может по-человечески. Яд, что ли сыпет? Так проще и надежнее, тихо, красиво, без лишней пальбы и луж крови. Может его просто пристрелить? Дроздов, раздраженный встречей с игумном монастыря, решил подождать развязки.

— Водочка еще та, из старых запасов! — суетился гостеприимный хозяин, — Тут раньше купчина жил и хорошо жил. Ниночка у меня мастерица. Готовит, пальчики оближешь!

— Не сомневаюсь, — ответил Дроздов и поклонился даме, ставившей на стол казанок с вареной картошкой.

— Ну, как в былые годы! — предложил Шайзон, и поднял стакан с водкой, — За нас!

Дроздов поднялся и с достоинством, как положено среди господ офицеров, и пригубил, до дна не получилось. Стакан, после удара сзади по голове выпал из рук и со звоном разбился под ногами. Александр покачнулся, жадно хватал ртом воздух, пытался дотянуться к горлу капитана, но грузно свалился на пол. Константин Григорьевич извлек револьвер и хотел уже сделать, для верности, выстрел в голову бывшего сослуживца, но остановился, увидев предостерегающий жест супруги. Правда, зачем шуметь?

— Извините, Александр Михайлович! — перекрестился Шайзон и выпил водку, — Царствие тебе небесное, совсем скоро! Ниночка! Нинка, черт тя побери! Бегом в бывший «Гранд отель» к товарищу Фишману! Скажешь шпиона отловили, из бывших. Та не возись, дура! Если он очухается, нам поплохеет. Стой, дура! Куда ремни девала? А, ладно …

Голова прямо раскалывалась, но даже сквозь боль Дроздов услышал торопливые шаги женщины и хлопанье двери. Еще через минуту Александр ощутил сдавленное пыхтение предателя, неуверенную возню с ремнем и поминание всех чертей, чертовок и чертовых детей. Подполковник резко вырвал руки и нанес удар кулаком. Что-то хрустнуло, растеклось теплыми струйками и сдавленно завыло.

Держась за лицо, Шайзон катался по полу, не в силах сказать ни слова. Александр коснулся ладонью головы, посмотрел на окровавленную ладонь и со всей силы ударил ногой в живот бывшего офицера. И еще раз, для остроты ощущений, ударил так, что тело откатилось к порогу. Не видел Дроздов черной фигуры за спиной и костлявой руки с опущенным костлявым пальцем вниз. Шайзон очнулся, на мгновение увидел красивое лицо с презрительной улыбкой на устах и согласный кивок фигуре в черном балахоне. Демонок, или нечто ему подобное, склонился к ненужной пешке и сверкающим серпом перерезал горло. Тело конвульсивно дернулось и захрипело. Александр удивленно посмотрел на окровавленный кусок стекла, перекрестился и выбежал на пустынную улицу. Никого.

Уже по дороге домой увидел тарахтевший грузовичок и недовольно покачал головой. Засветился, по-дурацки засветился, как мальчишка попал в ловушку. Шайзониха почти наверняка его узнает и продаст с потрохами товарищам в кожанках. Только и остается бежать в Балаклаву и дожидаться шхуны. Через две недели … Бред! Кто им даст эти самые две недели? Может богиня и выручит, если будет в настроении, спасет от краснопузых демонов и поможет сдохнуть без мучений.

Морозов валялся на кровати и листал очередной мистический опус, найденный в подвале общежития. Дроздов всегда удивлялся способности друга находить никому не нужное барахло, и быть при этом вне себя от счастья.

— Как дела? Воруешь у крыс еду? — шутливо, но без обычного апломба, сказал подполковник, — Эти хвостатые забавники теперь умрут с голодухи и будут проклинать негодяя, который хуже дворового облезлого кота.

— Что-то случилось? — отложил книгу капитан и мрачно посмотрел в окно, — Судя по всему, наломал дров и много наломал.

— Прилично, хотя и не по своей вине, — вздохнул Дроздов, — Вариант с настоятелем отпадает, а связной продался большевичкам и умер.

— С твоей помощью, конечно? — зевнул Андрей, — Не можешь без приключений!

— Шайзона помнишь? Я его легонько толкнул ногой, а он взял и перерезал себе горло стеклом. Хотел меня сдать, но не вышло. Сам не пойму как это все получилось. Его жена вызвала чекистов, но я ушел раньше.

— Умойся! Вся голова в крови, — кивнул Морозов и опять углубился в чтение.

Дроздов снял гимнастерку, взял полотенце и направился в умывальник, насвистывая одну из фривольных гимназических песенок. Ссадина на голове ныла, щипала от мыла, но уже не кровоточила. Эта мелкая боль немного привела мысли в порядок и заставила трезво оценить ситуацию. Военных в Севастополе много и потому найти Дроздова будет нелегко, но рано или поздно произойдет. Отсиживаться можно и в горах, забиться в каменную нору и выждать две недели. Противно, стыдно, но и подыхать почем зря не лучший выход. Спрятать реликвию у Артемия Францевича, а там и к шхуна приплывет.

— Ты что заснул? — улыбнулся Морозов, — Голова болит?

— Ничего страшного, — ответил Дроздов, — Задумался немного. Какие мысли тебе подсказала крысиная пища? Попробовал бы отобрать еду у крокодила? Как грызанет, так грызанет и слезу всенепременно пустит. Я слушаю.

— Фаза Луны не подходит для работы с артефактами …

— С чем? — повертел пальцем у виска подполковник, — Определенно спятил, боевой капитан. Из нас такой артефакт в чеке сделают, что принесут в жертву Троцкому, этому крокодилу из крокодилов. Уходить надо!

— Не выполнив приказ? — удивился Морозов, — Туркул … Наверное правильно. Бахчисарай?

— Вероятно. Поедем ночным поездом, тихо и спокойно. Этот, как его …

— Палладий! — подсказал Морозов.

— Он самый! Берем с собой и ближе к полуночи уходим.

Во дворе послышались какие-то крики, топот, щелканье ружейных затворов. Офицеры переглянулись и быстро, но без лишнего шума ушли к себе в комнату. Причиной переполоха оказался постоялец из соседней комнаты, которого увели в неизвестном направлении. Дроздов вытер со лба пот, налил стакан водки и залпом выпил.

Глава 17

«Нам сегодня не скрыться сегодня в ночи.

Эту ночь ослепили огнем палачи,

Арлекинами наша обитель полна».

Фишман ходил среди обгоревших остатков дома, коснулся носком сапога обугленных остатков стола и мрачно посмотрел на Игната. Убийство Алксниса, на удивление даже, восприняли с пониманием. Сам товарищ Пятаков поздравил Иосифа с повышением, передал ордер на новую квартиру и заметил, что среди чекистов пора проводить чистку и отлавливать старорежимных крыс.

— Иосиф Яковлевич! — нетерпеливо начал Яценко, — Чего уж тут? Поедемте отсюда.

Фишман кивнул, еще раз посмотрел на пожарище и, вместе с Яценко направился в сторону Большой Морской. Путь к Графской пристани был довольно длинным. Новая квартира находилась на набережной, где до революции жили флотские отцы-командиры, а теперь пламенные борцы за рабочее дело. Яценко попрощался и поспешил на старенький катер, чтобы попасть домой на Северную Сторону, а Иосиф остановился и посмотрел на внушительное здание с лепными украшениями на фасаде.

Квартира оказалась на пятом этаже. Чекист долго возился с замком, ругался, но таки попал домой. Иосиф открыл балконную дверь, с наслаждением вдохнул свежий вечерний воздух и закурил. Демонок оказался не промах и за свежую кровь расплатился сполна. День оказался совсем неудачным, хотя как посмотреть на события. Алкснису поделом досталось, а вот убийство товарища Шайзона совсем не понятно. Его нашли в луже крови с перерезанным горлом. Хотя он и бывший золотопогонник, но проявив бдительность, погиб за дело пролетариата. Ясно, что здесь дело рук недобитых гадов. Знать бы кто они, эти самые гады и сволочи! Вдова, увидев труп мужа, ничего не могла сказать, упала в обморок и долго не приходила в сознание. Очнувшись от потрясения, выяснилось, что женщина частично потеряла память и помнит только, что к мужу приходил красный командир, и они долго разговаривали.

— Кто здесь? — обернулся Иосиф, ощутив на спине чей-то тяжелый взгляд.

Никого. К странностям, за последнее время, оперуполномоченный не то чтобы привык, просто считал себя избранником высших сил, может быть даже самого Призрака Коммунизма. Иосиф зевнул и направился на кухню поставить на примус чайник. Кухня оказалась просторной, и Фишман удовлетворенно крякнул, увидев примус немецкой системы, мечту покойной матушки. Иосиф распечатал пакет с желтоватым сахаром, достал коробку с чаем и долго нюхал противный соломенный запах.

Зачем начальству понадобился Нафферт? Видно бумаги были очень ценные. И черт с ними! Пусть воронежские товарищи и занимаются пропажей. Дьявольщина! Иосиф поперхнулся, обнаружив напротив себя демона-хранителя. Бесформенная тень поклонилась, и его слова вгрызались в мозг невидимыми иглами.

— Архонт не доволен! — скрипела тень, — Жалкий червь! Тупой барашек, блеющий на последнем шабаше, опозорил Люцифуга!

— Не шабаше, а губернской партконференции, — возразил чекист, — Товарищи …

— Мелкие черти! — перебил демон, — А ты даже мельче их! Говорил я властителю мира сего: лучше ставить на «белых», а он с вершины своей мудрости предпочел «красных», голодных, тупых и наглых.

— Да я этих сволочей, — сжал кулаки Фишман, — Убирайся …

— Вот как? — наигранно обиделся собеседник, — Договор не позволяет! Если сенатору мешают, следует стать принцепсом, а врагов скормить зверям. Не понятно? Куда тебе, гимназисту-недоучке!

— Мне нужна помощь! Я плачу кровью! — стукнул кулаком по столу Иосиф и демон, как ему показалось, вздрогнул от страха.

Иосиф воровато огляделся по сторонам, но кухня была пуста и, только примус гудел на кухонном столе. Молодой человек зевнул, мрачно усмехнулся разговору с призраком и вздрогнул от неожиданно громкого стука в дверь. Фишман осторожно вышел в прихожую и прислушался к звукам на лестничной клетке. Тишина. Так и с ума сойти недолго.

— Иосиф Яковлевич! Откройте! — послышался голос за дверью.

— Кто там? — почти крикнул следователь, лихорадочно ища револьвер.

— Это я, Марина!

— Марина? — опешил Иосиф и дрожащей рукой приоткрыл тяжелую дверь.

Девушка испуганно отшатнулась при виде бледного, как полотно, следователя и выронила из рук полотняную сумку.

— Вам плохо? Я позову врача из флотской больницы!

— Не надо, Марина! Проходи! — кивнул Иосиф, — Я просто устал. Сегодня было много работы. Что-то случилось?

— Поминали Сигизмунда, а потом решила проведать Вас. Терять друзей трудно, особенно если они становятся врагами, — развела руки Марина, — Вам тоже тяжело и потом в новой квартире с одной рукой …

— Не надо меня жалеть! — закричал Иосиф, но как-то сразу сник и опустил голову, — Извини! Я …

Девушка с интересом осмотрелась в громадной квартире, торопливо пристроила в углу прихожей полотняную сумку, сняла туфли и прошла в комнату. Неверный свет керосиновой лампы играл на стенах хранивших былую роскошь, в которой новый постоялец и она сама выглядели довольно нелепо.

— Хорошо тут у Вас, Иосиф Яковлевич! — улыбнулась Марина и лукаво посмотрела на начальника.

— По-сволочному жили проклятые буржуи, — процедил Иосиф, нервно закурил и упал в кресло с потертой обивкой, — Сгноим всех и построим пролетарские города. Пришла посмотреть на живого душегубца? Знаю, как меня костерят в управлении.

— Что Вы! — обиделась девушка, — Не так. Просто Сигизмунд был хитрым врагом. Вы представить не можете, сколько у него оказалось вражеских бумаг.

Фишман угрюмо кивнул и затянулся едким дымом. Всем было известно, что в свободное время Алкснис собирал различные документы для своей книги, но жизнь вывернула все наизнанку.

— Откуда это? — спросила Марина, рассматривая фотографию из альбома Гросснеров.

— Что? — подпрыгнул на месте Иосиф, — Ты его знаешь? Откуда?

— Конечно! Это же Андрей Васильевич, сын полковника Морозова. Моя мама служила у Морозовых кухаркой. Хорошие люди.

— Он жив? — затаил дыхание чекист.

— Не знаю, — пожала плечами девушка, — Столько лет прошло.

— Сын полковника Морозова? Голубая кровь, язви его! — топнул ногой Иосиф и торопливо прошелся по комнате, — Молодец! Попался супчик!

Марина попятилась к балконной двери, увидев в руке Фишмана револьвер. На мгновение девушке показалось, что перед ней не человек, а сам дьявол.

— Я вас люблю! — крикнула в сердцах девушка, закрыла лицо ладонями и выбежала в прихожую, — Сухарь!

Фишман не останавливал гостью, лишь прислушался, как щелкнул дверной замок. Демон появился как всегда неожиданно, развязно устроился на подоконнике и осуждающе всплеснул руками. Красноречивые жесты обитателя ада были весьма красноречивыми и недвусмысленными, можно сказать конкретными. На том же языке жестов демон объяснил свое мнение об умственных способностях подопечного. Фишман не спорил.

— Вот после победы Мировой Революции …, - размышлял чекист, — Когда …

Демон в беззвучной истерике свалился с подоконника и стал кататься по полу так, что противно завоняло паленым. Сильно таки завоняло и Фишман, оставив призрака развлекаться, побежал на кухню и, надо сказать правильно побежал. Чайник выкипел, раскалился, и тряпка на ручке безбожно дымила. Выключив примус, Иосиф плеснул на ковшик холодной воды и на мгновение окутался паром. Бесплотная ладонь ободряюще похлопала по плечу. И не прогонишь это исчадие, разве что с помощью религиозного опиума для несознательных граждан. Этот опиум Фишман ненавидел всей душой, боролся с одурманенными гражданами как умел. Именно как умел, а не как требовалось.

В дверь опять загрохотали. Иосиф ругнулся так, что чертяка подпрыгнул на месте и уважительно поклонился. За дверью, на этот раз оказался посыльный из управления. Красноармеец прокашлялся, подтянул ремень и с минуту собирался с мыслями.

— Товарищ Андрианов велели срочно прибыть в управление. Вы звеняйте, но уж больно надо!

— Иду, — буркнул Иосиф, — Скоро буду!

Шаги посыльного затихли на лестнице, а Иосиф все стоял на пороге, соображая о причине вызова. Андрианов лично дал ему сутки выходного и тут же забрал обратно. Призрачный слуга торопливо собирался вместе с Иосифом. Демон надвинул поглубже капюшон, невесть откуда извлек увесистую дубину и вилы-тройчата в качестве заменителя винтовки со штыком. Бес долго пристраивал дубину на поясе, прикреплял к вилам ремень и вскоре стал похож на забавного вояку адского пролетариата. Чертово отродье! И никуда ведь не денешься от этой второй тени.

Вечерний воздух немного остудил голову, и Фишман даже немного подышал свежим морским воздухом, рассматривая своего провожатого, безмолвно застывшего с вилами наперевес. Иосифа поразила невероятная тишина, даже плеск ленивых волн прекратился. Впрочем, с первым шагом все стало на свои места и, Фишман недовольно плюнул под ноги.

В управлении все было спокойно. Часовой откозырял начальству и настороженно проводил Иосифа взглядом. Когда начальство приходит среди ночи, не жди ничего хорошего. Все им не терпится. Думают, люди стальные, так оно и сталь ломается подобно стеклу. От таких мыслей красноармеец тяжело вздохнул и едва не прозевал появление очередного командира.

Кабинет Андрианова был приоткрыт и Фишман на минуту остановился, пытаясь угадать настроение начальства. Судя по неторопливой беседе, Валентин Маркелович был уставшим, но вполне, очень даже вполне в духе.

— Разрешите! — постучал в дверь Иосиф.

— Входите, товарищ Фишман, — пригласил начальник управления.

Андрианов курил возле открытого окна, рассматривая высокого подтянутого человека, явно из бывших господ офицеров. Только при этой мысли чекисту захотелось обвинить начальника во всех смертных грехах против дела пролетариата.

— Так говорите, Черному Барону не терпится. Жаждет реванша? — вздохнул Андрианов, — Даже гибель яхты ничему не научила! Товарищ Фишман, это товарищ Селезнев из Москвы. Товарищ Фишман один из лучших оперативников Севастополя. Продолжайте.

— Именно. И не только барон. Эмигрантские круги в Праге пытаются сформировать ополчение и лижут зады лидерам Антанты. В Москве это считают полнейшим бредом и правильно считают. Армия разбежалась, а наемники стоят дорого. Лишь Туркул еще на что-то надеется, но с его силами можно только тявкать в подворотне. Нам стало известно, что врангелевские шпионы проникли в Севастополь. Они самостоятельно нарушили первоначальный план, прибыли в Варну и сбили нас со следа. Хитрые попались, заразы! Есть предположение, что они с помощью одесского подполья легализовались и прибыли в Крым. Это подполковник Дроздов и капитан Морозов. Лично я Морозова не знаю, а вот с Дроздовым приходилось сталкиваться. Надо проверить всех прибывших в город за последний месяц. Я понимаю, что у Вас мало людей, но это очень важно для революции. Гидру надо давить.

— К стенке сволочей! — стукнул по столу кулаком Иосиф.

— Совершенно справедливо, молодой человек, — согласился Селезнев, — Для этого лазутчиков надо найти. Проанализируйте ситуацию на судоремонтном заводе. Нам стало известно, что двух специалистов отправили в Севастополь по вопросу списания кораблей, отслуживших свой срок. С белым подпольем связан настоятель Херсонесского монастыря, отец Викентий …

— Я говорил, Валентин Маркелович! Немедленно арестуем суку-святошу!

— Иосиф! Умейте слушать! — прервал Андрианов, — Продолжайте!

— Да! — кивнул Селезнев, — Известно, что настоящим гнездом заговора стал Успенский монастырь возле Бахчисарая. Вот с этим нельзя медлить. Посланцы Врангеля должны выйти на связь с белобандитами.

— Разрешите, я соберу отряд чоновцев! — предложил Иосиф, — Выкурим гадов, как крыс передавим!

— Хорошо! Присоединяйтесь к спецотряду товарища Мануйлова. Операцией командует он, а Вы ищите документы о связи бандитов с Врангелем. Что-то еще, товарищ Селезнев?

— Товарищи в Москве очень интересуются событиями в Крыму, от которых веет поповщиной и мракобесием. Есть мнение, что тут не обошлось без Нафферта. Мне, лично, не верится в белогвардейских чернокнижников и спятившего алхимика, а вот в шпионов нужно верить и не терять бдительности.

— Пожалуй! — согласился Андрианов и набил трубку махоркой, — Говори, Иосиф! Только по существу говори, а то времени мало.

— Да что говорить! Хрен его знает, что творится с этой «Астреей» и Наффертом. Мягкотелая гнида сдохла зимой 1918-го. Трупа не видел. Снегом замело, этакую падлу. Пусть воронежские товарищи этим и занимаются. Я все рассказал, когда вернулся в Москву. У меня нет знаний …

— Поэтому и решил избавиться от Алксниса? — резко прервал Андрианов, — У него мозгов хватало на многое! Факты, конечно, штука упрямая, но не верю я им. Вот и учись, тренируй соображалку! Будешь работать с товарищем Носальским, а то наломаешь опять дров, как с Гросснерами.

— С этой старорежимной крысой? — возмутился Иосиф, — К стенке, падлу этакую!

— Иосиф, Иосиф! — покачал головой начальник, — Ежи работал в жандармерии, много нашего брата в Сибирь загнал, но увидел силу пролетариата и прозрел. И главное, у него есть знания, а у тебя только злоба.

— Собака лает — караван идет! — улыбнулся Селезнев, — До свидания, товарищи! О результатах срочно телеграфируйте в Москву. У меня утором поезд, а тут еще надо многое сделать. Да, чуть не забыл! Пусть в Балаклаве стерегут греческую шхуну «Святой Никола», офицеры будут уходить, скорее всего, морским путем в Варну или Констанцу. Торопитесь. Работу следственной комиссии решено свернуть в ближайшее время. Считается, что слишком перегнули палку, чем вызвали озлобление местного населения.

Оставшись одни, чекисты долго молчаливо курили и угрюмо посматривали друг на друга. Чуть в стороне сидел бес и костлявым пальцем чесал затылок, пародируя позу своего подопечного. Бес был не в одиночестве, а со своим соплеменником, таким же наглым и призрачным. Демоны, словно заправские актеры, пародировали позы продавших души и, судя по всему, хвастались выручкой, словно барышники после удачного дня.

— У тебя какие-то вопросы, Иосиф? — усмехнулся Андрианов.

— Все и так ясно, — буркнул Фишман, — Разрешите идти!

— Идите, — кивнул Андрианов.

Демонки при этих словах раскланялись, пожали костлявые руки и пыхнули серным ароматом. При этом не только Иосиф, но и Валентин Маркелович закашлялся, словно чахоточник. Адские телохранители испуганно подпрыгнули, взмахнули руками, и приступ кашля прекратился.

— Надо сходить к врачу, — покачал головой Андрианов, — И тебе советую.

— После мировой революции, — отмахнулся Фишман, — Мне нужно разрешение для проверки флотских командиров.

— Товарищ Измайлов будет недоволен, — нахмурился начальник, — Ладно, после обеда пришлешь кого-нибудь. А сейчас иди отдыхать, а в шесть утра выезжаешь вместе с товарищем Мануйловым в Бахчисарай.

Фишман вышел на улицу, остановился и растерянно огляделся по сторонам, ища демонка. Со всех сторон к бывшей гостинице стекались фигуры в черных балахонах и капюшонах, кланялись друг другу и скрывались за массивной дверью. Вот так новость. Фишман, уверовавший в свою исключительность, был разочарован. Оставалась одна надежда, что его покровитель окажется любимцем Люцифуга.

Глава 18

«Бессильны здесь кумирен древних лары,

Горит трава у старых базилик …

За что Господь послал на город кары?

Неужто, грех и вправду был велик?».

Выпустив пар, пригородный поезд остановился у платформы Бахчисарайского вокзала. Людей было немного: несколько татар, две торговки с Севастопольского базара и два красных командира. Красноармейцы оглянулись в поисках извозчика, присели на лавку и закурили.

— Куда дальше? — поинтересовался у своего спутника тот, что повыше, — Это в университетах топографию не изучают, а в юнкерском училище еще и как учат.

— У тебя, Саша, приступ ностальгии? — ответил его спутник, раскуривая трубку, — Это не к добру!

— Сухарь ты, Андрэ! Форменный сухарь, не способный радоваться жизни. Все лелеешь питательную среду в мозгах, а мы грешные привыкли водку пить в офицерском собрании, перекидываться в картишки, и наставлять рога таким ученым сухарям, как некоторые.

— Черт, ни одного извозчика в этом захолустье, — вздохнул Морозов, — Что будем делать?

— Все очень просто! — улыбнулся Дроздов, — Проштрафился как-то один юнкер и хорошо проштрафился. Начальник училища пригрозил отправить его простым солдатом к бурым медведям.

— А тебя к крокодилам? — вставил свое слово капитан, — Тебе повезло. Болото, комары и жара гораздо лучше процесса примерзания задницы к земле. Этого экс-юнкера съели медведи?

— Уел, дружище! Уел! — согласился подполковник, — Он сошел с ума и, о чудо картографии, был доставлен в ближайший Желтый дом без всяких проблем. Предлагаю стать на четвереньки и укусить начальника станции за филейное место.

— Зачем такие сложности? — удивился Андрей, — Я прекрасно знаю дорогу. Когда я был гимназистом …

— Сошел с ума? Боже! Я в компании психа? — наигранно отшатнулся Дроздов.

— Именно! Психа, который изображает из себя офицера Российской армии. Мы облазили все эти горы и не раз рисковали свернуть шею. Нам нужно дойти к монастырю, а там и к госпиталю.

— Веди уж! — согласился Дроздов и выбросил в урну окурок.

Узкая улочка петляла в сторону развалин старого ханской резиденции и мечети, знавшей, как и дворец, лучшие времена. Серые дома, слепые без окон, не обращали внимания на прохожих и звуки шагов на булыжной мостовой. Городок словно вымер, даже дорогу узнать не у кого.

— Долго еще плестись? — возмущался Дроздов, — Ты уверен, что помнишь дорогу?

Морозов в ответ пожал плечами и, попыхивая трубкой, направился к площади перед мечетью. Никого. В былые времена здесь было многолюдно. Со всего полуострова сюда приезжали торговцы, а теперь даже собаки не лаяли, разве что на соседней улице прогрохотала арба. И тут улица ожила, наполнилась утренними криками, блеяньем овец, тявканьем шелудивых псов. Из-за угла выбежал чумазый парнишка, посмотрел на незнакомых дядей и остановился. Дроздов поманил паренька пальцем, и тот попятился назад.

— Не пугай ребенка! — остановился Морозов, — Я и так дорогу знаю. Держи!

Капитан бросил мальчишке какую-то мелочь и паренек, подхватив монетку, убежал во двор. Дроздов развел только руки и скептически посмотрел на друга. За околицей сразу начинались горы. Тропа нырнула в ущелье Марьям-дере и почти растворилась в густой зелени деревьев. Каменный навес, казалось, давил на сознание и было совсем неуютно продираться сквозь густые ветви. Ноги скользили по влажной траве и Дроздов, ступив в грязь, пару раз выругался от души. В этом искусстве подполковник был настоящим виртуозом, можно сказать поэтом, почти философом. Александр пучком травы вытер сапоги, удовлетворенно крякнул и посмотрел на Морозова, черкавшего в блокноте.

— Опять бумагу портишь? — погрозил пальцем Дроздов, — От таких умников и погибла Россия. Поверь мне, лучше быть тупым воякой со сплошной костью, чем ощущать червей, копошащихся в полном беспорядке, которые не подчиняются уставу императорской армии и не ходят строем по черепной коробке.

— Какой полет мысли, дружище! Я в восторге и потому записывал некоторые обороты речи, свойственные военному сословию. Например, направление, в котором должна идти треклятая палка, мне очень напоминает выражение покойного папеньки на маневрах, — несколько театрально ответил Морозов, — За поворотом направо тропа к лестнице, а обитель досточтимого Артемия Францевича находится слева.

Тропа резко оборвалась за деревьями, и офицеры вышли на каменистую площадку, с которой открывались приземистые строения местной лечебницы, выкрашенные в желтый цвет. От этого места веяло спокойствием, мирной жизнью и почти домашним уютом.

Врач радушно встретил старых знакомых, долго рассыпался в любезностях, пока миловидная медсестра готовила утренний чай. Послышался грохот, визг медсестры и рев фельдшера. Артемий Францевич хитро улыбнулся, закурил и удовлетворенно крякнул.

— Ты совсем обалдела? — почти ревел фельдшер, — Если у тебя две руки и обе левые, то иди в …

— Стасик! Что я специально? — всхлипнула девушка, — Козел!

— Кто? — задохнулся от ярости парень, — Я! Я! Твою фамилию наизнанку выверну! Ты меня чуть не того … Больной чего Вам? Что? Укольчик? Я тебе щас такой укольчик вставлю, что искры из глаз посыплются! Ах, уже лучше? Так бы и сказал.

— Дети, не скандальте! — вмешался врач, — Идите ко мне! У нас гости, между прочим!

— Артемий Францевич! — недовольно ответил Станислав, — Какие гости? Какие к хреням зайки? Свободных коек нет!

— Иди сюда, светило ты мое злобное! — потребовал Жердицкий, — Дарья! И ты тоже иди!

Помощники вышли из летней кухни явно не в настроении. Какое уж тут настроение, когда на пикантном месте красуется большое маслянистое пятно. Станислав мрачно вырвал из рук медсестры полотенце и принялся вытирать ткань.

— Не мучайтесь, молодой человек! — едва сдерживая смех, советовал Морозов, — Удалите жир эфиром, а штаны застирайте с щелоком.

— Туда эфиром? Все умные, да? — махнул рукой фельдшер, — Чего еще прикажете? Полить себя уксусом, чтобы мало не показалось? Ну, вас всех!

Полотенце полетело Дарье в лицо, а Станислав, ударив кулаком в дерево, собрался уходить. Девушка натянуто улыбнулась и показала обидчику язык.

— Дашенька! Выдайте этому орлу новые штаны, а грязные бросьте в стирку, — вежливо, но тоном, не терпящим возражений, сказал врач, — Стасик! Ради бога не переборщите с «нарзаном». Вы мне дороги, как память. На Покрова сыграем вашу свадебку, и проблема с неблагозвучной фамилией будущей супруги исчезнет.

Молодые люди продолжили выяснять отношения в глубине сада, но без лишних эмоций. В конце концов, Станислав подхватил невесту на руки и понес ее в приземистое здание, построенное из белого кирпича.

— Дети есть дети, — вздохнул Артемий Францевич, — Стасик! Если спирт выдохнется больше, чем на четверть, Вы будете долго учить химию и физику! Хороший парень, но несколько импульсивный. Пойдемте на кухню. Утренний чай — для меня является традицией, можно сказать мистическим ритуалом.

На кухне было чисто. Дроздов поднял за ручки самовар, а Морозов взял блюдо со свежими булочками и банкой малинового варенья. Жердицкий возился в шкафчике до тех пор, пока не извлек полуштофик янтарной жидкости собственного производства.

Чаепитие еще, не достигло своего апогея, когда появился Станислав. Фельдшер был уже изрядно навеселе, добродушно улыбался и курил папиросу. Парень хотел было сморозить нечто в адрес Дроздова, но видно вспомнив историю с бравой пулеметчицей, отказался от своей идеи.

— Станислав! — обратился главный эскулап, — Вы уже выучили текст из бессмертного творения Сенеки? Процитируйте нам что-нибудь?

— Да ну его, Артемий Францевич! — стукнул по столу кулаком фельдшер и мрачно посмотрел на Дроздова, разминавшего кулаки, — Для того, чтобы поставить клистир латынь это … Ну Вы поняли!

— Вот как? — прищурился врач, — Господа! Сей великовозрастный оболтус, озорства ради, заставил больного накрутить себе на то самое место латунную гайку, а потом с помощью ножовки распиливал украшение. Вы принесли объяснительную записку, написанную на латыни?

— Вот! — протянул Станислав мятый листок бумаги, — Изучайте!

— Какой ужас! — поправляя очки, вздохнул Артемий Францевич, — Идите и учите! Потрудитесь отдать ключ от склада с химикалиями.

— Держите! — процедил фельшер, положил на стол ключи и, неверным шагом, отправился в один из корпусов.

Жердицкий, внимательно посматривая на гостей, вытер пол со лба и посмотрел на покрытые маревом горы, над которыми сгустились черные тучи. Взгляд остановился на вещевом мешке, и врач поежился так, словно повеяло холодом.

— Дрозды улетели на юг! — едва слышно, но отчетливо произнес Артемий Францевич.

— Что? — удивился Морозов, растерянно переглянулся с другом, и ответил, — Еще не осень.

— С кем имею честь? — поклонился Александр, — Подполковник Дроздов и капитан Морозов. Прибыли по приказу генерала Туркула с заданием.

— Полковник от медицины Жердицкий! — кивнул врач, — Магистр ложи «Астрея». Сгораете, господа, от любопытства? Признаться не ожидал, что так все повернется. В недоумении, почему я не вышел на связь тогда, в Севастополе? Не было нужды. Я получил указания из центра известным мне способом. Я знал, что вы именно сегодня будете у меня. Как? Я умолчу об этом.

— Какие будут указания? — вздохнул Дроздов, наливая чай, — Признаться я …

— Пить чай! — отрезал Жердицкий, — Десанта не будет, но реликвия не должна достаться большевикам. Это я говорю от имени ложи «Астрея». Если решите уходить, то только не через Балаклаву. Этот вариант провален.

— Ловушка? — нахмурился Дроздов.

— И, тем не менее, выход есть у каждого, особенно если есть, кого любить, — предупредительно поднял палец эскулап, — Вы знаете, о чем я говорю, господин подполковник. Не надо лишних слов, лохарг.

Дроздов от неожиданности вздрогнул, но ничего не ответил, лишь налил настойки и, не закусывая, выпил. Маги, мистики, язви его! Откуда он все знает? Александр задумался и, на мгновение, увидел лицо Гикии, пышную гриву черных волос и глаза, полные печали и страха. А еще говорят, что мертвым нечего бояться. Неужели есть еще что-то страшнее смерти? Ничего, узнаем, совсем скоро узнаем, ядри его за ногу!

— … так говорите Палладий, кому-то нужен? Не удивительно, — кивнул Жердицкий, — Тонкие сферы содрогаются, ибо все взаимосвязано. Это козырный туз, можно сказать главный аркан расклада. Оригинально!

Морозов склонился над разложенной колодой ТАРО и обсуждал их сообщение вместе с Жердицким. Дроздов мрачно посмотрел на ненормальных философов, налил еще из бутылочки и опешил, увидев под яблоней архонтессу. Гикия собирала странные черные цветы, останавливалась, чтобы вытереть слезы полой черного пеплоса. Вот тебе и предзнаменование. Собрав букет, Гикия подошла к лодке, стоявшей на берегу свинцовой реки и скрылась в сером тумане над Стиксом.

Тишину гор разорвала беспорядочная пальба, от которой офицеры вздрогнули, посмотрели друг на друга и бессильно опустили руки. Нет ничего хуже ощущения собственного бессилия. Застрекотали пулеметы, а вслед за ними разрывы ручных бомб. Гулкое горное эхо наполнило Иосафатову долину грохотом, словно в день Страшного Суда. Жердицкий побелел, услышав в голове крик десятков людей, плоть которых разрывал свинец. Схватился руками за голову и Морозов, ощущая боль каждого воина адской битвы.

Из дома выбежал Станислав, испуганно махал руками и что-то кричал, но голос тонул в грохоте сражения. Жердицкий вскочил и торопливо побежал к фельдшеру. Врангелевцы поспешили следом. В чистой комнате, на топчане лежал монах в разорванной рясе. Даже не профессионалу медику было ясно, что инок уже не жилец на белом свете. Раненный бредил, но как-то странно бредил, слишком осмысленно, а главное в тему недавнего разговора.

— … демоны! Они не одни пришли … Продали души Нечистому … Тени с огненными хлыстами выпивают душу. Мы их крестом, молитвой и оружием святым, а нечестивцы ржут, аки твари непотребные … Осквернили храм, а он молчит! Нас молниями бесовскими, а он опять молчит! Грехи наши …

— Стас! Инъекцию морфия, быстро! — приказал Артемий Францевич, — Пусть умрет спокойно.

— О чем это он бредит? — пожал плечами Стас, вытащил из стерилизатора шприц и набрал наркотик, — Может лучше добить, чтобы не мучался?

— Мальчишка! — топнул ногой Жердицкий, — И это говорит будущий врач! Отлично! А теперь исчезни! Стой на улице и смотри. Могут быть еще раненые. Пусть Дарья приготовит перевязочный материал.

Фельдшер недовольно хлопнул дверями и выбежал на улицу. Грохот сражения достиг дьявольского апофеоза, в котором не было ничего божественного. Офицеры послушали разговор оружия и понимающе переглянулись. Дроздов вытащил револьвер и стал возле двери, а Морозов присел на табурет возле топчана.

— Где я? — открыл глаза монах и в страхе дернулся, увидев рядом красного командира.

Морозов перекрестился и прижал два пальца к губам. Больной успокоился, лишь криво усмехнулся и умоляюще посмотрел на Жердицкого.

— Все окончено! Вот и все! — хрипел больной, — Они появились сразу после заутреней. Отец игумен все успокаивал братию, говорил о милосердии и доброте, успокаивающей даже зверя дикого … А эти! Хуже зверей, нелюди в личине человеческой. Я был в верхнем храме и видел все …

Тело раненого выгнулось, пару раз дернулось и затихло. Андрей перекрестился и закрыл глаза умершего.

— И что по этому поводу думает коллега-масон? — вздохнул Жердицкий, — В монастыре прятались остатки разгромленных отрядов белого подполья, несколько людей Орловского и офицеры-корниловцы, оставшиеся здесь по ранению.

— А причем тут бездушные звери? — удивился Морозов, — И что теперь делать?

— Драпать, как заяц, которого не подстрелили, — вставил свое слово Дроздов, — Философы хреновы! Спрячем штуковину в горах, добудем лодку и пробираемся в Констанцу. Впрочем, можно не в Румынию, а прямо в чеку, устроить перестрелку и сдохнуть, как положено русским офицерам.

— Возвращайтесь в Севастополь. Я выпишу справку, что вы были на обследовании. Старая контузия штука весьма неприятная, а для господ большевиков сойдет и такая отговорка, — приказал Жердицкий тоном, не терпящим возражений, — И помните, что известную вам вещь следует доставить по назначению. И я прошу, господа, без глупостей! По возможности предупредите отца Викентия, что на очереди его обитель. Поезд на Севастополь через два часа. Свободны! Кругом, марш!

Врангелевцы откозыряли и вышли на улицу, оставив полковника в полной задумчивости. Стрельба почти прекратилась. Доносились редкие выстрелы, грохот автомобильных моторов, далекие крики. Морозов указал на обходную дорогу, и друзья поспешили скрыться от любопытных глаз. Надо сказать во время поспешили. Вскоре со стороны разгромленного монастыря появились красноармейцы, тащившие раненых. Фельдшер суетился, пытаясь оказать первую помощь, а медсестра помогала врачу в операционной. Какой-то человек в кожаной куртке пытался что-то доказывать, но Артемий Францевич, отчаянно жестикулируя, настаивал на своем мнении и не без успеха.

Морозов наблюдал за этой картиной, мрачно качал головой, понимая, что труп монаха не добавит лекарю популярности у новых властей. Дроздов только сжимал кулаки в бессильной злобе, недовольно сплюнул и направился в сторону станции. Морозов еще раз посмотрел на суету в больничном дворе и молча догнал друга.

Глава 19

«Игре конец. Исчезла пелена,

И занавес уж тайны не скрывает,

И тусклая предсмертная волна

Меня последним страхом покрывает».

Раннее утро окрасило розовыми бликами вершины гор, неприветливые стены Чуфут-кале и выжженные солнцем склоны Иосафатовой долины. Ущелье Марьям-дере еще покрыто мраком, но птицы уже начали свою утреннюю песню, звонкую и чистую, как и много лет назад. Заиграла утренними красками вершина скалы, пещеры Успенского монастыря и широкая каменная лестница, уходящая к древнему православному храму.

Двери настоятельского дома открылись и на порог, опираясь на тяжелый епископский посох, вышел старец в клобуке, отец-настоятель древней обители. Не спалось игумну, совсем не спалось этим ранним утром. Старость не радость и годы уже не те. Отец Никодим тяжело вздохнул и направился к часовне, в которой любил размышлять о бренности бытия и суете сует окружающего мира.

Перед входом Никодим остановился и посмотрел в небо, чистое и ясное, без единого облачка. Таки тревожно и годы здесь не причем, просто повеяло чем-то давним, знакомым до боли в покалеченной на Шипке ноге. Точно! Словно вчера, молодой капитан стоял на перевале и смотрел на турецкие позиции. Надо было прорываться к Софии, где вспыхнуло восстание и, лично Скобелев приказал провести разведку боем. Рота попала в засаду, и горы стали настоящим адом. Капитан, получив Георгия, ушел из армии и вскоре исчез, став иноком Никодимом.

В часовне кто-то был. Из приоткрытых дверей слышалась тихая молитва и молитва не простая. Давно не слышал святой отец подобных слов, обращенных к Всевышнему. Поучение великого борца с демонами, преподобного Макария к месту, но какое отчаяние у просителя. Время такое, страшное и непредсказуемое, но не выходят на битву в смятении, а лишь укрепив не только душу, но и тело.

— Молись, сын мой! И сказал апостол Павел: «… наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной …», - громко сказал игумен и перекрестился, глядя на икону Георгия Победоносца.

Проситель вздрогнул и обернулся. Монашеская ряса не могла скрыть бывшего офицера, как шкура агнца не способна изменить матерого волка. Никодим улыбнулся. Вспомнил себя и улыбнулся, потому, как и сам был таким на пути к Софии.

— Отче? — удивился молящийся, — Не спится мне. Снился мне сон, в котором видел свою смерть и кровь святой братии. Мало креста и молитвы против демонов в личине человеческой. Освятите оружие на праведное дело.

— Зачем? Кровь порождает кровь, ненависть порождает ненависть! Я тоже пришел с подобным к нашему священнику перед штурмом Плевны. Хотел освятить шашку для сечи с неверными, но мне было отказано. Не нужно святое оружие тому, у кого вера острее железа. Ты не уверен в крепости духа? Проиграть может тело, но проигравший разум попадает в сети. Молись, дабы не было «места лукавому демону обладати мною, насильством смертного сего телесе».

— И все-таки не откажите, отче? — прошептал молящийся и протянул игумну не привычную шашку, а длинный узкий меч, сделанный не русским оружейником.

— Дивное оружие, сын мой! — нахмурился Никодим, — Не нужно ему благословение, да и станет ли у тебя силы владеть им? Молись, сын мой и помни: «Кто кем побежден, тот тому и раб!»

Игумен направился к нижнему храму, чтобы приготовиться к заутренней службе. Монахи уже проснулись и полусонно приветствовали настоятеля. Вот уж в ком святости немерянно. И сон ему не идет в трудах праведных, лишь благодать небесная льется с небес. Вот отец-эконом, тоже святой человек, но откровение божье воспринимает исключительно во сне. Хранитель монастырских подвалов тоже направлялся к заутренней, остановился перед ступенями и подождал игумна.

— Что-то случилось, брат мой? — остановился настоятель и посмотрел в красные от бессонницы глаза, — Плохо почивал этой ночью?

— Ох, и не говорите, святой отец! — вздохнул монах, — Только не подумайте, что предавался пороку чревоугодия и пьянства, просто душа в смятении. После вечерни я проверил амбарную книгу, помолился святой богородице и лег почивать. Да вот сон не шел. Только закрою глаза и вижу Страшный Суд, не ангельский суд, а суд демонов. Кругом огонь и души праведников горят в пламени Флегетона. Вот и решил посоветоваться с Вами.

И этот туда-же. Опять вещие сны и что с ними прикажете делать? А ведь испуган брат Варфаломей и нешуточно испуган. Не усугублял кагором, а словно пьяный шатается.

— Очисти душу от груза грехов и тогда ощутишь блаженство. Молись и помни слова Иллариона о законе и благодати. Ступай в храм и преклони колена перед ликом Господним.

Отец Никодим осенил себя крестным знамением и вошел под своды пещерного храма. Настоятель хозяйским оком оценил чистоту, покачал головой, увидев восковые потеки на подсвечнике, и направился к алтарю. В храме были не только монахи, но и миряне, искавшие убежища от гнева новых властей. Много их собралось, обиженных и озлобленных на эту жизнь. Жизнь! Она ведь тоже испытание, не лучшее и не худшее прочих.

— С нами крестная сила! — послышался крик у входа и в храм вбежал монах в разорванной рясе, — Демоны! Демоны посланы в наказание за грехи наши! Грохочут по дороге на дьявольских колесницах и черти кругом! Молитесь, братие!

Красноармейцы под командованием Мануйлова высадились из машин перед ущельем, торопливо подгоняли амуницию, курили, обсуждали столичные новости. Фишман вылез из кабины, пыхнул папироской и махнул рукой чекистам. Демонок стоял рядом. Чертяка был во всеоружии: на поясе кривая сабля, в руках боевой трезубец, из-под плаща виднелся кожаный панцирь, напоминавший куртку подопечного. К каждому чоновцу был приставлен свой дьявол-хранитель, экипированный соответствующим образом. Уважают, адовы дети, уважают. К рядовым красноармейцам приставили всякую мелочь, а к чекистам настоящих бойцов.

Мануйлова сопровождало форменное чудище, рогатое и волосатое, словно горячечное видение. Пока демоны обменивались любезностями, Иосиф подошел к командующему операцией, чтобы обсудить детали захвата монастыря.

— Как дела, Иосиф? — поинтересовался командир, — Как настроение у людей? Надеюсь боевое?

— Все отлично! Давно пора прижать эту контру, а потом и до отца Викентия доберемся, сука святая! — ответил Иосиф, — Какая задача определена моему отряду? Предлагаю обойти контру по склону, навалиться на них и раздавить как тараканов.

— Не спешите, товарищ Фишман! — ответил Мануйлов, — Монахи люди смирные, но там могут находиться белобандиты, которые воевать умеют не хуже нашего. Вот послать парочку орлов на разведку очень было бы правильно.

— Зачем? — махнул рукой оперуполномоченный, — Брать их будем тепленькими. Прямо в храме и пустим под пулемет. Перекоп брали, а тут вшивеньких попов не прихлопнем?

— Во-во! — криво улыбнулся Мануйлов, — Слышал, как ты отличился на Сюйрени. Тут башкой надо думать, а не лезть в пекло!

При этих словах оба демона затряслись от смеха, а рогатый, и вовсе показал что-то неприличное и обидное. Что конкретно Фишман не знал, но почувствовал себя оскорбленным. Да кто они такие, чтобы издеваться над героем Гражданской войны? Демон-хранитель показал костлявый кулак, и чекист отвернулся в сторону.

— Кажется, есть новости! — зевнул командир и бросил окурок под ноги, — Докладывайте, товарищи!

— Пытались мы тут одного святошу отловить, да сбег, падла! Теперь поднимет шум и поминай, как звали! — докладывал красноармеец, — Вертлявый оказался, сука! Грызанул за палец и сбег! Мы с Петром за ним, а он в заросли и поминай, как звали.

— Понятно! Как же так можно, товарищи! Это не дело! — покачал головой Мануйлов, — Вот, слышите? Строиться и повзводно выдвигаемся к монастырю. Перекрыть дорогу на Бахчисарай, тропу к Караимскому кладбищу и склон к Чуфут-кале. А вы, уроды, будете сидеть на гауптической вахте!

Над ущельем разносился набатный звон монастырского колокола, призывавший братию к молитве. Засады не было и Мануйлов уже было, вздохнул с облегчением, но тут откуда-то сверху загрохотал пулемет. Красноармейцы откатились либо в заросли, либо под прикрытие скального карниза. Несколько ручных бомб, брошенных из верхних пещер, разорвались возле укрытия отцов-командиров, осыпали их каменной крошкой и поразили парочку бойцов осколками. Выстрелы не умолкали. Манулов осторожно выглянул, пожал плечами и обернулся к Фишману.

— Ничего не понимаю! Никто из наших, носа не кажет, а они палят почем зря! У них что, патронов куры не клюют?

— Хрен его знает! Может, пугают? — ответил Иосиф, выглядывая из укрытия.

Картина была более чем занимательной. Нечисть четким строем подбиралась к храмовой лестнице, не обращая внимания на пули. Неожиданно первая шеренга мелкой нечисти остановилась и упала, сгорая в чистом, ослепительном огне. Припасли святые отцы нечто лучше пуль. Были у них союзники, зыбкие, сверкающие огненным серебром молний. Мало этих союзников, десятка три не более, но грозных и неумолимых словно рок.

— Ну, чем порадуешь, комиссар? — поинтересовался Мануйлов.

— Сплошная хрень! — отмахнулся Фишман, — У меня есть парочка «гочкисов». Предлагаю пальнуть по церковному ходу и верхним пещерам.

Боец, стоявший за спиной Иосифа, неожиданно пошатнулся, захрипел, стал биться в конвульсиях, а потом и вовсе затих. Фельдшер пощупал пульс, удивленно посмотрел на начальство, явно не понимая причины. Еще один красноармеец упал на колени, выпустил винтовку и затих.

— И этот помер! — топнул ногой фельдшер, — Ни черта не понимаю!

И тут-то Иосифу стало страшно. Уж он то прекрасно понял причину. Убили чертика-хранителя, и ты умер, а душа пожалуй, в котел со смолой или еще там куда положено. А если демонка убьют? Что тогда? Умирать чекисту совсем не хотелось, а тем более, встречаться с хозяином. Вот тебе и договорчик.

— Ребята! — крикнул Фишман, — Давайте с пулеметами и делайте так, чтобы святоши носа не показали из своих нор.

— Два взвода приготовиться! — приказал командир, — Как пулеметы притихнут короткими перебежками к церковной лестнице и приготовить ручные бомбы.

«Гочкисы» загрохотали, и беспорядочная стрельба со стороны обители прекратилась. Раздавались одиночные выстрелы, но и они растворились в грохоте бомб. Иосиф осторожно подобрался к расселине в скалах и спрятался там. Серебристо-огненных защитников заметно поубавилось, но и демоны откатились к самому обрыву.

Из храма доносились церковные песнопения, и было в них нечто такое, от чего заболела культя. Перед глазами Иосифа запылал призрачный костер инквизиции и Фишман корчился на столбе, обугливаясь в языках пламени. Рядом стоял фон Кернвальд, онемевшая от страха Милисента и священник, читавший молитвы на непонятной латыни. Опять! Нет! Окровавленный призрак краскома Гаманенко тянул костлявые руки с лохмотьями плоти к горлу убийцы и Фишман сомкнул обгоревшие в пламени костра веки.

Иосиф очнулся в тени скального навеса от пощечины и резкого неприятного запаха. Фельдшер облегченно вздохнул, вытер пот с лица и приложился к фляге со спиртовым настоем крымского лимонника.

— Что со мной? — простонал чекист.

— Слава богу, что хотя бы этот не окочурился! — крякнул медик, — Сергей Серафимович, очухался товарищ комиссар!

Мануйлов подошел к Иосифу, покачал головой и пару минут смотрел в безумные глаза чекиста. Впрочем, безумие очень быстро прошло, и Фишман попытался встать. Голова кружилась, но после очередной дозы нашатыря, все стало на свои места.

— Что случилось, Иосиф?

— Все в порядке, товарищ Мануйлов! Просто голова закружилась. Как там святоши?

— Отстреливаются, сволочи! Пулеметы их прищучили, но контра окопалась в пещерах и огрызается. Много раненных. Надо послать кого-нибудь в больницу и вызывать помощь из Симферополя.

— Сами прибьем гадов! — огрызнулся чекист и посмотрел в сторону монастыря.

Монастырь превратился в осажденную крепость. Горела церковная утварь, развороченные взрывом церковные ворота висели на одной петле и угрожающе скрипели. Трупы клириков и мирян лежали на залитом кровью полу, и святые наблюдали за этим побоищем с икон. Были в монастыре и живые. Несколько монахов под руководством настоятеля молились, за души тех, кто не ведает что творит.

Никодим все время искал офицера, просившего освятить оружие, и не находил. Так ли он был прав? Одно дело бусурмане, а другое дело продавшие душу дьяволу вероотступники, жаждавшие свежей крови. Взгляд скользнул по простреленной иконе и появился страх, липкий, мерзенький, отдающий холодным потом. С иконы смотрело лицо утреннего знакомца.

В верхних пещерах опять загрохотал пулемет. В ответ по стенам зацокали пули, одна из которых разнесла икону в щепки. От взрыва ручной бомбы ворота упали и в храм ворвались люди в кожаных куртках. Никодим поднял над головой крест и упал, сраженный пулей из маузера.

Иосиф подошел к телу настоятеля, ударил его ногой и презрительно плюнул на поломанную икону. В верхних пещерах добивали последних защитников, а Фишман озадаченно осмотрелся. Неужели никого не осталось в живых? Не входило это в планы чекиста. Надо было допросить кого-нибудь из этих святош. Демонок поклонился, почесал костлявой рукой затылок и кивнул в сторону алтаря.

Иосиф ухмыльнулся. Хищно, словно зверь, почуявший добычу, чекист подошел к двери, ведущей в алтарный придел. Под ногами скрипело битое стекло, звенел металл опрокинутых подсвечников с потеками воска на позолоченных боках, а за дверью слышался чей-то стон и надрывное всхлипывание. Фишман резко дернул дверь, а потом ногой ударил по лакированному дереву.

В небольшой комнатушке, забившись от страха под стол, сидел мальчишка и ревел. Иосиф растерялся, опустил оружие и посмотрел на демонка. Не сладко тебе, чертяка? Куда тебе зайти в освященное место. Ах, осквернить надо? Религия — опиум для народа, а опиум чужд коммунизму. Чекист поднял маузер. Монашек закрылся массивным фолиантом со святым письмом, которое оказалось бессильным против свинца. Паренек выпустил книгу и захрипел от боли. Фишман презрительно ударил раненного в лицо и хладнокровно выстрелил в голову послушника.

Демон удовлетворенно кивнул и вошел в оскверненное кровью помещение. Теперь можно. Любая победа князя Люцифуга к месту, на которое ставятся его враги. Фишман искал документы о связях с белым подпольем, но ничего, кроме ритуальной мишуры не хранилось в алтарном приделе.

Расправа с белым подпольем подходила к своему фатальному завершению. Захлебнулся пулемет в верхних пещерах, последние выстрелы окатились к караимскому кладбищу, и растворились за Тепе-Керменом. Товарищ Мануйлов был недоволен. Он не ожидал такого сопротивления со стороны монахов. С другой стороны отстреливались белобандиты, а святоши поплатились за то, что предоставили им убежище.

Сергей Серафимович извлек из обгоревшей сумки бумаги и принялся их просматривать. Старые фотографии, гимназическая тетрадь со стихами были не интересны, а вот документы с цифрами и непонятными буквами могли пригодиться. Это уже кое-что! С другой стороны, их надо еще прочитать. Фишман, удовлетворенно потирая руки, подошел к Мануйлову и взглянул на бумаги.

— Что-то ценное? Адреса? Явки? — поинтересовался Иосиф, — Прищучим этих сволочей!

— Посмотрим! — огрызнулся командир чоновцев, — Умные все! Вместо головы срака, а я должен под пули лезть из-за дураков! Стоп! А вот это по вашей части.

Мануйлов передал чекисту обрывок тетрадной страницы, на которой были написаны имена, фамилии и название шхуны «Святой Никола». Иосиф понял, что ему очень повезло.

* * *

В Безвременье было тихо, даже часы, отмерявшие века остановились, ожидая окончания спора Лунной Девы и князя Люцифуга. Богиня видела холеное, самодовольное лицо князя и ей становилось страшно. Богиня боялась проиграть и, одновременно, желала победы.

На огромной, уходящей за горизонт доске, фигур осталось не так уж и много. Ее фигур! Кем-то надо жертвовать, но стоит ли? Гикией? Она привыкла к бывшей архонтессе. Диофантом? Сириском? Это лишь отсрочит фатальный исход.

Кольцо черных кожаных курток неумолимо подбиралось к хранителям Палладия, и тут Дева загадочно улыбнулась. Она, мысленно, потянулась к хрупкой фигурке Гикии и передвинула ее на несколько клеток к горизонту. За ней бросились кекропы, но стигийская стая перекрыла дорогу.

Люцифуг поклонился сопернице и стал с интересом наблюдать за развернувшимся сражением. Гикия исчезла за горизонтом и богиня поняла, что ее план не так уж и невыполним.

Глава 20

«Последняя царапина свежа.

Я возвращаюсь вновь без багажа,

Все оставляю. Сброшены все маски».

Вечерний поезд остановился у перрона Севастопольского вокзала. Пассажиров совсем мало. Дроздов и Морозов осмотрелись и, убедившись, что на них никто не обратил внимания, направились в сторону Большой Морской.

В этот летний вечер город казался вымершим и необычно тихим. Даже шаги не раздавались, словно тротуар выстелили пушистыми текинскими коврами. Город не вымер, далеко не вымер. Во всем ощущалась жизнь, которая пыталась пробиться сквозь призрачную ширму, словно театрал к своему кумиру в гримерной. Ощущался шелест голосов, приглушенное цоканье копыт, возмущения прохожих, виделись неясные человекоподобные тени.

— Андрей! Ты что-нибудь понимаешь? Я, лично, ощущаю себя крокодилом-невидимкой, которому хочется грызануть свежего мясца.

— Вот-вот! После этого из рептилии сделают пару сумочек для жен наркомов или чучело для музея. Сам ничего не понимаю.

— Кто из нас штатный Фауст? — остановился Дроздов, прикурил и продолжил, — Поколдуй, ударь в бубен! Мда-а! Ы-ы-ы!

Морозов осмотрелся и увидел причину, лишившую друга дара речи. Причина действительно стоила того. На мостовой стояла самая настоящая древнегреческая колесница, которой правила черноволосая красавица. Вот тебе и неожиданность. Подполковник протер глаза, отхлебнул из фляги и мрачно протянул спиртное другу. Вот уж где без полуштофика не обойтись.

— Познакомил бы с дамой, — пробормотал Андрей, — Крокодил хренов!

— Это Гикия! — слегка заикаясь, ответил Дроздов и вытер пот со лба, — Артемия Францевича бы сюда. У тебя контузии не было? Значит, оба свихнулись.

— Александрос! Быстрее! — улыбнулась Гикия, — У нас очень мало времени! Скорее!

Дроздов посмотрел вверх, прислушался к шелесту далеких разговоров и справедливо решил, что хуже и так не куда. Подполковник с опаской попробовал ногой дерево колесницы и забрался на нее. Гикия покосилась на мешок с Палладием, но ничего не сказала, хотя в глазах древней героини промелькнул неподдельный страх.

Подернутые дымкой городские дома мелькали как на экране синематографа, серо-черные, лишенные красок картинки. Реальность стала другой, насыщенной незнакомыми запахами и страхом, который тоже источал едкий, словно пот, запах. Где-то слышалось рычание, грызня, древнегреческие ругательства. Морозов оглянулся и увидел за спиной пыльное облако.

Протяжный вой заставил взвиться лошадей на дыбы, и колесница едва не перевернулась на повороте. Дроздов ругнулся, не на гомеровом наречии ругнулся, а вполне доходчиво. Даже лошади поняли, что везут не какого-то патрикия, а достойного лохарга армии Черного Барона. Александр вытащил револьвер и попытался выстрелить в приближавшуюся пыльную стену. Именно попытался, а не выстрелил. Оружие сухо щелкнуло, выплюнуло под ноги пулю и на этом все окончилось.

— Быстрее, Александрос! — просила Гикия, — Надо уходить! Это кекропы! Стая их не остановит!

Дроздов недовольно сплюнул, вырвал поводья из рук женщины и яростно стеганул скакунов. Лошади захрипели и рванули вперед. Пыльное облако выплюнуло на дорогу несколько окровавленных псов Стигийской стаи. Псы не выли от боли, не скулили, а бросились на змеелюдей. Парочка бестий откатилась в сторону и вспыхнула коптящим пламенем.

Колесница растворилась на фоне Графской пристани, оставив кекропов воевать с псами. На очередном повороте Морозов едва не вылетел под колеса, но чудом удержался в повозке. Впереди беглецов ожидали не кекропы, а довольно странные, ни на что не похожие существа. Дроздов правил прямо на них, стегал плетью лошадей и ругался, поскольку не было другого оружия в этом странном Севастополе.

Лошади опять захрипели и затанцевали на месте, наткнувшись на невидимую преграду. Кольцо тварей сужалось, неумолимо, словно злой рок, от которого не уйти в сторону и не защититься персеевым щитом. У ног беглецов затанцевали не призрачные, а вполне реальные молнии. Гикия закричала, опустилась на колени и вспыхнула ярким пламенем. Нападавшие зашипели, сделали шаг вперед и растворились, словно их и не было.

Морозов торопливо спрятал в мешок Палладий и осмотрелся. Мир обрел реальность, в которой не было места потусторонним демонам. Своих хватало. Друзья оказались недалеко от Инкерманского скита. Слышались удары монастырского колокола, церковное пение, голоса богомольцев.

— И что будем делать? — зевнул Морозов, — В общежитие идти нельзя. Не думаю, что нас нашли, но вот шестое чувство…

— А куда подевались первые пять? — хихикнул подполковник и прикурил, — Чревовещатель ты наш ненаглядный. Возвращаемся в общежитие, отметимся на заводе и тихо, словно крокодилы, поставим куклу на место. Там посмотрим. Надоели все эти монстры, колесницы и прочая чертовщина! Гикия…!

При упоминании имени архонтессы подполковник осекся и мрачно посмотрел в небо. Темнело. Луна, окутанная бледно-розовой дымкой, показалась на горизонте. Даже богиня сегодня скрывала свое лицо под вуалью, словно не желая наблюдать за двумя смертными.

Дорога в Севастополь казалась бесконечной. Только к полуночи добрались к Графской пристани. Запоздалые прохожие спешили домой, не обращая внимания на двух красных командиров, прогуливавшихся по набережной. Часовой у входа в штаб флота ленивым взглядом проводил сухопутных крыс и недовольно зевнул вслед. Мало ли кого носит по ночному городу. Не его дело. Пусть новые жандармы в кожанках разбираются.

— Может, зайдем на Никольское? — предложил Морозов, — Там спокойно и тихо подождем утра.

— Думаешь уже пора? — хихикнул Дроздов, — Еще успеем! Вот, к примеру, моя теща. Долго умирала. Все на кладбище торопилась, лет двадцать смерти ждала, а костлявая все не шла. Если бы не краснопузые, так еще бы портила мне жизнь.

Возле общежития было тихо. Дроздов осмотрелся, заглянул в окно дежурной комнаты и осторожно приоткрыл дверь. Петли предательски скрипнули, и подполковник отшатнулся, словно его могли услышать. Морозов покачал головой. Нервы совсем ни к черту. Не будут же господа чекисты ждать неизвестно кого. А почему, собственно, неизвестно? Конечно же! Андрей вспомнил о фотографии, подаренной много лет назад Анне Гросснер.

По скрипучей лестнице друзья поднялись к себе в комнату. Там было все по-прежнему, как оставили перед отъездом в Бахчисарай. Даже початая бутылка водки и стакан были не тронуты. Морозов отложил в сторону книгу по астрологии и, обхватив руками голову, присел на кровати.

— Саша! Надо уходить отсюда, — вздохнул Морозов, — Они наверняка просмотрели семейный альбом Гросснеров. Там моя студенческая фотография.

— И куда? — повертел пальцем у виска Дроздов, — Страус ты наш чревовещательный. Я хочу спать, а чекисты пусть стреляются, пока не проснусь. Если все что ты говоришь, правда, то мы давно уже должны беседовать с чертями или ангелами. Кому как повезет! Ч-черт! Ты был прав! Прибыла похоронная команда! Уходим!

Машина остановилась рядом с общежитием флота. Из нее выпрыгнуло человек пять, и сразу растворилось в ночи, слилось с кустами и деревьями. Дьяволы в кожаных куртках почуяли теплую кровь, но остановились в нерешительности. Жертвы не ощущали страха, только ненависть и злобу. Нелегко ловить матерых хищников, трусливых кроликов или больных оленей куда проще.

— Тихо! — прошептал Фишман и покосился на демона, который довольно потирал руки, — Надо их брать тепленькими!

— Товарищ Фишман! Посмотрите вверх! — раздалось за спиной.

Иосиф просмотрел вверх и нерешительно опустил маузер. И что прикажете делать в такой ситуации? Две фигуры пытались вылезти из окна, цепляясь за простыни, еще две фигуры прятались за печную трубу на крыше, а двое улепетывали через сад.

— Чертово отродье! — топнул ногой оперуполномоченный, и опасливо покосился на демона.

Демонок недовольно покачал головой, погрозил пальцем подопечному и махнул костлявой рукой в сторону сада. Чекист все понял. Черные фигуры участников своеобразной «дикой охоты» неслись за добычей, изрыгая пламя. Эффектно, ничего не скажешь, но посланец архонта мира сего не мог отказать себе в столь интересном развлечении. И тут демон замешкался и опасливо потянулся за клинком на поясе. Это тебе не со смертными развлекаться. Перед адским слугой стоял воин в сверкающих доспехах, печальный и явно злой. Вот уж кого не ожидал встретить здесь демон хранитель, так дух последнего архонта Херсонеса, не понятого Христом и проклятого Девой. Ну конечно! Он же потомок Гикии!

Клинки схлестнулись в ночном безмолвии древней Тавриды так, что вздрогнула сама тьма, и над Севастополем проднялся ветер, горячий порывистый, необычайно холодный для этого времени. Впервые от начала времен демон увидел смерть, настоящую смерть, а не изгнание из этого плана бытия. Бесплотный меч оказался невероятно тяжел для слуги Люцифуга, и он с трудом отбивал атаки умершего архонта. Призрачный херсонесит сражался за свою душу против бездушной твари, питавшейся страхом червивых душонок.

Сад окончился, и офицеры перепрыгнули через забор так, словно его не было вовсе. Чекисты немного замешкались, но продолжали преследование ненавистных им белогвардейцев. Дроздов, неожиданно для Морозова, остановился, посмотрел на приближавшуюся погоню, а потом хищно усмехнулся и легко, необычайно легко, побежал дальше. Это, разъярило чекистов сверх всякой меры, ибо над ними издевались, показывая разницу между шакалом и волком. Дроздов бежал по ночному Севастополю, останавливался, демонстративно, ради двух тяг, прикуривал папиросу, подпускал погоню ближе и снова бег.

Демон взвыл, когда клинок архонта коснулся призрачной плоти и разорвал ее так, что из прорехи вырвалось коптящее черное пламя. Падение на колено, удар щитом и демон сбежал, оставив противнику, поле битвы и покой на веки вечные. С ужасом Фишман ощутил, как гимнастерка пропитывалась кровью и противным холодным потом. Жадно хватая воздух, Иосиф, хрипя, упал на мостовую, так и не успев сделать ни одного выстрела.

— Куда они подевались? — остановился Дроздов и вытер ладонью пот со лба, — Шакалье!

— Отстали! — ответил Морозов, — Может, кого подстрелили?

— Вот как? Страус ты наш быстроногий! Неужели колданул? — улыбнулся Александр, — Покажи еще чего. Нашли Троцкому «медвежью» болезнь или, скажем, господину Бланку это … Еще не придумал!

— Что дальше, лохарг меднолобый? Наколдовал бы тебе мозгов, но это субстанция весьма тонкая и нежная.

— Попросим помощи у отца Викентия. Будем надеяться, что он все-таки человек, а не скотина! Идем уж, лейб-фауст! — зевнул подполковник, прислушиваясь к звону монастырского колокола, — Не спится святым отцам.

Восток уже начинал сереть, когда врангелевцы подходили к обрушенным стенам древнего Херсонеса Таврического. Предрассветную мглу разорвал треск автомобильных моторов, который приближался к обители. Дроздов нахмурился и кивнул в сторону развалин, откуда можно наблюдать за всем, без риска быть замеченными.

Глава 21

«Ох, обличитель, ну давай кляни!

Пиши, пиши — да на себя взгляни –

Ведь ты и сам в охотничьем мундире».

Пуля просвистела над ухом. Мимо! И все-таки Иосиф ощутил боль в груди, пошатнулся и с удивлением посмотрел на кровавую рану. Перед глазами поплыло, уши заложило от истошного вопля, и чекист потерял сознание. Призраки, они были везде, тянули к горлу окровавленные руки, торжествующе улыбались, предвкушая скорое сведение счетов. А где демон? Почему он не приходит на помощь и нарушает договор? Нет! Призраки уже были не призраками, а палачами, собравшимися возле огромного котла. Сера! Все пропиталось серой, даже кровь. О, Люцифуг!

— Товарищ оперуполномоченный! — тряс за плечо молодой чекист, недавно прибывший в Севастопольское ЧК по комсомольской путевке, — Да что же это такое! Товарищи, помогите!

— Где я, — прошептал Фишман, — Черти! Черти и смола!

— Мать чесна, Иосиф Яковлевич! — опустился на одно колено Яценко, — Здорово головой шандарахнулись. От вывиха ноги еще никто не умирал!

Иосиф коснулся рукой груди и не обнаружил даже следов раны, а вот голова отчаянно болела. Молодой чекист помог командиру встать, а Яценко срочно отправил посыльного в управление за помощью.

— Матерые, однако, вражины попались! — попыхивая папиросой заметил кто-то из бойцов.

— А я говорил, что надо утром было брать беляков, тепленьких. Так нет же, у гузни вода загорелась, — мрачно сказал Яценко, и махнул рукой, — Заставь дурня богу молиться, так он и лоб расшибет.

Фишман недовольно потер рукой ушибленный затылок, и старый соратник стал ему почти ненавистен. И этот учить вздумал, ядрена вошь! Демонок правильно указал личности белых гадов, но засада на судоремонтном заводе ничего не дала. При штурме Успенского монастыря посланник Люцифуга что-то почуял, но тогда было не до этого. И, тем не менее, Иосиф почему-то знал, что надо спешить в херсонесский монастырь. Теперь этому святоше Викентию не отвертется от карающей руки победившего пролетариата. Что же заставляет адскую душу чуять беляков?

Помощи ожидали довольно долго, почти до рассвета. Треск автомобильных моторов разорвал тишину и со стороны Приморского бульвара показался свет фар. Из головного автомобиля выскочил товарищ Мануйлов и подбежал к Иосифу.

— Что с ним, товарищ Яценко?

— Да что! Головой ударился, и мозги набекрень стали! — ответил бывший рабочий, — К лекарю его надо, который головы на место ставит. Жалко же парня. Того и гляди, в желтом доме свои дни окончит. Надо его в шпиталь и привязать к койке, чтобы не сбег.

— Мировая революция …

— Заткнись, Иосиф! — отрезал Мануйлов, — Что произошло, товарищ Яценко?

— К нам поступил сигнал о двух врангелевцах, которые под видом военспецов занимались вредительством на судоремонтном заводе под руководством бывшего главного инженера, старой контры Гросснера. На заводе супостатов не обнаружили и решили взять супчиков в общежитии. Я предлагал подождать до утра, но товарищ Фишман, прям как навиженый, решил действовать немедленно. Беляки были на месте, но не спали и ударились в бега. Мы за ними. Товарищ Фишман обо что-то перецепился, ударился головой и теперь прям спешит в Херсонесский монастырь.

— Да там они, товарищ Мануйлов! — возмутился Фишман, — Я знаю! Помните бумагу, что мне дали в Бахчисарае? Этот святоша, гнида церковная, главная контра Севастополя. Накроем всех!

— Может и правильно, но тебя я отправляю в госпиталь и сообщу об этом товарищу Андрианову.

— Я, я … Накроем контру, а потом отправляйте в госпиталь.

-Ладно, садись в машину и никаких фокусов! — согласился командир ЧОНа, — К монастырю! Всем соблюдать пролетарский порядок.

Грузовики взревели и понеслись в сторону Карантинной бухты. Иосиф сидел рядом с водителем, смотрел на предутренний город и заснул. Сон его унес совсем далеко от Севастополя, трясущейся машины и врангелевских шпионов. Демон лежал на ложе из черного камня. Под черной рясой была чернота, из которой вырывались языки коптящего пламени. И кто же это посмел поднять руку на слугу самого Люцифуга? И тут Фишману стало страшно. Липкий страх, казалось, обволакивал даже мысли и шептал о скорой смерти. Иосиф помнил, как под Бахчисараем умирали чекисты. Убит покровитель и тебе недолго осталось.

— Товарищ Фишман! — разбудил чекиста водитель, — Приехали.

На удивление, комиссар не ощущал боли, разве что почему-то дрожали руки, и очень хотелось пить. Мануйлов стоял возле машины, курил и мрачно смотрел на монастырские ворота.

— Иосиф! Я же сказал!

— Мне уже лучше, на удивление даже! Монастырь окружили? — поинтересовался Фишман, прикуривая папиросу, — Да не смотри на меня так! Вздремнул в машине, оно и немного полегчало.

— Хорошо, если так, — кивнул Мануйлов, — Но после операции лично доставлю в госпиталь и отдам на растерзание докторам. Поняли, товарищ Фишман. Товарищ Пятаков уже в курсе!

— Пусть будет так, — кивнул Иосиф и посмотрел на чекистов, ожидавших, приказа.

Демоны-хранители не появлялись, и комиссару стало как-то не по себе. Привык он к этим своеобразным помощникам, которые и совет умный дадут и врагов выведут на чистую воду. Иосиф ощутил чей-то полный ненависти взгляд и обернулся. Никого. Так и с ума сойти можно.

— Иосиф! Ты меня слышишь? — зевнул Мануйлов, — Монастырь окружен. Теперь идем к воротам и требуем открыть их именем революции.

— Чего панькаться с этими святошами! Взорвать ворота к такой матери, а пособников мирового империализма к стенке. Пролетариату религия не нужна.

— Взорвать говоришь? — почесал затылок Сергей Серафимович, — Не можем. Из Москвы пришла директива, которой запрещается портить историческое достояние, являющееся собственностью победившего пролетариата. В самом деле, ведешь себя как паршивый эсэришка.

— Это я то? — задохнулся от ярости Иосиф, — Да я …

— Хватит! — отрезал Мануйлов, — Мальчишка! Оставайся здесь, а мы с товарищем Яценко идем к воротам. Если услышите выстрелы, можете рвать ворота. Вопросы есть? Отлично!

Чекисты подошли к воротам и позвонили в колокол. За монастырской стеной было тихо. Монахи явно не спешили встретить сознательных бойцов с церковным мракобесием. Подождут до окончания заутренней службы.

— Именем революции! Откройте! — крикнул Мануйлов.

Привратная калитка открылась, и появился монах. Инок поклонился чекистам и долго слушал Мануйлова, потом кивнул и торопливо ушел, оставив дверь открытой. Мануйлов махнул рукой Фишману и тот все понял. Чекисты опасливо вошли на территорию монастыря и в нерешительности остановились, ожидая подвоха со стороны святой братии.

Чекистов встретил отец Викентий. Опираясь на массивный епископский посох, игумен настороженно смотрел на чекистов. Он и так все понял, особенно после разгрома Успенского монастыря понял, но надеялся на лучшее. Неужели у этих людей не осталось ничего святого? Волки лютые пришли в обитель, чтобы дать последнее испытание братии. Игумен посмотрел в глаза каждого, но лишь один отвел взгляд. Остальные жаждали крови, хотели смерти других, чтобы приглушить страх. Одному Господу ведомо как они боялись жить, продав души Дьяволу и принося одну кровавую жертву за другой.

— Что Вам угодно, господа? — сказал отец Викентий.

— Именем революции Вы арестованы, а монастырь закрывается и передается трудовому народу. Вот мандат! — ответил Мануйлов.

— Так тому и быть, — кивнул настоятель, — Я прошу только не трогать братию в монастырской гостинице. Там одни больные старики. Должно же быть какое-то милосердие даже у атеистов. Кому нужна лишняя кровь? Ее и так достаточно пролито.

— Черти! Ратуйте братия! С ними пекельный огонь! — завопил местный юродивый и бросил камень в чекистов.

— Сука! — разозлился Иосиф и выстрелил.

Монах растянулся на каменных плитах монастырского двора, пару раз дернулся и затих. Отец Викентий перекрестился и поднял руку, останавливая братию от необдуманных действий. Монахи остановились, бросили камни и палки и только шептали молитвы, когда их вязали и выводили за монастырские ворота.

Фишман, стараясь не говорить с Яценко, поднялся в кабинет настоятеля и принялся лихорадочно рыться в бумагах, но там не было ничего, кроме епархиальной переписки, амбарной книги и записей отца эконома об оскудении монастырских подвалов. Никаких документов о связях с антибольшевистским подпольем не было, да и не могло быть. Все сгорело в камине.

— Кто здесь? — прошипел Иосиф, испуганно осмотрелся по сторонам.

В комнате никого не было, и чекист успокоился, опустился в массивное кресло. Во дворе слышались крики, ругань, проклятия в адрес слуг сатаны. И снова Фишман вздрогнул. Определенно кто-то за ним следил. В коридоре скрипнула половица, потом еще одна и все стихло. Иосиф осторожно встал, вышел в коридор, но там никого не было, кроме злобно мяукающей кошки. Зверек, при виде чекиста, выгнул спину, зашипел и выпрыгнул в открытое окно. Иосиф чертыхнулся, погрозил кому-то невидимому кулаком, и вышел во двор. Здесь было на удивление пусто и тихо. Чекист закурил, скептически посмотрел на стенную роспись и представил расправу со святошами. Вот уж в чем, а в фантазии Розалии Самойловне не откажешь.

— Радуешься, краснопузая сволочь? — раздался за спиной знакомый голос.

Фишман от неожиданности вздрогнул, опасливо обернулся и увидел Кернвальда. Марковец был в полной офицерской форме, при орденах и оружии. Офицер с явным удовольствием поигрывал стеком и глумливо улыбался.

— Пошел ты! — сплюнул Фишман, — Гнида паровозная! На тебе!

Иосиф стрелял в ухмыляющееся самодовольное лицо до тех пор, пока не окончились патроны. Кто-то прыгнул на спину и комиссар упал.

— Иосиф Яковлевич! Спятил? — послышался голос товарища Яценко, — Роспись то зачем уродовать? Чем Вам святые угодники насолили?

— Отпусти! — хрипел Фишман, — Тут целый гадючник беляков!

— Та нема тут никого, кроме монахов! — вздохнул Игнат Поликарпович, отпуская начальство, — Хватит уже чудить!

Иосиф успокоился, посмотрел на изуродованную роспись и хмуро кивнул. Вот уж привиделось, так привиделось. Привидения упорно не давали отдыха чекисту. На лестнице резиденции игумна стояла Анна Гросснер и о чем-то беседовала с прекрасной Милиссентой. Итальянка презрительно смотрела на комиссара и читала молитву о спасении его грешной души. Анна перекрестилась, попросила у Господа прощения за грех самоубийства и закрыла лицо ладонями. Дамы исчезли, оставив Фишмана в полном замешательстве наедине со своими мыслями.

— И причудится же всякая чертовщина, — пробормотал Иосиф, — Наверно контузия боком выходит.

— Вот пущай над Вами и поизголяются дохтора, — согласился Поликарпович, — И нечего брыкаться, как жеребец перед случкой! Монастырь очищен. Оставили в бывшей богадельне двух стариков, а остальных пустили в расход. Дикость конечно, но нельзя же так. Люди ведь, и зла никому не делали, хотя кто их поймет.

— Собери всех наших! Надо перешерстить документы и вывести святош на чистую воду, — приказал Фишман, — Хотите докторишку, так тащите сюда. Капитально буду лечиться после победы Мировой Революции.

Яценко молча кивнул и направился куда-то в сторону Владимирского собора, откуда бравые чекисты пытались вытащить нескольких монахов запершихся в ризнице.

Глава 22

Шахматная партия, между Люцифугом и Девой, подходила к логической развязке, и архонт этого мира довольно улыбался, предвкушая близкую победу. Древний замшелый божок сгинувшего народа, порох с ушей сыпется, а туда же, к этой самой власти рвется. Конечно, сам Люцифуг не молод, просто сильнее и умнее Олимпийских слабаков. Дева! Ее не признало сонмище детей Крониона, но из всех противников наиболее достойна уважения. О, Эллохим Воинства, вразуми эту демоницу и подари ей покой. Уходить надо с достоинством, даже богиням, особенно богиням! Не с их утонченной логикой тягаться с демонами Ойкумены, особенно если эта самая логика утонченная настолько, что ее и не видно.

— Сдавайся! Проигрыш уж близок, и пустота, награда дерзновенным, по воле Рока станет избавленьем. Бокал вина, является ключом! Испей, богиня, и шагни туда, где отдыхает память, — философствовал Люцифуг с золотым кратером в руке, — In vino feritas, и правы латиняне, что в гордости своей не равны многим.

Внешне Дева была невозмутима, но даже мятежный ангел не знал всего того, что творилось в ее душе. Победитель! Не все фигуры убиты, далеко не все. Умен князь Зла, почти божественно умен, но и боги ошибаются. Уж кому, как не ей это знать. Фигур осталось совсем мало, но может хватить и двух, чтобы удержаться на лезвии бритвы между победой и поражением.

Люцифуг удивленно посмотрел на соперницу, сделал глубокий глоток серного пойла, щелкнул пальцами и перед непокорной богиней появился кубок с пряным нектаром. В это время фигура в черной кожаной куртке зашевелилась и пару раз выстрелила из маузера. Жалобно тявкнув, упала стигийская собака и вспыхнула едким коптящим пламенем. Запел пеан Диофант. Отбросил в сторону стилос Сириск и поднял щит с изображением головы медузы Горгоны. Финальная схватка начиналась. Неожиданно рука Люцифуга дрогнула, ибо почуял Светоносный нечто, способное изменить логический ход событий.

Глава 23

«Ах, чаша, чаша … Как ты холодна!

Мне тридцать лет! Пора уж пить до дна,

Все налито, задержка лишь за малым».

Офицеры молча, следили за расправой над монахами, и в собственном бессилии сжимали кулаки. Слуги сатанинской пентаграммы торжествовали, упивались победой и орали «Интернационал». Может быть, и не было песен, но врангелевцам не нужны были слова, чтобы ощутить дьявольский смех в ушах. Казалось, что даже нагретые солнцем камни возмущались отсутствием логики этого мира. Логики? Кто скажет, где логика в безумии? Триединый? Его пути неисповедимы. Можно ли их понять? Древние отвечали утвердительно на этот вопрос, вспоминали Царский Путь Гермеса и останавливались на распутье. Пусть другие становятся богами, если хватает силы духа сразиться в месте под названием «Армагеддон».

Морозов не думал об этой философии, лишь старался перебороть непонятный страх. Давно разучился капитан бояться, еще под Царицыным разучился, а тут захотелось выбежать с поднятыми руками и просить у краснопузых товарищей пощады. Не сиделось на месте и Дроздову. Подполковник явно хотел выскочить из укрытия и погибнуть, как положено настоящему офицеру.

Андрей схватил мешок с Палладием и сразу стало легче, словно от прикосновения очень доброго и печального божества. Мда, доброго! Все они добрые, до поры до времени добрые, а потом предъявят счетец, и поминай, как звали. Выбирать особо не приходилось, и Андрей, по чьей-то подсказке, прошептал дорийское заклинание. Приятный женский голос помогал находить нужные слова, и капитан увидел как …

Высокий крепкий мужчина не обращая внимания на шепот, щупальца и прочие происки древней демоницы спускался вниз. Какой-то десяток ступеней казался бесконечной дорогой, но даже бесконечность имеет свой предел. Как в тумане воин увидел Главного Жреца богини, который разговаривал с молодой женщиной, сидевшей у алтаря с Палладием. Лицо девушки расплывалось, но даже эта расплывчатость не могла скрыть ее неземную красоту.

— …отнеси его подальше в горы, где некогда было святилище тавров… Поздно…, - говорила прорицательница глухим голосом, явно не своим.

Служитель богини не видел, да и не мог видеть удара мечом в спину. Жрец упал на колени, прошептал что-то неразборчивое и затих, захлебнувшись кровавой пеной. Воин, обезумев от гнева, принялся крушить все вокруг, разбивать чаши, рвать папирусные свитки, перерубать мечом резные деревянные украшения. Христианский пастырь, ощутив свежие силы, появился в святилище еще до начала погрома. Епископ не видел ничего, кроме проклятого идола, властвовавшего над Херсонесом. Владыка подскочил к алтарю и не обращая внимания на боль в ладонях, схватил древнюю святыню языческого города. Проклятия посыпались в адрес кровожадных демонов Ада и …

Видение исчезло также неожиданно, как и появилось. Херсонес изменился, причем настолько, что Андрей в первый момент решил, что помутился рассудком. Город словно возродился из пепла, стал таким, каким был много веков назад. Главная улица, освещенная полным диском ночного светила, сверкала белоснежным мрамором статуй и позолоченными украшениями храма Лунной Царицы. Александр долго протирал глаза, безумно озирался по сторонам, а потом потянул друга в сторону богатой усадьбы под красной черепичной крышей.

— Мы в настоящем Херсонесе! — заявил Дроздов, — В компании сходить с ума веселее, и потом этот идиотизм чертовски приятен. Я тебя познакомлю с Гикией. Наверняка царица ее спасла. Однако …

Дроздов осмотрел сверкающий панцирь, потрогал черную тунику дорогого сукна и неуверенно коснулся рукояти тяжелого меча. Морозов изменился по-другому, стал старше, жестче и мудрее. Капитан, одетый в черную тогу главного жреца, опирался на длинный посох, украшенный сверкающим серебром. А вот рядом. Хорош капитан. Мудрено завоевать сердце архонтессы, а вот богини… Рядом со своим жрецом, опираясь на его руку стояла сама царица Херсонеса Таврического.

Дроздов преклонил колено перед богиней и отсалютовал ей мечом. А где же свита? Вскоре появился старый знакомец Диофант, серый от усталости, в помятых доспехах. Рядом с воителем топтался полный дядька в кирасе и торопливо перебирал в сумке восковые таблички. Невелика нынче свита у цариц, совсем невелика. Видно в призрачном мире дела тоже идут не лучшим образом.

У ворот в особняк гостей никто не встретил, даже угодливый раб куда-то исчез, словно его не было вовсе. Молча Дроздов прошел в пустынный атрий, взглянул на массивный бронзовый светильник и откинул драпировку входа в гинекей. На высоком ложе Гикия казалась живой, именно казалась, и Александр это понял. Тонкая рука бессильно опустилась вниз, лицо было спокойным, даже слишком спокойным для того, кто умер дважды. Дроздов умоляюще взглянул на царицу, но Дева лишь горько улыбнулась в ответ. Могущество тоже имеет свои пределы.

Александр еще раз посмотрел в лицо умершей, коснулся руки и с удивлением посмотрел на гемму с ликом героини Херсонеса. Неизвестный мастер изобразил архонтессу без лишних прикрас, какой она была в жизни. Дроздов крепко сжал в ладони подарок и отвернулся. Молнии вырвались из рук главного жреца и превратили призрачное тело в не менее призрачный прах. Диофант протянул Александру серебряный кратер с любимым вином архонтессы и пробормотал нечто похожее на слова утешения.

— Меднопоножный лохарг не горюй об ушедших

За край Ойкумены в сиянии славы бессмертной.

Каждому жребий давно предназначен, ведущий к бессмертью

За гранью миров поднебесных или к рабству позорному

В чертогах властителей древних,

— сказала богиня или подумала, что почти одно и тоже.

— Вот и все, капитан! Наступил наш последний парад, — обратился Дроздов к другу, — Спасибо и на этом. Не каждому дано сразиться в компании богов, пусть и древних.

— А вот теперь я могу по-настоящему «колдануть», — согласился Морозов, — Здесь у каждого свое оружие и у тебя тоже.

По знаку жреца Диофант принес нечто завернутое в просмоленный холст. Дева развернула ткань, и в божественных руках засверкал длинный меч, не чета греческим кинжальчикам.

— Меч архонтов прими, и веди нас

К победе великой иль к смерти,

Достоин, участи славной тот воин,

Что вызов бросает безумному Року,

— произнес понтийский полководец и набросил на плечи Александра красный плащ верховного стратега.

— Это что я теперь типа генерал-фельдмаршала? — пробормотал подполковник.

— Командуй, принц-консорт, и влипай в историю, — усмехнулся Андрей, — Ave caeser, morituri te salutant! Haire, Александр Херсонесский!

Последняя стража Херсонеса Призрачного шла по главной улице, миновала храм Девы, Геракла, Зевса и остановилась на агоре. Со стороны моря раздался надсадный вой. Царицу окружили остатки стигийской стаи. Мало их осталось, но свора есть свора. Вожак зарычал на нового стратега и жреца, но после едва уловимого жеста царицы, убежал, поджав хвост.

И снова гоплиты маршировали в сторону порта к цитадели, над которой черными клубами поднимался дым. Ворота дрожали от грохота. С каждым ударом створки угрожающе трещали, но держались. Немного осталось защитников города, но враг пока не вошел.

Привратной стражей командовал очень знакомый лохарг. Дроздов остановился и пытался его вспомнить. Может, видел бюст в музее? В Херсонесе было много героев, но немногие известны далеким потомкам. И жест рукой очень знакомый, из его Дроздова прошлого, а не из древней истории.

— Тоже обратил внимание? — спросил Морозов, — Не узнаешь? Это же наш друг Арвидас. Правда, хорош? И у нас был хорошим офицером и здесь неплох. Мне пора, командуй стратег!

Морозов поклонился царице и последовал за ней в главную башню. Ворота, подняв тучу пыли, с жутким грохотом упали. Толпа нежити и нелюди хлынула в город и остановилась, увидев фалангу гоплитов и свору стигийских псов. По знаку стратега воины, сомкнув щиты, сделали шаг вперед. Вожак стаи поднял голову к небу, завыл и прыгнул на вожака кекропов. Визжаще-шипящий клубок катался перед строем, и кекропы дрогнули. Враги подались назад, потом еще и побежали прочь. В воротах возникла давка, а от истошных воплей барабанные перепонки, казалось, лопнут. Даже потусторонним тварям не приятно когда льют на голову смолу, даже призрачную.

Морозов наблюдал за битвой из цитадели. Он видел начало сражения за город, долго не мог отвести взгляд от жутких тварей, рвавшихся к воротам. Это тебе, капитан, не опусы Гоголя почитывать и не в штыковую ходить под Каховкой. Дева невозмутимо сидела в кресле, разглядывала свое изображение в зеркале и молчала. Царица лениво повернулась к жрецу, грустно улыбнулась и небрежно, словно земная женщина, поправила пышную прическу.

Луна в небе померкла от множества крыльев, и Дроздов от неожиданности едва не выронил из рук меч. Крылатые демоны атаковали непокорный город. Князь мира сего хотел войти сюда победителем и почти добился своего. Последняя гвардия не дрогнула, лишь выстроила «черепаху» да ощетинилась сариссами.

А вот этого не ожидал никто. Воинство Люцифуга завывало от бешенства, откатываясь за ворота. Неужели царица призвала новых воинов? Нет, не было у Девы больше гоплитов, но помощь пришла оттуда, откуда ее не ждали. Александр оглянулся и увидел рыцаря в черном плаще с белым мальтийским крестом, на коне. Он привел с собой три десятка генуэзских арбалетчиков, которые и отбили летучих демонов. Арбалетные болты с серебряными наконечниками превращали рабов Люцифуга в мелкий пепел.

Рыцарь поднял забрало шлема и Дроздов узнал давно погибшего друга-соперника Владимира фон Кернвальда. Откуда он взялся? Молния сбросила рыцаря с коня, превратила его в пепел, и в тот же миг отряд арбалетчиков исчез. Только две монахини, в одной из которых Александр узнал Анну Гросснер, склонились над оплавленными доспехами. Вот и Владимир умер дважды, теперь уже навсегда.

Странные демоны в черных рясах входили в ворота, а в небе опять захлопали крылья нечисти. Неожиданно щиты гоплитов стали разлетаться на мелкие осколки, и фаланга распалась. Словно сухие тростинки треснули уже бесполезные сариссы и сражение превратилось в цепь поединков.

Морозов приготовил парочку древних заклинаний, но увидел предупреждающий жест богини. И тут стены цитадели дрогнули, посыпалась со стен штукатурка, упали бронзовые светильники, вскрикнул летописец Сириск и затих, сжимая в руке стилос. К ногам царицы упал свиток, повествующий о последних днях истинного Херсонеса, рукописи, которую никто не прочтет. Из стенного пролома сверкнула молния, и Дева рухнула на пол возле дымящегося трона.

Дроздов оказался в самой гуще сражения, махал мечом как заправский гладиатор, сдерживая натиск врагов. Диофант был рядом. Понтиец отбросил бесполезный щит и рубился двумя клинками. Демоны в рясах оказались достойными противниками, достойными и беспощадными, пропахшими серой. Оружие гоплитов их беспокоило слабо, но от меча верховного стратега мало кто уходил. Последняя гвардия погибала. В это время крепостные стены задрожали и начали осыпаться каменным дождем.

Диофанта и нескольких гоплитов захлестнула черная волна. Дроздов, размахивая мечом словно дубиной, прорвался к лестнице. Крылатый демон опустился за спиной подполковника, и ударил когтистой лапой. Александр скатился на пару ступеней вниз, попытался встать и не смог. Тело словно налилось свинцом и пальцы, как у каменной статуи на афинском акрополе. Меч на соседней ступеньке, можно коснуться рукояти, но не взять в ладонь. Враг совсем близко, и тут оцепенение исчезло, словно его и не было вовсе. Демон окутался едким дымом и беззвучно взорвался. Александр бросился туда, где мелькнула тога главного жреца.

Нескончаемым потоком войско Люцифуга входило в стены Херсонеса, разрушая то, что еще не было разрушено. Мятежный ангел чуял, что еще не все окончено, и гнал свое воинство на поиски последних фигур, еще остававшихся на шахматной доске. Лишь несколько ходов оставалось жить Базилиссе, и в небе над призрачным Херсонесом появилась самодовольная улыбка князя Тьмы.

Стратег и жрец выбрались из цитадели за миг до того, как она превратилась в груду каменных обломков. Стратег нес бесчувственную царицу, невероятно легкую, почти бесплотную от потери сил. Жрец шел сзади, готовый применить заклинания, древние еще во времена основания Херсонеса. Нелегко ощущать себя добычей, по следу которой идут загонщики, уверенные в быстрой победе.

Навершие посоха засияло призрачным серебром, и парочка самых нетерпеливых охотников растворилась в белесом пламени. Молния ударила в землю рядом со жрецом, но он не отступил, а поднял правую руку и произнес заклинание Гекаты. Подействовало. Протяжный вой, постепенно затихая, откатился в сторону цитадели.

Дроздов усадил царицу на обломок колоны и мрачно осмотрелся. Люцифугова свора отстала, пока отстала, чтобы насладиться победой. Дева приняла облик Лунной Охотницы, попыталась натянуть тугой лук, но не смогла и снова стала пышнотелой матроной не первой молодости. Богиня уже не сражалась, лишь с трудом выдерживала гипнотический взгляд Врага и молчала, ожидая развязки.

— Врата — ключ к спасению, смертный,

Найди же пещеру, в которой время замедлило,

Бег свой стремительный, чтобы …,

- даже не прошептала, а скорее подумала Дева, и была услышана, к сожалению, не только верными воинами.

Город, умерший дважды, еще был городом, но сквозь плоть, в лунном свете, уже проступали обглоданные каменные ребра. Дом Гикии миновала волна разрушения, и беглецы остановились там, чтобы перевести дыхание и собраться мыслями. Почему дом проклятой архонтессы? Этого не знал жрец, а стратег даже не догадывался. Они просто шли, повинуясь призрачному зову, к заветной цели.

Усадьба была пуста, и только запах тления царил в покоях дочери Ламаха. Дроздов устроился в прогнившем кресле, положил на колени меч и достал гемму с портретом Гикии. Сколько можно терпеть? Как он устал от крови, от потерь тех, кто ему дорог и от бесконечной дороги.

— Близок уж смертный путь к завершенью, за гранью

Найдешь ты покой и тех, кто испил чашу жизни

До дна, без остатка, свой жребий, исполнив,

— прошелестел в голове таинственный шепот.

— Идем, твоя святость! — приказал стратег и взял на руки царицу.

Главная улица превратилась в сверкающую реку, поток лунного серебра. Казалось, что ноги ощущают стремительное течение, недовольство смертными, нарушившими привычный порядок вещей. Святилище Врат оказалось рядом с домом архонтессы. Каждый шаг давался с трудом. Тело базилиссы наливалось весом, и вскоре стратег с трудом передвигал ноги. И враги рядом, окружили святилище и ждут, когда жертва сама попадет в западню. Зачем трудиться, бегать за добычей, когда она сама идет в лапы.

Владение, некогда принадлежавшее главному номофилаку, превратилось в пристанище чернорясных демонов. Жрец поднял посох, посмотрел на полную луну и тяжело вздохнул, ощутив неизбежную развязку. Молча принял мудрец меч из рук стратега, и демоны взвыли от злости и боли. Посох разлетелся от ударов дьявольских серпов, но меч был неотразим, ибо в нем была сила всех архонтов, правивших Херсонесом. На миг враги дрогнули, сломали строй и стратег, из последних сил бросился к заветным ступеням.

Морозов сбросил тогу, и остался в короткой тунике. Так удобней сражаться. Меч сверкал раскаленным серебром, становясь, все короче после поражения цели. Вот уже в руке не меч, а просто длинный кинжал, нож и все, только дымящаяся рукоять. Жрец отступил к ступеням, где стратег с трудом нес тело царицы. Впереди только невыносимо яркий свет, а сзади яростный вой преследователей.

Жрец остановился, хотел сотворить последнее заклинание, но только захрипел, когда серпы вспороли грудь. Стратег взвыл от боли, опуская богиню в колодец лунного серебра, ибо казалось, что пламя жгло саму душу. Ворота захлопнулись, и только тьма заклубилась в древнем алтаре. Тела последних воинов Херсонеса вспыхнули чистым пламенем и сгорели дотла. Демоны в страхе отшатнулись, и завыли в ожидании гнева Повелителя. Добыча, ценнее которой не бывает, ускользнула из лап князя Люцифуга.

Глава 24

«Глухая темень. В свете фонаря

Плывут навстречу серые ступени,

А в глубине скопились густо тени,

И обступают нишу алтаря».

Короткие летние сумерки сменились густой южной ночью. Точки звезд в небе только сгущали темноту, которая поглотила древние развалины и монастырские постройки. Даже люди стали подобны бесплотным теням, которые неприкаянно ищут былую славу и не находят. Здесь даже слава становится пустым звуком, утонувшим в этом царстве древнего безмолвия. И только затаившиеся в глубине души страхи становятся явью.

Иосиф сидел в бывшем кабинете настоятеля монастыря и перебирал бумаги, лежавшие на столе в полнейшем беспорядке. Игнат Поликарпович помогал сортировать документы, в которых не было ни слова о контрреволюции, кроме важной улики, послания патриарха Сергия.

— Поспите, Иосиф Яковлевич! Этак, загнетесь ни за цапову душу, — бурчал бывший рабочий, — Молчите? Оно и понятно, коли говорить нечего.

В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь приоткрылась и в комнату вошла Марина. Следом протиснулся крепкий парень, державший в руке большую сумку, от которой пахло весьма аппетитно. Девушка остановилась, испуганно посмотрела на желтое, в свете керосиновой лампы, лицо Фишмана и улыбнулась старому рабочему.

— Товарищ Андрианов прислал вам ужин из нашей столовой и просил утром быть с отчетом. Если что, я могу помочь.

— Что, твою мать, грамотная шибко? — вспылил Фишман, — Катись отсюда!

— Не знаю как Вам, товарищ оперуполномоченный, а мне пусть помогут. Садись, дочка, у окна и отбери бумаги за осень прошлого года. Я гимназиев не оканчивал, только реальное, а Марина ученая и языки всякие знает.

Иосиф не ответил, лишь откинулся к спинке кресла и закрыл глаза. И снова комиссар оказался в кольце адского пламени, у каменного ложа демона-хранителя. Покровитель был не в лучшем состоянии. Раны продолжали сочиться расплавленной серой, костлявая рука тянулась к Иосифу, прося о пощаде. Оказывается, даже рабам Люцифуга ведом страх. Чего же тебе надобно, крови? Ага, свежую кровь в обмен на беляков!

Фишман очнулся от чувства неясной тревоги и посмотрел в окно. Всходила луна, и ее серебристый свет заливал монастырский двор. На лестнице стоял часовой, курил и откровенно бездельничал. Душно. Иосиф набросил на плечи куртку, и вышел на крыльцо. Пели цикады, а от пряного аромата цветов голова шла кругом.

— Ну, как, тихо?

— Тише не бывает, как в гробу, товарищ комиссар! — ответил часовой и достал очередную папиросу, — Да и кому тут быть. Монахи или разбежались, или пущены в расход.

— Оно так, но смотри в оба, а то знаешь, можно и партбилет на стол положить. Еще не всю контру добили.

— Так и смотрю, но пока никого, только живность всякая бегает, аж моторошно порой. О, опять!

Иосиф прислушался к ночным звукам. И точно, за цепью камней у входа слышалась возня и кошачьи вопли.

— Посмотри что там! — приказал Иосиф.

— Да ну его, что я котов с кошками не видел, — пытался возражать чекист, но все-таки пошел к монастырским воротам.

Фишман услышал, как хлопнула калитка в воротах, и удовлетворенно затянулся папиросным дымом. Из открытого окна выглянул Яценко, сладко зевнул, и пару минут смотрел на начальство мутным от бессонницы взглядом.

-Зайдите сюда, товарищ Фишман. Мы тут кое-что нашли.

В комнате Иосиф увидел большой ящик письменного стола, в котором было двойное дно. В потайном отделении лежала стопка бумаг, из которых следовало, что святой отец был связан с белым подпольем и регулярно получал помощь от Врангеля. Это было уже кое-что. Не успел отец Викентий уничтожить документы, а может, просто надеялся на случай. Вдруг не найдут чекисты и все обойдется.

Иосиф посмотрел в окно. Часового не было. Долго ходит проверять кошачьи игры. А что если то не зверушки балуют, а кто почище?

— Поликарпыч! Оставайся здесь, смотри за девкой, а остальные за мной! Может, в храме какая сволочь схоронилась!

Чекисты выскочили во двор, долго соображали, чего от них хотят, а потом неторопливо пошли к воротам. Сидеть на месте до чертиков надоело, а тут хоть какое-то развлечение. Тело обнаружили возле калитки. Часовой сидел, прислонившись к воротам, и уже успел остыть, хотя прошло совсем немного времени. Крови не было, словно боец умер от страха. Иосиф сразу вспомнил штурм монастыря под Бахчисараем и дрожащей рукой вытер пот со лба.

Демон, вполне себе в добром здравии, стоял над трупом и довольно потирал костлявые руки. Жертва явно пошла впрок.

— Товарищи! Враги революции убили нашего соратника, верного партийца, героя Перекопа! — вполголоса говорил Иосиф, — Отомстим же за него! Иван! Поднимай наших бойцов в монастырской гостинице. Веди к храму Владимира. Выходим за ворота, и перебежками к винограднику.

Демон удовлетворенно кивнул, указывая направление поисков костлявым пальцем. Ни дать, ни взять, форменный генералиссимус Суворов или сам товарищ Ленин на броневике. Адский хранитель недовольно посмотрел на восходящую луну и пристроился за спиной бравого чекиста.

Скрипнула монастырская калитка. Резкий звук заставил Дроздова вздрогнуть, сбросить остатки дремоты и выглянуть из укрытия. Кто-то, явно не желая быть замеченным, пробирался к винограднику. Александр помнил дремотное видение, и от нехорошего предчувствия засосало под ложечкой. Андрей очнулся чуть позже, посмотрел на небо, а потом в сторону Владимирского собора. После вещего-зловещего сна настроение у обоих было не самым лучшим, попросту говоря паскудным.

— По-моему господа краснопузые собрались по наши души. Шакалы охотятся за крокодилами? — прошептал Дроздов, — Картинка достойная сэра Киплинга.

— Не охотятся, — отрезал Морозов, — Отходим за храм.

— Почему туда? — удивился подполковник, — На главную улицу, к усадьбе … Ты тоже видел? Чему быть — тому не миновать. Бежим!

Офицеры тихо отошли в овраг и, стараясь держаться в тени, направились в сторону храма. Ноги скользили по мелким камням, от чего бежать было совсем не просто. Предательски хрустнула сухая ветка, шарахнулась в сторону ночная зверушка, насмешливое пение цикад неотступно преследовали беглецов.

— Стой, контра! — слышалось за спиной.

Сухо защелкали по камням револьверные пули. Дроздов пригнулся, когда пуля сбила фуражку, опустился на одно колено и пару раз выстрелил. Кто-то вскрикнул и, в ответ открылась беспорядочная стрельба из винтовок. Врангелевцы спрятались за полуразрушенной стеной усадьбы древней архонтессы и, с минуту, переводили дыхание.

— Помнишь сон? — прошептал Александр, сунул руку в карман и удивленно вытащил гемму.

В лунном свете изображение ожило. Гикия казалась необыкновенно живой и печальной. Она тоскливо смотрела в лицо того, которого смогла полюбить даже после двух тысячелетнего небытия. Не каждому дано приносить в жертву других и, тем более, не всякий сможет лечь на алтарь сам. Вот и все. Теперь им не встретиться даже в безвременье.

Со стороны монастыря послышались удивленные крики, и ночную тишину прорезало грохотание «гочкисов». Слышались резкие команды начальника чекистов, отчаянная ругань и требования позвать санитара.

— Чего это они? — хмыкнул Дроздов и осторожно выглянул из укрытия, — Во дают! Андрэ, посмотри на это.

В лунном свете, чекистов атаковал отборный батальон дивизии имени Дроздовского. Впереди, со стеком в руке, четким строевым шагом шел Михаил Гордеевич. За ним, под развернутым знаменем, командовал капитан Туцевич и многие другие шли за ним. Мертвецы шли в атаку на живых трупов, с барабанным боем, с сигарами в зубах, как летом 1918 года.

И тут друзья подумали, что сходят с ума, когда увидели демонов в рясах. Недавний сон становился явью. Два строя сошлись, и камни Херсонеса стали свидетелями невиданной битвы.

— Идем к святилищу! — предложил Дроздов, — Ты помнишь куда?

— Рано, — отрезал капитан, — Луна должна быть над главным крестом Владимирского собора.

Сражение призраков разворачивалось не на шутку, да так что над развалинами разразилась самая настоящая гроза. Молнии беззвучно били по камням, и силы сражающихся таяли с каждой вспышкой. Флаг в руках Туцевича дрогнул, упал на какое-то время, а потом снова поднялся над строем. Вот уже сам Дроздовский обнажил шашку против демона с двумя серпами, Туцевич махал флагом словно пикой, а старый Манштейн прикрывал спину легендарного командира.

Время тянулось медленно. Луна лениво, как-то тягуче подбиралась к нужной точке на небе, словно ей абсолютно безразлична судьба двух смертных. Призрачная битва прекратилась с последней вспышкой молнии. Воины исчезли, и ничто не напоминало о недавнем сражении.

— Что это было, товарищ Фишман? — испуганно прошептал один из чекистов, — Чертовщина какая-то!

— Заткнись! — отрезал Иосиф и взглянул на своего демона, — Они там, ближе к обрыву! Никуда не денутся, сволочи! Брать живьем!

Чекисты растянулись в цепь, которая словно удавка затягивалась возле убежища белогвардейцев. Дроздов выглянул из-за укрытия, взглянул на Луну, которая уже играла своими бликами на куполе собора, и взвел курок револьвера.

— Никогда не думал, что последний бой будет столь экзотичным, — зевнул Морозов, и достал свое оружие.

— Андрей, далеко до тайного храма?

— Сотня локтей будет, — прикинул расстояние капитан, — Прорвемся или как?

— Не прорвемся, а прорвешься, — криво усмехнулся Дроздов, — Я их отвлекаю, а ты будешь изображать быстроногого страуса. По-моему тебе пора.

— Еще есть время, — буркнул Морозов и посмотрел в небо, — Да, еще немного и пора.

— Оставь один патрон для себя, а остальные отдай мне. Не нужно большевичкам знать, что нас двое. Дурацких подвигов не надо. Более кретинического задания у меня еще не было, но приказы выполняют, а не обсуждают. Давай, Фауст!

Морозов схватил мешок с Палладием и перепрыгнул обвалившуюся стену. Дроздов проводил взглядом друга, перекрестился и открыл огонь. Чекисты залегли и в ответ открыли беспорядочную стрельбу. Патронов оставалось совсем мало. Подполковник осторожно высунулся и, увидев чью-то голову, выстрелил. Короткий вскрик, и длинная пулеметная очередь заставила Дроздова спрятаться в курытие. Одним большевичком меньше стало. Мелочь, а приятно. Подполковник пересчитал патроны и удрученно покачал головой.

— Сдавайся, контра! Сразу стрелять не будем, слово чекиста! — услышал Дроздов хриплый голос, — Этот говорю я, Иосиф Фишман!

— Скажи лучше, слово гниды! — ответил Александр, и перекатился на запасную позицию.

Надо сказать, вовремя он это сделал. Чекисты бросили ручную бомбу, и осколки зацокали по камням. Дроздов коснулся рукой лба, посмотрел на окровавленную руку и чертыхнулся в адрес жидо-масонов. Научились, заразы, воевать. На звук стреляют, запомним. Чекисты, стреляя, подошли почти вплотную, и произошло то, что должно было произойти. Револьвер дал осечку. Александр крепче сжал в руках гемму и перекрестился. Вот и все. Подполковник достал из кармана последний патрон, зарядил его, приставил оружие к виску и нажал курок.

Иосиф ударил сапогом мертвое тело и удовлетворенно ухмыльнулся. Допрыгался, белый гад! А это что такое? Фишман с трудом вытащил из мертвой ладони странный медальон. Забавная вещица. Истошный вопль разнесся над развалинами. Комиссар ощущал запах горящей плоти, его плоти, словно очутился на костре. Гикия мстила врагу, как только она умела. Это, конечно не боспорский царевич, а мелкая тварь, посмевшая убить последнего стратега Херсонеса.

Фишмана спас призрачный демон. Рано еще умирать этому мерзавцу. Каждый негодяй должен созреть в свое время, да и Люцифугу не интересен зеленый плод. Огненная боль исчезла, но рука покрылась волдырями и болела при малейшем прикосновении. Демон погрозил пальцем подопечному, а потом переместился куда-то в сторону. Что, еще один беляк? Этого уж точно следует взять живьем, чтобы сделать подарочек Розалии Самойловне. Пусть баба порадуется.

— Там еще один! Брать живьем суку! — хрипел Иосиф, — Там какая-то яма. Загнать его туда и никуда не денется!

Андрей перепрыгнул разрушенную стену, и нырнул в ближайшую тень. Раздался взрыв ручной бомбы. Капитан перекрестился, а потом облегченно вздохнул, когда услышал ответные выстрелы. А Луна почти достигла зенита, и времени осталось пара минут, не больше.

Вот он подземный храм из видений, последний оплот язычества древнего Херсонеса. Выщербленные ступени вели вниз. Сзади выстрелили, и бедро обожгла боль. Капитан скатился в черный провал, ударился головой о каменный выступ, на мгновение, потеряв сознание.

— Куда эта сволочь делась? Ни хрена не видно, твою мать! — слышалось сверху.

Андрей попытался встать, но не смог от боли. Пришлось ползти к алтарной нише, горевшей нестерпимым серебряным огнем. Стены храма переливались всеми цветами радуги, ибо в эту ночь открывались врата Богов. Капитан развязал мешок и вытащил Палладий. Лунный луч скользнул по деревянной плоти, осветил корону, и вот уже в храме стояла Дева. Царица коснулась щеки офицера, улыбнулась, а потом шагнула в светящийся круг. Дверь захлопнулась. В темном провале раздался резкий выстрел, и больше ничто не нарушало покой древней святыни.

* * *

Партия завершилась. Не осталось больше фигур у Девы, но она не проиграла — ничья равная победе. Люцифуг все еще не верил в проигрыш. Князь со злостью схватил несколько фигур и сжал их со всей силы. Дева улыбнулась, посылая воздушный поцелуй противнику, увидевшему как …

Последний трибун Молниеносного легиона поднял загорелое лицо к небу и посмотрел на яркое солнце пригирканской степи. Давно, очень давно пройдены Дарьяльские ворота. Их было почти шесть тысяч, ушедших по приказу императора в поход. Враги не щадили римлян, боялись их и нападали под покровом ночи, словно стая голодных шакалов. А римляне продолжали идти вперед, повинуясь приказу безумного Нерона. Неделю назад их оставалось чуть меньше центурии, а теперь всего двое. Трибун и старший центурион триариев продолжали идти за солнцем, ибо не кому отменить приказ. Свистнула длинная аланская стрела, и центурион упал лицом в песок. Трибун глубоко воткнул в землю древко аквилы, и простился со знаменем непокоренного легиона. «Salve imperator …», — последние слова захлебнулись кровью. Вождь аланов с нескрываемым ужасом смотрел на золотого орла, а потом пришпорил коня и скрылся за барханами. Даже варвары обходили стороной проклятое место над которым сиял орел Двенадцатого легиона. Прогнило со временем древко, и пески навеки погребли золотую птицу.

Труха от фигурок посыпалась на шахматную доску. Проигравшие не имеют права на жизнь. Архонт этого мира уничтожал одни фигуры, чтобы их заменить другими для матча-реванша. И этот матч состоится при любой погоде. Потом! Когда исполнятся сроки!

* * *

Время не замедляет свой бег. Ровно через семь десятков лет я сидел перед темным провалом подземного храма, размышлял о тайнах города и тех, кто смог подняться выше обычной суеты. Так ли все было? Кто знает. Взошла Луна, и мир теней обрел призрачную реальность. Царица по-прежнему царит над этим городом. Приветствую тебя, Царица Мертвых!

Примечания

1

Что в цель попало, то история,

А где туман, там тайна.

2

В эпиграфах, использованы стихи А. Шмалько из сб. «Ловля ветра»

3

«Остров Крым» из. сб. «Ловля ветра»

4

«Служба» (англ.) в данном случае имеется в виду жаргонное наименование английской разведки МИ-5

5

Радуйся Дева, идущие на смерть приветствую тебя (лат.)

Content

Борис Успенский
БЕРЕГА АХЕРОНА

Часть первая КРОВАВЫЕ КАМНИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая СМОГ НАД КЛИМАТАМИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания