ЖЮЛЬ ВЕРН

Маяк на далеком острове

•

Болид

Жюль Верн

МАЯК НА ДАЛЕКОМ ОСТРОВЕ

Глава первая[1]

НАЧАЛО

Солнце вот-вот должно было исчезнуть за линией, разделяющей небо и море, и горизонт на западе сузился до четырех-пяти лье[2]. Погода стояла прекрасная. В противоположной стороне неба несколько небольших облачков то тут, то там поглощали последние лучи, которые вскоре не замедлят угаснуть в сумеречной тьме, довольно продолжительной на столь высокой широте: 55° Южного полушария.

В тот момент, когда от солнечного диска осталась лишь верхняя часть, на борту сторожевого корабля «Санта-Фе» раздался пушечный выстрел и на грот-мачте взвился, разворачиваясь на ветру, флаг Аргентинской Республики.

Одновременно вспыхнул яркий свет на вершине маяка, построенного на расстоянии ружейного выстрела от береговой линии узкого залива Эль-Гор[3], где стоял на якоре «Санта-Фе». Смотрители и рабочие, команда корабля, собравшаяся на носу судна, длительными рукоплесканиями приветствовали первый огонь, зажегшийся на этом отдаленном побережье.

В ответ прогремели два других пушечных выстрела, несколько раз прокатившихся громким эхом по окрестностям. Флаги сторожевика были приведены в соответствие с требованиями, предъявляемыми к военным судам, и тишина вновь воцарилась на острове Эстадос[4], расположенном в краю, где встречаются воды Атлантического и Тихого океанов.

Рабочие отправились на борт «Санта-Фе», чтобы провести там последнюю ночь. На берегу остались лишь два смотрителя, а их третий товарищ уже нес вахту на маяке.

Мужчины не сразу направились к себе. Они разговаривали, прогуливаясь по берегу.

— Что же, Васкес, — сказал младший, — завтра сторожевик выйдет в море.

— Да, Фелипе, — ответил Васкес. — Надеюсь, что переход не будет тяжел и «Санта-Фе» вернется в порт.

— Это так далеко!

— Ну, обратный путь не длиннее, чем сюда, дружок.

— Я так и предполагал, — рассмеялся Фелипе.

— Эх, мой мальчик! — продолжил Васкес. — Иногда больше времени занимает путь к цели, чем возвращение, если только не дует попутный ветер!.. В конце концов, полторы тысячи миль[5] — пустяки, если на корабле механизмы в порядке, а паруса целы.

— К тому же капитан Лафайате хорошо знает маршрут…

— Который совершенно прям, мой мальчик. Нужно взять курс на юг, чтобы добраться до острова, и держать его на север, чтобы вернуться. А если ветер будет продолжать дуть с суши, то корабль окажется защищенным со стороны берега и будет плыть, словно по реке Рио-де-Ла-Плата или по какой-либо другой.

— По реке с одним берегом, — возразил Фелипе.

— Не важно, если она добрая, а она всегда такая, если дует попутный ветер!

Как видим, Васкесу нравилось разговаривать со своим товарищем в таком шутливом тоне.

— Разумеется, — ответил тот, — но если ветер переменится…

— А вот это уже нежелательно, Фелипе. Но надеюсь, что такого с «Санта-Фе» не случится и уже через две недели он бросит якорь на рейде Буэнос-Айреса. А вот, например, если ветер задует с запада…

— Он не найдет укрытия ни со стороны суши, ни со стороны открытого моря.

— Точно говоришь, мальчик. Огненная Земля[6] или Патагония[7] — ни единой морской стоянки![8] Придется брать курс в открытое море, если не хочешь, чтобы корабль выбросило на берег!

— Но всё же, Васкес, мне кажется, что хорошая погода простоит еще долго.

— Я тоже так считаю. Сейчас самое начало теплого времени года… Иметь впереди три месяца — это уже кое-что…

— К тому же работы, — ответил Фелипе, — были выполнены в срок.

— Знаю, мой мальчик, знаю. Погода здесь в декабре такая же, как в Северном полушарии в начале июня. Теперь они уже налетают реже, эти внезапные шквалы, которые бесцеремонно бросают корабль в открытое море и срывают с вас зюйдвестку![9] Но как только «Санта-Фе» окажется в порту, пусть ветер дует и беснуется, как ему хочется… Нет оснований опасаться, что наш остров уйдет под воду вместе с маяком!

— Конечно, Васкес. Впрочем, сторожевой корабль вернется с нашей сменой…

— Через три месяца, Фелипе…

— Да, через три месяца и обнаружит остров на своем месте.

— И нас на нем, — ответил Васкес, потирая руки и выдыхая густой клуб дыма из трубки. — Видишь ли, мой мальчик, здесь мы находимся не на борту корабля, который ураган крутит и вертит. Или же если это и корабль, то он прочно стоит на рейде у самой оконечности Америки и не собирается срываться с якоря!.. Согласен, это суровые края! Моря, омывающие мыс Горн[10], по справедливости пользуются дурной славой! Но теперь уже никто не станет подсчитывать число кораблекрушений у этих берегов, а грабители не смогут составить себе, как и раньше, приличное состояние! Всё изменится, Фелипе! Маяк на острове все изменит! И урагану, налетевшему с любой стороны, не удастся его потушить! Корабль вовремя увидит свет и, изменив курс, избежит опасности наткнуться на скалы мыса Тукуман, или Северал[11], даже в самые темные ночи! Мы подадим сигнал, который морякам так необходим.

Надо было слышать, с каким воодушевлением говорил Васкес. Однако его пыл не нашел отклика в душе спутника. Фелипе с некоторым опасением думал о долгих неделях, которые предстояло провести на пустынном острове без возможности общения с себе подобными вплоть до того дня, когда придет смена. Однако Васкес был совершенно уверен в сказанном.

И в заключение старый моряк добавил:

— Видишь ли, мой мальчик, за сорок лет я избороздил все моря Нового и Старого Света в качестве юнги, новичка[12], матроса и боцмана, А теперь, когда пришло время выходить в отставку, я не мог желать лучшего, чем стать смотрителем маяка — и какого! Маяка на краю Света!

Действительно, до чего же подходящим было подобное название для затерянного острова на краю обитаемой и необитаемой земли.

— Скажи мне, Фелипе, — продолжал Васкес, выбивая потухшую трубку о ладонь, — в котором часу ты сменишь Мориса?

— В десять часов. И до двух ночи…

— Хорошо. А после тебя я буду нести вахту до рассвета.

— Договорились, Васкес. А сейчас будет разумнее, если мы отправимся спать.

— По койкам, Фелипе, по койкам!

Смотрители поднялись к изгороди, окружающей маяк, и вошли в жилище, плотно затворив дверь.

Ночь выдалась спокойная. Перед рассветом Васкес погасил прожектор.

Как правило, в Тихом океане, особенно возле американских и азиатских берегов, приливы незначительны. А в Атлантике, наоборот, так сильны, что явственно ощущаются вплоть до самых удаленных краев Магеллании[13].

В тот день утренний отлив начинался в шесть часов. Для того чтобы им воспользоваться, сторожевому кораблю пришлось бы отплыть на самом рассвете. Однако приготовления еще не были полностью закончены, и капитан решил выйти из бухты Эль-Гор на закате.

«Санта-Фе», корабль военно-морского флота Аргентинской Республики, водоизмещением в двести тонн, мощностью в сто шестьдесят лошадиных сил, имея пятьдесят человек команды, включая капитана и его помощника, использовался для охраны побережья от устья Рио-де-Ла-Плата до пролива Ле-Мер в Атлантическом океане. В ту эпоху инженерный гений еще не создал быстроходных судов, крейсеров, миноносцев и прочее. И хотя машины «Санта-Фе» не позволяли развивать скорость, превышавшую девять миль в час, она была вполне достаточной для береговой полиции Патагонии и Огненной Земли, где плавали лишь небольшие рыбацкие суда.

В тот год сторожевик получил задание проследить за ходом строительства маяка, возводимого аргентинским правительством на острове Эстадос у входа в пролив Ле-Мер. Корабль перевозил рабочих, а также материалы, необходимые для успешного воплощения в жизнь проекта талантливого инженера из Буэнос-Айреса.

Примерно три недели «Санта-Фе» стоял на якоре в глубине бухть! Эль-Гор. Выгрузив запас провианта на четыре месяца и убедившись, что смотрители нового маяка ни в чем не будут нуждаться, капитан Лафайате собрался увозить строителей. И, если бы некоторые непредвиденные обстоятельства не отсрочили окончание работ, «Санта-Фе» уже месяц тому назад вернулся бы в порт приписки.

На протяжении всей морской стоянки капитану не приходилось ничего опасаться в бухте, хорошо укрытой от северных, южных и западных ветров. Неприятности могли доставить только бури, налетавшие со стороны открытого океана. Но в начале летнего сезона можно было надеяться, что лишь мимолетные возмущения затронут Магеллановы края.

Пробило семь часов, когда капитан и его помощник Рьегаль вышли из кают, расположенных на корме корабля. Матросы заканчивали мыть палубу, сгоняя швабрами потоки воды. Старший боцман поторапливал вахтенных, хотя отплытие предполагалось только во второй половине дня. Команда расчехляла паруса, чистила вентиляционные трубы, драила медные чахли нактоуза[14] и балюстрады. Большую шлюпку подняли на шлюп-балку, маленькую оставили на плаву.

Когда взошло солнце, на гафеле[15] взвился флаг.

Через три четверти часа раздались четыре удара носового колокола, и вахтенные заняли свои места.

После завтрака два офицера поднялись на ют[16] и, убедившись, что небо безоблачно, приказали боцману доставить их на берег.

Тем утром капитан собирался в последний раз проинспектировать маяк, жилище смотрителей, склады, где хранились провизия и горючее, и убедиться в исправной работе различных приборов.

Он сошел на берег в сопровождении Рьегаля и направился к ограждению маяка.

По пути они говорили о трех мужчинах, которым предстояло остаться на этом диком острове.

— Нелегко им придется, — сказал капитан. — Трудно служить даже на маяках, имеющих ежедневное сообщение с сушей. Но надеюсь, что бывалым морякам даже тяжелая служба на суше покажется отдыхом.

— Несомненно, — ответил Рьегаль. — Однако одно дело быть смотрителем маяка на обжитом побережье и совсем другое — жить на пустынном острове, который никогда не посещают корабли, а если и заходят, то стараются провести там как можно меньше времени.

— Согласен. Именно поэтому смена прибудет уже через три месяца, хотя их первая вахта приходится на самое спокойное время года.

— И в самом деле, им не придется терпеть ужасные зимы мыса Горн…

— Ужасные, признаю, — ответил капитан. — После разведки, произведенной моим кораблем несколько лет назад в проливе[17], от Огненной Земли до Земли Десоласьон[18], от мыса Вирхинес[19] до мыса Пилар, мне никакие шторма не страшны. Но у здешних смотрителей есть прочное жилище, которое не разрушат никакие ураганы. У них не будет недостатка ни в провизии, ни в угле, даже если их вахте суждено продлиться на два месяца дольше. Мы оставляем смотрителей в добром здравии и найдем их в том же состоянии, поскольку воздух здесь хотя и холодный, но очень чистый. А потом, Рьегаль, вот еще что: когда морским властям потребовалось найти смотрителей для Маяка на краю Света, желающих оказалось великое множество.

Офицеры подошли к ограде, где их уже ждали Васкес с товарищами. Смотрители открыли калитку и приветствовали гостей по всей форме.

Прежде чем заговорить, капитан Лафайате осмотрел хозяев с ног, обутых в тяжелые морские боты, до головы, покрытой капюшоном непромокаемого плаща.

— Как провели ночь? — спросил капитан, обращаясь к старшему смотрителю.

— Хорошо, господин капитан, — ответил Васкес.

— Кораблей в открытом море не видели?

— Нет.

— А в проливе Ле-Мер?

— И в проливе тоже. Небо было ясным, и огни видны по меньшей мере на расстоянии в четыре мили.

— Прожектор работал нормально?

— Да, господин капитан, до самого восхода солнца.

— В караульной не холодно?

— Нет, господин капитан. Дверь плотно закрывается, а в окнах двойные рамы.

— Давайте сначала осмотрим дом, а потом маяк.

— Мы в вашем распоряжении, господин капитан, — ответил Васкес.

Жилище смотрителей располагалось на нижнем этаже башни. Стены были такие толстые, что могли выдержать любые ураганы Магеллании. Офицеры внимательно осмотрели все помещения. Обитателям можно не бояться ни дождей, ни морозов, ни снежных бурь, поистине чудовищных на почти антарктической широте.

Комнаты были разделены коридором, в глубине которого находилась дверь, ведущая внутрь башни.

— Давайте поднимемся, — предложил капитан Лафайате.

— Мы в вашем распоряжении, — повторил Васкес.

— Нам достаточно одного сопровождающего.

Васкес подал знак товарищам, чтобы те оставались внизу, а сам толкнул дверь, ведущую на лестницу. Оба офицера последовали за ним.

Крутая винтовая лестница со ступеньками, выбитыми в стене, освещалась через узкие бойницы.

После того как добрались до вахтенного помещения, над которым были установлены фонарь и осветительные приборы, оба офицера сели на круглую скамью, прикрепленную к стене. Сквозь четыре небольших окна, прорубленных в стенах, можно было обозревать все стороны горизонта.

Хотя ветер дул умеренный, он всё же довольно сильно завывал на такой высоте. К этим звукам примешивались крики чаек, фрегатов и альбатросов, паривших, широко распластав крылья.

Капитан Лафайате и его помощник по очереди подошли к окнам и убедились, что те находятся в хорошем состоянии. Затем, чтобы получше рассмотреть остров и омывавшее его море, офицеры поднялись по лестнице, что вела на балюстраду, окружавшую фонарь маяка.

Часть острова, которая открылась их взору на западе, была пустынной, равно как море к востоку и югу и пролив к северу, слишком широкий, чтобы удалось различить противоположный берег. У подножия башни, на берегу залива Эль-Гор, сгрудились матросы «Санта-Фе», стоявшего в глубине на якоре. А в открытом море — ни паруса, ни дыма. Только бескрайние водные просторы!

Проведя на маяке четверть часа, оба офицера в сопровождении Васкеса спустились и вернулись на корабль.

После обеда капитан Лафайате с помощником вновь отправились на сушу. Они решили посвятить часы, предшествующие отплытию, осмотру левого берега залива Эль-Гор. Уже несколько раз без лоцмана — понятно, что на острове Эстадос таковых никогда не было, — капитан входил в дневное время и занимал привычную стоянку в маленькой бухточке у подножия маяка. Но из осторожности никогда не пренебрегал возможностью произвести новые промеры.

Офицеры продолжили свою прогулку по побережью, беря на заметку некоторые ориентиры. Если двигаться осторожно, то плавание представлялось вполне возможным, поскольку для такого судна, как «Санта-Фе», хватало воды даже при отливе. А теперь по заливу, освещаемому маяком, станет намного легче идти и ночью.

— Досадно, — сказал капитан, — что подступы к заливу таят в себе столько опасностей среди рифов, уходящих в открытое море. Терпящие бедствие корабли могли бы найти здесь укрытие, единственное от самого Магелланова пролива.

И это было абсолютной правдой. Однако далеко еще то время, когда на морских картах появится описание фарватера, ведущего в глубину залива Эль-Гор на восточном побережье[20] острова Эстадос.

В четыре часа офицеры возвратились. Попрощавшись с Васкесом, Фелипе и Морисом, остававшимися на берегу в ожидании отплытия корабля, они поднялись на борт.

В пять часов давление в котле начало подниматься; труба сторожевика извергала кольца черного дыма. Вскоре прилив достигнет своего максимума и «Санта-Фе» поднимет якорь.

Без четверти шесть капитан отдал приказ поворачивать брашпиль[21]. Винт был готов прийти в движение, а избыточный пар вылетал через трубу.

На носу старший офицер наблюдал за действиями матросов. Вскоре якорь был поднят, подтянут к клюзу[22], а затем укреплен на кат-балке[23].

«Санта-Фе» отчалил под прощальные возгласы трех смотрителей. И что бы там ни думал Васкес, его товарищи не без волнения смотрели на удаляющийся сторожевой корабль, а офицеры и матросы испытывали грусть, оставляя этих мужественных людей на острове у южной оконечности Америки.

«Санта-Фе» на малой скорости следовал вдоль извилистых берегов залива Эль-Гор. Не пробило и восьми часов, когда корабль на всех парах устремился через пролив в открытое море. В ночной тьме Маяк на краю Света казался путеводной звездой.

Глава вторая

ОСТРОВ ЭСТАДОС

Остров Эстадос расположен у юго-восточной оконечности Нового Света. Это последний кусочек Магелланова архипелага[24], который содрогания плутонической эпохи[25] выбросили на пятьдесят пятую параллель, менее чем за семь градусов до Южного полярного круга[26]. Омываемый водами двух океанов[27], он служит ориентиром для кораблей, которые, направляясь из одного океана в другой и обогнув мыс Горн, подходят к острову либо с северо-востока, либо с юго-запада.

Пролив Ле-Мер, открытый в 17-м столетии голландским мореплавателем и названный в его честь, отделяет остров Эстадос от Огненной Земли, расположенной в пятнадцати милях. Пролив открывает кораблям более короткий и легкий путь, позволяя уберечься от огромных штормовых валов этих суровых широт[28]. Здесь пароходы и парусники меньше подвергаются опасностям, чем при проходе вдоль южного побережья острова.

Остров Эстадос протянулся в длину на тридцать девять миль с запада на восток, от мыса Гомес до мыса Сан-Хуан, и в ширину на одиннадцать миль[29], от мыса Парри до мыса Ванкувер.

В геометрическом плане остров немного напоминает туловище рака, В этом случае хвост животного заканчивался бы мысом Гомес, рот был бы обозначен заливом Эль-Гор, челюсти же образовывали бы мысы Тукуман и Дьегос.

Побережье острова Эстадос очень изрезано — это череда неприступных узких бухточек, усеянных рифами, которые порой выдаются в открытое море на целую милю[30]. Здесь нет ни одного укрытия, где корабли могут спастись от южных и северных шквалов. Даже рыбацким суденышкам с большим трудом удается отыскать хоть какое-то убежище. У этих берегов, тут обнесенных остроконечными скалами, там окаймленных огромными утесами, о которые даже в тихую погоду море, вздыбленное длинными валами открытого пространства, разбивается с ни с чем не сравнимой яростью, часто происходят кораблекрушения[31].

На острове никто не живет. Но, вероятно, он мог бы быть обитаемым, по крайней мере в теплое время года, то есть четыре месяца — с ноября по февраль, когда в эти широты приходит лето. Широкие равнины между мысом Парри и мысом Ванкувер могли бы стать прекрасными пастбищами. Когда толстый слой снега тает под лучами антарктического солнца, появляется ярко-зеленая трава, а земля сохраняет влагу до следующей зимы. Здесь могли бы пастись жвачные животные, приспособленные для жизни в Магеллановых краях. Но при наступлении холодов стада пришлось бы вывозить в более теплые места, если не на Огненную Землю, то, по крайней мере, в Патагонию.

Впрочем, здесь водятся несколько пар весьма неприхотливых диких, чем-то похожих на ланей, гуанако[32], мясо которых вполне съедобно в вареном или жареном виде. Если эти животные не погибают от голода в долгий зимний период, значит, они умеют находить под снегом корешки и мох, которыми довольствуется их желудок.

На равнине, в глубине острова, видны несколько групп деревьев, которые, раскинув свои чахлые ветви, демонстрируют недолговечную, скорее желтую, чем зеленую, листву. В основном это антарктические буки[33] с высоким, иногда достигающим шестидесяти футов, стволом и ветвями, растущими горизонтально; барбарис обыкновенный с очень твердой древесиной; коричное дерево Винтера[34], обладающее теми же или аналогичными свойствами, что и корица[35].

В действительности площадь этой равнины и лесов не занимает и десятой части всей площади острова Эстадос[36]. Остальная территория представляет собой каменистое плато с преобладанием кварца, изрезанное глубокими ущельями, длинными полосами эрратических блоков[37], оставшихся после давних извержений вулканов. Но теперь бесполезно искать в этом районе Огненной Земли или Магеллании их кратеры. То же самое относится к бескрайним плато, напоминающим степи, которые снег покрывает в течение восьми месяцев[38], причем ни один бугорок не нарушает их однообразия. Однако к западу рельеф острова меняется. Прибрежные скалы становятся более высокими и обрывистыми. Там возвышаются суровые скальные пики, высота которых достигает значительных отметок, вплоть до трех тысяч футов над уровнем моря[39]. Взобравшись на них, можно окинуть взглядом весь остров. Это последние звенья исполинской Андийской цепи, пересекающей весь Новый Свет.

Конечно, из-за сурового климата и резких ураганных ветров растительность острова сократилась до немногих видов, которые акклиматизировались лишь в районах Магелланова пролива и на Мальвинском архипелаге[40], находящемся на расстоянии в сотню лье от побережья Огненной Земли: кальцеолярии[41], ракитник[42], кровохлёбки[43], костёр, вероника, аргентинские ковыли[44]. Эта чахлая растительность выбрасывает под пологом деревьев и среди луговых трав лишь наполовину расцветающие, почти тотчас опадающие венчики. У подножия прибрежных скал и на их отлогих склонах, где удерживается тонкий слой плодородной почвы, натуралист мог бы собрать несколько видов мха, а среди деревьев — несколько съедобных корешков, впрочем, весьма мало питательных, например, азалии, которые рыбники[45] употребляют в пищу вместо хлеба.

Из этих камней не текут ни реки, ни ручьи. Однако на скалах скапливается очень толстый слой снега, который с наступлением теплого — точнее, менее холодного — времени года тает под косыми лучами солнца и создает постоянную влажность. Там и тут появляются небольшие озерца и пруды — в них вода сохраняется до первых заморозков. А когда талые воды устремляются вниз с вершин, соседствующих с маяком, то, кружа в водовороте, растворяются в небольшой бухточке залива Эль-Гор.

Но если флора и фауна на острове очень скудны, то рыбы вдоль побережья водится в избытке. Несмотря на весьма серьезные опасности, подстерегающие суденышки в проливе Ле-Мер, огнеземельцы частенько приплывают сюда на промысел. Здесь представлены самые различные виды: хек[46], рыба-молот[47], корюшка[48], бонито[49], дорады[50], бычки, кефали[51]. Рыболовецкие суда привлекала и большая охота, поскольку эти края облюбовали киты, кашалоты, а также тюлени и моржи[52]. Морские исполины истреблялись так безжалостно, что теперь они скрываются в антарктических морях, плавать по которым — не только тяжелое, но и опасное занятие.

Как легко понять, всё побережье острова, где сменяют друг друга песчаные пляжи, бухточки и скалистые отмели, кишит ракушками. В изобилии представлены моллюски: двустворки[53] и прочие мидии, литторины[54], устрицы, морские блюдечки[55], фиссуреллы[56], букциниды[57], а уж ракообразные так и снуют стаями среди рифов.

Что касается пернатых, то они в огромном количестве представлены белоснежными, словно лебеди, альбатросами, бекасами[58], зуйками[59], улитами[60], морскими жаворонками[61], шумливыми чайками, крикливыми крачками, оглушительными поморниками.

Однако из подобного описания не следует делать вывод, будто остров Эстадос стал яблоком раздора между Чили и Аргентинской Республикой. Ведь он, в сущности, всего лишь скала, огромный, практически необитаемый утес. Кому принадлежал он в то время, когда началась эта история?.. Можно сказать только, что он входил в состав Магелланова архипелага, который тогда еще не поделили между собой два государства на самом краю Американского континента[62].

В теплое время года рыбаки-огнеземельцы, вынужденные искать укрытия от непогоды, изредка наведываются сюда. Впрочем, помимо мало известного до сих пор залива Эль-Гор, остров не может предоставить ни одного прибежища кораблям — пароходам или парусникам, — направляющимся в пролив Ле-Мер или идущим на юг. Да и благодаря развитию парового судоходства большинство судов, переходящих из одного океана в другой, предпочитают держаться Магелланова пролива, указанного на морских картах с поразительной точностью. К острову Эстадос подходят только те корабли, которые обогнули или намереваются обогнуть мыс Горн.

Следует отметить, что Аргентинская Республика проявила достойную похвалы инициативу, построив Маяк на краю Света, и все нации должны воздать ей за это должное. Дело в том, что в Магеллании от входа в Магелланов пролив у мыса Вирхенес в Атлантике до мыса Пилар в Тихом океане не имелось сигнальных огней, которым теперь на острове Эстадос предстояло оказать неоценимую услугу мореплавателям в этих гибельных местах. Даже на мысе Горн не было маяка, а ведь он мог бы предотвратить множество кораблекрушений, сделать плавание более безопасным, помочь судам найти дорогу в пролив Ле-Мер, не налетев на рифы мыса Сан-Хуан, или пройти южнее острова, после того как они обогнули мыс Северал.

Итак, аргентинское правительство приняло решение о возведении нового маяка и выбрало для него место в глубине залива Эль-Гор. Строительство было успешно завершено за год, и 9 декабря 1859 года состоялось торжественное открытие маяка.

В пятидесяти метрах от небольшой бухточки, которой оканчивался залив, берег поднимался примерно на десяток метров и образовывал уступ площадью от четырехсот до пятисот квадратных метров. Этой скалистой террасе суждено было стать основанием маяка.

Башня возвышалась посреди площадки, над подсобными помещениями и складами.

Жилые помещения состояли из спальни смотрителей, обставленной кроватями, шкафами, столами, стульями и обогреваемой угольной печью с выведенной на крышу трубой, и общей комнаты, служившей столовой и оборудованной обогревательным агрегатом, лампами, прикрепленными к потолку, стенными шкафами для различных инструментов и приборов, таких как подзорная труба, барометр, термометр, а также сменными лампами для прожектора и, наконец, приставленными к стене часами с гирями. На складах хранился полугодовой запас продуктов, хотя их пополнение, как и смену смотрителей, рассчитывали проводить каждые три месяца: солонина, мясная тушенка, шпик, сушеные овощи, морские сухари, чай, кофе, сахар, бочонки с виски и бренди для разбавления воды из ручья, который просыпался во время таяния снегов; там же хранили лекарства, запас масла, необходимого для заправки ламп маяка. Склад горючего и угля для нужд смотрителей на весь период антарктической зимы был заполнен доверху.

Башня была весьма мощным сооружением, построенным из материалов, добытых на острове Эстадос. Необыкновенно прочные камни, скрепленные железными скобами, плотно подогнанные друг к другу, образовывали стены, способные выдержать самые жестокие бури и ураганы, часто зарождавшиеся на границе двух самых больших океанов планеты. Васкес утверждал, что никогда ветру не удастся повредить башню, а он вместе с товарищами сумеет сохранить сигнальный огонь. Они будут поддерживать его вопреки всем штормам, бушующим в Магеллановом архипелаге!

Башня достигала в высоту тридцати двух метров. А если учесть и высоту самого уступа, то огонь горел в ста двадцати шести футах[63] над уровнем моря. Считалось, что в открытом море его могли заметить с расстояния в десять миль, но в действительности он был виден только с восьми[64].

Тогда еще не существовало ни маяков, работающих на углеводородном газе, ни маяков, использующих для освещения электричество. Впрочем, на этом далеком острове, едва поддерживавшем связь даже с ближайшими государствами, оказалось возможным установить только масляное освещение, использовав при этом все достижения современной науки и промышленности. Что и было сделано.

В целом, для кораблей, идущих с востока, северо-востока и юго-востока, десятимильной зоны видимости было вполне достаточно. У них оставалось широкое поле для маневра, чтобы войти в пролив Ле-Мер или обогнуть остров с юга. Можно было избежать любой опасности, если неукоснительно следовать инструкциям, опубликованным морскими властями: маяк должен оставаться с северо-северо-запада в первом случае и с юго-юго-запада во втором[65]. Корабли пройдут мыс Сан-Хуан или мыс Северал, оставив их по левому или правому борту, не рискуя быть прижатыми к берегу ветром или течениями.

В крайнем случае, если кораблю все-таки придется зайти в залив Эль-Гор, он, ориентируясь на свет маяка, благополучно доберется до якорной стоянки. Возвращаясь, «Санта-Фе» даже ночью сможет легко найти дорогу в небольшую бухточку в глубине залива. Принимая во внимание тот факт, что залив вытянулся в длину на три мили, а свет маяка виден на расстоянии восьми миль, у сторожевого корабля останется запас в пять миль до первых береговых обрывов.

Прежде маяки оснащались параболическими зеркалами, обладавшими весьма серьезным недостатком: они вполовину уменьшали яркость прожектора. Однако в этой области, как, впрочем, и в других, прогресс сказал свое веское слово. Появились диоптрические зеркала[66], при использовании которых теряется лишь ничтожная часть света.

Разумеется, маяк излучал постоянный свет. Впрочем, не стоило опасаться, как бы капитан корабля не спутал его с другими огнями, поскольку в этих краях не существовало никаких других маяков, даже, повторяем, на мысе Горн. Поэтому не возникало необходимости дифференцировать маяк при помощи либо проблескового сигнала, либо сирены, что позволяло обойтись без сложных механизмов, чинить которые было бы весьма проблематично на острове, где жили только три смотрителя.

Итак, фонарь состоял из ламп с двойной продувкой и многорядных круговых [фитилей][67]. Их пламя излучает яркий свет при малом объеме, к тому же их можно поместить в непосредственной близости от фокуса линз. Фитили обильно пропитываются маслом благодаря системе подкачки, аналогичной системе Карселя[68]. Диоптрический аппарат, расположенный внутри фонаря, состоит из нескольких рядов линз, включая центральный стакан обычной формы, окружающий несколько колец средней толщины с таким профилем, что все они фокусируют свет в одной точке. Благодаря форме кольцеобразного барабана они отвечают всем требованиям, предъявляемым к освещению постоянным светом. В самом деле, за набором линз фокусируется цилиндрический пучок параллельных лучей, который в условиях хорошей видимости передается на расстояние в восемь миль. Так, покинув остров еще в светлое время суток, капитан сторожевого корабля мог убедиться в исправности оборудования нового маяка.

Разумеется, его эффективное функционирование зависит только от четкости и бдительности смотрителей. Если содержать лампы в полном порядке, вовремя менять фитили, следить за правильной подачей масла, регулировать тягу, ослабляя или прикручивая [муфты][69] стекол, зажигать и гасить огонь на закате и восходе солнца, никогда не оставлять без внимания каждую мелочь, тогда маяк сослужит добрую службу кораблям, идущим в этих отдаленных прибрежных водах Атлантического океана.

Впрочем, не было оснований сомневаться в честности и пунктуальности Васкеса и его сотрудников.

Напомним еще раз, что смотрители, казалось, были в полнейшей безопасности, поскольку остров Эсгадос находился в изоляции, в полутора тысячах миль от порта Буэнос-Айреса, откуда только и могли прийти помощь и поддержка. Огнеземельцы и рыбники, добиравшиеся порой до острова в теплое время года, никогда не задерживались там надолго. Закончив ловить рыбу, они спешили пересечь пролив Ле-Мер и вернуться на Огненную Землю или другие острова архипелага. Что же касается чужеземцев, то здесь о них никогда не слышали. Вблизи острова мореплавателей на каждом шагу поджидали опасности, и поэтому корабли не пытались спасаться у этих берегов, а искали более надежное и доступное убежище во многих других местах Магеллании.

Тем не менее были приняты все меры предосторожности на случай появления нежелательных личностей в заливе Эль-Гор. Вход в жилое помещение закрывали прочные двери, запиравшиеся изнутри, а выломать решетки, установленные на окнах склада, не представлялось возможным. В конце коридора, ведущего к лестнице, установили железную дверь, которую никак нельзя было разбить или высадить. Разве возможно проникнуть в башню через узкие бойницы, защищенные прочными поперечинами? Или добраться до галереи, окружающей фонарь, по цепи громоотвода? Кроме того, Васкеса, Мориса и Фелипе снабдили карабинами и револьверами, а в патронах они не испытывали недостатка.

Вот какие важные работы были успешно завершены на острове Эстадос по инициативе правительства Аргентинской Республики.

Глава третья

ТРИ СМОТРИТЕЛЯ

Период с ноября по март — время самого активного судоходства у берегов Магеллании. Правда, море постоянно штормит. Но хотя ничто не успокаивает огромные волны двух океанов, состояние атмосферы становится более ровным, а бури, возмущающие ее до самых верхних слоев, мимолетны. В такую «покладистую» погоду пароходы и парусники стараются обогнуть Новый Свет, пройдя мимо мыса Горн.

Однако на острове Эсгадос однообразие длинных дней этого времени года не нарушали корабли, проходившие через пролив Ле-Мер или вдоль южного побережья острова. Они и так не часто здесь появлялись, а теперь и вовсе стали редкими гостями, поскольку развитие парового судоходства и усовершенствование морских карт сделали менее опасным Магелланов пролив — более короткий и надежный путь.

Но подобная монотонность не могла привести в отчаяние смотрителей маяка, которыми становились преимущественно бывшие матросы или рыбаки. Они не принадлежали к людям, тоскливо считающим дни и часы. Они умели и трудиться без устали, и отдыхать. Их служба состояла не только в обеспечении бесперебойной работы маяка от заката до рассвета. Васкесу и его товарищам вменили в обязанность внимательно следить за подходами к заливу Эль-Гор, несколько раз в неделю обследовать мыс Сан-Хуан, наблюдать за восточным побережьем от мыса Диего до мыса Северал, не удаляясь более чем на три-четыре мили. Они должны были вести «бортовой журнал» маяка, записывать все возможные происшествия, проход парусников и пароходов, их государственную принадлежность, название, если таковое сообщат вместе с номером, высоту приливов, направление и силу ветра, продолжительность дождей, частоту гроз, колебания барометра, температуру воздуха и другие погодные явления, которые позволят составить метеорологическую карту района.

Васкес, аргентинец по происхождению, как, впрочем, Фелипе и Морис, был облечен полномочиями старшего смотрителя маяка на острове Эсгадос. Ему уже исполнилось сорок семь лет. Сильный, наделенный отменным здоровьем, необыкновенно выносливый благодаря морской закалке на всех широтах, решительный, энергичный, привыкший к опасностям, он не раз попадал в сложные ситуации и всегда выходил из них с честью. Так что начальником смены его сделали не только из-за возраста, но и благодаря твердому характеру, внушавшему полнейшее доверие. И хотя Васкес не поднялся выше старшего боцмана военно-морского флота Аргентинской Республики, он вышел в отставку, завоевав всеобщее уважение. И, когда он изъявил желание стать смотрителем маяка на острове Эсгадос, морские власти без малейших колебаний доверили ему эту должность.

Фелипе и Морис также были моряками. Первому исполнилось сорок, второму — тридцать семь лет. Васкес давно знал семьи обоих и поэтому предложил правительству их кандидатуры. Фелипе, как и он, был холостяком. Морис, единственный из троих, был женат, хотя детей у него не было. Жена Мориса, с которой он расстался на три месяца, работала служанкой в меблированных комнатах в порту Буэнос-Айреса.

По истечении трех месяцев Васкес, Фелипе и Морис взойдут на борт «Санта-Фе», который привезет на остров их смену. А еще через три месяца друзья опять вернутся на маяк.

Новая вахта в июне, июле и августе придется на разгар зимы. И если в первую смену им не придется особо страдать от сюрпризов погоды, то по возвращении на остров они должны быть готовы к суровым испытаниям. Однако надо признать, что подобная перспектива не внушала слаженной команде особого беспокойства. К тому времени Васкес и его товарищи сумеют пообвыкнуться и им будет не страшен суровый антарктический климат.

С 10 декабря дежурство приобрело регулярный характер. Каждую ночь лампы горели под наблюдением вахтенного, в то время как двое других отдыхали в жилом помещении. Днем смотрители проверяли аппаратуру, чистили ее, вставляли новые фитили, чтобы после захода солнца маяк мог посылать свои яркие лучи.

В промежутках Васкес и его товарищи, в соответствии с должностными инструкциями, спускались вдоль залива Эль-Гор до самого моря либо пешком по тому или другому берегу, либо в лодке, предоставленной в распоряжение смотрителей. Это была шлюпка, наполовину прикрытая палубой и оснащенная фоком[70] и кливером[71]. Стояла она, надежно укрытая, в маленькой бухточке, где ей ничего не угрожало. Высокие скалы защищали бухточку от восточных ветров, единственных, коих здесь стоило опасаться.

Само собой разумеется, Васкес, Фелипе и Морис никогда не отправлялись в поход по заливу или его окрестностям в полном составе. Один из них всегда оставался на страже в верхней галерее маяка. В самом деле, могло так случиться, что какой-нибудь корабль будет проходить мимо острова Эстадос и захочет передать то или иное сообщение. Поэтому требовалось, чтобы один из смотрителей всегда находился на посту. На востоке можно было разглядеть только море, а на севере и западе скалы закрывали обзор в нескольких сотнях метров от изгороди маяка, что вынуждало постоянно находиться в вахтенном помещении для поддержания, в случае необходимости, связи с проходящими кораблями.

Первые дни после отплытия «Санта-Фе» прошли без приключений. Погода стояла хорошая, теплая. Порой термометр показывал десять градусов выше нуля. Ветер дул с моря. Обычно между восходом и закатом солнца веял легкий бриз. С наступлением вечера ветер начинал дуть с материка, то есть менялся на северо-западный и прилетал с просторных равнин Патагонии и Огненной Земли. Несколько раз принимался идти дождь, а поскольку температура постепенно поднималась, следовало ждать гроз, которые могут изменить погоду.

Под лучами солнца, с каждым днем набиравшего живительную силу, начала постепенно пробуждаться растительность. Окрестный луг, полностью избавившийся от белого зимнего покрывала, явил взору свой бледно-зеленый ковер. Буковая рощица зазеленела молоденькими листочками. Полноводный ручей побежал с кручи к бухточке. Под деревьями и на склонах скал вновь появились мхи и лишайники, а также ложечная трава — хорошее лекарство от цинги. И не важно, что это была не весна — в Магеллании это милое словечко не употребляется, — а лето, которому суждено всего несколько недель просуществовать здесь, на самом краю Американского континента.

Когда очередной день подошел к концу, но еще не пробил час зажигать маяк, Васкес, Фелипе и Морис, как обычно усевшись на галерее, принялись беседовать. Естественно, первое слово было за начальником смены.

— Ну как, ребята, — сказал он, тщательно набив трубку и подав пример коллегам, — начинаете привыкать к новой жизни?

— Конечно, Васкес, — ответил Фелипе. — Ведь нельзя же заскучать или сильно устать за двадцать четыре часа.

— Разумеется, — добавил Морис. — А три месяца пролетят так быстро, что не успеешь даже заметить.

— Конечно, мой мальчик. Они пролетят как корвет[72] под бом-брамселями[73], крюйс-брамселями[74] и лиселями![75]

— Да, — согласился Фелипе. — Сегодня не показалось ни одного судна, даже на горизонте…

— Покажутся, Фелипе, обязательно, — успокоил друзей Васкес, поднимая к глазам руки, сложенные в виде трубы. — Иначе незачем было ставить на острове маяк, посылающий свет на десять миль вокруг, если бы здесь не ходили корабли.

— К тому же наш маяк совсем новый, — вставил Морис.

— Правильно говоришь, дружок! — ответил Васкес. — Капитанам необходимо время, чтобы узнать о том, что отныне этот берег освещается. Потом они без колебаний будут подходить ближе, ведь плавание в проливе дает огромные преимущества! Но важно не только знать о новом маяке, но и быть уверенным, что он работает постоянно.

— Но об этом станет известно, — счел своим долгом заметить Фелипе, — только после возвращения «Санта-Фе» в Буэнос-Айрес.

— Вполне справедливо, — согласился Васкес. — А когда будет опубликован отчет капитана Лафайате, власти поспешат оповестить о нем все морское сообщество. Однако уже сейчас большинство мореплавателей не могут не знать о том, что здесь произошло.

— Что касается «Санта-Фе», отправившегося в путь пять дней тому назад, — вставил слово Морис, — то его переход продлится…

— Идти ему, — перебил Васкес, — осталось не более недели, как я полагаю. Погода стоит хорошая, море спокойное, дует попутный ветер. Паруса сторожевого корабля надуты день и ночь, а принимая во внимание его котлы, я был бы весьма удивлен, если бы он не делал девять-десять узлов…[76]

— Сейчас, — продолжил Фелипе, — он, должно быть, миновал Магелланов пролив и обогнул мыс Вирхинес милях в пятнадцати от него.

— Наверняка, мой мальчик, — заявил Васкес. — Он идет вдоль патагонского побережья и может не бояться, что индейцы нагонят его на лошадях… Хотя в этой стране люди и животные несутся, как фрегат первого класса[77] на всех парусах!

Понятно, что воспоминания о «Санта-Фе» еще занимали воображение храбрецов. Ведь он был как бы частичкой родимой земли. И поэтому они мысленно будут следить за ним до самого окончания плавания.

Затем смотрители принялись обсуждать проблемы, непосредственно связанные с условиями жизни на острове.

— Хорошо сегодня порыбачил? — спросил Васкес у Фелипе.

— Вполне. Поймал на удочку несколько десятков бычков, а руками — краба весом фунта в три, ползал между скалами.

— Замечательно! — ответил Васкес. — И не бойся извести всех обитателей залива!.. Чем больше ловишь рыбы, тем больше ее появляется, как говорится. Рыбалка позволит нам сэкономить сушеное мясо и шпик! Что касается овощей…

— А я, — заявил Морис, — я спустился к буковой рощице и накопал там съедобных кореньев. Из них приготовлю вам превосходное блюдо, которое меня научил стряпать кок сторожевика.

— Отлично! — обрадовался Васкес. — Даже самые лучшие консервы никогда не сравнятся с тем, что совсем недавно поймано, выловлено или сорвано!

— Да! — вздохнул Фелипе. — Если бы к нам под выстрел пришли какие-нибудь животинки… Парочка гуанако или кто-нибудь еще…

— Я вам скажу, что мясо у них преотличное, — продолжал Васкес. — Добрый кусок хорошо приготовленной дичи, и желудок скажет «спасибо»! Но, парни, старайтесь не уходить далеко. Если здесь водится живность, хорошо, мы непременно ее добудем. Но главное наше задание заключается в обслуживании маяка и наблюдении за заливом Эль-Гор и морем между мысами Сан-Хосе и Дьегос.

— Но, — продолжал заядлый охотник Морис, — если животное подойдет прямо под выстрел?

— Я ничего не имею против, если речь идет о расстоянии в один, два и даже три выстрела, — ответил Васкес. — Вы ведь знаете, что природа наделила гуанако слишком пугливым характером, чтобы он отважился на посещение нашей славной компании. Но не удивлюсь, если мы заметим лишь пару рогов над скалами, со стороны буковой рощицы.

Действительно, с начала строительных работ в окрестностях залива Эль-Гор не было замечено ни одного животного. Рьегаль, помощник капитана «Санта-Фе», прозванный за страсть к охоте Нимродом[78], несколько раз пытался добыть гуанако. Но все его усилия оказались тщетными, а ведь он уходил на пять-шесть миль вглубь острова. Хотя крупной дичи здесь водилось в избытке, она выдавала свое присутствие на слишком большом расстоянии, чтобы появилась возможность стрелять. Вероятно, если бы помощник капитана преодолел вершины между мысами Парри и Ванкувер и добрался до другой оконечности острова, то ему могла бы улыбнуться удача. Но в западной части острова, там, где высятся огромные скалы, тропинки едва проходимы, и поэтому ни он, ни кто-либо еще из экипажа «Санта-Фе» никогда не разведывал окрестности мыса Гомес.

В ночь на 17 декабря, когда на вахте с шести до десяти часов стоял Морис, на востоке, примерно в четырех милях от берега, показались огни. Это были огни корабля, первым появившегося в водах острова после строительства маяка.

Морис вполне справедливо подумал, что это событие должно заинтересовать товарищей, которые еще не легли спать, и решил поделиться с ними новостью.

Васкес и Фелипе тут же поднялись вместе с ним на галерею и прильнули к подзорным трубам у окна, выходившего на восток.

— Горит белый огонь, — заявил Васкес, целую минуту внимательно наблюдая за кораблем.

— Значит, — сказал Фелипе, — это не бортовые огни, которые могут быть зелеными или красными.

Замечание совершенно справедливое, поскольку бортовые огни располагаются в зависимости от цвета на левом или правом бортах.

— А поскольку, — добавил Васкес, — огонь белый, значит, он горит на штаге[79] фок-мачты, следовательно, вахтенный видит остров.

Несомненно, огни принадлежали судну, направлявшемуся к мысу Сан-Хуан. Смотрители задавались вопросом: войдет ли он в пролив Ле-Мер или возьмет курс южнее?

Они следили за кораблем по мере его приближения, и через полчаса пароход, оставив маяк по левому борту, пошел прямо в пролив. Смотрители увидели зеленые огни в тот момент, когда он прошел мыс Сан-Хуан, а затем не замедлил исчезнуть в темноте.

— Это первый корабль, миновавший Маяк на краю Света! — закричал Фелипе.

— И отнюдь не последний! — заверил Васкес.

На следующее утро Фелипе заметил на горизонте большой парусник. Погода стояла ясная. Легкий юго-восточный бриз рассеял туман, что позволило увидеть судно в десяти милях от берега.

Предупрежденные Васкес и Морис поднялись на галерею маяка. Они рассматривали корабль, видневшийся за крайними прибрежными утесами, немного правее залива Эль-Гор, между мысами Дьегос и Северал.

Корабль стремительно шел прямо со скоростью никак не меньше двенадцати — тринадцати узлов. Он поймал боковой ветер, дувший ему в скулу правого борта, и двигался прямо на маяк, поэтому не представлялось возможным определить, с какой стороны судно обогнет остров.

Как все моряки, которых интересуют подобные вопросы, Васкес, Фелипе и Морис поспорили. В конце концов прав оказался Морис, предположивший, что парусник не искал входа в пролив. Действительно, на расстоянии не более полутора миль от берега корабль еще круче развернулся по ветру, намереваясь обогнуть мыс Северал.

Это было крупное судно водоизмещением по крайней мере в тысячу восемьсот тонн[80], оснащенное как трехмачтовый барк[81], наподобие построенных в Америке клиперов[82], развивающих поистине удивительную скорость.

— Пусть моя подзорная труба превратится в зонтик, — воскликнул Васкес, — если он не сошел со стапелей[83] Новой Англии![84]

— Возможно, он сообщит свои данные, — сказал Морис.

— Он обязан это сделать, — уверенно ответил главный смотритель.

Так и случилось, когда клипер огибал мыс Северал. Флажки и сигнальные огни появились на гафеле — ряд цифр, которые Васкес немедленно расшифровал, сверившись со справочником, лежавшим в караульном помещении.

Это был «Монтанк», приписанный к порту Бостона (Новая Англия, Соединенные Штаты Америки). Смотрители ответили кораблю, подняв аргентинский флаг, и продолжали следить за ним до тех пор, пока верхушки мачт не скрылись за вершиной Ванкувер на южном побережье острова.

— А теперь, — сказал Васкес, — пожелаем «Монтанку» счастливого пути. Дай Бог, чтобы бури не застигли его в открытом море вблизи мыса Горн!

В последующие дни море оставалось практически пустынным. На востоке с трудом можно было различить один-два парусника. Корабли, проходившие на расстоянии десяти миль от острова Эстадос, не стремились, очевидно, приблизиться к континенту. По мнению Васкеса, это, скорее всего, были китобойные суда, направлявшиеся в антарктические воды, где шла охота на китов. Смотрители видели нескольких афалин, приплывших сюда из более высоких широт[85]. Они держались на почтительном расстоянии от мыса Северал, направляясь в Тихий океан.

До 20 декабря в журнал заносить было нечего, кроме метеорологических наблюдений. Погода стала неустойчивой, направление ветра менялось: он дул то с северо-востока, то с юго-востока. Несколько раз шли довольно сильные дожди, иногда сопровождавшиеся градом, что указывало на концентрацию электричества в атмосфере. Приходилось ожидать гроз, особенно опасных в это время года.

Утром 21 декабря Фелипе прогуливался, покуривая трубку, как вдруг недалеко от буковой рощицы заметил какое-то животное.

Понаблюдав несколько минут, смотритель отправился в дом за подзорной трубой. Благодаря десятикратному увеличению он сможет разглядеть объект, словно приблизившись к нему в десять раз.

Фелипе без труда узнал большого гуанако. Вероятно, выпадет возможность поохотиться.

Он позвал Васкеса и Мориса. Они тут же вышли из дома и присоединились к товарищу.

Мнение было единодушным — следует отправиться на охоту. Если удастся подстрелить гуанако, то у них появится свежее мясо, которое приятно разнообразит обычное меню.

Смотрители договорились, что Морис, вооружившись двумя карабинами, выйдет за ограждение и незаметно попытается обойти животное сзади, а затем погнать его в сторону залива, где будет поджидать Фелипе.

— Так или иначе, действуй осторожно, мой мальчик, — порекомендовал Васкес. — У гуанако отличный слух и прекрасное чутье! Если животное даже издали увидит тебя или почувствует запах, то моментально скроется. А если оно окажется не слишком близко, сэкономь порох и пули… Оно умчится так стремительно, что ты не успеешь ни выстрелить, ни погнать его к берегу. Пусть убегает, ибо тебе не следует уходить слишком далеко. Идет?

— Хорошо, идет, — ответил Морис.

Васкес и Фелипе вышли на уступ и, вооружившись подзорными трубами, убедились, что гуанако не сдвинулся с того места, где лежал с тех пор, как его заметил Фелипе.

Морис же направился к роще, откуда, возможно, сумеет, не спугнув животное, добраться до скал, чтобы подойти сзади и вынудить его бежать в сторону залива.

Смотрители провожали товарища взглядом до тех пор, пока он не достиг рощицы и не скрылся между деревьями.

Прошло примерно полчаса. Гуанако лежал неподвижно. Вероятно, Морис уже подошел к нему достаточно близко.

Васкес и Фелипе ждали, когда прогремит выстрел и животное упадет или помчится во весь опор.

Но выстрела так и не прозвучало. К величайшему удивлению смотрителей, гуанако, дернув головой, словно чувствуя опасность, вместо того чтобы спасаться бегством, рухнул на скалы, вытянув ноги и обмякнув всем телом, как будто силы оставили его.

Одновременно Морис, которому удалось проскользнуть за скалы, вышел на открытое пространство и бросился к неподвижному гуанако. Он наклонился над животным, потрогал его рукой и резко выпрямился. Затем, обернувшись, жестом попросил товарищей подойти как можно быстрее.

— Там что-то случилось! — воскликнул Васкес. — Бежим!

И они оба, спустившись вниз, бросились к рощице.

Им понадобилось не более десяти минут, чтобы преодолеть это расстояние. Оказавшись рядом с Морисом, Васкес первым делом спросил:

— Что с гуанако?

— Вот, смотри, — ответил Морис, показывая на животное, лежавшее у его ног.

— Он мертв? — спросил Фелипе.

— Да, — кивнул Морис.

— Что, от старости? — удивился Васкес.

— Нет… От пули!

— Он был ранен?

— Да, в бок!

— Пулей! — повторил Васкес.

Сомнений не было: раненый гуанако добрался до этого места и упал замертво.

— Итак, на острове есть охотники?

Стоя неподвижно, Васкес встревоженно огляделся вокруг.

Глава четвертая

БАНДА КОНГРЕ

Если бы Васкес, Фелипе и Морис перенеслись на западную оконечность острова Эстадос, то увидели бы, насколько это побережье отличается от того, что протянулось между мысами Сан-Хуан и Северал. Они напрасно искали бы там бухту, где корабли, застигнутые штормами Тихого океана, могли обрести убежище. Нет, сплошные скалы, поднимающиеся ввысь почти на две сотни футов, в большинстве своем с остроконечными вершинами и уходящие глубоко в воду; скалы, о которые даже в спокойную погоду постоянно бьется неистовый прибой.

В расселинах, щелях и разломах иссеченных ветром скал обитали мириады морских птиц. Между многочисленными рифовыми банками, доходившими порой до двух миль в ширину при отливе, извивались узкие протоки, доступные только легким суденышкам. Повсюду разбросаны песчаные отмели, ковры из песка, с пучками высохших водорослей, усеянные осколками раковин, разбитых о камни. Внутри скал множество пещер: глубоких, сухих, мрачных гротов с узкими лазами. Даже в осеннее равноденствие эти пещеры не продуваются порывистыми шквальными ветрами и остаются недосягаемы для волн. Туда можно попасть по каменистым крутым тропинкам, которые могучие океанские волны захлестывают часто. Если же возникает необходимость забраться на верхнее плато, то приходится карабкаться по гребням скал, а для того чтобы достичь границы засушливого плато в центральной части острова, требуется преодолеть не менее двух-трех миль. Короче говоря, западная оконечность острова выглядит более дико и уныло, нежели противоположное побережье, где расположен залив Эль-Гор.

Хотя западное побережье острова Эстадос частично защищено от северо-западных ветров высокими горами Огненной Земли и Магелла-новым архипелагом, море бушует здесь с такой же яростью, что и на подступах к мысам Сан-Хуан, Дьегос и Северал. И пусть маяк уже стоял со стороны Атлантического океана, но его аналог, со стороны Тихого океана, был не менее необходим кораблям, огибающим мыс Горн и ищущим пролив Ле-Мер. Возможно, чилийское правительство в один прекрасный день последует примеру Аргентинской Республики и примет решение построить второй маяк.

Так или иначе, но, если бы работы начались одновременно на двух оконечностях острова Эстадос, шайкам грабителей, которые скрывались по соседству с мысом Гомес, очень бы не поздоровилось.

Вот уже несколько лет, как самые отпетые злоумышленники обосновались в одной из глубоких пещер при входе в залив Эль-Гор. А поскольку к острову Эстадос корабли никогда не причаливали, пираты чувствовали себя в полнейшей безопасности.

Банду, состоявшую из дюжины человек, возглавлял тип по имени Конгре, а помощником ему служил некий Карканте.

Это было всего лишь сборище выходцев из Южной Америки. Пятеро из них были аргентинцами или чилийцами. Что касается уроженцев Огненной Земли, то они просто пересекли пролив Ле-Мер, чтобы присоединиться к банде. Их, хорошо знавших северное побережье острова и не раз ловивших здесь рыбу в теплое время года, завербовал сам Конгре.

О Карканте знали лишь то, что он чилиец. Однако было трудно сказать, в каком городе или деревне он родился, к какой семье принадлежал. Лет тридцати пяти — сорока, среднего роста, скорее худой, но жилистый и мускулистый, а следовательно, наделенный необычайной силой, замкнутый, подозрительный, насквозь лживый, всегда готовый совершить кражу или даже убийство, он обладал всеми «достоинствами», чтобы стать помощником главаря банды.

А вот о самом главаре не было известно ровным счетом ничего. Он никогда не говорил о своей национальности. Действительно ли его звали Конгре? Кто знает? С уверенностью можно было сказать только то, что такое имя довольно распространено среди аборигенов Магеллании и Огненной Земли. Во время экспедиции на «Астролябии» и «Зеле» капитан Дюмон-Дюрвиль[86], остановившись на стоянку в заливе Пекета, что в Магеллановом проливе, принял на борт патагонца с таким же именем. Но сомнительно, чтобы Конгре родился в Патагонии. Ведь он, в отличие от мужчин этих краев, не обладал ни узким лбом, ни широкой челюстью, ни раскосыми глазами, ни приплюснутым носом, ни высоким ростом — никакими характерными особенностями здешних народностей. Кроме того, выражение его лица не отличалось добродушием, присущим большинству обитателей Патагонии.

Природа наделила Конгре столь же жестоким, сколь и энергичным характером, что легко угадывалось по свирепым чертам его лица, плохо скрываемым густой, уже начинавшей седеть бородой, хотя ему не перевалило и за сорок. Настоящий бандит, грозный пират, замешанный во множестве преступлений, он нигде не мог найти убежища, кроме как на этом пустынном острове.

Но как сумели выжить Конгре и его спутники, приплывшие сюда, чтобы скрыться, несколько лет тому назад? Сейчас мы об этом вкратце расскажем.

Когда Конгре и его сообщник Карканте, совершив несколько преступлений, за которые им грозили виселица или гаррота[87], бежали из Пунта-Аренаса[88], главного порта в Магеллановом проливе, то сумели добраться до Огненной Земли, где преследовать их было очень затруднительно. Пожив некоторое время среди аборигенов, они узнали, что корабли часто терпят крушение близ берегов острова Эстадос, которые в ту пору еще не освещал маяк. Пираты не сомневались, что побережье усеяно остовами разбитых судов. Именно тогда Конгре пришла в голову мысль сколотить банду грабителей из отпетых мерзавцев, с которыми он познакомился на Огненной Земле. Затем к банде примкнули человек десять беспутных аборигенов. Они переправились на другой берег пролива Ле-Мер на утлом суденышке. Но хотя Конгре и Карканте были моряками, долго плававшими в опасных водах Тихого океана, они не сумели избежать катастрофы. Бурное море выбросило их на скалы мыса Парри, и суденышко разбилось.

Именно тогда разбойники добрались до залива Эль-Гор, хорошо знакомого аборигенам, и не были разочарованы в своих надеждах. Нетронутые тюки, ящики с провизией, которой банда могла кормиться на протяжении многих месяцев, оружие — револьверы и ружья, нуждавшиеся в незначительной починке, — боеприпасы, хорошо сохранившиеся в металлических коробах, бесценные золотые и серебряные слитки с богатых австралийских грузовых судов, мебель, корабельная обшивка, доски, различная древесина, части скелетов, но ни одного выжившего в кораблекрушении.

Впрочем, мореплаватели хорошо знали грозный остров Эстадос. Необходимость в постройке маяка на его восточной оконечности возникла много лет тому назад. Нельзя было даже представить, не увидев воочию, нагромождение рифов на подступах к заливу Эль-Гор, выступающее в море на одну-две мили. Все корабли, отнесенные штормом к побережью, неизбежно теряли экипаж и имущество.

Конгре с приспешниками обустроился не в глубине острова, а при входе в залив, поскольку это отвечало его планам — наблюдать за мысом Сан-Хуан. Случай помог ему обнаружить просторную пещеру, вход в которую скрывали горы морских водорослей — ламинарий[89] и прочих. В ней могла свободно расположиться вся банда, которой больше не нужно было бояться ветров, дувших с открытого океана, поскольку пещера находилась за контрфорсом скалы на левом берегу залива. Пираты перенесли сюда всё, что могло им пригодиться: мебель, постельные принадлежности, одежду, а также достаточные запасы мясных консервов, ящики с морскими сухарями, фляги с водкой и вином. Грот пещеры они превратили в склад, куда убрали самые ценные обломки, а также золото, серебро, драгоценности, обнаруженные на побережье. Если позднее Конгре сможет завладеть кораблем, заманив его в залив, то погрузит награбленное и вернется на острова Тихого океана — арену своих пиратских набегов.

Но до сих пор удачного случая не выпадало, и разбойники не могли покинуть остров. Правда, на протяжении двух лет их богатство постоянно росло. Еще несколько кораблей потерпели крушение, что позволило бандитам хорошо поживиться. Более того, следуя примеру мародеров, промышлявших на опасных берегах Старого и Нового Света, они сами провоцировали кораблекрушения. По ночам, когда дули восточные ветра, они, заметив вблизи острова корабль, при помощи костров направляли судно на рифы. А если случайно какому-нибудь моряку с тонущего корабля удавалось выбраться на берег, его немедленно убивали. Вот такими преступными делами занимались пираты, о существовании которых даже не было известно, поскольку сообщение с Огненной Землей и Магеллановым архипелагом отсутствовало, что пополняло список бедствий в этих районах Атлантики.

Тем временем шайка не могла покинуть остров. Конгре сумел спровоцировать крушение нескольких кораблей, однако ему не удалось завлечь их в залив Эль-Гор, чтобы завладеть ими. Кроме того, ни один корабль не зашел бы по собственной воле вглубь залива, плохо знакомого капитану. Вдобавок требовалось, чтобы экипаж был не в состоянии оказать сопротивление дюжине мерзавцев.

Время шло. Пещера была наполнена множеством ценных вещей. Понятно, каким нетерпением и яростью пылали Конгре и его сообщники. Это стало постоянной темой разговоров, которые вели между собой главари.

— Торчать на острове, словно разбитый корабль на берегу! — повторял Карканте. — А ведь мы можем погрузить на борт сокровищ на несколько тысяч пиастров[90].

— Да, — отвечал Конгре, — необходимо сматываться во что бы то ни стало.

— Когда? Как? — кричал Карканте.

Но эти вопросы всегда оставались без ответа.

— В конце концов наши съестные запасы иссякнут, — повторял Карканте. — И пусть рыбу всегда можно поймать, однако рыбалка — занятие ненадежное! А потом наступит зима. Тысяча чертей! Как подумаешь, какие морозы здесь ударят!..

Что мог ответить Конгре? Впрочем, он не отличался ни красноречием, ни общительностью. Однако, осознавая собственное бессилие, кипел от ярости.

Нет, он не мог ничего сделать… Ничего! Если бы вместо корабля, который банда могла захватить на якорной стоянке, в залив со стороны мыса Парри вошло суденышко с Огненной Земли, Конгре завладел бы им без особого труда. И тогда он, а на худой конец Карканте или один из чилийцев при первой возможности добрались бы до Буэнос-Айреса или Вальпараисо[91]. Награбленных денег вполне хватало, чтобы купить корабль водоизмещением в сто пятьдесят — двести тонн. При помощи нескольких матросов Карканте мог привести корабль в залив Эль-Гор, пройдя мимо островов Магелланова архипелага. Плавание продлилось бы не более двух недель. А когда корабль вошел бы в бухточку, бандиты быстро разделались бы с матросами. Так обстояли дела, когда за пятнадцать месяцев до начала нашей истории положение резко изменилось.

В начале октября 1858 года на горизонте показался пароход под аргентинским флагом, совершавший маневр, чтобы войти в залив Эль-Гор.

Конгре и его спутники вскоре догадались, что это военный корабль, с которым они не смогут справиться. Уничтожив все следы своего присутствия, замаскировав вход в обе пещеры, они ушли вглубь острова, чтобы дождаться отплытия корабля.

Это был «Санта-Фе», прибывший из Буэнос-Айреса. На его борту находился инженер — автор проекта, которому поручили выбор места для маяка.

Сторожевой корабль простоял в заливе Эль-Гор несколько дней, так и не обнаружив убежище Конгре и его сообщников.

Но однажды Карканте, пробравшийся ночью к бухточке, сумел узнать, зачем «Санта-Фе» пришел на остров Эстадос — из-за маяка, который предстояло возвести в глубине залива Эль-Гор! Похоже, банде не оставалось ничего другого, как покинуть насиженное место. Так бандиты и поступили бы, имей они хоть какую-нибудь посудину.

У Конгре оставался один-единственный выход. Сторожевой корабль не замедлит вернуться с рабочими, готовыми начать строительство. Предводитель пиратов уже изучил западную часть острова в окрестностях мыса Гомес, где другие пещеры могли служить убежищем. Не желая терять ни дня, разбойники принялись переносить всё необходимое, чтобы прожить целый год. Они имели все основания полагать, что, пока ведутся работы, никто не станет посещать это побережье. Тем не менее времени, чтобы опустошить обе пещеры, не хватало. Ограничившись доставкой на новое место провизии, спиртного, постельных принадлежностей, одежды и немногих ценностей, бандиты тщательно завалили отверстия камнями.

Прошло всего пять дней, и «Санта-Фе» вновь появился утром в заливе Эль-Гор, встав на якоре в бухточке. Прибывшие на корабле рабочие сошли на берег и выгрузили все необходимое. Место для маяка было выбрано на уступе. Строительные работы начались немедленно и, как известно, были быстро завершены.

Именно поэтому банде Конгре пришлось отсиживаться на мысе Гомес. Ручей, ставший полноводным из-за таяния снегов, давал бандитам воду. Рыбная ловля и в определенной степени охота позволяли экономить провизию, которой они запаслись, прежде чем покинули залив Эль-Гор.

Но с каким нетерпением Конгре, Карканте и их спутники ждали, когда маяк будет построен, а «Санта-Фе» уйдет, чтобы вернуться только через три месяца и привезти с собой следующую смену!

Разумеется, Конгре и Карканте, принимая меры предосторожности, чтобы остаться незамеченными, старались быть в курсе всего, что происходило в глубине залива. То пробираясь вдоль южного или северного побережий, то подкрадываясь с плоскогорья и даже наблюдая с соседних высот, с мыса Парри или мыса Ванкувер, они следили за ходом строительства, по завершении которого Конгре собирался осуществить свой давно задуманный план. Кто знает, не зайдет ли в залив, оборудованный маяком, какой-нибудь корабль, которым удастся завладеть, перебив экипаж?

Что касается возможных встреч с моряками сторожевика, то Конгре полагал, что их опасаться нечего. Вряд ли кто-то станет предпринимать попытки добраться до окрестностей мыса Гомес по голому плато с глубокими оврагами, через скалы, которые можно преодолеть лишь ценой огромных усилий. В любом случае банда приняла меры, чтобы ее не обнаружили.

Впрочем, никаких случайностей не произошло. Наступил декабрь — месяц, в котором все работы по строительству маяка будут завершены и смотрители останутся одни. Конгре узнает об этом, когда прожектор маяка озарит воды Атлантики своими лучами.

В последние недели один из бандитов приходил на наблюдательный пункт, расположенный на холме, откуда хорошо виден маяк, — он сразу, как только загорится огонь, должен был сообщить об этом Конгре.

На мыс Гомес эту новость принес в ночь на 10 декабря не кто иной, как Карканте.

— Да, — закричал он, найдя Конгре в пещере, — черт в конце концов зажег его, этот маяк! Так сам его и потушит!..

— Мы в нем не нуждаемся! — ответил Конгре, сделав угрожающий жест в сторону маяка.

Прошло несколько дней. В начале следующей недели Карканте, охотясь в окрестностях мыса Парри, ранил пулей гуанако. Как известно, животное убежало и упало замертво на том месте, где нашел его Морис, на краю буковой рощицы. С того дня Васкес и его товарищи, убедившись, что они не единственные обитатели острова, стали более пристально наблюдать за окрестностями залива Эль-Гор.

Настал день, когда Конгре решил покинуть убежище и вернуться на мыс Сан-Хуан. Бандиты оставили свое имущество в пещере, взяв провизию только на один день, поскольку рассчитывали поживиться запасами, хранившимися на маяке. Настало 22 декабря. Выйдя на рассвете по знакомой тропинке, ведущей через гористую часть острова, они преодолели половину пути, около пятнадцати миль, и собирались сделать остановку на ночь либо в роще, либо в лощине. Идти вдоль побережья означало удлинить путь, учитывая извилистую береговую линию. Кроме того, здесь они подвергали себя опасности быть замеченными с маяка сразу после того, как перейдут мыс Парри или мыс Ванкувер. При переходе же по центральному плато острова им нечего было бояться.

На следующий день еще до восхода солнца наступит второй этап пути, практически равный первому: Конгре направит своих головорезов к заливу Эль-Гор.

Пират полагал, что маяк обслуживают только два смотрителя, хотя на самом деле их было трое. Но в принципе это не имело особого значения. Васкес, Морис и Фелипе не смогли бы оказать сопротивление бандитам, о существовании которых даже не подозревали. Ночью смотрителей можно застать врасплох. Первыми погибнут двое, находящиеся в доме, а расправиться с вахтенным не составит большого труда.

Так Конгре станет полновластным хозяином маяка, и у бандитов окажется достаточно времени, чтобы перенести всё имущество от мыса Гомес, а в случае необходимости спрятать его в пещере у входа в залив Эль-Гор.

Вот какой план созрел в уме жестокого бандита. В том, что он выполним, не возникало ни малейших сомнений.

Действительно, отныне всё зависело только от Конгре. Требовалось, чтобы какой-нибудь корабль отдал якорь в заливе Эль-Гор, ведь вскоре после отплытия «Санта-Фе» мореплаватели узнают об этой стоянке. Кроме того, новый маяк будет освещать восточное побережье острова Эстадос. Застигнутый непогодой и будучи не в состоянии справиться со штормом, корабль, особенно если он небольшого водоизмещения, без колебаний укроется в бухте, а не станет спорить с разбушевавшимся морем. И тогда судно попадет в руки злоумышленников и даст им столь желанную возможность бежать в Тихий океан, где их преступления не повлекут никаких наказаний.

Но было важно, чтобы всё произошло до возвращения «Санта-Фе» со сменой смотрителей маяка, иначе обстоятельства могли измениться. Как только капитан Лафайате узнает об исчезновении трех смотрителей маяка, то, без сомнения, поймет, что они стали жертвами похищения или убийства, и организует поиски на всем острове. Сторожевой корабль не уйдет, прежде чем не обследует побережье от мыса Сан-Хуан до мыса Гомес. И как тогда банда сможет избежать преследования, как будет существовать? Если даже Конгре и удастся завладеть лодчонкой рыбников, что крайне маловероятно, то за проливом установят такое пристальное наблюдение, что никто не сможет его пересечь и найти убежище на Огненной Земле. Улыбнется ли удача бандитам, позволит ли им покинуть остров?

Вечером 31[92] декабря Конгре и Карканте, беседуя, прогуливались возле мыса Гомес и по привычке разглядывали небо и море.

Стояла обычная для этих дней погода. Горизонт окутывали облака. Легкий бриз дул с северо-востока, что не благоприятствовало кораблю, намеревавшемуся войти в пролив Ле-Мер с запада.

В половине седьмого Конгре и его спутник собрались было вернуться в свое убежище, как вдруг Карканте сказал:

— Значит, мы все добро оставим здесь?

— Пока да, — ответил Конгре. — Заберем его позже. Когда найдем надежное пристанище.

Он не закончил фразы и, остановившись, воскликнул:

— Карканте! Гляди… Там… На траверзе…[93]

Карканте посмотрел в указанном направлении.

— Да! — сказал он. — Это корабль!

— Который, похоже, направляется к острову, — продолжил Конгре, — то и дело меняя курс, поскольку дует встречный ветер.

Действительно, судно на всех парусах лавировало примерно в двух милях от мыса Гомес.

Несмотря на встречный ветер, корабль понемногу продвигался вперед. Если он направлялся в пролив, то должен был войти в него еще до наступления ночи.

— Это шхуна[94], — сказал Карканте.

— Да… Водоизмещением от ста пятидесяти до двухсот тонн, — согласился Конгре.

Никаких сомнений: судно намеревалось, скорее, войти в пролив, а не пройти мимо мыса Гомес. Вопрос заключался лишь в том, доберется ли оно до пролива прежде, чем наступит кромешная тьма. Не подвергается ли оно опасности при стихающем ветре быть выброшенным течением на рифы?

На скале собралась вся шайка.

Уже не в первый раз за время пребывания пиратов на острове корабли проходили так близко от берега. Известно, что грабители направляли их на рифы, используя блуждающие огни.

Кто-то из команды предложил повторить фокус.

— Нет, — ответил Конгре, — нельзя допустить, чтобы шхуна разбилась… Постараемся сделать ее нашей добычей. Ветер дует встречный. Ночь будет темной. Она не сумеет попасть в пролив. Завтра мы увидим шхуну на траверзе мыса и решим, как поступить.

Через час корабль исчез в кромешной тьме. Не было видно ни огонька. Ничто не выдавало его присутствия в открытом море.

Ночью ветер переменился и зашел с юго-запада.

На рассвете следующего дня, когда Конгре и его спутники спустились на побережье, они обнаружили выброшенную на рифы мыса Гомес шхуну.

Глава пятая

ШХУНА «МАУЛЕ»

Конгре, конечно, знал толк в морском деле. Но каким кораблем он командовал и где плавал? Только Карканте — помощник и в плаваниях, и на острове — мог рассказать об этом. Однако — молчал.

Наверное, эти люди не вправе обижаться на нас, если мы прямо назовем их пиратами. Вероятно, они занимались преступным промыслом в водах Соломоновых островов[95] и Новых Гебрид[96], где в те времена корабли часто подвергались нападениям. Несомненно, разбойникам пришлось искать убежище на островах Магелланова архипелага, а затем на острове Эстадос, где они стали мародерами, после того как сумели ускользнуть от крейсеров, посланных в ту часть Тихого океана Соединенным Королевством, Францией и Америкой.

Пять-шесть сообщников Конгре и Каркаете раньше также плавали матросами на рыболовных и торговых судах и поэтому знали море. Что касается огнеземельцев, то они согласились пополнить экипаж, если бандитам удастся завладеть шхуной.

Судя по корпусу и рангоуту[97], водоизмещение шхуны не превышало ста пятидесяти тонн. Налетевший ночью с запада шквал выбросил судно на песчаную отмель, усеянную скалами, о которые оно и разбилось. Однако не похоже было, что корпус сильно пострадал. Завалившись на левый борт, судно лежало правым бортом к океану, с форштевнем[98], косо направленным в сторону суши. При таком положении палуба хорошо просматривалась от полубака до кормовой рубки. Рангоут не был поврежден: ни фок-мачта, ни грот-мачта, ни бушприт[99] со всеми их снастями, как и наполовину зарифленные паруса[100], кроме фока, нижнего фор-бом-брамселя[101] и топселя[102], которые были свернуты полностью.

Накануне вечером, когда шхуну заметили в виду мыса Гомес, она боролась с довольно сильным северо-восточным ветром и, идя правым галсом, пыталась добраться до входа в пролив Ле-Мер. Вот при таких обстоятельствах Конгре с сообщниками потеряли ее из виду в спустившихся сумерках. Ночью ветер с неожиданностью, свойственной этим краям, переменился и задул с юго-запада. Можно было предположить, что шхуна, слишком близко подошедшая к берегу, пыталась избежать крушения, о чем свидетельствовало обрасопление реев[103], но в конце концов врезалась в песчаную отмель.

О судьбе капитана и команды можно было только догадываться. Вероятнее всего, они, видя, что ветер и течение несут их на опасный берег, ощетинившийся рифами, спустили на воду шлюпку, опасаясь, что если корабль разобьется о скалы, то все до одного погибнут. Но они ошиблись — шлюпка не замедлила перевернуться. А если бы команда осталась на борту, то могла бы выжить. Теперь же, без сомнения, все погибли и отлив унес тела в океан.

Пробраться на борт шхуны в час отлива не составляло особого труда. С мыса Гомес можно было, перепрыгивая с камня на камень, дойти до места крушения, отстоявшего от берега не больше чем на полмили. Что и сделали Конгре и Карканте в сопровождении еще двух бандитов. Другие остались у подножия утеса, чтобы наблюдать, не покажется ли кто-либо из уцелевших в кораблекрушении.

Когда Конгре с дружками добрались до песчаной отмели, шхуна полностью выступала из воды. Но, поскольку при скором приливе уровень должен был повыситься на семь-восемь футов, не приходилось сомневаться, что корабль вновь окажется на плаву, если только у него не пробито днище.

Конгре не ошибся, определив в сто шестьдесят тонн водоизмещение шхуны. Обойдя судно и оказавшись около таблички, прибитой на корме, он прочел: «„Мауле“, Вальпараисо».

Итак, в ночь на 28 декабря около острова Эстадос потерпел крушение чилийский корабль.

— Он нам подойдет! — сказал Карканте.

— Если только в корпусе нет пробоин, — заметил один из его людей.

— Пробоину или любую другую поломку можно починить, — ответил Конгре.

Он принялся обследовать правый борт. Казалось, тот не пострадал. Форштевень, слегка углубленный в песок, тоже выглядел неповрежденным, равно как и ахтерштевень[104], а перо руля по-прежнему плотно держалось в гнезде. Что касается другого борта, то осмотреть его не представлялось возможным. Однако через два часа после начала прилива. Конгре смог бы узнать, как обстоят дела.

— На борт! — скомандовал он.

Угол наклона шхуны позволял легко взобраться с левого борта на палубу, но не позволял ходить по ней. Приходилось ползти, держась за релинги[105]. Конгре и его спутники проделали этот путь, хватаясь за ванты[106] грот-мачты.

Удар оказался не слишком сильным. Всё осталось на своих местах, за исключением некоторых незакрепленных рангоутных деревьев. Безусловно, с приливом шхуна сама сможет выпрямиться, если только не заполнится водой из-за пробоин.

Первым делом Конгре, с трудом открыв дверь, добрался до рубки. Рядом с небольшой кают-компанией он обнаружил каюту капитана. Низко нагнувшись, он вошел внутрь, взял в ящике стенного шкафа бортовые документы и вернулся на корму, где его ждал Карканте.

Они просмотрели судовой журнал и вот что узнали.

Шхуна «Мауле» водоизмещением в сто пятьдесят семь тонн, приписанная к чилийскому порту Вальпараисо, имея на борту команду из шести человек, вышла 3 декабря под командованием капитана Паильи и взяла курс на Фолклендские острова.

Эти острова, называемые также Мальвинами, находятся на расстоянии…[107] миль от Огненной Земли. Удачно обогнув мыс Горн, «Мауле» готовилась войти в пролив Ле-Мер, когда наткнулась на рифы острова Эстадос. Ни капитан Паилья, ни кто-либо другой из команды не сумел спастись, поскольку если бы кто-то выжил, то смог бы обрести пристанище лишь на мысе Гомес. Но через два часа после рассвета никто так и не объявился.

Как оказалось, на шхуне не было груза и она направлялась на Мальвинские острова с одним балластом[108]. Но главное заключалось в том, что в распоряжении Конгре появился корабль, на котором пираты могли покинуть остров вместе с награбленным, если, конечно, удастся снять «Мауле» с мели.

Для обследования трюма изнутри требовалось выгрузить балласт, состоявший из чугунных болванок, наваленных как попало. На это требовался не один час, а шхуна вскоре могла оказаться в полной зависимости от океанских ветров. Поэтому следовало снять судно с мели, как только оно поднимется во время прилива, который не замедлит дать о себе знать — через несколько часов наступит фаза полной воды[109].

Вот что сказал Конгре своему помощнику:

— Сейчас всё приготовим, чтобы увести шхуну, как только под килем окажется достаточно воды. Возможно, серьезных поломок и пробоин нет и она не заполнится водой.

— Мы скоро об этом узнаем, — ответил Карканте, — ведь прилив уже начался. А что дальше, Конгре?

— Мы отведем «Мауле» за пределы рифов через узкий проток вдоль мыса Гомес вглубь бухты и поставим перед пещерами. Там она не сядет на мель даже при самой малой воде[110], ведь осадка у нее всего шесть футов.

— А потом? — спросил Карканте.

— Ну, мы погрузим на борт всё, что добыли в заливе Эль-Гор.

— И? — выдохнул Карканте.

— Увидим, — пожал плечами Конгре.

Все принялись за работу, чтобы не пропустить ближайший прилив. Иначе пришлось бы ждать еще двенадцать часов, чтобы снять шхуну с мели. Требовалось во что бы то ни стало поставить шхуну на якорную стоянку в бухте до полудня. Тогда она будет на плаву и в относительной безопасности, если погода не переменится.

Перво-наперво Конгре и его люди занялись якорем правого борта, заведя его подальше от мели, насколько хватило цепи. Таким образом, как только киль освободится из песка, появится возможность отбуксировать шхуну до глубокой воды. До того как море начнет отступать, хватит времени, чтобы добраться до бухточки и во второй половине дня полностью обследовать трюм.

Экстренные меры были завершены, едва вода начала прибывать. Вскоре вся песчаная отмель скроется под водой. Конгре, Карканте и полдюжины их спутников поднялись на борт, а остальные вернулись к подножию утеса.

Теперь оставалось только ждать. Часто ветер с океана во время прилива свежеет. Именно этого приходилось опасаться больше всего, поскольку он мог еще сильнее повредить «Мауле» или отнести ее к самой отмели, выступавшей ближе к берегу. Прилив в эти дни приближался к квадратурному[111]. Возможно, он был бы недостаточно высок, чтобы высвободить шхуну, если бы ее снесло хоть на полкабельтова[112] ближе к берегу.

Но, казалось, судьба благоволила планам Конгре. Ветер немного усилился. Он перешел к юго-западу, помогая высвобождению «Мауле».

Конгре и его сообщники стояли на носу, который должен был подняться раньше кормы. Если, как можно было предположить, шхуна повернется вокруг продольной оси, то достаточно подработать шпилем, чтобы направить нос в сторону океана. И тогда шхуна, удерживаемая цепью длиной около пятидесяти туазов[113], примет нормальное положение.

Тем временем вода постепенно прибывала. Отдельные толчки свидетельствовали, что корпус ощущает на себе действие прилива, наступавшего длинными волнами. Ни один из валов не встряхнул шхуну. О более счастливых обстоятельствах нельзя было даже мечтать.

Но, хотя Конгре был уверен, что высвободит шхуну и надежно укроет ее в бухточке мыса Гомес, его по-прежнему беспокоил тот факт, что может произойти какая-либо непредвиденная случайность. Пробит ли корпус судна со стороны левого борта, того самого, который лежит на песчаной отмели и поэтому не поддается осмотру? Если там течь, то всё равно у них не останется времени обнаружить и заделать ее. Шхуна наполнится водой, и тогда волей-неволей придется оставить ее на месте, где первая же буря окончательно разрушит весь корпус.

Это внушало большую тревогу. Понятно, с каким нетерпением Конгре и его спутники следили за приливом! Если обшивка где-нибудь пробита, если разошелся какой-либо шов, вода не замедлит наполнить трюм и «Мауле» не выпрямится.

Но постепенно бандиты успокаивались. Вода поднимала борт, но не проникала внутрь. Корпус не был поврежден. Постепенно палуба занимала горизонтальное положение.

— Течи нет! Обшивка цела! — воскликнул Карканте.

— Следить за шпилем! — скомандовал Конгре.

Лебедка была наготове. Четыре человека ожидали команды, чтобы привести ее в движение.

Конгре, наклонившись за борт, наблюдал за водой, поднимавшейся в течение полутора часов. Форштевень начал двигаться, киль уже высвободился из песка, но руль оставался неподвижным. Несомненно, требовалось еще полчаса, чтобы корма тоже высвободилась.

Конгре захотел ускорить ход операции и, оставаясь на носу, скомандовал:

— Выбирай!

Повернутый с силой ворот лебедки смог лишь натянуть цепь. Стоило опасаться, как бы якорь не оторвался от грунта, поскольку тогда было бы трудно его снова поставить. Конгре скомандовал отбой.

Шхуна выпрямилась полностью. Осмотрев трюм, Карканте убедился, что вода туда не проникла, — значит, наружная обшивка цела. Теперь можно было надеяться, что «Мауле» не пострадала ни в момент кораблекрушения, ни в течение тех двенадцати часов, что лежала на мели. В подобных условиях ее проход до бухты мыса Гомес не займет много времени. После полудня шхуну нагрузят, а на следующий день можно будет выйти в море. К тому же следовало воспользоваться хорошей погодой. Направление ветра благоприятствовало плаванию «Мауле», независимо от того, направится ли она в пролив Ле-Мер или проследует вдоль южного побережья острова Эстадос.

Около девяти часов рост прилива должен был прекратиться. Напомним, что квадратурный прилив никогда не бывает очень сильным. Но, учитывая относительно небольшое водоизмещение шхуны, можно было предположить, что она легко высвободится из песка.

Действительно, вскоре после половины девятого корма начала подниматься. «Мауле» протащила по дну кормовую часть киля, не рискуя получить повреждение, поскольку, во-первых, на море было спокойно, а во-вторых, крушение произошло не на рифах.

Еще раз обдумав положение, Конгре решил, что при таких хороших условиях можно повторить попытку. Его люди принялись крутить лебедку. После того как они выбрали несколько саженей[114] якорной цепи, «Мауле» развернулась носом в сторону океана. Якорь держал прочно. Его лапы так глубоко застряли в трещинах породы, что они скорее бы переломились, чем подчинились тяге шпиля.

— Налегай! — снова скомандовал Конгре.

И все, даже Карканте, навалились на кабестан[115], в то время как Конгре, свесившись за борт, следил за кормой.

Прошло еще несколько томительных минут. Вторая половина киля по-прежнему увязала в песке.

Конгре и его спутники испытывали жгучее беспокойство. Вода будет подниматься еще минут двадцать. Очень важно было, чтобы «Мауле» скорее оказалась на плаву, иначе пришлось бы ждать следующего прилива. Еще двое суток высота прилива будет понижаться. Расти она начнет только через сорок восемь часов.

Настал момент сделать последний рывок. Можно представить себе ярость, даже не ярость, а бешенство людей, ощущавших себя совершенно беспомощными! Заполучить столь долгожданный корабль, который обеспечит им свободу и вместе с ней безнаказанность, и не иметь возможности вызволить его из песка!

Налегая на кабестан, пираты изрыгали проклятия, по-прежнему опасаясь, как бы якорь не сломался или не сорвался. Тогда придется ждать вечера, чтобы поставить уже два якоря. А кто знает, что случится в ближайшие сутки и останется ли погода благоприятной?

В этот самый момент северо-восток начали застилать плотные облака. Правда, если они останутся там, положение корабля не ухудшится, поскольку песчаную отмель укрывают высокие прибрежные утесы. Но не разбушуется ли море и не довершат ли штормовые валы дело, начатое крушением предыдущей ночью?..

К тому же северо-восточные ветры, даже если это только легкий бриз, никогда не способствовали плаванию в проливе. Вместо того чтобы нестись на полных парусах, «Мауле» будет вынуждена идти бейдевинд[116], вероятно, на протяжении нескольких дней. А когда речь идет о мореплавании, последствия задержки могут оказаться весьма плачевными.

Прилив уже достиг фазы полной воды. Вот-вот даст о себе знать отлив. Песчаная отмель скрылась полностью. Над поверхностью выступало только несколько верхушек рифов. С мыса Гомес оконечность косы не просматривалась, и последняя приливная волна, едва докатившись до берега, оставила песок почти сухим.

Совершенно ясно, что море стало медленно отступать. Вскоре вокруг отмели обнажатся скалы.

Снова раздались проклятия. Изнуренные, вконец обессилевшие люди готовы были бросить бесполезную работу.

Конгре, бешено сверкая глазами, схватил топор и закричал, что зарубит первого, кто оставит свой пост, и его подчиненные были уверены, что он поступит так без малейших колебаний.

Матросы вновь налегли на ворот кабестана. Под их усилиями цепь натянулась так, что была готова лопнуть. При этом была повреждена медная обшивка клюзов.

Наконец послышался какой-то скрежет. Стопор кабестана попал между зубцами. Шхуна, покачиваясь, немного подалась в сторону океана. Положение штурвала свидетельствовало о том, что киль постепенно выходит из песка.

— Ура! Ура! — закричали люди, почувствовав, что «Мауле» высвободилась.

Днище скользило по грунту. Лебедка закрутилась еще быстрее. Через несколько минут шхуна, подтянутая к самому якорю, качалась на волнах за пределами песчаной отмели.

Конгре бросился на нос. Якорь отделился от грунта. Его выбрали и закрепили на кат-балке. Теперь оставалось войти в узкий проток между рифами, чтобы добраться до бухточки возле мыса Гомес.

Конгре приказал поставить кливер. Этого было вполне достаточно. Через полчаса шхуна, обогнув последние прибрежные скалы, бросила якорь немного позади мыса.

Глава шестая

В ЗАЛИВЕ ЭЛЬ-ГОР

Операция по снятию шхуны с мели прошла благополучно. Однако необходимо было обеспечить ей полнейшую безопасность в бухте. Если скалы благодаря изгибам мыса закрывали шхуну с юга и юго-востока, а прибрежные утесы защищали от восточных ветров, то с других сторон она могла оказаться во власти яростных шквалов, натиска бурь и даже океанских валов. Во время высоких равноденственных приливов она не сможет простоять в этом укрытии и суток.

Конгре прекрасно всё понимал. Поэтому, намереваясь покинуть бухту на следующий день[117], он решил воспользоваться отливом, чтобы проделать часть пути в проливе Ле-Мер.

Тем не менее прежде всего следовало более тщательно осмотреть корабль и проверить состояние корпуса изнутри. Хотя бандиты были уверены, что пробоин нет, все же могло оказаться, что во время крушения пострадали если не обшивка, то набор корпуса. И тогда, перед тем как отправиться в столь долгое плавание, пришлось бы проводить ремонтные работы.

Конгре приказал своим людям немедленно заняться делом и перенести балласт из трюма на уровень флоров[118] по левому и правому бортам. Тогда не потребуется его выгружать, что сэкономит время и силы. Но главное — время, которым надо было дорожить, учитывая ненадежное положение «Мауле».

Все болванки, составлявшие балласт, были сначала перенесены из носовой в кормовую часть трюма, чтобы позволить осмотреть внутреннюю обшивку. Это сделали Конгре, Карканте и чилиец по имени Варгас, ранее работавший плотником на верфях Вальпараисо и прекрасно знавший тонкости ремесла.

В отсеке от форштевня до гнезда фок-мачты они не обнаружили ни единой поломки. Флоры, шпангоуты[119] и наружная обшивка находились в хорошем состоянии. Покрытые медью, они не пострадали от удара о песчаную отмель во время кораблекрушения.

Затем балласт перенесли в носовую часть. Отсек от фок-мачты до грот-мачты также не пострадал. Пиллерсы[120], поддерживающие палубу, не погнулись и не сломались. Трап, ведущий к центральному люку, даже не сдвинулся с места.

Теперь они занялись последней третью трюма, от кормового отсека до ахтерштевня.

Здесь они обнаружили довольно серьезное повреждение. Хотя пробоины не было, всё же на одном шпангоуте левого борта образовалась вмятина длиной метра в полтора. Вероятно, она появилась при столкновении со скалистым уступом, которое произошло, прежде чем шхуну выбросило на песчаную отмель. Пусть обшивка не была разрушена и даже пакля осталась на месте, что помешало воде просочиться в трюм, всё же эта поломка представляла определенную опасность. Корабль перед выходом в море требовал ремонта, если только речь не шла об очень коротком переходе, при условии что шхуна не будет перегружена, а погода установится спокойная. Вполне вероятно, что на ремонт уйдет целая неделя, если, конечно, у Варгаса окажутся материалы и инструменты, необходимые для работы.

Как только Конгре и его спутники узнали, как обстоят дела, радостные крики, приветствовавшие снятие шхуны с мели, сменились проклятиями, вполне оправданными в сложившихся обстоятельствах. Неужели посудина окажется непригодной?.. Неужели они так и не смогут покинуть остров Эстадос?

Конгре вмешался и сказал:

— Повреждение серьезное, это правда. Мы не можем рассчитывать на «Мауле», если ее не отремонтировать… Для того чтобы добраться до островов Тихого океана, нужно преодолеть сотни миль. Мы подвергаем себя опасности! Но повреждение можно исправить, и мы это сделаем.

— Где? — спросил один из чилийцев, не скрывавший своего беспокойства.

— В любом случае не здесь! — выкрикнул кто-то из его соотечественников.

— Нет, — решительно ответил Конгре, — не здесь, а в заливе Эль-Гор.

В конце концов, это вполне возможно. За двое суток шхуна в состоянии преодолеть расстояние, отделявшее ее от залива. Ей придется следовать вдоль либо южного, либо северного побережья. В пещере, где хранилось награбленное имущество затонувших кораблей, плотник найдет необходимые доски и инструменты. Если на ремонт потребуется две или даже три недели, «Мауле» может там оставаться. Лето продлится еще два месяца. И когда пираты покинут остров Эстадос, сделают они это, по крайней мере, на борту корабля, который обеспечит им полнейшую безопасность, поскольку все неполадки будут устранены.

Кроме того, Конгре хотел, покинув мыс Гомес, провести некоторое время в заливе Эль-Гор. Ни за что на свете не собирался он терять добычу, оставленную в пещере после того, как строительство маяка вынудило шайку укрыться на противоположной оконечности острова. Таким образом, его планы изменились лишь относительно большей или меньшей длительности стоянки шхуны. Но так складывались обстоятельства.

В банде вновь воцарилось спокойствие. Пираты начали готовиться на следующий день в полную воду выйти в море.

Что касается смотрителей маяка, то их присутствие совершенно не беспокоило ни Конгре, ни его спутников. Да и что те могли противопоставить злоумышленникам?

Когда Карканте, оставшись с Конгре наедине, начал об этом говорить, то в ответ услышал:

— Еще до прихода этой шхуны я решил захватить залив Эль-Гор! Возвратившись туда, можно без труда разделаться со смотрителями. Только мы придем не из центральной части острова, незамеченными, а открыто, по морю. Шхуна бросит якорь в бухте. Они, ничего не заподозрив, примут нас. И…

Жест, не оставивший у Карканте ни малейших сомнений, довершил ответ. Действительно, все обстоятельства складывались весьма удачно для планов мерзавца. И теперь только чудо могло помочь Васкесу и его друзьям.

После полудня все готовились к отплытию. Конгре приказал уложить балласт и заняться погрузкой провизии, оружия и других вещей, хранившихся в пещере на мысе Гомес.

После ухода из залива Эль-Гор, а произошло это более года тому назад, Конгре и его спутники питались главным образом консервами. Поэтому тех, что разместили на камбузе, осталось совсем не много. Что касается постельных принадлежностей, одежды, золотых и серебряных изделий, кухонной утвари, то их сложили в кубрике, кормовой рубке и трюме «Мауле», куда вскоре перекочует имущество, спрятанное в пещере при входе в залив.

Короче говоря, бандиты так спешили, что весь груз оказался на борту уже к четырем часам. Шхуна могла сниматься с якоря в любой момент. Однако Конгре не собирался идти ночью вдоль побережья, ощетинившегося рифами, уходившими в море на несколько миль. Он даже не знал, пойдет ли проливом Ле-Мер, чтобы добраться до мыса Сан-Хуан. Это будет зависеть от направления ветра. Если задует северный ветер и начнет к тому же крепчать, то лучше обогнуть остров с юга. Ведь в таком случае «Мауле» прикроет высокий берег. Но каков бы ни был маршрут, по мнению Конгре, переход не должен продлиться более тридцати часов, включая ночную стоянку.

Наступил вечер. Погода не изменилась. Линия горизонта была такой чистой, что в тот момент, когда солнечный диск исчез за горизонтом, пространство пересек зеленый луч.

Создавалось впечатление, что ночь будет спокойной. Так и случилось. Большинство пиратов провели ее на борту. Одни — в кают-компании, другие — в трюме. Конгре занял каюту капитана Паильи, а Карканте — его помощника.

И всё же они несколько раз выходили на палубу, чтобы взглянуть на небо и море и убедиться, что даже при полной воде «Мауле» не грозит никакая опасность и ничто не отсрочит ее отплытия.

Восход был великолепным. А ведь в здешних широтах редко можно увидеть, как солнце появляется над таким прозрачным горизонтом.

На рассвете Конгре причалил на шлюпке к острову и по узкой расселине, почти от самой кромки мыса Гомес, добрался до гребня утеса.

С такой высоты он мог обозревать морское пространство на три четверти картушки компаса. Только на востоке взгляд останавливали далекие громады между мысами Парри и Ванкувер.

На западе и юге море оставалось спокойным. Небольшие волны появились только у входа в пролив, поскольку ветер начинал набирать силу и всё больше крепчал.

В открытом океане не было видно ни парусов, ни дыма. Несомненно, «Мауле» не придется повстречаться с каким-либо кораблем во время короткого перехода до мыса Сан-Хуан.

Конгре принял окончательное решение. Справедливо опасаясь, как бы ветер не превратился в штормовой, и ни за что не желая испытывать шхуну, подставляя ее под волны, всегда высокие при смене фаз прилива, он решил идти вдоль южного побережья острова и добраться до залива Эль-Гор, обогнув два мыса: Северал и Дьего. Тем более что расстояние, независимо от северного или южного маршрута, было примерно одинаковым.

Конгре спустился на пляж и направился к пещере, чтобы убедиться, что они ничего не забыли. Ничто не выдавало присутствия разбойников на западной оконечности острова Эстадос.

Было самое начало восьмого. Уже начинался отлив. Он благоприятствовал проходу по узкому проливчику, извивавшемуся среди рифов.

Якорь был немедленно взят на кат[121]. Затем подняли фор-стеньги-стаксель[122] и кливер — этого при северо-восточном бризе должно было хватить для выхода «Мауле» за пределы отмелей. Шхуна отправилась в путь.

Конгре держал штурвал, а Карканте выполнял функции впередсмотрящего. Потребовалось не более десяти минут, чтобы миновать рифы. Вскоре на шхуне ощутили легкую бортовую и килевую качку.

По приказу Конгре Карканте велел поставить фок и бизань[123], заменявший грот в парусном вооружении шхуны, а затем поднять марсель[124]. После того как паруса были подняты и закреплены, «Мауле» взяла курс на юго-запад, чтобы пройти мимо крайней точки острова.

Через полчаса шхуна миновала скалы мыса Гомес, а затем стала держать курс на восток, идя в полумиле от суши и взяв круче к ветру. Однако ветер и так благоприятствовал ее продвижению под прикрытием южного побережья острова.

Тем временем Конгре и Карканте убедились, что легкое суденышко прекрасно держится на воде при любых обстоятельствах. Безусловно, во время летнего сезона оно без всякого риска доберется до тропических морей Тихого океана, оставив позади последние острова Магелланова архипелага.

Возможно, Конгре удастся добраться до залива Эль-Гор к вечеру. Но шхуна поздно прошла траверз мыса Северал, а он предпочел бы подняться по заливу до того, как солнце скроется за горизонтом. Конгре не стал добавлять парусов. Он не воспользовался ни брамселем фок-мачты, ни топселем грот-мачты и довольствовался средней скоростью в пять-шесть миль в час.

В первый день похода «Мауле» не встретила ни одного корабля. Опускалась ночь, когда шхуна пристала к берегу мыса Ванкувер, проделав примерно половину пути.

Здесь громоздились огромные скалы и самые высокие утесы острова. Шхуна бросила якорь в кабельтове от берега в прикрытой выступающим мысом бухточке. Даже в порту корабль не чувствовал бы себя в большей безопасности. Конечно, если бы подул южный ветер, для «Мауле» могла возникнуть угроза. Ведь на этом побережье острова Эстадос, которое подвергается мощному натиску полярных бурь, море штормит так же сильно, как и в районе мыса Горн.

Однако представлялось, что при северо-восточном ветре погода удержится. Разумеется, подобная удача благоприятствовала планам Конгре и его сообщников.

Ночь на 3 января выдалась очень спокойной. Ветер, стихнувший около десяти часов вечера, вновь усилился ближе к рассвету.

Как только небо стало светлеть. Конгре отдал приказ сниматься с якоря. Были поставлены убранные на ночь паруса. Кабестан вернул якорь на место, и «Мауле» тронулась в путь.

Мыс Ванкувер выступал в море примерно на пять-шесть миль, протянувшись почти в меридиональном направлении. Теперь шхуне требовалось подойти к побережью, уходящему на восток до мыса Северал где-то на двадцать миль.

«Мауле» отправилась в путь при тех же условиях, что и накануне. Едва она приблизилась к берегу, как оказалась в спокойных водах, защищенных высокими скалами.

Но как же ужасен вид этого побережья, безусловно, более опасного, чем берега пролива! Скопище огромных глыб, наверняка неустойчивых, поскольку многие из них загромождали пляж до самых последних рубежей прилива, чудовищные черные рифы, стоящие так близко друг к другу, что между ними нет свободного пространства, куда могла бы войти не то что шхуна, а легкая шлюпка. Ни одной доступной бухточки, ни одной песчаной отмели, на которую может ступить нога человека! Вот какое суровое укрепление защищало остров Эстадос от грозных бурь, налетавших из антарктических краев!

Шхуна шла со средней парусностью, держась менее чем в двух милях от берега. Поскольку Конгре его не знал, то опасался подходить слишком близко. К тому же, не желая подвергать «Мауле» испытаниям, решено было оставаться в спокойных водах, какие не встретишь мористее.

На второй день плавания уже к трем часам «Мауле» оказалась вровень с мысом Северал, обогнув который, ей оставалось пройти на север шесть-семь миль, чтобы достичь входа в залив Эль-Гор.

Не приходилось сомневаться, что судно до заката солнца бросит якорь у подножия маяка, в небольшой бухточке, которую три недели тому назад покинул «Санта-Фе».

Но Конгре знал, что с другой стороны мыса скорость «Мауле» будут сдерживать встречные северо-восточные ветра, с которыми шхуна принуждена будет бороться в течение нескольких часов. Если же ветер начнет крепчать в момент прилива, шхуна с трудом удержится, поскольку ее подхватит течение. Возможно даже, что Конгре столкнется с необходимостью укрыться за мысом Северал и ждать следующего дня, чтобы добраться до залива.

Но поскольку Конгре очень торопился закончить поход к вечеру, то принял все меры, чтобы обогнуть мыс Северал.

Прежде всего требовалось уйти мористее, поскольку мыс выступал на восток на целых две мили. Было уже видно, с каким неистовством волны бьются о берег, вскипая пеной, хотя дул не слишком сильный ветер. Это было обусловлено месторасположением мыса, встречей течений Атлантического и Тихого океанов, которые будоражат эти края. Здесь море всегда волновалось. Валы с грохотом накатывали друг на друга даже тогда, когда на других берегах острова царило спокойствие.

Ветер дул с северо-востока, а значит, будет оставаться встречным вплоть до входа в залив. Придется лавировать, разворачивая шхуну не более чем на четыре румба[125]. Следовало учитывать, что в течение нескольких часов плавание будет очень сложным, а значит, очень утомительным.

Кроме того, путешествие вдоль восточного побережья не предвещало ничего хорошего на всем своем протяжении. Его защищал величественный барьер из рифов. Поэтому Конгре придется соблюдать осторожность и держаться на некотором расстоянии от берега.

Он взял штурвал и приказал Карканте подтянуть шкоты[126], чтобы идти бейдевинд. Как это часто случается, если конфигурация берега поменяет направление ветра или тот немного свернет к северу, «Мауле» сможет выстоять, не меняя галса, и добраться до мыса Дьегос при входе в залив без чрезмерных усилий экипажа, каковых надо было избежать прежде всего.

Наконец, продвигаясь левым галсом, шхуна взяла курс на север, отойдя в океан на добрых три мили. С этого расстояния побережье просматривалось полностью, от мыса Сан-Хуан до мыса Северал.

В то же самое время показалась башня Маяка на краю Света, которую Конгре видел впервые. Взяв в каюте капитана Паильи подзорную трубу, предводитель шайки смог увидеть одного из смотрителей, несшего вахту на галерее и наблюдавшего за морем. Солнцу оставалось стоять над горизонтом еще целых три часа.

Конгре был уверен, что шхуна не ускользнула от глаз смотрителей маяка. Поскольку Васкес и его товарищи видели, как судно повернуло на северо-восток, то могли подумать, что оно направляется к Мальвинским островам. Но после того как «Мауле» пошла бейдевинд, разве у них не возникнет вопрос, не ищет ли она вход в залив?

Впрочем, Конгре не было дела ни до того, что шхуну заметили, ни даже до того, что предположили, будто она намеревается найти якорную стоянку. Всё это нисколько не меняло намерений предводителя пиратов.

К величайшему удовлетворению Конгре, вторая половина пути должна была пройти в самых благоприятных условиях. Ветер немного повернул к северу. Паруса слегка провисли и уже были готовы полоскаться на ветру. Однако шхуна, намереваясь во что бы то ни стало добраться до мыса Дьегос, продолжала подниматься, не меняя галса.

Сейчас обстоятельства складывались вполне удачно. В противном случае при таком состоянии корпуса судно не сумело бы выдержать много маневров и до прибытия в бухту открылась бы течь.

Но именно так и случилось. Когда «Мауле» находилась всего в двух милях от залива, один из людей, сидевших в трюме, поднялся на палубу и крикнул, что вода начала просачиваться в щель разошедшейся обшивки.

Как раз в этом самом месте шпангоут пострадал, когда корабль наткнулся на риф. Остававшаяся до сих пор целой обшивка разошлась, хотя и всего на несколько дюймов[127].

Авария не представляла серьезной угрозы, и, переместив балласт, Варгас мог, не затрачивая особых усилий, заткнуть течь паклей.

Всем было ясно, что пробоину необходимо тщательно залатать. В том состоянии, в какое шхуна пришла после крушения у мыса Гомес, она не могла, не подвергаясь опасности, достичь тропических морей Тихого океана.

Пробило шесть часов, когда «Мауле» оказалась у входа в залив Эль-Гор на расстоянии полутора миль от берега. Конгре приказал убрать верхние паруса, без которых теперь можно было обойтись. Оставили лишь марсель, кливер и бизань. При галфвинде[128] и с таким набором парусов «Мауле» без особых усилий встала на якорь в глубине залива Эль-Гор.

Однако не стоит забывать о том, что Конгре превосходно знал фарватер и мог обойтись без лоцмана.

К тому же около половины седьмого на море был направлен луч прожектора. Зажглись огни маяка. Первым кораблем, которому маяк осветил путь в залив, оказалась чилийская шхуна, попавшая в руки пиратов, которых она доставила на место их преступных действий.

Солнце постепенно скрывалось за высокими пиками острова Эстадос. В этот момент «Мауле», оставив по правому борту мыс Сан-Хуан, вошла в бухту, простиравшуюся вплоть до мыса Дьегос, и сбавила ход. Ей вполне хватило часа, чтобы малым ходом добраться до подножия маяка.

Спускались сумерки. Однако было довольно светло, чтобы Конгре и Карканте, проходя мимо пещеры, могли убедиться, что вход в нее по-прежнему завален камнями и ветвями кустарников. Ничто не выдавало их присутствия в этой части острова. Конечно, они найдут свою добычу в том виде, в каком оставили.

— Всё идет хорошо, — сказал Карканте Конгре, стоявшему немного позади.

— А теперь будет еще лучше, — ответил Конгре.

Самое большее через сорок пять минут «Мауле» войдет в бухточку, где бросит якорь.

Именно в этот самый момент ее приход решили обсудить два человека, спускавшиеся с уступа на берег.

Этими людьми были Фелипе и Морис. Они готовились спустить на воду шлюпку, чтобы подняться на борт шхуны. Что касается Васкеса, то он нес вахту. Именно поэтому Конгре и его сообщникам пришла в голову мысль, что за маяком наблюдают только два человека.

Шхуна дошла до середины бухточки, бизань и марсель были убраны. Оставался только кливер, шкоты которого Карканте приказал потравить[129].

В глубине залива Эль-Гор начинала сгущаться тьма, когда якорь пошел на дно.

Именно в этот момент смотрители поднялись на борт «Мауле».

И тут же по сигналу Конгре Морис получил удар топором по голове и упал смертельно раненный. Одновременно Фелипе, получивший две пули, выпущенные из револьвера, рухнул рядом. Послышался короткий вскрик, и все было кончено.

Стоя возле окна вахтенного помещения, Васкес услышал выстрелы и увидел гибель товарищей.

Ему была уготована та же участь. Если он попадет в руки бандитов, то нечего ждать пощады. Несчастный Фелипе, бедный Морис! Васкес ничего не мог сделать для их спасения. Он оставался наверху, охваченный ужасом. Хладнокровное преступление совершилось мгновенно!

После минутного оцепенения к Васкесу вернулась способность соображать. Он вновь обрел самообладание и трезво оценил сложившуюся ситуацию. Ему предстояло придумать, как ускользнуть от рук негодяев. Когда шхуна встанет на якорь, некоторые из них, вероятно, захотят подняться на маяк. Кто знает, может быть, они намереваются погасить прожектор и сделать залив недоступным, по крайней мере, до рассвета?..

Васкес не колебался. Он выбежал из вахтенного помещения и стремительно спустился по лестнице. Войдя в жилую комнату, он никого там не обнаружил. К счастью, никто из преступников еще не сошел на берег.

Нельзя было терять ни минуты. Смотритель уже слышал плеск весел шлюпки, отчалившей от шхуны. Через несколько мгновений на берег высадится целая шайка.

Васкес схватил два револьвера и заткнул их за пояс. Затем собрал кое-какую провизию в мешок, закинул его на плечо, незамеченным покинул башню, быстро спустился и растворился в сумерках.

Глава седьмая

ПЕЩЕРА

Какую кошмарную ночь предстояло провести бедняге Васкесу! В какое положение он попал! Его товарищей убили и сбросили за борт. И теперь отлив уносил их тела в открытое море! Если бы Васкес не дежурил на маяке, то разделил бы их судьбу. Но о себе он не думал, только о них!

— Несчастный Морис, бедный Фелипе! — повторял Васкес, и крупные слезы текли по его щекам. — Хотели предложить помощь этим мерзавцам и погибли. Я не увижу их больше… А они не увидят дом и родных… А жена Мориса! Она ждет его через два месяца. Что будет, когда она узнает о его гибели!

Васкес рыдал. К обоим смотрителям он, их начальник, испытывал искреннюю привязанность. Он знал их уже много лет! Именно по его совету они выбрали эту службу. А теперь он остался один… Совсем один!

Откуда пришла шхуна и что за люди находились на борту? Может, они захватили ее, перебив всю команду? Под каким флагом она плавала и почему встала на стоянку в заливе Эль-Гор? Значит, они знали о заливе? В этом не приходилось сомневаться, поскольку ни один разумный капитан не станет рисковать своим кораблем. Но что они собирались делать? Более того, едва ступив на берег, они погасили маяк… Почему? Значит, хотели помешать кораблям войти в залив?

Эти вопросы роились в голове Васкеса, но ответить на них он был не в состоянии. Он даже не думал о нависшей над ним опасности. Тем не менее злоумышленники вскоре убедятся, что на маяке жили три смотрителя. Так куда делся еще один? Не отправятся ли они на поиски и в конце концов найдут его?

Повторяем, Васкес не думал о себе. Из своего укрытия на берегу залива, менее чем в двух сотнях шагов от бухточки, он видел, как перемещались сигнальные огни то на борту шхуны, то за оградой маяка, то в окнах жилого помещения. Он слышал даже, как громко перекликались эти люди, причем на его родном языке. Были ли они соотечественниками или чилийцами, перуанцами, боливийцами, мексиканцами, бразильцами, которые все говорят по-испански?[130]

Наконец около десяти часов огни погасли. Никакие звуки больше не нарушали тишину.

Но Васкес не мог оставаться поблизости. Наступит день, и его обнаружат. От убийц не приходилось ждать пощады.

Куда ему податься?.. Вглубь острова, где он окажется в относительной безопасности? Или, наоборот, спуститься к заливу в надежде, что какой-нибудь корабль будет проходить мимо и он сумеет подать сигнал, получив шанс на спасение? Но как обеспечить себе существование, возможно, даже до дня прибытия сменщиков? Его запасы закончатся быстро. Не пройдет и двух суток, как ничего не останется. И что дальше? У него не было даже удочки! А каким образом добывать огонь? Неужели он обречен питаться только моллюсками и водорослями?

Впрочем, в этот момент он едва ли думал о своем будущем. Все его мысли были о двух несчастных товарищах, и Васкес плакал.

Тем не менее к нему всё же вернулись силы. Требовалось принять решение, и он это сделал. Необходимо было добраться до побережья мыса Сан-Хуан, чтобы провести там ночь. А когда рассветет, он осмотрится.

Васкес покинул место, откуда наблюдал за шхуной. С корабля не доносилось никаких звуков. В бухточке пираты чувствовали себя в полной безопасности и даже не выставили охрану.

Васкес спустился на левый берег к подножию скал. Были слышны только плеск волн и крики припозднившейся птицы, возвращающейся в свое гнездо.

Было одиннадцать часов, когда смотритель остановился у оконечности залива. Там на побережье, окаймлявшем утес, он не нашел иного убежища, кроме узкой расселины, где и устроился на ночлег.

Еще до того как солнце осветило горизонт, Васкес спустился на берег и стал всматриваться, не покажется ли кто-нибудь со стороны маяка или из-за утеса на краю мыса.

Море было пустынно, как и побережье. На горизонте — ни суденышка. А в распоряжении команды шхуны теперь находились целых два судна: лодка «Мауле» и шлюпка смотрителей.

Васкес подумал, каким опасным теперь станет судоходство в районе пролива Ле-Мер, после того как погас маяк. Корабли, идущие со стороны океана, уже не смогут правильно ориентироваться. Надеясь на маяк, построенный в глубине залива Эль-Гор, они повернут на запад и подвергнут себя опасности разбиться о скалы между мысами Сан-Хуан и Северал.

— Они его погасили, эти мерзавцы! — воскликнул Васкес. — И уж конечно больше не зажгут!

В самом деле, неработающий маяк создавал серьезную опасность для судоходства и мог спровоцировать кораблекрушения, из которых злоумышленники наверняка будут извлекать выгоду до тех пор, пока останутся на острове. Им не придется, как прежде, заманивать корабли кострами, поскольку те будут искать маяк.

Васкес сел на уступ скалы и принялся размышлять над тем, что произошло накануне. Он смотрел, не вынесет ли течение залива тела его несчастных товарищей. Нет, отлив уже сделал свое дело, и они погрузились в морские глубины.

Внезапно он осознал создавшееся положение во всей его жутчайшей реальности. Что он мог сделать? Ничего… Ничего, кроме как дожидаться возвращения «Санта-Фе». Но должно пройти два долгих месяца, прежде чем сторожевой корабль появится у входа в залив Эль-Гор. Даже если предположить, что команда шхуны не обнаружит Васкеса, как он сможет добывать себе пропитание?.. Он всегда найдет укрытие в каком-нибудь скальном гроте. К тому же теплая погода должна была простоять, по крайней мере, до прибытия сменщиков. Конечно, если бы была зима, Васкес не сумел бы выдержать холода, когда температура опускается до 30 и даже 40 градусов ниже нуля[131]. Он мог замерзнуть до смерти, если бы только раньше не погиб от голода!

Прежде всего Васкес принялся искать укрытие. Он не сомневался, что злоумышленники убедились, посетив жилое помещение, что маяк обслуживали три человека. И они любой ценой захотят расправиться с третьим смотрителем, для чего обшарят окрестности мыса Сан-Хуан.

Уместно повторить — к Васкесу вернулось самообладание. Отчаяние не справилось с закаленным характером. Опытный моряк Васкес всецело положился на Господа, который не оставит его и ни за что не позволит бандитам избежать возмездия за совершённые преступления.

После недолгих поисков Васкес обнаружил выемку — узкое отверстие глубиной в десять и шириной в пять-шесть футов. Под ногами тонкий слой сухого песка. К тому же сюда не доходил самый высокий прилив и с океана не долетали яростные шквалы. Васкес забрался в грот и спрятал несколько вещей, взятых из жилища на маяке, и провизию из мешка. Что касается пресной воды, то ручей, питаемый таявшими снегами и стекающий от подножия скалы к заливу, избавит его от жажды.

Почувствовав голод, смотритель утолил его сухарем и куском говяжьей тушенки. Но едва он собрался выйти, чтобы сориентироваться, как услышал поблизости шум и замер.

«Это они!» — подумал Васкес.

Он лег около стены так, чтобы его не было видно, и осторожно выглянул наружу.

Шлюпка с четырьмя мужчинами направилась к берегу. Двое на носу гребли, а пара других, один из которых держал руль, сидели на корме.

Это была шлюпка со шхуны.

«Зачем они сюда приплыли? — спрашивал себя Васкес. — Неужели ищут меня?» Судя по тому, как уверенно шхуна шла по заливу, было очевидно, что пираты знают фарватер и не в первый раз подходят к острову. И появились здесь вовсе не для того, чтобы осмотреть побережье. Если они не хотят поймать третьего смотрителя, то какова их цель?

Васкес внимательно разглядывал пришельцев. Тот, кто правил лодкой, самый старший из четверых, — должно быть, вожак, капитан шхуны. По внешности трудно было определить национальность, но спутники вожака скорее всего принадлежали к испанскому населению Южной Америки.

В этот момент лодка, проследовав вдоль левого берега, оказалась почти у входа в бухточку, в ста шагах под расселиной, где прятался Васкес, который ни на минуту не терял ее из виду.

Вожак подал знак — весла застыли в неподвижности. Одно движение руля, и лодка по инерции мягко врезалась в песок.

Пираты спешно покинули суденышко. Один из них воткнул в песок якорь-кошку[132].

До слуха Васкеса долетели слова:

— Это здесь?

— Да… Пещера в двадцати шагах за скалой.

— Какое счастье, что смотрители не обнаружили ее!

— Ни те, кто работал пятнадцать месяцев на строительстве маяка!

— Повезло, что они были слишком заняты!

— И потом, вход так хорошо замаскирован, что его очень трудно разглядеть…

— Пошли! — скомандовал главарь.

Пираты поднялись по песчаной косе шириной в сотню шагов и вышли к подножию утеса.

Из своего укрытия Васкес следил за всеми их передвижениями и старался не пропустить ни единого слова. Под их ногами хрустел песок, усыпанный ракушками, но вскоре все стихло, и Васкес разглядел только человека, оставшегося около лодки.

«У них есть какая-то пещера, — догадался смотритель. — Но что они там прячут?»

Васкес теперь не сомневался, что на шхуне прибыла банда морских разбойников, грабителей, обосновавшихся на острове Эстадос еще до начала строительных работ. Вероятно, в пещере они укрывали награбленное. Не собирались ли они перенести его на борт шхуны?

И вдруг у Васкеса мелькнула мысль, что там наверняка лежат запасы провизии, которыми он сможет воспользоваться.

Словно лучик надежды сверкнул перед ним. Как только лодка отчалит, чтобы вернуться на якорную стоянку шхуны, он найдет пещеру и, проникнув туда, сможет обнаружить провизию, которая пригодится ему и позволит дотянуть до прибытия сторожевика.

И этот решительный человек, сама жизнь которого была под угрозой, молил Господа только об одном: сделать так, чтобы разбойники не смогли покинуть остров.

«Пусть они будут здесь, когда вернется „Санта-Фе“. И тогда капитан Лафайате воздаст им по справедливости!»

Но осуществимо ли это желание? По здравом размышлении Васкес решил, что шхуна не будет стоять в заливе Эль-Гор более двух-трех дней. Именно столько времени требовалось, чтобы погрузить всё спрятанное в пещере. Затем она покинет остров Эстадос, чтобы больше никогда не возвращаться.

Впрочем, скоро всё выяснится.

Проведя в пещере около часа, трое мужчин вышли на берег. Васкес услышал слова, из которых вскоре извлечет для себя неоценимую пользу.

— Да! Они не ограбили нас во время своего пребывания здесь, эти молодцы!

— И «Мауле», когда поднимет паруса, будет нагружена доверху.

— И провизии хватит на весь переход!

— Да уж, с припасами, что мы взяли на шхуне, до островов Тихого океана не дойдешь!..

— А эти бестолочи в течение целого года не смогли обнаружить наш тайник и уж тем более поймать нас на мысе Гомес!

— Действительно, не стоило заманивать корабли на рифы, чтобы потом лишиться всей добычи!

Услышав похвальбу пиратов, Васкес потерял голову и хотел было броситься на них с револьвером в руках и размозжить головы всем троим, но вовремя опомнился. Лучше дослушать разговор до конца. Он узнал, каким подлым ремеслом занимались разбойники на острове, и не удивился, когда услышал:

— А этот хваленый Маяк на краю Света! Пусть его капитаны ищут! С завязанными глазами!

— И они вслепую будут идти к острову, где их корабли разлетятся в щепки.

— Надеюсь, что до отплытия «Мауле» один-два корабля разобьются о скалы мыса Сан-Хуан! Нагрузим шхуну до планшира[133], раз уж сам черт нам ее послал.

— А черт многое чего нам послал! Прекрасный корабль. И никого из команды, ни капитана, ни матросов, от которых мы, впрочем, избавились бы!

Стало ясно, при каких обстоятельствах шхуна «Мауле» попала в руки бандитов у западной оконечности острова, где они прятались во время строительных работ, после того как в течение нескольких лет обретались на левом берегу залива Эль-Гор, и каким образом многие корабли лишились команды и имущества, привлеченные действиями мародеров.

— Конгре, а что теперь будем делать? — спросил один из пиратов.

— Возвращаться на «Мауле», Карканте, — ответил Конгре, в котором Васкес безошибочно определил главаря банды.

— Может быть, начнем грузить на шхуну барахло из пещеры?

— Не раньше, чем починим пробоину. Ремонт может продлиться неделю. По крайней мере…

— Так, — сказал Карканте, — наверное, потребуются инструменты.

— Да… Вернемся, если нужно будет. Варгас сам решит, что необходимо.

— Стоит поторопиться, Конгре, — проговорил Карканте. — Вскоре начнется прилив — он нам поможет.

— Договорились, — ответил Конгре. — Когда залатаем шхуну, перенесем груз на борт. Не украдут же его у нас из пещеры.

— Эй, Конгре! Не стоит забывать, что на маяке было три смотрителя и один исчез.

— Не дергайся, приятель. Он сдохнет с голоду, если только не станет питаться одними моллюсками. Но на всякий случай давай завалим вход в пещеру.

— Ладно, — согласился помощник. — Жаль, конечно, что нам предстоит ремонт. Ведь уже завтра «Мауле» могла бы выйти в море. Правда, за это время, возможно, несколько кораблей разобьются о скалы, и нам даже не придется их заманивать. И что потеряют они, то получим мы!

Конгре с сообщниками вышли из пещеры, неся инструменты и доски для ремонта. Затем тщательно завалили вход, спустились к лодке и сели в нее, когда начался прилив.

Лодка тут же отчалила и вскоре исчезла за высокой скалой.

Теперь Васкес мог не опасаться быть замеченным и вернулся на берег. Он узнал две очень важные вещи. Во-первых, он сможет добыть провизию, которой ему хватит на несколько недель. Во-вторых, шхуне требуется ремонт, и он займет по крайней мере недели две, а может быть, и больше, но, несомненно, не столько, чтобы при возвращении сторожевого корабля она по-прежнему была здесь.

Васкес даже мечтать не мог о том, чтобы задержать пиратов, когда шхуна будет готова выйти в море. Может быть, если какой-нибудь корабль пройдет рядом с мысом Сан-Хуан, он сможет подать ему знак. При необходимости даже бросится в море, чтобы добраться до судна вплавь. Оказавшись на борту, расскажет капитану о случившемся… И если на корабле будет достаточно большая команда, судно войдет в залив Эль-Гор и захватит шхуну. Даже если мерзавцы укроются на острове, то покинуть его не смогут. А после возвращения «Санта-Фе» капитан Лафайате арестует бандитов или уничтожит! Но появится ли корабль вблизи мыса Сан-Хуан? И заметят ли на нем сигналы Васкеса, если только судно не будет идти в нескольких кабельтовых?

Впрочем, о себе самом Васкес не думал, хотя пираты, конечно, узнали о существовании третьего смотрителя. Самое главное заключалось в том, чтобы понять, сумеет ли он обеспечить себя пропитанием до прибытия сторожевика. И Васкес отправился к пещере.

Глава восьмая

РЕМОНТ «МАУЛЕ»

Отремонтировать шхуну для длительного плавания по Тихому океану, перенести на борт всё спрятанное в пещере, выйти в море как можно скорее — вот чем предстояло заняться Конгре и его сообщникам.

В принципе устранить пробоину в корпусе «Мауле» не представляло особого труда. Плотник Варгас знал свое дело. Он не испытывал недостатка ни в инструментах, ни в материалах.

Но в первую очередь нужно было освободить шхуну от балласта и вытащить на берег, чтобы отремонтировать ее снаружи, заменив шпангоуты.

Конечно, на это потребуется время. Но его у пиратов было достаточно. Теплая погода должна была простоять еще месяца два.

Что касается возвращения сторожевого корабля, то из журнала, найденного на маяке, Конгре узнал всё, что необходимо. Смотрители должны были сменяться через каждые три месяца, и «Санта-Фе» прибудет в залив Эль-Гор только в начале марта. А сейчас было начала января.

Кроме того, в журнале записаны имена трех смотрителей: Морис, Фелипе и Васкес. Да и обстановка в спальне указывала на то, что здесь жили три человека. Следовательно, один из них избежал участи своих несчастных товарищей. Где он скрывался? Как известно, предводителя пиратов мало заботило его присутствие на острове. Один, без еды, этот смотритель, полагал Конгре, вскоре умрет от отчаяния и голода.

Однако если времени для ремонта шхуны хватало, то всё же приходилось считаться с задержками. Например, в ночь на 4 января погода резко изменилась, и оказалось невозможным сразу приняться за работу.

Если бы «Мауле» задержалась с прибытием в залив Эль-Гор на сутки, то, несомненно, разбилась бы о скалы мыса Северал.

Ночью с юга стали наползать тяжелые тучи. Температура воздуха поднялась до шестнадцати градусов, а стрелка барометра показывала бурю. На небе засверкали молнии. Со всех сторон слышались раскаты грома. Ветер налетал со страшным ревом. Разбушевавшееся море катило огромные валы на рифы, а на гребнях утесов белела морская пена. Даже крупнотоннажные парусники или пароходы, несомненно, подверглись бы серьезной опасности и могли напороться на скалы. Что уж говорить о таком сравнительно небольшом судне, как «Мауле».

Буря так дико неистовствовала, а океан так сильно штормил, что в залив ворвались огромные волны. В разгар отлива вода поднялась до подножия утесов, а берег до самой ограды маяка оказался затопленным. Валы докатывались почти до жилища смотрителей, а брызги долетали на полмили дальше, вплоть до буковой рощицы.

Все усилия Конгре и его сообщников были направлены на то, чтобы удержать «Мауле» на якоре. Несколько раз ее срывало с места и едва не выбросило на берег. Пришлось кидать второй якорь. Дважды возникала опасность полной катастрофы.

Бандиты, денно и нощно следившие за «Мауле», разместились на маяке, где им не приходилось бояться бури. Они перенесли туда постельные принадлежности из кают и кубрика[134] шхуны. Места хватило всем. За все время пребывания на острове Эстадос у бандитов еще никогда не было такого комфортного жилища.

Что касается провизии, то и о ней не стоило беспокоиться. Запасов, хранившихся на складе маяка, вполне достало бы, даже если бы в течение трех месяцев им пришлось кормить вдвое больше ртов. Впрочем, в случае необходимости они могли прибегнуть к запасам, спрятанным в пещере. Короче говоря, пропитание было обеспечено пиратам на весь долгий переход шхуны по Тихому океану.

Ненастье простояло до 12 января. Распогодилось только в ночь на 13-е. Потерянной оказалась целая неделя, поскольку работать не было ни малейшей возможности. Конгре посчитал неразумным выгружать балласт со шхуны, которую швыряло из стороны в сторону. Судно с трудом удавалось удерживать вдалеке от скал в центре залива, о которые оно разбилось бы с тем же успехом, что и при входе в бухту.

Той ночью ветер переменился и резко свернул к юго-юго-западу. Теперь море разбушевалось вблизи мыса Гомес, где разгулялся ветер в два рифа[135]. Если бы шхуна по-прежнему находилась у оконечности мыса, то, безусловно, разлетелась бы в щепки.

Однажды какой-то корабль показался на горизонте. Но это случилось днем, маяка он не увидел и не мог заметить, что тот не зажжен между восходом и закатом солнца[136]. Судно шло с северо-запада и направлялось с зарифленными парусами в пролив Ле-Мер. На его гафеле развевался французский флаг.

Впрочем, оно проходило в трех милях от суши, и, чтобы определить его государственную принадлежность, пришлось воспользоваться подзорной трубой. И хотя Васкес подавал сигналы с мыса Тукуман, на корабле их не смогли заметить. В противном случае капитан-француз без колебаний спустил бы на воду шлюпку, чтобы забрать его на борт.

Утром железный балласт был выгружен и свален на песке, там, куда не доставали приливные волны. Теперь появилась возможность гораздо тщательнее, чем это было сделано на мысе Гомес, осмотреть трюм. Плотник сказал, что поломки гораздо серьезнее, чем ранее предполагалось. «Мауле» изрядно потрепало во время перехода, когда она огибала мыс Северал, шла бейдевинд к северо-восточному ветру и противостояла достаточно бурному морю. Именно тогда на корме открылась течь. Шхуна не смогла бы продолжать плавание за пределами бухты Эль-Гор. Предстояло вытащить ее на мелководье, прежде чем приступить к замене двух флоров, двух шпангоутов и куска обшивки длиной примерно в четыре фута.

Как известно, благодаря добыче с разбитых кораблей, спрятанной в пещере, в материалах недостатка не было. Варгас не сомневался, что с помощью остальных членов команды доведет работу до конца. Удачей следовало считать и тот факт, что мачты, паруса и снасти практически не пострадали. Разумеется, название «Мауле» и порт приписки будут изменены.

Прежде всего требовалось подтянуть шхуну к берегу, чтобы осмотреть правый борт. Из-за отсутствия достаточно мощных механизмов это было возможно сделать только во время прилива. Приходилось ждать еще два дня, чтобы волна оказалась достаточно сильной и вытолкнула шхуну на пляж, где она и останется после отступления моря. А такой новолунный прилив[137] случится не раньше чем через четыре дня.

Конгре и Карканте воспользовались задержкой, чтобы вновь наведаться в пещеру. На сей раз они отправились на шлюпке смотрителей, более вместительной, чем лодка «Мауле». Предстояло вывезти награбленное золото и серебро, драгоценные камни и другие сокровища.

Шлюпка отошла утром 14 января. Отлив продолжался уже в течение двух часов. Вода вернется лишь после полудня.

Стояла прекрасная погода. Сквозь облака, которые гнал с юга легкий бриз, пробивались солнечные лучи.

Перед отъездом Карканте поднялся, как он это делал ежедневно, на галерею маяка, чтобы осмотреть горизонт. Ни одного корабля в заливе, даже ни одной лодки рыбников, заходивших изредка со стороны мыса Парри.

На острове также, насколько хватало глаз, — никого.

Пока шлюпка спускалась по течению, Конгре внимательно изучал левый берег бухты, отстоявший на пять-шесть сотен туазов от противоположного берега в полумиле от маяка. Где же скрывался третий смотритель, избежавший смерти?.. Хотя это и не вызывало особого беспокойства, все же лучше было избавиться при случае от нежелательного свидетеля.

Побережье, как и залив, оставалось пустынным. Его оживляли лишь крики бесчисленных птиц, гнездившихся в скалах.

Около одиннадцати часов шлюпка, оснащенная гротом и кливером, пристала к берегу неподалеку от пещеры.

Конгре и Карканте высадились на берег. Оставив на страже двоих, пираты отправились к тайнику, откуда вышли через полчаса.

На первый взгляд им обоим показалось, что все вещи находятся на месте. Впрочем, в хранилище было свалено множество всякой всячины. Даже при свете фонаря было трудно убедиться, что ничто не пропало.

Конгре и его спутник вынесли два сундука, доставшихся им после крушения английского трехмачтовика. Там лежало множество золотых монет и драгоценных камней. Погрузив сокровища в шлюпку и уже собравшись отплыть, Конгре вдруг решил отправиться на мыс Сан-Хуан, откуда можно было осмотреть побережье с юга и севера.

Конгре и Карканте добрались до оконечности правого берега и спустились к крайней точке мыса.

Отсюда открывался с одной стороны вид как на различимую на расстоянии примерно в две мили излучину берега, обрамлявшего пролив Ле-Мер, так и на берег, простиравшийся до мыса Северал.

— Никого, — сказал Карканте.

— Чисто! — кивнул Конгре.

Они вернулись к шлюпке. Начинался прилив. Шлюпка, подхваченная течением, через три часа дошла до внутренней части залива Эль-Гор.

Через два дня, ранним утром 16 января, Конгре и его команда начали постановку «Мауле» на мель. Около одиннадцати часов должно было наступить время полной воды, и поэтому пираты приняли все меры предосторожности. Канаты, переброшенные на сушу, позволяли подтянуть шхуну к пляжу, когда уровень воды окажется достаточно высоким.

Сама по себе операция не была ни трудной, ни рискованной, ведь всю работу возьмет на себя прилив.

Как только вода поднялась достаточно, для того чтобы шхуна смогла оказаться над пляжем, на борту взялись за трос, а провести шхуну надо было всего на десяток туазов.

Оставалось только ждать отлива. К часу дня обнажились скалы, расположенные в непосредственной близости от берегового утеса. В два часа киль «Мауле» уткнулся в песок. В три часа дня шхуна лежала полностью на суше, на правом борту.

Можно было приступать к работе. Единственное неудобство заключалось в том, что за отсутствием возможности подвести шхуну к подножию утеса, плотник окажется вынужден каждый день прерывать работу на несколько часов, в течение которых шхуна будет качаться на волнах во время прилива. Впрочем, поскольку после 16 января высота прилива станет понижаться, время простоя постепенно сократится. А через пару недель работа и вовсе будет идти без перерывов.

Плотник принялся за дело. Рассчитывать на помощь аборигенов-огнеземельцев из шайки не стоило, поэтому Конгре и Карканте подключились к ремонту.

Часть поврежденных досок они без проблем заменили после того, как сняли медные листы обшивки, — открылись шпангоуты и флоры. Плотник не испытывал недостатка в древесине — досках и кругляке, принесенных из пещеры. Не приходилось рубить, разделывать и распиливать деревья, что потребовало бы огромных усилий.

В последующие две недели Варгас с помощниками, пользуясь хорошей погодой, потрудились на славу. Тяжелее всего было снимать флоры, которые предстояло заменить, и детали, скрепленные металлическими нагелями. Всё держалось на совесть. Вне всякого сомнения, шхуна «Мауле» сошла с одной из лучших судоверфей Вальпараисо. Варгасу с трудом удалось закончить первый этап работы. Безусловно, без плотницких инструментов, собранных в пещере, он бы не довел дело до успешного конца.

Разумеется, в первые дни ремонт приходилось прерывать на время прилива. Но затем он стал таким слабым, что едва достигал первых откосов пляжа. Вода не касалась киля, и поэтому можно было работать как снаружи, так и внутри судна. Главным было залатать обшивку до того, как прилив снова начнет расти.

Впрочем, когда ремонт закончится, переворачивать шхуну на левый борт не потребуется. После тщательного осмотра Варгас убедился, что при крушении у мыса Гомес правый борт остался в целости и сохранности. Это намного сэкономит время.

Но на всякий случай Конгре приказал проверить, не снимая обшивки, все швы выше ватерлинии[138] и проконопатить их смолой и паклей, найденными среди обломков.

При таких условиях операция продолжалась практически беспрерывно до конца января. Погода стояла благоприятная. Правда, если не несколько дней, то несколько часов все же шли дожди, иногда сильные, но не слишком продолжительные. Однако в этом столь неустойчивом климате погода всегда могла неожиданно измениться. А именно этого и следовало опасаться.

За это время в районе острова Эстадос было замечено присутствие двух кораблей.

Первым оказался английский пароход, идущий из Тихого океана и поднимающийся в пролив Ле-Мер, чтобы взять курс на северо-восток, вероятно, в один из европейских портов. Из пролива он вышел днем, по крайней мере в двух милях от мыса Сан-Хуан. Он показался после восхода солнца и исчез еще до заката. Его капитан никак не мог заметить, что маяк погашен.

Вторым кораблем был большой трехмачтовик, государственную принадлежность которого не удалось установить. Уже спускалась ночь, когда он появился на широте мыса Гомес и пошел вдоль южного побережья острова до мыса Северал. Стоявший на вахте Карканте увидел только красный огонь с левого борта. Но если капитан и команда находились в плавании несколько месяцев, то могли не знать, что строительство маяка уже завершилось.

Судно шло достаточно близко от берега, и люди на его борту могли бы заметить сигналы, например костер, разожженный на мысе Ванкувер или мысе Северал. Пытался ли Васкес привлечь их внимание? Неизвестно. Так или иначе, но на восходе солнца корабль исчез.

На горизонте появлялись другие парусники и пароходы, вероятно, державшие путь на Мальвинские острова. Но они могли даже не знать о существовании острова Эстадос.

В первые дни февраля, с наступлением высоких приливов, погодные условия изменились коренным образом. Ветер перешел на юго-западный и буйствовал у входа в залив Эль-Гор.

Хотя ремонтные работы не были полностью закончены, замененные шпангоуты, флоры и обшивка сделали корпус «Мауле» водонепроницаемым. Теперь команде не приходилось опасаться, что вода зальет трюм.

Пиратам можно было поздравлять друг друга, потому что на протяжении двух суток, в максимум прилива, вода почти достигала ватерлинии, и шхуна даже выпрямилась, хотя киль ее не вышел из песка.

Конгре и его сообщникам приходилось принимать все меры предосторожности, чтобы избежать новых поломок, которые могли бы надолго отсрочить выход судна.

Впрочем, было одно весьма удачное обстоятельство: днище держало шхуну. Ее кренило то на один, то на другой борт, и довольно резко. Однако ей не грозила опасность быть выброшенной на скалы.

А начиная с 4 февраля прилив пошел на убыль. «Мауле» вновь встала неподвижно на берегу. Появилась возможность проконопатить верх корпуса. Теперь от рассвета до заката непрерывно раздавался стук деревянных молотков.

Погрузка добычи также не должна была задержать «Мауле». По приказу предводителя банды шлюпка с пиратами, не занятыми на ремонте, часто наведывалась в пещеру. Их сопровождали то Конгре, то Карканте.

Каждый раз привозилась часть груза, которому предстояло занять место в трюме. Туда же должны были поместить и балласт, но не больше трети от прежнего объема. Все имущество временно размещали на складе маяка. Таким образом погрузка пройдет быстрее и организованнее, чем если бы «Мауле» привели к пещере и поставили у входа в залив, где операции могла бы помешать непогода. На побережье, продолжением которого служил мыс Сан-Хуан, шхуна не нашла бы ни одного укрытия.

Через несколько дней ремонтные работы завершатся, и тогда можно будет размещать груз на борту.

К 13 февраля были полностью проконопачены последние швы палубы и корпуса. Пиратам даже удалось освежить борта «Мауле»[139] от носа до кормы при помощи банок с краской, найденных среди обломков погибших кораблей. Конгре не забыл также вновь осмотреть такелаж и распорядиться поставить заплатки на парусах. Впрочем, шхуна, когда покидала Вальпараисо, была совсем новой.

Конечно, «Мауле», чтобы начать погрузку, могла войти в бухточку уже в тот же день. Но, к величайшему неудовольствию Конгре и его сообщников, сгоравших от нетерпения покинуть остров Эстадос, пришлось двое суток ждать прилива, высоты которого должно хватить, чтобы шхуна снялась с мели и встала на якорь посреди бухточки.

Такой прилив наступил утром 15 февраля. Киль поднялся из канавки, образовавшейся в песке. Теперь следовало заняться погрузкой.

Если не случится ничего непредвиденного, «Мауле» может через несколько дней выйти из залива Эль-Гор, спуститься по проливу Ле-Мер и, взяв курс на юго-запад, полететь на всех парусах в тропические моря Тихого океана.

Глава девятая

ВАСКЕС

Прошло две недели с того момента, как шхуна встала на якорную стоянку в заливе Эль-Гор. Всё это время Васкес оставался на побережье мыса Сан-Хуан, с которого можно было подать сигнал, если какой-нибудь корабль войдет в залив. Его возьмут на борт, и он расскажет, какая опасность подстерегает команду. Смотритель предупредит капитана, что маяк захватила банда злоумышленников. А если у того не окажется достаточно людей, чтобы не только оказать сопротивление, но и арестовать пиратов или прогнать вглубь острова, то, по крайней мере, корабль успеет уйти в открытый океан.

Каковы шансы, что представится подобная возможность? Зачем кораблю, если только не в силу обстоятельств, входить в залив, почти не знакомый мореплавателям?

Но если бы нечто подобное произошло, было бы прекрасно. Корабль мог направляться на Мальвинские острова: переход занимает всего несколько дней. Тогда английские власти узнали бы о событиях, произошедших на острове Эстадос. Быстроходный военный корабль мог прибыть в залив Эль-Гор еще до отплытия «Мауле» и уничтожить банду Конгре, а аргентинское правительство успело бы принять срочные меры и отправить на маяк новых смотрителей.

«Да, — думал Васкес, — вряд ли стоит дожидаться возвращения „Санта-Фе“. Ведь корабль появится не раньше чем через два месяца. Шхуна будет уже далеко… Как ее найти посреди Тихого океана?»

Как видим, отважный Васкес не забывал о своих безжалостно убитых товарищах, о безнаказанности, которой, вероятно, воспользуются бандиты после того, как покинут остров, о серьезной опасности, грозившей кораблям в этих краях, если Маяк на краю Света продолжит бездействовать!

Впрочем, при условии, что его укрытие не обнаружат, Васкес мог быть спокоен за свою жизнь.

О пропитании тоже можно было не беспокоиться, после того как он проник в тайник Конгре. Пещера глубоко вдавалась в скалу. Именно здесь в течение нескольких лет скрывались пираты. Места было вполне достаточно. Сюда они приносили награбленное с судов, часто разбивавшихся о скалы острова Эстадос. Золото, серебро и драгоценности собирались после кораблекрушений на побережье во время отлива. Провизия, привезенная с мыса Парри, быстро закончилась. Но, как известно, чтобы обеспечить свое существование, пиратам нужно было только дождаться очередного корабля. И они провоцировали новые крушения, из которых извлекали максимальную выгоду.

Когда началось возведение маяка, шайке Конгре пришлось покинуть залив, забрав всё необходимое для существования на мысе Гомес; Большую часть добычи пираты оставили в пещере, которая, к сожалению, так и не была обнаружена за время строительства.

Васкес рассчитывал брать из пещеры только самое необходимое, так, чтобы Конгре или его сообщники этого не обнаружили. Да и кто бы смог среди огромного количества вещей заметить пропажу нескольких предметов утвари, кое-какой провизии или снаряжения?

Вот чем довольствовался Васкес во время первого посещения пещеры: небольшой ящик морских сухарей, бочонок говяжьей тушенки, переносная плитка, на которой можно было подогреть еду, чайник, чашка, шерстяное одеяло, рубашка, пара носков, непромокаемый плащ с капюшоном, два револьвера и штук двадцать патронов в придачу, тесак, фонарь и трут. На побережье оставалось еще много древесины, так что недостатка в топливе не будет. Васкес также взял две плитки трубочного табака. К тому же, как выяснилось из разговора пиратов, ремонт шхуны займет две-три недели, так что он всегда сможет пополнить запасы.

Следует отметить, что из предосторожности Васкес, нашедший узкий грот в непосредственной близости от пещеры, решил, опасаясь быть замеченным, поискать другое, более отдаленное и надежное, жилище.

Он отыскал грот в пятистах шагах от прежнего места, на обратном склоне мыса Сан-Хуан, на самом краю залива, между двумя высокими скалами, примыкавшими к утесу. Вход в убежище заметить было совершенно невозможно. Для того чтобы попасть внутрь, приходилось использовать лаз, едва видневшийся среди нагромождения валунов. Даже при полной воде море никогда не поднималось так высоко, чтобы захлестнуть вход. В песке, устилавшем грот, не было острых обломков раковин, и он всегда оставался сухим. Можно было хоть сто раз проходить мимо, совершенно не догадываясь о существовании грота. Васкес обнаружил его случайно всего несколько дней назад и перенес туда различные вещи, которые могли пригодиться в будущем. Впрочем, Конгре, Карканте и их люди редко наведывались в эту часть побережья. Единственный раз увидев их на оконечности мыса Сан-Хуан, Васкес, присев на корточки, остался незамеченным.

Не стоит и говорить, что Васкес никогда не выходил, не приняв прежде мер предосторожности. Делал он это преимущественно вечером, особенно когда собирался проникнуть в пиратский склад. Прежде чем обогнуть утес при входе в залив, смотритель убеждался, что у берега нет шлюпки.

Но как нескончаемо долго тянулось в одиночестве время! Какие тягостные воспоминания постоянно терзали его душу! Сцена резни, которой он избежал; Фелипе и Морис, ставшие жертвами мерзавцев. Как бы ему хотелось встретиться с главарем банды и своими руками отомстить за смерть несчастных товарищей!

— Нет… Пока нельзя! — повторял он. — Рано или поздно возмездие их настигнет! Бог не позволит им остаться безнаказанными. Они заплатят жизнью за все совершённые преступления!

Он забывал, сколь мало значила его собственная жизнь, пока шхуна стоит в заливе Эль-Гор.

— И всё же, — восклицал он, — эти злодеи не уйдут! Господи, помешай им спастись! Пусть они будут здесь, когда вернется «Санта-Фе».

Будет ли услышана его мольба? Январь заканчивался. Пройдет более трех недель, прежде чем сторожевой корабль покажется на горизонте.

Впрочем, столь долгая стоянка шхуны удивляла Васкеса. Как это можно было объяснить? Неужели поломка оказалась столь серьезной, что для ремонта не хватило целого месяца? Прочитав вахтенный журнал маяка. Конгре не мог не знать, когда прибудет смена смотрителей. Это произойдет в первых числах марта, и если шхуна не выйдет к тому времени в море…

Наступило 16 февраля. Васкес, снедаемый нетерпением и беспокойством, решил узнать, в чем дело. Когда солнце село, он добрался до входа в залив и пошел по берегу в направлении маяка.

Опустилась глубокая мгла. Но всё же Васкесу грозила опасность быть замеченным, если бы кто-нибудь из бандитов направился в эту сторону. Беглец осторожно крался вдоль утеса, напряженно вглядываясь во тьму, изредка останавливаясь, прислушиваясь, не раздастся ли какой-либо подозрительный шум. Кругом было тихо, и следовало остерегаться, как бы пираты не услышали шагов.

Для того чтобы пробраться вглубь залива, Васкесу требовалось преодолеть примерно три мили. Он шел в направлении, обратном тому, которое избрал, убегая после убийства товарищей. Однако, как и в тот вечер, его никто не заметил.

Около девяти часов Васкес остановился в двух сотнях шагов от ограды маяка. Отсюда он увидел, что в окнах жилого помещения горит огонь. Его охватила ярость, и в нем проснулась жажда мщения при мысли, что бандиты отдыхают на месте тех, кого убили.

Васкес не мог в кромешной тьме различить шхуну. Ему пришлось подойти ближе на сотню шагов. Об опасности он не думал. Вся шайка укрылась в помещении, и наружу, конечно, никто не выйдет.

Васкес подошел ближе к берегу маленькой бухточки и понял, что накануне шхуну стащили с песчаного пляжа.

Ах! Если бы это было в его власти, то он пробил бы корпус шхуны и затопил ее… Но теперь это, к сожалению, невозможно.

Итак, ремонт закончен. Оставалось только перенести груз на борт. Это займет два-три дня. А затем шхуна пройдет по заливу и скроется в океане!

Васкесу не оставалось ничего другого, как вернуться в грот, где он провел столько бессонных ночей.

Впрочем, он заметил, что шхуне, хотя и качавшейся на волнах, всё же недоставало до ватерлинии по крайней мере двух футов, что указывало на отсутствие балласта в трюме. Вполне возможно, отплытие отложится на несколько дней, но это будет, безусловно, последней отсрочкой. Значит, через пару суток «Мауле» снимется с якоря, обогнет мыс Сан-Хуан, пройдет по проливу Ле-Мер и исчезнет на западе, направляясь в безбрежные просторы Тихого океана.

У Васкеса оставалось совсем немного провизии. Завтра ему придется отправиться в пещеру, чтобы пополнить свои запасы.

Еще только начинало светать. Но Васкес знал, что утром придет шлюпка, чтобы забрать все, что требовалось перенести на шхуну, и поэтому торопился, предприняв тем не менее меры предосторожности.

Обогнув утес, смотритель вышел на берег бухты. Шлюпки не было видно.

Васкес заглянул в пещеру.

Там еще оставались вещи, которыми Конгре, видимо, не хотел загромождать трюм «Мауле». Васкес принялся искать сухари и мясо, но его постигло огромное разочарование.

Бандиты унесли все продукты! Значит, через двое суток у него совсем не останется еды!

У Васкеса не было времени предаваться долгим размышлениям. В этот момент послышался плеск вёсел шлюпки, которая везла Карканте и двух матросов.

Васкес стремительно метнулся к входу и выглянул наружу.

Шлюпка уже подошла к берегу. Времени хватало только на то, чтобы убежать внутрь и спрятаться в самом темном углу, за грудой парусов и досок, которые пираты не будут грузить на шхуну.

Васкес решил, если его обнаружат, дорого продать свою жизнь. Он воспользуется револьвером, который всегда носил за поясом. Но один против троих!..

В пещеру вошли только двое: Карканте и плотник. Конгре с ними не было. А ведь именно этому мерзавцу Васкес хотел непременно вышибить мозги.

Карканте держал зажженный фонарь. Сопровождаемый Варга-сом, он выбирал различные предметы, которые пополнят груз «Мауле». Осматривая углы, они разговаривали. Плотник сказал:

— Сегодня уже семнадцатое. Пора отчаливать.

— Конечно, — ответил Карканте.

— Завтра?

— Полагаю, завтра. Ведь мы уже готовы.

— Только бы погода не подкачала, — заметил Варгас.

— Уж точно. Сегодня утром что-то небо хмурилось… Но ничего, обойдется.

— А если мы задержимся на восемь-десять дней?

— Тогда, — сказал Карканте, — может прийти судно со сменой смотрителей…

— Этого еще не хватало! — воскликнул Варгас. — С военным кораблем нам не сладить!

— Да. Нас вздернут на рее без долгих разговоров, — сказал Карканте, добавив смачное ругательство.

— Черт побери! — откликнулся Варгас. — Мне не терпится оказаться в сотне миль отсюда!

— Завтра… Повторяю тебе, завтра! — твердо сказал Карканте. — Если только не налетит ветер, сдувающий с гуанако рога!

Старавшийся не дышать Васкес слышал всё. Карканте и Варгас расхаживали по пещере. Они выбирали и откладывали некоторые вещи в сторону, порой подходя так близко к углу, где скрывался смотритель, что тому достаточно было протянуть руку, чтобы выстрелить из револьвера.

Через полчаса пираты закончили сборы, и Карканте позвал матроса, остававшегося снаружи, помочь перенести вещи в шлюпку.

Карканте бросил последний взгляд на пещеру.

— Жалко это бросать! — сказал Варгас.

— Ничего не поделаешь! — ответил Карканте. — Эх, если бы шхуна была водоизмещением тонн в триста!.. Но самое ценное мы забрали. Думаю, в дальних краях нас ждет добыча не хуже.

Спустя некоторое время Васкес покинул пещеру и отправился в грот.

Вскоре у него совсем не останется еды. Даже если сторожевик не задержится, то прибудет не ранее чем через две недели. Нет никаких сомнений, что, уезжая. Конгре и его сообщники заберут и все припасы с маяка.

Как видим, ситуация складывалась серьезная. Ее не могли изменить ни мужество, ни энергия Васкеса. Разве что начать питаться корешками, вырытыми в буковой рощице, и рыбой, пойманной в заливе. Правда, это возможно лишь при условии, что «Мауле» окончательно покинет остров Эстадос. Но если какие-либо обстоятельства заставят шхуну простоять на якоре несколько дней, Васкес умрет с голоду в своем убежище на мысе Сан-Хуан.

Приближался полдень. Небо нахмурилось еще больше. Ветер, дувший с океана, крепчал. Быстрые барашки, бежавшие по поверхности, вскоре превратились в огромные валы. Гребни длинных волн покрылись пеной. Вскоре они с грохотом обрушатся на скалы мыса.

Если шторм разгуляется, шхуна, разумеется, не сможет завтра выйти в море.

С наступлением вечера погода только ухудшилась. Речь шла не о грозе, которая могла бы продлиться всего несколько часов. Вот-вот должен был начаться шторм. Это было видно по цвету неба и моря, по рваным тучам, пролетавшим всё быстрее, по рокоту волн, разбивавшихся о рифы. Такой опытный моряк, как Васкес, не мог ошибаться. На маяке он бы увидел, что стрелка барометра упала ниже отметки «буря».

И хотя ветер неистовствовал, Васкес не укрылся в гроте, а направился к берегу. Его взгляд был устремлен на постепенно темневший горизонт. Гасли последние лучи солнца. Но они еще не исчезли, когда Васкес увидел черную глыбу, двигавшуюся в океане.

— Корабль! — воскликнул он. — Корабль, который, похоже, направляется к острову!

Да, это было судно, двигавшееся с востока, чтобы либо войти в пролив, либо обогнуть остров с юга.

А буря продолжала бесноваться. Это был не просто шквальный ветер, а один из тех ураганов, перед которыми ничто не может устоять и которые обрекают на погибель самые мощные суда. И если, выражаясь морским языком, им некуда «убежать», то есть если с подветренной стороны оказывается земля, крушения не избежать.

— А мой прожектор погашен! — в отчаянии восклицал Васкес. — Этот корабль ищет наш маяк! Команда не знает, что находится всего в нескольких милях от берега… Ветер несет корабль туда, и он разобьется о рифы!

Да! Вот-вот произойдет катастрофа, подстроенная преступниками. Вне всякого сомнения, с галереи маяка они заметили корабль, гонимый ураганом и не имеющий возможности развернуться и направиться в океан. Будучи не в состоянии ориентироваться по прожектору маяка, который капитан напрасно искал на западе, корабль не сумеет обогнуть ни мыс Сан-Хуан, чтобы войти в пролив, ни мыс Северал, чтобы добраться до южной оконечности острова! Не пройдет и получаса, как судно разобьется о рифы при входе в залив Эль-Гор!

Действительно, в этих условиях кораблекрушение неизбежно, поскольку ничто не указывало впередсмотрящим на близость земли, которую невозможно было увидеть в сумраке уходящего дня.

Буря разыгралась не на шутку. Ночь обещала быть ужасной, а вслед за ночью и завтрашний день, поскольку представлялось невозможным, что ураган стихнет за одни сутки.

Васкес даже не думал уходить в укрытие и, не отрываясь, всматривался в горизонт. Он уже не различал сам корабль в кромешной тьме, но порой видел бортовые огни, когда под ударами чудовищных волн парусник бросало то на левый, то на правый борт. При такой качке корабль перестает слушаться руля, а возможно, даже уже лишился нескольких мачт. В любом случае он должен был идти без парусов, ибо в борьбе с разбушевавшейся стихией корабль с трудом может сохранить разве что штормовой кливер на носу или на корме. Поскольку Васкес видел лишь зеленые и красные огни, корабль был парусником. Пароход зажег бы белый огонь на штаге фок-мачты. А у парусника не было машины, чтобы выдерживать нужный курс.

Васкес метался по берегу в отчаянии от своего бессилия и невозможности предотвратить крушение. Помочь мог только свет маяка. Васкес повернулся в сторону залива Эль-Гор, беспомощно разводя руками. Маяк не зажжется в эту ночь, как не зажигался в течение почти двух месяцев. Корабль был обречен лишиться команды и имущества у мыса Сан-Хуан.

И тогда в голову Васкесу пришла мысль. Возможно, парусник еще сможет избежать опасного места или, по крайней мере, пройти в отдалении от скал. Даже если не развернется, то хоть немного изменит направление и не натолкнется на берег, протянувшийся от мыса Сан-Хуан до мыса Северал на восемь миль. И тогда перед его форштевнем откроется океанский простор.

На берегу валялись доски, брусья, остатки кораблекрушений. Разве нельзя перенести несколько обломков на оконечность, сложить костер, добавить несколько пригоршней сухих морских водорослей и разжечь огонь? А там ветер раздует пламя, которое увидят на судне, и если оно находится чуть дальше чем в одной миле от берега, то сумеет избежать рокового столкновения.

Васкес немедленно принялся за дело. Он собрал несколько деревянных обломков и перенес их на оконечность мыса. В сухих бурых водорослях недостатка не было. Хотя дул сильный ветер, дождь еще не начался. Когда костер будет готов, Васкес попробует его разжечь.

Но слишком поздно… Из мрака возникла огромная глыба. Она приближалась с угрожающей стремительностью и, подхваченная огромной волной, рухнула на рифы.

Жуткий грохот раздался немного левее, что спасло Васкеса от погребения под обломками. До его слуха долетели крики о помощи, но вскоре они стихли среди свиста ветра и рева волн, разбивавшихся о прибрежные скалы.

Глава десятая

ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ

На рассвете следующего дня буря бушевала с прежней яростью. Море вплоть до горизонта казалось белым. У оконечности мыса волны, пенясь, взлетали на высоту двадцать футов. Отливное течение и поднятые ветром волны встречались у входа в залив Эль-Гор, сшибаясь в яростной схватке. Войти в залив и выйти из него не мог ни один корабль. По грозному небу можно было судить, что буря продлится еще несколько дней, что было совсем неудивительно.

Стало ясно, что утром «Мауле» не покинет якорную стоянку. Легко представить, какой гнев вызывал у Конгре и его сообщников налетевший ураган.

Васкес на заре проснулся и, выйдя наружу, попал в объятия песчаного вихря.

Его глазам открылась следующая картина.

Сразу за оконечностью мыса у входа в залив лежал корабль, потерпевший крушение. Это был парусник водоизмещением примерно в пятьсот тонн. От мачт у него остались только три обломка на уровне фальшборта[140]. Либо капитану пришлось рубить снасти, чтобы удержаться на воде, либо мачты снесло в момент крушения. Так или иначе, но на поверхности моря не плавало ни одного куска дерева. Однако при столь сильных порывах ветра было вполне возможно, что обломки унесло вглубь залива Эль-Гор.

Если это так, то Конгре знал, что на рифы мыса Сан-Хуан налетел корабль.

Васкесу приходилось принимать серьезные меры предосторожности, и он пошел дальше лишь после того, как убедился, что на побережье еще не появился никто из пиратов.

Через несколько минут он оказался на месте катастрофы и, обойдя корабль, прочитал на кормовой табличке: «„Сенчури“, Мобил».

Следовательно, это был американский парусник, приписанный к расположенному на побережье Мексиканского залива порту штата Алабама.

«Сенчури» потерял и команду и имущество. Не было видно ни одного выжившего после катастрофы, а от самого корабля остался только покореженный остов. При ударе корпус разломился на две части. Волна подняла его, разметав груз. Остатки такелажа, шпангоутов, обломки мачт, реев валялись тут и там на рифах, которые, несмотря на яростные валы, выступали из воды. Отлив начался два часа тому назад. Ящики, тюки и бочонки разбросало по всему побережью.

Остов «Сенчури» частично оказался на суше, что позволило Васкесу взобраться на него и осмотреть сначала носовую, затем кормовую части.

Разрушение было полным. Волны всё искорежили, разметали доски палубы, порушили рубку и бак, вырвали штурвал. Удар о скалы довершил начатое ими.

И никто не остался в живых, ни офицеры, ни матросы!

— Неужели все погибли?! — воскликнул Васкес.

На его громкие крики никто не откликнулся — тел в трюме он также не обнаружил. Либо несчастных смыло волной, либо они утонули, когда «Сенчури» ударился о скалы.

Спустившись на берег и вновь убедившись, что ни Конгре, ни его сообщники не направляются к месту катастрофы, Васкес поднялся, несмотря на сильный ветер, на скалу мыса Северал.

«Возможно, — говорил он себе, — я найду кого-нибудь из команды с „Сенчури“ и сумею им помочь?»

Но поиски оказались напрасными как на северной, так и на южной стороне мыса, вплоть до самой оконечности, где яростно бурлило море.

Вернувшись на берег, Васкес принялся осматривать различные обломки, выброшенные морем.

«Не может быть, чтобы я не нашел ящика с консервами, которые помогут мне продержаться недели две-три», — думал он.

Действительно, вскоре он обнаружил на рифах бочонок и ящик, которые море не смогло повредить. На крышках было указано содержимое. В ящике оказались сухари, а в бочонке — солонина. Теперь смотритель был обеспечен едой по крайней мере на пару месяцев.

И тогда Васкес, словно пронзенный этой мыслью, воскликнул:

— Господи, сделай так, чтобы теперь шхуна не могла выйти в море и чтобы непогода задержала ее до прибытия «Санта-Фе»! Да! Сделай так, Господи, и мои несчастные товарищи будут отомщены![141]

Сначала Васкес перенес в грот, расположенный всего лишь в сотне шагов, ящик, а затем вкатил бочонок. Кто знает, не унесет ли приближающийся отлив остов «Сенчури» в море и не разобьет ли его о рифы?

Васкес перебрался на противоположную сторону утеса. Он не сомневался, что Конгре знает о кораблекрушении. Накануне до наступления ночи предводитель пиратов мог видеть с маяка корабль, мчавшийся к острову. А теперь, когда «Мауле» не удалось утром выйти в море, бандиты, несомненно, прибегут к заливу Эль-Гор. Разве мародеры упустят возможность собрать ценности?

Обойдя скалу, Васкес оказался с другой стороны мыса. Здесь дул ветер, сбивающий с ног. Шхуне с таким не справиться. Даже если она доберется до мыса Сан-Хуан, то не сможет выйти в океан.

Вдруг на мгновение наступило затишье. И Васкес услышал крики о помощи.

Смотритель бросился на голос, доносившийся из его первого укрытия рядом с пещерой.

В полусотне шагов он увидел человека, лежавшего у подножия скалы. Тот махал рукой, пытаясь привлечь к себе внимание.

Васкес бросился на зов.

Обнаруженному им мужчине было лет тридцать — тридцать пять. Одетый в насквозь промокшую морскую форму, лежа на правом боку, с закрытыми глазами и прерывисто дыша, он бился в судорогах, хотя на его одежде не было заметно следов крови.

Человек, возможно, единственный выживший из команды «Сенчури», не слышал шагов смотрителя. Когда Васкес положил руку на грудь пострадавшего, тот попытался подняться, но, обессиленный, рухнул на песок. Его глаза приоткрылись, и с уст сорвалось несколько слов:

— Ко мне… Ко мне!

Опустившись на колени, Васкес осторожно приподнял несчастного и прислонил его к скале, повторяя:

— Друг мой… Друг мой… Я здесь… Посмотрите на меня!.. Я помогу вам…

Моряк смог только протянуть руку и сразу же потерял сознание.

Надо было незамедлительно оказать бедняге помощь, которой требовало его крайне тяжелое состояние.

— Господи, только бы успеть! — повторял Васкес.

Прежде всего следовало убраться отсюда. В любую минуту пираты могли появиться на шлюпке или пешком, спустившись по левому берегу. Васкес должен был перенести человека в грот, где они окажутся в безопасности. Смотритель так и поступил. Он взвалил пострадавшего себе на спину, преодолел две сотни метров, что заняло около четверти часа, и уложил моряка между скалами на одеяло, подсунув ему под голову сверток со своей одеждой.

Моряк еще не очнулся, но дышал уже ровнее. Хотя у него не было заметных ран, возможно, он сломал руки или ноги, упав на рифы. Этого Васкес боялся больше всего, поскольку не знал, что делать в таком случае. Он ощупал тело, согнул конечности. Ему показалось, что все кости целы.

Васкес налил в чашку воды и добавил немного спиртного, еще сохранившегося в его фляжке. Затем влил глоток между губ, которые ему удалось разжать, сменил одежду на сухую и принялся растирать руки и грудь пострадавшего.

Большего он сделать не мог. Человек, находившийся вчера на борту «Сенчури», умирал не от голода!

Наконец Васкес с удовлетворением увидел, что мужчина, в самом расцвете лет и крепкого телосложения, пришел в себя. Ему даже удалось приподняться. Устремив взгляд на Васкеса, поддерживавшего его под руки, страдалец слабым голосом произнес:

— Пить… Пить!

Васкес наполнил чашку водой, и тот выпил половину.

— Вам лучше? — спросил Васкес.

— Да… Да! — ответил человек.

К нему начала возвращаться память:

— Здесь?.. Вы?.. Где я?.. — добавил он, сжимая руку, протянутую спасителем.

Он говорил на английском языке, который Васкес понимал.

— Вы в безопасности. Я нашел вас на берегу после крушения «Сенчури»…

— «Сенчури»… — повторил человек. — Да! Я вспоминаю…

— Как вас зовут?

— Дэвис… Джон Дэвис.

— Капитан парусника?

— Нет, старший помощник. А остальные?..

— Погибли, — вздохнул Васкес. — Вам одному удалось спастись!

— Неужели все?

— Увы!

Это известие словно громом поразило Джона Дэвиса. Единственный выживший… Но как это случилось? Он понял, что обязан жизнью незнакомцу, который перенес его в грот.

— Спасибо, спасибо! — повторял он, и крупная слеза скатилась по его щеке.

— Вы голодны? Хотите поесть? Немного сухарей и мяса? — предложил Васкес.

— Нет… Нет. Только пить!

Холодная вода, разбавленная бренди, придала ему сил. Вскоре он смог ответить на все вопросы.

Вот о чем рассказал моряк.

«Сенчури», трехмачтовый парусник водоизмещением пятьсот пятьдесят тонн, приписанный к порту Мобил, отошел двадцать дней тому назад от американского побережья. Капитаном корабля был Гарри Стюард, помощником — Джон Дэвис. Команда состояла из двенадцати человек, включая юнгу и кока. Парусник вез в Австралию, в Мельбурн, никель и всякие мелочи для аборигенов. Плавание проходило успешно вплоть до пятьдесят пятого градуса южной широты. Поднялась жестокая буря. «Сенчури», застигнутый врасплох, с первым же шквалом потерял вместе с бизань-мачтой все кормовые паруса. Затем чудовищная волна, хлынувшая через левый борт, прокатилась по палубе, частично разрушив полуют[142] и смыв двух матросов, которых так и не успели спасти.

Капитан Стюард намеревался пройти проливом Ле-Мер. Уточнив днем местонахождение корабля и не сомневаясь, что правильно определил широту, он справедливо полагал, что такой маршрут предпочтительней. Обогнув мыс Горн, корабль направится к австралийскому побережью.

С наступлением ночи буря усилилась. Были убраны все паруса, кроме кливера и взятого на нижний риф[143] малого марселя. Трехмачтовик шел по ветру.

В этот момент капитан думал, что находится в двадцати милях от острова Эстадос. Он считал себя в безопасности, ожидая часа, когда зажжется маяк. Взяв курс на юго-запад, как требовала инструкция, он не подвергнется опасности, не налетит на рифы мыса Сан-Хуан и без труда войдет в пролив.

«Сенчури» продолжала идти по ветру. Гарри Стюард не сомневался, что увидит огонь маяка меньше чем через час, поскольку прожектор покрывал расстояние от семи до восьми миль.

Но капитан не видел огней и полагал, что корабль находится далеко от острова. Вдруг послышался ужасный удар. Три матроса, стоявшие на реях, исчезли вместе с мачтами, сломавшимися вровень с палубой. Одновременно корпус раскололся, вода хлынула в трюм, а капитана, его помощника и оставшихся членов команды выбросило за борт, в водоворот, почти не оставлявший шансов на выживание.

Так «Сенчури» потерял команду и имущество. И только Джону Дэвису благодаря мужеству смотрителя маяка удалось избежать смерти.

Но спасенный никак не мог понять, о какой берег разбился «Сенчури», если только не оказался севернее той широты, которую определил капитан Стюард. Неужели ураган бросил парусник на Огненную Землю, между Магеллановым проливом и проливом Ле-Мер?..

И тогда он спросил у Васкеса:

— Где мы?

— На острове Эстадос.

— На острове Эстадос! — воскликнул Джон Дэвис, ошеломленный подобным ответом.

— Да, — повторил Васкес. — У входа в залив Эль-Гор.

— Но маяк?

— Его погасили!

Дэвис, лицо которого выражало крайнее изумление, ждал, что Васкес продолжит повествование. Но тот внезапно встал и прислушался. Ему послышался какой-то звук, и он решил проверить, не явились ли к устью залива бандиты.

Проскользнув между двух скал, Васкес оглядел мыс Сан-Хуан.

Побережье оставалось пустынным. Волны накатывали на него с чудовищной яростью. Ураган не терял силы, а по горизонту, утопавшему в тумане на протяжении не менее двух миль, мчались свинцовые тучи.

Шум, услышанный Васкесом, исходил от останков «Сенчури». Под ударами ветра корма развернулась, и волны, проникшие внутрь, выталкивали ее на берег. Остов покатился как огромная бездонная бочка и вскоре окончательно разбился об утес. От судна осталась только вторая половина, лежавшая на месте крушения, усеянном тысячами обломков. Васкес вернулся и лег на песок рядом с Джоном Дэвисом. К спасенному моряку постепенно возвращались силы. Он хотел встать и спуститься на берег, но Васкес удержал его. Тогда Дэвис спросил, почему той ночью маяк не был зажжен.

Васкес рассказал об ужасных событиях, которые происходили в течение семи недель в заливе Эль-Гор. После отплытия «Санта-Фе» три дня ничто не мешало обслуживанию маяка, доверенного ему, Васкесу, и его двум товарищам, Фелипе и Морису. Все корабли, шедшие мимо острова, посылали сигналы и регулярно получали ответ.

Второго января около восьми часов вечера при входе в залив появилась шхуна. Стоя на вахте у прожектора, Васкес всё время видел ее сигнальные огни. Судя по всему, капитан судна хорошо знал фарватер.

Шхуна добралась до бухты и встала там на якорь.

В этот самый момент Фелипе и Морис отправились предложить свои услуги капитану, но, поднявшись на борт, погибли, попав в подло расставленную ловушку и не имея возможности дать достойный отпор.

— Бедняги! — воскликнул Джон Дэвис.

— Да! Мои несчастные товарищи! — повторил Васкес, глаза которого от горьких воспоминаний наполнились слезами.

— Но вы, Васкес? — спросил Джон Дэвис.

— Стоя на галерее, я услышал крики моих товарищей и сразу понял, что произошло. Эта шхуна оказалась пиратским кораблем. Нас было трое смотрителей. Они убили двоих и не приняли в расчет третьего.

— Как вам удалось спастись? — спросил Дэвис.

— Я быстро спустился по лестнице, — продолжал рассказ смотритель, — и бросился в комнату. Там взял револьверы, еду, убежал и спрятался в пещере, прежде чем пираты сошли на берег.

— Мерзавцы… Мерзавцы! — повторял Джон Дэвис. — Они погасили маяк. Это из-за них «Сенчури» выбросило на скалы. Они виноваты в гибели моего капитана и всех наших матросов.

— Да, они захватили маяк, — сказал Васкес. — Подслушав разговор их главаря с одним из сообщников, я теперь в курсе их намерений.

Дэвис узнал обо всем. Вот уже на протяжении нескольких лет грабители жили на острове Эстадос, заманивая корабли на рифы и убивая выживших при кораблекрушениях. Затем всё самое ценное прятали в пещере в ожидании, пока Конгре не удастся завладеть судном. Но тут началось строительство маяка. Пираты были вынуждены уйти из залива Эль-Гор и спрятаться.

Когда стройка закончилась, мерзавцы вернулись. И вскоре завладели шхуной «Мауле», потерпевшей крушение у мыса Гомес. Команда судна погибла полностью.

— А когда появилась шхуна? — спросил Джон Дэвис.

— Тридцать два дня тому назад, — ответил Васкес.

— И еще не ушла с добычей?..

— Ее задержали серьезные поломки. Я постоянно наблюдаю за преступниками, Дэвис. Груз уже в трюме. Шхуна должна была сняться с якоря в роковое утро гибели вашего парусника.

— И куда?

— К островам Тихого океана, где пираты, по их мнению, окажутся в безопасности и продолжат грабить корабли.

— Но шхуна не сможет выйти в море до тех пор, пока не утихнет шторм.

— Конечно, — согласился Васкес. — Возможно, он продлится целую неделю.

— Но пока мерзавцы будут здесь, Васкес, маяк не зажжется.

— Увы, нет!

— И корабли рискуют разбиться о скалы, как и «Сенчури»?

— Совершенно верно.

— И ничем нельзя помочь кораблям, приближающимся к острову ночью?

— Можно. Если разжечь костер на побережье или на оконечности мыса Сан-Хуан. Именно это я пытался сделать, чтобы предупредить «Сенчури», Дэвис. Костер из обломков и сухих водорослей! Но дул такой сильный ветер, что мне не повезло.

— Ну что же… То, что не удалось вам, Васкес, удастся нам, — заявил Джон Дэвис. — Дерева здесь в избытке. Обломки моего бедного корабля… Если отплытие шхуны задерживается, а огни маяка острова Эстадос не видны кораблям, идущим со стороны океана, то никому не известно, сколько еще крушений произойдет у этих берегов.

— В любом случае, — отозвался Васкес, — Конгре и его сообщники не могут слишком долго оставаться на острове. Шхуна снимется с якоря сразу же, как только позволит погода.

— Почему? — спросил Джон Дэвис.

— Они знают, что уже скоро на маяк прибудет смена смотрителей.

— Когда?

— В первых числах марта. А сейчас уже восемнадцатое февраля.

— И тогда придет корабль?

— Да, сторожевик «Санта-Фе» из Буэнос-Айреса.

— Тогда, — воскликнул Дэвис, следуя примеру Васкеса, — пусть буря продолжается до его прибытия и пусть мерзавцы будут здесь, когда «Санта-Фе» бросит якорь в заливе Эль-Гор!

Глава одиннадцатая

МАРОДЕРЫ

Все двенадцать человек, в том числе Конгре и Карканте, собрались на берегу, привлеченные запахом добычи.

Накануне, едва солнце скрылось за горизонтом, Карканте, стоя у ограды маяка, заметил трехмачтовое судно, приближавшееся с востока. Конгре, которому он рассказал об этом, подумал, что корабль, спасаясь от бури, собирается скрыться в проливе Ле-Мер, чтобы потом найти пристанище на западе острова. Пока позволял дневной свет, он следил за продвижением судна, а с наступлением ночи определял его путь по ходовым огням. Он сразу понял, что корабль почти неуправляем и вскоре наткнется на скалу. Если бы прожектор маяка светил, никакой опасности не существовало бы. Но Конгре не собирался его зажигать, и, когда бортовые огни «Сенчури» погасли, он не сомневался, что судно разбилось между мысами Сан-Хуан и Северал.

На следующий день ураган разыгрался не на шутку. Не стоило и думать о том, чтобы вывести шхуну в море. Как бы ни досадовали Конгре и его сообщники, приходилось ждать. Но ведь пока наступило только 18 февраля. Скорее всего, буря утихнет не раньше конца месяца. «Мауле» же с первым просветом в тучах выберет якоря и выйдет в море.

Увидев, что корабль разбился о скалы, пираты решили воспользоваться случаем и отобрать среди выброшенного на берег то, что представляло какую-либо ценность и увеличило бы цену уже награбленного ранее.

Такой вопрос даже не обсуждался. Можно сказать, вся эта стая хищных птиц взлетела разом. Шлюпку тут же подготовили к отплытию. Дюжина пиратов во главе со своим предводителем расселась по местам. Пришлось изо всех сил налечь на весла, чтобы справиться с бешено ревевшим ветром, вздымавшим волны в заливе. Полутора часов едва хватило, чтобы добраться до дальних скал; но под парусом обратный путь обещал быть намного легче.

Шлюпка пристала к левому берегу напротив пещеры. Все высадились и устремились к месту кораблекрушения.

Именно в этот момент и послышались крики, прервавшие беседу Джона Дэвиса с Васкесом.

В ту же минуту смотритель, стараясь остаться незамеченным, подполз к выходу из пещеры.

Еще через мгновение Джон Дэвис последовал за ним.

— Что вы! — воскликнул Васкес. — Я пойду один! Вам необходим покой.

— Нет. Я хочу их видеть, — ответил Дэвис.

Он был энергичным человеком, этот помощник капитана «Сенчури», ничуть не менее решительным, чем Васкес, один из тех сынов Америки с железным характером, который, конечно, был, как говорят в народе, «живучим как кошка», поскольку душа его настолько крепко привязалась к телу, что не рассталась с ним даже после кораблекрушения!

Прекрасный моряк, до плавания на торговых судах он служил старшим боцманом военно-морского флота Соединенных Штатов. А по возвращении «Сенчури» в Мобил капитан Гарри Стюард собирался уйти на покой, и судовладельцы хотели доверить Джону Дэвису командование кораблем.

Теперь от судна, капитаном которого он мечтал стать, остались лишь обломки, которые достанутся шайке мародеров.

И если Васкес нуждался в ком-либо, кто мог поддержать его в трудную минуту, то Дэвис был как раз таким человеком!

Но, сколь бы храбрыми и решительными они ни были, как могли они противостоять дюжине мерзавцев?

С высокой скалы Васкес и Дэвис видели все побережье до мыса Сан-Хуан.

Конгре, Карканте и остальные направились сначала к тому месту, куда буря вышвырнула половину корпуса «Сенчури», теперь представлявшего собой бесформенную груду обломков, разбросанных у подножия скалы.

Мародеры находились менее чем в двухстах шагах от грота, так что можно было даже различить их лица. Одеты они были в плащи, туго затянутые поясами, чтобы не поддувал ветер, на головах — зюйдвестки, накрепко застегнутые под подбородком. Было заметно, что грабители едва справлялись с порывами ветра, и иногда им, чтобы не упасть, приходилось хвататься за какой-нибудь обломок или скалу.

Именно тогда Васкес смог показать Джону Дэвису тех, кого знал, поскольку видел их во время первого визита в пещеру.

— Вон тот, высокий, — указал он на бандита, стоявшего рядом с форштевнем «Сенчури», — Конгре.

— Их главарь?

— Да.

— А человек, с которым он говорит?

— Карканте, его помощник. Это он, я хорошо рассмотрел его сверху, один из тех, кто убил моих товарищей.

— И вы без сожаления размозжили бы ему череп, не так ли? — спросил Дэвис.

— Да, как бешеной собаке! — воскликнул Васкес.

Когда разбойники закончили обыскивать половину корпуса, прошел почти час. С никелем, перевозимым «Сенчури», они не знали, что делать, и оставили его на песке. Зато среди всяких безделушек для австралийских аборигенов, возможно, окажутся и полезные морским бродягам вещи. Они вытащили два или три сундука и столько же тюков, которые Конгре отложил в сторону.

— Если этот сброд ищет золото или серебро, драгоценности или деньги, то им не повезло.

— А это как раз именно то, что они ищут, — ответил Васкес. — В пещере было много добра. Наверное, корабли, пропавшие у этого побережья, перевозили на борту достаточно ценностей. Теперь, Дэвис, шхуна нужна им, чтобы перевезти награбленное.

— Да, наверное, теперь негодяи укроют ее в надежном месте. Надеюсь, им это не удастся.

— Если только погода не изменится, — заметил Васкес.

— Или найдется еще какая-нибудь причина…

Дэвис не закончил свою мысль. Ведь, в конце концов, как можно помешать шхуне выйти в море, если буря утихнет, а море успокоится?

Тем временем шайка решила перейти к другой половине корпуса «Сенчури», находившейся намного дальше.

С того места, где укрылись Васкес и Дэвис, пиратов было видно немного хуже.

Отлив все еще продолжался. Несмотря на то что ветер по-прежнему гнал волны в залив, прибрежные рифы были видны хорошо, и добраться до каркаса разбитого парусника не составляло особого труда.

На корме судна под полуютом располагался камбуз. И Дэвис отлично знал, что там находится. Вполне возможно, что камбуз опустошили сильные волны, непрерывно накатывавшие на палубу. Но некоторое количество провизии могло и сохраниться.

Действительно, бандиты вытаскивали ящики, банки с консервами, выкатывали на песок бочонки. Из обломков полуюта были извлечены тюки с одеждой, которые также погрузили на шлюпку.

Раскопки продолжались часа два, потом Карканте с двумя подельниками вооружился топорами и принялся рубить надстройку, находившуюся вследствие крена корабля в двух-трех шагах от берега.

— Что они делают? — спросил Васкес. — Разве судно и так не разбито в щепки, зачем им его приканчивать?

— Догадываюсь, чего они хотят, — ответил Дэвис. — Им нужно, чтобы не осталось ни малейшего следа от названия и государственной принадлежности корабля, чтобы никто не узнал, что «Сенчури» пропал в этом районе Атлантики!

Безусловно, Джон Дэвис не ошибся. Несколько мгновений спустя Конгре выдернул американский флаг, свисавший с кормы, и разорвал его на мелкие полоски.

— Вот мерзавец! — вскричал моряк. — Флаг… Флаг моей родины!

Васкесу пришлось даже схватить его за руку, когда, перестав владеть собой, тот чуть было не бросился на берег.

Закончив свою грязную работу — шлюпка была загружена полностью, — Конгре и Карканте направились к подножию утеса. Прогуливаясь, пираты несколько раз проходили мимо расселины, где скрывались Васкес и Дэвис, которые могли таким образом слышать, о чем те говорили.

— Завтра отплыть не удастся.

— Боюсь, непогода продлится еще несколько дней.

— Ну, от задержки мы ничего не теряем.

— Конечно, но я-то надеялся на больший куш от американского корабля такой величины! Последний, который мы заманили на эти рифы, принес нам пятьдесят тысяч долларов.

— Все время так везти не может! — заметил Карканте.

В отчаянии Дэвис схватил револьвер и, поддавшись обуявшему его гневу, хотел было пристрелить главаря банды, но Васкес вновь удержал его.

— Конечно, вы правы! — согласился Дэвис. — Но я не могу ничего поделать с собой при мысли о том, что эти негодяи останутся безнаказанными… Что шхуна покинет остров! И где их потом искать?

— Не похоже, чтобы ураган скоро стих, — заметил Васкес. — Если вновь поднимется ветер, море разбушуется еще на несколько дней и, возможно, пиратам не удастся удрать с острова.

— Я понимаю, Васкес, но ведь вы говорили, что сторожевой корабль появится лишь в начале будущего месяца, не так ли?

— Может, и раньше, кто знает, Джон?

— Господи, помоги, помоги нам!

Было совершенно очевидно, что ярость шквала не спадает, а в этих широтах даже летом подобные явления длятся порой до полумесяца. Если ветер задует с юга, то принесет с собой дыхание Антарктики, где вскоре начнутся зимние холода. Уже теперь капитаны китобойных судов должны были задуматься над тем, что пора покидать полярные районы, так как в марте перед береговым припаем начинают формироваться новые льды.

В общем, можно было предположить, что в ближайшие четыре-пять дней вряд ли наступит затишье, которым могли бы воспользоваться пираты, чтобы выйти в море.

В четыре часа Конгре с подельниками погрузился в шлюпку и, подняв парус, исчез из виду.

С наступлением вечера порывы ветра усилились. Хлесткий, холодный дождь бурными потоками низвергался из туч, пришедших с юго-запада. Васкес и Дэвис носа не могли высунуть из грота. Холод пробирал до костей, и им пришлось разжечь костер, чтобы согреться. Маленький очаг горел в глубине узкого коридора, и на безлюдном побережье в кромешной тьме не стоило опасаться, что кто-нибудь его заметит.

Ночь была ужасной. Волны бились о подножие утеса. Можно было подумать, что сильная волна прилива или, скорее, цунами обрушилась на остров. Без сомнений, чудовищное волнение проникло вглубь залива, и пиратам приходилось прилагать все усилия, чтобы удержать «Мауле» на якоре.

— Хоть бы она разлетелась на куски, — повторял Джон Дэвис, — а ее обломки унес в океан ближайший отлив!

Судя по всему, от остова «Сенчури» на следующий день ничего не останется, кроме застрявших в камнях или рассыпанных по песку мелких обломков.

Достигла ли сила бури своего пика? Именно в этом и поспешили удостовериться Васкес и его товарищ.

Все было сметено ураганом. Невозможно представить подобный хаос, в котором смешались[144] воды моря с водами неба. И так продолжалось весь день и последующую ночь. Ни один корабль не прошел мимо острова, и было ясно, что капитаны хотели во что бы то ни стало обойти таящие опасность земли Магеллании. Ни в Магеллановом проливе, ни в проливе Ле-Мер им не найти укрытия от атак урагана такой силы.

Как и предвидели моряки, корпус «Сенчури» был полностью уничтожен, и бессчетное количество обломков покрывало песок до самых скал.

К счастью, Васкеса и его товарища не беспокоил вопрос пропитания. С теми консервами, что смотритель забрал с «Сенчури», они могли продержаться не меньше месяца. А скоро должна подоспеть «Санта-Фе» и без страха подойти к мысу Сан-Хуан.

Чаще всего они говорили о сторожевике, и Васкес даже как-то заметил:

— Пусть буря продлится еще, чтобы помешать шхуне выйти в море, и сразу закончится, когда придет «Санта-Фе», — вот о чем я мечтаю.

— При благоприятном ветре и спокойном море, — заметил Джон Дэвис, — все будет прекрасно.

— Все в руках Господа, — сказал Васкес.

— А он не захочет, чтобы мерзавцы избежали наказания за свои преступления, — добавил Дэвис, почти слово в слово повторив то, что уже ранее говорил Васкес.

Оба они думали одинаково, у обоих был один объект для ненависти, и обоих обуревала жажда мести.

Ни 21 февраля, ни на следующий день положение не изменилось, по крайней мере, заметно. Возможно, лишь ветер немного отклонился к северо-востоку. Но после часовой передышки ураган набросился на остров с новой силой.

Не стоит и упоминать, что ни Конгре, ни кто-либо из его сообщников не показывались на берегу, занятые шхуной, стоявшей в маленькой бухточке и подвергавшейся натиску волн, которые могли захлестнуть ее палубу и повредить борта.

Двадцать третьего февраля погода с утра несколько улучшилась. Понемногу, как-то нерешительно, ветер изменил направление на северо-западное. Горизонт на юге чуть просветлел. Дождь закончился, и, хотя ветер продолжал свирепствовать, небо стало очищаться. Но море все еще оставалось бурным, и тяжелые валы обрушивались на побережье с прежней силой. Поэтому выйти из бухты было невозможно, и шхуна не смогла бы ни в этот, ни на следующий день пуститься в плавание.

Вполне вероятно, что Конгре и Карканте захотят воспользоваться незначительным затишьем, чтобы высадиться, не забывая о мерах предосторожности, на мыс Сан-Хуан.

Ранним утром, однако, их появления не стоило опасаться. И Джон Дэвис с Васкесом рискнули покинуть пещеру, из которой не выходили двое суток.

— Удержится ли этот ветер? — прежде всего заметил Васкес.

— Пока да, — ответил Дэвис, которого никогда не обманывало чутье моряка. — Но нам необходимо еще дней десять непогоды… Целых десять дней! А их может не быть!

Скрестив руки на груди, он смотрел на небо, на океан.

Тем временем Васкес, отставший на несколько шагов, догнал Дэвиса.

И тут возле одной из скал смотритель задел ногой небольшой металлический предмет, наполовину засыпанный песком. Он узнал в нем ящик, в котором хранился на борту порох, предназначавшийся как для мушкетов, так и для двух из четырех короткоствольных пушек, имевшихся на борту «Сенчури» для подачи сигналов.

— Для нас он бесполезен, — сказал Джон Дэвис. — Вот если бы мы могли взорвать шхуну бандитов!

— Об этом нечего и думать, — вздохнул Васкес, понурив голову. — Но все равно я захвачу его с собой на обратном пути и спрячу в гроте.

Они продолжали спускаться по мысу, к краю которого все же не смогли подобраться из-за яростного кипения моря.

Достигнув наконец рифов, Васкес в незаметной расселине обнаружил одно из небольших артиллерийских орудий, которое закатилось сюда после крушения «Сенчури».

— Это ваша пушка, — обратился он к Джону Дэвису, — так же, как и вон те ядра.

И снова Джон Дэвис спросил:

— Чем она может нам помочь?

— Надо подумать, тем более что у нас есть порох, а значит, представится случай воспользоваться ею.

— Как вы себе это представляете? — поинтересовался Дэвис.

— А вот как: поскольку маяк погашен, то, если появится корабль, который попадет в такое же положение, как и «Сенчури», разве мы не сможем выстрелом из пушки обозначить для него этот берег?

Джон Дэвис очень внимательно посмотрел на своего спутника. Казалось, он подумал совсем о другом, но ограничился таким ответом:

— Вам в голову пришла только эта мысль, друг мой?

— Да, Дэвис, и мне кажется, она не так уж плоха. Конечно, выстрелы будут слышны в глубине залива. Это выдаст наше присутствие на острове. Бандиты кинутся нас разыскивать. И, возможно, найдут — что будет стоить нам жизни. Зато мы выполним свой долг!

— Свой долг! — повторил эхом Джон Дэвис.

Затем последовал перенос пушки в пещеру; потом туда же перетащили лафет, ядра, ящик с порохом, а когда Васкес и Дэвис решили перекусить, солнце над горизонтом показывало, что уже около восьми часов.

Едва они скрылись, как появились Конгре, Карканте и плотник Варгас. Со шлюпкой из-за ветра и начинающегося в бухте прилива было бы слишком много возни. Мародеры шли по левому берегу пешком, но на этот раз не для того, чтобы грабить.

Как и предполагал Васкес, им нужно было понаблюдать за небом и состоянием моря после утреннего улучшения погоды. Конечно, пираты понимали, что «Мауле» подвергнется тысяче опасностей на выходе из залива и может не справиться со штормовыми волнами в открытом океане. Прежде чем шхуна, держа курс на запад, доберется до пролива и поймает попутный ветер, ей придется миновать мыс Сан-Хуан, где волны грозят швырнуть корабль на камни, а это приведет к серьезным повреждениям.

Именно так рассуждали Конгре и Карканте. Остановившись рядом с местом кораблекрушения, где от носовой части «Сенчури» остались одни щепки, они едва не падали от сильного ветра. Бандиты оживленно переговаривались, жестикулировали, показывая на горизонт и иногда отбегая назад, когда огромный водяной вал с белым гребнем обрушивался на песчаную отмель. Ни Васкес, ни его спутник в течение получаса не упускали пиратов из виду, пока те рассматривали вход в залив. Вскоре преступники удалились, часто и настороженно оглядываясь.

— Вот они и ушли, — сказал Васкес. — Но вскоре вернутся, чтобы наблюдать за морем.

Собеседник молча кивнул. Для него было очевидно, что через двое суток волнение уляжется; буря утихнет если и не совсем, то хотя бы настолько, чтобы позволить шхуне миновать мыс Сан-Хуан.

Почти весь этот день наши моряки провели на берегу. Погода явно менялась к лучшему. Ветер, казалось, установился северо-восточный, и любой корабль, взявший на рифы фок и марсели, мог направиться к проливу Ле-Мер.

С наступлением вечера Васкес и Дэвис вернулись в пещеру; утолили голод сухарями и мясными консервами, а жажду — разведенным водой бренди. Потом, когда Васкес уже готовился завернуться в одеяло и отправиться на покой, Джон Дэвис сказал:

— Прежде чем заснуть, Васкес, не выслушаете ли меня?

— Конечно, Дэвис.

— Дружище, я обязан вам жизнью и не хотел бы ничего предпринимать без вашего одобрения. У меня есть предложение, которое я просил бы вас обдумать и дать ответ, не опасаясь меня обидеть.

— Слушаю вас.

— Погода меняется, ветер стихает, океан вскоре успокоится. Так вот, я думаю, что максимум через двое суток шхуна снимется с якоря.

— К несчастью, это вполне вероятно! — развел руками Васкес.

Джон Дэвис продолжил:

— Да, уже дня через два она выйдет из залива, обогнет мыс, спустится по проливу и исчезнет на западе. Больше мы никогда ее не увидим… И ваши товарищи, Васкес, так же как и мой капитан, и мои спутники с «Сенчури» останутся неотомщенными!

Васкес поник головой; потом вскинул взгляд на Дэвиса, лицо которого освещалось отблесками огня в очаге.

— Существует единственная возможность помешать отплытию шхуны и задержать ее до прибытия сторожевого корабля — это авария, которая вынудит пиратов вернуться обратно. Так вот, у нас есть пушка, порох, снаряды. Установим пушку на лафет на утесе, зарядим ее и, когда шхуна пойдет мимо, выстрелим прямо в корпус… Вполне вероятно, она и не затонет сразу, но в дальнее плавание, которое ей предстоит, пуститься не рискнет. И ей придется вернуться в бухту, чтобы залатать пробоину. Бандитам не останется ничего другого, как разгрузить ее. А для этого понадобится не меньше недели… Ну а тут уж и «Санта-Фе»…

Джон Дэвис замолчал, взял руку своего спасителя, пожал ее.

Поразмыслив мгновение, Васкес сказал только одно слово:

— Согласен!

Глава двенадцатая

У ВЫХОДА ИЗ ЗАЛИВА

Как это случается после сильного шторма, горизонт утром 25 февраля был затянут дымкой. Но ветер, сперва поднявшись, затих, и признаки улучшения погоды стали очевидными.

Конгре решил готовить шхуну к отплытию. Можно было надеяться, что к полудню ветер разгонит туман, закрывавший горизонт. Отлив закончится к шести часам вечера, что благоприятствовало выходу из залива Эль-Гор. «Мауле» должна была достигнуть мыса Сан-Хуан к семи часам, а долгие сумерки позволят еще до наступления ночи войти в пролив Ле-Мер.

Конечно, если бы не туман, судно могло сняться с якоря с утренним отливом. В самом деле, все было готово к долгому путешествию: груз закреплен, продукты уложены — и те, что забрали с «Сенчури», и те, которые хранились на маяке. Осталась только мебель и инструменты, которыми Конгре не хотел загромождать и без того переполненный трюм. Хотя со шхуны сняли часть балласта, ее осадка превосходила нормальную на несколько дюймов, и было нежелательно, чтобы судно осело еще ниже.

Необходимо заметить, что Конгре предпринял весьма обоснованные меры предосторожности. Шхуна теперь звалась не «Мауле»; это наименование могло вызвать подозрения даже в отдаленных уголках Тихого океана. Главарь назвал ее в честь своего помощника «Карканте», без указания порта приписки.

Чуть позже полудня, прогуливаясь с Конгре у ограды, Карканте сказал:

— Туман начинает рассеиваться, и вскоре мы увидим чистую воду. Обычно туман успокаивает ветер, и море стихает быстрее.

— Думаю, что на этот раз нам ничто не помешает, — отозвался Конгре.

— Однако ночь будет темной, Конгре. Луна еще только в первой четверти, и ее серп исчезнет почти в тот же момент, когда солнце…

— Не важно, Карканте, мне не нужен ни свет луны, ни звезд. Я наизусть знаю весь северный берег и рассчитываю обогнуть мыс Парри на таком расстоянии, чтобы не налететь на скалы!

— А завтра мы будем уже далеко отсюда, Конгре, с попутным, северо-восточным, ветром в наших парусах.

— Завтра ранним утром мы уже потеряем из виду мыс Гомес, и я очень надеюсь, что остров Эстадос останется милях в сорока позади.

— Не слишком скоро. Конгре, ведь уже три года, как мы торчим здесь.

— Разве ты сожалеешь об этом?

— Нет, мы же сколотили здесь целое состояние и к тому же увозим наши богатства на хорошем корабле! Но, тысяча чертей, я уже думал, что все потеряно, когда «Мауле»… вернее, «Карканте» вошла в залив с пробоиной! Если бы не удалось починить ее, кто знает, сколько еще времени нам пришлось бы проторчать на острове и перед приходом сторожевика вернуться на мыс Гомес…

— Да, — ответил Конгре, чья свирепая физиономия потемнела, — в этом случае наше положение станет очень серьезным! Обнаружив маяк без смотрителей, капитан «Санта-Фе» примет жесткие меры… Начнет поиски… И кто может поручиться, что не обнаружит нашего убежища?.. И потом, на наш след его сможет навести третий, сбежавший от нас смотритель.

— Этого-то опасаться не стоит, Конгре. Как без еды смог бы он продержаться столько времени? Прошло почти два месяца, как «Карканте»… — вот, на этот раз я не забыл нового названия — пришла на стоянку в заливе Эль-Гор, и если только этот смотритель не питался сырой рыбой и кореньями…

— В конце концов, мы поднимем якорь раньше, чем вернется сторожевой корабль, — сказал Конгре.

— Он не должен прийти раньше чем через неделю, если судить по записям дневника на маяке, — заявил Карканте.

— А тогда, — добавил Конгре, — мы будем уже далеко от мыса Горн, на пути к Соломоновым островам или Новым Гебридам.

— Ты прав, Конгре. Поднимусь-ка я в последний раз на маяк, взгляну на море. Вдруг покажется какой-нибудь корабль.

— Нас это не касается! — бросил Конгре, пожав плечами. — И Атлантический, и Тихий океан принадлежат всем! У «Карканте» все бумаги в порядке. И даже если «Санта-Фе» встретится нам у входа в пролив, то просто ответит на приветствие, так как вежливость — прежде всего!

Видно было, что предводитель не сомневается в успехе своего плана и обстоятельства складываются весьма удачно.

Пока Конгре спускался к бухточке, Карканте поднялся по лестнице и, выйдя на галерею, примерно час наблюдал за горизонтом.

Небо к этому времени уже совершенно очистилось. Океан еще не успокоился, но уже не белел гребнями бурных волн, и хотя волнение было еще довольно сильным, однако не могло помешать шхуне. В общем, миновав пролив, судно вышло бы в спокойные воды.

Кроме того, в океане показался один-единственный трехмачтовик, появившийся на востоке на таком расстоянии, что без подзорной трубы Карканте не смог разглядеть даже его паруса. К тому же корабль держал курс на юг, а вовсе не к Тихому океану, да и вскоре не замедлил исчезнуть.

Но час спустя у Карканте появился повод для беспокойства, и он раздумывал, не позвать ли Конгре.

На северо-северо-востоке, еще очень далеко от острова, показался дымок парохода, спускавшегося к острову Эстадос вдоль побережья Огненной Земли.

И тогда в уме Карканте возникло весьма серьезное опасение: «А что, если это сторожевой корабль?»

Хотя, конечно, наступило еще только 25 февраля.

«Санта-Фе» должен был прийти не раньше начала марта. А вдруг сторожевик ускорил свой выход? Если это он, то через два часа уже окажется на траверзе мыса Сан-Хуан. Тогда все пропало.

В самом деле, хотя шхуне достаточно было поднять якорь, она не смогла бы при противном ветре бороться с растущей волной. Прилив закончится не раньше чем часа через два с половиной.

Однако Карканте не хотелось отрывать Конгре от последних приготовлений, и он продолжил наблюдение за горизонтом.

Корабль, подгоняемый течением и попутным ветром, быстро приближался. Видно, капитан приказал поднять давление пара, потому что густой дым валил из трубы парохода, которую Карканте не мог еще видеть из-за наполненных ветром парусов. Кроме того, корабль сильно кренился на левый борт. Вскоре он окажется на траверзе мыса Сан-Хуан, у входа в пролив и у юго-восточной оконечности Огненной Земли.

Карканте не выпускал из рук подзорной трубы, и его беспокойство росло по мере уменьшения расстояния до парохода, которое вскоре сократилось до нескольких миль, так что его корпус частично стал виден.

В тот момент, когда Карканте не мог более владеть собой и решился предупредить Конгре, страх исчез.

Пароход пошел в полветра[145], что являлось доказательством того, что он собирается войти в пролив, и вся оснастка оказалась на виду.

Судно водоизмещением от двенадцати до пятнадцати сотен тонн невозможно было спутать с «Санта-Фе».

Конгре и его шайка хорошо знали, как выглядит сторожевой корабль: они не раз видели его у входа в залив Эль-Гор; «Санта-Фе» оснащен как шхуна, а приближавшееся судно шло под прямыми парусами.

Карканте испытал огромное облегчение и действительно мог похвалить себя за то, что не стал понапрасну поднимать тревогу. Он еще с час пробыл на маяке и видел, как пароход прошел в пролив, но в трех-четырех милях от острова, то есть достаточно далеко, чтобы с маяка послать сигнал, который все равно по понятным причинам остался бы без ответа.

Сорок минут спустя пароход, шедший со скоростью двенадцать узлов, исчез за мысом Парри.

Карканте спустился вниз, убедившись, что никакого другого корабля не видно.

Приближался час отлива, время отплытия шхуны. Приготовления закончились, команда Конгре готова была поднять паруса. Меняя галсы, идя на булинях[146], они поймают боковой ветер, и «Карканте», воспользовавшись этим, ляжет на курс по середине залива.

К шести часам Конгре и большая часть команды были на борту. Шлюпка доставила тех, кто находился у подножия маяка, потом суденышко подняли на шлюп-балку.

Тем временем океан стал медленно отступать. Показалась борозда, оставленная «Мауле» в песке, пока шли ремонтные работы. С другой стороны бухты вытянули свои острые верхушки скалы. Ветер прорывался сквозь разрывы в скалах, и легкий прибой бил в подножие маячной ограды.

Настала минута отплытия, Конгре скомандовал поднять якорь. Цепь натянулась, заскрипела в клюзе, и, когда приняла вертикальное положение, якорь взяли на кат и заложили тали за скобу якоря, учитывая длительность предстоящего плавания.

Реи обрасопили, и шхуна под фоком, гротом, марселем, брамселем и кливерами левым галсом направилась к выходу из залива.

Поскольку «Карканте» шла в бакштаг[147], ветер относил ее к югу. Шхуна вышла в открытый океан по меньшей мере в миле от мыса Сан-Хуан, поскольку именно такова была ширина входного створа[148]. Но с этой стороны серьезную опасность таили скалы, уходившие под воду, поэтому требовалось соблюдать осторожность.

Конгре хорошо изучил бухту. Стоя у штурвала, он не позволял ветру прижать шхуну к берегу. Предводитель пиратов собирался пронестись вблизи от Сан-Хуана, скалы которого обрамляли мыс всего на несколько туазов.

В общем, ход у шхуны был довольно неравномерный. Она снижала скорость, когда высокая скала загораживала ветер, и снова разгонялась, когда ее доставал бриз, прорвавшийся через какое-нибудь ущелье.

В половине седьмого судно находилось всего в полутора милях от входа в залив. Карканте видел пустынный до самого горизонта океан. Солнце садилось, и в темнеющем небе, в зените, зажглось несколько звезд.

В этот момент к Конгре подошел помощник:

— Ну, наконец-то мы скоро выйдем из залива.

— Да, минут через двадцать, — ответил Конгре. — Я прикажу выбрать шкоты, и мы пойдем в бейдевинд, чтобы обогнуть мыс Сан-Хуан.

— Нам придется лавировать, чтобы войти в пролив?

— Не думаю, — заявил Конгре. — Мы будем держать круче к ветру, пойдем в крутой бейдевинд[149], насколько это возможно… Потом сменим галс, и нам останется только взять полный бакштаг, держа курс на мыс Парри.

Если бы удалось избежать смены галса при выходе из залива, Конгре выиграл бы целый час, и он имел все основания так думать, поскольку шхуна хорошо держалась, повернув на четыре румба. Если бы понадобилось, он мог даже спустить прямые паруса, оставив только косые, а именно: бизань, фор-стеньги-стаксель и кливера, поскольку до входа в пролив оставалось пройти не более трех миль.

В этот момент один из матросов, стоя у кат-балки, закричал:

— Опасность по носу!

— Что там такое? — спросил Конгре.

Карканте перегнулся через леер[150].

— Сбавь ход! — крикнул он Конгре.

Шхуна теперь находилась на траверзе пещеры, в которой так долго обитали пираты.

Оказывается, здесь дрейфовал обломок киля «Сенчури», который отливное течение постепенно выносило в океан. Столкновение могло иметь самые неприятные последствия, и самое время было обойти это препятствие.

Конгре слегка повернул руль влево, и шхуна, уклонившись на румб, прошла вдоль обломка, лишь царапнув его корпусом.

Результатом маневра явилось небольшое отклонение от левого берега, но вскоре судно вернулось на прежний курс. Еще каких-нибудь двадцать туазов, и оно, завернув за угол скалы, получит больше ветра в паруса.

В этот момент раздался оглушительный грохот, сопровождаемый свистом, и корпус шхуны содрогнулся от удара.

Над изгибом скалы поднялся белый дым, который ветер стал сносить вглубь бухты.

— Что это было?! — вскричал Конгре.

— В нас стреляли! — ответил Карканте.

— Встань к штурвалу! — приказал предводитель шайки.

Бросившись к левому борту, он перегнулся через леер и увидел пробоину в борту, футом выше ватерлинии.

Вся команда сгрудилась на носу.

Атака с этой части побережья?.. Ядро, которое «Карканте» получила в борт в момент выхода из залива, могло потопить ее, попади оно чуть ниже! Удивление было не меньше, чем страх, который вызвало столь неожиданное нападение.

Что могли сделать Конгре и его спутники? Раскрепить шлюпку, спустить ее, броситься на берег — туда, откуда поднимался дым, разыскать нападавших и расправиться с ними или хотя бы обратить в бегство?.. Но кто знал, сколько там народу и не лучше ли ретироваться, чтобы проверить, насколько серьезно повреждена шхуна? Вполне возможно, что атака продолжится. И вновь на том же месте поднялось облачко дыма. Шхуна получила новый удар. Следующее ядро ударило немного позади первого.

— Руль к ветру… Руль к ветру! — зарычал Конгре и побежал на корму к Карканте, который поторопился выполнить команду.

Как только руль оказал свое действие на шхуну, ее шкоты слегка провисли, и менее чем через три минуты она оказалась в полумиле от левого берега, а следовательно, вне досягаемости ядер нацеленной на нее каронады[151].

Впрочем, больше ни одного выстрела не прозвучало. Побережье оставалось пустынным. Можно было предположить, что атака больше не повторится.

Самым срочным делом сейчас была проверка состояния корпуса. Изнутри это сделать было невозможно, поскольку тогда потребовалось бы переместить груз. Однако не приходилось сомневаться, что оба ядра, пробив бортовую обшивку, попали в трюм.

Пришлось все-таки спускать шлюпку, тогда как шхуна легла в дрейф, испытывая только воздействие отлива.

Конгре и плотник немедленно забрались в шлюпку, чтобы осмотреть корпус и выяснить, можно ли заделать пробоину на месте.

В шхуну попали два четырехфунтовых ядра. Они пробили обшивку насквозь. К счастью для пиратов, жизненно важные части судна не пострадали. Образовались две пробоины над ватерлинией; одним футом ниже — и открылась бы такая течь, заткнуть которую у экипажа не было бы времени. Трюм заполнился бы водой, и «Карканте», разумеется, затонула бы при выходе из залива. Конечно, Конгре и его сообщники могли добраться до берега на шлюпке, но шхуну при этом потеряли бы безвозвратно.

Одним словом, поломку нельзя было считать чересчур серьезной, однако она не позволяла «Карканте» выйти в океан. Малейший крен на левый борт мог стать роковым. Следовательно, прежде чем продолжать путь, надо было заделать повреждения, причиненные ядрами.

— Но какая сволочь стреляла? — не переставал повторять Карканте.

— Вероятно, ускользнувший от нас смотритель! — ответил Варгас. — Или кто-нибудь из команды «Сенчури», которого тот спас…

— Да! — согласился Карканте. — Наверняка это пушка с парусника… Жаль, что мы не нашли ее среди обломков.

— Хватит болтать! — грубо оборвал их Конгре. — Думайте лучше о том, как поскорее починить шхуну!

Действительно, было не время рассуждать о том, кто и из чего стрелял. Нужно было действовать. Если привести «Карканте» к противоположному берегу залива, к мысу Дьегос, то хватит и получаса. Правда, там шхуне угрожали сильные ветра с океана и не было ни одного надежного укрытия вплоть до мыса Северал. Поэтому, по мнению Конгре, следовало немедленно вернуться вглубь залива Эль-Гор, где ремонт удастся сделать быстро и в относительной безопасности.

Однако наступило время отлива, а шхуне против течения не пробиться. Значит, придется дожидаться прилива, а он станет ощутимым не раньше чем через три часа.

Волны сносили «Карканте» к мысу Северал, и если бы такое случилось, то возникла бы опасность, что трюм заполнится водой. Конгре решил бросить якорь в кабельтове от мыса Дьегос.

Одним словом, сложилась крайне тревожная ситуация. Наступала ночь. Вскоре всё окутает кромешная тьма. Потребовались все знания Конгре, — которыми он, к счастью для бандитов, обладал, — чтобы не врезаться в тот или другой берег.

Наконец около десяти часов начался прилив. Якорь подняли на борт, и через минуту «Карканте», подвергшаяся не одной опасности, взяла обратный курс на прежнюю якорную стоянку в заливе Эль-Гор.

Глава тринадцатая

ДВА ДНЯ[152]

Легко представить отчаяние, охватившее Конгре, Карканте и их сообщников. В тот самый момент, когда они собирались навсегда покинуть остров, их остановило неожиданное препятствие! А через четыре-пять дней в заливе Эль-Гор мог показаться сторожевой корабль! Безусловно, знай Конгре другую стоянку на северном или южном побережье, он увел бы шхуну туда. Но он не решился сделать это при ветре, дующем с севера. Вынужденная идти правым галсом, как в проливе, так и вдоль южного побережья, «Карканте» могла накрениться на левый борт, и вода хлынула бы в дыры, пробитые ядрами. Было бы хорошо найти у мыса Северал, отстоявшего всего на несколько миль, подходящую якорную стоянку. Однако таковой не существовало. Направив шхуну в сторону маяка, Конгре сделал единственно правильный выбор.

Той ночью пираты не смыкали глаз, внимательно следя за подходами к бухте. Кто знает, не высадилась ли на противоположной оконечности острова другая шайка, более многочисленная, чем у Конгре? И не дошли ли слухи о существовании пиратов до Буэнос-Айреса, после чего аргентинское правительство приняло решение об их уничтожении?

Сидя на корме, Конгре и Карканте обсуждали создавшееся положение. Вернее, говорил только Карканте, поскольку Конгре был слишком поглощен своими мыслями.

Предположение о высадке на остров Эстадос десанта, направленного для поимки Конгре и его сообщников, первым высказал Карканте. Но военный отряд не стал бы действовать скрытно. У входа в залив должны были бы появиться несколько кораблей. При невозможности ареста шхуны ее бы просто уничтожили.

Поэтому Карканте отказался от своей первоначальной версии и согласился с Варгасом.

— Да… Те, кто стрелял, хотели только помешать шхуне покинуть остров. Если их много, значит, это уцелевшие люди с «Сенчури». Они встретили смотрителя маяка, и тот рассказал о скором прибытии корабля со сменой… А пушка явно с разбитого парусника!

— Корабля еще нет. Когда сторожевик придет, мы будем далеко, — сказал Конгре дрожащим от гнева голосом.

Действительно, было почти невероятно, даже допуская встречу смотрителя и выживших в кораблекрушении, что их больше двух-трех человек. Они ничего не смогут сделать с пятнадцатью вооруженными головорезами. Значит, починенная шхуна поднимет паруса и выйдет в океан, следуя на сей раз вдоль правого берега залива. То, что удалось однажды, в другой раз не повторится.

Оставался главный вопрос: сколько дней уйдет на ремонт корпуса?

Ночь на шхуне прошла спокойно, и на следующий день команда принялась за работу.

Первым делом предстояло перенести часть груза, сложенного в трюме по левому борту. Потребовалось полдня, чтобы разместить его на палубе. Впрочем, необходимости выгружать всё не было, поскольку не требовалось сажать шхуну на песчаную отмель. Пробоины, сделанные ядрами, находились над ватерлинией, и поэтому, поставив шлюпку около кормовой скулы[153], их можно было заделать без труда. Главное, чтобы не были повреждены шпангоуты.

Конгре с плотником спустились в трюм и всё внимательно осмотрели.

Оба снаряда повредили только обшивку, пробив ее примерно на одинаковой высоте. Ядра оставались в трюме. Они лишь задели шпангоуты, но не нанесли им особого вреда. Пробоины, образовавшиеся в двух с половиной футах друг от друга, представляли собой ровные отверстия, которые можно было заделать пробками, закрепленными какой-нибудь деревянной деталью, вставленной между шпангоутами. А сверху следовало наложить пластину обшивки.

Одним словом, авария оказалась не слишком серьезной. Ядра существенно не повредили корпус, и сами пробоины будут быстро заделаны.

— Когда? — спросил Конгре.

— Я приготовлю деревянные бруски и вечером же установлю их, — ответил Варгас.

— А пробки?

— Они будут готовы завтра утром и вечером уже окажутся на месте.

— Значит, вечером мы сможем сняться с якоря?

— Конечно, — уверенно заявил плотник.

Итак, на ремонт потребуется сорок восемь часов. Следовательно, отплытие шхуны задержится на двое суток.

Но Конгре решил сниматься с якоря только на третий день. Когда Варгас спросил о причинах подобного решения, главарь ответил:

— Я собираюсь выходить из залива, следуя вдоль правого берега, чтобы не поймать еще одно ядро. А правый берег я знаю намного хуже. К тому же придется идти в темноте. Вечерний отлив начнется поздно, не раньше восьми часов. Я не хочу разбить шхуну о скалы!

Разумеется, следовало действовать крайне осторожно. Впрочем, этого человека природа наделила острым умом, который он, к сожалению, использовал только во зло.

Карканге спросил Конгре, не собирается ли тот осмотреть мыс Сан-Хуан, для того чтобы разведать, что там происходит.

— Зачем? — спросил Конгре. — Мы не знаем, с кем имеем дело. Идти придется целым отрядом человек в десять — двенадцать, оставив как минимум двоих для охраны шхуны. А кто знает, что может случиться в наше отсутствие?

— Ты прав, — согласился Карканге. — Да и что нам это даст? Сейчас самое главное — убраться с острова.

— Послезавтра утром мы будем в море, — успокоил помощника Конгре.

У пиратов был вполне реальный шанс, что сторожевик, который должен появиться в конце первой недели марта, не придет до отплытия шхуны.

Впрочем, даже если бы Конгре и его сообщники высадились на мысе Сан-Хуан, то не обнаружили бы следов Васкеса и Джона Дэвиса.

Вот что произошло.

Накануне они решили установить каронаду прямо на изгибе утеса, между скалами, громоздившимися на повороте. Однако эта работа потребовала больших усилий. Им пришлось изрядно попотеть, чтобы доставить пушку на место: сначала тащили ее по песчаному берегу, затем перенесли на руках через валуны, поскольку волочь здесь было невозможно. Прибегли к помощи рычагов, что отняло много времени и сил.

Около шести часов Васкес и Дэвис установили каронаду, нацелив ее на выход из залива.

После этого Дэвис принялся заряжать пушку. Мощный пороховой заряд он забил в дуло при помощи пыжа, сделанного из сухих фукусов[154], затем закатил внутрь ядро. Таким образом, оставалось только поднести горящий фитиль.

Джон Дэвис сказал Васкесу:

— Я хорошенько подумал над тем, что нужно сделать. Важно не потопить шхуну… Если мерзавцы доберутся до берега, то мы не сумеем скрыться. Главное — вынудить шхуну вернуться на якорную стоянку для ремонта.

— Вы правы, — откликнулся Васкес. — Но дыру, пробитую ядром, можно залатать за одно утро.

— Нет, — возразил Джон Дэвис. — Им придется перетаскивать груз. Это займет не меньше двух суток. А тогда уже наступит двадцать восьмое февраля.

— А если «Санта-Фе» придет только через неделю? — продолжал смотритель. — Не лучше ли стрелять по мачтам, а не по корпусу?

— Разумеется, друг мой. Если одна из мачт окажется сломанной, я не вижу возможности заменить ее. И тогда шхуна надолго застрянет в глубине залива. Но попасть в мачту труднее, чем в корпус. Нам же нужно, чтоб выстрелы точно поразили цель.

— Да, — согласился Васкес. — Если негодяи соберутся в путь при вечернем отливе, что весьма вероятно, будет уже достаточно темно. Поступайте так, как считаете нужным, Дэвис.

Всё было готово. Теперь Васкесу и его спутнику оставалось только ждать. Они стояли рядом с орудием, готовые выстрелить, едва шхуна появится на траверзе.

Читателям известно, какими оказались результаты стрельбы и почему «Карканте» пришлось вернуться на прежнюю якорную стоянку. Джон Дэвис и Васкес не покидали своего места до тех пор, пока не увидели, как шхуна пошла назад вдоль левого берега.

Теперь из соображений осторожности друзьям следовало найти укрытие на противоположной оконечности острова.

В самом деле, предполагал Васкес, Конгре и несколько его людей могли добраться на шлюпке до мыса Сан-Хуан. Кто знает, не решат ли они отправиться на поиски стрелявших?..

Впрочем, на размышления оставалась целая ночь. Васкес и Дэвис провели ее спокойно.

С наступлением утра решение было принято: покинуть грот и поискать в одной-двух милях новое укрытие со стороны пролива, откуда будет виден любой корабль, идущий с севера. Если покажется «Санта-Фе», они смогут подать сигнал, прибежав на мыс Сан-Хуан. Капитан Лафайате спустит шлюпку и возьмет их на борт. Они расскажут о сложившемся положении, развязка которого близилась к концу: пиратская шхуна либо будет еще стоять в бухточке, либо — что маловероятно — выйдет в океан.

— Господи, помоги, не дай этому случиться! — умоляюще повторяли Дэвис и Васкес.

На рассвете они перенесли провизию, оружие и пледы, проделав по берегу путь длиной примерно в три мили, и после недолгих поисков обнаружили возле подножия утеса пещеру, где можно было укрыться до прибытия сторожевого корабля.

Впрочем, после того как шхуна снимется с якоря, они смогут вернуться в грот.

Весь день Васкес и Дэвис вели наблюдение. Пока продолжался прилив, они не беспокоились, зная, что шхуна не сможет пройти по заливу. Но при смене фазы прилива их охватил страх, как бы ремонт не закончился ночью. Тогда Конгре, разумеется, не станет задерживаться даже на час. Ведь он опасается прибытия «Санта-Фе», о чем так горячо молились Дэвис и Васкес!

Одновременно Васкес с товарищем следили за берегом. Но пираты не появлялись.

Действительно, как нам известно, Конгре решил не отправляться на бесполезные поиски. Ускорить темп работ, закончить ремонт как можно скорее — вот что следовало делать, и это делалось. Как и обещал плотник Варгас, деревянные бруски между шпангоутами были установлены во второй половине дня. На следующий день будут изготовлены и поставлены на место пробки, чтобы «Карканте» могла отправиться в плавание при вечернем отливе. Но также известно, по каким причинам Конгре хотел подождать еще один день и уже затем сняться с якоря.

Итак, Васкес и Дэвис не вскочили по тревоге 1 марта. Но каким долгим показался им этот день!

Вечером, напрасно прождав отплытия шхуны и убедившись, что та не снялась с якоря, они забрались в укрытие, подарившее им отдых, в котором оба так нуждались.

На следующий день они проснулись с рассветом.

Первым делом устремили взор на море. Ни одного корабля на горизонте. «Санта-Фе» не появлялся. Не было видно ни одного столба дыма.

Выйдут ли пираты в открытое море утром? Только что произошла смена фаз прилива. Если шхуна воспользуется этим обстоятельством, то уже через час обогнет мыс Сан-Хуан.

А о повторении вчерашней попытки не стоило даже мечтать. Конгре будет начеку. Шхуна пройдет вне досягаемости, и ядра не долетят до «Карканте».

Понятно, от какого нетерпения и беспокойства сгорали Дэвис и Васкес до окончания прилива. Наконец, около семи часов, пошла волна. Теперь Конгре, чтобы сняться с якоря, оставалось ждать вечернего отлива.

Стояла прекрасная погода. Ветер по-прежнему дул с северо-востока. В океане не было заметно ни следа недавней бури. Солнце пробивалось сквозь легкие облачка, слишком высокие, чтобы их мог достать бриз.

Еще один бесконечно долгий день для Васкеса и Дэвиса. Но, как и накануне, он прошел спокойно. Шайка не покидала бухточки. Представлялось маловероятным, чтобы кто-то из пиратов появился на мысе Сан-Хуан в ближайшее время.

— Из этого ясно, что мерзавцы еще заняты ремонтом.

— Да, они торопятся, — согласился Дэвис. — Но вскоре заделают пробоины… И тогда их ничто не удержит.

— Возможно… Этим вечером… Несмотря на поздний отлив! — добавил Васкес. — Правда, они прекрасно знают бухту! Им не нужен свет. Они пришли на стоянку прошлой ночью. Если сегодня решат отправиться в обратный путь, шхуна будет вне досягаемости.

— Что за невезение! — воскликнул Дэвис. — Ну почему я не выстрелил в мачту!

— Не убивайтесь так, Дэвис, — ответил Васкес. — Мы сделали всё что могли!.. Теперь пусть Господь довершит остальное!

Джон Дэвис надолго задумался. Он ходил по берегу, устремив взгляд на север. Горизонт оставался пустынным. Совершенно пустынным!

Вдруг он резко остановился. Затем вернулся к своему спутнику и сказал:

— Васкес… А если мы проберемся туда и узнаем, как обстоят дела?

— В бухту, Дэвис?

— Да. Мы разведаем, может ли шхуна сняться с якоря.

— И для чего всё это?

— Чтобы знать, Васкес! — воскликнул Дэвис. — Я сгораю от нетерпения… Я хочу знать!

— Успокойтесь, Дэвис…

— Нет! Это сильнее меня!

Действительно, помощник капитана «Сенчури» больше не владел собой.

— Васкес, — продолжил он, — сколько отсюда до маяка?

— Самое большее три-четыре мили, если напрямик через скалы, а если идти по плато до оконечности залива…

— Ладно, Васкес, я иду. Отправлюсь около четырех часов. Часов в шесть поднимусь на утес… Будет еще светло… Меня не увидят… А я… Я все узнаю!

Васкес понимал, что отговаривать Джона Дэвиса бесполезно. Но когда его спутник сказал: «Вы останетесь здесь. И будете наблюдать за морем. Я вернусь вечером… Я пойду один!» — Васкес решительно заявил:

— Мы пойдем вместе, Дэвис.

Решение было принято. В четыре часа, съев несколько сухарей и кусок солонины, Васкес и Дэвис, вооружившись револьверами, отправились в путь.

Узкий овраг помог им взобраться на утес, гребня которого они достигли без особого труда.

Перед ними простиралось обширное засушливое плато, где росло только несколько кустов барбариса. На всем протяжении плато, насколько доставал взгляд, не встречалось ни одного дерева. Несколько стай морских птиц, издавая оглушительные крики, летели на юг.

Что касается направления, ведущего к маяку, то определить его оказалось совсем нетрудно.

— Туда! — сказал Васкес.

Рукой он указал на маяк, возвышающийся на оконечности острова.

— Вперед! — скомандовал Дэвис.

И они пошли быстрым шагом. Если им и нужно было принимать меры предосторожности, то только в окрестностях бухточки.

Через полчаса, запыхавшись, друзья остановились. Однако они не ощущали усталости, даже Васкес, которого увлекал за собой Дэвис, словно держа за руку.

Им оставалось преодолеть еще одну милю. Если бы Конгре или кто-нибудь из его людей стоял на галерее маяка, то мог заметить это и поднять тревогу.

Впрочем, при ясном небе даже с этого расстояния галерея хорошо просматривалась. На ней никого не было. Однако один-два пирата могли находиться в вахтенном помещении и сквозь узкие окна, выходившие на все стороны света, обозревать плато от края до края.

Джон Дэвис и Васкес стали пробираться между скалами, хаотично разбросанными тут и там. Они перебегали от одной скалы к другой, прижимаясь к ним, или ползли, пересекая открытое пространство. Последняя миля существенно замедлила темп их движения.

Было около шести часов, когда храбрецы достигли края утеса, возвышавшегося над бухтой. Пользуясь последними отблесками заходящего солнца, они, добравшись до гребня, заглянули вниз.

Заметить их было невозможно, если только кто-нибудь из пиратов не решил бы взобраться на утес. Они оставались невидимыми даже с высоты маяка, поскольку затаились в расселине.

Шхуна, покачиваясь на волнах, стояла на якоре. Мачты и реи наготове — такелаж находился в прекрасном состоянии, — палуба очищена от груза, который пришлось перенести из трюма на время ремонта. Шлюпка привязана за кормовую уключину. Поскольку шхуна не заваливалась на левый борт, значит, ремонтные работы закончились и обе пробоины были заделаны.

— Всё готово, — прошептал Джон Дэвис, еле сдерживая ярость.

— Они ведь могут сняться с якоря в момент отлива, через два-три часа?..

— А мы ничего не можем сделать… Ничего, — повторял Дэвис.

Действительно, плотник Варгас сдержал слово. От поломок не осталось ни малейшего следа. Пиратам хватило двух дней. Они вернули груз на место и закрепили обшивку. «Карканте» могла сниматься с якоря[155].

Итак, если у Конгре нет веских причин для задержки, команда поднимет якорь около восьми часов, чтобы с отливом отправиться в путь. Через несколько минут после того, как пробьет девять, шхуна обогнет мыс Сан-Хуан, и тогда океан, обеспечивающий свободу, раскинется перед форштевнем «Карканте».

Васкес отчетливо видел в ограде маяка Конгре и Карканте.

Одни пираты еще находились на суше, другие уже поднялись на борт.

Конгре с сообщником беседовали еще четверть часа. Когда разговор закончился и они расстались, Карканте направился к двери подсобного помещения.

— Тихо, — прошептал Васкес. — Он, конечно, хочет подняться на маяк. Совершенно ни к чему, чтобы он нас заметил!

И оба как можно плотнее прижались к скалам.

Карканте, в последний раз поднявшись на галерею маяка, решил, что шхуна отплывет на следующий день утром, когда наступит полная вода, — он хотел понаблюдать за горизонтом и убедиться, что вблизи острова нет ни одного корабля.

Впрочем, ночь обещала быть спокойной. Вечером ветер утих, что было предвестием хорошей погоды.

Едва Карканте поднялся на галерею, как Дэвис и Васкес его увидели. Пират, прижав к глазам подзорную трубу, внимательно осматривал горизонт.

Вдруг Карканте заорал.

— Сторожевик… Сторожевик! — повторял он так громко, что его услышали все.

Конгре и остальные пираты насторожились.

Глава четырнадцатая

СТОРОЖЕВОЙ КОРАБЛЬ «САНТА-ФЕ»

Как описать панику, охватившую театр действий, в который превратился залив? Возглас «Сторожевик… Сторожевик!» раздался, словно гром среди ясного неба, словно смертный приговор, вынесенный отверженным. «Санта-Фе» — это воплощение возмездия, приближавшееся к острову, наказание за многочисленные преступления, от которого никто не мог ускользнуть!

Но не ошибся ли Карканте? Действительно ли судно, приближавшееся к берегу, было сторожевым кораблем аргентинских военно-морских сил? Возможно, оно просто направлялось в пролив Ле-Мер или к мысу Северал, чтобы пройти южнее острова? Неужели корабль шел в залив Эль-Гор?

Как только Конгре услышал крики Карканте, то немедленно ворвался в помещение маяка, стремительно поднялся по лестнице и вбежал на галерею менее чем за две минуты.

— Где корабль?! — воскликнул он.

— Там… На северо-северо-востоке.

— На каком расстоянии?

— В пяти-шести милях.

— Но ведь он не сможет войти в залив до девяти часов?

— Нет.

Конгре взял подзорную трубу и принялся внимательно рассматривать корабль, не произнося ни единого слова.

Не было ни малейших сомнений в том, что это пароход. Даже на таком расстоянии был виден дым, а вскоре появилась возможность разглядеть и корпус.

Ни у Конгре, ни у Карканте не оставалось сомнений в том, что корабль — сторожевик. Десятки раз они видели его во время строительства маяка, когда тот входил в залив или покидал его. К тому же пароход направлялся прямо к острову Эстадос. Если бы капитан намеревался войти в пролив Ле-Мер, то взял бы курс на запад, а не на юго-запад.

— Да, — вымолвил наконец Конгре, — это сторожевой корабль!

— Пусть будет проклят тот, кто задержал нас! — закричал Карканте. — Не будь этих сволочей, мы бы уже плыли по Тихому океану.

— Всё это болтовня, — возразил Конгре. — Нужно решить…

— Что?

— Сниматься с якоря.

— Когда?

— Как только начнется прилив.

— Но тогда сторожевик будет уже на траверзе залива…

— Да… Но он еще не войдет в бухту.

— Почему?

— Потому что не увидит огней маяка в кромешной тьме.

Васкес и Дэвис пришли к такому же заключению, что и предводитель пиратов, и решили не уходить, несмотря на то что их могли заметить с галереи. Разговаривая шепотом, они высказывали те же мысли, что и Конгре. Маяк должен светить, поскольку солнце скрылось за горизонтом. Осмелится ли капитан Лафайате, пусть и хорошо знавший остров, продолжить путь, не увидев лучей прожектора? Не останется ли он на ночь за пределами залива, будучи не в состоянии объяснить себе, почему маяк так и не зажегся? Десятки раз капитан входил в залив Эль-Гор, но всегда днем. Не ориентируясь на спасительный луч, он, конечно, не станет рисковать и не пойдет в окутанный тьмой залив. Впрочем, капитан вполне мог предположить, что на острове произошли какие-то серьезные события, если смотрителей не оказалось на посту.

— Но, — сказал Васкес, — если капитан не увидит землю и будет продолжать идти, надеясь заметить маяк, то не случится ли с ним то же самое, что с «Сенчури», и не разобьется ли корабль о рифы мыса Сан-Хуан?

Дэвис промолчал. Замечание было более чем справедливо. Предположения Васкеса вполне могли сбыться. Конечно, сейчас дул нештормовой ветер и условия складывались иные, чем в ночь гибели «Сенчури», но всё же следовало опасаться возможной катастрофы.

— Бежим на берег! — закричал Васкес. — Через два часа мы доберемся до мыса и постараемся развести костер, чтобы обозначить землю.

— Нет, — вздохнул Джон Дэвис. — Слишком поздно. Вероятно, уже через час «Санта-Фе» покажется у входа в залив.

— Что же делать?

— Ждать! — мрачно ответил Дэвис.

Было семь часов. Над островом сгущались сумерки.

Тем временем пираты спешно готовили «Карканте» к отплытию. Конгре решил сняться с якоря во что бы то ни стало. Хотя он знал, что шхуна не в состоянии обогнать сторожевой корабль, но предполагал, что капитан «Санта-Фе» не рискнет войти в залив и останется крейсировать на взморье до наступления рассвета. Снедаемый беспокойством, Конгре решил немедленно уходить. Если он сделает это с утренним отливом, то рискует встретиться со сторожевым кораблем. Увидев шхуну, выходящую из залива, капитан Лафайате преградит ей путь, отдаст приказ остановиться и примется допрашивать капитана судна. Безусловно, он захочет узнать, почему маяк не горит. Присутствие «Карканте» в заливе покажется ему подозрительным. Когда шхуна остановится, капитан с матросами поднимется на ее борт, прикажет Конгре явиться, проинспектирует команду. А ведь только внешний вид этих людей способен вызвать самые сильные подозрения. Он заставит шхуну следовать за сторожевым кораблем и задержит в бухте до тех пор, пока не получит вразумительного ответа.

Когда же капитан «Санта-Фе» не обнаружит трех смотрителей маяка, то объяснит их исчезновение не чем иным, как злодейским нападением, жертвами которого они стали. И разве не подумает он, что виновниками подобного преступления могут быть люди со шхуны, стремящиеся спастись бегством?

Наконец, могут возникнуть и другие осложнения.

Поскольку пираты заметили появление «Санта-Фе» в океане, было вполне возможно, вернее, очевидно, что корабль заметили и те или тот, кто стрелял накануне по «Карканте», помешав ей выйти из залива. Наверняка эти люди следят за сторожевиком и окажутся здесь, как только он войдет в залив. А если среди них, как можно полагать, находится третий смотритель маяка. Конгре и его сообщникам не уйти от справедливого возмездия.

Конгре продумал все варианты и их возможные последствия. Оставался единственный выход: немедленно, не дожидаясь отлива, сняться с якоря, попытаться преодолеть течение в заливе и, увеличив парусность, при благоприятном северном ветре и под покровом ночи выйти в океан. И тогда перед шхуной раскинутся бескрайние дали. Вполне вероятно, что в тот момент сторожевой корабль будет еще далеко от острова Эстадос и, не видя маяка, не захочет подходить к берегу в темноте. Если потребуется, то из осторожности Конгре, вместо того чтобы направиться в пролив Ле-Мер, обогнет мыс Северал и скроется за южной оконечностью острова. Именно поэтому главарь торопился с отплытием.

Прекрасно понимая, что собирается делать Конгре, Дэвис и Васкес спрашивали себя, как можно помешать осуществлению этого плана. Они в полной мере ощущали свою беспомощность.

Около половины восьмого Карканте созвал людей, еще находившихся на берегу. Как только вся команда оказалась на борту, предводитель приказал поднять шлюпку и выбрать якорь.

С высоты утеса Джон Дэвис и Васкес слышали скрип цепи, накручивавшейся на кабестан.

Через пять минут якорь вышел из воды и был взят на кат. Судно сразу же пришло в движение. Были поставлены все нижние и верхние паруса, так, чтобы не потерять ни единого дуновения ветра. Наконец шхуна покинула бухту и пошла на равном расстоянии от обоих берегов, чтобы лучше ловить ветер.

Но в подобных условиях вести корабль было делом тяжелым. Поскольку вода непрерывно прибывала, шхуна, идя в бакштаг, не справлялась со встречным течением, которое будет сильным еще на протяжении двух часов, и, безусловно, не достигла бы мыса Сан-Хуан раньше полуночи.

Это, впрочем, было не важно. Пока «Санта-Фе» не войдет в залив, Конгре не угрожала опасность встречи со сторожевым кораблем. Даже если придется дожидаться отлива, шхуна, безусловно, выйдет из залива до рассвета.

Команда делала всё, чтобы ускорить ход «Карканте». На мачтах подняли все паруса, включая стаксели[156]. Реальную опасность представлял дрейф, чему никто не мог помешать. Ветер понемногу относил шхуну к правому берегу залива Эль-Гор, плохо знакомому пиратам, а Конгре прекрасно знал, как опасны выступавшие из воды скалы. Через час после отплытия он даже решил, что слишком близко подошел к берегу, и сменил галс, во избежание столкновения с ним.

Осуществить подобный маневр против течения — дело нелегкое, тем более что с наступлением ночи бриз ослабевал.

Чтобы не дать «Карканте» слишком уйти под ветер[157], нужно было срочно менять курс. И команда принялась за работу. Сначала увалили под ветер[158], а потом попытались перекинуть паруса[159], для чего на кормовых парусах шкоты подтянули, а на передних — потравили. Но потерявшей скорость, боровшейся со встречным течением шхуне не удавалось совершить маневр. Она продолжала дрейфовать к правому берегу.

Конгре чувствовал надвигавшуюся опасность. Оставалась единственная возможность, и он ею воспользовался. На воду спустили шлюпку. Шесть человек сели в нее, взяли судно на буксир и, сильно налегая на весла, сумели развернуть его. Примерно четверть часа шхуна шла к левой стороне залива и наконец смогла взять необходимый курс без риска быть выброшенной на рифы.

Однако ветер внезапно стих. Паруса на мачтах провисли. Шлюпка не имела возможности отбуксировать «Карканте» до входа в спасительную бухточку. Необходимо было попытаться удерживать «Карканте» до полной воды или даже бросить якорь и простоять на месте около двух часов. А ведь «Карканте» отошла от бухты только на полторы мили!

После отплытия шхуны Дэвис и Васкес выбрались из укрытия и, свесившись с утеса, следили за движениями судна. Ветер полностью стих. Они поняли, что пиратам придется остановиться и ждать отлива. Но времени им хватало, чтобы к рассвету добраться до выхода из залива. У пиратов еще оставались шансы уйти незамеченными.

— Нет! Мы их задержим! — закричал Дэвис.

— Но как? — спросил Васкес.

— Пошли же… Пошли!

И Джон Дэвис быстро потащил своего спутника к маяку.

По его мнению, «Санта-Фе» должен был крейсировать перед островом, причем на достаточно близком расстоянии, что не представляло ни малейшей опасности при спокойном море. Несомненно, капитан Лафайате, удивленный тем, что маяк не светит, поступит именно так в ожидании рассвета.

Именно так полагал и Конгре. Однако он понимал, что ему очень повезет, если удастся перехитрить сторожевой корабль. Как только отлив увлечет воду залива в океан, «Карканте» и без помощи ветра менее чем за час доберется до мыса Сан-Хуан.

Выйдя из залива, Конгре не собирался удаляться в океан. Шхуна вполне сможет довольствоваться слабым волнением, поднимавшимся даже в самые спокойные ночи, и южным течением[160], чтобы пройти вдоль побережья до самого конца и темной ночью. Как только судно обогнет мыс Северал, расположенный в семи-восьми милях отсюда, оно скроется за скалами, возвышавшимися стеной до мыса Ванкувер. Пиратам нечего будет бояться. Единственная опасность заключалась в том, что шхуну могут увидеть вахтенные «Санта-Фе», если сторожевик будет находиться южнее залива, а не при входе в пролив Ле-Мер. Разумеется, если «Карканте» заметят при выходе из залива, капитан Лафайате не даст шхуне уйти, хотя бы для того, чтобы допросить ее капитана о состоянии маяка, и обязательно догонит, прежде чем судно скроется за вершинами южного побережья.

Было начало десятого. С каким нетерпением Конгре и его сообщники ждали момента, когда начнется отлив. Шхуна по-прежнему уклонялась от волн, став носом к океану. Впрочем, якорная цепь уже провисала. Близилось время подъема якоря. Шлюпку закрепили на борту. Конгре не хотел терять ни минуты.

Вдруг раздались вопли пиратов, хорошо слышные на обоих берегах.

Ночную мглу прорезал длинный луч света. Прожектор маяка ярко горел, освещая залив и океан в окрестностях острова.

— Эти сволочи там! — закричал Карканте.

— На берег! — приказал Конгре.

Действительно, для того чтобы избежать серьезной опасности, у бандитов оставался только один выход: высадиться на берег, оставив на борту шхуны одного-двух человек, добежать до ограды, проникнуть в подсобное помещение, взобраться по лестнице башни, ворваться в комнату вахтенных, избавиться от смотрителя и его спутников, если таковые имелись, и погасить маяк. Если сторожевой корабль только направляется к заливу, то будет вынужден остановиться. Если же он уже в заливе, то попытается выйти обратно в океан, поскольку лишится указателя на пути к маяку.

Конгре приказал спустить шлюпку. В нее вместе с главарем сели Карканте и дюжина разбойников, вооруженных ружьями, револьверами и тесаками. Через какую-то минуту они добрались до берега и бросились к ограде, от которой их отделяло не более полутора миль.

Этот путь занял около четверти часа. Бежали они плотной толпой, не отставая друг от друга. Вся шайка, за исключением двух человек, оставшихся на борту, сгрудилась у подножия маячного уступа.

Да, Джон Дэвис и Васкес находились на маяке. Чтобы добраться до него, друзьям пришлось пересечь плато от скальной гряды, возвышавшейся позади буковой рощицы, до того самого места, куда два месяца тому назад пришел раненый гуанако, замеченный Морисом. Затем они, не скрываясь, пересекли равнину, прекрасно понимая, что никого не встретят, и добрались до ограды. Дэвис хотел только одного: зажечь маяк, чтобы сторожевой корабль смог войти в залив, не дожидаясь рассвета в океане. Он опасался лишь, как бы Конгре не уничтожил линзы и не разбил лампы, выведя из строя прожектор. И тогда шхуна, по всей вероятности, ускользнет. На «Санта-Фе» ее просто не заметят.

Дэвис и Васкес пробежали коридор, толкнули дверь на лестницу, не забыв запереть ее за собой, и поднялись по ступенькам в вахтенное помещение.

Фонарь находился в рабочем состоянии, лампы оказались целыми, заправленными фитилями и маслом в тот день, когда преступники их потушили. Нет, пираты ничего не разбили. Они хотели только вывести из строя маяк на время своего пребывания в заливе Эль-Гор. Разве Конгре мог предвидеть обстоятельства, при которых будет вынужден покидать остров?

И теперь маяк посылал в пространство яркий луч. «Санта-Фе» мог без труда добраться до якорной стоянки.

Вдруг у подножия башни раздался грохот. Пираты ворвались внутрь ограды, собираясь подняться на галерею и погасить огонь. Они все рисковали жизнью, только бы отсрочить прибытие сторожевика в залив. В жилом помещении никого не оказалось. А тех, кто закрылся в вахтенном, не могло быть много. Шайка легко с ними справится. Их убьют, и маяк не пошлет ни единого лучика.

Как известно, дверь, ведущая в коридор, была сделана из железа. Не представлялось возможным взломать с помощью рычага или топора запоры, чтобы проникнуть внутрь. Карканте, попытавшийся это сделать, вскоре понял, что его усилия бесполезны. Тогда он присоединился к пиратам, оставшимся у ограды.

Что делать? Как добраться по внешней стороне башни до прожектора? Если это окажется невозможно, банде придется бежать вглубь острова, чтобы не попасть в руки капитана Лафайате и его команды. Зачем возвращаться на шхуну? Впрочем, время поджимало. Не было никаких сомнений в том, что сторожевой корабль прошел в залив и держит курс на бухту.

Оставался еще один способ взобраться на галерею. Если через несколько минут маяк погаснет, «Санта-Фе» не только не сможет продолжать путь, но будет вынужден дать задний ход, и тогда шхуна попытается скрыться.

— Громоотвод! — воскликнул Конгре.

Действительно, вдоль башни висела металлическая цепь, закрепленная через каждые три фута железными скобами. Поднимаясь по ним, можно было добраться до галереи и, вероятно, застать врасплох тех, кто прятался в вахтенном помещении.

Конгре решил попытаться использовать последний способ, но Карканте и Варгас его опередили. Они оба взобрались на крышу подсобного помещения, ухватились за цепь и начали подниматься друг за другом, предполагая, что их не увидят в темноте.

Наконец пираты вскарабкались на парапет маяка. Теперь им остался последний рывок…

В этот момент раздались револьверные выстрелы.

Оружие Дэвис и Васкес держали наготове.

Карканте и Варгас, раненные в голову, разжали руки и рухнули на крышу подсобного помещения.

Со стороны бухты раздались свистки. Сирена сторожевого корабля посылала в пространство пронзительные сигналы.

Пираты решили спасаться бегством. Через несколько минут «Санта-Фе» окажется на своей прежней стоянке.

Конгре с сообщниками, в панике покинув утес, скрылись в глубине острова.

Через несколько мгновений капитан Лафайате приказал отдать якорь. Вскоре шлюпка смотрителей маяка подошла к кораблю.

Васкес и Дэвис поднялись на борт сторожевика.

Глава пятнадцатая

РАЗВЯЗКА

Сторожевой корабль «Санта-Фе», взяв на борт следующую смену смотрителей маяка острова Эстадос, покинул Буэнос-Айрес 19 февраля. Переход не занял много времени. Дул попутный ветер, а море оставалось спокойным. Страшная буря, длившаяся около недели, ограничилась просторами Магеллании, а севернее Магелланова пролива о ней и не знали. Капитан Лафайате не ощутил ее последствий и прибыл на место назначения с опережением в четыре дня.

Опоздай сторожевик всего на два часа, и пиратская шхуна могла быть далеко в проливе Ле-Мер. Тогда пришлось бы отказаться от любых попыток преследовать шайку Конгре.

Капитан Лафайате той же ночью узнал обо всем случившемся за три месяца в заливе Эль-Гор.

На борт поднялся Васкес, но с ним не было его товарищей Фелипе и Мориса. Никто не знал ни спутника смотрителя, ни его имени.

Капитан Лафайате приказал привести обоих в каюту и сразу же сделал выговор:

— Васкес, вы поздно зажгли маяк!

— Вот уже девять недель как он вообще не светит, — ответил Васкес.

— Девять недель! А где ваши товарищи?

— Фелипе и Морис погибли! Через три недели после отплытия «Санта-Фе» на маяке остался только один смотритель, мой капитан!

И Васкес поведал о событиях, произошедших на острове Эстадос. Пираты под командованием главаря, некоего Конгре, несколько лет назад обосновались в заливе Эль-Гор, заманивая корабли на рифы мыса Сан-Хуан, собирая все ценное и убивая уцелевших. На всем протяжении строительных работ никто не догадывался об их присутствии, поскольку бандиты укрылись на мысе Гомес, в западной оконечности острова. Через три недели после того как сторожевой корабль ушел и смотрители остались одни, в начале января банда Конгре проникла в залив Эль-Гор на шхуне, захваченной у мыса Гомес. Она простояла в бухте всего несколько минут, как на ее борту были убиты Морис и Фелипе. Васкесу удалось избежать смерти только потому, что в тот момент он находился возле окна в вахтенном помещении. Покинув маяк, смотритель укрылся в пещере на мысе Сан-Хуан.

Затем Васкес рассказал, как после крушения «Сенчури» при входе в залив он спас помощника капитана судна и как они оба жили на острове, дожидаясь прихода «Санта-Фе». Они горячо надеялись, что шхуна, отплытие которой задерживалось из-за довольно серьезных поломок, не сможет выйти в море, чтобы добраться до островов Тихого океана, прежде чем в первых днях марта вернется сторожевой корабль. Однако она могла бы покинуть остров, если бы два ядра, посланные Джоном Дэвисом, не пробили корпус и не задержали ее еще на несколько дней.

Вот что вкратце рассказал Васкес, вдаваясь в те подробности, о которых капитан Лафайате непременно хотел знать. Затем он представил помощника капитана «Сенчури».

Капитан пожал руку Дэвису и Васкесу, которые своими решительными действиями задержали пиратов до прибытия «Санта-Фе».

А вот при каких условиях в тот день, за час до захода солнца, сторожевик заметил остров Эстадос.

Утром капитан Лафайате определился[161]. Он был уверен, что находится на широте мыса Дьегос, у юго-восточной оконечности Огненной Земли. В полдень корабль оставил этот мыс на западе. Теперь сторожевику предстояло взять курс на мыс Сан-Хуан. Корабль должен был его увидеть, как только пройдет мимо входа в пролив Ле-Мер.

И в самом деле, в час, когда в этих краях начинают сгущаться сумерки, капитан Лафайате четко разглядел если не все восточное побережье острова, то, по крайней мере, высокие пики, выступавшие на заднем плане. Корабль находился милях в пятнадцати от острова и, безусловно, мог добраться до него часа через два.

Так и случилось. «Санта-Фе» взял курс на мыс Сан-Хуан. Море было спокойным. До корабля едва долетали последние дуновения океанского бриза.

Конечно, до строительства на острове Маяка на краю Света капитан Лафайате ни за что не подошел бы так близко к острову Эстадос ночью и уж тем более не рискнул бы входить в залив Эль-Гор, чтобы добраться до бухты. Но теперь, когда побережье и залив освещались, он счел ненужным дожидаться рассвета.

Сторожевой корабль продолжал идти на запад и к закату солнца находился уже в пяти милях от мыса Сан-Хуан.

Именно тогда «Санта-Фе» заметили Джон Дэвис и Васкес, наблюдавшие за океаном в районе пролива. Вероятно, тогда же с галереи маяка его увидел кто-то из пиратов. И Конгре принял все меры, чтобы поспешно сняться с якоря и выйти в море до прибытия «Санта-Фе» в залив Эль-Гор.

Сторожевой корабль шел малым ходом. Солнце уже скрылось за горизонтом, а маяк всё не зажигался.

Прошел еще час — на острове ни огонька. Капитан Лафайате не мог ошибиться в определении местонахождения. Вскоре перед сторожевиком откроется вход в залив Эль-Гор. Он находился в зоне действия маяка, но заветного луча не было!

На «Санта-Фе» решили, что произошла какая-то поломка. Возможно, во время последней, особо неистовой бури разбился фонарь, пострадали линзы или лампы вышли из строя. Нет, никому в голову даже не приходила мысль, что на смотрителей напали пираты, что двое из них пали под ударами убийц, а третьему пришлось спасаться бегством, чтобы избежать печальной участи!

— Я не знал, что делать, — сказал капитан Лафайате. — Надвигалась ночь. Но рискнуть и войти в залив я не мог. Нам следовало оставаться на взморье до рассвета. Офицеры, матросы, все мы пребывали в полной растерянности и предчувствовали беду. Наконец в самом начале десятого прожектор вспыхнул… Подобное опоздание могло быть вызвано только несчастным случаем. Я приказал поднять в котле давление и взять курс на вход в залив. Час спустя «Санта-Фе» был уже в водах залива. В полутора милях от бухты я заметил стоящую на якоре шхуну, которая казалась покинутой… Я собирался отправить на ее борт нескольких человек, как раздались выстрелы. Стреляли с галереи маяка. Мы поняли, что на смотрителей напали, они защищаются, и, возможно, от команды этой самой шхуны. Через четверть часа «Санта-Фе» встал на якорь.

— Как раз вовремя, мой капитан, — сказал Васкес.

— Чего не произошло бы, — ответил капитан Лафайате, — если бы вы с риском для жизни не зажгли маяк. Шхуна могла уйти. Мы бы не заметили ее при выходе из залива и пираты скрылись бы!

Через минуту об этой истории узнали все, кто находился на борту сторожевика. Команда принялась горячо поздравлять героев.

Ночь прошла спокойно. На следующий день Васкес познакомился с тремя новыми смотрителями, прибывшими на остров на «Санта-Фе».

Само собой разумеется, накануне капитан Лафайате отправил большой отряд матросов на шхуну, поскольку Конгре мог попытаться отбить ее и с отливом выйти в океан.

Теперь для обеспечения безопасности смотрителей перед капитаном Лафайате стояла только одна цель: очистить остров от преступников, которых после гибели Карканте и Варгаса оставалось тринадцать человек, включая охваченного отчаянием главаря.

Конечно, принимая во внимание размеры острова, поиски могли быть долгими и необязательно успешными. Как команда «Санта-Фе» сумеет обследовать столько гротов в прибрежных скалах и пещер в глубине острова? Разумеется, Конгре с сообщниками не вернутся на мыс Гомес, поскольку тайное убежище раскрыто. Впрочем, эту пещеру также следовало осмотреть. Но пройдут недели, даже месяцы, прежде чем будет пойман последний злодей. Капитан Лафайате согласится же покинуть остров только тогда, когда безопасность смотрителей и маяка будет полностью обеспечена уничтожением последнего преступника.

Правда, развязка могла наступить довольно скоро, учитывая положение, в котором окажутся Конгре и его сообщники. У них не осталось никаких съестных припасов — ни в пещере на мысе Гомес, ни на побережье залива Эль-Гор. На рассвете следующего дня капитан Лафайате, ведомый Васкесом и Джоном Дэвисом, лично убедился, что в последней пещере нет ни сухарей, ни солонины, ни каких-либо других консервов. Все запасы пираты перенесли на борт шхуны, которую матросы «Санта-Фе» привели в бухту. В пещере валялись лишь обломки, не представлявшие никакой ценности, постельные принадлежности, одежда и инструменты, которые перенесли в жилое помещение маяка. Даже если бы Конгре смог вернуться ночью, то не нашел бы ничего съестного. У них не было даже оружия, поскольку ружья, револьверы и патроны остались на борту «Карканте». Пираты будут вынуждены питаться только пойманной рыбой. При таких обстоятельствах Конгре с сообщниками либо должны сдаться, либо умереть от голода.

Как бы то ни было, поиски начались незамедлительно. Матросы, разбитые на группы под командованием офицера и боцмана, двинулись в глубь острова и на побережье. Капитан Лафайате лично осмотрел мыс Гомес, где не обнаружил ни единого следа банды.

Прошло несколько дней, но никого из пиратов так и не нашли. Однако утром 6 марта на маяк пришли семь несчастных огнеземельцев, исхудавших, измученных, умирающих от голода. Их привели на борт «Санта-Фе», накормили и посадили под замок, лишив возможности бежать.

На следующий день помощник капитана Рьегаль, осматривавший побережье мыса Ванкувер, обнаружил пять трупов, среди которых Васкес узнал двух чилийцев из банды. По некоторым признакам стало ясно, что они пытались прокормиться рыбой и ракообразными. Но нигде не было видно ни одного кострища. Это значило, что пираты не имели возможности добыть огонь.

Наконец, вечером того же дня, незадолго до заката солнца, на гребне утеса, с той стороны, что возвышалась над бухтой, появился человек.

Он стоял практически на том месте, откуда Джон Дэвис и Васкес наблюдали за отплытием шхуны, после того как увидели в океане сторожевой корабль.

Этим человеком был Конгре.

Васкес, прогуливавшийся в ограде вместе с новыми смотрителями, узнал его и закричал:

— Это он… Смотрите!

Капитан Лафайате и его помощник, осматривавшие побережье, быстро прибежали на зов.

Дэвис и несколько матросов бросились к утесу, остальные, сгрудившись на берегу, разглядывали главаря пиратов.

Зачем он пришел? Почему показался? Собирался ли он сдаться? Ведь он не мог не знать, какая участь его ожидает. Его этапируют в Буэнос-Айрес, и он головой заплатит за разбой и убийства…

Предводитель пиратов продолжал неподвижно стоять на вершине утеса, устремив взгляд в сторону бухты. Около сторожевого корабля он мог видеть шхуну, которую судьба так кстати послала ему на мысе Гомес! Не приди «Санта-Фе» немного раньше срока, кто бы помешал ему скрыться? Через несколько дней шхуна могла добраться до Тихого океана, где Конгре и его сообщники оказались бы недосягаемы для любых преследований и в полной безопасности.

Понятно, что капитан Лафайате хотел взять Конгре живым. Он отдал приказ, и его помощник Рьегаль вместе с полудюжиной матросов выскользнули за ограду, чтобы достичь буковой рощицы, откуда, перебравшись через скалистую гряду, можно было без труда попасть на плато.

Васкес и Дэвис вели этот маленький отряд самой короткой дорогой.

Они не сделали и сотни шагов, спустившись с уступа, как на скале раздался выстрел. Тело, отброшенное в пропасть, упало, разбившись, на скалы.

Это Конгре, вытащив из-за пояса револьвер, приставил его ко лбу…

Негодяй сам вынес себе приговор, и теперь отлив уносил его тело в океан.

Такова была развязка драмы, разыгравшейся на острове Эстадос.

Нет нужды говорить, что начиная с ночи на 3 марта маяк работал без перебоев. Васкес ввел новых смотрителей в курс дела. Теперь из шайки Конгре не осталось в живых ни одного разбойника.

Что касается Джона Дэвиса и Васкеса, то они поднялись на борт сторожевого корабля, отправлявшегося в Буэнос-Айрес. Оттуда Дэвис отправится в Мобил, где, несомненно, благодаря своей энергии, отваге и твердому характеру получит назначение на должность капитана корабля.

Васкес же вернется в родной город, чтобы отдохнуть от суровых испытаний… Но он вернется один. Его бедные товарищи не составят ему компанию…

Девятого марта после полудня «Санта-Фе» был готов к отплытию. Капитан Лафайате оставлял новых смотрителей в полной безопасности. Выходя из залива Эль-Гор, он видел, как море на целых восемь миль от острова Эстадос освещалось лучами прожектора Маяка на краю Света[162].

Жюль Верн

БОЛИД

Глава первая,

в которой мировой судья Джон Прот выполняет одну из самых приятных

профессиональных обязанностей, прежде чем вернуться в свой сад

Нет ни малейших причин скрывать от читателей, что город, в котором произошла эта странная история, расположен в Виргинии[163], в Соединенных Штатах Америки. Если читателям так хочется, мы назовем этот город Уэйстоном[164] и добавим, что расположен он в одном из восточных округов на правом берегу Потомака[165]. Однако нам представляется совершенно излишним уточнять местонахождение города, который бесполезно искать на самых подробных картах Соединенных Штатов.

Утром 27 марта того года[166] у жителей Уэйстона, проходивших по Экстер-стрит, вызывал удивление элегантный всадник, неторопливо скакавший взад и вперед по улице и в конце концов остановившийся на площади Конституции, недалеко от центра города.

Всаднику явно было не более тридцати лет. Вся его внешность соответствовала чистейшему типу янки[167], отнюдь не лишенному своеобразного изящества. Выше среднего роста, он отличался пропорциональным крепким телосложением и правильными чертами лица. У него были русые волосы и каштановая бородка. Усов он не носил. Длинный сюртук спускался ему до колен, а сзади фалдами ложился на конский круп. Он гарцевал на лошади столь же ловко, сколь и уверенно. Его манера держаться свидетельствовала о том, что он был человеком не только решительных действий, но и способным поддаться первому порыву. Похоже, ему никогда не приходилось выбирать между желанием и страхом, что присуще не уверенным в себе людям. Прозорливый наблюдатель, конечно, заметил бы, что природное нетерпение довольно плохо скрывалось под маской холодности.

Но какие дела привели всадника в тот день в город, где никто его не знал и даже не мог припомнить, встречался ли с ним когда-либо прежде? Собирался ли он остановиться здесь на какое-то время? Так или иначе, он не походил на человека, ищущего гостиницу. Впрочем, единственная трудность заключалась бы только в выборе. В этом плане Уэйстон можно ставить в пример. Ни в одном другом городе Соединенных Штатов путешественник не встретит лучшего приема, лучшего обслуживания, лучшего стола и большего комфорта за вполне умеренную плату.

Но незнакомец, казалось, не был расположен останавливаться в Уэйстоне. Он, по всей вероятности, не обращал никакого внимания на самые заискивающие улыбки владельцев гостиниц.

Едва всадник появился на площади Конституции, как хозяева и их служащие, стоявшие у дверей гостиниц, принялись обмениваться впечатлениями:

— Как он приехал?

— По Экстер-стрит.

— А откуда?

— Говорят, со стороны предместья Уилкокс.

— Вот уж полчаса, как его лошадь кружит по площади…

— Может, он кого-то ждет?

— Вероятно. И даже проявляет нетерпение…

— Всё время смотрит на Экстер-стрит.

— Возможно, оттуда тот, другой, и приедет.

— А кто этот «другой»… или «другая»?..

— Он, честное слово, недурен собой.

— Тогда свидание?

— Да… Свидание, но не в том смысле, в каком вы полагаете.

— Почему же?

— Да потому, что вот уже три или даже четыре раза, как незнакомец останавливался перед дверью мистера Джона Прота.

— И поскольку мистер Джон Прот — мировой судья Уэйстона…

— Значит, этого малого вызвали к нему по какому-то делу…

— А его противник запаздывает!

— Прекрасно! Судья Прот помирит их в мгновение ока.

— Он ловкий человек.

— И очень славный.

Вполне возможно, это и было подлинной причиной прибытия всадника в Уэйстон. Действительно, всадник несколько раз останавливался перед домом мистера Джона Прота, однако не спешивался. Он смотрел на дверь, на окна, на фасад, на котором читались слова «Мировой судья», смотрел, неподвижно замерев, словно ждал, когда кто-нибудь появится на пороге. Именно там в последний раз служащие гостиниц и видели, как он остановил лошадь, также дрожавшую от нетерпения.

И вдруг дверь распахнулась настежь. На ступеньке небольшого крыльца, ведущего на тротуар, появился человек.

Заметив его, незнакомец приподнял шляпу и спросил:

— Мистер Джон Прот, полагаю?

— Собственной персоной, — ответил мировой судья на приветствие.

— Хочу задать простой вопрос, на который вам требуется лишь ответить «да» или «нет».

— Слушаю вас, мистер…

— Приезжал ли к вам сегодня утром какой-нибудь человек, спрашивавший Сета Стенфорта?

— Нет, насколько мне известно.

— Благодарю вас.

Произнеся последние слова, всадник вновь приподнял шляпу, взял в руки поводья и мелкой рысью направился в сторону Эксгер-стрит.

Отныне — и таковым было общее мнение — не осталось ни малейших сомнений, что у незнакомца имелось дело к мистеру Джону Проту. Из того, как он задал вопрос, явствовало, что незнакомец и был этим самым Сетом Стенфортом и что он первым прибыл на условленную встречу. А поскольку всадник, возможно, подумал, что час встречи истек, то не покинул ли город, чтобы больше никогда сюда не возвращаться?

Поскольку мы находимся в Америке, среди самых отъявленных спорщиков, какие только существуют на этом свете, то не стоит удивляться, что жители немедля принялись биться об заклад по поводу скорого возвращения или окончательного отъезда незнакомца. Служащие гостиниц и любопытствующие, остановившиеся на площади, порой делали ставки в полдоллара и даже в пять-шесть центов, не более. Однако и такие ставки будут непременно уплачены проигравшими и попадут в кошельки выигравших, ведь и те и другие слыли самыми почтенными людьми.

Что касается судьи Джона Прага, то он ограничился тем, что проводил взглядом всадника, направлявшегося в предместье Уилкокс. Сей магистрат был философом, мудрецом, имевшим за плечами не менее пятидесяти лет мудрости и философии. И хотя ему самому было всего лишь пятьдесят лет, значит, он появился на этот свет уже будучи философом и мудрецом. Добавьте ко всему сказанному, что, оставшись холостяком, он вел существование, не омраченное какими-либо заботами. Он родился в Уэйстоне и даже во времена ранней молодости, вероятно, всего несколько раз покидал, а может быть и совсем не покидал, родной город. Жители Уэйстона знали мирового судью как человека нечестолюбивого, а тяжущиеся уважали и любили его. Им всегда руководило чувство справедливости. Он непременно проявлял снисхождение к слабостям, а порой и к ошибкам других. Улаживать переданные на его рассмотрение дела, превращать в друзей врагов, представавших перед его скромным судом, сглаживать острые углы, гасить конфликты, устранять трения, присущие любому, даже самому совершенному общественному устройству, — вот в чем видел он свое предназначение как мирового судьи. И ни один, даже лучший из всех, магистрат не был столь достоин этого звания в самом прямом смысле слова.

Джон Прот был довольно обеспеченным человеком. Обязанности свои он исполнял по желанию, по внутреннему влечению и отнюдь не стремился занять какую-либо должность в высших судебных инстанциях. Ценил покой, как свой, так и чужой. Людей рассматривал как соседей по жизни, спокойствие которых ничто и никогда не должно тревожить. Вставал и ложился он рано. Читал произведения нескольких авторов, любимых в Старом и Новом Свете, и довольствовался благопристойной и честной городской газетой «Уэйстонский вестник», где частные объявления занимали места больше, чем политика. Каждый день Джон Прот совершал по окрестностям прогулку продолжительностью один-два часа, во время которой от приветствий истрепывались шляпы, что вынуждало судью обновлять головной убор каждые три месяца. Не считая этих прогулок, он, за исключением времени, посвященного профессиональным обязанностям, наслаждался жизнью в мирном и уютном домике и выращивал в саду цветы, которые вознаграждали его за нежные заботы, радуя взор яркими красками и источая пленительный аромат.

Портрет и подлинный характер мистера Джона Прота, описанные нами в общих чертах, дают понять, что судья не слишком обеспокоился вопросом, заданным ему незнакомцем. Возможно, если бы незнакомец не обратился к хозяину дома, а принялся расспрашивать его старую служанку Кэт, та захотела бы узнать больше. Она взяла бы в оборот этого Сета Стенфорта, спросила бы, что нужно ответить, если всадник (или всадница) приедет и станет спрашивать о нем. И, разумеется, почтенная Кэт не сочла бы неуместным выяснить, собирается ли незнакомец вновь, утром или после полудня, посетить мирового судью.

Мистер Джон Прот никогда бы не позволил себе проявить подобное любопытство и нескромность, вполне простительные служанке, во-первых, потому что она была старой, а во-вторых — и это главное, — потому что принадлежала к женскому полу. Нет, мистер Джон Прот даже не заметил, что приезд, присутствие, а затем и отъезд незнакомца вызвали определенный интерес у завсегдатаев площади. Закрыв дверь, он отправился в сад, чтобы напоить водой розы, ирисы, герань и резеду, которые росли у него в цветнике.

Зеваки, раздираемые любопытством, однако, не последовали его примеру и не покинули своих наблюдательных постов.

А тем временем всадник доехал до конца Экстер-стрит, откуда открывался вид на западные районы города. Добравшись до предместья Уилкокс, которое эта улица связывает с центром Уэйстона, он остановил лошадь, но так же, как и на площади Конституции, не спешился. С этого места он мог охватить взглядом окрестности на добрую милю и следить за извилистой дорогой, спускавшейся на протяжении трех миль к расположенному на том берегу Потомака поселку Стил, колокольни которого вырисовывались на горизонте. Но напрасно его глаза блуждали по дороге. Они так и не обнаружили там того, что искали. Именно это обстоятельство и вызвало нетерпеливые движения, передавшиеся лошади, которая так резко забила копытами, что хозяину пришлось ее успокаивать.

Прошло десять минут, и всадник потрусил мелкой рысью по Экстер-стрит, в пятый раз направляясь на площадь.

— В конце концов, — повторял он сам себе, глядя на часы, — пока еще никто не опаздывает… Было назначено на семь минут одиннадцатого, а сейчас едва пробило половину десятого. Расстояние, отделяющее Уэйстон от Стила, откуда она должна приехать, равно расстоянию от Уэйстона до Брайела, откуда приехал я, и может быть преодолено за двадцать пять минут. Дорога в отличном состоянии, погода стоит сухая, и, насколько мне известно, мост не снесен наводнением. Следовательно, нет ни трудностей, ни препятствий… При этих условиях, если она не приедет, значит, не приложила столько стараний, сколько я… Впрочем, точность заключается в том, чтобы быть на месте вовремя, а не слишком рано. В действительности неточным оказался я, поскольку опередил ее настолько, насколько не подобает педантичному человеку. Однако, даже если отбросить любое другое чувство, вежливость требовала, чтобы я приехал на встречу первым!

Этот монолог продолжался все то время, пока незнакомец вновь спускался по Экстер-стрит, и окончился, едва копыта лошади начали оставлять следы на щебенке, покрывавшей площадь.

Решительно, те, кто ставил на возвращение незнакомца, выиграли пари. Поэтому, когда он ехал мимо гостиниц, они радостно улыбались ему, а проигравшие приветствовали всадника лишь пожатием плеч.

В этот миг муниципальные часы пробили десять. Незнакомец остановил лошадь, вытащил из кармана часы, насчитал десять ударов и убедился, что его часы идут в полном согласии с муниципальными.

До начала встречи оставалось семь минут.

Сет Стенфорт вернулся к началу улицы. Было видно, что ни он, ни лошадь не могут сохранять спокойствие.

На улице царило оживление. На идущих по ней вверх прохожих Сет Стенфорт не обращал ни малейшего внимания. Он пристально следил за теми, кто спускался, и буквально впивался в них взглядом, едва только они показывались. Улица была довольно длинная, и пешеходу требовалось не менее десяти минут, чтобы ее пройти. Но для быстро едущего экипажа или скачущей рысью лошади хватило бы трех минут, чтобы добраться до площади Конституции.

Однако нашему всаднику не было никакого дела до пешеходов. Он даже не видел их. Если бы сейчас мимо прошел его лучший друг, он просто не заметил бы его. Ожидаемая особа могла прибыть верхом или в экипаже.

Но приедет ли она на встречу? Оставалось всего три минуты — ровно столько, сколько необходимо, чтобы спуститься по Экстер-стрит! Но из-за угла не показывались ни экипаж, ни мотоцикл, ни велосипед, не говоря уже об автомобиле, который, развив скорость восемьдесят километров в час, приехал бы на встречу даже раньше.

Сет Стенфорт в последний раз бросил взгляд на Экстер-стрит. В его глазах будто сверкнул яркий огонь, и можно было бы слышать, как он говорит себе с непоколебимой решимостью:

— Если ее не будет здесь в семь минут одиннадцатого, я на ней не женюсь.

И словно в ответ на подобное заявление вверху улицы послышался топот несущейся галопом лошади. На восхитительном скакуне сидела молодая особа, управлявшая им столь же грациозно, сколь и уверенно. Прохожие расступались перед ней. Можно было не сомневаться, что до самой площади всадница не встретит ни одного препятствия.

Разумеется, Сет Стенфорт узнал ту, которую ждал, но лицо его оставалось бесстрастным. Он не произнес ни одного слова, не сделал ни единого движения. Повернув лошадь, он спокойно поехал к дому судьи.

Этого оказалось достаточно, чтобы вновь заинтриговать любопытных. На сей раз они подошли поближе, но незнакомец по-прежнему не обращал на них ни малейшего внимания.

Через несколько мгновений всадница появилась на площади. Ее взмыленная лошадь остановилась в нескольких шагах от двери.

Незнакомец снял головной убор и произнес:

— Приветствую мисс Аркадию Уокер…[168]

— А я приветствую Сета Стенфорта, — ответила Аркадия Уокер с грациозным поклоном.

Как легко догадаться, наблюдение за этой парой, совершенно не известной жителям Уэйстона, не прекращалось ни на минуту. Зеваки говорили друг другу:

— Если они приехали к судье Проту судиться, хорошо бы, чтобы процесс закончился к обоюдной пользе!

— Все уладится, или мистер Прот вовсе не так ловок, как мы думали!

— А если ни тот, ни другая не связаны брачными узами, уж лучше, чтобы все закончилось свадьбой!

Так зеваки точили лясы, обмениваясь впечатлениями. Но ни Сет Стенфорт, ни мисс Аркадия Уокер, казалось, не замечали, что привлекают к себе излишне много внимания.

В тот самый момент, когда Сет Стенфорт собирался соскочить с лошади и постучать в дверь мирового судьи, дверь неожиданно открылась.

На пороге появился мистер Джон Прот, а позади него на сей раз стояла старая служанка Кэт. Услыхав снаружи шум, а также стук лошадиных копыт, судья оставил сад, а служанка покинула кухню, желая узнать, что такое происходит.

Итак, Сет Стенфорт, оставшись в седле, обратился к магистрату:

— Господин мировой судья?

— Да, сударь.

— Я Сет Стенфорт из Бостона, штат Массачусетс[169].

— Очень рад познакомиться с вами, господин Сет Стенфорт.

— А это мисс Аркадия Уокер из Трентона, штат Нью-Джерси[170].

— Польщен честью оказаться в присутствии мисс Аркадии Уокер.

И мистер Прот, пристально оглядев всадника, перевел взгляд на всадницу.

Мисс Аркадия Уокер была очаровательной особой. Ей исполнилось двадцать четыре года. Глаза — светло-голубые. Волосы — темно-русые. Свежий цвет лица, едва тронутого загаром. Зубы — удивительно белые и ровные. Рост — немного выше среднего. Восхитительная стать. На редкость элегантная, гибкая и ловкая посадка. Девушка в амазонке[171] грациозно подчинялась движениям своей лошади, которая, взяв пример с лошади мистера Сета Стенфорта, нетерпеливо била копытом. Руки, обтянутые перчатками, небрежно перебирали поводья, и знаток признал бы в незнакомке лихую наездницу. Весь ее облик был проникнут той редкой изысканностью, которую вкупе с неким неуловимым свойством, присущим высшему обществу Соединенных Штатов, следовало бы назвать американским аристократизмом, не будь это слово в разладе с демократическими настроениями жителей Нового Света.

У уроженки Нью-Джерси мисс Аркадии Уокер остались только дальние родственники. Свободная в своих действиях, независимая благодаря значительному состоянию, наделенная беспокойным духом, присущим юным американкам, она вела образ жизни, соответствующий ее вкусам. Уже много лет подряд она путешествовала, побывала во многих европейских странах и находилась в курсе всего, что происходило и о чем судачили в Париже, Лондоне, Берлине, Вене или Риме. Свои впечатления от увиденного или услышанного во время своих бесконечных паломничеств мисс Аркадия Уокер могла обсудить с французами, англичанами, немцами и итальянцами на их родном языке. Образование ее отличалось большой основательностью, о чем позаботился в свое время уже отошедший в мир иной опекун. Она обладала и деловой жилкой и распоряжалась своим состоянием с тонким пониманием собственных интересов.

Всё, что сказано о мисс Аркадии Уокер, может быть симметрично (это слово вполне уместно) отнесено к мистеру Сету Стенфорту. Такой же свободный, такой же богатый, так же любивший путешествовать, объездивший целый свет, он почти не жил в Бостоне, своем родном городе. Зимы он проводил в Старом Свете, посещал великие столицы, где и познакомился со своей отчаянной соотечественницей. Летом же возвращался на родину, курорты которой служили местом встреч для семей зажиточных янки. Здесь он вновь встретился с мисс Аркадией Уокер. Одни и те же стремления сблизили двух молодых и отважных существ, которых собравшиеся на площади зеваки, особенно женского пола, считали просто созданными друг для друга. И правда, оба они были жадными до путешествий, оба спешили перенестись туда, где случались политические или военные перипетии, возбуждавшие всеобщий интерес. Не приходится удивляться, что мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер постепенно пришли к мысли соединить свои судьбы, что ни в коей мере не должно было внести изменения в их привычки. Отныне вместо двух кораблей, плывущих рядом, появится один, если на то можно надеяться, — великолепно построенный, хорошо оснащенный и оборудованный для плавания по вселенским морям.

Нет, вовсе не спорный вопрос и не судебный процесс привели Сета Стенфорта и мисс Аркадию Уокер к мировому судье этого города. Отнюдь! Выполнив все законные формальности, требуемые компетентными властями Массачусетса и Нью-Джерси, они назначили встречу в Уэйстоне в этот самый день (27 марта)[172], ровно в семь минут одиннадцатого, чтобы совершить действие, которое, по мнению людей знающих, является самым важным в человеческой жизни.

После того как мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер представились мировому судье так, как мы описали выше, мистеру Проту не оставалось ничего другого, как спросить у путешественника и путешественницы, что именно привело их к нему.

— Сет Стенфорт желает стать мужем мисс Аркадии Уокер, — ответил один.

— А мисс Аркадия Уокер желает стать женой Сета Стенфорта, — добавила другая.

Магистрат склонился перед женихом и невестой в поклоне и произнес:

— Я всецело в вашем распоряжении, мистер Стенфорт, и в вашем, мисс Аркадия Уокер.

В свою очередь оба отвесили поклон.

— Когда вам будет угодно провести церемонию бракосочетания? — продолжил мистер Джон Прот.

— Немедленно! Если вы свободны, — заявил Сет Стенфорт.

— Поскольку мы покинем Уэйстон, как только я стану миссис Стенфорт, — добавила мисс Аркадия Уокер.

По некоторой неторопливости в поведении мистера Прота можно было заметить, что он, а вместе с ним и весь город, сожалеет, что не в состоянии надолго удержать у себя эту очаровательную пару, которая удостоила их присутствием.

Он произнес:

— Я полностью в вашем распоряжении.

И отошел на несколько шагов, приглашая войти в дом.

Но в этот момент мистер Сет Стенфорт спросил:

— А разве необходимо, чтобы мисс Аркадия Уокер и я спешивались?

— Вовсе нет, — заявил мистер Прот. — Можно вступать в брак как конным, так и пешим.

Очень трудно встретить более покладистого магистрата, даже в такой своеобразной стране, как Америка!

— У меня к вам только один вопрос, — продолжил мистер Прот. — Выполнили ли вы все необходимые формальности, предписываемые законом?

— Выполнили, — ответил Стенфорт.

И он протянул судье двойное разрешение, составленное в надлежащей и должной форме в канцеляриях Бостона и Трентона после уплаты налогового сбора.

Мистер Прот взял бумаги, водрузил на нос очки в золотой оправе, внимательно прочел документы, составленные в полном соответствии с законом и снабженные официальной печатью, и сказал:

— Ваши документы в порядке, и я готов выдать вам брачное свидетельство.

Не стоит удивляться тому, что любопытные, число которых значительно возросло, толпились вокруг пары, став невольными свидетелями союза, скрепляемого в условиях, способных в любой другой стране показаться немного странными. Впрочем, подобное обстоятельство не только не смущало новобрачных, но и не вызывало у них неудовольствия.

Мистер Прот вернулся на крыльцо и громко, чтобы все могли услышать его слова, сказал:

— Мистер Сет Стенфорт, согласны ли вы взять в жены мисс Аркадию Уокер?

— Да.

— Мисс Аркадия Уокер, согласны ли вы взять в мужья мистера Стенфорта?

— Да.

Магистрат на несколько секунд задумался, а затем серьезно, словно фотограф, собирающийся произнести сакраментальные слова «Спокойно, снимаю!», продолжил:

— Мистер Сет Стенфорт из Бостона и мисс Аркадия Уокер из Трентона, объявляю вас мужем и женой!

Супруги подвинулись ближе друг к другу и взялись за руки, словно скрепляя только что совершившийся акт бракосочетания.

Затем Сет Стенфорт вынул из бумажника купюру достоинством в 500 долларов и протянул ее судье со словами:

— За ваши труды.

Миссис Стенфорт вынула такую же банкноту и произнесла:

— В пользу бедных.

Затем оба, поклонившись судье, который также почтительно склонился перед ними, отпустили поводья. Лошади тут же сорвались с места и стремительно поскакали в сторону предместья Уилкокс.

А мистер Прот проговорил с видом философа, каким и был на самом деле:

— Нет, я положительно прихожу в восторг от того, насколько легко в Америке вступить в брак! Почти настолько же, как и развестись…

Глава вторая,

в которой читатель попадает в дом мистера Дина Форсайта и знакомится

с его племянником Фрэнсисом Гордоном и горничной Митс

— Митс… Митс!

— Господин Фрэнсис?

— Куда же подевался дядя Дин?

— Вот уж не знаю, господин Фрэнсис!

— Может, он заболел?

— Нет, насколько мне известно, но если так будет продолжаться, то наверняка заболеет!

Такими вот вопросами и ответами обменивались молодой, двадцатитрехлетний, человек и старая, шестидесятипятилетняя, женщина в столовой дома по Элизабет-стрит в том самом городе Уэйстоне, где только что был заключен самый оригинальный брак на американский манер.

Этот дом по Элизабет-стрит принадлежал мистеру Дину Форсайту. Ему было пятьдесят пять лет, и он выглядел на свои годы. У Дина Форсайта была большая голова, растрепанные волосы, маленькие глазки, прятавшиеся за очками с очень толстыми стеклами, слегка сутулые плечи, мощная шея, дважды охваченная галстуком, который поднимался до самого подбородка. Он носил мятый широкий редингот[173], болтавшийся жилет с никогда не застегивавшимися нижними пуговицами, слишком короткие брюки, едва закрывавшие чересчур широкие туфли, колпак с кисточками, спускавшимися назад на седеющую шевелюру. Его морщинистое лицо было гладко выбрито, а не заканчивалось обычной для обитателей Северной Америки острой бородкой.

Таков был мистер Дин Форсайт, о котором говорили его племянник Фрэнсис Гордон и Митс, старая служанка, утром 3 ноября[174].

Лишившись родителей в раннем возрасте, Фрэнсис Гордон был воспитан мистером Дином Форсайтом, братом своей матери. Хотя ему должно было перейти от дяди некоторое состояние, он не считал это причиной, чтобы предаваться безделью. Точно такого же мнения придерживался и мистер Форсайт. Племянник изучал гуманитарные науки и окончил знаменитый […][175] университет. Затем освоил право и теперь занимался адвокатской практикой в Уэйстоне, где у вдов, сирот и всех нуждающихся не было более решительного защитника. Он досконально знал все приговоры и постановления и без запинок произносил речи мягким, проникновенным голосом. Коллеги по профессии, и молодые и старые, уважали его. И он сумел не нажить себе ни одного врага. Красивый лицом, наделенный от природы прекрасными русыми волосами, выразительными черными красивыми глазами, элегантными манерами, остроумием без малейшей язвительной нотки, любезный без подобострастия, проявлявший достаточно ловкости в различных видах спорта, которыми страстно увлекалось американское провинциальное общество, он просто не мог не войти в избранный круг молодых людей города и не влюбиться в очаровательную Дженни Хадлсон, дочь доктора Хадлсона и его жены, урожденной Флоры Клэриш.

Но пока слишком рано привлекать внимание к этой юной особе. Еще не наступило время, когда она должна выйти на сцену. К тому же приличествует познакомиться с ней, когда она будет находиться в кругу своей семьи. А такой момент уже не за горами. Впрочем, нам следует проявлять последовательность в изложении этой истории, требующей величайшей точности.

Что касается Фрэнсиса Гордона, то добавим, что он обитал в доме на Элизабет-стрит и собирался его покинуть, несомненно, лишь в день бракосочетания с мисс Дженни. Но мы опять оставим мисс Дженни Хадлсон в покое. Скажем только, что добрейшая Митс была наперсницей племянника своего хозяина и баловала его, словно сына, вернее, словно внука, ведь бабушки, как известно, побили все рекорды материнской нежности.

Митс, образцовая служанка, каких теперь и не сыщешь, принадлежала к ушедшей в прошлое породе, соединявшей в себе свойства одновременно собаки и кошки: собаки — поскольку была привязана к хозяину, а кошки — поскольку привязалась к дому. Как нетрудно догадаться, миссис Митс без обиняков говорила с мистером Дином Форсайтом. Если он оказывался неправым, она выкладывала ему все начистоту. Если он не хотел признаваться в своих ошибках, то ему оставалось только одно: уйти из комнаты, вернуться в кабинет и запереть дверь на двойной замок.

Впрочем, мистеру Дину Форсайту не приходилось опасаться, что там он будет пребывать в одиночестве. Он всегда мог рассчитывать на помощь одного довольно важного персонажа, который также старался уклониться от упреков и увещеваний добрейшей Митс.

Тем человеком был Омикрон, которого, безусловно, прозвали бы Омегой, если бы он не был столь маленького роста[176]. Он перестал расти в пятнадцать лет, достигнув к этому возрасту четырех футов шести дюймов[177]. Под своим подлинным именем — Том Уиф — он, как раз в тот момент, когда перестал расти, поступил в дом мистера Дина Форсайта в качестве молодого слуги, а поскольку нынче ему уже перевалило за пятьдесят, то можно сделать вывод, что он находился на службе у дяди Фрэнсиса Гордона в течение тридцати пяти лет.

Впрочем, следует непременно пояснить, в чем заключались его обязанности на протяжении столь долгих лет: он помогал мистеру Дину Форсайту в работе, к которой питал почти такую же страсть, как и его хозяин.

Следовательно, мистер Дин Форсайт работал?

Да. Как любитель. Но, как станет ясно в дальнейшем, с необыкновенным рвением, усиленным неистовством.

Чем же он занимался? Медициной, правом, наукой, литературой, искусством, бизнесом, как многие другие граждане свободной Америки?

Ничего подобного! Вернее, наукой-то наукой, но определенной наукой — астрономией, однако не той, что требует точных расчетов, связанных с положением небесных тел. Нет, он стремился лишь открыть новую планету или новую звезду. Ничто или почти ничто из происходившего на поверхности земного шара, казалось, не вызывало у него интереса. Он обитал в бесконечном пространстве. Но поскольку там он не мог ни позавтракать, ни пообедать, то ему приходилось по меньшей мере дважды в день спускаться на землю. В то самое утро он заставил себя ждать, чем и было обусловлено ворчание добрейшей Митс, ходившей вокруг стола.

— Он так и не придет? — повторяла она.

— А где Омикрон? — спросил Фрэнсис Гордон.

— Он всегда находится только там, где хозяин! — ответила служанка. — Но у меня не хватает ног, — именно так она выразилась, — чтобы взобраться на его насест.

Насест, о котором шла речь, представлял собой не что иное, как башню, верхняя галерея которой возвышалась футов на двадцать над крышей дома. Если называть вещи своими именами, то это была настоящая обсерватория. Внизу галереи находилась круглая комната с четырьмя окнами, обращенными на четыре стороны света. Там вращались опирающиеся на подставки зрительные трубы[178] и довольно мощные телескопы. И если их окуляры были как новенькие, то вовсе не потому, что ими мало пользовались. Скорее, следовало опасаться, как бы мистер Дин Форсайт и Омикрон не испортили себе зрение, пристально вглядываясь в стекла оптических приборов.

Именно в этой комнате они проводили большую часть дня и ночи, правда, сменяя друг друга от захода до восхода солнца. Они смотрели, наблюдали, углублялись в межзвездное пространство. Их не оставляла надежда на какое-нибудь открытие, которому будет присвоено имя Дина Форсайта. Когда небо было ясным, всё шло более или менее хорошо. Но отнюдь не всегда стояла такая погода на 37-й параллели, проходящей через штат Виргиния. Сколько же в их края устремлялось облаков: перистых, кучевых, дождевых![179] Безусловно, намного больше, чем требовалось хозяину и его слуге. Сколько горьких сетований они выслушали друг от друга, сколько угроз послали небесному своду, по которому легкий ветерок предательски гнал клочья пара!

В эти нескончаемые прискорбные часы, когда не было ни малейшей возможности вести наблюдения, астроном-любитель повторял, яростно теребя свою и без того взлохмаченную шевелюру:

— Кто знает, может, в этот самый момент новая звезда появилась в поле зрения моего объектива? Кто знает, не упускаю ли я возможности заметить, как пролетает мимо второй спутник Земли… или спутник, обращающийся вокруг Луны?.. Кто знает, не мчится ли поверх этих проклятых туч какой-нибудь метеор[180], болид[181], астероид[182]?

— Вполне возможно, — отвечал Омикрон. — Вернее, точно, хозяин. Утром, когда небо ненадолго прояснилось… мне почудилось…

— Мне тоже, Омикрон.

— Нам обоим, хозяин, нам обоим…

— Я! Я, конечно, заметил первым! — заявил мистер Дин Форсайт.

— Несомненно, — согласился Омикрон, утвердительно наклонив голову. — Мне показалось, что это был… что это должен был быть…

— Я утверждаю, — твердо сказал Дин Форсайт, — что это был метеор, двигавшийся с северо-востока на юго-запад.

— Да, хозяин, почти в направлении Солнца…

— Это направление кажущееся, Омикрон!

— Безусловно, кажущееся.

— Это произошло в семь часов тридцать семь минут двадцать секунд…

— Двадцать секунд, — повторил Омикрон, — как я сразу же засек по нашим башенным часам…

— И с тех пор он больше не появлялся! — закричал мистер Дин Форсайт, грозя небу кулаком.

— Нет, хозяин, тучи… тучи… тучи, которые наползли с запада — юго-запада. Не знаю, увидим ли мы за целый день хоть маленький кусочек синевы!..

— Это все нарочно подстроено, — ответил Дин Форсайт. — Начинаю думать, что такое случается только со мной!

— И со мной тоже! — прошептал Омикрон, считавший, что его вклад в труды хозяина составляет по меньшей мере половину.

По правде говоря, все жители Уэйстона имели точно такое же право жаловаться на густые тучи, которые придавали городу печальный вид. Сияет солнце или нет — это для всех.

Впрочем, совсем нетрудно представить себе, в какое скверное настроение приходил Дин Форсайт, когда на город спускался туман, один из тех самых туманов, которые не рассеиваются двое суток подряд. Во время облачности еще можно различить какой-нибудь астероид, если он проносится близ поверхности земного шара. Но справиться с густой пеленой тумана, когда человеческие существа и в десяти шагах ничего не видят, не в состоянии даже самые мощные телескопы, самые совершенные зрительные трубы. В Уэйстоне такие туманы были далеко не редкостью, хотя город омывался прозрачными водами Потомака, а не мутными водами Темзы.

Но что же ранним утром того дня, когда небо еще было чистым, заметили или будто бы заметили, хозяин и его слуга? Это был болид удлиненной формы, летевший так стремительно, что они не смогли определить его скорость. Итак, как мы уже говорили, болид перемещался с северо-востока на юго-запад. Но, поскольку расстояние между землей и болидом должно было измеряться изрядным количеством лье, за ним можно было бы следить в течение нескольких часов, припав к окулярам зрительных труб, если бы столь несвоевременный туман не помешал наблюдениям!

И тогда, как из рога изобилия, посыпались неизбежные сожаления, вызванные неудачей. Появится ли вновь этот болид на горизонте Уэйстона? Представится ли возможность определить его параметры — размер, вес и природу? Не обнаружит ли его в другой точке неба какой-нибудь более удачливый астроном? Будет ли Дин Форсайт, не слишком много времени проведший у телескопа, иметь право присвоить открытию свое имя? Не отдадут ли позднее честь этого открытия одному из тех ученых Старого или Нового Света, которые проводят всё время в поисках метеоров между зенитом и горизонтом своих обсерваторий?

И оба прильнули к окнам, выходящим на восток. Они больше не разговаривали. Дин Форсайт шарил взглядом по широкому горизонту, ограниченному с этой стороны причудливым рельефом Серборских холмов, поверх которых свежий ветер гнал сероватые тучи, разорванные в нескольких местах. Омикрон встал на цыпочки, пытаясь увеличить поле зрения, которое ограничивал его низенький рост. Хозяин скрестил руки, упершись сжатыми кулаками в грудь. Слуга скрюченными пальцами стучал по подоконнику. Совсем рядом пролетали птицы, издававшие пронзительные крики. Казалось, они издеваются над хозяином и слугой, которых природа человеческих существ удерживала на поверхности земли!.. Ах! Если бы они могли отправиться вслед за птицами, то в несколько прыжков пересекли бы слой густого тумана и, вероятно, увидели бы астероид[183], продолжавший свой полет среди сверкающих солнечных лучей.

В это мгновение в дверь постучали.

Поглощенные своими мыслями, Дин Форсайт и Омикрон ничего не слышали.

Затем дверь распахнулась, и на пороге появился Фрэнсис Гордон.

Дин Форсайт и Омикрон даже не обернулись.

Племянник подошел к дяде и легонько тронул его за руку.

Казалось, Дина Форсайта вернули с края света. Не земного, а небесного света, куда он мысленно унесся вслед за метеором.

— Что случилось? — спросил он.

— Дядя, завтрак ждет…

— А, — буркнул Дин Форсайт, — он ждет? Ну, что ж… мы тоже… мы ждем…

— Вы ждете? Чего?

— Чтобы вновь появилось солнце, — заявил Омикрон, а хозяин знаком подтвердил его слова.

— Но, дядя, полагаю, вы не приглашали солнце на завтрак, и поэтому можно сесть за стол без него.

Что было возразить на это? Действительно, если сверкающая звезда не появится в течение всего дня, неужели мистер Дин Форсайт соизволит позавтракать в час, когда все порядочные люди обычно ужинают?

— Дядя, — повторил Фрэнсис Гордон, — предупреждаю вас, что Миге потеряла терпение.

Эти слова оказались решающим доводом, вернувшим мистера Дина Форсайта из грез к реальности. Он прекрасно знал, что такое нетерпеливость добрейшей Митс, и даже боялся ее проявлений. Раз уж она отправила к нему гонца, следовало незамедлительно спуститься вниз.

— Который сейчас час? — спросил Дин Форсайт.

— Одиннадцать часов сорок шесть минут, — ответил Фрэнсис Гордон.

В самом деле, часы показывали одиннадцать часов сорок шесть минут, а обычно дядя и племянник усаживались за стол напротив друг друга ровно в одиннадцать часов.

Точно так же, по обыкновению, им прислуживал Омикрон. Но в тот день по жесту хозяина, который слуга понял без труда, он остался в обсерватории, и если бы солнце вышло из-за туч…

Мистер Дин Форсайт и Фрэнсис Гордон вышли на лестницу и спустились на первый этаж.

Митс была там. Она посмотрела хозяину прямо в лицо, но тот опустил голову.

— Омикрон? — спросила она.

— Он занят наверху, — ответил Фрэнсис Гордон. — Мы обойдемся без него.

— Ладно! — сказала Митс.

Они начали завтракать и раскрывали рты лишь для того, чтобы есть, а не разговаривать. Митс, которая обычно охотно болтала, принося блюда и меняя тарелки, на сей раз не разжимала губ. Такое молчание производило гнетущее впечатление, а принужденность смущала. Поэтому Фрэнсис Гордон, желая положить этому конец, сказал:

— Дядя, вы остались довольны тем, как провели утро?

— Да… Нет… — ответил мистер Дин Форсайт. — Состояние неба не благоприятствовало нам…

— Стало быть, вы набрели на какое-нибудь астрономическое открытие?

— Полагаю, да, Фрэнсис… Но до тех пор, пока я не удостоверюсь, проведя новое наблюдение…

— Так вот что, сэр, — довольно сухо произнесла Митс, — гложет вас целую неделю, до такой степени, что вы больше не покидаете свою башню и встаете по ночам? Да!.. Трижды сегодня ночью… Я слышала!

— Да, моя добрейшая Митс…

— А когда вами овладеет чрезмерная усталость, — продолжала почтенная служанка, — когда вы подорвете свое здоровье, когда схватите жесточайшую простуду, когда будете прикованы в течение нескольких недель к кровати, разве звезды придут за вами ухаживать, а доктор пропишет вам принимать их вместо пилюль?

Учитывая оборот, который принял разговор, Дин Форсайт понял, что лучше не отвечать. Решив не обращать внимания на укоры и упреки Митс, так как не хотел еще больше раздражать ее своими возражениями, он продолжал молча есть, машинально поднимая стакан и растерянно ковыряя в тарелке.

Фрэнсис Гордон попытался продолжить разговор, но на самом деле вышло так, словно он разговаривал сам с собой. Казалось, что дядя, по-прежнему мрачный, не слышал племянника. Когда люди не знают, что сказать, они обычно говорят о вчерашней, сегодняшней или завтрашней погоде. Эта поистине неисчерпаемая тема доступна всем. К тому же вопрос состояния атмосферы должен был вызывать у мистера Дина Форсайта особый интерес. И в тот момент, когда из-за скрывшегося солнца в столовой еще больше стемнело, он поднял голову, посмотрел в окно, выронил из ослабевшей руки вилку и закричал:

— Неужели эти проклятые тучи так и не откроют небо? Неужели начнется проливной дождь?

— Честное слово, — заявила Митс, — после трехнедельной засухи это было бы благодатью для земли.

— Земля, земля! — прошипел мистер Дин Форсайт с таким глубоким отвращением, что получил следующий ответ старой служанки:

— Да, земля, сэр. И она стоит неба, с которого вы никогда не хотите спускаться… даже к завтраку.

— Ну, будет, моя добрейшая Митс… — сказал Фрэнсис Гордон, желая ее успокоить.

— Но, — продолжала она тем же тоном, — если дожди не пойдут в конце октября, то когда, я вас спрашиваю, они начнутся?

— Дядя, — сказал племянник, — ведь в самом деле сейчас стоит октябрь[184]. Начало зимы, и с этим приходится считаться! Но зима вовсе не такое уж плохое время года! В сильные холода выдаются сухие деньки при более ясном, чем в летнюю жару, небе… И вы возобновите работу в лучших условиях. Немного терпения, дядя…

— Терпения, Фрэнсис! — возразил мистер Дин Форсайт, и лицо его стало не менее мрачным, чем атмосфера. — Терпения! А если он уйдет так далеко, что его нельзя будет увидеть? А если он больше не покажется на горизонте?

— Он? — вскричала Митс. — Кто «он»?

В этот момент послышался голос Омикрона:

— Хозяин! Хозяин!

— Есть новости?! — воскликнул мистер Дин Форсайт, поспешно отодвигая стул и направляясь к двери.

Яркий луч проник через окно и рассыпал сверкающие искорки по стаканам, бутылкам и сосудам, расставленным на столе.

— Солнце! Солнце! — повторял мистер Дин Форсайт, во весь опор летя вверх по лестнице.

— Ну, вот и умчался! — сказала Митс, присаживаясь на стул. — Как можно?! И ни зима, ни морозы не мешают ему проводить дни и ночи на открытом воздухе! Рискуя подхватить простуду… бронхит… воспаление легких… И все это ради блуждающих звезд!.. Добро еще, если б их можно было взять в руки и собрать коллекцию!..

Так причитала добрейшая Митс, хотя хозяин не мог ее слышать. А если бы и услышал, все слова пропали бы даром.

Задыхаясь от быстрого подъема, мистер Дин Форсайт вошел в обсерваторию. Юго-западный ветер очистил небо и прогнал тучи к востоку. Широкий просвет позволял видеть синеву до самого зенита. Приборы могли без помех обозревать, не позволяя глазу теряться в тумане, свободную от туч часть неба, где и был замечен метеор. Комната буквально утопала в солнечном свете.

— Ну, — спросил мистер Дин Форсайт, — что там?

— Солнце, — ответил Омикрон, — но ненадолго, так как на западе опять появились облака.

— Нельзя терять ни минуты! — воскликнул мистер Дин Форсайт, настраивая зрительную трубу, в то время как его слуга проделывал то же самое с телескопом.

С какой страстью они в течение примерно сорока минут манипулировали приборами! С каким терпением крутили винты, чтобы удержать объективы в надлежащем положении! С каким скрупулезным вниманием ощупывали каждый уголок и закоулок этой части небесной сферы! Именно здесь с таким-то прямым восхождением[185] и таким-то склонением[186] в последний раз и предстал их взору болид. Они были уверены в его координатах.

Ничего… На этом месте ничего не оказалось! Вся открытая часть небосвода, являвшая собой восхитительное поле для прогулок метеора, была пустынна! Ни одной точки, видимой в этом направлении! Ни единого следа, оставленного астероидом!

— Ничего! — выдохнул мистер Дин Форсайт, проводя рукой по глазам, покрасневшим от крови, прилившей к векам.

— Ничего! — словно жалобное эхо, отозвался Омикрон.

Снова спустился туман, и небо опять нахмурилось.

Конец небесному просвету, и на этот раз уже на весь оставшийся день! Скоро тучи соединятся в однородную грязно-серую массу и прольются мелким дождем. К великому сожалению хозяина и слуги, пришлось отказаться от наблюдений.

И тогда Омикрон сказал:

— Но, сударь, уверены ли мы, что видели его?

— Уверены ли мы в этом?! — закричал мистер Дин Форсайт, воздевая руки к небу. И тоном, в котором одновременно сквозили беспокойство и зависть, добавил: — Не хватает только, чтобы он его тоже заметил… этот Сидни Хадлсон![187]

Глава третья,

где речь идет о докторе Сидни Хадлсоне, его жене, миссис Флоре Хадлсон,

мисс Дженни и мисс Лу, их дочерях

— Только бы он, этот Дин Форсайт, не заметил его!

Так говорил себе доктор Сидни Хадлсон.

Да, он был доктором, но не практиковал в Уэйстоне только потому, что предпочитал посвящать все свое время и весь свой талант такому высокому, божественному виду деятельности, как астрономия.

К тому же доктор Хадлсон владел значительным состоянием, частично полученным по наследству, частично взятым в приданое за миссис Хадлсон, урожденной Флорой Клэриш. Помещенные с умом средства обеспечивали будущее не только ему, но и двум его дочерям, Дженни и Лу[188].

Доктору-астроному было сорок семь лет, жене его — сорок, старшей дочери — восемнадцать, младшей — четырнадцать.

Семьи Форсайт и Хадлсон жили в дружбе, но между Сидни Хадлсоном и Дином Форсайтом существовало определенное соперничество. Нельзя сказать, чтобы они оспаривали друг у друга ту или иную планету, ту или иную звезду, ибо небесные светила принадлежат всем, даже тем, кто их не открывал. Однако им довольно часто приходилось вступать в споры по поводу того или иного атмосферного наблюдения.

Существование некой миссис Дин Форсайт могло бы усложнить положение дел и даже вызвать достойные сожаления сцены. Но, как известно, такой дамы в природе просто не было, поскольку тот, кто мог бы на ней жениться, остался холостяком и даже в мыслях не имел ни малейшего желания вступать в брак. Итак, никакой супруги, готовой встать на сторону супруга, не было, а следовательно, имелись все шансы, что ссора между двумя астрономами-любителями могла закончиться скорейшим примирением.

Безусловно, во второй семье существовала миссис Флора Хадлсон. Однако она была чудесной женщиной, чудесной матерью, чудесной хозяйкой, обладавшей от природы миролюбивым характером, не способной отпускать непристойности в чей-либо адрес, не прибегающей на завтрак к клевете, а на обед — к злословию, как это делает столько дам, принадлежащих к самому изысканному обществу Старого и Нового Света. Столь образцовая супруга всеми силами стремилась успокоить мужа, когда он возвращался, пылая гневом, после спора со своим ближайшим другом Форсайтом.

Следует сказать, что миссис Хадлсон находила вполне естественным, что мистер Хадлсон занимается астрономией, что парит в высоких небесных сферах, при условии, что он спускается вниз, когда она просит его спуститься. Впрочем, в отличие от добрейшей Митс, которая пилила своего хозяина, миссис Хадлсон совсем не досаждала мужу. Она терпеливо ждала, если он задерживался к трапезе или не успевал собраться в гости. Никогда не ворчала и даже умудрялась сохранять блюда подогретыми. Не стремилась прервать его думы, если он погружался в себя. Она тоже беспокоилась о его работе и умела обратиться к нему с ободряющим словом, когда он казался взволнованным из-за какого-нибудь открытия и блуждал в бесконечных пространствах, будучи не в состоянии отыскать дорогу домой.

Вот какую жену мы желаем всем мужьям, особенно если они увлекаются астрономией.

Старшая дочь, очаровательная Дженни, обещала пойти по стопам матери и следовать теми же путями существования. Разумеется, Фрэнсису Гордону было суждено превратиться в самого счастливого из мужчин, после того как он женится на Дженни Хадлсон. Не желая унизить американских барышень, позволим себе сказать, что во всей Америке не сыскать более очаровательной, более привлекательной девушки, соединившей в себе самые совершенные человеческие качества. Это была любезная блондинка с голубыми глазами, свежим цветом лица, очаровательными ручками и ножками, прелестного сложения, наделенная не только изяществом, но и скромностью, не только добротой, но и умом. Фрэнсис Гордон ценил ее не меньше, чем она ценила Фрэнсиса Гордона. Впрочем, племянник мистера Дина Форсайта пользовался дружбой и симпатией всей семьи Хадлсон. Подобное обстоятельство незамедлительно привело к предложению руки и сердца, которое было принято другой стороной. Ведь юные будущие новобрачные были просто созданы друг для друга! Дженни, наряду с наследственными достоинствами, должна была принести в семью благополучие. Что касается Фрэнсиса Гордона, то он будет обеспечен дядей, чье состояние в один прекрасный день отойдет ему. Однако оставим в покое перспективы наследования. Речь шла не об уже обеспеченном будущем, а о настоящем, где имелись все условия для счастья.

Итак, Фрэнсис Гордон приходился женихом Дженни Хадлсон, а Дженни Хадлсон была невестой Фрэнсиса Гордона. День бракосочетания предстояло наметить в самое ближайшее время; как предполагалось, сам обряд венчания будет совершен преподобным О’Гартом в соборе Святого Андрея, главной церкви благословенного города Уэйстона.

Можете не сомневаться: церемония бракосочетания соберет толпы народа, поскольку оба семейства пользовались уважением, равным только их респектабельности. Можете также быть уверены, что в тот день самой веселой, самой живой и самой беззаботной будет малышка Лу, подружка на свадьбе любимой старшей сестры. Барышне еще не исполнилось пятнадцати лет, и она имела право быть настолько юной, насколько это возможно. Все баловали, все любили ее. Она была воплощением вечного двигателя, который ученые мужи вряд ли смогут найти где-либо еще, кроме как у подобных созданий. Немного шаловливая, всегда находившая неожиданные ответы, она, нисколько не смущаясь, подсмеивалась над «папиными планетами»! Но ей все прощалось, все сходило с рук. Доктор Хадлсон первым начинал смеяться и наказывал дочь не иначе, как целуя ее в румяные щеки.

В сущности, мистер Хадлсон был славным человеком, хотя столь же упрямым, сколь и обидчивым. За исключением Лу, на безобидные проказы которой он не обращал внимания, все были вынуждены считаться с его увлечениями и привычками. Одержимый исследованием неба, упрямый в том, что касалось доказательств, ревностно оберегавший открытия, которые уже сделал или намеревался сделать в ближайшее время, он расценивал своего друга Дина Форсайта как соперника и порой вступал с ним в нескончаемые споры относительно того или иного метеора. Два охотника, рыскавшие на одном и том же охотничьем угодье и спорившие при поддержке ружейных выстрелов! Сколько раз споры приводили к охлаждению отношений, что могло бы закончиться ссорой, если бы славная миссис Хадлсон не развеивала сгущающиеся тучи! Ей в этом активно помогали обе дочери и Фрэнсис Гордон. Впрочем, когда брак теснее свяжет эти семьи, случайные грозы станут менее опасными и, кто знает, возможно, оба любителя, сплоченные сотрудничеством в серьезном деле, сообща продолжат вести астрономические исследования. И тогда начнут поровну делить дичь, обнаруженную, если не сказать убитую, на широких полях космического пространства.

Следует отметить, что наряду с метеорологией[189] мистер Стэнли Хадлсон[190] занимался статистикой — совершенно особенной, связанной с преступностью статистикой, иные показатели которой подчинялись, согласно мнению самых авторитетных ученых, термометрическим и барометрическим колебаниям. Со всей присущей ему скрупулезностью доктор Хадлсон старался выявить эту зависимость. Составляя графики преступлений, он не пренебрегал ничем, что могло бы позволить ему как можно точнее отразить в них все данные. Он вел регулярную переписку с мистером Линноем, директором метеорологической службы Иллинойса[191], которому поверял сделанные им лично наблюдения. Ему не приходилось вступать в пререкания, поскольку при полном согласии ученого из Чикаго он утверждал, что «рост преступности связан с повышением температуры, если не ежедневной, то ежемесячной, сезонной и годовой». Если верить его наблюдениям, то уровень преступности немного повышался в ясную погоду и немного понижался в туманные дни. Отсутствие жары, особенно в зимние месяцы, и чрезмерные дожди летом, похоже, совпадали с уменьшением численности покушений на собственность и людей. Наконец, этот показатель также падал, если начинал дуть северо-восточный ветер. Более того, представлялось, что три метеорологические кривые сумасшествия, самоубийств и преступлений довольно точно пересекаются при одних и тех же погодных и температурных условиях.

Да, доктор Хадлсон оставался рьяным сторонником этих забавных теорий. Что касается преступности и шансов пасть ее жертвой, то он советовал принимать как можно больше мер предосторожности в «преступные месяцы». И именно поэтому насмешница Лу старательно запирала свою комнатку на замок, когда стояла сильная жара, великая сушь или ветер дул с недоброй стороны.

Дом доктора Хадлсона считался одним из самых уютных: поистине лучшего расположения невозможно было сыскать во всем Уэйстоне. Этот миленький особнячок под номером 27/1 по Моррис-стрит находился как раз посредине улицы, между двором и садом с прекрасными деревьями и зелеными лужайками. Особняк представлял собой двухэтажное здание с семью окнами на фасаде. С левой стороны над высокой кровлей возвышался своеобразный донжон[192] квадратной формы, достигавший в высоту метров тридцати и заканчивавшийся площадкой, обнесенной перилами. В одном из углов стояла мачта, на которой в воскресные и праздничные дни взвивался флаг Соединенных Штатов Америки, украшенный пятьюдесятью одной звездой[193].

Верхняя комната донжона была переделана под обсерваторию. Именно здесь доктор работал со своими приборами, зрительными трубами и телескопами, только в ясные ночи он переносил их на террасу, откуда объективы могли без всяких помех блуждать по небесному своду. Но именно там доктор и подхватывал самую жестокую простуду, пренебрегая советами миссис Хадлсон.

— В конце концов папа заразит свои планеты! — любила повторять мисс Лу. — Этот насморк так легко передается!

Однако доктор не желал ничего слышать и порой не считался даже с морозами в семь-восемь градусов ниже нуля, если небосклон представал во всей своей чистоте. Следует отметить, что из обсерватории дома по Моррис-стрит можно было без труда разглядеть башню на Элизабет-стрит[194]. Между ними не располагалось ни одного здания, ни одно дерево не закрывало их друг от друга своими раскидистыми ветвями. Только полумиля разделяла кварталы, в которых возвышались эти сооружения. Для того чтобы без труда рассмотреть лиц, находившихся в башне или донжоне, не стоило прибегать к мощному телескопу, достаточно было воспользоваться обыкновенным биноклем. Безусловно, Дину Форсайту было не до того, чтобы подглядывать за Стэнли Хадлсоном, а Стэнли Хадлсон не собирался терять время, уставившись на Дина Форсайта. Их взоры были устремлены гораздо выше и не обращались к земным объектам. Но было вполне естественно, что Фрэнсис Гордон стремился увидеть, не стоит ли на площадке Дженни Хадлсон. Очень часто их глаза, прильнувшие к биноклям, вели между собой беседу. Полагаю, что в этом не было ничего зазорного.

Безусловно, было бы проще установить между домами телеграфную или телефонную связь. Провод, протянутый от донжона к башне, сделал бы беседы более приятными. По меньшей мере беседы Фрэнсиса Гордона с Дженни и Дженни с Фрэнсисом Гордоном. И нет никаких сомнений, что малышка Лу подчас вела бы свою партию, превращая дуэт в трио. Однако Дин Форсайт и доктор Хадлсон не испытывали ни малейшего желания обмениваться сообщениями или быть потревоженными во время астрономических наблюдений. Поэтому проводное сообщение так и оставалось в проекте. Возможно, когда жених и невеста станут законными супругами, эта мечта все-таки осуществится… После матримониальной связи появится связь электрическая, призванная еще теснее сплотить оба семейства.

В тот день после полудня Фрэнсис Гордон отправился, как всегда, с визитом к миссис Хадлсон и ее дочерям. Его приняли в гостиной на первом этаже — словно он был, если позволено так выразиться, хозяйским сыном. Пусть он еще не стал мужем Дженни, но Лу хотела, чтобы он уже был ее братом. А то, что эта девочка вбивала себе в голову, прочно там застревало.

Читатель не удивится, узнав, что доктор Хадлсон замуровался в донжоне. Он [заперся] там с четырех часов утра. Опоздав, как и Дин Форсайт, на завтрак, он стремительно бросился обратно на площадку в тот самый момент, когда с южной стороны солнце начало вновь проглядывать из-за туч — опять-таки как мистер Дин Форсайт. Не менее взволнованный, чем тот, он, казалось, и не думал спускаться.

А ведь без него было невозможно решить важный вопрос, вынесенный на всеобщее обсуждение.

— О! — закричала Лу, едва молодой человек переступил порог гостиной. — А вот и господин Фрэнсис! Неизменный господин Фрэнсис! И я задаю себе вопрос: что же такого сделал господин Фрэнсис?.. Поскольку все замечают только его!

Сначала Фрэнсис Гордон пожал руку, которую ему протянула радушно улыбающаяся Дженни, а затем поклонился миссис Хадлсон. Вместо ответа Лу он заставил ее щеки залиться румянцем, запечатлев на них поцелуй.

Все сели. Завязался разговор, который, по правде говоря, был всего лишь продолжением вчерашней беседы. Создавалось впечатление, что присутствующие не расставались с прошедшего дня и что, действительно, влюбленные не покидали друг друга, по крайней мере в мыслях, ни на минуту. Мисс Лу утверждала даже, будто бы «неизменный Фрэнсис» всегда находится в доме, будто бы он только притворяется, что выходит в дверь, ведущую на улицу, но тут же возвращается через дверь, выходящую в сад, будто бы прячется в укромных уголках, чтобы его никто не видел.

В тот день толковали о том же, что и прежде, ожидая дня бракосочетания. Дженни слушала, что говорит Фрэнсис с присущей ему серьезностью, каковая нисколько не лишала его обаяния. Они смотрели друг на друга, мысленно строили на будущее планы, осуществление которых, впрочем, было не за горами. Никто даже не мог и подумать об отсрочке. Разве этот союз не получил благословения обоих семейств? Уже давно Фрэнсис Гордон подыскал миленький домик на Ламбет-стрит, домик со всеми удобствами, с ухоженным, еще зеленым в эту пору садом. Он находился в западном квартале, откуда открывался вид на воды Потомака, не слишком далеко от улицы Моррис. Миссис Хадлсон обещала сходить посмотреть домик на следующий день и, если он понравится будущей нанимательнице, снять его в течение недели. Лу выразила желание сопровождать мать и сестру. Она и мысли не допускала, что кто-нибудь может обойтись без ее советов, и намеревалась сама заняться обустройством дома юной четы… И ей позволили пойти и даже высказать свое мнение.

Вдруг Лу вскочила со стула, подбежала к окну и закричала:

— А где же, где мистер Форсайт? Разве он не должен сегодня прийти?

— Дядя придет к четырем часам, — ответил Фрэнсис Гордон.

— Но его присутствие необходимо для решения этого вопроса, — заметила миссис Хадлсон.

— Он знает и ни за что не пропустит встречу.

— А если пропустит, — заявила Лу, угрожающе подняв кулачок, — ему придется иметь дело со мной, и тогда уж он пожалеет!

— А мистер Хадлсон? — спросил Фрэнсис. — Ведь мы нуждаемся в нем не меньше, чем в моем дяде.

— Папа в донжоне, — ответила Дженни, — и спустится, когда ему доложат.

— Беру это на себя, — сказала Лу. — Я быстро взберусь на третий этаж.

Действительно, присутствие мистера Форсайта и мистера Хадлсона было совершенно необходимо. Разве речь шла не о назначении даты церемонии бракосочетания? Свадьбу следовало отпраздновать как можно скорее, при условии, конечно, что подружка невесты успеет заказать себе платье: длинное платье барышни, а не девочки, которое она рассчитывала впервые надеть в этот день.

На замечание, которое Фрэнсис высказал в шутку: «А если оно не будет готово, это знаменитое платье?..» — властная особа заявила:

— Тогда пусть откладывают свадьбу!

Ответ вызвал столь громкий смех, что мистер Хадлсон должен был, несомненно, услышать его в своем высоком донжоне.

Так протекал разговор, а стрелки часов отсчитывали минуту за минутой. Но мистер Дин Форсайт не появлялся. Лу напрасно высовывалась из окна, откуда ей была видна входная дверь, но мистер Форсайт все не показывался! И даже когда миссис Хадлсон, Дженни, ее сестра и Фрэнсис пересекли двор и вышли на улицу, они не увидели силуэта дяди на углу Моррис-стрит.

Пришлось вернуться в гостиную и вооружиться терпением — оружием, которым совершенно не владела Лу.

— Но ведь дядя твердо обещал, — повторял Фрэнсис Гордон. — Вот уже несколько дней я даже не понимаю, что с ним происходит.

— Надеюсь, мистер Форсайт здоров? — спросила Дженни.

— Да… но чрезмерно занят… уж и не знаю… От него невозможно добиться с утра до вечера и десятка слов! Что ему взбрело в голову?

— Осколок какой-нибудь звезды! — выпалила девочка.

— То же самое случилось и с моим мужем, — сказала миссис Хадлсон. — На этой неделе он мне казался более озабоченным, чем когда-либо. Его невозможно вытащить из обсерватории! Вероятно, там, высоко, в небесной механике происходит нечто из ряда вон выдающееся!

— Честное слово, — ответил Фрэнсис, — я склонен придерживаться того же мнения, судя по поведению дяди! Он больше не выходит, не спит, едва ест… Забыл, во сколько подается еда…

— Как же недовольна добрейшая Митс! — заметила Лу.

— Она в бешенстве, — заявил Фрэнсис, — но это ничего не меняет! Дядя до сих пор боялся упреков старой служанки, а теперь не обращает на них никакого внимания…

— Точно так же, как наш отец, — улыбаясь, сказала Дженни. — Кажется, моя сестра потеряла всякое влияние на него… А ведь всем известно, каким сильным оно было!

— Возможно ли это, мисс? — не меняя тона, спросил Фрэнсис.

— Это более чем правда! — ответила девочка. — Но… Терпение! Терпение! Нужно, чтобы Митс и я хорошенько образумили отца и дядю…

— Да уж… — продолжила Дженни. — Что с ними обоими случилось?

— Наверно, они потеряли какую-нибудь важную планету! — закричала Лу. — А если они не найдут ее до свадьбы…

— Мы, конечно, шутим, — сказала миссис Хадлсон, — хотя мистера Форсайта все еще нет.

— А ведь часы уже пробили половину пятого!.. — добавила Дженни.

— Если дядя не придет через пять минут, — заявил Фрэнсис Гордон, — я побегу…

В это самое мгновение во входную дверь кто-то позвонил.

— Это мистер Форсайт, — уверенно сказала Лу. — Послушайте… Он продолжает звонить. Он даже не замечает, что звонит. Думает совсем о другом!

Что за наблюдательная особа эта малышка Лу!

Разумеется, пришел мистер Форсайт. Когда он переступил порог гостиной, Лу принялась твердить:

— Опоздали! Опоздали! Неужели вы хотите, чтобы я вас отругала?

— Здравствуйте, миссис Хадлсон, — сказал мистер Форсайт, пожимая ей руку. — Здравствуйте, дорогая Дженни! — произнес он, целуя девушку. — Здравствуйте, — закончил он, потрепав девочку по щекам.

Все эти правила приличия он исполнил с рассеянным видом. Действительно, мысли мистера Дина Форсайта витали, как говорится, неизвестно где.

— Дядя, — вступил в разговор Фрэнсис Гордон, — когда вы не пришли в условленный час, я подумал, что вы забыли о нашей встрече.

— Да… Немного… Признаюсь и приношу свои извинения, миссис Хадлсон! К счастью, Митс мне напомнила, причем как следует.

— И правильно сделала! — заявила Лу.

— Не огорчайте меня, маленькая мисс! Серьезные заботы… Я был на пороге одного из самых интереснейших открытий…

— Да неужели? Как и папа, похоже! — заметила Дженни.

— Что?! — закричал мистер Дин Форсайт, вскочив так резко, будто бы пружина выскочила из кресла, на котором он сидел. — Вы говорите, доктор…

— Мы ничего не говорим, дорогой мистер Форсайт, — поспешила ответить миссис Хадлсон, по-прежнему опасавшаяся, и не без оснований, как бы не возникла новая причина для соперничества между ее супругом и дядей Фрэнсиса Гордона, и добавила: — Лу, сходи за папой.

Стремительная, как птичка, девочка бросилась в донжон. И если она не выпорхнула в окно, а побежала по лестнице, то только потому, что не захотела воспользоваться своими крыльями.

Через минуту в гостиную вошел мистер Стэнли Хадлсон. Вид у него был серьезный, глаза уставшие, лицо багровое, что заставляло опасаться, как бы его не хватил удар.

Они с мистером Дином Форсайтом обменялись привычным рукопожатием. Однако — и в этом не приходилось сомневаться — посмотрели они друг на друга с подозрением, искоса, словно испытывая взаимное недоверие.

Впрочем, оба семейства собрались, чтобы назначить день бракосочетания, или, говоря астрономическим языком, день совпадения звезд Фрэнсиса и Дженни. И поэтому разговор шел на эту тему. Разговор, а не дискуссия, поскольку все выражали согласие, чтобы свадьба была сыграна как можно скорее.

Но уделяли ли мистер Дин Форсайт и мистер Хадлсон внимание тому, о чем говорили? Не летели ли их мысли вслед за каким-нибудь астероидом, затерявшимся в пространстве? И не терзался ли каждый из них сомнением, что другой близок к открытию?

Одним словом, они не возражали, чтобы свадьбу назначили через несколько недель. Поскольку дело происходило 3 апреля[195], было решено сыграть ее 31 мая. Казалось, просто невозможно подыскать более подходящий день.

— При одном условии, конечно! — позволила себе заметить Лу.

— При каком? — спросил Фрэнсис.

— Если в тот день ветер будет дуть с северо-востока.

— А почему это так важно, мисс?

— Потому что, как говорит папа, при таких ветрах уровень преступности снижается! И так будет лучше, поскольку вы должны получить благословение на брак!

Глава четвертая,

повествующая о том, как в досье о болидах попали два письма, одно из которых

было отправлено в обсерваторию Питтсбурга, а другое — в обсерваторию

Цинциннати

Господину директору обсерватории Питтсбурга, штат Пенсильвания

Уэйстон, 9 апреля

Господин директор!

Имею честь довести до Вашего сведения следующий факт, способный сам по себе заинтересовать астрономическую науку: в ночь со 2 на 3 апреля текущего года я открыл болид, который пересекал северное небесное полушарие, перемещаясь с северо-востока на юго-запад со значительной скоростью. Было 11 часов 37 минут 22 секунды, когда он появился в объективе моей зрительной трубы, и 11 часов 37 минут 49 секунд, когда исчез. С тех пор мне не приходилось видеть его вновь, несмотря на самые тщательные наблюдения. И поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой принять к сведению полученную от меня информацию и соответствующим образом распорядиться этим письмом, которое в том случае, если метеор вновь окажется в поле зрения, представит доказательства моего приоритета в столь ценном открытии.

Примите, господин директор, заверения в моем нижайшем почтении. Остаюсь вашим покорнейшим слугой,

Дин Форсайт

Элизабет-стрит

Господину директору обсерватории Цинциннати, штат Огайо

Уэйстон, 9 апреля 1901 года

Господин директор!

Ночью 2 апреля между 11 часами 37 минутами 22 секундами и 11 часами 37 минутами 49 секундами мне выпало счастье открыть новый болид, который перемещался с северо-востока на юго-запад по северному небесному полушарию. С тех пор мне так и не удалось вновь проследить за траекторией нового метеора. Но, если он опять появится на нашем горизонте, в чем я не сомневаюсь, мне представляется справедливым, чтобы меня считали автором этого открытия, заслуживающего занять подобающее место в астрономических анналах нашего времени.

Примите, господин директор, мой нижайший поклон и уверения в самых почтительных чувствах.

Доктор Сидни Хадлсон

17[196], Моррис-стрит

Глава пятая,

повествующая о трех неделях ожидания, в течение которых, несмотря на всю

рьяную увлеченность наблюдателей, Дину Форсайту и Омикрону, с одной стороны,

и доктору Хадлсону — с другой, так и не удалось вновь у видеть болид

Теперь оставалось только ждать ответов на два заказных письма, отправленных с двойными марками и тройными штемпелями в адрес директоров обсерватории Питтсбурга и обсерватории Цинциннати. Возможно, ответ должен был заключаться в простой расписке и уведомлении о соответствующей регистрации полученных писем. Впрочем, заинтересованные лица большего и не требовали. Они хотели заявить о себе на тот случай, если метеор будет замечен другими астрономами — профессионалами или любителями. Что касается мистера Дина Форсайта, то он надеялся увидеть его в ближайшее время. Доктор Хадлсон также питал самые серьезные надежды. Чтобы астероид затерялся в небесных глубинах, так далеко, что стал недоступен земному наблюдению, что он никогда больше не предстанет взору подлунного мира, — нет! — такую гипотезу они отказывались даже допустить. Подчинявшийся логическим законам болид обязательно появится на горизонте Уэйстона. Они заметят его полет и вновь заявят о нем. Они определят его координаты, и он, получив славное имя в честь своего первооткрывателя, будет нанесен на небесные карты.

Однако в тот день, когда метеор появится вновь, вполне может оказаться, что им придется оспаривать право открытия. Что же тогда произойдет? Если бы Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон хоть на минуту представили себе опасность возникновения подобной ситуации, они бы воскликнули в один голос:

— Боже, сделай так, чтобы наша свадьба состоялась до возвращения этого несчастного болида!

Миссис Хадлсон, Лу, Митс и их друзья от всего сердца присоединились бы к такой просьбе.

Но они ничего не подозревали. И, хотя замечали растущую озабоченность обоих соперников, не могли догадаться о ее причине. Несомненно, это было связано с каким-нибудь астрономическим вопросом… Но с каким именно?

Впрочем, в доме на Моррис-стрит всех, за исключением доктора Хадлсона, мало волновало то, что происходило в глубинах небесного свода. Заботы… Да у кого их нет? Занятия, да… Требовалось разослать уведомления знакомым обоих семейств, принять гостей и их поздравления, нанести ответные визиты и выразить благодарность. А подготовка к свадьбе, составление приглашений на церемонию бракосочетания и торжественный обед, на который должны были собраться около сотни гостей? Гостей, которых предстояло рассадить так, чтобы все остались довольны. А свадебные подарки?!

Короче говоря, семейство Хадлсон отнюдь не бездельничало. По словам малышки Лу, нельзя было терять ни минуты. Она рассуждала так:

— Когда выдают замуж первую дочь, это очень серьезное дело! Не хватает опыта, и приходится прилагать много усилий, чтобы ничего не забыть! Что касается второй дочери, то опыт уже есть! Появляется навык, никто не боится что-либо забыть! Со мной все пройдет как по маслу!

— Да, — ответил ей Фрэнсис Гордон, — да… Как по маслу… А поскольку вам скоро исполняется пятнадцать лет, мисс Лу, то это не замедлит случиться!

— Позаботьтесь лучше о том, чтобы жениться на моей сестре, — громко смеясь, парировала девочка. — Это занятие потребует от вас времени, и не вмешивайтесь не в свои дела!

Как и обещала миссис Хадлсон, она собиралась посмотреть дом на Ламбет-стрит. Доктор же был слишком занят в своей обсерватории и не мог сопровождать ее.

— То, что вы сделаете, миссис Хадлсон, вы сделаете превосходно. Я всецело полагаюсь на вас, — ответил он на ее предложение. — К тому же это касается главным образом Фрэнсиса и Дженни… У меня же нет времени.

— Послушайте, папа, — сказала Лу, — разве вы не собираетесь спуститься с вашего донжона в день свадьбы?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— И появиться в церкви Святого Андрея, ведя свою дочь под руку?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— В черном фраке и белом жилете? В черных брюках и белом галстуке?

— Разумеется, Лу. Разумеется.

— И забыть про ваши планеты, чтобы ответить на приветствие, которое произнесет преподобный О’Гарт?

— Разумеется, Лу. Разумеется. Но ведь до свадьбы еще далеко! А поскольку небо сегодня чистое, что в апреле случается редко, то отправляйтесь без меня.

Миссис Хадлсон, Дженни, Лу и Фрэнсису Гордону пришлось оставить доктора манипулировать своими зрительными трубами и телескопами. Глядя на яркое солнце, им не приходилось сомневаться, что мистер Дин Форсайт предавался в своей башне на Элизабет-стрит аналогичным занятиям. Кто знает, возможно, метеор, впервые замеченный и затерявшийся с тех пор в далеком пространстве, на секунду появится в объективах их приборов?!

Компания вышла из дому после полудня. Они спустились по Моррис-стрит, пересекли площадь Конституции, приветствовав по дороге любезного мирового судью Джона Прота, поднялись по Экстер-стрит, точно так же, как это проделал двумя неделями раньше Сет Стенфорт, ожидавший Аркадию Уокер, добрались до предместья Уилкокс и направились к Ламбет-стрит.

Следует заметить, что по настоятельной просьбе Лу, если не сказать — приказу, Фрэнсис Гордон прихватил с собой хороший театральный бинокль. Поскольку, по словам Фрэнсиса Гордона, из окон будущего дома открывался прекрасный вид, девочка не хотела упустить возможность изучить пейзаж.

Наконец они подошли к дому номер семнадцать по Ламбет-стрит, открыли, потом закрыли за собой дверь и начали осмотр с первого этажа.

Действительно, это был один из самых приятных, спроектированных по последним правилам современного комфорта домов. Он находился в очень хорошем состоянии и не требовал ремонта. Достаточно было его обставить. К тому же мебель уже была заказана у лучшего обивщика Уэйстона. Расположенные в задней части дома рабочий кабинет и столовая выходили в сад, конечно, небольшой, площадью всего в несколько акров[197], но затененный двумя прекрасными грабами, с зелеными лужайками и клумбами, где начинали распускаться первые весенние цветы. Подвал состоял из освещаемых по англосаксонской моде подсобных помещений и кухни.

Второй этаж был под стать первому. Просторные комнаты соединялись между собой центральным коридором. Дженни оставалось только поздравить жениха с тем, что он нашел столь милое жилище, своего рода виллу, и притом очаровательную. Миссис Хадлсон полностью разделяла мнение дочери. Решительно, ей не удалось бы отыскать ничего лучшего во всех кварталах Уэйстона.

Что касается мисс Лу, то она охотно предоставила матери, сестре и Фрэнсису Гордону возможность обсуждать обои и мебель, а сама порхала из угла в угол, словно птичка в клетке. Она буквально лучилась счастьем, и эта вилла вполне пришлась ей по вкусу. Она повторяла это всякий раз, когда на том или другом этаже встречала миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсиса.

Когда же они все вместе оказались в гостиной, она воскликнула:

— А я уже выбрала себе комнату!

— Себе комнату, Лу? — спросил Фрэнсис.

— О! — добавила девочка. — Вам я оставила самую хорошую, откуда видна река. Я же… Я буду дышать воздухом сада.

— И для чего тебе нужна комната? — вступила в разговор миссис Хадлсон.

— Чтобы там жить, мама, когда папа и ты поедете путешествовать.

— Но ты прекрасно знаешь, что твой отец не путешествует, дорогая.

— Если только не в пространстве! — возразила девочка, прочертив рукой воображаемый путь на небе.

— И он никогда никуда не отлучается, Лу.

— Позволим моей сестре делать то, что ей хочется, — сказала Дженни. — Да… У нее будет своя комната в нашем доме. Она будет приходить туда всякий раз, когда надумает! И она будет там жить, если вдруг какие-либо дела заставят отца и тебя, дорогая матушка, уехать из Уэйстона.

Подобная возможность казалась настолько немыслимой, что миссис Хадлсон была не в состоянии даже допустить ее.

— Ну, что же… Вид… Какой красивый вид, должно быть, открывается сверху!

Говоря «сверху», девочка подразумевала верхнюю часть дома, огражденную перилами, начинавшимися от основания крыши. Отсюда взор мог блуждать по всему горизонту вплоть до соседних холмов.

Действительно, у миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсиса были все причины, чтобы последовать за Лу. Квартал Уилкокс был расположен на возвышенности, а это означало, что с самой верхней точки виллы открывалась широчайшая панорама. Можно было подниматься и спускаться по Потомаку и заметить за ним поселок Стил, откуда на встречу с Сетом Стенфортом выехала мисс Аркадия Уокер. Словно на ладони представал весь город с колокольнями церквей, высокими крышами общественных зданий, верхушками [деревьев][198], которые, закругляясь, образовывали зеленые купола. Следовало воочию видеть, как любопытная Лу поворачивала бинокль во всех направлениях, рассматривая квартал за кварталом! Она повторяла:

— Вот площадь Конституции… Вот Моррис-стрит, и я вижу наш дом… вместе с донжоном и флагом, трепещущим на ветру! На площадке кто-то есть…

— Ваш отец, — сказал Фрэнсис.

— Это может быть только он, — заявила миссис Хадлсон.

— Он… Он… Действительно, — подтвердила девочка. — Я его узнала… Он держит в руках зрительную трубу… Увидите, что он и не подумает повернуть ее в эту сторону! Нет!.. Она поднята к небу… Мы не так высоко, папа!.. Сюда!.. Сюда!

И Лу звала, звала, словно доктор Хадлсон мог ее услышать. Впрочем, даже если бы он не находился так далеко, он все равно был слишком занят, чтобы ответить.

И тогда Фрэнсис Гордон сказал:

— Раз вы увидели ваш дом, мисс Лу, может быть, разглядите и дом моего дяди?

— Да, да… — ответила девочка. — Так, сейчас поищу… Я узнаю его по башне… Он должен быть в этой стороне… Подождите… Вот! Сейчас наведу бинокль… Так… Так… Вот он!.. Да… Вот он!

Лу не ошиблась. Это действительно был дом мистера Дина Форсайта.

— Я его вижу! Я его вижу! — торжественно повторяла она, словно сделала какое-либо важное открытие, способное прославить ее маленькую особу.

И помолчав минуту:

— На башне кто-то стоит… — сказала она.

— Дядя, конечно! — ответил Фрэнсис.

— Он не один…

— С ним Омикрон!

— Даже и спрашивать не нужно, чем они занимаются, — заметила миссис Хадлсон.

— Они занимаются тем же самым, что и отец! — ответила Дженни.

По лицу девушки пробежала легкая тень. Она по-прежнему боялась, как бы соперничество между Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном не привело к охлаждению отношений между двумя семействами. Выйдя замуж, она сможет более решительно влиять на соперников и сумеет предотвратить разрыв. Фрэнсис поможет ей в этом. Он будет мешать дяде, а она — отцу поссориться при возникновении какой-либо астрономической проблемы, что уже чуть не произошло.

После того как они всё внимательно осмотрели, а Лу в последний раз выразила полнейшее удовлетворение, миссис Хадлсон, обе ее дочери и Фрэнсис Гордон вернулись в дом на Моррис-стрит. Завтра же они подпишут арендный договор с владельцем, займутся меблировкой и будут ждать дня, когда юные супруги переедут в дом жить.

Нет никаких сомнений в том, что благодаря шитью туалетов и обмену визитами вежливости с друзьями и знакомыми сорок пять дней между 10 апреля и 25 мая[199] — днем, на который была назначена свадьба, — пролетят в мгновение ока.

— Вот увидите, что мы не будем готовы! — повторяла нетерпеливая Лу.

И будьте уверены, что это произойдет не по ее вине, так как уж она-то ко всему приложит руку!

Тем временем мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон также не теряли ни минуты, но по совершенно иным причинам. Какую же физическую и моральную усталость вызывали у них наблюдения, продолжавшиеся целыми ясными днями и безмятежными ночами напролет, поиски их болида, который упорно не желал повторить свой полет над горизонтом! Но, может быть, горизонт Уэйстона зажат в слишком узкие рамки?.. Не лучше ли было бы исследовать более значительную часть неба? Если взобраться на какую-нибудь высокую гору, разве не откроется более широкое поле, чтобы следить за перемещением метеора? И для этого вовсе не придется ехать слишком далеко, покидать пределы Северной Америки, обустраиваться в самом сердце Мексики, на высокой вершине Чимборасо![200] Подобные вершины не манили к себе. Однако по какой восхитительной поверхности небосклона могли шарить приборы с высоты в 1500 или 1800 метров над уровнем моря! Ну, что же, разве в соседних с Виргинией штатах, в Джорджии или Алабаме[201], довольно высокие вершины гор Аллегани[202] не могли облегчить поиски наших астрономов?

Не стоит сомневаться в том, что, не будь у них необходимости сосредоточиться на этой теме, мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон наверняка задали бы себе вопрос, не лучше ли им не только найти более широкий горизонт, но и менее облачную атмосферу!

Они с головой ушли в свои заботы. Хотя им благоволила ясная погода, не омраченная туманами, ни от восхода до захода солнца, ни от его захода до восхода метеор так и не был замечен над Уэйстоном.

— Да появится ли он когда-нибудь? — задался вопросом Дин Форсайт, на минуту оторвавшись от окуляра телескопа.

— Появится, — с невозмутимым спокойствием ответил Омикрон.

— Почему мы его не видим?

— Потому что он остается для нас невидимым.

— А если мы его не видим, следовательно, он и для других остается невидимым.

Так рассуждали хозяин и слуга, глядя друг на друга покрасневшими от изнурительного бдения глазами.

Те же слова, которыми они обменивались, произносил, но только в форме монолога, и доктор Хадлсон, приходивший в такое же отчаяние от неудачи.

Они оба получили ответ на свои письма из обсерваторий Питтсбурга и Цинциннати. В ответном письме говорилось, что обсерватории взяли на заметку их сообщения о появлении болида 2 апреля в северной части горизонта Уэйстона. Кроме того, было сделано добавление, что при проведении новых наблюдений заметить этот болид не удалось, однако наблюдения будут продолжены, и, если болид появится, мистеру Дину Форсайту и доктору Хадлсону немедленно об этом сообщат.

Разумеется, обсерватории ответили астрономам-любителям по отдельности, не зная, что каждый из них приписывал честь сделанного открытия себе и претендовал на признание за ним единоличного первенства.

Безусловно, хозяева башни дома на Элизабет-стрит и донжона дома на Моррис-стрит могли бы освободить себя от продолжения столь утомительных поисков. Поставленные в известность обсерватории были лучше оснащены и обладали более мощными и более точными приборами. Несомненно, если метеор не был блуждающей массой, если он подчинялся регулярным воздействиям, если, наконец, вернется в условия, при которых уже был замечен, зрительные трубы и телескопы Питтсбурга и Цинциннати заметят его полет. Не лучше ли мистеру Дину Форсайту и мистеру Стэнли Хадлсону положиться на директоров этих прославленных учреждений?

Нет, конечно нет! Теперь они гораздо активнее, чем прежде, вершили свое дело. А толкало их к этому смутное чувство, что преследуют они одну и ту же цель. Они не делились друг с другом выводами, выдвигали только гипотезы, но беспокойство, как бы один не опередил другого, не оставляло им ни минуты покоя. Ревность снедала их сердца. Как хорошо было бы для отношений между двумя семействами, если бы этот злосчастный болид никогда не показывался им на глаза!

Ведь и в самом деле, существовали веские основания для беспокойства, и беспокойство это лишь росло. Мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон отныне не ступали друг к другу на порог. Раньше не проходило и двух суток, чтобы они не обменялись визитами, а подчас и приглашениями на обед. Теперь же — никаких визитов, никаких приглашений, что, казалось, даже к лучшему, поскольку не приходилось отвечать отказом.

В какую же тягостную ситуацию попали жених и невеста! Тем не менее они встречались, причем каждый день, поскольку в конце концов двери дома на Моррис-стрит оставались для Фрэнсиса Гордона открытыми. Конечно, именно ему, а не Дженни, пристало наносить визиты. Миссис Хадлсон по-прежнему выказывала молодому человеку доверие и дружбу. Однако он чувствовал, что доктор не без видимых усилий терпит его общество. А когда в присутствии мистера Стэнли Хадлсона разговор заходил о мистере Дине Форсайте, доктор бледнел, затем краснел, выдавая таким образом всю испытываемую им неприязнь. Те же самые прискорбные симптомы при похожих обстоятельствах проявлялись и в поведении мистера Форсайта.

Миссис Хадлсон попыталась разузнать причину подобного охлаждения, вернее, даже отвращения, которое питали друг к другу бывшие друзья. Однако все ее попытки потерпели провал. Супруг ограничился тем, что ответил:

— Нет, я никогда не ожидал от Форсайта такой выходки!

Какой выходки? Не было ни малейшей возможности добиться каких-либо объяснений. Даже Лу, избалованное дитя, которому было дозволено всё, ничего не знала. Она предложила нанести визит мистеру Форсайту в его башню. Однако Фрэнсис отговорил ее. По-видимому, она получила бы от его дяди ответ, аналогичный тому, что дал ее отец:

— Нет, я никогда не думал, что Хадлсон способен так себя повести по отношению ко мне!

Следует заметить, что добрейшая Митс, решившая попытать счастья, в ответ услышала довольно резко сказанные слова:

— Не лезьте не в свое дело!

Но в конце концов Омикрон нечаянно проговорился старой служанке, а та сообщила новость Фрэнсису. Оказывается, его хозяин открыл удивительный болид, и есть основания полагать, что то же самое открытие в тот же день и в тот же час сделал доктор Хадлсон.

Так вот в чем крылась причина столь смешного, сколь и отчаянного соперничества! Метеор — вот предмет ссоры двух старых друзей! И к тому же в момент, когда новая связь должна была упрочить их дружбу! Болид, аэролит[203], блуждающая звезда, простой камень, булыжник, если хотите, превратившийся в камень преткновения, о который грозила разбиться свадебная колесница Фрэнсиса и Дженни!

Лу не могла больше сдерживаться и кричала словно мальчишка:

— К черту эти метеоры, а вместе с ними и небесную механику!

Шло время. Апрель уступил место маю. Через 25 дней наступит срок взаимного соглашения… Но чему суждено свершиться до того? Не произойдет ли какой-нибудь несчастный случай? Не последует ли за этим разрыв, который возведет непреодолимое препятствие для планов обоих семейств? До сих пор прискорбное соперничество не выходило за рамки частной жизни. Но если какое-либо непредвиденное событие сделает его достоянием гласности? Если неожиданность столкнет соперников лбами?..

Тем временем приготовления к свадьбе продолжались. Все будет готово к 25 мая, даже красивое платье мисс Лу!

Следует непременно заметить, что первая майская неделя прошла в ужасных атмосферных условиях: дождь, ветер, небо, затянутое низкими тучами, непрерывно сменяющими друг друга. Не было видно ни солнца, которое сейчас описывало довольно крутую дугу над горизонтом, ни луны, практически полной, которая должна была освещать пространство своим светом. И поэтому было совершенно невозможно вести какие-либо астрономические наблюдения.

Однако миссис Хадлсон, Дженни и Фрэнсис Гордон даже не думали жаловаться на погоду. Никогда прежде Лу, ненавидевшая ветер и дождь, не радовалась затянувшемуся ненастью.

— Пусть оно продлится хотя бы до свадьбы, — повторяла она. — Пусть еще три недели не будет видно ни солнца, ни луны, ни даже одной, самой маленькой звезды!

Так разворачивались события, к глубочайшему сожалению двух доморощенных астрономов и к величайшему удовлетворению членов их семейств.

Однако в ночь с 8 на 9 мая погодные условия резко изменились. Северный ветер прогнал все тучи, нависшие над горизонтом, и небо вновь обрело полнейшую безмятежность.

Мистер Дин Форсайт в башне и доктор Хадлсон в донжоне вновь принялись шарить по небосклону над Уэйстоном от горизонта до самого зенита. Промчится ли метеор перед их зрительными трубами? Улыбнется ли им счастье, и кто первым увидит болид?

С уверенностью можно сказать лишь то, что их поведение не изменилось. А поскольку оба пребывали в дурном настроении, то это означало, что их наблюдения оставались бесполезными и конечно же метеор никогда больше не предстанет их взору.

Заметка, появившаяся в газетах от 9 мая, дает полную ясность на сей счет. Вот о чем там говорилось:

В пятницу вечером в 10 часов 47 минут пополудни болид удивительной величины с головокружительной скоростью пересек северную часть небосвода, перемещаясь с северо-востока на юго-запад.

На этот раз его не заметили ни мистер Хадлсон, ни мистер Форсайт. Не важно! Они не сомневались, что речь шла именно о том болиде, о котором они сообщили в две обсерватории.

— Наконец-то! — закричал один.

— Наконец-то! — закричал второй.

Какова же была их радость! Но легко понять, каково было также и их разочарование, когда на следующий день газеты сообщили дополнительную информацию:

По мнению обсерватории Питтсбурга, это был тот самый болид, о котором сообщил 9 апреля мистер Дин Форсайт из Уэйстона, а по мнению обсерватории Цинциннати, речь шла о болиде, о котором ее поставил в известность в тот же день доктор Стэнли Хадлсон из Уэйстона.

Глава шестая,

содержащая более или менее фантастические рассуждения о метеорах вообще

и в частности о болиде, первенство открытия которого оспаривают мистер

Форсайт и мистер Хадлсон

Если какой-либо континент и может гордиться одним из составляющих его государств, как отец гордится одним из своих детей, то это, безусловно, Северная Америка. Если Северная Америка и может гордиться одной из своих республик, то речь идет, разумеется, о Соединенных Штатах. Если соединенное государство и может гордиться одним из своих 51 штатов, звезды которых сверкают в углу федеративного флага, то гордится оно, несомненно, Виргинией и ее столицей Ричмондом. Если Виргиния и может гордиться одним из своих городов, омываемых водами Потомака, то только городом Уэйстоном. Если вышеупомянутый Уэйстон и может гордиться одним из своих сыновей, то это связано с громким открытием, которому суждено занять достойное место в астрономических анналах 20-го столетия!

Разумеется, в самом начале все уэйстонские газеты, не говоря уже об изобилующих в США изданиях, выходивших ежедневно, три раза в неделю, каждую неделю, через день и один раз в месяц, поместили восторженные статьи о мистере Дине Форсайте и докторе Хадлсоне. Разве лучи славы, в которых купались эти два знаменитых гражданина, не падали и на сам город? Кто из жителей не ощущал себя причастным к ним? Разве отныне имя Уэйстона не будет неразрывно связано с этим открытием? Разве оно не будет вписано в муниципальные архивы наряду с именами двух астрономов, перед которыми наука останется в неоплатном долгу?

Пусть читатель не удивляется и поверит нам на слово, когда мы скажем ему, что в тот день население шумной и восторженной толпой направилось к домам, расположенным на Моррис-стрит и Элизабет-стрит. Нет нужды говорить, что никто и понятия не имел о соперничестве, разгоревшемся между мистером Форсайтом и мистером Хадлсоном. Для объятой восторженным энтузиазмом толпы они существовали как одно целое. Никто не сомневался, что в подобных обстоятельствах оба астронома действовали сообща. С течением времени их имена станут неразлучными. Пройдут тысячелетия, и, возможно, будущие историки не преминут заявить, что речь идет об одном-единственном человеке…

Но тогда было очевидным лишь то, что при радостных криках толпы мистер Дин Форсайт был вынужден появиться на галерее башни, а мистер Стэнли Хадлсон — на площадке донжона. Отвечая на громогласные крики «ура!», обращенные к ним, каждый в знак признательности отвесил поклон.

Однако проницательный наблюдатель не мог не заметить, что радость их была чем-то омрачена. Над триумфом, словно туча над солнцем, нависла тень. Один из астрономов бросал косые взгляды на башню, второй — на донжон. Каждый из них видел, как соперник отвечает на приветствия уэйстонской толпы. Им помогали в этом зрительные трубы. Кто знает, вероятно, если бы зрительные трубы были заряжены, они бы принялись палить! Взгляды, ставшие средоточием ревности, могли бы превратиться в пули!

Впрочем, Дина Форсайта приветствовали так же горячо, как и доктора Хадлсона. Одни и те же горожане собирались поочередно у обоих домов.

Но какими словами обменивались во время этих шумных оваций Фрэнсис Гордон и служанка Митс, с одной стороны, и миссис Хадлсон, Дженни и Лу — с другой? Предвидели ли они печальные последствия, которые вызовет сообщение, посланное в газеты обсерваториями Питтсбурга и Цинциннати? То, что до сих пор хранилось в тайне, стало явным. Мистер Форсайт и мистер Хадлсон, каждый сам по себе, открыли болид, а учитывая совпадение дат, следовало признать, что речь идет об одном и том же метеоре. И поэтому не приходилось ли ожидать, что каждый из них будет претендовать если не на вознаграждение, то по меньшей мере на честь сделанного открытия, что, в свою очередь, приведет к прискорбному разрыву отношений между двумя семействами?

Очень легко представить и понять чувства, которые испытывали миссис Хадлсон и Дженни, глядя на ликующую толпу, собравшуюся около их дома. Они смотрели на эти проявления радости, укрывшись за шторами, висевшими на окне. И хотя доктор появлялся на площадке донжона, его домашние воздерживались выходить на балкон. С тяжелым сердцем думали они о последствиях заметки, опубликованной в газетах. Если мистер Форсайт и мистер Хадлсон, движимые нелепым чувством зависти, оспаривали метеор, то не встанет ли публика на сторону того или другого астронома-любителя? У каждого из них имелись приверженцы. В разгаре страстей, охвативших город, в гуще волнений, которые, возможно, вспыхнут в недалеком будущем, каким окажется положение обоих семейств, положение будущих супругов, этих Ромео и Джульетты, когда научный спор столкнет между собой Капулетти и Монтекки американского городка?

Что касается Лу, то она пребывала в ярости. Ей хотелось открыть окно и обрушиться с горькими упреками на всех собравшихся. Она жалела, что в ее распоряжении не было пожарного шланга, чтобы окатить толпу и потопить крики «ура!» в потоках холодной воды. Матери и сестре с трудом удавалось усмирять чересчур законное негодование девочки.

Не менее напряженная обстановка царила и на Элизабет-стрит. Фрэнсис Гордон охотно послал бы к черту всех этих восторженных почитателей, которые могли усугубить и без того отчаянное положение. Сначала он намеревался подняться наверх к дяде, однако не сделал этого, опасаясь, что не сумеет скрыть испытываемую горечь, и позволил мистеру Форсайту и Омикрону красоваться на башне.

Подобно тому как миссис Хадлсон приходилось сдерживать нетерпение Лу, Фрэнсис Гордон был вынужден усмирять гнев добрейшей Митс. Митс хотела разогнать толпу. Можно не сомневаться, что инструмент, которым она каждый день ловко орудовала, превратился бы в ее руках в грозное оружие. Впрочем, угостить ударами метлы людей, пришедших вас приветствовать, было бы чересчур жестоко, и племянник вмешался ради интересов дядюшки.

— Но, господин Фрэнсис, — воскликнула старая служанка, — разве эти крикуны не сошли с ума?

— Я склонен полагать, что да, — ответил Фрэнсис Гордон.

— И все из-за какого-то булыжника, гуляющего по небу!

— До чего же вы правильно говорите, добрейшая Митс!

— Еще бы! Вот бы он свалился им на голову и раздавил с полдюжины крикунов! Зачем, я вас спрашиваю, нужны все эти болиды?

— Для того, чтобы рассорить семьи! — заявил Фрэнсис Гордон под раскатистый гром криков «ура!».

Действительно, если открытие, сделанное двумя бывшими друзьями, должно было принести им громкую славу, почему бы не поделить ее? Оба имени оказались бы связаны до скончания веков! Ведь не существовало ни малейшей надежды ни на материальные результаты, ни на щедрое денежное вознаграждение. Это было бы чисто платоническое счастье. Но, когда задето честолюбие, когда вступает в свои права тщеславие, разве можно урезонить упрямцев, коих предки заслуженно прозвали бы мэтром Алибороном?[204]

В конце концов, разве не было почетно увидеть метеор? Разве своим открытием метеор не был обязан случаю и тому обстоятельству, что он пересекал горизонт Уэйстона как раз в тот момент, когда мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон припали к окулярам своих приборов?

К тому же разве денно и нощно не проносятся мимо сотни, тысячи таких же болидов, астероидов, блуждающих звезд? И разве другие любители не заметили сверкающий след, протянувшийся в пространстве? Да разве возможно сосчитать эти скопища огненных шаров, чертящих причудливые траектории на темном фоне небесного свода? Шестьсот миллионов — такова, по мнению ученых, численность метеоров, за одну ночь врывающихся в земную атмосферу, то есть 1200 миллионов за сутки! А Ньютон утверждал, что невооруженным глазом можно заметить от 10 до 15 миллионов таких небесных тел. «Итак, чем же кичатся эти два первопроходца, твердя об открытии, перед которым астрономам вовсе незачем снимать шляпы?» — такова была последняя фраза статьи в «Панче»[205], единственной газете Уэйстона, юмористически отражавшей происходящие события и не упустившей возможности проявить остроумие.

Совсем другой подход продемонстрировали ее более серьезные собратья, воспользовавшиеся случаем выставить напоказ осведомленность, почерпнутую из американского издания «Ларусса»[206], и вызвать ревность у признанных профессионалов в самых известных обсерваториях. Так, «Стандард Уэйстон» писала:

Как полагал Кеплер[207], болиды образуются из земных испарений. Однако более правдоподобным кажется, что эти явления представляют собой аэролиты, у которых постоянно находят следы бурного сгорания. Во времена Плутарха[208] их считали минеральными образованиями, устремляющимися к земной поверхности тогда, когда они оказываются вырваны из системы всеобщего вращения. Тщательное изучение их, сравнение с другими минералами показывает: у этих тел идентичный состав, примерно на треть сводящийся к простым веществам; однако соединение этих веществ различно. Их крупинки могут быть такими же мелкими, как металлические опилки, и такими же крупными, как горох или орехи. Они удивительно тверды, а на их разломах видны следы кристаллизации. Встречаются и такие, что образованы из самородного железа, чаще всего смешанного с никелем и никогда не подвергавшегося окислению.

Сведения, которые «Стандард Уэйстон» сообщила читателям, вполне соответствовали действительности. А вот «Дейли Уэйстон», в свою очередь, настаивала, что ученые во все времена обращали помыслы на изучение метеорных камней. Газета писала:

Разве Диоген из Аполлонии[209] не упоминал о звезде, образованной раскаленным камнем размером с мельничный жернов, падение которой подле Эгоспотамов[210] привело в ужас все население Фракии?[211] Если бы подобный болид свалился на колокольню церкви Святого Андрея, он бы разрушил ее до основания. При подобных обстоятельствах будет уместно перечислить камни, которые явились из глубин космического пространства, вошли в зону земного притяжения и были найдены на поверхности нашей планеты. До наступления христианской эры: черный камень, почитавшийся в Галатии[212] как символ Кибелы[213] и перевезенный в Рим; еще один камень, найденный в Эмесе[214], в Сирии, и посвященный культу солнца; священный щит времен царствования Нумы[215]; черный камень, бережно хранящийся в Каабе[216], в Мекке; громовой камень, использованный при изготовлении знаменитого меча Антара[217]. А сколько аэролитов и обстоятельств, сопровождающих их падение, было описано после наступления христианской эры: камень весом 260 фунтов[218], упавший в Энсисхайме[219], что в Эльзасе[220]; камень с металлическим отливом величиной с человеческую голову, упавший на гору Везон в Провансе[221]; камень весом 72 фунта, источавший серный запах и, как говорили, состоявший из железной пены[222], упавший в Ларини[223], в Македонии; камень, упавший в Люсе, близ Шартра[224], в 1768 году, раскаленный до такой степени, что до него нельзя было дотронуться. А разве неуместно будет упомянуть о болиде, который в 1803 году достиг нормандского города Эгля[225] и о котором Гумбольдт[226] рассказывал следующим образом: «После полудня на чистейшем небе показался огромный болид, двигавшийся с юго-востока на северо-запад. Через несколько минут послышался взрыв, продолжавшийся пять-шесть минут и исходивший из небольшого, почти неподвижного черного облачка. За ним последовали еще три-четыре раската и грохот, походивший на мушкетные выстрелы, к которым словно примешивался бой многочисленных барабанов. При каждом взрыве от черного облака отделялась часть составляющих его паров. В этом месте не было замечено никаких светящихся явлений. Более двух тысяч метеорных камней, самый большой из которых весил 17 фунтов, упало на эллиптическую поверхность, протянувшуюся с юго-востока на северо-запад и имеющую в длину 11 километров. Все эти камни дымились и были раскалены, но огонь не извергали. Исследователи заметили, что их было легче разбить через несколько дней после падения, чем спустя более продолжительное время».

А теперь упомянем о явлении, о котором докладывали постоянному секретарю Королевской академии Бельгии: в 1854 году в Харворте[227], Дарлингтоне[228], Дареме[229] и Данди[230] в звездном, но темном небе появился огненный шар, в два раза превышавший размерами Луну, когда он полностью явился взору. Его кроваво-красная масса излучала сверкающие лучи. За ним тянулся длинный светящийся хвост золотого цвета, широкий, компактный и четко выделяющийся на темно-синем небе. Этот вначале прямой хвост затем принял форму восходящей вверх арки. Болид прочертил траекторию с северо-востока на юго-запад, причем столь широкую, что она виднелась от одной крайней точки горизонта до другой. Он сильно вибрировал или, скорее, поворачивался вокруг собственной оси, меняя светло-красный цвет на насыщенный красный. Вскоре болид исчез, однако его исчезновение не сопровождалось взрывом или падением.

К подробностям, приведенным «Дейли Уэйстон», «Морнинг Уэйстон» добавила детали, дополнявшие статью коллеги:

Пусть болид Харворта не взорвался. Но совсем по-иному обстояли дела с болидом, который 14 мая 1864 года появился перед неким наблюдателем из Кастийона (департамент Жиронда, Франция). Хотя болид появился всего лишь на пять секунд, его скорость была такой, что в столь короткий промежуток времени он успел описать дугу в 60 градусов. Из бледно-зеленого он превратился в сверкающе-белый. Между увиденным воочию взрывом и услышанным грохотом прошло три-четыре минуты, а ведь расстояние в 40 километров звук покрывает всего за две минуты. Следовательно, сила взрыва превзошла все самые сильные взрывы, которые только могут случиться на земной поверхности. Что касается размеров болида, вычисленных в соответствии с высотой, то его диаметр оценивался по меньшей мере в 1500 футов. Он должен был лететь со скоростью пять лье в секунду, то есть со скоростью, составляющей две трети скорости Земли, вращающейся вокруг Солнца.

После «Морнинг Уэйстон» наступила очередь «Ивнинг Уэйстон», которая сосредоточила свое внимание на болидах, состоявших практически полностью из железа, то есть на самых многочисленных. Газета напомнила своим читателям, что масса метеорита, найденного на сибирских просторах, составила не менее 700 килограммов. Но что она значила по сравнению с метеоритом, найденным в Бразилии и весящим, по самым скромным оценкам, не менее 6 тысяч килограммов? И отнюдь не следовало забывать о двух других подобных массах, одна из которых, весом 14 тысяч килограммов, была найдена в Олимпии, в Тукумане[231], а другая, весом 19 тысяч килограммов, обнаружена в окрестностях Дурансо[232], в Мексике. Наконец, на юге Азиатского континента, вблизи истоков Желтой реки, находится монолит из самородного железа высотой примерно 40 футов, который монголы прозвали «Скалой Полюса» и который, как утверждают местные жители, упал с неба.

Честное слово, не будет большим преувеличением, если мы скажем, что часть населения Уэйстона, прочитав эту статью, прониклась страхом. Ведь, для того чтобы быть замеченным при известных условиях и на значительном расстоянии, метеор мистера Форсайта и мистера Хадлсона должен был, вне всякого сомнения, превосходить размерами болиды Тукумана, Дурансо и «Скалу Полюса». Кто знает, не превышал ли он своими размерами аэролит Кастийона, диаметр которого, по оценкам, доходил до 1500 футов? Разве можно было представить себе вес подобной железной массы? А если такой метеорит уже однажды появился на горизонте Уэйстона, разве нельзя было предположить, что он туда вновь вернется? А если по какой-либо причине ему вдруг вздумается остановиться в одной из точек траектории, как раз прямо над Уэйстоном, то не окажется ли Уэйстон жертвой неистовой силы, какую даже невозможно себе представить?! И не станет ли это возможностью рассказать несведущим и напомнить забывчивым жителям об ужасном законе падения тел, в соответствии с которым энергия тела описывается формулой: высота и вес, умноженные на квадрат скорости!

Все это привело лишь к тому, что город охватила тревога. Опасный, источающий угрозу болид стал темой всех разговоров в публичных местах, в клубах и в семейном кругу. Преимущественно женская часть общества отныне думала лишь о разрушенных церквах, уничтоженных домах, а если находилось несколько мужчин, пожимавших плечами при упоминании о беде, которую они считали надуманной, то они отнюдь не оказывались в большинстве. Можно сказать, что денно и нощно на площади Конституции, равно как и на других возвышенных местах города, постоянно собирались группы людей. Стояла ли ясная или пасмурная погода, это не мешало ведению наблюдений. Никогда прежде аптекари-оптики не продавали столько биноклей, лорнетов и прочих оптических инструментов! Никогда прежде в небо не устремлялось столько взволнованных глаз жителей Уэйстона. Когда метеор был замечен астрономами Огайо и Цинциннати, то, как говорилось в официальном сообщении, он держал путь над городом, и, будь он видимым или невидимым, опасность грозила ежечасно, если не сказать ежеминутно и даже ежесекундно.

Но, кто-то возразит не без серьезных на то оснований, подобная опасность должна была в равной мере угрожать различным районам, а также городам, поселениям, деревням и хуторам, расположенным вдоль траектории. Безусловно, вне всякого сомнения. Болид должен был обогнуть земной шар за еще не рассчитанное время, и, следовательно, все точки, расположенные под его орбитой, могли стать местом падения. Тем не менее именно Уэйстон удерживал рекорд по глубочайшему беспокойству, если нам будет позволено употребить сей современный термин. Однако он с удовольствием уступил бы этот рекорд любому другому городу… особенно городу Старого Света. Но если этот страх, сначала весьма смутный, и охватил Уэйстон, то потому только, что болид был впервые замечен именно над его горизонтом. Итак, не вызывало сомнения лишь то, что некоторые точки траектории располагались над Уэйстоном. Общее впечатление могло быть сформулировано следующим образом: это было впечатление жителей осажденного города, которые ожидали бомбардировку с часа на час и понимали, что одна из бомб разрушит их дом. Да притом какая бомба!

Но кто бы мог подумать: при сложившихся обстоятельствах одна газета все же отыскала предмет для иронии. Да, у нее нашлись читатели, хотя она постоянно смеялась над ними! Конечно, «Панч» стремилась усилить своими насмешками страхи населения, вызванные опасностью страхи, ответственными за которые она пыталась сделать мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона. Газета вопрошала:

Во что вмешались эти любители? Зачем надобно им было шарить в пространстве своими зрительными трубами и телескопами? Разве не могли они оставить в покое небесный свод и не дразнить звезды? Разве не достаточно, разве не слишком много ученых, которые вмешиваются в то, что их совершенно не касается, беззастенчиво вторгаясь в межзвездное пространство? Небесные тела не любят, когда их так бесцеремонно разглядывают, а что касается секретов звезд, то людям не пристало раскрывать их, чтобы затем разглашать по всему белу свету! Да! Над нашим городом нависла угроза! Отныне никто не может чувствовать себя в безопасности! Страхуются от пожаров, града, циклонов… Но попробуйте застраховаться от падения болида. Болида, вероятно, в десять раз превышающего своими размерами крепость Уэйстона! Мало того, что он, падая, взорвется, что часто случается с подобными телами, так его обломки погребут под собой весь город и, возможно, вызовут пожар, если окажутся раскалены. Наш дражайший город, вне всякого сомнения, будет разрушен! Так почему же мистер Форсайт и мистер Хадлсон, вместо того чтобы спокойно сидеть на первом этаже своих домов, выслеживали пролетающие мимо метеоры? Именно они спровоцировали их своей настойчивостью, привлекли сюда своими ухищрениями! Если Уэйстон будет разрушен, если будет раздавлен или сожжен этим болидом, то по их вине, и поэтому спрашивать следует только с них. И мы вопрошаем всех беспристрастных читателей, а если таковые имеются, то это, разумеется, те, кто подписался на «Уэйстон панч»: для чего нужны астрономы, астрологи, метеорологи? Разве когда-нибудь результаты их трудов приносили благо жителям подлунного мира? Так напомним же высшую истину, высказанную одним гениальным французом, знаменитым Брийя-Савареном[233]: «Открытие нового блюда может осчастливить человечество больше, нежели открытие новой звезды».

Глава седьмая,

из которой читатели узнают, насколько была огорчена миссис Хадлсон отношением

доктора к мистеру Дину Форсайту, и услышат, как добрейшая Митс отчаянно

бранит своего хозяина

Что же отвечали мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон на шутки «Уэйстон панч»? Ровным счетом ничего. Возможно даже, что они вовсе не читали статьи сей непочтительной газеты. Впрочем, такую статью правильнее всего было просто не принимать всерьез.

Ведь, в конце концов, подобные насмешки, пусть даже более или менее остроумные, доставляли мало приятного лицам, против которых были направлены. Хотя в данном случае эти лица и оставались в неведении, но их родственники и друзья не могли не знать о статье, что конечно же их расстраивало. Добрейшая Митс пребывала в ярости. Осмелиться обвинить ее хозяина в том, что он призвал к себе болид, угрожавший общественной безопасности!.. Послушать старую служанку, так мистер Дин Форсайт должен был возбудить судебный процесс против автора статьи. И уж тогда-то мировой судья, мистер Джон Прот, сумел бы приговорить клеветника к значительной сумме, уплачиваемой в возмещение убытков. Не говоря уже о тюремном заключении, которого были вполне достойны авторы столь злостных наветов! Понадобилось ни больше ни меньше как вмешательство Фрэнсиса Гордона, чтобы успокоить старую служанку. Что же касается малышки Лу, то она видела дело с положительной стороны. Довольно часто все слышали, как она заливисто смеялась, повторяя:

— Ну конечно же! Газета права! Ну зачем мистеру Форсайту и папе понадобилось открывать этот проклятый булыжник, бороздящий пространство? Не вмешайся они, всё прошло бы незамеченным, как и множество других вещей, не наделавших столько зла!

И это зло, вернее, несчастье, о котором думала девочка, было не чем иным, как соперничеством, возникшим между дядей Фрэнсиса и отцом Дженни. Это были последствия подобного соперничества, причем непосредственно накануне заключения союза, который должен был сделать еще крепче узы, объединяющие оба семейства.

Можно смело утверждать, что они нисколько не волновались, нисколько не беспокоились о столь маловероятном падении болида на Уэйстон. Этому городу угрожала не бoльшая опасность, нежели тем, что располагались под траекторией, описываемой метеором[234] при его движении вокруг земного шара. То, что он мог однажды упасть, представлялось возможным, но отнюдь не неизбежным. Почему бы ему не сохранить навсегда положение спутника, подчинявшегося, как некая другая Луна, законам земного притяжения? Нет! Уэйстонцам не оставалось ничего другого, как смеяться над шутливыми предсказаниями «Панча». И они смеялись, не имея, в отличие от семейств Форсайт и Хадлсон, серьезных причин для огорчения.

То, что должно было случиться, случилось. Пока мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон лишь смутно подозревали друг друга, пока не существовало доказательств, что они двигались по одной и той же дороге, гром не грянул. Конечно, их отношения стали более прохладными. Ну и пусть! Они избегали встречаться, но невелика беда! Но теперь, после публикации писем, пришедших из двух обсерваторий, было во всеуслышание заявлено, что честь открытия одного и того же метеора принадлежит двум наблюдателям из Уэйстона. Что же теперь они собирались делать? Будет ли каждый из них отстаивать первенство открытия на страницах газет, а возможно, и в компетентном судебном органе? Возникнут ли по этому поводу ожесточенные споры? Не следовало ли опасаться, что «Панч» своими фантастическими статьями и бесстыдством газеты-шутника довела честолюбие обоих соперников до крайности, подлила масла в огонь, даже не масла, а нефти, поскольку дело происходило в Америке, где находятся неисчерпаемые источники этой минеральной жидкости[235]? Несомненно, вскоре к россказням репортеров присоединятся карикатуры, и отношения между донжоном на Моррис-стрит и башней на Элизабет-стрит станут еще более напряженными.

Поэтому не следует удивляться, что мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон более даже не упоминали о свадьбе, день которой приближался слишком медленно, к величайшей досаде Фрэнсиса и Дженни. Дело обстояло так, будто бы о ней и вовсе никогда не заходила речь. Стоило заговорить о ней с тем или другим, как они тут же вспоминали о каком-нибудь обстоятельстве, требовавшем их немедленного присутствия в обсерватории. Впрочем, там они и проводили всё время, приняв еще более озабоченный вид и целиком погрузившись в свои мысли. Приходилось даже сомневаться, были ли они в курсе неуместной прискорбной болтовни сатирической газеты. Но как внешний шум мог проникнуть на высоты башни и донжона? Фрэнсис Гордон и миссис Хадлсон прибегали к многочисленным уловкам, только бы не допустить его туда, поскольку боялись, что это только усугубит положение дел, а у обоих противников имелись другие заботы, нежели чтение местных газет.

Несмотря на то что метеор был замечен обсерваториями Огайо и Пенсильвании, мистер Дин Форсайт и Стэнли Хадлсон напрасно старались вновь увидеть его на привычной траектории. Неужели он удалился, причем на столь значительное расстояние, что стал недоступен для их приборов? В конце концов, это была весьма правдоподобная гипотеза. Однако астрономы-любители не отказались от постоянного наблюдения, а денно и нощно пользовались малейшим просветом на небе. Если так будет продолжаться, они заболеют. А если один увидит метеор раньше другого, трудно предсказать, как он воспользуется этим, пусть и случайным, обстоятельством.

Разумеется, знаний мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона не хватало, чтобы установить параметры нового астероида: точное положение на орбите, природу, форму, расстояние, на котором он двигался, продолжительность его обращения. Все это предстояло определить ученым-специалистам. Но капризный метеор не появлялся на горизонте Уэйстона или же, по крайней мере, обоим наблюдателям не удавалось его заметить, глядя в свои маломощные зрительные трубы! И поэтому они постоянно пребывали в прискорбном дурном настроении. К ним просто невозможно было подступиться. Двадцать раз на дню мистер Дин Форсайт обрушивал свой гнев на Омикрона, который отвечал ему в том же духе. Что касается доктора, то он был вынужден обращать негодование на самого себя, и поводов для этого у него вполне хватало.

И кто бы в подобных условиях осмелился заговорить с ними о брачном контракте и свадебной церемонии!

Прошла уже целая неделя после опубликования уведомления, отправленного в газеты обсерваториями Питтсбурга и Цинциннати. На календаре значилось 18 мая. Еще тринадцать дней — и наступит великая дата, хотя Лу утверждала, что она никогда не наступит и что такой день просто не существует в природе. Нет, послушать ее, так в этом году 31 мая исчезло. Девочка говорила это ради смеха, а смеялась она, чтобы рассеять волнение, царившее в обоих домах.

Тем не менее всё же следовало напомнить дяде Фрэнсиса Гордона и отцу Дженни Хадлсон о свадьбе, о которой они больше не говорили, словно она уже и не должна была состояться. При малейшем намеке на свадьбу оба резко уклонялись от разговора и уходили к себе. Итак, встал вопрос о том, чтобы прижать их к стенке во время одного из визитов, ежедневно наносимых Фрэнсисом в дом на Моррис-стрит. Однако миссис Хадлсон полагала, что будет лучше не предпринимать никаких попыток в отношении ее мужа. Ведь он совсем не занимался приготовлениями к бракосочетанию, равно как и не занимался домашним хозяйством. Нет… В назначенный день она просто скажет ему: «Вот фрак, вот шляпа, вот перчатки… Пора ехать в церковь Святого Андрея на брачную церемонию… Подай мне руку. Идем…»

Конечно, он пойдет, даже не осознавая этого. Лишь бы в тот момент метеор не пролетал перед объективом его телескопа!

Но если в доме на Моррис-стрит мнение миссис Хадлсон было решающим, в доме на Элизабет-стрит никто и не думал считаться с мнением Фрэнсиса Гордона. Если доктора оставили в покое и не требовали объяснений по поводу его отношения к мистеру Дину Форсайту, то старая служанка безжалостно теребила своего хозяина, требуя прояснить ситуацию. Митс не хотела ничего слышать. Она обозлилась на хозяина, чувствуя, что положение становится всё более угрожающим и что малейший инцидент может спровоцировать разрыв между семействами. А каковы оказались бы последствия? Свадьбу отложили бы или, вероятно, даже отменили, к отчаянию невесты и жениха, ее дорогого Фрэнсиса, которого мистер Форсайт заставил бы отказаться от руки Дженни. А что мог бы поделать несчастный молодой человек после публичного скандала, сделавшего бы любое примирение невозможным?

И вот после полудня 19 мая старая служанка, оказавшись наедине с мистером Форсайтом в столовой, остановила его в тот момент, когда он уже собирался подняться по лестнице, ведущей на башню.

Как известно, мистер Форсайт боялся откровенных разговоров с Митс. Он прекрасно знал, что подобные объяснения обычно оборачиваются не в его пользу. Он всегда был вынужден отступать. По его мнению, в тот момент, когда понимаешь, что терпишь поражение, благоразумнее всего не подставлять себя под удар.

И поэтому, взглянув снизу вверх на лицо Митс, которое показалось ему бомбой с горящим фитилем, готовой вот-вот взорваться, мистер Дин Форсайт, желавший укрыться от осколков, направился в глубь столовой. Но едва он дотронулся до дверной ручки, как старая служанка преградила ему дорогу. С высоко поднятой головой, устремив взгляд на хозяина, который отводил глаза, чтобы не смотреть ей прямо в лицо, она спросила, нисколько не стремясь унять дрожь в голосе:

— Мистер Форсайт, мне необходимо с вами поговорить.

— Поговорить со мной, Митс? Но сейчас у меня совершенно нет времени.

— Следует его иметь, сэр.

— Кажется, меня зовет Омикрон.

— Он вас не зовет, а если и позовет, то пусть изволит подождать.

— Но если мой болид…

— Ваш болид поступит так же, как Омикрон, сэр. Он подождет.

— Еще чего! — закричал мистер Форсайт, задетый за живое.

— К тому же, — продолжала Митс, — стоит ненастная погода. Начинают падать тяжелые капли, и в настоящее время наверху делать совершенно нечего!

И это была правда, даже более чем правда, что приводило в бешенство мистера Форсайта, равно как и доктора Хадлсона. Вот уже двое суток, как плотные тучи полностью закрывали небо. Днем сквозь них не проникал ни один солнечный луч, а ночью не мог пробиться свет звезд! Низкие туманы перемещались от одной точки горизонта к другой, словно траурная вуаль, которую порой разрывал своей верхушкой шпиль колокольни Святого Андрея. При подобных условиях невозможно было наблюдать за небесным пространством, следить за полетом астероидов и вновь увидеть болид, вызвавший столь жаркие споры. Приходилось даже считать вероятным, что атмосферные условия также не благоволили астрономам штата Огайо и штата Пенсильвания, равно как и другим обсерваториям Старого и Нового Света, Действительно, газеты по-прежнему не публиковали заметки о новом появлении метеора, замеченного 2 апреля. Правда, первое его появление, произошедшее уже шесть недель тому назад, не вызвало столь большого интереса, который должен был бы взволновать весь научный мир. Ведь речь шла об отнюдь не редком космическом явлении. Однако надо было быть Дином Форсайтом или Стэнли Хадлсоном, чтобы ждать возвращения болида с нетерпением, переходящим в неистовство.

После того как мистер Форсайт осознал всю невозможность ускользнуть, добрейшая Митс продолжила, скрестив на груди руки:

— Мистер Форсайт, вы случайно не забыли, что у вас есть племянник по имени Фрэнсис Гордон?

— А! Мой дорогой Фрэнсис, — ответил мистер Форсайт, добродушно кивая головой. — Конечно нет. Я не забыл… Как он себя чувствует, мой дорогой Фрэнсис?

— Прекрасно, уверяю вас.

— Мне кажется, что я его давно не видел.

— Действительно, примерно два часа, поскольку он завтракал вместе с вами.

— Со мной? А! Конечно!

— И вы больше ничего не замечаете, хозяин? — спросила Митс, заставляя его повернуться к ней.

— Да… Да… Моя добрейшая Митс! Что вы хотите? Я так занят…

— Заняты до такой степени, что, кажется, забыли об одной довольно важной вещи.

— Забыл? О чем же?

— О том, что ваш племянник скоро женится.

— Женится… Женится?

— Уж не хотите ли вы меня спросить, о какой свадьбе идет речь?

— Нет… Нет… Митс! Но к чему все эти вопросы?

— Для того чтобы понять, почему вы так себя ведете, сэр, по отношению к семейству Хадлсон! Поскольку вы не можете не знать, что существует семья Хадлсон, доктор Хадлсон, живущий на Моррис-стрит, миссис Хадлсон, мать мисс Дженни и мисс Лу Хадлсон, и что ту, которая собирается выйти замуж за вашего племянника, зовут Дженни Хадлсон!

По мере того как фамилия Хадлсон с каждым разом всё громче и громче срывалась с уст добрейшей Митс, мистер Дин Форсайт прижимал руку к груди, к ребрам, к голове, словно эта фамилия была пулей, выстреливающей в него в упор. Он тяжело дышал и даже задыхался. Кровь прилила к его глазам. Видя, что он не отвечает, Митс продолжила:

— Ну же… Вы слышали?

— Я слышал! — вскричал ее хозяин.

Сквозь плотно сжатые челюсти из его уст едва вылетало несколько обрывочных фраз.

— Ну? — спросила старая служанка, повышая голос.

— Фрэнсис по-прежнему думает об этой свадьбе? — наконец вымолвил он.

— Думает ли он об этом! — закричала Митс. — Да он думает, как дышит! Как мы все об этом думаем. Как вы сами об этом думаете, хотелось бы мне верить!

— Что?! Мой племянник по-прежнему намерен жениться на дочери доктора Хадлсона?

— На мисс Дженни, да будет вам угодно, хозяин. Было бы трудно отыскать более очаровательную особу…

— Допуская, — продолжил мистер Форсайт, — что дочь человека, который… Имя которого я не могу произносить, не задохнувшись от гнева… может быть очаровательной…

— Ну, это уж слишком! — заявила Митс, яростно развязывая передник, словно хотела его отдать.

— Посмотрим… Митс… Посмотрим! — проговорил ее хозяин, отнюдь не взволнованный столь угрожающим положением.

В руках старая служанка держала передник, завязки которого спускались до самого пола.

— Так… Вот что за мысли приходят вам в голову, мистер Форсайт!

— Но… Митс… Ты не знаешь, что он мне сделал, этот Хадлсон…

— И что же он вам сделал?

— Он меня обокрал.

— Он вас обокрал?

— Да… Обокрал. Подло обокрал!

— И что же он у вас украл? Часы? Бумажник? Носовой платок?

— Нет… Мой болид!

— А! Ваш болид! — закричала старая служанка, иронически смеясь, что было весьма неприятно мистеру Форсайту. — Ваш знаменитый болид! Которого вы больше никогда, никогда не увидите, как я думаю.

— Митс… Митс! Думай, о чем ты говоришь! — возразил мистер Форсайт.

На этот раз за живое был задет астроном.

Но ничто не могло остановить вышедшую из себя Митс, которую так и переполняло раздражение.

— Ваш болид, — повторила она, — вашу машину, разгуливающую наверху. И что же, разве она принадлежит вам больше, чем мистеру Хадлсону? Разве она не принадлежит всем? Любому, равно как и мне? Что, вы ее купили, заплатив из собственного кармана? Или она досталась вам по наследству? Или же, например, вам преподнес ее в подарок добрый Боженька?

— Замолчи… Митс… Замолчи! — закричал в свою очередь мистер Форсайт, поскольку больше не мог держать себя в руках.

— Нет, сэр, нет! Я не замолчу, а вы можете звать на помощь этого глупца Омикрона.

— Глупца Омикрона!

— Да… Глупца… Но он не заставит меня замолчать! Точно так же, как сам президент не смог бы заставить замолчать архангела, прилетевшего, чтобы от имени Всевышнего возвестить о конце света!

Был ли мистер Дин Форсайт настолько ошеломлен этой ужасной фразой, что его язык прилип к нёбу, не давая словам вырваться, а голосовая щель сжалась и более не могла выдавить ни звука? Достоверно известно лишь то, что ему не удалось ответить. Может быть, он и хотел в приступе гнева выставить старую служанку за дверь, но был просто не в состоянии произнести традиционное: «Уходите… Немедленно уходите! И чтобы я вас больше не видел!»

Впрочем, Митс и не послушалась бы. Можно не сомневаться, что, если бы она поймала хозяина на слове, то он пострадал бы больше всех. Ведь после сорока пяти лет службы хозяин и служанка не расстаются из-за какого-то злополучного метеора! Правда, если бы мистер Форсайт и мог в конце концов уступить в вопросе о болиде, то Митс ни за что бы не уступила в вопросе о бракосочетании Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон.

Однако этой сцене пора было окончиться, особенно в интересах мистера Дина Форсайта. Прекрасно понимая, что ему не удастся одержать верх, он искал пути к отступлению, но так, чтобы подобный маневр не слишком походил на бегство.

На этот раз на помощь ему пришло солнце. Внезапно ненастная погода прояснилась. Яркий луч проник сквозь стекла окон, выходивших в сад. По меньшей мере три дня лучезарное светило, спрятавшись за тучами, не показывалось жителям Уэйстона и, следовательно, взору двух важных персонажей, которые отчаянно мечтали о его появлении.

Нет ни малейших сомнений в том, что в этот момент доктор Хадлсон поднялся в свой донжон, если уже не был там, — именно такая мысль молниеносно пронеслась в голове мистера Дина Форсайта. Он представлял себе, как его соперник, согнувшись на площадке и припав к окулярам телескопа, рыщет по высоким сферам космического пространства, воспользовавшись благословенным просветом. Кто знает, может быть, метеор сейчас бороздит небо, величественно представ перед взором доктора?..

Мистер Форсайт больше не мог сдерживаться. На этот раз он не стал ждать, когда из башни раздастся голос Омикрона. Луч солнца произвел на него такое же впечатление, какое обычно он оказывает на шар, наполненный газом: он раздул его и увеличил восходящую силу. Теперь следовало подняться. И мистер Форсайт направился к двери. Для того чтобы закончить сравнение, скажем, что вместо балласта он отбросил весь гнев, накопившийся в нем против старой служанки.

Однако Митс стояла перед дверью и, казалось, не собиралась освобождать проход. Неужели возникнет необходимость хватать ее за руки, вступать в борьбу, прибегать к помощи Омикрона? Нет! Он нашел другой выход. Покинув столовую, он окажется в саду, в который выходит вторая дверь башни, не охраняемая никаким цербером[236], ни женского, ни мужского пола-Но в подобном маневре не возникло необходимости. Несомненно, старая служанка была измотана усилиями, по крайней мере, физическими, которые ей пришлось приложить. Хотя ей было не привыкать читать хозяину морали, однако никогда прежде она не делала это столь пылко. Чаще всего она сердилась на забывчивость мистера Форсайта, небрежность его туалета, частые опоздания к трапезе, пренебрежение мерами предосторожности в холодную погоду, что приводило к простудам и ревматизму. Но на сей раз возникла гораздо более серьезная проблема. Она целиком занимала сердце добрейшей Митс, боровшейся ради своего любимого Фрэнсиса, а также ради столь же дорогой Дженни.

Коли поразмыслить над жестокими словами, сказанными мистером Форсайтом в адрес доктора Хадлсона, которого он считал обыкновенным вором, разве нельзя было опасаться, что ситуация со дня на день обострится еще больше? Противники не покидали своих домов — пусть! Они не наносили друг другу визитов — тоже куда ни шло. Но если случай столкнет их лицом к лицу на улице или у общих знакомых, чем закончится подобная встреча? Безусловно, скандалом, который приведет к окончательному разрыву отношений между семействами. Вот чему следовало воспрепятствовать в первую очередь. Именно такую задачу и стремилась выполнить старая служанка. Не менее важным было и то, что Митс предупредила своего хозяина: в данном вопросе она не отступит «ни на шаг».

Митс сошла с места, занимаемого у двери, и бессильно опустилась на стул. Проход стал свободен. Мистер Дин Форсайт, дрожа от мысли, как бы завеса облаков вновь не закрыла собой солнце, притом, возможно, на весь день, сделал шаг, намереваясь выйти из столовой.

Митс не шевелилась. Однако едва открылась дверь, в тот самый момент, когда ее хозяин проскальзывал в коридор, ведущий к подножию башни, сказала:

— Мистер Форсайт, запомните хорошенько: свадьба Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон состоится, причем состоится в точно назначенное время. Это произойдет 31 числа текущего месяца. У вас всё будет — и белая рубашка, и белый галстук, и белый жилет, и черные брюки, и черный фрак, и светло-желтые перчатки, и лакированные туфли, и цилиндр… Впрочем, там буду и я!

В ответ мистер Дин Форсайт не произнес ни единого слова и торопливыми скачками устремился вверх по лестнице, ведущей в башню.

А добрейшая Митс, поднявшаяся, чтобы произнести ультиматум, вновь упала на стул и склонила голову. Из ее глаз скатилось несколько крупных слезинок.

Глава восьмая,

в которой положение продолжает ухудшаться, причем благодаря уэйстонским

газетам, одни из которых встали на сторону мистера Форсайта, а другие —

на сторону мистера Хадлсона

Тем временем погода постепенно налаживалась. Во второй весенний месяц барометр, казалось, решил отдохнуть, причем весьма заслуженно — после стольких-то зимних волнений. Его стрелка, уставшая от частых колебаний, повышений и понижений, которые ей пришлось испытать, с удовольствием установилась над отметкой «переменно». Итак, астрономы могли рассчитывать на череду погожих дней и ясных ночей, благоприятствующих их столь ценным и скрупулезным наблюдениям.

Разумеется, благоприятные атмосферные условия способствовали также работам, проводимым в донжоне и на башне. В ночь с 20 на 21 мая болид пересек горизонт Уэйстона с северо-востока на юго-запад и был одновременно замечен обоими соперниками.

— Это он, Омикрон, это он! — закричал мистер Дин Форсайт в 10 часов 37 минут вечера.

— Он самый, — подхватил Омикрон, встав на место хозяина у окуляра телескопа, и добавил: — Надеюсь, что сейчас этого доктора Хадлсона нет в его донжоне!

— Или, если он там, — закончил мистер Форсайт, — то не увидел болид.

— Ваш болид, — вставил Омикрон.

— Мой болид! — повторил Дин Форсайт.

Однако они оба ошибались. «Этот» доктор Хадлсон бдел в своем донжоне, направив зрительную трубу на северо-восток. Он наблюдал за метеором с того момента, когда тот вынырнул из туманной дымки на северо-востоке и, конечно, как и они, не терял его из виду на всем протяжении траектории вплоть до того, как метеор исчез во мгле на юго-западе.

Более того, не только астрономы-любители заметили метеор в этой части неба. Его появление констатировали обсерватории Питгсбурга и Цинциннати, равно как и множество других обсерваторий Старого и Нового Света. Вполне вероятно, что за продвижением метеора можно было бы установить регулярное наблюдение, если бы на протяжении нескольких недель туманы не скрывали его от глаз. Тогда было бы математически рассчитано, с какой регулярностью, на каком расстоянии и за какой период времени он делает виток вокруг Земли. Можно было предположить, что он затрачивал меньше времени, чем Циглеры[237] и другие globe-trotters[238], которым тогда принадлежали рекорды.

Разумеется, газеты старались держать своих читателей в курсе всего, что имело отношение к болиду. К нему было приковано внимание не только астрономов, но и широкой общественности. То обстоятельство, что газеты Уэйстона больше, чем прочие, торопились предоставить точную информацию, поскольку два первооткрывателя жили в их городе, не вызывало удивления. Однако болид появился в таких условиях, что для его изучения требовались расчеты, возможные только в обсерваториях. Он не был одной из блуждающих звезд, которые проносятся и исчезают после того, как промелькнут в самых верхних слоях атмосферы, одним из астероидов, которые однажды показываются и затем теряются в пространстве, одним из аэролитов, падение которых незамедлительно следует за их появлением. Нет! Он возвращался, этот метеор, он вращался вокруг Земли, словно второй спутник, он заслуживал, чтобы все занялись им. И им занимались. Как станет ясно из нашего правдивого рассказа, данному феномену предстояло занять достойное место среди самых любопытных явлений, когда-либо занесенных в астрономические анналы.

Итак, пусть сейчас не было прощения честолюбию мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона, оспаривавших метеор друг у друга, язвительности их заявлений и весьма прискорбных последствий, к которым всё это привело. Но их непременно поймут, причем в не столь отдаленном будущем.

Теперь метеор можно было изучать с определенной точностью, что и делали люди искусства или, вернее, люди науки. В различных обсерваториях на него направили лучшие приборы, и самые компетентные глаза припали к их окулярам.

Основываясь на переданных им заметках, газеты в первую очередь донесли до сведения своих читателей, по какой траектории следовал болид.

Эта траектория протянулась с северо-востока на юго-запад и проходила в Уэйстоне как раз через зенит. Если падение метеора произойдет над этим местом, то он рухнет прямо на город.

«Но какова вероятность того, что он упадет? — риторически вопрошала „Морнинг Уэйстон“, движимая вполне законным желанием успокоить своих подписчиков. — Он движется с равномерной, постоянной скоростью, и нет оснований полагать, что на своем пути он встретится с препятствием, из-за которого остановится».

Это было совершенно очевидно, и поэтому ни один из городов, расположенных, как Уэйстон, вдоль его траектории, не имел ни малейшего повода для беспокойства.

«Безусловно, — заметила „Ивнинг Уэйстон“, — аэролиты падали и еще будут падать. Но таковые, как правило, имеют меньшие размеры, блуждают в пространстве и падают только тогда, когда попадают на своем пути под воздействие земного притяжения».

Справедливое замечание. Как представлялось, оно совершенно не относится к данному болиду со столь равномерным движением, болиду, падения которого следовало бояться не больше, чем падения Луны. Разумеется, в определенные периоды по небу проносятся многочисленные метеорные потоки. Приведем только один пример: в ночь с 12 на 13 ноября 1833 года незадолго до 9 часов «пошел дождь» из 200 тысяч, по оценкам только одной станции, блуждающих звезд вкупе с болидами[239].

Учитывая частоту подобных феноменов, не стоит даже спрашивать себя, не потяжелел ли наш земной шар с момента своего возникновения из-за этих тысяч, миллионов, миллиардов аэролитов и не прибавит ли он значительно в весе в грядущие столетия. Но тогда из-за увеличения объема, а следовательно, и массы, а следовательно, и силы притяжения не претерпят ли изменений его обращение вокруг Солнца и вращение вокруг собственной оси? Кто знает, не изменит ли свое положение орбита Луны и не сократится ли расстояние между нею и Землей?..

Подобное замечание высказала «Стандард Уэйстон», а вскоре к ней присоединилась «Панч» в присущей ей манере:

Да будет вам! Опасность исходит вовсе не от нового болида! А вот Луна может свалиться нам на голову! И всё это по вине мистера Дина Форсайта! По вине доктора Хадлсона! Мы изобличаем их как общественных преступников!

Следовало полагать, что эта чертова газета, нападая на двух астрономов-любителей, удовлетворяла свои личные обиды. Вне всякого сомнения, потому, что астрономы-любители отказались подписаться на «Уэйстон Панч»!

Вопрос о расстоянии, на котором обращался метеор, был также решен более или менее точно. Расположенная в 26–30 километрах от земной поверхности, орбита приблизительно равнялась тому расстоянию, на котором, как предполагали, находился великолепный болид, замеченный 14 марта 1864 года в Голландии, Бельгии, Германии, Англии, Франции и скорость которого достигала 65 километров в секунду, то есть 3900 километров в минуту, то есть 5800 лье в час[240]; скорость, значительно превышавшая скорость обращения Земли по своей орбите. Скорость же нового метеора отнюдь не была столь значительной и достигала всего 410–420 километров в час. Впрочем, он летел на достаточной высоте, чтобы не столкнуться с вершинами Старого и Нового Света, поскольку самые высокие из них — вершины Тибетских гор[241] Давалагири[242] и Чамалари[243] — не превышают десяти тысяч метров над уровнем моря.

Итак, учитывая, с одной стороны, скорость болида, составляющую 420 лье в час, или более 10 тысяч лье за сутки, что приблизительно равно скорости точек земного экватора во время вращения земного шара вокруг собственной оси, а с другой стороны, расстояние примерно в 200 километров, которые отделяли его от земной поверхности, вот к каким выводам пришли: метеор делал виток вокруг Земли ровно за сутки, в то время как Луне требовалось для этого 28 дней. Следовательно, если бы атмосфера была постоянно чистой, метеор всегда бы был виден в краях, расположенных под его траекторией, описываемой им с северо-востока на юго-запад.

Однако возникает вопрос: как на расстоянии в 50 лье можно было видеть метеор, если только не пользоваться достаточно мощными приборами? Очевидно, для этого его объем должен быть весьма значителен.

На этот сам собой возникающий вопрос «Стандард Уэйстон» ответила следующим образом:

Судя по высоте и видимым размерам болида, его диаметр, как показали проведенные ранее исследования, должен составлять 500–600 метров. Однако пока еще не представляется возможным с достаточной точностью определить его природу. Он виден в достаточно мощный бинокль только потому, что его поверхность ярко освещается, вероятно, благодаря трению при прохождении через атмосферные слои, хотя их плотность на такой высоте невелика, поскольку уже на расстоянии в восемнадцать километров эта плотность в 10 раз ниже, чем у поверхности Земли[244].

Но, возможно, этот болид представляет собой скопление газообразной материи? А может, напротив, состоит из твердого ядра, окруженного светящейся оболочкой? Но какова толщина, какова природа ядра? Неизвестно и, вероятно, так никогда и не станет известно…

Стоит ли ожидать падения данного болида? Разумеется, нет. Несомненно, со времен, не поддающихся вычислению, он движется по орбите вокруг Земли. И если профессиональные астрономы до сих пор его не замечали, то виноваты в этом только они сами. Слава сделать столь замечательное открытие выпала двум нашим согражданам, мистеру Дину Форсайту и доктору Сидни Хадлсону.

Что касается вопроса о том, взорвется ли болид, как это часто происходит с подобными метеорами, вот какой можно дать на него ответ вместе с Гершелем[245], ответ, одновременно являющийся серьезным объяснением: «Теплота метеоров при падении их на землю, сопутствующие огненные явления, взрыв при вхождении в более плотные слои атмосферы — всё это хорошо объясняется физическими законами конденсации воздуха, происходящей из-за их огромной поступательной скорости, а также взаимодействием весьма разреженного воздуха и тепла». Что касается взрыва, то его следует объяснять давлением, которое испытывает масса твердого вещества. Именно так произошло с болидом 1863 года. Хотя плотность воздуха была в десять раз меньше на том расстоянии, где он находился, болид испытал давление в 675 атмосфер, которое может выдержать, не взрываясь, только железо.

Таковы были объяснения, предназначенные для публики. В общем, данный болид появился в обычных условиях и до сих пор ничем не отличался от себе подобных. Либо он покинет зону земного притяжения, либо продолжит обращаться вокруг земного шара, либо взорвется и обрушит свои обломки на Землю, либо упадет, как падали и будут падать множество других метеоров. Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего. И поэтому ученый мир занимался этим болидом не более обычного, а обыватель не проявил к нему никакого особого интереса.

Одни только жители Уэйстона — на данное обстоятельство следует указать особо — настойчиво продолжали следить за всем, что было связано с метеором. Это объяснялось тем обстоятельством, что честь его открытия принадлежала двум уважаемым жителям города, и, похоже, метеор превратился в их имущество, их личную собственность. Впрочем, вероятно, как и все обитатели подлунной, жители Уэйстона остались бы равнодушными к сему космическому инциденту, который газета «Панч» назвала «комическим», если бы пресса рассказала о соперничестве между мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном, которое с каждым днем всё обострялось.

Однако, подводя черту, можно сказать, что, хотя на тот момент и не было причин для жгучего интереса к болиду, совсем скоро настроение общественного мнения переменится самым решительным образом. Мы увидим, как далеко может завести человеческая страсть, если она беспорядочно предается своим порывам.

Тем временем день бракосочетания приближался. До него оставалась всего лишь неделя. Миссис Хадлсон, Дженни, Лу, с одной стороны, и Фрэнсис Гордон, Митс — с другой, жили во всё возрастающей тревоге. Они по-прежнему опасались скандала, вызванного каким-нибудь непредвиденным обстоятельством, встречи двух туч, заряженных противоположными зарядами и способных породить гром и молнию! Все знали, что мистер Форсайт не сменит гнев на милость, а ярость доктора Хадлсона ищет новые возможности вырваться наружу. Небо постоянно оставалось чистым, атмосфера — прозрачной, а горизонты Уэйстона — открытыми. На протяжении какого-то времени противники могли сутками напролет следить за пролетавшим у них над головами метеором, величественно украшенным сверкающим нимбом. Они пожирали его взглядом, ласкали глазами, называли собственным именем: болид Форсайта, болид Хадлсона. Он был их детищем, плоть от плоти! Он принадлежал им, словно сын своим родителям! Его вид не переставал приводить их в трепет. Каждый из них непременно отсылал, один — в обсерваторию Цинциннати, второй — в обсерваторию Питтсбурга, результаты проводимых наблюдений, гипотезы, выдвигаемые на основании перемещения и формы метеора. И при этом не забывали напоминать о своем приоритете открытия.

В «Стандард Уэйстон» даже появилась довольно едкая заметка, направленная против доктора Хадлсона. Ей авторство приписывали мистеру Дину Форсайту. В заметке говорилось, что некоторые действительно обладают слишком зоркими глазами, когда смотрят через чужие зрительные трубы, и слишком легко замечают то, что уже было замечено до них.

На следующий день в ответ на эту заметку газета «Уэйстон ивнинг» написала, что есть зрительные трубы с плохо протертыми объективами, усеянными маленькими пятнышками, которые не слишком уместно принимать за метеоры.

Одновременно «Панч» напечатала слишком похожую карикатуру на обоих противников. С гигантскими крыльями за плечами, они гнались наперегонки за болидом, изображенным в виде головы зебры, показывающей им язык.

Впрочем, хотя из-за этих статей и оскорбительных намеков положение обоих соперников со дня на день ухудшалось, им еще не представился случай вмешаться в вопрос о предстоящей свадьбе. Пусть они не говорили о ней, зато позволяли всему идти своим чередом. Даже если им, чтобы не столкнуться лицом к лицу, придется отсутствовать, что было бы достойно сожаления, церемония всё равно состоится. Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон свяжут «золотые цепи вплоть до самой смерти», как поется в старинной бретонской песне. И если даже двум упрямцам вздумается окончательно поссориться, преподобный О’Гарт всё же совершит ритуал венчания в церкви Святого Андрея.

Двадцать второго и двадцать третьего апреля не произошло никаких изменений. Но хотя положение не ухудшилось, оно и не улучшилось. Во время трапезы семейство Хадлсон избегало малейших намеков на метеор, а мисс Лу бесилась оттого, что не могла высказаться о нем как следует. Мать дала ей понять, что по этому поводу лучше хранить молчание, чтобы не нагнетать обстановку. Тем не менее достаточно было взглянуть, как девочка кромсает свою отбивную, чтобы понять, что она думает о болиде и хочет растерзать его на такие же мелкие кусочки, чтоб его и след простыл. Что касается Дженни, то она не могла скрыть своей грусти, которую доктор не желал замечать. Возможно, он действительно ее не замечал, с головой уйдя в астрономические заботы.

Разумеется, Фрэнсис Гордон не появлялся за этими трапезами. Единственное, что он позволял себе, так это наносить ежедневные визиты, когда доктор Хадлсон скрывался в донжоне.

Впрочем, когда он оказывался за столом вместе с дядей, трапеза в доме на Элизабет-стрит проходила не веселее. Мистер Дин Форсайт не произносил ни слова, а когда обращался к старой Митс, та отвечала только сухими «да» или «нет», такими же сухими, как стоявшая на дворе погода.

Однажды, 24 мая, мистер Дин Форсайт, вставая из-за стола после обеда, обратился к племяннику с вопросом:

— Ты по-прежнему ходишь к Хадлсонам?

— Конечно, дядя, — твердым голосом ответил Фрэнсис.

— А почему бы ему не ходить к Хадлсонам? — встряла старая служанка.

— Я не с вами разговариваю, Митс! — прогремел мистер Форсайт. — А с Фрэнсисом.

— Я ответил вам, дядя. Хожу каждый день.

— И вы тоже должны туда сходить, сэр! — не смогла удержаться Митс, скрестивши руки на груди и посмотрев своему хозяину прямо в лицо.

— После того, что доктор сделал со мной?! — закричал Дин Форсайт.

— А что он вам сделал, дядя?

— Он позволил себе открыть…

— То, что вы открыли сами. То, что все имели право открыть. То, что другие вскоре откроют. Поскольку о чем идет речь? О болиде, какие тысячами пролетают над Уэйстоном.

— А дорожить им можно не больше, чем тем, что лежит на тумбе на углу нашего дома! Камень… Проклятый булыжник!

Так говорила Митс, напрасно стараясь сдерживаться. И тогда мистер Дин Форсайт, которого подобная реплика привела в отчаяние, ответил тоном человека, окончательно вышедшего из себя:

— Ну что же… Я… Фрэнсис, я запрещаю тебе ходить к доктору!

— Сожалею, но я не послушаюсь вас, дядя, — заявил Фрэнсис Гордон, не без усилия сдерживаясь, настолько возмутили его слова дяди. — Я буду туда ходить.

— Да… Он будет туда ходить! — закричала в свою очередь старая Митс. — Он будет туда ходить, чтобы встречаться с миссис Хадлсон. Он будет туда ходить, чтобы встречаться с мисс Дженни, своей невестой.

— Моей невестой… Той, на которой я должен жениться, дядя!

— Жениться?

— Да. И ничто на свете мне не помешает!

— Ну, это мы еще посмотрим!

И с этими словами, первыми, которые указывали на решимость воспрепятствовать свадьбе, мистер Дин Форсайт покинул столовую, поднялся в башню и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Действительно, несмотря на запрет дяди, Фрэнсис Гордон твердо намеревался пойти как обычно к Хадлсонам. Но что, если по примеру мистера Дина Форсайта доктор укажет ему на дверь? Если мистер Хадлсон тоже воспротивится свадьбе? Теперь всего можно было ожидать от этих двух врагов, ослепленных взаимной ревностью, ненавистью изобретателей, самой худшей из всех прочих.

В тот день Фрэнсису Гордону стоило немалых усилий скрыть грусть, когда он очутился в присутствии миссис Хадлсон и ее дочерей. Он не хотел ничего рассказывать о сцене, произошедшей между ним и дядей. Зачем усиливать тревогу, царившую в семье? Разве он не принял решение не обращать внимания на требования дяди? Если придется обойтись без его согласия, то он обойдется… В конце концов, он свободен. Только бы доктор не ответил отказом! То, что мог сделать в обход своего дяди Фрэнсис, Дженни не могла сделать, не заручившись согласием отца.

И вот тогда Лу пришла в голову мысль самой отправиться к мистеру Дину Форсайту. Посмотрите только на четырнадцатилетнюю девочку, взвалившую на себя бремя посредника, говорившую себе, что она непременно справится там, где другие потерпели поражение. Но не следует забывать, что она была юной американской мисс, а все юные мисс великой республики ни в чем не ведают сомнений. Они пользуются широкой свободой, приходят и уходят, когда им вздумается, рассуждают и опровергают по собственному усмотрению. Итак, на следующий день, не предупредив ни мать, ни сестру, девочка, привыкшая гулять одна, стремительно покинула дом. Миссис Хадлсон, должно быть, подумала, что дочь отправляется в церковь.

Однако мисс Лу пошла не в церковь, что в конечном счете наверняка было бы лучше, а в дом мистера Дина Форсайта.

Фрэнсис Гордон отсутствовал, и девочку встретила добрейшая Митс.

Узнав о причине визита, старая мудрая служанка сказала:

— Дорогая мисс Лу, хотя вы совершенно искренни, поверьте мне, ваш визит ни к чему не приведет. Мой хозяин сошел с ума. Решительно, сошел с ума. И я очень боюсь, как бы и ваш отец не стал таким же сумасшедшим. Тогда нас постигнет величайшее несчастье.

— Вы не советуете мне встречаться с мистером Форсайтом? — настойчиво повторила Лу.

— Нет. Это бесполезно. Он откажется вас принять. А если и примет, то, кто знает, не наговорит ли вам всяких слов, которые приведут к окончательному разрыву?

— Тем не менее мне кажется, добрейшая Митс, что мне удастся затронуть его чувства. А когда я со смехом прощебечу ему: «Послушайте, мистер Форсайт, когда же всё это кончится? Разве можно сердиться из-за какого-то злосчастного болида? Разве вы дойдете до того, что причините боль своему племяннику, моей сестре… всем нам?..»

— Нет, дорогая мисс Лу, — ответила старая служанка. — Я его знаю, вы ничего не добьетесь. Он слишком упрям. Повторяю, он сошел с ума. Послушайте меня, поскольку я знаю, о чем говорю: вы потеряете время, а ваши визиты… Не стремитесь встречаться с мистером Форсайтом. Я опасаюсь скандала, который еще больше осложнит положение и, возможно, приведет к отмене свадьбы.

— Но что же делать? Что делать?! — воскликнула девочка, сжимая кулачки.

— Ждать, моя дорогая мисс Лу. Осталось только несколько дней терпения! Нет… Послушайте моего совета… Это хороший совет… Возвращайтесь домой, но по дороге помолитесь в церкви Святого Андрея и попросите доброго Боженьку уладить дела. Я уверена, он внемлет вам!

С этими словами старая служанка поцеловала девочку в румяные щечки и проводила до дверей.

Лу послушалась совета Митс, но сначала, проходя мимо мастерской портнихи, удостоверилась, что ее платье будет готово к назначенному дню. А платье было поистине очаровательным! Затем Лу вошла в церковь и попросила Бога «уладить дела», хотя бы для этого пришлось послать каждому из соперников по болиду еще более ценному, более необычному, открытие которого будет принадлежать исключительно ему и который заставит его не сожалеть более о прежнем, причинившем столько зла!

Глава девятая,

в которой рассказывается о том, как прошло несколько дней, предшествующих

свадьбе, и делается утверждение столь же очевидное, сколь и неожиданное

Еще каких-нибудь шесть дней, даже не неделя, и наступит 31 мая — день, на который назначена свадьба Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон.

«Только бы до тех пор ничего не случилось!» — бесконечно повторяла про себя старая Митс.

И в самом деле, даже если положение не изменится, пусть оно хотя бы не обострится из-за какого-нибудь происшествия. Впрочем, разве могло хоть одно разумное существо предположить, что проблема, возникшая из-за болида, в состоянии помешать союзу двух юных влюбленных или отсрочить его? Если в самом крайнем случае предположить, что мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон ни за что не захотят оказаться лицом к лицу во время церемонии, то можно ведь обойтись и без них! В конце концов, их присутствие необязательно с того момента, как они дадут свое согласие. Главное, чтобы они не отказали в согласии. Особенно доктор, поскольку, если Фрэнсис Гордон приходился родному дяде всего лишь племянником, то Дженни была дочерью своего отца и не могла выйти замуж против его воли.

Вот почему, если Митс твердила про себя: «Только бы до тех пор ничего не случилось!», более доверчивая Лу повторяла двадцать раз на дню: «Решительно, не вижу, что еще может случиться!»

Точно так же рассуждал и Фрэнсис Гордон, хотя его уверенность и не была столь полной, как уверенность будущей маленькой свояченицы:

— Мистер Хадлсон и мой дядя заняли достойную сожаления позицию по отношению друг к другу. Но я не представляю, что может еще сильнее разжечь их ссору. Проклятый болид открыт. Кем бы он ни был открыт, он не станет шарахаться из стороны в сторону! Он движется в пространстве правильным образом и, вне всякого сомнения, будет в сложившихся условиях продолжать свой путь бесконечно. Требования моего дяди и мистера Хадлсона известны. Большего они не смогут сделать, а со временем всё уляжется, их соперничество в конце концов также утихнет после того, как мой брак с дорогой Дженни еще теснее свяжет оба наши семейства! Не важно, мне хочется быстрее стать старше на шесть дней!

Так-то вот! Есть обстоятельства, при которых кое-кто охотно готов перескочить с 26 мая на 31-е. Действительно, что значит одна неделя из трех тысяч, составляющих среднюю продолжительность человеческой жизни? Однако Фрэнсис Гордон не мог своей властью сделать подобное сокращение и был вынужден смириться, что ему суждено прожить 144 часа, отделяющих его от дня бракосочетания.

Впрочем, то, что он говорил о метеоре, было правдой. Погода по-прежнему стояла прекрасная. Никогда прежде небо над Уэйстоном не казалось столь безмятежным. По утрам и вечерам спускался легкий туман, который сразу же рассеивался после восхода или захода солнца. Не было ни одной тучи, нарушавшей прозрачность атмосферы. Болид появлялся регулярно, возникая и исчезая на одном и том же месте, как это делают звезды, правда, без опережения на четыре минуты, что составляет 366 дней звездного года. Нет, он двигался с точностью совершенного хронометра. И в Уэйстоне, равно как и в других местах, где он оказывался в поле зрения, множество зрительных труб ждали его появления и следили за стремительным полетом. Светящаяся оболочка сияла в безлунные ночи. Тысячи объективов ловили его, когда он мчался мимо.

Стоит ли добавлять, что мистер Форсайт и мистер Хадлсон пожирали болид глазами, протягивали к нему руки, словно хотели схватить, и дышали полной грудью! Разумеется, было бы лучше, если бы он скрылся от их взглядов за толстым слоем облаков. Его появление могло лишь еще больше настроить их друг против друга. И поэтому Митс, подходившая к окну, прежде чем лечь спать, грозила болиду кулаком. Тщетная угроза! Метеор продолжал чертить свою сверкающую траекторию на небосводе, усеянном звездами.

Впрочем, следует отметить, что болид пользовался подлинным успехом. Во всех городах, над которыми он пролетал, особенно в Уэйстоне, ему радостно рукоплескали. Тысячи взглядов устремлялись в ту точку горизонта, где он должен был появиться, и опускались лишь в момент, когда он скрывался в противоположной стороне. Создавалось впечатление, что более всего он принадлежит очаровательному виргинскому городу по той простой причине, что его присутствие среди небесной компании астероидов впервые заметили два уважаемых жителя Уэйстона.

Надо еще сказать, что город разделился на два лагеря: на приверженцев Дина Форсайта и приверженцев доктора Хадлсона. Были газеты, которые горячо поддерживали первого, и газеты, твердо стоявшие на стороне второго. И всё же заметим, что, поскольку по сообщениям, посланным в обсерватории Питгсбурга и Цинциннати, метеор был открыт двумя уэйстонскими наблюдателями в один и тот же день, вернее, ночь, в один и тот же час, в одну и ту же минуту и даже секунду, подобный вопрос о первенстве вообще не должен был вставать. Однако ни «Морнинг Уэйстон», ни «Ивнинг Уэйстон», ни «Стандард Уэйстон» не желали сдавать своих позиций. С высоты башни и донжона ссора спустилась в редакционные кабинеты. Судя по всему, приходилось ждать серьезных осложнений. Уже появились сообщения о собраниях, где будет обсуждаться вопрос о метеоре, причем, можно себе представить, как невоздержанны на язык будут выступающие, учитывая пылкий нрав граждан свободной Америки. Станут ли они стесняться в словах? Не перейдут ли к действиям? Не вступят ли враждующие стороны врукопашную? Не вытащат ли они из карманов ножи и не выскочат ли сами собой револьверы?

С какой же тревогой миссис Хадлсон и Дженни смотрели, как с каждым днем волнения только усиливались! Напрасно Лу старалась утешить мать. Напрасно Фрэнсис Гордон стремился утешить свою невесту. Они хорошо понимали, что оба противника всё больше и больше приходят в ярость, что они целиком охвачены непростительной страстью. Из уст в уста передавали выражения, подлинные или мнимые, сорвавшиеся с губ мистера Дина Форсайта, и слова, правдивые или ложные, произнесенные доктором Хадлсоном. И если один из них спустится с донжона, чтобы произнести речь на собрании своих сторонников, а второй покинет башню, чтобы приветствовать своих приверженцев, не бросятся ли эти две толпы друг на друга? Не приведет ли это к ужасной войне, которая зальет кровью улицы до сих пор мирного города?

В таких условиях прогремел гром, раскаты которого прокатились, если можно так сказать, по всему миру.

Неужели болид взорвался, а его взрыв разнесся многоголосым эхом по небесному своду?

Нет, на сей счет можно было не волноваться. Речь шла о новости, которую телеграф и телефон со скоростью электрического тока распространили по всем республикам и королевствам Старого и Нового Света. И если прежде информация, касающаяся метеора, воспринималась с величайшим изумлением, то новое сообщение даже самые недоверчивые были вынуждены признать совершенно достоверным.

Эта информация исходила вовсе не из донжона мистера Хадлсона, не из башни мистера Дина Форсайта и даже не из обсерваторий Питтсбурга или Цинциннати. Нет. Неожиданное открытие было сделано в ночь с 26 на 27 мая в Бостонской обсерватории, а наделанный им шум отнюдь не должен вызывать удивление.

Сначала многие не желали верить ни единому слову. Одни считали это ошибкой, которую ученые не замедлят признать. Другие полагали, что речь идет о мистификации, выдумать которую способны только шутники.

Однако ученых Бостонской обсерватории считали серьезными людьми, не расположенными к подобного рода розыгрышам. Если даже предположить, что мысль о таком смелом открытии зародилась в игривом мозгу учеников астрономов знаменитого национального учреждения, горевших желанием «посмеяться над Вселенной», как сообщалось в одном из вашингтонских сатирических листков, все равно директор, преисполненный, в силу своих высочайших полномочий, чувства ответственности, не позволил бы подобным сведениям так широко разойтись или разоблачил бы их в течение суток.

Тем не менее ничего такого не произошло. Приходилось признать обоснованность появившейся информации.

Впрочем, приведем сообщение, полученное всеми основными городами Соединенных Штатов. Тогда все убедятся, что никогда прежде телеграфные провода не передавали до такой степени правдивую и одновременно невероятную депешу.

В сообщении, опубликованном в тот же день тысячами американских газет, говорилось:

Болид, о котором два достопочтенных жителя города Уэйстона, штат Виргиния, поставили в известность обсерватории Питтсбурга и Цинциннати и который до сих пор с удивительным постоянством совершал движение вокруг Земли, был исследован на предмет своего состава.

Эти исследования, наблюдения и их анализ привели к следующим выводам.

Лучи, испускаемые болидом, были подвергнуты спектральному анализу. Расположение спектральных линий позволило достоверно установить его состав.

Ядро, окруженное светящейся оболочкой и испускающее упомянутые лучи, имеет не газообразную, а твердую природу. Оно образовано не самородным железом, как большинство аэролитов[246], и не перидотом[247] — магнезиальным силикатом, содержащим маленькие каменистые шарики.

Этот болид состоит из золота, причем из чистого золота. И если пока нельзя оценить его подлинную стоимость, то только потому, что в условиях, при которых он появляется, и с учетом его удаленности невозможно определить размеры его ядра.

Таково было содержание заметки, доведенное до всеобщего сведения. Произведенный ею эффект легче себе представить, чем написать о нем. Золотой шар вращался вокруг Земли, менее чем в 50 километрах от ее поверхности. Масса драгоценного металла стоимостью в несколько миллионов! Сверкающий то ли сам по себе, то ли благодаря нагреванию, вызванному быстрым движением в атмосферных слоях!

Вскоре стало очевидно, что химики из Бостона не ошиблись. Когда их коллеги из других стран провели анализ лучей болида, они признали, что такие лучи могли исходить только от золотого ядра, разогретого до температуры, недостаточной, чтобы привести его в жидкое состояние.

Что касается Уэйстона, то честь сделанного открытия принадлежала именно ему, вернее, двум отныне знаменитым его жителям по имени Дин Форсайт и Сидни Хадлсон!

Увы! Подобная новость никак не могла успокоить противников, сблизить двух бывших друзей, сделать обстановку в обоих семействах менее напряженной. Напротив, они с еще большей настойчивостью принялись твердить о своем первенстве в столь удивительном открытии!

Решительно, Создатель не внял мольбам девочки. Он не дал нового болида дяде Фрэнсиса Гордона и отцу Дженни Хадлсон. И поэтому отныне они только все яростнее будут оспаривать друг у друга золотой шар, траектория полета которого проходила в Уэйстоне через зенит.

Глава десятая,

из которой мы узнаем, о том, что миссис Аркадии Уокер пришлось,

в свою очередь, весьма нетерпеливо ожидать Сета Стенфорта

и что за этим последовало

В то утро судья Прот сидел около окна, тогда как его служанка Кэт туда-сюда ходила по комнате. Он смотрел прямо перед собой и, можете не сомневаться, совершенно не сгорал от нетерпения увидеть, как болид будет пролетать над Уэйстоном. Подобное явление не вызывало у него интереса. Нет, он окидывал взглядом площадь Конституции, куда выходила дверь его спокойного жилища.

Но то, что не вызывало интереса у мистера Прота, вероятно, казалось довольно важным Кэт. Она уже два или три раза останавливалась перед хозяином и говорила то, что сейчас ей пришлось повторить в четвертый:

— Итак, сэр, он золотой?

— Похоже на то, — отвечал судья.

— Это, кажется, не производит на вас большого впечатления, сэр?

— Как видите, Кэт!

— Тем не менее если он золотой, то должен стоить миллионы…

— Миллионы и миллиарды, Кэт. Да… Миллиарды прогуливаются над нашей головой, но несколько далековато, чтобы их можно было схватить на лету.

— Как жаль!

— Кто знает, Кэт?

— Подумайте только, сэр, на земле не будет больше обездоленных…

— И тем не менее они будут, Кэт.

— Однако, сэр…

— Это потребовало бы долгих объяснений. Но для начала, Кэт, вы представляете себе, что такое один миллиард?

— Довольно смутно, сэр.

— Это тысячу раз один миллион.

— Так много?

— Да, Кэт. Если вы проживете сто лет, то со дня своего рождения до смертного часа не сумеете досчитать до миллиарда.

— Возможно ли это, сэр?

— Это совершенно точно!

Служанка была потрясена при мысли, что целого столетия не хватит, чтобы досчитать до миллиарда! Затем она взяла веник и метелку и принялась за уборку. Но время от времени останавливалась и начинала созерцать небо.

По-прежнему стояла великолепная погода, благоприятствовавшая астрономическим наблюдениям.

Вольно или невольно Кэт смотрела на небесный свод, к которому устремляло взгляды все население Уэйстона. Метеор притягивал, как магнит притягивает железо. Впрочем, случилось так, что Кэт опустила взор на грешную землю и показала хозяину на двух человек, стоявших в начале Экстер-стрит.

— Смотрите, сэр, — сказала она. — Эти две дамы, которые там ждут…

— Да, Кэт. Я вижу.

— Разве вы не узнаете одну из них? Которая повыше? Ту, что, кажется, дрожит от нетерпения…

— Действительно дрожит, Кэт. Но… Кто эта дама, я не знаю.

— Эх, сэр, та, которая приезжала к вам, чтобы выйти замуж. Два месяца тому назад. Не спешиваясь с лошади. И ее будущий супруг тоже…

— Мисс Аркадия Уокер? — спросил мистер Джон Прот.

— Да! Достойная супруга мистера Сета Стенфорта.

— Действительно, это она, — подтвердил судья.

— Но что здесь делает эта дама? — продолжала Кэт.

— А вот этого я не знаю, — ответил мистер Прот.

— Может быть, сэр, ей вновь понадобились ваши услуги?

— Может быть, — согласился судья.

Закрыв окно, он вышел в сад, где цветы нуждались в его заботах.

Старая служанка не ошиблась. Это действительно была миссис Аркадия Стенфорт, которая в тот утренний час находилась в Уэйстоне вместе со своей горничной Бертой. Обе нетерпеливо ходили взад и вперед, пристальным взглядом окидывая всю Экстер-стрит.

В это мгновение часы на мэрии пробили десять. Казалось, миссис Аркадия считала удары.

— А его до сих пор нет! — закричала она.

— Возможно, мистер Стенфорт забыл о дне встречи? — спросила Берта.

— Забыл! — закричала молодая женщина. — День, когда мы сочетались браком в присутствии судьи, мистер Стенфорт не забыл. А этот день он тем более не забудет!

— Тогда наберитесь терпения, мадам.

— Терпения… Терпения! Тебе легко говорить, Берта!

— Возможно, в конце концов, — продолжила горничная, — мистер Стенфорт подумал…

— Подумал?..

— Да… Так, чтобы не давать продолжения вашим планам…

— То, что решено, исполнится, — твердо заявила миссис Стенфорт. — Сейчас не время думать. Так не могло больше продолжаться. Положение только бы ухудшилось! Правда же мои бумаги в порядке?

— Разумеется, мадам.

— И бумаги мистера Стенфорта тоже?

— Дело только за подписью судьи, — ответила Берта.

— И юридическая сила ее не уменьшится по сравнению с первым разом, — добавила миссис Аркадия Уокер.

Затем она в сопровождении служанки сделала несколько шагов вверх по Экстер-стрит.

— Не видишь ли ты мистера Стенфорта? — еще нетерпеливее спросила она.

— Нет, мадам, но, возможно, мистер Стенфорт приедет не на вокзал Уилкокса.

— Хотя, если он едет из Ричмонда…

— В течение двух недель, как вы расстались, мадам, я не встречала мистера Стенфорта. Кто знает, может быть, он приедет в Уэйстон через другой вокзал.

При этом замечании Берты миссис Стенфорт повернулась в сторону площади.

— Нет! Еще никого нет… Никого! — повторяла она. — Заставить меня ждать! После того, как мы обо всем договорились! Ведь сегодня двадцать седьмое мая?

— Да, мадам.

— И вскоре пробьет половина одиннадцатого?

— Через пять минут.

— Ну что же… Мое терпение не так легко истощить, как кажется мистеру Стенфорту. Если надо, я буду ждать его целый день и покину Уэйстон только после того, как миссис Сет Стенфорт вновь станет мисс Аркадией Уокер!

Разумеется, люди из гостиниц, что на площади Конституции, могли бы заметить молодую женщину, ходившую туда-сюда, как два месяца тому назад они заметили нетерпеливого всадника, ожидавшего ее, чтобы отвести к магистрату. Возможно, они оказались бы заинтригованы еще больше, чем в первый раз, видя чрезмерное нетерпение миссис Стенфорт. На какой бы версии они остановились? Но в тот день все — мужчины, женщины, дети — думали совершенно о другом. О чем в тот момент во всем Уэйстоне не думала только одна миссис Стенфорт. Не прошло и суток, как потрясающая новость облетела оба континента. Ее повторяли из уст в уста. Но, похоже, больше всего она интересовала славный город Уэйстон. Его жители были озабочены исключительно чудесным метеором и его регулярным движением вокруг города. Группам, собравшимся на площади Конституции, и привратникам гостиниц присутствие миссис Аркадии Стенфорт было безразлично. Но если они нетерпеливо ждали появления болида, то она с не меньшим нетерпением ожидала приезда супруга. Нам неизвестно, оказывает ли, как утверждают, воздействие Луна на человеческий мозг и действительно ли не существует лунатиков? В любом случае можно утверждать, что на земном шаре есть значительное число «метеорников», которые забывают про пищу и воду при мысли, что глыба, стоящая миллиарды, прогуливается над их головой. Ах, если бы они были в состоянии остановить ее движение, положить ее на свой счет в банке! Но это невозможно.

После брака, заключенного в присутствии мирового судьи Уэйсто-на, мистер и миссис Стенфорт, приехавшие порознь, вместе отправились в Ричмонд. Именно там находилось подготовленное несколько недель тому назад здание, которое их состояние позволяло снабдить всеми современными удобствами. Это был особняк в самом красивом и самом богатом квартале виргинской столицы с видом на реку Джеймс, на левом берегу которой и раскинулся город. Там они прожили всего лишь неделю — время, потребовавшееся на визиты к нескольким членам семьи миссис Аркадии Стенфорт, входившим в число самых знатных горожан.

Возможно, если бы дело происходило в начале наступления холодного времени года, супружеская чета провела бы в своем особняке всю зиму. Но на ветках уже набухли первые апрельские почки, а нет ничего очаровательнее свадебного путешествия, когда воздух пропитывается первыми весенними запахами. К тому же до вступления в брак мистер Сет Стенфорт и мисс Аркадия Уокер питали пылкую страсть к путешествиям, страсть, которая отнюдь не угасла. Можно даже сказать, что они вступили в брачный союз во время путешествия — путешествия в Уэйстон. Получив документы, выданные в надлежащей форме секретарями судов Бостона и Трентона, нареченные сочли оригинальным отправиться на брачную церемонию в весьма экзотических условиях, о которых читателю уже известно.

Итак, через неделю после возвращения в Ричмонд, со стремительностью, отличающей граждан Соединенных Штатов, они не столько посетили, сколько пронеслись по широким равнинам и преодолели горы соседней Каролины[248].

Что же произошло во время этого скоростного паломничества, совершенного в вагонах железных дорог, на пароходах, в почтовых каретах, запряженных четверкой лошадей? Ладили ли супруги в дороге? Проявляли ли совершенное согласие во всех случаях, по всем поводам? Не слышалось ли какого-нибудь диссонанса в задушевной музыке, играющей в первые дни после свадьбы? Не спрятался ли медовый месяц в облаках?

Достоверно известно лишь то, что через три недели после отъезда из Ричмонда мистер и миссис Стенфорт вернулись в свой особняк, где так и не возобновили совместную жизнь. Уже через неделю джентльмен ехал в одну сторону, а дама — в другую. Если они и общались между собой, то только посредством писем и телеграмм. И вовсе не по телефону, где голоса проникают друг в друга, встречаются, несутся по электрическому проводу, а по телеграфу, гораздо менее интимному приспособлению, назначили они встречу в 10 часов утра 27 мая в городе Уэйстоне.

Но была уже половина одиннадцатого, а на встречу явилась только миссис Аркадия Стенфорт. Она то и дело повторяла:

— Берта, ты не видишь его?

— Нет, мадам.

— Может быть, он передумал?

— Вполне возможно!

— Но зато я не передумала! — решительно ответила миссис Стенфорт. — И ни за что не передумаю!

В этот момент на краю площади раздались крики, и прохожие сразу же бросились туда. Вскоре собралась огромная толпа. Сотни людей прибежали с соседних улиц. Услышав гул толпы, даже мистер Джон Прот покинул свой сад и, сопровождаемый верной Кэт, остановился на пороге дома.

— Вот он! Вот он!

Такими словами обменивались любопытные — как те, что собрались на площади, так и те, что высунулись из окон расположенных на ней гостиниц.

Слова «Вот он! Вот он!» настолько соответствовали желанию миссис Аркадии Стенфорт, что у нее непроизвольно вырвалось:

— Наконец-то… Наконец-то!

— Да нет, мадам, — проговорила горничная, — это не мистер Стенфорт!

Действительно, с чего бы толпе приветствовать этого человека подобным образом и почему она могла так ждать его?

К тому же все головы были подняты к небу, все руки указывали на северо-восточную часть горизонта, все взоры обратились в эту сторону.

Неужели над городом вновь появился знаменитый болид? А жители собрались на площади, чтобы приветствовать его полет?

Нет, еще не наступил час, когда зрительные трубы башни и донжона могли бы различить метеор на краю горизонта… Он не появится до наступления ночи… Известно, что время его вращения вокруг земного шара равнялось продолжительности вращения вокруг собственной оси. А поскольку его появление, замеченное мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном, впервые произошло после заката солнца, то виден он был только в этот момент. И так было бы каждый вечер, если бы облака часто, слишком часто не скрывали его от глаз простых смертных!

Но кому же были адресованы возгласы толпы?

— Мадам… Это воздушный шар, — сказала Берта. — Посмотрите! Вот он огибает шпиль Святого Андрея…

— Воздушный шар, — также сказал мистер Джон Прот, отвечая Кэт, которая хотела, чтобы это непременно оказался вызывавший такое восхищение метеор.

Аэростат медленно поднимался ввысь. Его вел знаменитый Уолтер Врагг в сопровождении помощника. Цель этого полета, который должен был продолжаться вплоть до самого вечера, заключалась в том, чтобы встретиться с болидом в более благоприятных условиях. Поскольку дует юго-западный ветер, аэростат окажется прямо перед болидом, и, достигни он высоты хотя бы пять-шесть тысяч метров, Уолтеру Враггу, вероятно, удастся различить золотое ядро среди сверкающего ореола. И, может быть, тогда станут известны его размеры…

Разумеется, едва было принято решение о полете, мистер Дин Форсайт, к великому ужасу старой Митс, потребовал, как говорят французы, «находиться там». Такое же требование, к не меньшему ужасу миссис Хадлсон, выдвинул и доктор Хадлсон. Однако аэронавт мог предложить лишь одно место в гондоле, что вызвало яростный эпистолярный спор между двумя противниками, выдвигавшими равные претензии. В конце концов и тому и другому было отказано. Уолтер Врагг остановил свой выбор на помощнике, который был ему несказанно более полезен.

На высоте приблизительно двух тысяч футов тар, подхваченный более сильным на этих высотах потоком, стремительно направился к северу и, опередив болид, скрылся под прощальные крики толпы.

Несмотря на свою озабоченность и беспокойство, миссис Стенфорт провожала шар глазами и не заметила мистера Сета Стенфорта, который приближался к ней спокойным и размеренным тагом.

Очутившись рядом с ней и отвесив поклон, он произнес:

— Вот и я, мадам.

— Хорошо, сэр, — удовольствовалась кратким ответом миссис Аркадия Стенфорт, тогда как Берта из скромности отошла назад.

Они обменивались претензиями и ответами тоном, сухость которого возрастала с каждой произнесенной репликой.

— Наконец-то! Вот и вы, мастер[249] Сет.

— О, у меня и в мыслях не было пропустить эту встречу, миссис Аркадия.

— Я здесь уже целый час.

— Сожалею, что заставил вас ждать, но виновата железная дорога. Из-за неисправности паровоза наш поезд опоздал.

— Был момент, когда я подумала, будто вы сели в этот воздушный шар, который только что скрылся из виду.

— Как! Не уладив нашего положения?!

Миссис Стенфорт подавила улыбку, едва появившуюся на ее устах, а мистер Сет Стенфорт стал так же серьезен, как и она.

— Сейчас не до шуток, — продолжила молодая женщина, — а поскольку при нашей последней встрече мы сказали друг другу всё, что хотели…

— Тем не менее во избежание недоразумений, — заявил мистер Сет Стенфорт, — было бы не лишне все это повторить.

— Ладно. Впрочем, полагаю, этот окончательный разговор может уложиться в одну-единственную фразу.

— Какую же?

— Ту, что мы, отказываясь от совместной жизни, поступаем правильно.

— Совершенно с вами согласен.

— И что мы не созданы друг для друга.

— И в этом вопросе я целиком разделяю ваше мнение.

— Разумеется, мистер Стенфорт, я далека от того, чтобы не ценить ваши достоинства…

— Со своей стороны, я ценю по справедливости ваши, прошу в этом не сомневаться.

— Мы считали, что у нас общие пристрастия. Не отрицаю, что это так, по крайней мере, в том, что касается путешествий…

— Да и то, миссис Аркадия, мы никогда не могли договориться, в какую сторону двинуться.

— Действительно, когда я хотела ехать на юг, вы намеревались отправиться на север.

— А когда я намеревался отправиться на запад, вы хотели ехать на восток!

— Повторю то, что уже говорила вначале, сэр: мы не созданы друг для друга.

— Могу лишь повторить, мадам, как и в начале нашей беседы, что целиком разделяю ваше мнение.

— Видите ли, сэр, я всегда вела независимый образ жизни и не знала иных законов, кроме собственной воли…

— Я это заметил, мадам. И потом, подобное воспитание получают многие юные американки. Я не осуждаю и не одобряю его. Впрочем… Оно не подготавливает должным образом к исполнению супружеских обязанностей.

— Признаю это, — ответила миссис Аркадия. — Мой характер, вероятно, слишком решителен, признаю. Несомненно, поразмыслив… Например, если бы мне выпал случай оценить большую услугу, оказанную вами…

— Признаю, что подобная возможность не представилась, — заявил мистер Сет Стенфорт. — Хотя вы по натуре искательница приключений и любите пренебрегать опасностями, мне не довелось рисковать своей жизнью, чтобы спасти вашу. Что я, при необходимости, сделал бы без малейших колебаний! Ведь вы, полагаю, в этом не сомневаетесь?

— Не сомневаюсь, сэр.

Надо сказать, что диалог, начавшийся в иронических тонах, к концу стал немного кисло-сладким.

Непринужденные обращения «Сет» и «Аркадия», затем «мистер Стенфорт» и «миссис Стенфорт» уступили место сухим «мадам» и «сэр», о которых большинство супругов забывает даже после двух месяцев совместной жизни. Поэтому во всех отношениях было уместно закончить этот разговор. Ускорить развязку решила именно молодая женщина, что ни у кого не должно вызывать удивления.

— Знаете, сэр, почему мы договорились вновь встретиться в Уэйстоне? — спросила она.

— Разумеется, я помню это не хуже вас, мадам.

— Получили ли вы все необходимые бумаги, сэр?

— Мои бумаги в таком же порядке, как ваши, мадам.

— Как только развод будет совершен, сэр, каждый из нас возобновит свободный образ существования, свойственный его характеру, сэр. Но, возможно, но, вероятно, мы еще встретимся на дорогах этого не лучшего из миров…

— Буду счастлив приветствовать вас на них, мадам, со всем должным уважением.

— Другого я и не ожидала от вашей учтивости, сэр.

— Вполне естественная учтивость, мадам, поскольку я не могу забыть, что имел счастье в течение двух месяцев быть мужем миссис Аркадии Уокер.

— А я, сэр, что в течение этих же самых двух месяцев пользовалась всеми преимуществами замужества за Сетом Стенфортом!

Следует признать, что оба могли бы обойтись и без обмена кисло-сладкими словесами, ни в коей мере не способными изменить положение. Когда-то они считали, что подходят друг другу, но больше уже не подходили. Они согласились на развод — на развязку, которая встречается сейчас чаще, чем свадьба юного героя-любовника и юной примы в старинных пьесах. Поступки, столь скоропалительные в этой великой Республике Союза, где союзы становятся недолговечными, дали свои плоды. Впрочем, похоже, нет ничего проще в такой удивительной стране, как Америка. Здесь рвут связи еще легче, чем устанавливают их. В некоторых штатах — в Дакоте[250], Оклахоме — достаточно иметь фиктивное место жительства и совсем необязательно лично присутствовать при собственном разводе. Специальные агентства позаботятся обо всем, соберут свидетелей, раздобудут подставных лиц. Для этих целей нанимают посредников. Есть даже целые города, прославившиеся своими агентствами.

Однако мистеру Сету Стенфорту и миссис Аркадии Уокер не требовалось преодолевать такие расстояния, что они, безусловно, сделали бы, возникни в том необходимость. Нет, их реальный дом находился в Ричмонде, где они и совершили все необходимые действия и выполнили предписанные формальности. Одним словом, если они и решили приехать в Уэйстон, чтобы порвать брачные узы, связавшие их два месяца тому назад, то только потому, что хотели расстаться в том самом месте, где соединились, в городе, где их никто не знал. Принимая во внимание кавалерийский способ, к которому они прибегли при совершении акта, обычно считающегося самым значительным в жизни, они даже могли задаться вопросом, вспомнит ли их магистрат, перед которым они вновь собирались предстать.

И разговор между мистером и миссис Стенфорт закончился следующими словами:

— А теперь, сэр, нам осталось сделать только одну вещь…

— Я тоже так думаю, мадам.

— Отправиться в дом мистера Прота, сэр.

— Следую за вами, мадам.

И оба, но не друг за другом, а на одной линии, на расстоянии трех шагов, направились к мировому судье.

Старая Кэт стояла у дверей и при виде приближающейся пары позвала своего хозяина:

— Мистер Прот! Мистер Прот!

— Да?

— Мистер и миссис Стенфорт…

— Они? И что они от меня хотят?

— Сейчас узнаем! — ответила Кэт.

Действительно, посетителям осталось сделать сотню шагов до дома судьи. Старая Кэт впустила их во двор со словами:

— Желаете поговорить с судьей мистером Протом?

— Да, с ним, — ответила миссис Стенфорт.

— По делу?

— По делу, — ответил мистер Стенфорт.

Услышав такой ответ, Кэт, вместо того чтобы ввести мистера и миссис Стенфорт в гостиную (ведь речь шла не о простом визите!), открыла им дверь в кабинет мистера Прота.

Оба сели, не произнеся ни слова, и стали ждать магистрата, который появился через несколько мгновений.

Мистер Прот, по-прежнему любезный и предупредительный, сказал, что счастлив вновь видеть мистера и миссис Стенфорт, и поинтересовался, чем на этот раз мог бы быть им полезен.

— Господин судья, — начала миссис Стенфорт, — два месяца тому назад мы предстали перед вами, чтобы вступить в брак.

— Я счастлив, — перебил мистер Прот, — что познакомился с вами при таких обстоятельствах.

— Сегодня, господин судья, — добавил мистер Стенфорт, — мы предстали перед вами, чтобы развестись.

И хотя судья Прот не ожидал подобных слов, он, будучи человеком опытным, понял, что сейчас не время пытаться примирить супругов, и без всякого замешательства сказал:

— Тем не менее я счастлив возобновить наше знакомство при подобных обстоятельствах.

И обе представшие перед ним стороны поклонились.

— В порядке ли ваши документы? — спросил магистрат.

— Вот мои бумаги, — сказала миссис Стенфорт.

— А вот мои, — сказал мистер Стенфорт.

Мистер Прот взял бумаги, прочитал их и, удостоверившись, что составлены они должным образом, коротко произнес:

— Сейчас я составлю акт о разводе.

А поскольку в свидетелях не было необходимости и все формальности были соблюдены, мистер Прот вывел своим красивым почерком акт, который положил конец семейным связям супругов.

Покончив с делами, он встал и протянул перо миссис Стенфорт:

— Осталось только подписать.

Не сделав никаких замечаний, миссис Стенфорт недрогнувшей рукой подписалась именем Аркадии Уокер.

После нее с таким же хладнокровием поставил свою подпись и мистер Сет Стенфорт.

Затем, поклонившись друг другу и еще раз поприветствовав магистрата, мистер Стенфорт и мисс Аркадия Уокер покинули кабинет и, выйдя на улицу, расстались: один пошел вверх к предместью Уилкокс, а другая направилась в противоположную сторону.

Когда они скрылись из виду, мистер Прот, проводивший их до порога, сказал старой служанке:

— Знаете ли, Кэт, что я должен был бы написать на своей вывеске?

— Нет, сэр.

— Здесь женятся конными и разводятся пешими!

И с философским видом мистер Прот пошел прибирать аллеи своего сада.

Глава одиннадцатая,

в которой любители цифр получают прекрасную возможность предаться расчетам,

как будто предназначенным для разжигания аппетитов рода человеческого

— Верно лишь то, — воскликнула, вставая тем утром в семь часов, нетерпеливая Лу, — что до тридцать первого мая осталось всего четыре дня! А тридцать первого мая в половине двенадцатого Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон выйдут из церкви Святого Андрея мужем и женой.

Девочка была права. Но важно, чтобы до этого не случилось чего-либо серьезного.

Между тем доктор Хадлсон и мистер Дин Форсайт не собирались менять своих отношений. Обмен письмами по поводу полета аэронавта Уолтера Врагга не мог их не ухудшить. Никто не сомневался, что, если бы противники встретились на улице, они принялись бы неистово требовать объяснений, и что бы из этого могло выйти?

К счастью, один совсем не покидал свою башню, а другой — донжон. Безусловно, оба стремились, скорее, избежать встречи, чем столкнуться лицом к лицу. Но всегда следует считаться со случаем, который обыкновенно запутывает, а не распутывает положение. Оставалось ведь всего четыре дня! Именно так говорила мисс Лу, и именно так думали ее мать, сестра и будущий зять.

К тому же казалось, что теперь от болида уже можно не ждать осложнений. Равнодушный и величественный, он продолжал свое правильное движение с северо-востока на юго-запад, не предпринимая до поры до времени ни малейших попыток уклониться от этого направления. На огромной скорости проносился он над задранными вверх головами миллионов человеческих существ. Никогда и никто прежде не всматривался так пристально и заинтересованно в правителя или правительницу самой сильной империи, в певицу самого прославленного театра, в балерину, танцевавшую на самых известных сценах! Известно, что, когда происходит обыкновенное солнечное затмение, число [закопченных][251] стекол достигает огромной цифры. Но пусть попробуют подсчитать, сколько биноклей, зрительных труб и телескопов было продано в странах, где был виден метеор! И кто знает, не находился ли среди этих неутомимых наблюдателей тот, кто надеялся дополнить открытие, либо уточнив параметры нового астероида, либо определив размеры его золотого ядра?

И разве не этим изысканиям упорно предавались мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон? Принимая во внимание, что первенство открытия будет закреплено за первым или вторым (в том случае, конечно, если такое станет возможно), огромное преимущество получит тот из соперников, кто выведает у метеора какие-либо из его секретов. Разве проблема болида не представляла собой злободневную проблему, проблему, касавшуюся всего земного шара? И если галлы[252] ничего не боялись, разве что на их голову свалится небо, земляне на этот раз горели только одним желанием: им хотелось, чтобы болид, остановившись в движении и уступив силе земного притяжения, обогатил мир на миллиарды своей действительной стоимости!

— Хозяин, — постоянно повторял Омикрон во время долгих ночных бдений на галерее башни, — неужели не удастся вычислить вес нашего болида?

Ему случалось произносить «наш», хотя это притяжательное местоимение неприятно резало слух мистера Дина Форсайта.

— Удастся, — отвечал тот.

— И тогда узнают его стоимость?

— Узнают.

— Ах, если бы это сделали мы…

— Мы или кто-либо другой, Омикрон, не важно! Лишь бы не этот интриган Хадлсон!

— Он?! Ни за что! — заявлял Омикрон, разделявший страсть своего хозяина.

Не приходилось сомневаться в том, что доктор рассуждал аналогичным образом и не собирался допускать, чтобы его противник получил такое важное преимущество.

Правда, публика хотела лишь знать стоимость болида в долларах, гинеях[253] или франках. Ей было абсолютно все равно, кто сделает подобное открытие, лишь бы ее любопытство оказалось полностью удовлетворено.

Пока еще речь шла о любопытстве, а не об алчности, поскольку, как представлялось, никто не сумеет заполучить неуловимое сокровище в свои руки.

Действительно, разве это не было слишком большим искушением для человечества, разве не подвергали его слишком суровому испытанию воздушные миллионы, пролетавшие на высоте 30 километров?

Так или иначе, тот, кто изучил мозги землян, не будет удивлен, что в день, когда распространилась новость о том, что болид состоит из золота, они оказались вывернуты наизнанку. Сколько же было произведено расчетов, чтобы установить его стоимость! Но по-прежнему не хватало основных данных, поскольку размеры ядра только предстояло определить. Ослепленные величественным сиянием, наиболее совершенные приборы не могли пока еще определить его размеры и форму. То, что болид целиком состоял из самого драгоценного металла, сомнений не вызывало. И это подтверждалось ежедневно спектральным анализом его лучей. Но в любом случае, и в этом также не приходилось сомневаться, болид должен был иметь цену, о какой не могли даже мечтать самые амбициозные умы.

В тот же день «Стандард Уэйстон» опубликовала следующую заметку:

Если ядро болида Форсайта-Хадлсона (эта газета присвоила ему двойное название) имеет форму сферы диаметром всего 10 метров, то, будучи образовано железом, оно должно весить 3773 тонны. Но, учитывая, что состоит оно из чистого золота, его вес составляет 10 083 тонны[254] и оно должно стоить 31 миллиард франков.

Как видим, «Стандард», увлекавшийся современными веяниями, взял за основу своих расчетов десятичную систему. Впрочем, в тот период к этой системе уже начали присоединяться и Соединенные Штаты, пользовавшиеся вместо доллара и ярда франком и метром.

Итак, даже при таком незначительном объеме болид должен обладать колоссальной стоимостью!

— Разве это возможно, хозяин? — спросил ошеломленный Омикрон, прочитав заметку.

— Не только возможно, но и достоверно, — ответил мистер Дин Форсайт. — Для определения объема достаточно применить формулу V = ?D^3^/6[255].

Омикрон мог лишь почтительно склониться перед этой формулой, абсолютно для него непостижимой, и ограничился тем, что сказал дрожавшим от волнения голосом:

— Тридцать один миллиард… Тридцать один миллиард!

— Да, — подтвердил мистер Дин Форсайт, — но какая наглость, что газета продолжает связывать мое имя с именем этого типа!

Вполне вероятно, что и доктор думал так же.

А мисс Лу, прочитав заметку в «Стандарде», так презрительно скривила свои розовые губки, будто тридцать один миллиард нанес ей глубочайшее оскорбление!

Известно, что темперамент журналистов, даже Нового Света, инстинктивно заставляет их преувеличивать. Если один сказал «два», то второй говорит «три» — таковы обыкновенные последствия в сфере газетной конкуренции. Поэтому неудивительно, что в тот же самый вечер «Ивнинг Уэйстон» ответила, целиком и полностью встав на сторону донжона, в то время как «Морнинг Уэйстон» отстаивала интересы башни, а «Стандард» объединила имена Хадлсона и Форсайта в единое целое:

Нам неведомо, почему «Стандард» проявила такую скромность, оценивая величину болида. Неужели он так мал в размерах, что его диаметр не превышает и десяти метров? Уместно ли превращать в булыжник астероид, который может быть гигантской скалой? Разве самые авторитетные ученые не приписали 420 метров болиду от 14 марта 1863 года и 500 метров болиду от 14 мая 1864 года? Ну что же. Мы пойдем дальше, нежели «Стандард», и скажем, оставаясь всё же в рамках допустимых гипотез, что мы приписываем ядру болида Хадлсона диаметр в 500 метров. Исходя из подобной цифры, следует считать вес болида, если бы он был из железа, равным 3 773 585 тоннам…[256] Но, поскольку он из золота, его вес равняется 10 083 488 тоннам. А стоить он должен 31 триллион 260 миллиардов франков…

«А еще не надо забывать о сантимах[257]», — шутливо напоминала «Панч», приводя чудесные цифры, которые были едва доступны воображению.

Итак, принять ли данные «Стандарда» или «Ивнинг Уэйстон», речь шла о миллиардах миллиардов, которые каждые 24 часа пролетали над виргинским городом и другими городами, расположенными под его траекторией.

Когда старая Кэт прочла заметку, она сняла очки и спросила у мистера Прота:

— Эти огромные цифры мне ничего не говорят, хозяин. Мне хотелось бы знать, сколько придется на каждого человека, если это сокровище упадет на землю и будет поделено между всеми людьми.

— Действительно, Кэт… Это очень просто разделить, учитывая, что на земле живет полтора миллиарда человек.

— Так много, сэр?

— Да, вы и я — мы всего лишь ничтожные доли от полутора миллиардов!

— А каждый получил бы?..

— Погодите, Кэт, — ответил мистер Прот, — в делителе и делимом столько нулей, я боюсь запутаться и ввести вас в заблуждение.

И сказал, закончив подсчеты на уголке газеты:

— Пришлось бы примерно по двадцать одной тысяче франков[258] на каждого…

— Двадцать одна тысяча франков! — закричала старая служанка, всплеснув руками. — Тогда все стали бы богатыми!

— Думаю, скорее все стали бы бедными! — возразил судья Прот. — Ведь обесценившееся золото не имеет ценности. Оно стоило бы столько же, сколько песчинки на пляже! А если допустить, что оно сохранило бы ценность, сколько бы народу пропило, проело, вмиг промотало свою двадцать одну тысячу франков и вновь превратилось бы в нищих!

И, высказав свое мнение о бездумных сторонниках раздела имущества как Старого, так и Нового Света, философ Прот отправился поливать цветы.

Возможно, вы заметили, что мистер Джон Прот чаще бывал в саду, нежели в конторе мирового судьи. И это обстоятельство свидетельствовало в пользу жителей Уэйстона, по характеру не склонных к судебным тяжбам. Конечно, время от времени случалось, что мистеру Проту приходилось разбирать какое-нибудь серьезное дело. И он судил, опираясь на здравый смысл и справедливость. Не пройдет и двух суток, как дело такого рода привлечет в зал его суда множество любопытных.

Тем временем продолжала стоять прекрасная погода. Казалось, стрелки анероидов[259] окончательно застыли на отметке в 777 миллиметров ртутного столба. Днем и ночью небо оставалось ясным. По утрам и вечерам появлялась легкая дымка, рассеивавшаяся сразу же после восхода и заката солнца. Поэтому, к величайшему удовлетворению астрономов, им было очень легко вести наблюдения.

Верхом их желаний было точное установление размеров ядра астероида. Но из-за сверкающей оболочки слишком трудно было определить его контуры. Это не удавалось даже самым совершенным приборам.

Правда, около 2 часов 45 минут в ночь с 27 на 28 мая мистер Дин Форсайт решил, что сумел установить сферическую форму ядра. На мгновение сияние ослабло, позволяя глазу различить ослепительный золотой шар.

— Омикрон?

— Хозяин?

— Смотри… Смотри!

Омикрон прильнул правым глазом к окуляру зрительной трубы.

— Неужели ты его не видишь?.. — начал мистер Форсайт.

— Ядро?..

— Да… Мне кажется…

— Мне тоже!

— А! На этот раз мы его поймали!

— Ой! — закричал Омикрон. — Его больше не видно!

— Не важно! Я его видел! У меня есть шанс… Завтра же на рассвете надо послать сообщение в обсерваторию Питтсбурга, чтобы поделиться сделанным открытием. И на сей раз этот негодяй доктор не сможет оспорить его у меня!

Нет никаких сомнений, что твердое тело метеора предстало глазам мистера Форсайта и еще в течение нескольких минут взору Омикрона в форме сферы. Но почему бы ее не заметить и доктору Хадлсону? Ведь в ту ночь он следил за полетом болида от момента его появления на северо-восточном горизонте вплоть до исчезновения на юго-западном… А ежели так, то и ему в голову пришла мысль отправить телеграмму в обсерваторию Цинциннати. Значит, у соперников появится новый повод для спора!

К счастью, подобной опасности удалось избежать, поскольку точно такое же открытие было сделано в другом месте и в условиях, предоставлявших абсолютную гарантию. Впрочем, как мы увидим в дальнейшем, по сообщению одной из самых известных обсерваторий Соединенных Штатов, а именно Вашингтонской, в ту памятную ночь было не только замечено ядро болида, но и с поразительной точностью установлены его размеры.

Вот что прочли в утренних газетах мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон, равно как и публика Старого и Нового Света:

Этой ночью в 2 часа 45 минут астрономические наблюдения, проводимые в обсерватории Вашингтона в чрезвычайно благоприятных условиях, позволили измерить ядро нового болида. Оно имеет сферическую форму, а длина его оси[260] составляет ровно 50 метров.

Итак, пусть не сто метров, как предполагала «Ивнинг Уэйстон», но подавно и не десять, как предполагал «Стандард». Правда находилась как раз посредине между двумя гипотезами и могла бы удовлетворить самые честолюбивые вожделения, если бы метеор не был обречен вечно чертить траекторию над земным шаром.

И вот любители подсчетов принялись за работу, продолжавшуюся не слишком долго. Тысячи раз нетерпеливые руки выводили формулу

V = ?D^3^/6

где V означало объем сферы, я равнялось 3,1416, а D было диаметром. Расчеты выдали следующие результаты:

— диаметр сферы болида — 50 метров;

— вес означенной золотой сферы — 1 260 436 тонн;

— стоимость означенной сферы — 3907 миллиардов франков.

Как видим, хотя это были не указанные «Ивнинг Уэйстон» 31 000 миллиардов, которые составила бы стоимость ядра диаметром 100 метров, тем не менее болид оценивался в огромную сумму. А если бы эту сумму поделили между полутора миллиардами жителей планеты, то каждый бы получил свою долю в 2650 франков.

Когда мистер Форсайт узнал о стоимости своего болида, он закричал:

— Я, я его открыл, а не этот мошенник из донжона! Он принадлежит мне. И если он упадет на землю, я разбогатею на три тысячи девятьсот семь миллиардов!

Но и доктор Хадлсон повторял, делая угрожающий жест в сторону башни:

— Это мое имущество! Это моя собственность! В пространстве вращается наследство моих детей. И если оно упадет на нашу землю, то станет моей законной собственностью, а я стану три тысячи девятьсот семь раз миллиардером!

Совершенно очевидно, что Вандербильты, Асторы, Рокфеллеры, Пирпонты-Морганы, Макеи, Гулды и прочие американские финансисты, не говоря уже о Ротшильдах, стали бы мелкими рантье по сравнению с доктором Хадлсоном и мистером Дином Форсайтом!

Вот до чего докатились оба противника! И если они не сошли с ума, то только потому, что головы прочно держались у них на плечах.

Фрэнсис Гордон и миссис Хадлсон прекрасно понимали, к чему клонят его дядя и ее супруг. Но что они могли сделать? Как могли остановить их скольжение вниз? Было просто немыслимо спокойно говорить с ними даже не о злосчастном болиде, нет, даже о запланированной свадьбе, которая должна была состояться через три дня. Казалось, астрономы-любители забыли обо всем, вернее, думали только о своем соперничестве, к сожалению, еще больше разжигаемом городскими газетами. Новый вопрос о Капулетти и Монтекки разделил виргинский Уэйстон, как некогда итальянскую Верону. Газетные статьи, обычно вполне миролюбивые, пылали неистовством. Каждый день в дело вмешивались какие-нибудь подозрительные личности. Эти статьи могли бы привести к дуэли и более общительных людей. Не хватало только, чтобы пролилась кровь из-за метеора, который так жестоко и бесцеремонно разбудил человеческие страсти!

В любом случае обоим семействам приходилось опасаться, как бы мистер Хадлсон и мистер Форсайт не захотели оспаривать болид с оружием в руках и разрешить этот вопрос на дуэли по-американски. Но хуже всего было то, что проклятая «Панч» продолжала будоражить их своими эпиграммами и карикатурами. Поистине можно сказать, что если эта газета и не подливала масла или нефти — ведь дело происходило в Америке — в огонь, то, по крайней мере, сыпала соль, соль ежедневных шуточек, и потому пламя разгоралось все сильнее.

— Ах, если бы это было в моей власти!.. — воскликнула в тот день мисс Лу.

— И что бы вы тогда сделали, сестричка? — спросил Фрэнсис Гордон.

— Что бы я сделала… О! Очень просто! Я бы послала этот золотой шар так далеко, так далеко, что его не смогли бы разглядеть и самые лучшие зрительные трубы!

Действительно, исчезновение болида успокоило бы взволнованные умы, и, вероятно, ревности мистера Форсайта и доктора Хадлсона пришел бы конец, когда метеор оказался бы вне поля зрения или даже улетел, чтобы никогда не вернуться!

Но, похоже, это событие так и не наступит. Через три дня, в день свадьбы, болид останется на месте, останется он там и впредь, останется навсегда, ведь он по-прежнему продолжал вращаться с неумолимой правильностью по своей невозмущенной орбите!

И тогда публику озарила одна из самых простых идей, впрочем, настолько же простая, насколько и неосуществимая. Возникла она не только в Уэйстоне, но и во всех уголках земного шара, над которыми проходила траектория полета. А таких городов, поселков, деревень, хуторов было очень много на этой земной окружности. Вот идея во всей ее простоте:

Почему бы каким-либо образом не спровоцировать падение шара, стоящего столько триллионов? Падение не произойдет само собой. А что, если удастся хоть на мгновение прервать его движение по орбите вокруг Земли?

Да… Несомненно… Но кто придумает такой способ? Не переступит ли он границы человеческих возможностей? Можно ли создать препятствие, на которое наткнется болид, препятствие достаточно сильное, чтобы оказать сопротивление скорости в 28 километров в минуту?

И вот умельцы сломя голову бросились предлагать изобретения. А газеты публиковали их самые нелепые предложения. Почему бы не отлить пушку столь же мощную, как та, что несколько лет тому назад послала ядро на Луну, или та, которая своим потрясающим откатом попыталась изменить наклон земной оси? Да, но, как известно, эти два опыта были чистой фантазией, принадлежавшей перу одного французского писателя со слишком богатым воображением[261].

«Ах! — заметила однажды „Стандард Уэйстон“, — если бы этот метеор был из железа, как большинство тех, что пересекают пространство, его, несомненно, можно было бы притянуть, сделав невиданный по силе электромагнит!»

Да, болид был не из железа, а из золота, а магнит не оказывает ни малейшего действия на этот драгоценный металл. Впрочем, если бы метеор был из железа и весил 471 тысячу тонн, зачем тратить столько усилий, чтобы обладать им? Разве ощущается нехватка в этом металле? Ведь Земля, в конце концов, представляет собой огромный карбид железа![262]

А тем временем умы продолжали возбуждаться, работая так напряженно, что готовы были закипеть и выкипеть, а мозги — расплавиться и вытечь во всех направлениях. Вот до чего доводит жадность человеческая! Было невозможно примириться с мыслью, что ускользает столько миллиардов… Ведь метеор, прилетевший неведомо откуда, возможно, из центра притяжения одной из планет, которую он покинул, чтобы войти в центр земного притяжения, принадлежал Земле! И теперь ей не позволят отпустить его, чтобы он отправился вращаться вокруг внешних или внутренних планет Солнечной системы.

«Панч» отпускала по этому важному вопросу поистине неуместные шутки:

Да, следует опасаться этих планет, которые только и ждут, чтобы завладеть нашим болидом, — он же принадлежит нам. Конечно, нам, и мы не позволим, чтобы его у нас украли! Бояться надо прежде всего этого толстого Юпитера, способного схватить болид на лету, или, возможно, еще больше интриганку Венеру, вечную кокетку, которая сделает из него украшения. Правда, Меркурий тоже не слишком далеко, а учитывая, что он бог воров… Так будем же бдительны. Будем бдительны!

Таков был общий настрой умов с того дня, как все узнали о стоимости болида. А тот продолжал регулярно появляться на северо-восточном горизонте и исчезать на юго-западном во всех местностях, расположенных вдоль его орбиты. Только в виргинском городе жили два человека, два бывших приятеля, готовые разорвать друг друга и пожиравшие болид глазами, когда тот пронзал космическое пространство своими золотыми лучами.

Возможно, в Уэйстоне оставалось лишь два существа, глаза которых этими ясными ночами не следили за болидом, но только потому, что природа наделила их глазами для того, чтобы смотреть друг на друга. Это были Фрэнсис Гордон и Дженни Хадлсон. Даже Лу не удерживалась от того, чтобы бросить на болид разгневанный взгляд.

Хотя каждый вечер миссис Хадлсон и добрейшая Митс говорили себе, что, возможно, метеор вскоре отправится бродить по небесному своду, хотя надеялись, что больше никогда не возникнет вопроса о новой блуждающей звезде, они понимали, что обманываются в своих надеждах. Огромный шар-миллиардер постоянно возвращался. Он возвращался, чтобы еще больше разжечь аппетиты человечества, охваченного золотой лихорадкой. Он возвращался, к величайшему горю двух почтенных семейств, которые чувствовали себя на краю катастрофы!

Так или иначе, но наступил канун предполагаемой свадьбы. В календаре того года 28 мая уступило место 29 мая. Оставалось всего двое суток до того момента, как колокола церкви Святого Андрея зазвонят во всю мощь, призывая жениха и невесту на брачную церемонию.

В тот же день после полудня телеграфное бюро Уэйстона, как и многие другие агентства Старого и Нового Света, получило от Бостонской обсерватории следующее известие:

Более точные наблюдения позволили констатировать, что скорость болида на его траектории постепенно снижается. Отсюда следует, что в конце концов он упадет на Землю.

Глава двенадцатая,

в которой мы увидим, как судья Прот безуспешно попытается примирить двух

тяжущихся, а затем, по обыкновению, вернется в свой сад

— Он упадет… Он упадет!

Именно в тот день был впервые столь эмоционально произнесен этот глагол как в Старом, так и в Новом Свете. Местоимение «он» отныне служило, похоже, только для обозначения метеора. Что касается глагола, то вопрос заключался в том, когда после стольких употреблений в будущем времени его начнут употреблять в настоящем, а затем и в прошедшем времени.

Психоз толпы, казалось, дошел до предела, едва Бостонская обсерватория заявила, что болид или, точнее, его ядро образовано чистым золотом. И тем не менее этот психоз не шел ни в какое сравнение с тем, что возник во всех уголках земного шара, когда стало известно, что чудесный болид упадет. Никто не взял на себя смелость подвергнуть сомнению информацию, отправленную телеграфом в Европу, Азию, Америку и каблограммой в Африку, Австралию, Новую Зеландию и Океанию. К тому же бостонские астрономы, по праву пользовавшиеся всемирной известностью, были просто не способны допустить ошибку, которая нанесла бы вред законной славе их обсерватории.

«Нью-Йорк геральд» со всей справедливостью писала в дополнительном выпуске, разошедшемся огромным тиражом:

С того момента, как Бостонская обсерватория высказала свое мнение по данному поводу, вопрос решен. Совершенно достоверно, что болид упадет со дня на день.

Очевидно, законы земного притяжения не могли не оказывать в полной мере своего действия при сложившихся обстоятельствах. Астрономический мир не замедлил признать, что снижение скорости болида было весьма существенным. Возможно, это явление заметили бы раньше, если бы заинтересованные стороны проявили больше внимания. Однако, как говорится, «их мысли витали в небесах». Измерить толщину ядра, установить его стоимость — вот чем они занимались вначале, хотя миллиарды метеора могли быть предметом лишь чисто платонического вожделения. Никто даже не думал, что болид, двигавшийся по совершенно определенной, совершенно правильной траектории, должен был когда-либо покинуть атмосферу, чтобы упасть на Землю. Нет, тысячу раз нет!

Мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон никогда даже не предполагали подобной возможности. И если они со всем неистовством требовали признать за собой первенство открытия, то вовсе не из-за стоимости болида, не из-за его миллиардов, от которых никто не получил бы ни су[263], ни пенни[264], ни цента. Мы не устаем повторять: они вели себя так для того, чтобы этому великому астрономическому феномену было присвоено имя Форсайта по требованию одного и Хадлсона по требованию второго. Одним словом, ради славы, ради почестей.

Впрочем, соперники должны были и сами заметить, что болид заметно снижает скорость. Он медлил со своим появлением на северовосточном горизонте, а также с исчезновением с горизонта юго-западного. Следовательно, он затрачивал больше времени, чтобы пролететь над Уэйстоном между этими двумя точками. Возможно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон жалели, что не они первыми сделали открытие, приоритет которого на сей раз безусловно принадлежал Бостонской обсерватории.

И тогда встали два вопроса, пришедшие на ум людям, менее всего привыкшим размышлять, детям, равно как и мужчинам, женщинам, равно как и детям. Перед всем миром возник гигантский знак вопроса.

Когда упадет болид?

Куда упадет болид?

Ответ на второй вопрос был очевиден, при условии, что болид беспрепятственно продолжит движение по своей траектории с северо-востока на юго-запад. Упасть он мог только в одной из точек, расположенных под указанной траекторией. Это было совершенно очевидно.

Ответить на первый вопрос было не так просто. Впрочем, такие пустяки не ставили ученых в тупик. Частые наблюдения за снижением скорости, безусловно, помогут дать ответ.

Однако при сложившихся обстоятельствах не присоединится ли к двум первым третий вопрос, возможно, самый трудный, поскольку будет затронуто столько интересов? Не разгорятся ли там, где столкнутся эти интересы, страсти нашего несчастного человечества?

Кому после падения будет принадлежать болид? Кому достанутся триллионы ядра, окруженного сверкающей оболочкой? Сама она, несомненно, исчезнет. Да и что делать с неосязаемыми лучами, которые не могут быть обращены в деньги? Но останется ядро. А его уже нетрудно превратить в звонкую монету, в полновесные наличные деньги.

Да, но кому оно будет принадлежать?

— Мне! — воскликнул Дин Форсайт, когда этот вопрос пришел ему на ум. — Мне, который первым заметил его на земном горизонте, на горизонте Уэйстона!

— Мне! — воскликнул в свою очередь доктор Хадлсон. — Поскольку именно я автор открытия.

И после этой ночи с 29 на 30 мая оба следили за болидом с еще более напряженным вниманием, как люди, готовые рисковать всем ради того, чтобы завладеть сокровищем. Но болид по-прежнему находился в 30 километрах от них, скованный силой земного притяжения, которая в конце концов восторжествует. В ту прекрасную ночь он излучал такое мощное сияние, что перед его насыщенным светом бледнели даже Юпитер и Венера, даже Вега из созвездия Лиры и Альтаир из созвездия Орла, даже Сириус из созвездия Большого Пса, который бесспорно царит над всеми звездами небесного свода[265].

После более или менее скорого падения метеора глаза уже не смогут созерцать это несравненное зрелище. Ну и пусть! Все предпочитали, чтобы он упал. Все хотели владеть им. Все были охвачены алчностью, за исключением, вероятно, нескольких философов, освободившихся от тщеты нашего бренного мира, или нескольких мудрецов, в число которых входил мистер Джон Прот, досточтимый магистрат Уэйстона.

Утром 30 мая в зале заседаний мирового судьи скопилось множество народа. Три четверти любопытных не смогли проникнуть в помещение. Оттесненные во двор перед зданием, они не без зависти думали о тех более удачливых или просто более проворных, кто столпился в зале. Конечно, если бы мистер Прот не воспротивился со всей решительностью, на какую только способен истинный энтузиаст, чтобы защитить свои цветы от публики, готовой их затоптать, она захватила бы и сад. Но оказалось совершенно невозможно выломать дверь, за которой стояла на страже старая Кэт.

Дело в том, что на эти судебные слушания пришли мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон. Вызванные мировым судьей для установления их прав на первенство открытия болида и, в качестве дополнения, на собственность, которая появится благодаря подобному первенству, противники оказались лицом к лицу.

К глубочайшему отчаянию миссис Хадлсон, ее дочерей, Фрэнсиса Гордона и добрейшей Митс, возникал не только вопрос честолюбия, но и вопрос выгоды, который предстояло решить мировому судье, допуская, что он компетентен в таком деле. Понятно, что магистрат не мог не испытывать затруднений, когда ему предстояло рассудить двух тяжущихся. Но, верный своему мандату, он, вероятно, попытается примирить стороны. Если ему это удастся, то не будет преувеличением сказать, что он поставит рекорд по примирению в мировых судах Америки.

В начале заседания было быстро покончено с некоторыми другими делами, и стороны, грозившие друг другу кулаком, покинули зал, взявшись под руку, к величайшему удовлетворению мистера Прота. Поступят ли так же два противника, которые вскоре предстанут перед ним? На это была лишь слабая тень надежды.

— Следующее дело? — спросил судья.

— Форсайт против Хадлсона и Хадлсон против Форсайта, — объявил секретарь.

Именно так было записано в реестре дел, подлежавших слушанию.

— Пусть подойдут ближе, — произнес судья, приподнявшись в кресле.

Каждый из противников вышел из рядов окружавших его сторонников. Они стояли лицом к лицу, пренебрежительно оглядывая друг друга, с горящими глазами, плотно сжатыми кулаками, словно две пушки, заряженные до самого жерла и готовые произвести двойной залп от малейшей искры.

— О чем идет речь, сэр? — спросил судья Прот тоном человека, который прекрасно осведомлен, о чем идет речь.

Первым взял слово мистер Дин Форсайт. Он произнес:

— Я пришел, чтобы предъявить свои права…

— А я — свои, — немедленно возразил мистер Хадлсон, резко перебивая соперника.

И тут же начался оглушительный дуэт. Можно было не сомневаться, что певцы пели не в терцию[266] и не в сексту[267], а наперекор всем законам гармонии.

Мистер Прот вмешался, поспешно застучав по столу ножом из слоновой кости, как это делает дирижер своей палочкой, чтобы прервать невыносимую какофонию.

— Объясняйтесь по очереди, господа, — сказал он. — В соответствии с алфавитным порядком я сначала предоставляю слово мистеру Форсайту, фамилия которого начинается на букву, предшествующую букве, с которой начинается фамилия мистера Хадлсона.

Кто знает, не испытал ли доктор в подобных обстоятельствах горькое сожаление, что фамилия поставила его в алфавите на восьмое место вместо шестого![268]

И мистер Дин Форсайт стал объяснять суть дела, в то время как доктор сдерживал себя ценой невероятных усилий.

В ночь со 2 на 3 апреля в 11 часов 37 минут 22 секунды мистер Дин Форсайт, ведя наблюдения из своей башни на Элизабет-стрит, заметил болид в момент его появления на северо-восточном горизонте. Он следил за ним все то время, пока тот находился в поле зрения, и следующим утром, на рассвете, послал телеграмму в обсерваторию Питтсбурга, чтобы сообщить о сделанном открытии и уточнить день для установления своего первенства.

Разумеется, доктор Хадлсон, когда настала его очередь говорить, дал аналогичное объяснение того, что касалось появления метеора, замеченного из донжона на Моррис-стрит, и телеграммы, посланной на следующий день в обсерваторию Цинциннати.

И все это было сказано с такой убежденностью, с такой точностью, что хранившая молчание и глубоко взволнованная аудитория, казалось, перестала дышать, ожидая ответа, который должен был дать магистрат на столь четко сформулированные требования.

— Это очень просто, — сказал мистер Прот как судья, умевший управлять весами правосудия и одним взглядом определявший, расположены ли чаши на одной и той же высоте.

Однако его слова «это очень просто» вызвали у присутствующих некоторое недоумение. Они казались совершенно не соответствовавшими ситуации. Это не могло быть «так просто»!

Тем не менее в устах мистера Прота эти слова имели большое значение. Все знали о справедливости его оценок, о точности выносимых им решений. И присутствующие не без волнения ждали объяснений.

Ждать пришлось недолго. Приведем буквальный текст, подчеркивая слова «принимая во внимание», как если бы речь шла о судебном решении:

Принимая во внимание, с одной стороны, что мистер Дин Форсайт заявил об открытии в ночь со второго на третье апреля болида, который пересекал воздушное пространство над Уэйстоном, в одиннадцать часов тридцать семь минут двадцать две секунды вечера;

Принимая во внимание, с другой стороны, что мистер Стэнли Хадлсон заявил о присутствии того же болида в тот же час, те же минуты и те же секунды…

— Да! Да! — закричали сторонники доктора, яростно размахивая руками.

— Нет! Нет! — давали отпор сторонники мистера Форсайта, топая по полу ногами.

Когда оглушительный шум, не вызвавший у мистера Прота ни малейшего проявления раздражения, улегся, он продолжил:

И принимая во внимание, что это дело целиком и полностью основывается на вопросе о секундах, минутах и часе, вопросе, который можно рассматривать как сугубо астрономический и который не подпадает под действие нашей исключительно юридической компетенции;

По этим причинам мы признаем себя некомпетентными в данном вопросе.

Очевидно, магистрат не мог ответить иначе. А поскольку было ясно, что никто из противников не смог бы предоставить абсолютные доказательства того, что был первым, указав точное мгновение, когда, как он уверял, увидел метеор, казалось, что их требованиям суждено остаться без последствий и им ничего не остается, как уйти несолоно хлебавши, и отныне не следует даже опасаться, как бы они не прибегли к насилию друг против друга.

Однако ни их сторонники, ни сами астрономы-любители не желали, чтобы дело закончилось подобным образом. И если мистер Прот надеялся, что из-за невозможности добиться примирения он выпутается, объявив себя некомпетентным, то этой надежде, видимо, не суждено сбыться.

Действительно, посреди единодушного ропота, встретившего его решение, раздался голос. Голос, принадлежавший мистеру Форсайту.

— Я требую слова! — заявил он.

— Я тоже требую слова! — добавил доктор.

— Хотя я отнюдь не собираюсь пересматривать свое решение, — ответил магистрат тем любезным тоном, каким говорил даже в самых трудных обстоятельствах, — хотя этот вопрос, повторяю, выходит за рамки моей компетенции как мирового судьи, я охотно предоставлю слово мистеру Дину Форсайту и доктору Хадлсону при условии, что они согласятся выступать друг за другом.

Но требование уступить даже в этом вопросе оказалось для противников чрезмерным. Они принялись отвечать хором с прежней говорливостью, с прежней несдержанностью, не желая отставать друг от друга ни на слово, ни на слог.

Мистер Прот почувствовал, что лучше дать им высказаться, чем закрывать заседание, что, впрочем, казалось ему неподобающим в отношении двух достойных личностей, занимавших высокое положение в уэйстонском обществе. К тому же судье удалось уловить смысл их нового спора: теперь речь шла не об астрономическом вопросе, а о вопросе выгоды, о заявке на собственность.

Одним словом, поскольку болид в конце концов должен упасть, он упадет, и в таком случае кому он будет принадлежать? Мистеру Дину Форсайту? Доктору Хадлсону?

— Мистеру Форсайту! — кричали сторонники башни.

— Доктору Хадлсону! — вопили сторонники донжона.

Мистер Прот, добродушная физиономия которого озарилась очаровательной улыбкой философа, любезным жестом потребовал тишины в зале. Весь вид мирового судьи показывал, что с ответом у него не возникнет ни малейших трудностей.

В зале вновь воцарилась тишина, такая же глубокая, как в тот день девятого столетия до нашей эры, когда царь Соломон вынес свое знаменитое решение относительно двух матерей[269].

— Господа! — сказал судья. — Первый вопрос, который вы передали на мое рассмотрение, касался первенства в отношении астрономического открытия. Речь шла о славе, которая, по вашему мнению, не подлежит разделу. Допустим… Но теперь спор завязался по поводу собственности на болид. И хотя я не владею необходимыми сведениями, чтобы вынести мотивированное решение, тем не менее считаю себя способным дать вам совет.

— Какой? — воскликнул мистер Форсайт.

— Какой? — воскликнул мистер Хадлсон.

— Следующий, — сказал мистер Прот. — В том случае, если болид упадет…

— Он упадет! — перебивая друг друга, повторяли сторонники мистера Дина Форсайта.

— Он упадет! — твердили сторонники мистера Стэнли Хадлсона.

— Ладно, допустим, — ответил магистрат со снисходительной вежливостью, пример которой магистратура, даже в Америке, подает не всегда.

И, послав обоим тяжущимся благожелательный взгляд, продолжил:

— В таком случае, поскольку речь идет о болиде стоимостью три триллиона девятьсот семь миллиардов, я призываю вас поделить…

— Никогда! Никогда!

Именно это слово, означающее решительный отказ, раздалось со всех сторон. Никогда ни мистер Форсайт, ни мистер Хадлсон не согласятся на раздел! Конечно, в противном случае они получили бы каждый около двух триллионов. Но нет таких триллионов, которые стояли бы выше вопроса честолюбия, даже в стране Вандербильтов, Асторов, Гулдов и Морганов. Уступить… Да для мистера Форсайта это означало бы признать, что слава открытия принадлежит доктору, а для доктора — что слава принадлежит мистеру Дину Форсайту.

Зная человеческую природу, мистер Прот не был особо удивлен, что данный им мудрый совет восстановил против него всю аудиторию. Но он не растерялся. Когда ропот стал еще громче и мистер Прот понял, что потерял всякое влияние на присутствовавших, он встал: судебное заседание было закрыто.

Но тут вновь наступила тишина, словно всеми овладело чувство, будто сейчас кто-то должен что-то сказать.

Так и случилось. Вот какие слова произнес один из тех, что толпились в зале:

— Господин судья полагает, что дело будет перенесено на другой день для вынесения окончательного решения?

Именно на этом вопросе намеревалось, очевидно, сосредоточиться общественное любопытство.

Магистрат сел и дал очень простой ответ:

— Я надеялся помирить стороны в вопросе о собственности, подведя их к мысли о разделе. Они отказались.

— И будут упорствовать в своем отказе! — вскричали мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон, которые прибегли к одинаковым словам, давая ответ, казавшийся вылетевшим из ящика фотографического аппарата.

Помолчав минуту, мистер Прот сказал:

— Решение по делу о собственности на означенный болид откладывается… до того дня, когда он упадет на землю.

— Но зачем дожидаться его падения? — спросил мистер Форсайт, не желавший слышать об отсрочке.

— Да… Зачем? — поддержал его доктор, дававший понять, что спор должен быть улажен незамедлительно.

Мистер Прот вновь встал и голосом, в котором звучала ирония, сделал следующее заявление:

— Потому что вполне вероятно, что в тот день появится третье заинтересованное лицо, которое потребует свою долю от метеорных триллионов.

— Какое? Какое? — неслось из всех концов зала, поскольку присутствовавшие приходили во все большее волнение.

— Страна, на территорию которой он упадет и которая не замедлит заявить о своих правах, как собственник земли.

Достойный магистрат мог бы добавить, что с большой вероятностью болид, упавший в море, никому не будет принадлежать, и Нептун останется вечно стеречь его в морских глубинах.

На присутствовавших произвели огромное впечатление последние слова, произнесенные мистером Протом, окончательно покинувшим свое место. Вероятно, появление третьего лица, которое потребует свою часть воздушного сокровища, превратившегося в земное, охладит пыл обоих противников и их сторонников? Возможно, но по зрелом размышлении и по прошествии времени, когда придется считаться с такой вероятностью. Однако в тот момент, когда умы были взбудоражены до предела, никто и не думал останавливаться. Всех занимало только дело Форсайт—Хадлсон, которое в общем осталось нерешенным. Как, решение отложено до падения болида?! Но когда оно произойдет? Через месяц, через год, через столетие? Об этом ничего не было известно, да и будет ли известно когда-нибудь? Нет, хотелось, чтобы правосудие в отношении двух противников свершилось немедленно, иначе разочарование отнюдь не будет способствовать усмирению общественных страстей.

Когда все покинули помещение, на площади образовались две группы, к которым присоединились любопытные, не сумевшие найти места в зале судебных заседаний. Стоял страшный гвалт, раздавались крики, провокации, угрозы, возможно, дело дошло бы даже до самоуправства. Безусловно, сторонники мистера Дина Форсайта взывали к линчеванию мистера Хадлсона, а сторонники мистера Хадлсона без колебаний принялись бы линчевать мистера Форсайта, что соответствовало бы последней американской моде при разрешении спорных вопросов.

К счастью, предвидя возможные волнения с плачевными последствиями, власти приняли меры предосторожности. Множество полицейских охраняло площадь Конституции. В тот момент, когда стороны бросились друг на друга, они решительно и ловко вмешались и разделили противоборствующие группы.

Но что они не сумели сделать, так это помешать мистеру Форсайту и мистеру Хадлсону приблизиться друг к другу. И тогда первый сказал:

— Я считаю вас, сэр, ничтожеством. И будьте уверены, что никогда племянник мистера Форсайта не женится на дочери какого-то там Хадлсона!

— А я, — возразил доктор, — считаю вас бесчестным человеком. И никогда дочь доктора Хадлсона не выйдет замуж за племянника какого-то там Форсайта!

Это был громкий скандал, полнейший, непоправимый разрыв отношений между двумя семействами.

А в это время мистер Прот, прогуливаясь среди своих грядок, говорил добрейшей Кэт:

— Всё, о чем я мечтаю, так это чтобы чертов болид не упал на мой сад, иначе он переломает цветы!

Глава тринадцатая,

в которой, как и предвидел мировой судья Прот, появляется третий истец,

предъявляющий права собственника

Будет лучше, если мы даже не станем пытаться описывать глубочайшее горе, охватившее семейство Хадлсон, горе, сравнимое только с отчаянием, в которое впал Фрэнсис Гордон. Безусловно, этот достойный человек без малейших колебаний порвал бы со своим дядей, обошелся бы без его благословения, не посчитался бы с его гневом и неизбежными последствиями. Однако то, что он мог позволить себе по отношению к мистеру Дину Форсайту, было невозможно по отношению к мистеру Хадлсону. Как только доктор воспротивился свадьбе родной дочери с Фрэнсисом Гордоном, тому пришлось оставить всякую надежду жениться на Дженни. Напрасно миссис Хадлсон пыталась добиться согласия супруга, напрасно старалась она убедить его отказаться от принятого решения. Ни мольбы, ни упреки не могли оказать хоть какого-нибудь воздействия на упрямого доктора. Лу, сама малышка Лу была безжалостно выставлена им за дверь. Ее просьбы, ласки и слезы оказались бесполезны.

— Нет! Нет! — повторял доктор Хадлсон. — Никогда ничто не будет связывать мою семью и семью человека, который не довольствовался тем, что украл мой болид, но и публично обозвал меня ничтожеством!

Правда, сам он в глаза назвал мистера Форсайта бесчестным человеком. Таким образом, получалось, что они, как говорится, квиты.

Что касается старой Митс, то она просто пригвоздила своего хозяина к месту, сказав:

— Мистер Форсайт, у вас нет сердца!

Пусть так, но всё же у мистера Форсайта были глаза. И поскольку на Уэйстон опустилась ночь, он отправился припадать то одним, то другим глазом к окуляру своего телескопа, чтобы выследить появление метеора и убедиться, продолжает ли тот немного запаздывать по сравнению с предыдущим днем.

Как обычно, он пролетел, этот золотой шар, от одного горизонта до другого, и мириады глаз могли заметить его посреди сверкающего величия.

Затем ночь подошла к концу, и взошло солнце. Колокола церкви Святого Андрея, которые в тот день должны были звонить в честь бракосочетания Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон, хранили молчание.

Тем временем скорость болида постепенно уменьшалась в соответствии с законом механики, действие которого вскоре непременно должно было быть точно определено астрономами различных обсерваторий. Одно из последствий подобного уменьшения заключалось в том, что метеор приблизится к земле и упадет, когда сила притяжения начнет оказывать на него свое воздействие при постоянно снижающейся скорости. Расстояние в 40[270] километров, на котором вращался вокруг земного шара метеор с момента своего появления, снизилось до 30, то есть на четверть. Итак, метеор дольше оставался в поле зрения между своим восходом и заходом, что позволяло вести за ним наблюдения в весьма благоприятных условиях. К сожалению, тогда преобладали восточные ветра, и небо покрывалось тяжелыми тучами, приносимыми с Атлантического океана. Сквозь толстый слой туч едва можно было разглядеть летевший болид. Впрочем, затухание поступательного движения болида привело к тому, что не только ночью, но и днем, в часы, когда он следовал по своей орбите с северо-востока на юго-запад, следить за ним становилось все труднее и труднее. Однако было установлено, что траектория полета не подверглась ни малейшим изменениям и неукоснительно сохраняла свое первоначальное направление.

К тому же теперь отпала необходимость следить за движением болида с помощью телескопов или зрительных труб. Расчеты, основанные на уже полученных и тщательно проверенных данных, дадут все ожидаемые — притом с каким нетерпением! — результаты и удовлетворят общественное любопытство. Заинтересованные лица — кто именно, мы скоро узнаем — не замедлят сосредоточить свое внимание на двух следующих вопросах:

1. Когда упадет болид?

2. Куда упадет болид?

Словно отвечая на первый вопрос, исходившая от Бостонской обсерватории заметка, появившаяся в газетах, указывала, что падение произойдет в период между 15 и 25 июля.

Что касается второго вопроса, то обсерватории пока еще не позволяли себе дать ответ, который был бы в состоянии удовлетворить заинтересованных лиц.

Но как бы ни сложились обстоятельства, великое событие не могло произойти до истечения минимум шести и максимум восьми недель. Должно было миновать полтора месяца до того памятного дня, как земной шар окончательно притянет к себе шар золотой, запущенный в пространство Творцом всего сущего. Как писала в своих иронических заметках непочтительная «Панч»:

Да возблагодарим Небесного артиллериста, ниспославшего его нам! Ведь Он мог с равным успехом нацелиться на Юпитер, Сатурн, Нептун или иную планету нашей Солнечной системы! Но нет! Он оказал эту божественную милость нашей уважаемой Кибеле, античной дочери Неба и супруге Сатурна[271], Доброй Богине, которой благоволил сделать царский подарок стоимостью в четыре триллиона!

Впрочем, обладание именно этими несколькими триллионами и возбуждало всеобщее вожделение. Как и предвидел мистер Прот, к требованиям двух первооткрывателей болида не замедлили присоединиться требования других заинтересованных лиц, под которыми следовало понимать различные государства, расположенные вдоль траектории метеора и на территорию которых он должен был непременно упасть.

Вот перечень этих облагодетельствованных стран, над которыми пролетал метеор: Соединенные Штаты, Никарагуа, Коста-Рика, Галапагосские острова[272], Антарктида, Ост-Индия[273], Афганистан, земли киргизов[274], Европейская Россия, Норвегия, Лапландия[275], Гренландия[276], Лабрадор[277] и Новая Британия[278].

Как видно из этого первоначального списка, в конкурсе должны были принимать участие Европа, Азия и Америка: Америка — благодаря Гренландии, Лабрадору, Новой Британии, Соединенным Штатам, Никарагуа и Коста-Рике; Азия — благодаря Ост-Индии, Афганистану и Киргизскому краю; Европа — благодаря Норвегии и северной части России. На просторах необъятного Тихого океана болид, достигший зенита, можно было увидеть с территории только одного архипелага: с небольшой группы Галапагосских островов, расположенных под 92° западной долготы и 1°40? южной широты. Пролетая над покрытым льдами Южным океаном[279], метеор оставлял над этим до сих пор мало изученным обширным полярным районом сверкающий след, а в Северном Ледовитом океане он чертил его над землями, соседствующими с Северным полюсом.

Такая картина показывает, что заинтересованными лицами оказывались американцы Севера из Соединенных Штатов, американцы Центра из Никарагуа и Коста-Рики, англичане из Индий и Новой Британии, азиаты из Афганистана, русские из Киргизского края и северной России, датчане из Гренландии и норвежцы с Лофотенских островов[280].

Число претендентов достигло семи, и с самого начала они, казалось, были преисполнены решимости отстаивать свои права, что не вызывало ни малейшего удивления, поскольку избранными судьбой государствами были ни больше ни меньше, как Америка, Англия, Россия, Дания, Норвегия и Афганистан. Столкнувшись с интересами столь могущественных королевств, разве могли мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон надеяться, что их требования будут удовлетворены? Если даже предположить, что приоритет открытия будет закреплен за кем-либо из них или за обоими сразу, приведет ли это к тому, что они должны будут получить свою долю золотого пирога? Но с болидом дела обстояли не так, как с сокровищем, незначительная часть которого принадлежала тому, кто его нашел, а основная часть — владельцу поля, где оно таилось. Какое имеет значение, что мистер Форсайт и мистер Хадлсон первыми заметили присутствие болида на горизонте Уэйстона? Разве рано или поздно его не увидели бы? К тому же, видимый или невидимый, он всё равно бы упал. И в том не было бы ни малейшей заслуги ни мистера Форсайта, ни доктора, ни кого-либо еще.

Этот довод был четко сформулирован в юридическом обосновании, опубликованном в различных газетах. Читателям не составит труда вообразить ярость, охватившую обоих соперников, когда они осознали, что никто не собирается признавать за ними права на воздушные триллионы. Но, кто знает, вдруг это общее несчастье, общее разочарование сумеет примирить оба семейства, сблизить донжон и башню?

Так или иначе, пусть убедить мистера Форсайта и мистера Хадлсона поделить между собой болид оказалось невозможно, но, должно быть, страны, расположенные вдоль его траектории, проявят больше благоразумия. Действительно, соглашение, вернее, конвенция, в соответствии с которой каждой из стран причиталась бы либо равная доля золотого шара, либо часть, пропорциональная протяженности их территории, обеспечила бы им огромную сумму, достаточную, чтобы сбалансировать бюджет и даже не задумываться обо всех будущих затратах.

Вскоре была создана Международная комиссия, призванная защищать интересы каждого из государств, которые в силу своего географического положения могли бы заполучить бесценный метеор.

Были назначены представители: от Соединенных Штатов — мистер Ньюэлл Харвей из Бостона, от Англии — мистер Уайтинг из Монреаля, от России — мистер Саратов из Риги, от Норвегии — мистер Либлин из Христиании[281], от Дании — мистер Шакк из Копенгагена, от Афганистана — мистер Улла, принадлежавший к семье эмира, от Никарагуа — мистер Трухильо из Сан-Леона[282], от Коста-Рики — мистер Вальдехо из Сан-Хосе.

Не стоит удивляться тому, что обширные районы антарктического полярного континента не прислали своих представителей в Международную комиссию. Это было обусловлено тем, что районы эти необитаемы и таковыми останутся в будущем. Если болид случайно упадет туда, в конце концов об этом все равно станет известно. И тогда не будет недостатка в экспедициях, отправляющихся на завоевание золотого шара либо с Земли Клари[283], либо с Земли Луи-Филиппа[284]. Это повлечет за собой скорее открытие Южного полюса[285], чем пробудит географическую страсть героических открывателей.

Возникал вопрос, представлены ли в комиссии Галапагосские острова, богатые самыми разнообразными черепахами, — Албемарл[286], Чатем[287], Норфолк[288] и другие. Да, безусловно, поскольку они были приобретены в 1884 году Соединенными Штатами за 15 миллионов франков[289]. Впрочем, они занимают поверхность площадью в 147 квадратных мириаметров[290] на четырех градусах Экваториального океана. Шансы, что болид упадет именно туда, были весьма ничтожны. Но, если судьба уготовит такой подарок, как же будет жалеть о продаже этого архипелага Республика Эквадор! Правда, более существенные шансы были у Соединенных Штатов на территории, занимаемой Виргинией, Южной Каролиной, Джорджией и Флоридой; у Англии с канадскими бескрайними равнинами, прилегающими к устью реки Святого Лаврентия[291], с индийским Цейлоном[292] и Лабрадором Новой Британии; у России с Киргизским краем; у Дании с обширной Гренландией; у Афганистана с просторными степями, раскинувшимися на протяжении…[293] градусов.

Разумеется, Норвегия, пересекаемая траекторией болида над незначительной частью западного побережья и Лофотенскими островами, оказалась не в столь благоприятном положении по сравнению с другими государствами. Однако она не хотела, чтобы ее правами пренебрегали, и поэтому представитель этой страны занял место среди других членов Международной комиссии.

Комиссия собралась на заседание 17 июня в Нью-Йорке. Ее члены английского, датского, норвежского, никарагуанского и коста-риканского происхождения сели на самые быстроходные пароходы, чтобы успеть попасть на встречу в назначенный день. Более всего пришлось спешить представителю, посланному эмиром Афганистана. Однако обстоятельства складывались благоприятно, и он успел сесть на французский пароход в X. и добраться до Суэца. Оттуда почтово-пассажирская контора доставила его в Марсель. Затем он пересек Францию, переплыл Атлантический океан на немецком пароходе и сошел на берег в Нью-Йорке в назначенное время.

Начиная с 17 июня Международная комиссия заседала семь раз в неделю. Нельзя было терять ни единого дня. Развязка этого беспримерного в истории астрономии дела могла наступить раньше, чем первоначально предполагалось. Не подлежало сомнению, что скорость метеора постепенно снижается и одновременно уменьшается расстояние, отделяющее его от Земли. Специальные газетные выпуски ежедневно приводили данные о расстоянии и скорости. Вполне возможно, расчеты покажут, на территорию какой страны, в месте с какими примерно координатами упадет метеор.

Когда американцы, англичане, норвежцы, датчане и даже афганцы примутся обсуждать выгоду от столь важного события, можно не сомневаться, что споры окажутся жаркими. Но казалось, что различные государства проявили мудрость, не последовав примеру мистера Форсайта и доктора Хадлсона, отказавшихся делить огромное сокровище. Да, разумеется, именно к этому стремились вначале члены Комиссии, в соответствии с требованиями, сформулированными каждой страной.

Однако если согласие о необходимости раздела было достигнуто, то договориться о пропорциональных долях оказалось не так-то легко. Действительно, учитывая протяженность территории вдоль траектории, шансы были неравны. Члены Комиссии спорили с компасом в руках. Возникал вопрос: не превратится ли компас, выполнявший до сих пор лишь измерительные функции, в смертоносное оружие?

И чем больше проходило заседаний, тем медленнее продвигались члены Комиссии к общему согласию. Мистер Харвей из Соединенных Штатов проявлял особую несговорчивость, защищая свои интересы и настаивая, что архипелаг Галапагос непременно представляет собой часть владений федеративной республики.

— И, — не уставал он повторять, что, в сущности, было правдой, — на просторах Тихого океана существует лишь эта группа островов, куда может упасть болид.

Мистер Уайтинг, делегат правительства Великобритании, вносил в дискуссии надменность высокопоставленного аристократа, совершенно не желавшего соглашаться на какие-либо уступки. Да, он вел себя как заносчивый представитель страны, которая не гоняется даже за триллионами. Однако, несмотря на свою заносчивость, он ни на йоту не отступил от требований, основанных на том факте, что траектория дважды проходила над владениями Соединенного Королевства: в Старом Свете — над некоторыми районами Индии и в Новом Свете — над длинной полосой Канады и Лабрадора.

Но англичанин нашел непримиримого соперника в лице мистера Саратова, который буквально огорошил своих коллег обширностью Киргизского края, зависящего от московского правительства.

Правда, Афганистан устами мистера Уллы возразил ему, что королевство эмира по своей протяженности стоит Киргизского края. А с какой настойчивостью говорил сей азиат, как неистово он перебивал, утверждал, опровергал! Да просто невозможно себе представить! Несомненно, это было связано не только с тем, что центральноазиатское королевство остро нуждалось в деньгах, но и с тем, что по делу болида означенному Улле был уготован некоторый процент.

Тем не менее в Комиссии нашелся и более скромный делегат. Им был мистер Либлин, представлявший Норвегию. Действительно, его государство рассчитывало лишь на Лофотенские острова и небольшой район Лапландии, и шансы были более чем ограниченны. Поэтому он направил свои усилия на то, чтобы все государства, которые могли стать посадочной площадкой для метеора, получили равную долю при разделе. Но вскоре он понял, что Англия, Россия и Соединенные Штаты никогда не согласятся на подобное предложение, и был весьма опечален из-за пренебрежения к интересам «старинного северного королевства».

Впрочем, мистер Либлин встретил одного из самых непримиримых соперников в лице мистера Шакка. Представитель датского правительства предъявил Комиссии целую Гренландию, над которой орбита болида вырисовывалась на всем протяжении с северо-востока на юго-запад. Он полагал, что имеет серьезные основания — какие именно, он так и не уточнил — верить, что падение произойдет именно на гренландской земле. Итак, вовсе не мистер Шакк был тем, кто когда-либо мог согласиться на неравный раздел не в свою пользу. Его не надо было даже подталкивать, чтобы он заявил, что вправе требовать наибольшую часть от суммы в четыре тысячи миллиардов, что позволило бы датчанам никогда более не платить никаких налогов в их благословенном королевстве.

Отстаивая собственные интересы, смогут ли комиссары прийти к согласию? Не станут ли великие державы диктовать свои законы небольшим странам? Не будут ли первые претендовать на преимущество, что, впрочем, выглядело бы довольно справедливым? Или во избежание всех спорных вопросов и трудностей будет принято решение о распределении триллионов в равных долях и разделе всей суммы на восемь частей, в результате чего получится кругленькая цифра в 500 миллиардов на каждого?

Ну нет! Приходилось считаться с человеческой алчностью, до крайности возбудившейся в этих обстоятельствах. Заседания проходили всё более бурно. Возникли опасения, что дискуссии превратятся в выяснение личных отношений. Мистер Ньюэлл Харвей из Бостона и мистер Вальдехо из Коста-Рики буквально провоцировали друг друга. К счастью, такие провокации остались без последствий, и охота за метеором закончилась без кровопролития.

Нет необходимости напоминать, что газеты разных стран — как тех, кто был непосредственно заинтересован в деле, так и тех, кто вроде бы оставался в стороне, — непрестанно обменивались язвительными статьями. Однако проблема оставалась неразрешенной, и все гадали, не упадет ли болид до того, как она будет урегулирована.

А то, что могло решить ее окончательно, то, что могло положить конец спорам, было не чем иным, как падением болида в открытое море. И не был ли такой исход наиболее вероятен?

Разве то, что предлагали болиду Америка, Европа, Азия, могло сравниться с бескрайними просторами Тихого и Индийского океанов, арктических и антарктических морей? Разве не было бы гораздо полезнее, чтобы золотой шар устремился туда и навсегда исчез во владениях Нептуна?

Впрочем, следует признать, что подавляющее большинство публики отвергало подобный исход. Нет, все отказывались верить в его возможность. Как?! Неужели слиток драгоценного металла, золотой шар радиусом в 25 метров затеряется в бездонной пучине, откуда человеческие усилия никогда не сумеют его достать? Неужели столько миллиардов появилось на горизонте просто для того, чтобы исчезнуть, пролетев сквозь пространство по новой орбите? Нет! Тысячу раз нет! Весь земной шар запротестовал бы устами своих полутора миллиардов жителей.

Более того, Международная комиссия никогда даже не думала рассматривать подобную возможность. По ее мнению, в один прекрасный день — а день этот обязательно наступит — болид станет частью земной сокровищницы. Единственный вопрос, который оставалось решить, заключался в том, кому он будет принадлежать, в карман какого государства положит его непостоянная фортуна.

Но на самом деле, как заметил французский «Экономист», не было бы проще, а также и справедливее, чтобы из этой неожиданной находки извлекла пользу не одна-единственная страна, а весь мир? Чтобы она была поделена между всеми государствами Нового и Старого Света пропорционально численности их населения?

Как легко себе представить, Америка, Англия, Россия, Норвегия, Дания, Афганистан, Никарагуа и Коста-Рика недоуменно пожали плечами, если можно так выразиться. Если бы Франция выдвинула подобное предложение, ее охотно поддержали бы Германия, Италия, словом, другие королевства и республики, потому что они не видели болида в зените своих небес и ни в каком случае не обогатились бы после его падения. Но это предложение не имело шансов быть принятым, и оно не было принято.

Короче говоря, после десяти дней обсуждений, которые ни к чему не привели, Международная комиссия распалась на заседании, потребовавшем вмешательства полиции Бостона.

Произошло так, что вопрос решился самым естественным и, кто знает, возможно, наилучшим образом.

Поскольку делегаты не сумели договориться ни о равном, ни о пропорциональном разделе, болид будет принадлежать той стране, на территорию которой он в конце концов упадет.

Данное решение, хотя и не удовлетворявшее заинтересованные стороны, было с воодушевлением встречено всеми государствами, не имевшими собственных интересов в деле. Насколько же это было человечно! Одним словом, отныне это дело превратилось в лотерею с единственным призом немыслимой стоимости, лотерею, в которой будут принимать участие Соединенные Штаты, Англия, Россия, Дания, Норвегия, Афганистан, Никарагуа, Коста-Рика. Тем лучше для того, кто вытащит счастливый билет.

Что касается прав мистера Дина Форсайта и мистера Стэнли Хадлсона, то ими даже не занимались. Одному Богу известно, выдвигали ли астрономы-любители требования в присутствии Международной комиссии, пытались ли выступить перед нею. Они впустую совершили путешествие в Бостон. Их просто выставили как отъявленных самозванцев. На что они претендовали, скажите на милость? Пускай они первыми заметили появление метеора в зоне земного притяжения… А затем? Что, это они его туда притянули? Разве он в конце концов и так не оказался бы там?

Можно представить себе их негодование по возвращении в Уэйстон! Негодование по отношению к Комиссии было куда сильнее возмущения, с которым они относились друг к другу.

— Мы требуем! Мы требуем! Мы не прекратим требовать до тех пор, пока в наших жилах останется хоть одна капля крови! — повторяли они своим сторонникам.

Ну что же, оставалось ждать. Они предъявят требования к стране-счастливице. Кто знает, может быть, после такой удачи эта страна и согласится выделить несколько миллиардов мистеру Форсайту и доктору Хадлсону?

Что касается родных и близких двух астрономов-любителей, то они даже не собирались их жалеть, поскольку слишком глубоко страдали от разрыва, виновниками которого были только эти двое. Фрэнсис Гордон пребывал в отчаянии, Дженни чахла, а миссис Хадлсон не могла ее утешить. Дженни больше не виделась со своим женихом, если не считать тех мгновений, когда он проходил по Моррис-стрит. Подчиняясь строгому запрету доктора, он был вынужден отказаться от визитов.

А мисс Лу и старая Митс осыпали теперь проклятиями болид, продолжавший сближаться с Землей, двигаясь по нисходящей траектории. Обе от души желали ему исчезнуть в морских глубинах. Возможно, тогда противники, которые более не смогут выдвигать требования ни по поводу уже не существующего астероида, ни по поводу утонувших миллиардов, в конце концов забудут о взаимной ненависти…

По правде говоря, разве то, чего желали девочка и старая служанка, не отвечало обидам интересам? Разве «Панч» не продемонстрировала это в ироничной статье, где доказывала, что обладание болидом не обогатит, а, напротив, обеднит население всего земного шара? Один из редакторов газеты восклицал:

Падай, чудесный астероид, падай! И град, который тучи будут непрерывно посылать на нашу землю на протяжении месяцев и даже лет, не причинит нам больше зла. Падай, и вместе с тобой устремятся всемирное обеднение, всеобщее разорение! Разве добыча золота не возрастает с каждым годом в пропорции, вызывающей беспокойство? Разве с 1890 по 1898 год она не поднялась с 600 до 1500 миллионов[294]? Однако ювелирное дело и искусство ежегодно потребляют лишь 360 миллионов, а износ украшений оценивается не более чем в 180 миллионов. Если взять только недвижимое и движимое имущество Европы, то, по оценкам, оно достигает самое большее 1175 миллиардов франков, а движимый капитал не превышает 500 миллиардов, то есть в Англии 295, во Франции 247, в Германии 201, в России 160, в Австрии 103, в Италии 79, в Бельгии 25, в Голландии 22! Что касается Нового Света, то произвести оценку оказалось невозможным. Однако, принимая во внимание, что его состояние равно половине состояния Старого Света, в совокупности получается только 1600 миллиардов. Итак, сравните эту цифру со стоимостью болида, то есть с четырьмя тысячами миллиардов… И вы увидите, каков окажется результат: примерно в три раза больше золота, чем его можно добыть на Земле[295]. И оно не будет стоить…[296] от того, что стоит сегодня! Следовательно, все финансовые условия изменятся. Падай, падай же, злосчастный болид, и владельцы рудников как в Калифорнии, так и в Австралии, как в Трансваале, так и на Клондайке[297] умрут с голоду на подступах к своим золотым приискам!

Во всем этом рассуждении не было ни малейшего преувеличения. Безусловно, для того чтобы избежать финансовых потрясений, вызванных падением болида, было бы лучше, если бы он, вытолкнутый за пределы зоны земного притяжения, отправился за тысячи лье чертить в пространстве новую орбиту.

Но, повторяем, подавляющее большинство умов оказалось до такой степени загипнотизировано видом болида, что, найдись возможность, они бы привели в действие все способы, чтобы приблизить его к себе, хотя усилия следовало бы направить на то, чтобы отправить его как можно дальше от нашего сфероида[298].

Вот какая сложилась ситуация, развязка которой была уже не за горами. Действительно, хотя небо, чаще всего покрытое тучами, не позволяло непрерывно наблюдать с различных точек движение болида, приборы фиксировали его полет в течение времени, вполне достаточного для определения скорости и расстояния. Они уменьшались в соответствии с законами механики, и падение становилось вопросом недель, а возможно, даже дней. Было слышно, как он свистит, словно гигантская бомба, летящая сквозь высокие слои атмосферы. Казалось, это должно было бы вызвать всеобщий ужас, ибо нетрудно представить чудовищный урон, вызванный падением массы в 1260 тонн на поселок, деревню, город. Учитывая его высоту и умножив вес на скорость в квадрате, можно было предположить, что болид глубоко врежется в землю.

— Да, он провалится, — предрекали некоторые газеты. — Он пробьет земную кору, проникнет во внутреннюю пустоту, где находится в расплавленном состоянии огромное количество карбида железа, из которого состоит наш земной шар, и испарится там. И никто не сможет вытащить оттуда ни кусочка.

Утром 29 июня телеграммы разнесли по всему миру новость, основанную на расчетах Бостонской обсерватории:

Наблюдения позволяют сегодня довести до сведения заинтересованных лиц Старого и Нового Света следующую информацию.

Пока еще не выпадало возможности с абсолютной точностью установить место и дату падения болида. Но, безусловно, вскоре это будет сделано.

На поверхность земного шара болид упадет в период между 7 и 15 августа. И произойдет это на территории между 70 и 74 параллелями Северного полушария и между 45 и 60 градусами западной долготы, в Гренландии.

После получения такой телеграммы на всех рынках произошел обвал, а стоимость акций золотодобывающих предприятий Старого и Нового Света понизилась на три четверти.

Глава четырнадцатая,

в которой мы увидим множество любопытных, воспользовавшихся случаем,

чтобы не только посетить Гренландию, но и присутствовать при падении

удивительного болида

Утром 5 июля все жители города присутствовали при отплытии парохода «Мозик» из Чарлстона, крупного порта Южной Каролины. Все свободные каюты на этом корабле водоизмещением в 1500 тонн были забронированы несколько дней тому назад — так много оказалось любопытных американцев, намеревавшихся отправиться в Гренландию. Но на этом направлении зафрахтован был не только «Мозик». Множество других пароходов под флагами разных государств собирались плыть на Север по Атлантическому океану до Девисова пролива[299] и моря Баффина[300], пересечь Северный полярный круг.

Такой наплыв любопытных объяснялся чрезмерным возбуждением, охватившим умы. Бостонская обсерватория не могла ошибиться. Ученым, допустившим промах в подобных обстоятельствах, не было бы прощения. Ведь в этом случае они могли бы навлечь на себя вполне заслуженное общественное негодование.

Но волноваться не следовало: никогда прежде не существовало более точных расчетов. Болиду предстояло упасть ни на американской, английской, русской, норвежской или афганской территориях, ни на неприступных землях полярных краев, ни даже в океанические пучины, откуда никакие человеческие усилия не смогли бы его достать.

Нет, принять его на свою землю предстояло Гренландии. Именно этому обширному краю, принадлежащему Дании, отдала предпочтение фортуна, обойдя стороной все прочие государства Европы, Азии и Америки.

Правда, край тот был огромен, и никто даже не знал, материк это или остров. Поэтому опасались, как бы метеор не приземлился слишком далеко от побережья, в сотнях лье, поскольку добраться до него тогда окажется крайне трудно. Нет нужды! Все трудности будут преодолены, никто не побоится арктических морозов и снежных бурь, и, если даже болид упадет на Северный полюс, что ж, нет сомнений, что достигнут и Северного полюса и проявят при этом больше упорства, чем проявляли до сих пор мореплаватели гиперборейских широт[301], Парри[302], Нансен[303] и другие, — ведь речь шла о поисках золотого шара стоимостью в четыре тысячи миллиардов!

Впрочем, можно было надеяться, что вскоре с большей точностью будет указана не только дата, но и место падения метеора. Никто не сомневался, что это станет известно, как только первые корабли пристанут к гренландским берегам.

Если бы читатели взошли на борт «Мозика», то в толпе пассажиров — а среди них было несколько весьма любопытных женщин — они заметили бы четырех уже знакомых им путешественников. И их присутствие, по крайней мере присутствие трех из них, не вызвало бы ни малейшего удивления.

Первым из пассажиров был покинувший башню на Элизабет-стрит мистер Дин Форсайт, сопровождаемый Омикроном, третьим — мистер Стэнли Хадлсон, оставивший свой донжон на Моррис-стрит.

Разумеется, едва хорошо информированные транспортные компании организовали путешествие в Гренландию, как оба соперника без малейших колебаний взяли билеты туда и обратно. При необходимости каждый из них самостоятельно зафрахтовал бы корабль, отправлявшийся в Упернавик, столицу датской колонии[304]. Разумеется, они вовсе не собирались первыми захватить золотой слиток, присвоить его себе, увезти с собой в Уэйстон — отнюдь. Но нет ничего удивительного в том, что оба захотели оказаться там в момент его падения.

Кто знает, вдруг датское правительство, вступив во владение болидом, выделит им определенную долю от миллиардов, упавших с неба? И кто знает, возможно, оно даст ответ на нерешенный вопрос и навсегда закроет его, окончательно присвоив открытие двум уважаемым жителям виргинского города, а метеор, самый необычный из тех, которые когда-либо появлялись на земном горизонте, будет занесен в каталоги под двойным названием Форсайт-Хадлсон и таким образом займет достойное место среди имен Гершеля, Араго[305], Леверье[306], снискавших славу в астрономической науке?

Само собой разумеется, мистер Форсайт и доктор Хадлсон не занимали соседних кают на борту «Мозика». Во время плавания они держались друг от друга так же далеко, как и в Уэйстоне. Они не собирались общаться, и несколько их сторонников, поднявшихся на пароход вместе с ними, занимали подобную же позицию.

Следует отметить, что миссис Хадлсон отнюдь не противилась отъезду мужа, равно как и старая Митс не пыталась отговорить своего хозяина от путешествия. Возможно, они лелеяли надежду, что те возвратятся домой помирившимися. Почему бы не возникнуть обстоятельствам, которые приведут их в чувство? Точно такого же мнения придерживалась и мисс Лу. Девочка даже предложила сопровождать отца в Гренландию. Вероятно, это была неплохая мысль. Однако миссис Хадлсон ни за что не соглашалась. Путешествие туда заняло бы дней двадцать и столько же обратно и могло вызвать непомерную усталость. Кроме того, разве можно было знать заранее, сколько дней придется оставаться на земле Гренландии? А если метеор отложит свое падение? А если холодное время года, и так раннее в этом столь суровом климате, наступит до окончания экспедиции? А если, что вполне вероятно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон заупрямятся и останутся, как лапландцы и эскимосы, зимовать в этом краю, расположенном за Полярным кругом? Нет, было бы опасно отпускать мисс Лу, которая не без труда отказалась от путешествия. Она останется около матери, сильно волновавшейся за доктора, и Джении, так нуждавшейся в утешении.

Но если девочке взойти на борт «Мозика» не удалось, то Фрэнсис Гордон решил во что бы то ни стало сопровождать дядю. Разумеется, во время отсутствия доктора он не нарушил бы суровый приказ, нанося визиты в дом на Моррис-стрит. Поэтому лучше отправиться в путешествие, как это сделал Омикрон, чтобы в случае необходимости выступить посредником между двумя противниками и воспользоваться любой возможной случайностью, которая могла бы изменить эту прискорбную ситуацию. Фрэнсису Гордону казалось, что она разрядится сама собой после падения болида, если тот станет собственностью датской нации или затеряется в пучине Северного Ледовитого океана. Ведь, несмотря на заявления, астрономы из Бостона могли ошибиться, утверждая, что болид упадет на гренландскую территорию. Разве Гренландия не расположена между двумя морями, которые на этой широте разделяют не более тридцати градусов?[307] Достаточно было отклонения, вызванного каким-либо атмосферным явлением, чтобы объект вожделения ускользнул от человеческой алчности.

Читатели, конечно, не забыли, что именно этого желала мисс Лу, а Фрэнсис Гордон полностью признавал правоту девочки.

Однако в числе пассажиров парохода находился человек, которого подобная развязка абсолютно не устраивала. Таким человеком был не кто иной, как мистер Эвальд Шакк, делегат Дании в Международной комиссии. Вскоре маленькое государство короля Кристиана[308] без всяких хлопот станет самым богатым в мире. Если сейфы правительства Копенгагена окажутся недостаточно большими, их расширят, если в них будет ощущаться недостаток, их количество увеличат. Триллионы должны попасть именно туда, а вовсе не в морские глубины.

Что за счастливые обстоятельства облагодетельствовали маленькое королевство, где более не будет существовать никаких налогов и будет навсегда покончено с бедностью! Принимая во внимание мудрость и осмотрительность датчан, не приходилось сомневаться, что огромный золотой слиток они станут использовать с крайней осмотрительностью. Поэтому оставалась надежда, что валютный рынок не охватят волнения из-за дождя, который, если верить мифологии, Юпитер пролил в свое время на прекрасную Данаю[309].

Одним словом, мистер Шакк вскоре сделается героем парохода, а он был человеком, способным сохранить свое высокое положение. Личности мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона поблекли перед личностью представителя Дании, и на сей раз обоих противников объединила общая ненависть к представителю государства, которое не собиралось предоставлять им ни малейшей доли от их бессмертного открытия.

Вероятно, Фрэнсис Гордон не заблуждался, сделав ставку на это обстоятельство, чтобы попытаться помирить своего дядю и доктора.

Переход от Чарлстона до столицы Гренландии равен приблизительно 2600 милям, то есть почти пяти тысячам километров[310]. Предполагалось, что он займет дней двадцать, включая остановку в Бостоне, где «Мозик» должен был пополнить запасы угля. Кроме того, корабль вез запас продовольствия на несколько месяцев, так же как и другие корабли, плывшие в том же направлении, ведь иначе из-за притока любопытных было бы невозможно обеспечить их существование в Упернавике.

Итак, «Мозик» продвигался на север вдоль восточного побережья Соединенных Штатов. Сначала земля почти всегда оставалась в поле зрения, но на следующий день после отплытия, за мысом Хаттерас, дальше всех выдвинутой в океан точки Северной Каролины, она постепенно стала уходить вдаль.

Обычно в июле в этих широтах Атлантики небо бывает ясным. А поскольку ветер дул с запада, то пароход скользил по спокойному морю, под защитой берега. Но порой со стороны открытого океана поднимался ветер, и тогда бортовая и килевая качка производили свое обычное действие.

И если мистеру Шакку, как настоящему миллиардеру, твердости было не занимать, если везучему Омикрону морская болезнь оказалась нипочем, то с мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном дело обстояло иначе. Как начинающие мореплаватели, они сполна заплатили дань Нептуну, однако ни на мгновение не раскаивались, что пустились в подобную авантюру. Если никто не согласится дать им частичку болида, то, по крайней мере, они будут там в момент падения. Они смогут его созерцать, дотронуться до него руками. Решительно, они пребывали в уверенности, что если болид и появился на земном горизонте, то только благодаря им!

Само собой разумеется, морская болезнь не коснулась Фрэнсиса Гордона. Ни рвота, ни тошнота не беспокоили его во время путешествия. Поэтому с готовностью и одинаковой заботой он ухаживал за дядей и человеком, который несколько недель назад должен был стать его тестем. Когда волнение ослабевало и волны щадили «Мозик», он выводил их из кают на свежий воздух палубы и усаживал в плетеные кресла не слишком далеко друг от друга, стараясь постепенно сокращать расстояние.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивал он, укрывая пледом ноги дяди.

— Не очень хорошо, Фрэнсис, — отвечал мистер Форсайт, — но, надеюсь, мне станет лучше.

— Не сомневайтесь, дядя!

— Как ваше здоровье, мистер Хадлсон? — помогая доктору облокотиться на удобные подушки, повторял он любезным тоном, словно его никогда и не выгоняли из дома на Моррис-стрит.

Оба противника оставались на палубе в течение нескольких часов, стараясь не глядеть друг на друга, но и не пряча взора. И только когда мимо них, твердо держась на ногах, проходил мистер Шакк, уверенный в себе, как марсовый матрос[311], смеющийся над качкой, с высоко поднятой головой человека, которому снятся только золотые сны, который все видит в золотом цвете, мистер Форсайт и мистер Хадлсон приподнимались с кресел. В их глазах сверкали молнии. Если бы они были наделены достаточной электрической энергией, то испепелили бы датского представителя.

— Похититель болидов, — бормотал мистер Форсайт.

— Вор метеоров, — добавлял мистер Хадлсон.

Однако мистер Шакк не обращал на них ни малейшего внимания и даже не хотел замечать их присутствия на пароходе. С надменным видом расхаживал он взад и вперед с апломбом человека, который вот-вот принесет своему отечеству больше денег, чем требовалось, чтобы выкупить у Германии Гольштейн и Шлезвиг[312] и даже заплатить долги всего мира, поскольку они не превышали сумму в 160 миллиардов.

Тем временем плавание продолжалось в довольно благоприятных в целом условиях. Другие корабли, вышедшие из портов восточного побережья, шли на север, направляясь к Девисову проливу. Вполне вероятно, что в открытом море находилось еще несколько пароходов, пересекавших Атлантический океан в том же направлении.

«Мозик», не останавливаясь, прошел мимо Нью-Йоркской бухты. Держа курс на северо-восток, он следовал вдоль побережья Новой Англии до самого Бостона, чтобы утром 13 июля бросить якорь в порту столицы штата Массачусетс. Ему предстояло пробыть там целый день, чтобы наполнить бункеры, поскольку нечего было и думать запастись топливом в Гренландии.

Хотя переход выдался не слишком тяжелым, морская болезнь измучила большинство пассажиров. Поэтому некоторые из них отказались от дальнейшего пребывания на борту «Мозика». Человек шесть сошли в Бостоне на берег. Можно не сомневаться, что среди них не оказалось ни мистера Дина Форсайта, ни доктора Хадлсона. Да разве могли они отказаться от продолжения путешествия в Гренландию? Пусть под ударами бортовой и килевой качки им придется испустить последний вздох, но они сделают это, глядя на воздушный, а теперь ставший земным метеор.

После высадки менее стойких или менее увлеченных пассажиров на «Мозике» освободилось несколько кают. Их, однако, не замедлили занять те, кто воспользовался случаем, чтобы отправиться в путешествие из Бостона.

Среди новых пассажиров выделялся статный джентльмен, пришедший в числе первых, чтобы занять одну из свободных кают, которую не собирался уступать никому. Джентльмен этот, не скрывавший своего удовлетворения оттого, что сумел попасть на пароход, был не кем иным, как мистером Сетом Стенфортом, разведенным супругом мисс Аркадии Уокер, тем самым, что сочетался с ней браком при уже известных обстоятельствах в присутствии судьи Прота из Уэйстона.

После развода, состоявшегося более двух месяцев назад, мистер Сет Стенфорт вернулся в Бостон. По-прежнему питая пристрастие к путешествиям, он посетил главные города Канады: Квебек, Торонто, Монреаль, Оттаву. Вряд ли он стремился забыть бывшую жену и вряд ли из его памяти исчезли все воспоминания о миссис Аркадии Стенфорт. Супруги сначала понравились друг другу, потом разонравились. Развод, такой же оригинальный, как и бракосочетание, разлучил их. Несомненно, они больше не увидятся, а если и увидятся, то, вероятно, даже не узнают друг друга.

А произошло следующее. Едва мистер Сет Стенфорт приехал в Торонто, современную столицу Доминиона[313], как узнал о телеграммах, в которых сообщалось о болиде. Но даже если падение должно было бы произойти на расстоянии в несколько тысяч километров, в самых отдаленных районах Азии или Африки, он, безусловно, совершил бы невозможное, лишь бы добраться туда. Впрочем, само по себе это астрономическое явление его вовсе не интересовало. Но присутствовать при зрелище, на которое соберется ничтожное число зрителей, увидеть то, чего не увидят многие миллионы людей, — вот что манило отважного джентльмена, большого любителя путешествий, которому состояние позволяло совершать самые невероятные странствия.

Однако на этот раз речь шла не о посещении противоположного края света. Театр астрономической феерии находился у самого порога Канады. Конечно, присутствовать при развязке метеоро-фантастической истории соберется целая толпа. И мистер Сет Стенфорт будет лишь одной из частичек этой толпы… Тем не менее это в принципе довольно любопытное явление, вероятно, больше не повторится, по крайней мере, в обозримом будущем, так что следовало непременно оказаться в числе тех, кто отправится в Гренландию.

Итак, мистер Сет Стенфорт сел на первый же поезд, отправлявшийся в Квебек, затем пересел на тот, что шел по равнинам Доминиона и Новой Англии в Бостон. Но по прибытии в Бостон выяснилось, что нет ни одного парохода, стоявшего под парами. Последний корабль с многочисленными пассажирами вышел в море два дня тому назад.

Мистеру Сету Стенфорту пришлось ждать. Из морских бюллетеней он узнал, что «Мозик», отплывший из Чарлстона, должен сделать в Бостоне остановку, и, возможно, ему удастся сесть на него. На самом деле времени оставалось в обрез. По данным обсерватории, падение должно было произойти между 7 и 15 августа. Сейчас уже наступило 11 июля, а от столицы Массачусетса до столипы Гренландии пароходу предстояло преодолеть не менее 1800 миль по морям, часто против встречных течений, бравших начало у Северного полюса.

Через двое суток после приезда мистера Сета Стенфорта в Бостон «Мозик» вошел в порт. Уже известно, при каких обстоятельствах удачливый джентльмен сумел завладеть освободившейся каютой.

Покинув Бостон, «Мозик», не теряя из виду землю, прошел вдали от Портсмута[314] и Портленда[315], готовясь принять информацию о болиде, которую могли бы послать ему семафоры[316]. Когда небо прояснялось, пассажиры видели, как болид пролетал над их головой, однако были не в состоянии оценить степень уменьшения скорости, чтобы более точно установить дату и место его падения. Семафоры продолжали хранить молчание. Возможно, более разговорчивым окажется семафор Галифакса[317], когда пароход будет находиться на траверсе этого крупного порта Новой Шотландии.

Ничуть не бывало. Как же пассажиры жалели, что залив Фанди[318], между Новой Шотландией и Нью-Брансуиком[319], не имел выхода на восток! Им бы не пришлось тогда терпеть неистовые выходки моря, набрасывавшегося на них до самого острова Кейп-Бретон. Несмотря на ободряющие советы Фрэнсиса Гордона, мистер Форсайт и мистер Хадлсон так и не приходили в себя. У мистера Форсайта, которому Омикрон помогал подняться на ноги, после того как внезапный крен повалил соперников рядом на палубу, даже вырвалось:

— А причиной всему ваш болид!

— Нет уж, ваш, будьте любезны! — отвечал доктор, принять вертикальное положение которому помогал Фрэнсис.

Да, они были больше не в состоянии биться за первенство. Однако до примирения оставалось еще далеко.

К счастью, капитану «Мозика», заметившему столько страдавших от качки пассажиров, пришла в голову превосходная мысль избавить их от штормов открытого моря. Он решил войти в залив Святого Лаврентия и под прикрытием побережья Ньюфаундленда[320] снова выйти в открытое море через пролив Бель-Иль, обеспечив тем самым пассажирам более спокойное плавание. Затем, после того как корабль пересечет Девисов пролив, он направится к западному побережью Гренландии.

Именно так и поступил капитан в следующие дни. Утром 21 июля показался мыс Фарвель, расположенный на оконечности гренландской земли. Как раз об этот мыс с яростью, о которой хорошо знают отважные рыбаки Ньюфаундлендской банки[321] и Исландии, разбиваются волны Северной Атлантики.

К счастью, даже не возникало вопроса о том, чтобы идти вдоль восточного побережья Гренландии, поскольку, по мнению астрономов, болид должен был упасть скорее по соседству с Девисовым проливом или морем Баффина, нежели вдали от американских берегов. К тому же это побережье практически неприступно, здесь нет ни единого порта, где бы корабли могли сделать остановку, а волны открытого океана набрасываются на них и как будто хлещут кнутом. В Девисовом проливе, напротив, укрытий хватает как в глубине фьордов, так и за островами. Плавание в здешних водах проходит в благоприятных условиях, если только не начинают дуть южные ветры.

Чуть севернее мыса Фарвель находится небольшой порт Лихтенау[322], куда совсем недавно вошел английский быстроходный крейсер, прибывший с Ньюфаундленда, из Сент-Джонса. Крейсер привез весьма интересную новость для пассажиров, которых непомерное любопытство привело в эти заполярные арктические края.

Недавние наблюдения, проведенные в Бостонской обсерватории, позволили астрономам более точно рассчитать, в какой части Гренландии упадет метеор. Это произойдет в окрестностях Упернавика, на территории, протяженность которой не превышает пяти-шести лье. Вот какие радостные сведения передал семафор «Мозику», когда тот проходил мимо Лихтенау. Отныне не следовало опасаться, что золотой шар потеряется в морских глубинах. Не возникнет необходимости подвергать себя риску, пробираясь среди жуткого безмолвия необитаемых районов, простирающихся на севере Гренландии. Место падения ограничивалось какими-то 20–30 квадратными милями. Полученное известие доставило огромную радость пассажирам, которые, с трудом поборов усталость при путешествии в один конец, не хотели даже думать об испытаниях обратного пути. В салоне «Мозика» мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон не были последними из отвечавших на тосты, которые щедрый Сет Стенфорт, угощая своих спутников шампанским, произносил в честь болида.

Разумеется, не только пассажиры парохода, но и весь мир, если можно так выразиться, испытали бы более полное удовлетворение, если бы дата великого события была определена точнее, пусть не до одного часа, но хотя бы до одного дня. Однако расчеты пока еще не установили ее, и падение по-прежнему ожидалось во второй неделе августа.

Плавание продолжалось, причем пассажирам не на что было жаловаться. Теперь ветер — сильный бриз[323] — дул с северо-востока и поэтому, должно быть, волны с грозным неистовством обрушивались на противоположное побережье Гренландии. Путь «Мозика» пролегал через Девисов пролив — исключительная удача, хотя кораблю предстояло плыть и дальше, до лежащих под высокими широтами берегов моря Баффина.

Часть гренландского побережья от мыса Фарвель до острова Диско[324] представляет собой гряду первозданных скал и утесов, достигающих значительной высоты. Эта преграда останавливает ветра, дующие с открытого моря, и у кораблей возникает лишь трудность выбора среди многочисленных рейдов, бухт и гаваней, где можно надежно укрыться. Даже зимой это побережье не так сильно загромождено льдами, которые полярные течения приносят из Северного Ледовитого океана. Правда, горы внутренних районов покрыты вечными снегами, и поэтому было бы очень трудно отыскать болид, упади он среди этого лабиринта.

Вот в каких условиях «Мозик» вспенивал своим быстрым винтом воды бухты Гилберта. На несколько часов он остановился в Готхобе, где судовой кок сумел в огромном количестве раздобыть свежую рыбу. А разве не море поставляет населению Гренландии его основную пищу? Затем пароход миновал порты Хольстейнсборга и Кристиансхоба, настолько плотно окруженные стенами из скал, что невозможно даже заподозрить их существование. Они служат желанным убежищем для многочисленных рыбаков Девисова пролива. В зимний период жизнь в этих поселках не замирает. Многие суда ведут здесь охоту на китов, нарвалов, моржей и тюленей, доходя порой до северных границ моря Баффина, сообщающегося через пролив Смит с арктическими морями.

Остров Диско, к которому пароход подошел днем 22 июля, является самым крупным из всех, что цепью рассыпались вдоль гренландского побережья. У Диско, острова с базальтовыми скалами, есть столица, Годхавн, построенная на южном берегу. Этот датский поселок состоит не из каменных, а из деревянных домов со стенами из едва отесанных бревен, покрытых толстым слоем дегтя, который препятствует проникновению воздуха. На Фрэнсиса Гордона как на пассажира, не загипнотизированного метеором, вид мрачного поселка, лишь изредка оживленного красными пятнами крыш и окон, произвел сильное впечатление. Он спрашивал себя, какой же должна быть жизнь зимой в этом климате, и очень бы удивился, узнав, что она мало чем отличается от жизни семей в Копенгагене. В некоторых домах, хотя и скудно обставленных, но не лишенных уюта, имелись гостиная, столовая и даже библиотека, поскольку «высшее общество», если можно так выразиться, составляли датчане по происхождению. Власть представлял инспектор, каждый год приезжавший в расположенный на севере город Упернавик, подлинную столицу Гренландии.

Оставив позади остров Диско, «Мозик» пересек пролив Вайгат, отделяющий остров от Американского материка[325], и около 6 часов вечера 25 июля бросил якорь в порту Упернавика.

Глава пятнадцатая,

в которой в ожидании встречи чудесного болида с земным шаром пассажир

с «Мозика» встречает пассажирку с «Орегона»

Гренландия значит «Зеленая Земля». Несомненно, такое название ей дали по иронии, поскольку более подходящим было бы «Белая Земля». Правда, ироническое прозвище присвоил ей некий Эрик Рыжий[326], моряк 10-го столетия, который, вероятно, был таким же рыжим, как Гренландия — зеленой[327]. А возможно, сей норвежец надеялся уговорить своих соотечественников или кого-либо еще поселиться в этом бескрайнем гиперборейском краю. Так или иначе, у него ничего не вышло. Поселенцы не позволили соблазнить себя манящим названием, и в наши дни население Гренландии, включая коренных обитателей, не превышает десяти тысяч человек[328].

Следует признать, что нет страны, более неподходящей для того, чтобы на нее свалился болид стоимостью в четыре тысячи миллиардов. Вероятно, именно такая мысль пришла в голову пассажирам, которых любопытство привело в порт Упернавика. Не проще ли было болиду упасть на несколько сотен лье южнее, на широкие равнины Доминиона или Соединенных Штатов, где найти его не составило бы труда? Здесь же был труднодоступный край, ощетинившийся горами, загроможденный ледниками, испещренный пропастями, с почти непроходимыми местностями, которым суждено было превратиться в театр достопамятного события. А если метеор упадет в центральные районы или на восточное побережье, то каким образом можно будет отправиться на его поиски? Кто осмелится повторить то, что проделали Уимпер[329] в 1867-м, Норденшельд[330] в 1870-м, Йенсен[331] в 1878-м, Нансен в 1888 году? Кто бросится наперекор многочисленным препятствиям, преодоление коих требует одновременно мужества, ловкости, исключительной физической выносливости? Кто станет подвергать себя опасности среди горного лабиринта, покорять вершины высотой от двух до трех тысяч метров в снежный буран, гуляющий по стране, где зимние морозы колеблются от 40 до 60 градусов ниже нуля по Цельсию?

Впрочем, можно вспомнить и о прецедентах. Да, именно о прецедентах. Разве прежде болиды не выбирали Гренландию местом своего приземления? Разве на острове Диско, в Овифаке, Норденшельд не нашел три железные глыбы весом 80 тонн каждая, представлявшие собой, судя по всему, метеориты, которые ныне хранятся в стокгольмском музее?

К счастью — если только астрономы не допустили ошибку, — болид должен был упасть в более доступные районы и к тому же летом, в августе месяце, когда температура поднимается выше нуля. Она даже держится на постоянной отметке, поскольку Гольфстрим, устремляясь через Девисов пролив в море Баффина, пролив Смит, пролив Кеннеди, пролив Робсон, в Палеокристический океан Нерса[332], согревает западное побережье Гренландии[333], где температура порой поднимается до 18 градусов выше нуля. Вот почему в этом краю главные станции находятся в Юлианехобе, Якобсхавне, Годхобе, административном центре Северной Гренландии Годховне, что на острове Диско, административном центре Южной Гренландии, который является самым посещаемым портом здешних мест. В некоторых районах почва может оправдать название «Зеленая Земля», данное этой части Нового Света. Там растут некоторые овощные культуры и злаки, но вдали от моря ботаник встретит лишь мхи и явнобрачные растения[334]. После таяния снегов на побережье появляются пастбища, что позволяет держать скот. Разумеется, ни быков, ни коров здесь не считают сотнями. Однако часто встречаются отличающиеся изрядной выносливостью козы, прекрасно приспособившиеся к новым условиям куры, разгуливающие по холодным птичьим дворам, не говоря о северных оленях и собаках, которых на протяжении вот уже двадцати лет насчитывается не менее 1800.

После двух или, самое большее, трех летних месяцев возвращается зима со своими нескончаемыми ночами, суровыми ветрами, рвущимися из полярных районов, ужасными буранами, заметающими открытое пространство снегом. По панцирю, покрывающему землю, кружит что-то вроде серой пыли, называемой ледяной пылью, — криоконит, полный микроскопических растений, первые образцы которых собрал Норденшельд. По мнению некоторых ученых, эти растения могли быть занесены сюда метеорами, бороздящими атмосферу нашей планеты.

И поэтому разве нельзя сделать вывод, что астероиды, блуждающие звезды — а, повторяем, через земную атмосферу их пролетает не менее одного миллиарда в сутки, — «любят»[335] эту часть нашей планеты, что и могло бы объяснить, почему именно сюда должен упасть болид Форсайта-Хадлсона?

Но из того, что метеору предстояло упасть не в глубине огромной территории Гренландии, не следовало, что он станет собственностью заинтересованных сторон; в отличие от Дании, это никому гарантировано не было. Во время путешествия датский представитель мистер Шакк не раз беседовал на эту тему с Фрэнсисом Гордоном. Как известно, они частенько разговаривали. Фрэнсис Гордон поведал датчанину о том, какие отношения сложились между соперниками. Мистер Шакк не скрывал своей симпатии к молодому человеку. Возможно, он сумеет вмешаться и убедить датское правительство выделить как мистеру Дину Форсайту, так и доктору Хадлсону определенную часть от небесных триллионов.

— Но, — добавлял он, — по-моему, нам вряд ли удастся заполучить сокровище.

— Тем не менее, — отвечал Фрэнсис Гордон, — если расчеты астрономов верны…

— Несомненно, — заявил мистер Шакк. — Я охотно допускаю, что они точны, но примерно до одной-двух миль. Однако здесь земля простирается не слишком далеко и весьма вероятно, что болид устремится туда, откуда его никто не сумеет вытащить.

— Да! — воскликнул Фрэнсис Гордон. — Пусть он затеряется в самых глубоководных пучинах, если его утрата помирит доктора и моего дядю! Тогда им нечего будет требовать от этого проклятого метеора, даже права присвоить ему свое имя.

— Ну же, мистер Гордон! — в свою очередь вскричал представитель Дании. — Давайте будем все-таки дорожить нашим метеором! В конце концов, он заслуживает, чтобы его пожалели. Но, признаюсь вам, меня гложет беспокойство, и я опасаюсь, как бы оно не оправдалось.

Действительно, географическое положение Упернавика не могло не внушать тревоги мистеру Шакку. Поселок не только находился на берегу моря, но и со всех сторон омывался им. Упернавик представлял собой остров среди многочисленных островков, разбросанных вдоль гренландского побережья. Остров не имеет и десяти лье в окружности и — понятно — представляет собой слишком маленькую мишень для воздушного ядра. Если ядро не попадет в мишень с поразительной точностью, если промахнется мимо цели, то воды моря Баффина примут его в свои объятия и навсегда сомкнутся над ним. А в этих гиперборейских краях воды очень глубоки. Лот[336] нужно опустить на тысячу и даже две тысячи метров, чтобы достать до морского дна. Попробуйте-ка выловить в такой бездне массу, весящую 1260 тысяч тонн! Уж было бы гораздо лучше, если бы метеор полетел на бескрайние внутренние просторы, где все-таки можно его найти. А еще лучше, если бы он упал на побережье на несколько градусов южнее, например в Якобсхавне, морском порту, который миновал «Мозик» на пути к Упернавику и который находится за Северным полярным кругом на широте 67°15?[337].

К северу, югу и востоку от этого порта простирались бескрайние гренландские равнины. Здесь мог встать на якорную стоянку целый флот, а китобойные суда, ведущие промысел в море Баффина и Девисовом проливе, на протяжении шести месяцев были надежно защищены от непогоды, бушевавшей в открытом море. Здесь в летний период, каким бы коротким он ни был, из-под растаявших зимних снегов пробивалась зеленая трава. Наконец, Якобсхавн представлял собой самую крупную станцию Северного инспектората. Это был скорее хутор, поселок, похожий на Годховн острова Диско. В теплую погоду здесь отнюдь не ощущалось недостатка в провизии. Правда, корабли, прибывшие в Упернавик и доставившие сюда несколько тысяч любопытных пассажиров, запаслись продуктами на период, который, безусловно, не должен был продлиться более двух недель. Вполне вероятно, что пассажиры покинут борт лишь в тот день, когда в каком-либо уголке острова будет замечен болид.

Итак, «Мозик» и десяток других американских, английских, французских, немецких, русских, норвежских, датских пароходов находились в Упернавике, стоя на рейде в непосредственной близости от гренландского побережья. В нескольких милях от поселка, на востоке, выделялись высокие горные вершины внутренних районов. Впереди, там, где заканчивались вулканические земли Гренландии, возвышались обрывистые гребни утесов.

Надо сказать, что на этой широте солнце не встает и не заходит все двадцать четыре часа на протяжении суток. Поэтому метеор будет прекрасно виден во время своего визита, а если счастливый случай приведет его в окрестности станции, то он будет заметен издали по блеску ослепительных лучей.

На следующий день после прибытия разношерстная толпа разбрелась вокруг нескольких деревянных домиков Упернавика, над главным из которых развевался датский [бело-красный][338] флаг. Никогда прежде гренландцы не видели, чтобы столько народу собиралось на их далеких берегах. Самоназвание местных племен — калалит или каралит. Принадлежат они к эскимосскому народу, численность которого оценивается в 20 тысяч человек. С тех пор как моравские братья[339] дали им религиозное образование, шесть тысяч аборигенов обратились в католичество.

Гренландцы, особенно на западном побережье, — весьма занятные типы. Мужчины, маленького или среднего роста, коренастые, сильные, коротконогие, с тонкими запястьями и лодыжками, беловато-желтой кожей, широким плоским лицом, практически безносые, с темными, немного раскосыми глазами, жесткими черными волосами, спадающими на лицо, немного напоминают тюленей, у которых заимствовали добродушную физиономию, защищенную, как и у этих животных, от холода слоем жира. Одеваются женщины и мужчины примерно одинаково: сапоги, брюки, «амаут», или капор. Правда, женщины, изящные и смешливые в юности, завязывают волосы в виде гребня, наряжаются в современные ткани и украшают себя разноцветными лентами. Ранее среди местных жителей была распространена мода на татуировки, но под влиянием миссионеров она исчезла. Представители обоих полов страстно любят пение и танцы. Коренные жители очень прожорливы. Они преспокойно могут съесть десять килограммов пищи в день, однако в рационе вынуждены ограничиваться мясом диких животных, тюленей, рыбой, съедобными морскими водорослями. Что касается напитков, то водки сюда привозят очень мало, и пьют ее только раз в год в день именин короля Кристиана IX.

Понятно, что приезд такого количества иностранцев на остров Упернавик привел в изумление несколько сотен аборигенов острова. Когда же они узнали о причине наплыва гостей, изумление их не только не уменьшилось, но даже возросло. Эти несчастные люди знали цену золоту. Однако счастье свалится с неба не для них. Если миллиарды и упадут на землю, они не наполнят карманы аборигенов, хотя карманов в их одежде, по понятным причинам вовсе не похожей на полинезийскую, и предостаточно. Тем не менее коренные жители проявили интерес к делу, которое привлекло на эту часть архипелага столько путешественников. Несколько эскимосских семей даже покинули Годховн, Якобсхавн и другие порты Девисова пролива и приехали в Упернавик. Кто знает, вдруг Дания, разбогатевшая на столько миллиардов, захочет одарить свое колониальное владение в Новом Свете такими же благами и преимуществами, какими будут пользоваться ее европейские подданные?

Впрочем, по всему было видно, что развязка истории не за горами.

Прежде всего, если сюда прибудут другие пароходы, порт Упернавика просто не сможет их вместить. Какое другое укрытие смогут они найти среди островов здешнего архипелага?

Во-вторых, через несколько дней наступит август, и кораблям нельзя будет долго задерживаться в этих широтах. Сентябрь — это уже зима, ведь он приносит льды из северных проливов и проходов, и море Баффина быстро станет непроходимым для судов. Надо бежать подальше от этих берегов, за мыс Фарвель, не то окажешься в ледяном плену на семь-восемь месяцев суровой зимы Северного Ледовитого океана.

Если же в первые две недели августа болид не соизволит упасть в окрестностях Упернавика, пароходам придется сняться с якоря, поскольку ни один пассажир и подумать не мог остаться на зимовку в подобных условиях.

Однако, кто знает, согласятся ли мистер Дин Форсайт с Омикроном и доктор Хадлсон уехать, не заупрямятся ли они, решив дождаться своего болида, удастся ли Фрэнсису Гордону их образумить? Если останется один, конечно же то же захочет сделать и другой.

Требовался убедительный довод. Улучив момент, его привел сам мистер Шакк по просьбе Фрэнсиса Гордона, который не обладал влиянием представителя датского правительства и члена Международной комиссии:

— Если метеор не упадет между седьмым и пятнадцатым августа, как предсказали астрономы из Бостона, значит, они допустили ошибку. А если они ошиблись относительно времени, разве не могли они совершить промашку и относительно места?

Это было очевидно. Нет сомнений, что для получения точных результатов ученым не хватило знания о каких-то параметрах. Что, если, вместо того чтобы упасть в окрестностях Упернавика, болид ударится о другой участок земной поверхности, расположенный вдоль его траектории?

Но когда мистеру Шакку представлялась подобная возможность, по его спине пробегал холодок.

Само собой разумеется, во время долгих часов ожидания любопытные путешественники совершали длительные прогулки по острову. Его скалистая, практически плоская земля, слегка вздыбившаяся только в средней части, представляла собой удобную площадку для ходьбы. Здесь и там простирались равнины, покрытые скорее желтым, чем зеленым ковром, где росли кустики, которым никогда не суждено превратиться в деревья, несколько низкорослых секвой, белых берез, которые еще встречаются за 72-й параллелью, мхи, травы, колючие кустарники.

А небо — небо обычно хмурилось. Чаще всего по нему плыли тяжелые низкие тучи, гонимые восточными ветрами. Температура лишь на несколько градусов превышала нулевую отметку. Возвращаясь с этих прогулок, пассажиры радовались комфорту корабельного быта, который они не смогли бы найти в деревенском доме, и обеду, какой никогда не поджидал бы их ни в Годховне, ни на какой бы то ни было иной станции побережья.

К сожалению, сквозь плотный туман трудно было разглядеть пролетавший болид. Продолжает ли его скорость снижаться? Сокращается ли расстояние, отделяющее его от Земли? Как скоро он упадет? Сколько же возникало серьезных вопросов, на которые и самые ученые из любопытных не могли дать ответа! Впрочем, по всей видимости, болид по-прежнему был [здесь][340] судя по свету, проглядывавшему сквозь тучи, и продолжал чертить линию с северо-востока на юго-запад. Свист, который ловило ухо в шуме ветра, доказывал, что метеор продолжает движение по орбите в космическом пространстве. Но через три дня после того, как «Мозик» встал на якорь, пассажиров начало охватывать нетерпение и, главное, беспокойство, не было ли их путешествие напрасным.

Одним из тех, для кого время тянулось не так мучительно, был, разумеется, мистер Сет Стенфорт. Он умел, как говорится, «составлять компанию самому себе». Хотя между ним, мистером Шакком и Фрэнсисом Гордоном установились хорошие отношения, он не слишком скучал и когда не принимал участия в разговоре. Он приехал в Упернавик в качестве любопытствующего путешественника, охотно отправлявшегося туда, где можно увидеть хоть что-то необычное. Если метеор упадет, Сет Стенфорт будет счастлив стать свидетелем этого зрелища. Если же не упадет, то никто не примирится с этим спокойнее. Он вернется в Америку и поспешит навстречу новым неожиданностям, отдавшись во власть фантазии и пользуясь своей независимостью.

С момента прибытия «Мозика» прошло четыре дня, когда утром 31 июля в море появился, приближаясь к Упернавику, последний корабль. Этот пароход скользил между островами и островками архипелага, собираясь встать на якорь.

Какому государству принадлежал он? Соединенным Штатам, как вскоре стало ясно по флагу с 51 звездой[341], развевавшемуся на его гафеле[342].

Не приходилось сомневаться, что пароход привез новую партию любопытных на театр грандиозного метеорного действа, опоздавших путешественников, которые, впрочем, вовсе не опоздали, поскольку золотой шар, хотя и вращался в атмосфере Земли, еще не успел стать достоянием планеты.

Но, может быть, пароход, покинувший скорее всего один из американских портов, привез какие-нибудь новости о болиде? Кто знает, не удалось ли астрономам более точно рассчитать если не место, то хотя бы дату его падения?

А Фрэнсис Гордон, по-прежнему пребывавший в отчаянии, повторял:

— Если бы счастливый случай вернул этот проклятый метеор туда, откуда он появился, мой дядя и доктор в конце концов перестали бы думать о нем! И тогда…

Но хотя это и было тайным желанием молодого человека, его конечно же не разделяли ни мистер Форсайт, ни доктор Хадлсон, ни мистер Шакк, да и вообще никто из прибывших на остров любителей поглазеть на что-нибудь необычное.

Около 11 часов утра пароход «Орегон» бросил якорь в расположении флотилии. От него отделилась шлюпка, перевозившая на берег одного из пассажиров, который, очевидно, торопился сильнее своих спутников.

Действительно, таким пассажиром оказался один из астрономов Бостонской обсерватории, мистер Уорф, который проследовал к главе Северного инспектората, находившемуся в поездке по Упернавику. Тот сразу же поставил в известность мистера Шакка, и представитель Дании отправился в домик, на крыше которого развевался национальный флаг.

Всех охватила сильная тревога. У каждого появилось предчувствие, что пассажир с «Орегона» привез какую-то важную новость. А вдруг болид решил не являться в назначенное место и «улететь по-английски» в другие небесные края, как того желал Фрэнсис Гордон?

Но вскоре все успокоились. Речь шла, конечно, о новости или, вернее, информации, которая удовлетворит всеобщее любопытство и которую инспектор разослал по всем кораблям.

Благодаря последним наблюдениям за движением метеора были сделаны более точные расчеты, «вплоть до четвертых и даже пятых знаков после запятой», как сказал один математик. Эти расчеты ничего не меняли в отношении места падения, окрестностей Упернавика, но сокращали промежуток времени, установленный ранее между 7 и 15 августа. Теперь разрыв составлял не десять дней, а всего лишь три дня. Болид упадет на остров между 3 и 5 августа, к великой радости наблюдателей и к величайшей выгоде Дании.

— Наконец-то! Наконец-то! Он от нас не уйдет! — воскликнули каждый по отдельности мистер Форсайт и доктор Хадлсон.

И уж невозможно сосчитать, сколько поздравлений получил представитель Международной комиссии! Его приветствовали, словно он был единоличным владельцем метеора. Такие низкие поклоны никогда прежде не отвешивались даже американским миллиардерам! Действительно, разве тот, кто представлял сегодня весь датский народ, не был триллионером?

Календарь показывал 31 июля. Самое раннее через 96 и самое позднее через 100 часов желанный болид опустится на гренландскую землю.

— Хоть бы он отправился на дно! — шептал Фрэнсис Гордон, единственный, впрочем, кому приходила на ум такая возможность и кто мог бы выразить ее словами.

Но каков бы ни был исход дела, суждено было метеору и земному шару встретиться, чтобы никогда больше не разлучаться, или нет, нельзя умолчать о том, что произошла и другая встреча, которая конечно же опять закончится разлукой.

Прогуливаясь по побережью, чтобы посмотреть на высадку пассажиров «Орегона», мистер Сет Стенфорт внезапно остановился, увидев, как одна из пассажирок выходит из шлюпки на берег.

Сет Стенфорт поднял голову, убедился, что глаза его не обманывают, подошел поближе и голосом, в котором сквозило удивление, но не чувствовалось никакой досады, сказал:

— Миссис Аркадия Уокер, если не ошибаюсь.

— Мистер Стенфорт! — ответила пассажирка.

— Не ожидал, миссис Аркадия, увидеть вас на этом далеком острове.

— А я тем более, мистер Стенфорт…

— Как вы себя чувствуете, миссис Аркадия?

— Как нельзя лучше, мистер Стенфорт. А вы?

— Очень хорошо, превосходно!

И они принялись беседовать как двое старых знакомых, которым довелось случайно встретиться.

Миссис Аркадия Уокер сразу спросила, подняв руку вверх:

— Он еще не упал?

— Нет. Не волнуйтесь, еще нет. Но, судя по тому, что я только что узнал, это уже скоро произойдет.

— И я буду здесь! — с видимым удовлетворением сказала миссис Аркадия Уокер.

— Совершенно как и я! — отозвался мистер Сет Стенфорт.

Решительно, это были две утонченные особы, два светских человека, два — почему бы не сказать? — старых друга, которых одинаковое чувство любопытства соединило на берегах Упернавика. Как известно, после второго визита к мировому судье Уэйстона они расстались весьма любезно — без единого упрека, без единого обвинения — как не подходящие друг другу супруги. Мистер Сет Стенфорт путешествовал сам по себе, миссис Аркадия Уокер — сама по себе. Оказавшись на этом гренландском острове по прихоти одной и той же фантазии, зачем стали бы они притворяться, что не узнают друг друга, что никогда не были знакомы? Что может быть пошлее и неприличнее взаимного бойкота людей, сохранивших, в сущности, истинное уважение друг к другу?

Конечно, миссис Аркадия Уокер не нашла в Сете Стенфорте своего идеала, но, весьма вероятно, она не найдет его ни в ком. Никто ведь не спас ее жизнь в минуту опасности, как она мечтала. Что же касается бывшего мужа, то он сохранил о ней приятные воспоминания как об умной и своеобразной особе, которая допустила только одну ошибку — стала его женой.

Итак, перекинувшись с миссис Аркадией Уокер несколькими словами, но без какого-либо намека на прошлое, закончившееся уже целых два месяца назад, мистер Сет Стенфорт предоставил себя в полное ее распоряжение. Никто не знал, что они когда-то были мужем и женой, и никак нельзя было это заподозрить. Они походили на друга и подругу, которым счастливый случай уготовил встречу за 73 градусом северной широты.

Миссис Аркадия Уокер охотно приняла услуги мистера Сета Стенфорта. Они не беседовали ни о чем другом, кроме как о метеорном явлении, развязка которого была так близка.

Новость, привезенная «Орегоном», произвела на всех огромное впечатление. Не только сокращалось ожидание — теперь оно, возможно, не превысит и ста часов, — но отныне, казалось, можно полностью доверять расчетам астрономов. А поскольку они предсказали падение болида с точностью, можно сказать, до полусуток, то не приходилось сомневаться, что произойдет оно в этих гренландских краях.

«Только бы он упал на остров!» — думал мистер Дин Форсайт.

«А не рядом!» — думал доктор Хадлсон.

И нам нетрудно представить себе их одинаковую озабоченность, которую вполне разделял и мистер Шакк. Действительно, только это вызывало некоторое беспокойство.

1 и 2 августа прошли, не принеся никаких изменений. К сожалению, погода испортилась, температура заметно опустилась, что, вероятно, предвещало раннюю зиму. Прибрежные горы покрылись снегом, и если ветер дул с их стороны, он становился таким колючим, таким пронзительным, что приходилось искать укрытия в салонах кораблей. Не следовало слишком долго задерживаться в этих широтах. Зеваки, удовлетворив свое любопытство, охотно отправились бы назад, на юг.

И только мистеру Шакку, конечно, пришлось бы сторожить сокровище до того дня, как правительство отозвало бы своего представителя назад. Но как знать, не захотят ли два соперника, упорно выдвигавшие свои требования, остаться при нем? Именно это обстоятельство, чреватое долгой зимовкой в суровых условиях, и беспокоило Фрэнсиса Гордона.

Он думал о несчастной Дженни, ее матери, сестре, обо всех дорогих существах, считавших часы в ожидании его возвращения.

В ночь со 2 на 3 августа на архипелаге разыгралась настоящая буря. За 20 часов до этого астроном из Бостона сумел удостовериться в полете над островом болида, поступательная скорость которого постоянно падала. Но узнать, на какой высоте он находится, помешало состояние атмосферы. Вихри кружили с таким неистовством, что несколько любопытствующих храбрецов задавались вопросом, а не унесут ли они болид ко всем чертям.

На суше оставаться было невозможно. Домики Упернавика не могли вместить всех желающих. Пришлось укрыться на кораблях. Хорошо еще, что шквалы ветра неслись с востока, а не со стороны открытого моря, иначе ни один корабль не сумел бы удержаться на якоре.

Утром 3 августа затишье так и не наступило. Следующая ночь выдалась такой бурной, что капитан «Мозика», так же как и капитан «Орегона», испытывал большое беспокойство за свое судно. Никакое сообщение между двумя кораблями было невозможно, хотя они стояли на якоре в полукабельтове[343] друг от друга.

Но среди ночи с 3 на 4 августа стало казаться, что буря ослабевает. Если через несколько часов она стихнет, все пассажиры смогут воспользоваться этим, чтобы сойти на берег. Ведь 4 августа было указано как практически точная дата падения метеора.

И вот около 7 часов утра послышался глухой удар, такой сильный, что остров содрогнулся до самого основания.

В дом, занимаемый мистером Шакком, прибежал местный житель, который и принес великое известие.

Болид упал на северо-западной оконечности острова Упернавик!

Глава шестнадцатая,

которую читатели прочтут, вероятно, с определенным сожалением, но которую

автор, следуя исторической правде, был вынужден написать в ее настоящем виде,

в каком она и попадет в метеорные анналы

Разумеется, со времен потопа очень многие новости получили во всем мире самую широкую огласку, но никогда она не превышала шум, который наделало — по крайней мере, в переносном смысле — падение метеора[344] на остров Упернавик. Правда, в Америке и Европе о произошедшем событии узнали только несколько дней спустя, когда крейсер, в тот же день вышедший в море, передал известие первому семафору Новой Британии, а тот сразу же распространил его по всему Старому и Новому Свету.

Однако здесь, в Упернавике, было достаточно одной минуты, чтобы о произошедшем узнали на всем острове и на борту десятка кораблей, стоявших на якоре у берегов архипелага.

В мгновение ока пассажиры покинули пароходы. В числе первых на берег сошли мистер Хадлсон и мистер Дин Форсайт, сопровождаемый Омикроном. Они были преисполнены отеческого нетерпения увидеть ребенка, отцовство которого оспаривали друг у друга. Нет необходимости добавлять, что за ними следовал Фрэнсис Гордон, готовый, если это потребуется, встать между ними. На самом же деле мистер Форсайт и мистер Хадлсон сердились сейчас на датское правительство гораздо сильней, чем друг на друга. Ведь это правительство делало вид, что не признает их права первооткрывателей.

Едва ступив на землю, мистер Сет Стенфорт поспешил встретиться с миссис Аркадией Уокер, которую не видел все три дня, что стояла плохая погода. Разве при дружеских отношениях, в которых они сейчас находились, не было естественным отправиться на поиски болида вместе?

— Наконец-то… Он упал, мистер Стенфорт, — сказала миссис Аркадия Уокер, как только тот подошел к ней.

— Наконец-то упал, — ответил он.

— Наконец-то… Он упал! — вновь и вновь повторяла толпа, направлявшаяся к северо-западной оконечности острова.

Но два персонажа опередили толпу любопытных на целую четверть часа: это были мистер Шакк и астроном из Бостона, сразу же пустившиеся в путь из датского поселка, где жили с момента приезда.

— Представитель первым доберется до болида! — шептал мистер Форсайт.

— И завладеет им! — бормотал доктор Хадлсон.

— Завладеет им? Как знать! — отвечал Фрэнсис Гордон, не объясняя причин своего сомнения.

— Но это не помешает нам заявить о своих правах! — вскричал мистер Дин Форсайт.

— Тысячу раз нет! — отвечал мистер Стэнли Хадлсон.

Как видим, к величайшему удовлетворению племянника одного и бывшего будущего зятя другого, интересы их совпали в одинаковой ненависти к притязаниям короля Кристиана и двух миллионов его скандинавских подданных.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств между тремя и четырьмя часами утра состояние атмосферы резко изменилось. По мере того, как ветер поворачивал к югу, буря утихала. Хотя солнце поднялось всего на несколько градусов над горизонтом, по которому описывало свою дневную дугу, тучи, сквозь которые прорывались его лучи, уже сильно поредели и скоро должны были исчезнуть совсем. Не было ни дождя, ни шквальных порывов ветра, погода стояла ясная, воздушное пространство оставалось спокойным, а температура держалась между восемью и девятью градусами выше нуля по Цельсию.

Среди пассажиров, прибывших из Европы и Америки, некоторые оказались до такой степени «гренландцами», что заявляли: конечно, возмущения атмосферы были вызваны приближением метеора, конечно, его близость к земной поверхности давала знать о себе, но стоило ему упасть, как хорошая погода сразу вернулась.

Станцию и оконечность острова разделяла в северо-западном направлении добрая миля, которую требовалось преодолеть пешком. Конечно, не в Упернавике надо было искать средства передвижения. Впрочем, переход представлялся достаточно легким, поскольку идти предстояло по довольно ровной каменистой поверхности, резко повышавшейся только поблизости от побережья. Здесь высилось несколько утесов, обрывавшихся в сторону моря.

Болид упал именно за эти утесы, и поэтому со станции его заметить было нельзя.

Местный житель, первым принесший великую новость, шагал во главе толпы. Сразу за ним следовали мистер Форсайт, мистер Хадл-сон, Омикрон, мистер Шакк и астроном из Бостона.

Фрэнсису Гордону, который, отстав немного от дяди и доктора, наблюдал за ними сзади, хотелось оставить их наедине друг с другом, но и ему не терпелось посмотреть, какое впечатление произведет на них метеор… Их метеор!

Впрочем, Фрэнсис Гордон шел не один, а вместе с мистером Сетом Стенфортом и миссис Аркадией Уокер. Бывшие супруги отнюдь не забыли о часах, проведенных в Уэйстоне во время своего бракосочетания, и знали о разрыве между двумя семействами и его последствиях. Оба выказывали искреннее сочувствие тягостному положению Фрэнсиса Гордона и желали счастливой развязки.

— Всё уладится, — не уставала повторять миссис Аркадия Уокер.

— Надеюсь, — отвечал Фрэнсис.

— Вероятно, было бы лучше, если бы болид затерялся в морских глубинах, — заметил мистер Сет Стенфорт.

— Да… Для всех! — заявила миссис Аркадия Уокер, вложив в свои слова глубокий смысл.

И повторила:

— Верьте, мистер Гордон, все уладится! Немного трудностей, препятствий и волнений вполне уместны перед свадьбой. Когда союзы заключаются слишком легко, они рискуют так же легко развалиться. Не так ли, мистер Стенфорт?

— Несомненно, миссис Уокер, и мы можем служить тому примером. Помните, как нас, верхом на лошади, не спешившихся, поженил достойный мировой судья и при том не казался удивленным. Это ли не признак ума? Да, так все и произошло. А во время развода…

— На который мы приехали через шесть недель! — ответила с улыбкой миссис Аркадия Уокер. — Так вот, мистер Гордон, не женитесь на мисс Дженни Хадлсон, сидя верхом на лошади, и тем вернее достигнете своего счастья.

Нет необходимости говорить, что среди толпы любопытствующих, настоящего исхода пассажиров, только мистер Сет Стенфорт, миссис Аркадия Уокер и Фрэнсис Гордон совсем не думали в тот момент о метеоре, совсем не говорили о нем, но философствовали, как это, наверно, сделал бы мистер Джон Прот.

Все шли бодрым шагом. Здесь не было никакой дороги — только плоскогорье, усеянное жалкими кустарниками, из которых вылетали птицы, потревоженные более чем когда-либо в этих краях.

Через полчаса толпа преодолела три четверти пути. Оставалось пройти не более тысячи метров. Однако болид продолжал скрываться от глаз за крайними выступами утеса. Никто не усомнился в том, что он находится там с самого утра. Нельзя было допустить и мысли, что гренландец ошибся. Ведь в момент падения он был там, менее чем в получетверти лье от заветного места. До него донесся шум, который слышали и другие местные жители, хотя и находившиеся немного дальше.

К тому же уже ощущались последствия явления, которое в этих краях выглядело совсем необычно. Температура воздуха постепенно повышалась. Конечно, здесь, в окрестностях северо-западной оконечности острова, термометр должен был показывать температуру на несколько градусов выше той, что отмечалась на станции Упернавик. Это было слишком заметно, а по мере приближения к цели жар усилился еще больше.

— Неужели падение болида не только изменило погоду в здешних местах, но и внесло перемены в климат архипелага? — смеясь, спрашивал мистер Стенфорт.

— Это было бы огромным счастьем для гренландцев! — тем же тоном отвечала миссис Аркадия Уокер.

— Вполне вероятно, золотой шар еще находится в раскаленном состоянии, — предположил Фрэнсис Гордон. — А тепло, которое он выделяет, чувствуется на определенном расстоянии…

— Допустим! — воскликнул мистер Сет Стенфорт. — Так что, нам придется ждать, пока он остынет?

— Он остыл бы гораздо скорее, если бы упал не на остров, а за его пределы! — ответил Фрэнсис Гордон, возвращаясь к мысли, которая заставила бы его дядю и доктора Хадлсона подпрыгнуть от негодования.

Но соперники уже не могли его слышать: вместе с Омикроном они вырвались вперед. Они начинали уже вытирать лицо, и можно было не сомневаться, что ни один из них не сумеет опередить другого.

Впрочем, мистер Шакк и мистер Уорф, астроном, тоже обливались потом, подобно всей толпе и гренландцам, никогда прежде не присутствовавшим на подобном празднике.

Еще 500 шагов, и метеор, лежащий за утесом, предстанет во всем своем сверкающем великолепии тысячам устремленных на него глаз[345].

Но как знать? Может быть, окажется невозможным не только выдержать его блеск, но даже приблизиться к нему?

Наконец проводник-гренландец остановился позади крайней оконечности острова. Стало очевидно, что дальше продвигаться нельзя.

Мистер Форсайт, мистер Хадлсон и Омикрон в одно мгновение догнали его и встали рядом. Затем к ним присоединились мистер Шакк, мистер Уорф, мистер Сет Стенфорт, миссис Аркадия Уокер, Фрэнсис Гордон и, в конце концов, вся толпа любопытных, которых флотилия высадила на берега моря Баффина.

Да, продвигаться дальше, вернее, подойти ближе, стало невозможно. А болид находился еще в 500 шагах оттуда!

Это и в самом деле был золотой шар, четыре месяца вращавшийся в атмосфере, где его удерживала сила земного притяжения.

Он более не сиял так, как тогда, когда его орбита пролегала через высокие слои атмосферы. Но глаза все-таки не могли выносить этого блеска. Температура болида, подобно температуре упавшего в 1768 году пылающего камня, должна была быть близка к точке плавления: очевидно, она успела повыситься при прохождении сквозь плотные слои атмосферы, хотя разогрев и был ослаблен снижением скорости. Но если необыкновенный болид был недосягаем, пока чертил траекторию в пространстве, то сейчас, покоясь на земной тверди, он не сделался доступнее ни на йоту.

В этом месте побережье образовывало своеобразную площадку, один из тех утесов, которые на местном языке называются «уналаком». Склонившийся в сторону моря уступ возвышался примерно на 30 футов над его уровнем. Болид приземлился почти на самый край этой площадки. Несколько метров влево — и он упадет в пучину, воды которой омывали подножие утеса.

— Да! — не сумел удержаться Фрэнсис Гордон. — Да! На двадцать шагов дальше — и он был бы на дне!

— Откуда его невозможно было бы вытащить, — добавила миссис Аркадия Уокер.

— Но пока он не попал в руки мистеру Шакку, — заявил мистер Сет Стенфорт, — и королю Кристиану еще только предстоит положить его в свое казначейство.

Конечно, но это произойдет со дня на день. Просто надо потерпеть. Достаточно дождаться похолодания, а в условиях арктической зимы ждать долго не придется.

Мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон стояли неподвижно, зачарованные, если можно так выразиться, зрелищем золотой глыбы, сверкавшей у них перед глазами. Оба попытались продвинуться вперед, но были вынуждены отступить. А нетерпеливый Омикрон, сделавший на десять шагов больше, чуть было не поджарился, как ростбиф! На расстоянии 500 шагов температура достигала 60 градусов, а жар, исходивший от метеора, создавал удушающую атмосферу.

— Наконец-то… Он там! Он там! Он лежит на острове! Он не упал в морские глубины! Он не потерян для мира! Он в руках счастливой Дании! Ждать… Достаточно будет подождать…

Так повторяли любопытные, которых удушающая жара удерживала у угла утеса.

Да, ждать… Но сколько? Ведь дело происходило за 73-й параллелью, и через несколько недель северная зима привезет в эти края свой кортеж из ледяных ветров и снежных бурь, понизит температуру до 50 градусов ниже нуля — в этом не было никаких сомнений. А если болид не остынет ни за месяц, ни за два? Такие массы нагретого металла могут долго оставаться горячими, и это часто случалось с аэролитами и метеоритами даже намного меньшего объема.

Прошло три часа, но никто и не думал уходить. Все хотели дождаться момента, когда появится возможность подойти к болиду. Но произойдет это уж конечно не сегодня и не завтра. Если только не разбить здесь лагерь и не доставить продукты, всем придется вернуться на корабль.

— Мистер Стенфорт, — сказала миссис Аркадия Уокер, — вы полагаете, нескольких часов хватит, чтобы эта раскаленная глыба остыла?

— Ни нескольких часов, ни нескольких дней, миссис Уокер!

— Ну что же! Я пойду на «Орегон», пусть даже придется вернуться во второй половине дня.

— Пойдемте вместе, — предложил мистер Стенфорт, — я собираюсь вернуться на «Мозик». Полагаю, что пришел час обеда.

— Я того же мнения, — ответила миссис Уокер. — Если его разделяет мистер Фрэнсис Гордон…

— Несомненно, миссис Уокер, — откликнулся молодой человек. — Но оставить моего дядю и мистера Хадлсона одних… Захотят ли они меня сопровождать? Боюсь, не откажутся ли…

И, подойдя к мистеру Дину Форсайту, он спросил:

— Вы идете, дядя?

Мистер Дин Форсайт, ничего не ответив, сделал десяток шагов вперед и тут же отпрянул назад, словно оказался перед печной топкой.

Последовавший за ним доктор Хадлсон вернулся с не меньшей поспешностью.

— Да будет вам, дядя! — продолжил Фрэнсис Гордон. — Будет вам, мистер Хадлсон! Пора возвращаться на борт. Что за черт! Теперь уж болид никуда не денется! Пожирая его глазами, вы не наполните свой желудок.

В ответ Фрэнсис Гордон опять не услышал ни слова и вынужден был смириться. Мистер Сет Стенфорт и миссис Аркадия Уокер пошли назад на станцию без него. Их примеру последовали несколько сотен других зевак, влекомые на корабли голодом.

А мистер Форсайт, мистер Хадлсон и Фрэнсис Гордон вернулись только вечером, умирая от голода и усталости, и отложили второй визит на завтрашний день.

В 7 часов утра 5 августа пассажиры, колонисты, аборигены, мистер Форсайт и доктор в первых рядах вновь прибыли на свой пост.

Болид, пышущий нестерпимым жаром, был по-прежнему там, на «уналаке». Со вчерашнего дня температура золотого шара, казалось, нисколько не понизилась. Воздух был наполнен исходившими от метеора жгучими испарениями. Если бы стоял октябрь, а не август, в радиусе от 400 до 500 метров вокруг болида не осталось бы ни следа снега.

Тем не менее самые нетерпеливые и самые упрямые — нет необходимости их называть — смогли приблизиться шагов на двадцать. Но, сделай они еще двадцать шагов, раскаленный воздух убил бы их.

Разумеется, в число этих нетерпеливых не входили ни мистер Сет Стенфорт, ни миссис Аркадия Уокер, ни даже представитель Международной комиссии. Мистер Шакк знал, что Дании нечего опасаться. Здесь ее триллионы находились в такой же безопасности, как и в государственных сундуках. Пусть пока невозможно завладеть ими, пусть придется ждать месяцы, пусть вся северная зима пройдет над этой раскаленной массой, но метеору дадут спокойно остыть, а уж затем распределят все его 1260 тысяч тонн по присланным из Европы кораблям. И если каждый возьмет по тысяче тонн, потребуется не менее 1200 кораблей, чтобы доставить этот груз в Копенгаген или иной датский порт.

Однако, как заметил тем утром Фрэнсис Гордон, сообщивший о своих наблюдениях мистеру Сету Стенфорту, который, в свою очередь, поделился ими с миссис Аркадией Уокер, положение болида на утесе, где он лежал со вчерашнего дня, казалось, претерпело кое-какие незначительные изменения. Неужели он немного сполз к морю? Не прогнулась ли под его колоссальным весом земля, что в конечном счете могло привести к падению метеора в бездну?

— Это было бы престранной развязкой дела, которое так взбудоражило мир, — заявила миссис Аркадия Уокер.

— Развязкой, которая была бы, вероятно, не так уж плоха, — ответил мистер Сет Стенфорт.

— Лучше не придумаешь! — твердо заявил Фрэнсис Гордон.

И впрямь, вскоре все смогли убедиться в справедливости сделанного Фрэнсисом Гордоном наблюдения, а именно в том, что болид начал сползать в море. Теперь не приходилось сомневаться, что земля под ним мало-помалу проседает. Если движение не остановится, то золотой шар в конце концов докатится до края площадки и скроется в морских глубинах.

Общие надежды оказались обманутыми. Все принялись возмущаться этим «уналаком», не сумевшим достойно встретить чудесный болид. Лучше бы он упал в глубине острова или, что еще предпочтительней, на незыблемые базальтовые утесы гренландского побережья, где не подвергся бы опасности быть навсегда потерянным для человеческой алчности!

Да, метеор сползал. Вероятно, это вопрос часов, нет, еще меньше, вопрос минут, если только площадка не обрушится внезапно под его колоссальным весом.

Ничто не могло помешать катастрофе произойти, ничто не могло остановить скольжение. И ни малейшей возможности закрепить этот неустойчивый «уналак» на время, пока болид не будет увезен.

Крик ужаса вырвался из груди мистера Шакка, когда он внезапно осознал неизбежность катастрофы. Прощай, уникальная возможность обогатить Данию на миллиарды! Прощай, перспектива сделать богачами всех подданных короля Кристиана! Прощай, возможность выкупить у Германии Шлезвиг-Гольштейн!

А что же мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон? Заметив первые колебания, способные перерасти в необратимое вращение, Фрэнсис Гордон вполне мог бы испугаться за их рассудок.

В отчаянии они простирали руки. Они звали на помощь, словно кто-то мог откликнуться на их призыв.

— Мой болид! — кричал один.

— Мой болид! — вторил другой.

— Наш болид! — завопили оба, когда золотой шар, сделав резкое движение, подполз к краю пропасти.

И одновременно с Омикроном ринулись в гущу раскаленной атмосферы. Они успели пробежать сотню шагов, прежде чем мистер Стенфорт и Фрэнсис Гордон сумели их задержать. Чувствуя, что вот-вот упадут, астрономы-любители поддерживали друг друга, но затем в изнеможении рухнули на землю.

— Сет! Сет!

Фрэнсису Гордону и Сету Стенфорту, за которыми устремились несколько отважных зрителей, пришлось ползти по земле, карабкаться, закрыв рот носовым платком — так обжигал воздух. Наконец они добрались до мистера Форсайта и доктора Хадлсона, подняли их и доволокли до границы, которую не следовало переступать под страхом сгореть заживо.

Что касается Омикрона, сделавшего на несколько шагов больше, то казалось, что он уже полыхает!

К счастью, трех жертв собственной неосторожности вовремя спасли. Их тут же окружили заботой. Они вернулись к жизни, но, увы, для того только, чтобы стать свидетелями краха своих надежд.

Было 8 часов 47 минут утра. Поднималось солнце, едва скользившее по горизонту, который оно освещало своим никогда не гаснувшим светом.

Болид продолжал медленно ползти, то ли из-за собственного движения по наклонному плато, то ли из-за того, что поверхность постепенно прогибалась под его весом. Он приближался к гребешку, под которым крутой склон «уналака» уходил глубоко под воду.

Со всех сторон раздавались крики. Невозможно себе представить, какие чувства овладели толпой.

— Он упадет… Он сейчас упадет!

Крики ужаса неслись отовсюду, и только Фрэнсис Гордон хранил молчание.

И вдруг золотой шар остановился. Ах! Все воспылали надеждой, что он не покатится дальше, не пересечет гребень плоскогорья. Ведь в этом месте угол наклона был не так выражен. Да! Теперь, скорее всего, золотой шар остановится. Тогда он начнет постепенно охлаждаться. Появится возможность приблизиться к нему… И представитель датского правительства наконец завладеет небесным сокровищем! А мистер Форсайт и мистер Хадлсон смогут и дальше осыпать его ласками. Будут приняты меры, чтобы уберечь болид от всех напастей до тех пор, пока тысяча кораблей не прибудет в Упернавик за золотым грузом.

— Ну как, мистер Стенфорт, болид вне опасности?

Словно в ответ на вопрос миссис Аркадии Уокер, приблизившейся к берегу, раздался ужасающий треск. Скала не выдержала, и метеор устремился в море.

И если прибрежное эхо не повторило оглушительных воплей толпы, то потому лишь, что эти вопли мгновенно перекрыл грохот взрыва, более мощного, чем раскаты грома, разрывающего тучи.

Словно воздушная волна прошла над поверхностью острова, и всех до одного зрителей бросило на землю.

Болид взорвался, как и многие другие аэролиты или метеориты, которые, проходя через атмосферу, распадаются на куски. Одновременно под действием высокой температуры вода испарилась, превратившись в клубы пара.

И тут огромный вал, поднятый падением болида в море, устремился на побережье и обрушился на него с яростью, которой ничто в мире не могло бы противостоять.

К несчастью, когда масса воды хлынула на берег, она задела миссис Аркадию Уокер, опрокинула ее и увлекла за собой.

Мистер Сет Стенфорт бросился к ней на помощь, почти не питая надежд на спасение, рискуя собственной жизнью ради бывшей супруги, а при таких условиях следовало ждать двух жертв вместо одной.

Сету Стенфорту удалось добраться до молодой женщины в тот момент, когда ее опять чуть не унесло в море. Упершись в скалу, он сумел противостоять обратному течению чудовищного вала.

Фрэнсис Гордон и еще несколько смельчаков бросились к ним и вытащили на берег.

Мистер Сет Стенфорт не потерял сознания, однако миссис Аркадия Уокер не подавала признаков жизни. Благодаря спешно оказанной помощи она вскоре пришла в себя и, пожимая руку бывшему мужу, сказала ему буквально следующее:

— Раз уж мне было суждено спастись, всё указывало на то, мой дорогой Сет, что спасителем окажетесь вы!

Но чудесный болид оказался не таким удачливым, как миссис Аркадия Уокер: ему не удалось избежать печальной участи. Он улетел в бездну, и, даже если поначалу можно было предположить, что ценой невероятных усилий его удастся вытащить из морских глубин к подножию утеса, вскоре от таких надежд пришлось отказаться.

Ядро взорвалось. Тысячи осколков разлетелись по морю, и мистер Шакк, мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон принялись искать его частички на побережье. Напрасные усилия! От необыкновенного метеора, от четырех триллионов не осталось ровным счетом ничего!

Глава семнадцатая,

заключительная, в которой описаны последние события, имеющие отношение

к этой совершенно нереальной истории, и в которой последнее слово остается

за мистером Джоном Протом, мировым судьей из Уэйстона

Теперь тысячам зевак, удовлетворивших свое любопытство, не оставалось ничего другого, как уехать.

Но, возможно, любопытство и не было удовлетворено. Путешествие оказалось утомительным, экспедиция в полярную область повлекла за собой огромные расходы, а в результате метеором, лежащим на скалистом плато, довелось полюбоваться всего несколько часов, но без возможности подойти к нему ближе чем на 400 метров. Если бы он хотя бы не упал в пропасть, если бы этот драгоценный подарок Неба и Земли не был навсегда утрачен! Какая прискорбная развязка дела, так взволновавшего мир, особенно Великобританию, Соединенные Штаты, Россию, Норвегию, Афганистан, Никарагуа, Коста-Рику и, наконец, Данию! Да, ученые не ошиблись… Золотой шар и правда упал на одну из территорий, принадлежавших колониальным владениям Дании. А сейчас от него не осталось ничего, и ни одна частичка болида не смешалась с песком северо-западного побережья острова Упернавик.

Стоило ли рассчитывать, что другой метеор стоимостью в тысячи миллиардов появится когда-нибудь на одном из земных горизонтов? Нет, разумеется, нет! Уж конечно подобная возможность больше не повторится. Может быть, такие золотые блуждающие звезды и будут бороздить космическое пространство, но вероятность, что они окажутся в зоне земного притяжения, выглядит столь ничтожной, что ей нельзя придавать никакого значения.

Впрочем, всё складывалось к лучшему. Четыре триллиона золота, запущенные в обращение, могли бы привести к полнейшему обесцениванию этого металла — презренного для тех, у кого ничего нет, и драгоценного для тех, у кого есть всё. Нет! Не следовало жалеть об утрате болида, обладание которым вызвало бы ажиотаж на мировых финансовых рынках. Если бы только Дания не проявила мудрость и не заперла его в витрине как экспонат музея метеоритов, вместо того чтобы выпустить оттуда в виде дукатов, [крон][346] и других датских денег.

Тем не менее заинтересованные лица вполне могли считать подобную развязку разочарованием. С каким огорчением мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон ходили смотреть на место, где взорвался их болид! Напрасно искали они его обломки на песке… Ни крупинки небесного золота, из которой можно было бы сделать заколку для галстука или запонку на манжеты, если, конечно, мистер Шакк не объявил бы ее собственностью своей страны.

Впрочем, объединенные общим горем противники, казалось, избавились от ревности — к огромной радости Фрэнсиса Гордона, а также к искреннему удовлетворению мистера Сета Стенфорта и миссис Аркадии Уокер. Да и зачем было старым друзьям продолжать питать взаимную смертельную вражду, если теперь не нужно было даже давать название метеору, прекратившему свое существование?

Итак, оставалось лишь покинуть гренландские берега, вернуться с пустыми — как говорят охотники — руками и добраться до более низких широт Америки, Азии и Европы.

Не пройдет и шести недель, как море Баффина и Девисов пролив станут непроходимыми для судов. Их поверхность покроется льдами, и флотилия, стоявшая на якоре перед Упернавиком, окажется запертой на восемь месяцев. Однако зимовка в этих гиперборейских краях не устраивала никого.

Ах, если бы болид был по-прежнему там, если бы возникла необходимость выставить охрану вплоть до наступления тепла, то, разумеется, мистер Шакк, а возможно, и мистер Дин Форсайт вместе с доктором Хадлсоном не посчитались бы с суровыми морозами арктической зимы. Но болид, воздушный в прошлом, превратился в болид водный и даже подводный — он уже не требовал внимания.

Утром 7 августа, воспользовавшись попутным северо-восточным ветром, благоприятствующим плаванию через острова архипелага Упернавик, все английские, американские, датские, французские, немецкие и русские суда подняли якоря. Впрочем, это были отнюдь не парусники, а быстроходные корабли, винты которых быстро выведут их из пролива.

Нет нужды говорить, что мистер Форсайт с Омикроном, доктор Хадлсон и Фрэнсис Гордон заняли свои каюты на «Мозике», но следует непременно отметить, что миссис Аркадия Уокер взошла на борт того же корабля, и то же сделал мистер Сет Стенфорт. Поскольку мистер Шакк воспользовался услугами датского судна, отправлявшегося прямиком в Копенгаген, его каюта оказалась свободной, и ее предоставили в распоряжение пассажирки, стремившейся вернуться в Америку самым коротким путем.

Переход через Денисов пролив оказался не слишком трудным даже для тех, кто не был закален в борьбе с морской болезнью. Следуя вдоль гренландского побережья, «Мозик» был хорошо защищен от волн, накатывавших со стороны океана, и вечером 15 августа его пассажиры, счастливо избежав серьезных испытаний, увидели за кормой своего корабля мыс Фарвель.

Но с этого момента бортовая и килевая качка поспешила найти себе новые жертвы, и многие пожалели, что пустились в столь бесполезное и трудное путешествие с единственной целью — удовлетворить свое любопытство.

Мистера Дина Форсайта и мистера Хадлсона опять объединило общее несчастье — ужасающие приступы тошноты, и Фрэнсис Гордон не оставлял своими заботами ни того, ни другого.

Что касается мистера Сета Стенфорта и миссис Аркадии Уокер, то они, привыкнув к долгим переходам, не были подвержены никаким болезням и проводили время в приятных беседах. Говорили они о прошлом или о будущем? Фрэнсис Гордон, часто присоединяясь к их разговорам, мог заметить, что между двумя бывшими супругами, разлученными разводом, по-прежнему существует взаимная симпатия.

Первому семафору, который появился перед «Мозиком» на американском побережье, корабль послал информацию и о своем скором возвращении, и о том, чем окончилась история, произошедшая в северных морях.

Итак, именно с этого парохода пришла первая новость о метеоре, о его падении на остров Упернавик и погружении в глубины моря Баффина[347].

Новость распространилась с необычайной скоростью: в течение нескольких часов телеграфные провода и кабели разослали ее по всем уголкам Старого и Нового Света. При известии о плачевном — чтобы не сказать несколько смехотворном — конце болида, который столь долго возбуждал человеческое любопытство и алчность, волнение достигло высшей точки. Вероятно, будет преувеличением говорить об общественном трауре, но в Америке только непочтительная уэйстонская «Панч» смеялась над таким метеорологическим разочарованием.

Двадцать седьмого августа, после перехода, к великому неудовольствию большинства пассажиров, часто осложняемого восточными ветрами, «Мозик» бросил якорь в порту Чарлстона.

Южную Каролину от Виргинии отделяет не слишком значительное расстояние. К тому же в Соединенных Штатах достаточно железных дорог. И поэтому на следующий день, 28 августа, мистер Дин Форсайт и Омикрон, с одной стороны, и мистер Стэнли Хадлсон — с другой, возвратились: первые — в башню на Элизабет-стрит, второй — в донжон на Моррис-стрит.

Их ждали с тех пор, как американский семафор сообщил о скором прибытии «Мозика». Миссис Хадлсон и две ее дочери находились на вокзале Уэйстона, когда три путешественника вышли из чарлстонского поезда. Можно представить, как те были тронуты оказанным им приемом. Ни мистер Форсайт, ни доктор Хадлсон не выказали удивления, когда Фрэнсис Гордон сжал в объятиях свою невесту, которая наконец станет его женой, и когда сердечно поцеловал миссис Хадлсон. Что же касается легкомысленной мисс Лу, то она бросилась на шею мистеру Дину Форсайту со словами:

— Ну, теперь всё закончилось, ведь правда же?

Действительно, всё закончилось. Как любили говорить латиняне на своем родном языке: «Sublata causa, tollitur effectus» — нет причины, нет последствий. Именно это обстоятельство и отметили местные газеты, включая «Панч», которая опубликовала очаровательную, полную юмора статью о возвращении бывших соперников.

Нам осталось упомянуть о том, что 5 сентября по всему виргинскому городку разнеслись звонкие переливы колоколов церкви Святого Андрея. В присутствии многочисленного общества, в том числе родственников и друзей обоих семейств, уважаемых жителей города, после стольких перипетий, вызванных появлением на земном горизонте неправдоподобного метеора, преподобный О’Гарт совершил обряд венчания Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон.

Можно не сомневаться, что на церемонии присутствовали взволнованная добрейшая Митс и мисс Лу, очаровательная в своем прекрасном платье, готовом два месяца тому назад.

Впрочем, если для семейств Форсайт и Хадлсон дело приняло счастливый оборот, то не менее счастливо оно закончилось и для мистера Сета Стенфорта с миссис Аркадией Уокер.

На этот раз они прибыли к дому судьи Прота не верхом и не друг за другом. Нет, они пришли под руку. Когда магистрат исполнил свои обязанности, вновь поженив бывших супругов, которых развод разлучил несколько недель назад, он галантно им поклонился.

— Спасибо, мистер Прот, — сказала миссис Стенфорт.

— И прощайте, — добавил мистер Сет Стенфорт.

Когда досточтимый философ оказался наедине со старой служанкой, он, прежде чем выйти в сад, заметил:

— Может быть, правильнее было бы не прощаться с ними, а сказать «до свиданья»!

Малые

и неоконченные

произведения

ВЕСЕЛЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

ТРЕХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ

В СКАНДИНАВИИ

Глава 1

Навязчивая идея. — Безумная страсть к путешествиям. — Мои слишком

восторженные спутники. — Наша троица. — Приготовления к отъезду. — Словарь

Белеза. — Покупки. — Визит гордеца к барону Ротшильду. — Оставленный

труп. — Приглашение на вальс путешественников. — Прощай, прекрасная Франция! Прощай!

Признаюсь читателям совершенно откровенно: никогда в жизни я не вылезал из своей норы и просто умирал от желания отправиться в путешествие. Страсть эта, которую мне между двадцатью и тридцатью годами удавалось подавлять, со временем только возрастала. Я прочел по этой части все, что можно, и даже то, что нельзя, и это чтение, как ни странно, не привело к помутнению рассудка, которым наделила меня природа.

После того как я прочитал о путешествиях Кука[348], Росса[349], Дюмон-Дюрвиля[350], Ричардсона[351] и даже Александра Дюма[352], у меня осталось еще достаточно аппетита, чтобы жадно проглотить шестьдесят шесть томов «Живописной Вселенной», а также сочинения бенедиктинцев, которых даже строгий устав их ордена никогда бы не обрек на знакомство с этими трудами. Приключения, открытия, экспедиции, экскурсии, паломничества, походы, эмиграция, исследования, путевые заметки, скитания, странствия, туризм — все эти магические слова, обозначающие одно и то же понятие, скрещивались, перемешивались, сливались, комбинировались, кружились вихрем в моем мозгу. От этого я словно заболел. Ностальгия по дальним странам всерьез овладела мною. Я должен был любой ценой уехать из Франции, покинуть родину, бежать из отчизны, где больше не мог ни дышать, ни жить.

Не знаю, охватывала ли когда-либо моих читателей какая-нибудь неодолимая страсть, но очень на это надеюсь. В таком случае они поймут, в каком состоянии находился я после десяти лет непрерывного чтения, сколько соблазнительных картин вставало у меня перед глазами, какое нетерпение горело в душе, снедаемой только одним желанием. Я доходил до полного отождествления себя самого с великими путешественниками, книгами которых увлекался. Я открывал страны, ими открытые, вступал от имени Франции во владение островами, над которыми они в свое время водрузили наш флаг, был Колумбом в Америке, Васко да Гамой в Индии, Магелланом на Огненной Земле, Жаком Картье[353] в Канаде, Куком на Новой Каледонии, Дюмон-Дюрвилем в Новой Зеландии, французом всегда и везде — на просторах Лабрадора и Мексики, Бразилии и Гвинеи, Конго и Гренландии, Перу и Калифорнии. В соответствии с изречением Шатобриан[354], земля казалась мне слишком маленькой, потому что ее можно было обогнуть, и я сожалел, что существует всего лишь пять частей света[355].

Прошу заметить, что я никогда не покидал ни территории Франции, ни своего департамента, никогда не оказывался сколько-нибудь далеко ни от Парижа, ни от своего квартала, своей улицы, своего дома, своей комнаты. Именно в ней, среди четырех стен, увешанных географическими картами, я постепенно повышал уровень своих знаний в этой области. Мне уже не хватало книг о путешествиях. Я подписался на журнал «Путешествие вокруг света». Это было последним ударом. Меня прикончили гравюры. Карандашные рисунки Доре[356], Дюран-Браже[357], Риу[358], Адамара[359], Жирарде[360], Фландена[361], Лансело[362] — художников талантливых настолько, что они были способны изобразить то, чего никогда не видели, — окончательно распалили мое воображение. Я должен был любой ценой отправиться в путешествие, иначе мне пришлось бы покинуть этот мир. Под словами «любой ценой» я, естественно, подразумевал не слишком высокую цену, потому что наш министр финансов не собирался открывать мне дополнительный кредит. А поскольку я не владел искусством перебрасывать средства с одного счета на другой и не мог тратить на войну деньги, предназначенные на развитие сельского хозяйства, то и путешествовать как набоб я не мог.

Как только жажда странствий овладела мной, у меня не стало ни секунды передышки. И после долгих раздумий я выбрал для своих исследований Скандинавские страны. Гиперборейские земли[363] притягивали меня словно стрелку компаса, сам не знаю почему.

Впрочем, других стран нашлось под рукой не очень-то и много. Кто же не совершал более или менее длительного путешествия по Италии, Германии, Швейцарии, Алжиру! Кто из моих читателей хоть чуть-чуть не прогулялся по Альпам или Пиренеям? Ведь нет ничего проще, и многие отказываются от подобных путешествий именно потому, что считают их легкой прогулкой! Я полностью разделяю эту точку зрения. Более того, я люблю страны с холодным темпераментом. Скандинавия мне подходит еще и потому, что включает в себя три поэтические страны: Швецию, Норвегию и Данию, туманные, словно поэзия Оссиана[364]. И потом, пришлось бы пересечь море, а что же за путешествие без плавания, хотя бы небольшого.

Мне очень нравились некоторые норвежские и датские пейзажи, которые я видел на страницах журнала «Путешествие вокруг света». Я полагал, что, странствуя там, смогу увидеть и увеличенную копию Швейцарии, и уменьшенную — Северной Америки, и гренландских эскимосов, напоминающих дикарей Океании, и вообще всё то из ряда вон выходящее и обыденное, что постоянно мне грезилось, то, что видели немногие из тех, кто имеет пагубную привычку записывать свои путевые впечатления. И наконец, это регион одновременно и совсем новый, и очень древний, отвечающий самым безумным ожиданиям моего воображения. Добавлю еще кое-что, но пусть никто не подумает обо мне плохо.

Просматривая книгу г-на Эно о Норвегии[365], я наткнулся на следующий любопытный пассаж:

Перемещаясь на Север, поднимаешься, все время поднимаешься. Однако это происходит так незаметно, что тонус твоего организма либо не реагирует на увеличение высоты, либо повышается, когда замечаешь, что давление возросло, а температура снизилась.

Такое утверждение любимого писателя поразило меня. Оно совершенно противоречило моим самым элементарным познаниям в физике. Противопоставление, сделанное автором, выглядело красиво, но оно возмутило кружок молодых ученых, да и я до той поры считал, что показания и термометра и барометра по мере подъема на гору должны уменьшаться: первые — потому что понижается температура, вторые — потому что уменьшается давление. Антагонизм этих двух инструментов мне показался странным. Я сказал себе, что Норвегия, должно быть, очень любопытная страна, если там происходят подобные вещи, и решил отправиться туда, чтобы все понаблюдать на месте.

Но в одиночку путешествовать нельзя. В странствиях, как в трагедиях, необходим хотя бы один напарник. Если рядом не окажется любезного Акаста[366], кому же сообщать о своих впечатлениях? Как одному зажечь калюмет[367] у огня совета, собранного для выработки важного решения? На ком выместить плохое настроение? Когда-то давно я посещал курс лекций А. Карра[368]. Одна из них была посвящена относительности дружбы. Так что я знал, как много можно получить от друга, если обходиться с ним бережно. И вот я начал отыскивать свою вторую половину, решив подчинить ее всем капризам первой.

Я был знаком с лучшим малым в мире, добрым, остроумным, правда, немного апатичным и несколько медлительным, да еще с довольно короткими ногами, что мешало ему стать хорошим ходоком, зато поэтом в душе, а следовательно, способным видеть в путешествии прекрасное, даже когда его нет и в помине.

«Он свободен, — убеждал я себя, — а значит, согласится последовать за мной. (“Последовать за мной” — очень подходящее выражение, ибо я так и представлял, что он всегда будет шагать позади меня.) Предложим-ка ему отправиться в экспедицию».

В один прекрасный день я так и сделал. Он принял мое предложение, не заставляя себя упрашивать. Его звали Аристид И.[369]. Это был талантливый музыкант, мечтавший увидеть Эльсинор[370], поскольку занимался сочинением музыки к «Гамлету».

— Скандинавия! — воодушевился он. — Посетить страну Одина[371], Тора[372], Фрейра[373], трех богов Валгаллы[374], известных под именами Высокого, Равно Высокого и Третьего![375] Поклониться Фрейе[376], богине любви, Эгиру, богу океана, Кару, богу ветров, Локи[377], богу огня, Тиру[378], богу войны, и Браги[379], богу красноречия! А волк Феурис, которого будут держать на цепи до самых последних дней мира![380] Принести жертву трем паркам: Урд, прошедшему, Веранди, настоящему, и Сигулде, третьей![381] Вдохновиться песнями древней Эдды[382] и образами скандинавской космогонии! Присесть к очагу древнейшей семьи: Снера (снег), и трех его дочерей — Фёун (обледенелый снег), Дривы (подтаявший снег) и Мьоль (снег различных оттенков белого)! Друг! И ты еще мог подумать, что у меня появятся сомнения!

Я был испуган этой неожиданной эрудицией! Вы просто не представляете себе, на что способен музыкант, сочиняющий партитуру. Стоит заметить, что в области истории познания композитора намного превосходят исторический багаж либреттиста. Я уже готов был пожалеть о своем предложении. Мне не очень-то нравился компаньон, увлеченный путешествием больше меня самого. Послушать его — так это он поведет меня, а я буду следовать позади.

Наконец я преодолел свои сомнения: в конце концов, друзья так редки в нашем XIX веке. Аристиду пришлось прервать поток своей эрудиции, угрожавший затопить нас обоих, и соглашение было заключено.

— Когда мы едем? — спросил он.

— В июле, — ответил я, — сейчас на дворе май, так что у нас есть время для подготовки.

— Решено?

— Решено.

— Вот и хорошо! — сказал мой музыкант. — Я как раз успею прочесть о Скандинавских странах все, что возможно.

Это звучало угрожающе, но в тот момент, когда я покидал пришедшего в восторг композитора, меня осенило.

«Путешествовать вдвоем, конечно, очень хорошо, — рассуждал я, — но, если возникнет трудное положение, двоих будет недостаточно. Трое хороших друзей способны на большее! Возможно, в путешествии по этим незнакомым странам возникнут какие-нибудь опасности, так что лучше, чтобы нас было больше. Этот музыкальный дьявол может начать таскать меня по связанным с мифами местам, где мне делать нечего. Он же бретонец, иными словами, мул, идущий только туда, куда хочет попасть. Пусть нас будет трое. Во все времена этому замечательному числу приписывали волшебные свойства: пифагорейцы и платоники относили его к совершенным числам. У греков было трое великих богов, три грации[383], три парки, три фурии[384], трехликая Геката[385], у индусов — Тримурти[386], у римлян — трое Горациев[387], у христиан — Троица, Отец, мать и ребенок втроем образуют семью. На небе трое Царей[388]; литургию служат три священника; в природе есть три царства. В уголовном суде заседают трое судей, на Скандинавском полуострове расположены три королевства, а в Англии троекратным хрюканьем одобряют либеральные резолюции! Число три нравится богам! Пусть же нас будет трое! И да поможет нам небо!»

Сознаюсь, к стыду своему, что все эти блестящие аргументы, все эта неопровержимые доводы прикрывали мое опасение быть отодвинутым музыкантом на второй план. И поскольку моя другая половина причиняла мне сильное беспокойство, я принял решение искать третью треть собственного существа. Дело это было не из легких. Я по очереди обращался ко многим своим друзьям, и все они вежливо отказались.

— Поехать в Швецию? — говорили мне. — Странствовать по Норвегии? Шагать по Дании? Да существуют ли такие страны? Не выдумали ли их для сохранения европейского равновесия? Может быть, это такие же условные понятия, как параллели и меридианы? Эго же фантастические края, где никто не бывал и откуда безумцы, решившие туда отправиться, не возвращаются! Что вы хотите там делать?

— Просто посетить их.

— Такие страны не посещают! — возражали мне. — Вам приходилось когда-нибудь встречать шведа или норвежца?

— Никогда в жизни.

— Ну, и?..

— Но существуют же королева Кристина[389], Мональдески[390], Балет Густава[391], Линней[392], Бернадот[393].

— Вы их видели?

— Нет, но я слышал про них.

— И этого вам недостаточно! Полноте! Будьте разумны и скажите откровенно, что вы хотите увидеть в Норвегии?

— Пропасти.

— Пропасти! Да их полно и в Париже — скатишься — не заметишь. Не стоит труда забираться так далеко!

— Согласен, но…

— Да знаете ли вы язык этой страны?

— Нет.

— У вас что, много денег?

— Совсем мало!

— И вы собираетесь путешествовать за границей? Вы сошли с ума?

Сошел или нет, но я оставался верным своей мечте. Меня не трогали никакие доводы: ни самые серьезные, ни узкоспециальные, хотя люди практичные и сопровождали их пожатием плеч. Подобно Диогену[394], я продолжал искать человека.

Более счастливый, чем философ из Синопы, и уж конечно лучше, чем он, одетый, я в конце концов нашел его. Это был адвокат, которому его многочисленные клиенты предоставили отпуск на неопределенное время. Звали его Эмиль Л.[395], и он обладал такими длинными ногами, что легко мог бы одолжить несколько сантиметров композитору. Если принять во внимание, что его якобы подтачивали три или четыре смертельные болезни, держался он молодцом, и к тому же это был один из тех людей, что не привыкли останавливаться на полдороге.

Когда я поделился с ним своим замыслом, он улыбнулся, сделал три шага по метру с четвертью и сказал:

— Великолепный проект, дорогой мой! Посетить скандинавские государства! Изучить Конституцию 1809 года[396], постановления парламента Швеции, страны, которая первой удостоилась чести иметь представительское правительство! Прочитать постановления Стена Стуре Старшего[397], включавшего в национальное представительство крестьян! Услышать выступления Андерса Даниэльсона[398], самого замечательного оратора Вестерготии![399] Перелистать сборник законов 1822 года! Увидеть, как функционирует koemnestroett[400], суд первой инстанции, radhustroett[401], апелляционный суд hofroett[402], высшая судебная инстанция, и, наконец, hogstadomstol, верховный суд под председательством министра! Порыться в специальных законах, самый любопытный из которых дает право женщинам уезда Веренд разделять наследство с мужчинами в память о победе, одержанной ими над датчанами![403] Просмотреть труды профессоров Афзелиуса[404], Валенберга[405], Сванберга[406], Йефера[407], Фриса[408], Нильссона![409] Пройтись по университетам Лунда[410] и Уппсалы![411] Да это же мечта всей моей жизни, исполнение самых заветных желаний!

Мне казалось, что потопы кончились, когда была придумана радуга, но я ошибался. Наконец через сорок минут, хорошо еще, что не через сорок дней, поток иссяк.

— Когда отправляемся? — опережая меня, спросил Эмиль.

— Первого июля, — ответил я. — Теперь у нас май, и времени на подготовку хватает.

— Решено?

— Решено.

— Хорошо, натаскаю себя в норвежском законодательстве, — заметил адвокат, расставаясь со мной.

«Да уж, — подумалось мне, — ну точно, быть мне ведомым!»

Адвокат познакомился с музыкантом. Все шло как по маслу.

Я отказался от мысли искать четвертого компаньона. Да и кого взять? Врач без конца бы говорил о слоновой болезни и проказе у ихтиофагов[412], военный — о казармах и маневрах, аграрий — о дренажах и севооборотах! Нет, ничего такого от своего путешествия я не хотел. Мне всего-то и нужно было, чтобы по мере продвижения перед моими глазами спокойно, одно за другим, представали чудеса природы. Меня мало беспокоил стиль здания, если оно хорошо вписывалось в пейзаж, и распределение пород внутри горы, после того как я взобрался на вершину.

В общем, моими компаньонами стали два симпатичных малых; впрочем, нет никого покладистее адвоката, если только он не облачен в одежды противоположного пола[413]. Что же до музыкантов, то они полностью опровергают мнение Гесиода[414], считавшего их, вместе с гончарами и кузнецами, самыми завистливыми людьми в мире. Разумеется, поручиться за горшечников и молотобойцев я не могу.

В течение двух месяцев, предшествовавших отъезду, мы часто собирались втроем, целыми часами разглядывали карты и спорили о маршруте. Эмиль довольно хорошо говорил по-английски, и, так как издательский дом «Ашетт»[415] еще не выпустил своего «Жоанна»[416] по Скандинавии, он погрузился в «Мёррея»[417], повергнув меня в отчаяние, потому что эти проклятые книжки вечно преподносят что-нибудь неожиданное.

Я накупил самых лучших карт Швеции, и мы с компасом в руках пожирали расстояния, пересекали потоки, взбирались на горы по пологим склонам.

— Эге! — говорили мы. — Как подумаешь, что все это придется делать на местности!..

И наши физиономии расплывались от счастья, смешанного с гордостью. Длинные ноги Эмиля покачивались, готовые преодолевать пространства. Что касается меня, то я чувствовал, что поспеть за ним могу лишь с большим трудом. Аристид же чувствовал себя несколько утомленным уже сейчас.

— Я, — не уставал повторять адвокат, — не отношусь к тем людям, которые думают, что узнали страну, проехав ее по железной дороге! Я намерен посмотреть всё!

— И я тоже! — отвечал я. — Нам нечего спорить на этот счет.

Наконец, после многочисленных препирательств, вызванных крайним возбуждением, было решено, что путешествие начнется в Швеции. Нам предстояло по железной дороге Кёльн — Ганновер — Гамбург добраться до Любека, а там сесть на пароход, отправлявшийся в Стокгольм. Плавание обещало быть замечательным. Мы решили, что, пересекая север Германии, постараемся осмотреть всё самое примечательное.

Июнь тянулся очень долго, несмотря на то, что содержал всего тридцать дней. Солнце сияло по пятнадцать часов в сутки, и я был едва жив. Воображение уносило меня далеко. Я не мог найти себе места. Я тренировался подобно заправскому жокею перед скачками: долгие прогулки по просторам Сен-Дени должны были приучить меня к выносливости в седле; когда же я карабкался на Монмартрский холм, тот буквально раздувался от гордости, потому что в этот момент заменял собой настоящую гору. Легкие мои привыкали к интенсивному дыханию. Отсюда мой взгляд окидывал великую столицу, которую я про себя называл Парижским океаном. Потом, спустившись, я с легким презрением поглядывал на прохожих, которые, никуда не собираясь уезжать, шагали себе по обыкновенным улицам, в то время как существуют дороги, бегущие по узким теснинам, существуют равнины, на которые грозно обрушивается море, а не просто течет мирная Сена, и я, признаюсь, жалел их — они никогда не увидят Норвегии!

Из «Словаря практической жизни» г-на Г. Белеза[418] я постарался почерпнуть сведения, необходимые путешественникам. Прежде всего он рекомендовал запастись паспортом. В наших канцеляриях на это уходит гораздо меньше времени, чем в иностранных. Господин Белез советовал предпочесть паровые суда парусным. Таково было и наше мнение. Он убеждал взять в дорогу немного рома и табака. «Эти два продукта, — объяснял он, — если ими угостить в нужный момент, помогут завоевать доверие и дружбу матросов, а уж с ними-то никогда не стоит портить отношений». Я старательно переписал эту рекомендацию. Господин Белез настаивал на большом количестве обуви и на том, что самой удобной одеждой являются резиновые плащи (!). Наконец, заканчивая свои напутствия, он буквально умолял захватить с собой огнестрельное оружие, но не столько для того, чтобы защищаться, сколько для того, чтобы подать сигнал о помощи. «Потому что, — писал он, — есть, к сожалению, масса примеров, когда туристы, падая, ломают себе ноги и гибнут на близком расстоянии от мест, где им была бы оказана помощь, если бы они могли дать о себе знать хотя бы звуком выстрела».

Фраза господина Белеза несколько длинна, но в конце концов она дошла до меня и привела в полное восхищение. Я тогда подумал, что лучше уж стараться не упасть, чем заботиться о том, чтобы вызывать помощь!

Снабженные столь ценными рекомендациями, мы отправились за покупками. На фабрике Дееля и Майора каждый из нас нашел для себя великолепный резиновый плащ ценою двадцать пять франков. В наше дорожное снаряжение еще входили чемодан из свиной кожи, с полотняной подкладкой, солидная трость и саквояж с ремешком из лакированной кожи. Я к тому же стал еще счастливым обладателем револьвера. Кроме того, каждый получил по оплетенной бутыли с водкой, киршвассером или ромом. Адвокат купил коленную чашечку осла, чтобы черпать воду из горных потоков. Она обладала одним ценным качеством: самая чистая влага в ней становилась вонючей. Я вооружился английской записной книжкой, снабженной надписью «Патент Генри Пенни», Аристид — нотной тетрадью для записи народной скандинавской музыки, а Эмиль — счетной книгой, так как он заведовал нашей кассой.

С большим трудом все вместе мы наскребли 3500 франков. С такой суммой можно было отправляться хоть на край света.

Две тысячи франков мы обменяли на иностранную валюту, а еще тысячу обратили в переводной вексель на одного стокгольмского банкира.

Один из моих друзей, за тридцать лет заработавший в деловых кругах прочную репутацию, представил меня барону Ротшильду.

Прежде я не был знаком с этим крупным финансистом и тем не менее вошел в его бюро весьма уверенно — в конце концов, я был клиентом. Разумеется, он даст мне вексель, но я заплачу ему проценты и комиссию; следовательно, барон Ротшильд станет моим должником. Итак, я вошел с высоко поднятой головой — в конце концов, человек, вносящий в банк сумму в полторы тысячи франков, имеет право держаться независимо.

Генрих Гейне[419] рассказывал, что однажды ночной горшок господина барона целый день простоял в его приемной и вся толпа просителей натыкалась на него по дороге в кабинет банкира. Я поклялся самому себе, что, если подобный предмет окажется на моем пути, я не сниму перед бароном шляпу, и не из заносчивости, а чтобы отплатить за удар, нанесенный моему чувству собственного достоинства. К счастью, я не подвергся этому испытанию.

Короче, я получил вексель на…[420] банк в Стокгольме, но никто не обратил на меня никакого внимания. Я состроил презрительную гримасу (!) барону, сидевшему за настоящим частоколом из ручек звонков на его рабочем столе, свысока посмотрел на него и ушел.

Мои товарищи, в свою очередь, запаслись кучей рекомендательных писем, адресованных французским консулам в Швеции и даже какому-то врачу в Христиании[421]. Это показалось мне совершенно излишним.

Наконец июнь миновал, но отъезд перенесли на второе июля. Еще день задержки. Мы уже давно трогательно распрощались с заплаканными родственниками. Была также достигнута договоренность, что, если кому-нибудь из нас суждено будет погибнуть в пути, труп на родину мы возвращать не станем.

Есть в Париже Центральное северное агентство. Там мы заказали билеты до Стокгольма через Любек. В этот порт надо было прибыть так, чтобы подняться на борт судна в пятницу вечером пятого июля. Следовательно, если мы хотели задержаться на сутки в Гамбурге, времени терять было нельзя.

Билеты в вагон поезда и в каюту первого класса стоили двести десять франков. Втроем мы отправились в агентство, и там глаза мои не могли оторваться от картины, изображавшей, как «Свея» пересекает Балтику.

Взяв деньги, агент вручил нам маленькие красные тетрадочки, листки которых постепенно будут отрывать по дороге, и билет, открывавший дорогу на борт «Свей».

Наконец-то пришел этот вторник. Я уже в течение восьми дней не выходил из дому без резинового плаща и дорожной сумки.

Пусть мои читатели не пожимают плечами. Возможно, небо обделило их тягой к путешествиям, воображением и способностью находить на больших дорогах только хорошее. Если же священный огонь в них горит, то пусть читают мои записки и получают из них сведения о ценах на вещи и услуги транспорта. А потом пусть отправятся в Швецию, Норвегию, Данию! Это страны не для всех, там не найдешь удобств! Но что за важность? Это ведь и есть настоящее путешествие! Равнины, горы, леса, ручьи, стремительные потоки, реки, озера, моря, скачки верхом, пешие переходы, езда в почтовой карете, на двуколке, на какой-нибудь таратайке, крутые подъемы, опасные спуски — у вас будут все условия, чтобы сломать ногу к своему огромному удовлетворению, и если вы испытаете хотя бы половину того счастья, что выпало на мою долю, то богатых впечатлений и чудесных воспоминаний вам хватит до конца ваших дней!

В половине пятого мы явились на вокзал Северной железной дороги. Пульс у меня бился со скоростью девяносто ударов в секунду! А вдруг я что-нибудь забыл? То и дело я ощупывал свои набитые карманы и проверял саквояж — его застежка каждую минуту щелкала под моими пальцами. Наконец чемоданы взвесили, облепили наклейками и погрузили. С победным видом я первым вошел в зал ожидания. Раздался звонок, двери отворились, и через мгновение мы уже сидели в нашем купе: Эмиль и Аристид глядели назад, я — вперед.

А в пять часов десять минут послышалось громкое шипение, локомотив заревел, поезд тронулся с места, и, к великому изумлению попутчиков, вся наша троица, высунувшись в окна вагона по правой стороне, в один голос закричала: «Прощай, Франция! Прощай!»

ЧЕРНАЯ ИНДИЯ[422]

Глава 13

Метрополия будущего

Через два года после изложенных выше событий путеводители «Жоанн» и «Мёррей»[423] рекомендовали туристам, путешествующими по графству Стерлинг, «в качестве превосходного развлечения» посещение угольной шахты «Новый Аберфойл», которое должно было длиться несколько часов.

В самом деле, ни одна шахта ни в одной стране Старого или Нового Света не выставляла напоказ столько любопытного.

Прежде всего посетителей подвозили по узкоколейке к месту работ, которое находилось на глубине пятнадцати сотен футов.

<...>

В двенадцати милях севернее Дамбартона располагался выход наклонного туннеля, украшенный монументальной аркой с зубчатыми башенками и машикулями[424]. Этот туннель с обширными выемками, в которых были устроены многочисленные «глазки» для освещения, плавно уходил вниз, ведя в некое подобие склепа, глубоко врезавшегося в шотландские недра. Там образовалось нечто вроде подземного графства, и носило оно вполне подходящее имя: Андерленд[425].

Вагоны, передвигавшиеся по двойной рельсовой колее при помощи гидравлических механизмов, каждые десять минут прибывали в построенный под землей город, название которого — «Коул-Сити», город угля, — фигурировало в номенклатуре подземной картографии. Что же до самих горных работ, то для них использовались многочисленные угледобывающие и вентиляционные шахты, доходившие до рабочего горизонта, причем при их эксплуатации не была забыта ни одна из новаций современной промышленности.

Посетитель, безо всякого труда добравшийся до Коул-Сити, оказывался в обстановке, где электричество играло первостепенную роль.

В самом деле, вентиляционные шахты, хотя и многочисленные, не могли дать достаточно дневного света, чтобы рассеять густой мрак угольных копей. А между тем здесь царил яркий свет, которому было вполне под силу поспорить со светом туманного дня, типичного для британского климата. Многочисленные электрические диски заменили солнечный. Размещенные в замках сводов, подключенные к естественным электрическим опорам, получающие питание от постоянного тока, вырабатывавшегося динамо-машинами, эти солнца и звезды щедро освещали округу. Когда приходило время отправляться на отдых, достаточно было щелчка выключателя, и в этой бездне наступала ночь.

[Далее следует абзац с описанием применений электричества, опущенный публикаторами. — А. М.]

Говорят: подземный город. И в самом деле, жилище Саймона Форда перестало быть изолированным. Почти сразу же после чудесного открытия этого чрезвычайно мощного угольного пласта под землей, как грибы на благоприятной почве, начали расти дома. Скопление этих домов, а их уже насчитывалось не то четыре, не то пять сотен, образовало настоящий город, где жило несколько тысяч человек.

Это были не только горняки, но и все те, кто, не найдя свободного места на перенаселенной земной поверхности, принужден был спуститься в самые недра Соединенного Королевства. Этому скоплению человеческих существ хватало и воздуха, и света, и пространства. В подземных пустотах могла бы уместиться десятая часть жителей графств Стерлинг, Ренфру и Дамбартон.

В подземном городе были свои кварталы и улицы, располагавшиеся согласно плану разработок. По улицам ходили трамваи; по подземным озерам и каналам курсировали моторные лодки, поддерживавшие связь с деревнями Андерленда. Железная дорога, пройдя под Глазго, соединила под землей Ирвайн со Стерлингом и по скорости сообщения уже соперничала с наземными путями. Она как бы воспроизводила, только с гораздо большим размахом, лондонскую подземку, и можно было предсказать, что в будущем она пройдет сквозь пока еще девственные английские недра до угольных бассейнов Ньюкасла и Уэльса, тем самым пересекая глубоко под землей все Соединенное Королевство; в земной коре вырастут целые города, и вторая Англия появится под первой.

Итак, Коул-Сити возводился как по волшебству. После открытия Саймоном Фордом нового месторождения все стали подражать старому мастеру, который перенес свое жилище на берега обширного озера, обнаруженного еще в годы ранних разработок и названного озером Малкольм. По внешнему виду город походил на наземные поселения. Жизнь в нем шла обычным порядком. Люди, как и на поверхности земли, рождались, женились и умирали в свой черед. В подземном городе были и ратуша, и церковь, и кладбище. Никто не ощущал необходимости подниматься на поверхность, разве что для того только, чтобы насладиться солнечным светом да полюбоваться зеленью лугов. Несмотря на легкость и дешевизну сообщения с наземными краями, большинство жителей Коул-Сити не покидало своего мирка, не знавшего ни жары, ни холода, ни снега; климатические условия города подходили любому темпераменту. И если на берегах озера Малкольм построили по общественной подписке больницу, то лишь потому, что следовало заботиться о раненых и калеках; городская статистика между тем уже отмечала снижение уровня смертности по сравнению с наземными графствами.

Большая часовня, которую можно назвать и церковью, была построена в самой высокой части Андерленда, возле озера, по берегам которого раскинулся Коул-Сити. Ее фантастические стены украсили в англосаксонском стиле. Звонница с пирамидальным шпилем, гордо выраставшим из трехъярусной колоннады, изящно вырисовывалась в насыщенной испарениями наэлектризованной атмосфере и почти достигала нижних ребер сланцевого свода, достаточно высокого, чтобы вместить даже башню лондонского парламента. По воскресным дням жители стекались на службу не только в это сооружение, освященное в честь святого Эгидия, но и в часовни, принадлежавшие Свободной Шотландской Церкви, еще более пуританской, чем Пресвитерианская Церковь. Так в эти дни, когда работа в забоях прекращалась, наступал абсолютный воскресный отдых, как в самых благочестивых селениях Соединенного Королевства.

Механизм управления Коул-Сити был хорошо отлажен. В городе были свои провост[426] и бальи[427], свой казначей, свои советники — всех их утверждали уполномоченные Нового Аберфойла. Депутатов в палату общин пока еще не избирали, но уже подумывали о том, чтобы дополнить английское законодательство специальным актом на этот случай.

Не забыли и об обучении рождавшихся в Аберфойле детей. По рабочим дням девочки и мальчики посещали школы в отведенные для этого часы. Начальная школа, предназначенная для бедных детей, методикой и программами обучения соперничала с эдинбургской Юнайтед индастриал скул[428]. Что касается библиотек, то о них можно сказать, что они, хотя и не могли сравниться по богатству с книгохранилищем столичного университета, принимали ничуть не меньше посетителей, и духовный уровень этих троглодитов скорее всего был очень высок.

Ну а если остановиться на внешнем виде, то Коул-Сити выглядел как типично английский город, застроенный похожими друг на друга домами с тремя выступами по фасаду и тремя выемками с другой стороны, окнами с фрамугами и с внутренними жалюзи — но, конечно, лучи электрических солнц проникали внутрь, ничуть не теряя своей силы.

И всего хватало на этих улицах, по которым двигались трамваи: магазинов с большими витринами, многоцветных афиш на стенах, полицейских, тяжелым шагом ступавших по тротуарам. Булочники, бакалейщики, мясники получали здесь хорошие доходы. На мраморных прилавках раскладывали обитателей внутренних озер или морских рыб, выловленных в заливе Клайд. Рестораны, «dining-rooms»[429], «barrooms»[430] — все эти столь многочисленные в городах Соединенного Королевства заведения, где подают пиво и горячительные напитки, настойчиво зазывали клиентов своими яркими вывесками. В мелкой розничной торговле, как и обычно, соседствовали довольно-таки разношерстные товары, о чем тоже оповещали плакаты, напечатанные вот в такой форме:

Табак и сигары

Виноград и currants[431]

Виски и toddy[432]

Canned goods[433]

Мыла хозяйственные

Туалетные мыла

Кофе

Сахар

Вина

Бренди

Джин

Шотландское виски

... и портер

В магазинах подземного города, где часы торговли позволялось ограничивать, всегда было многолюдно. Там можно было найти все: жилеты замысловатого покроя и одежду из альпаки, кофты и кальсоны из мериноса <...> и ягнячьей шерсти; новые галстуки всевозможных фасонов: «Князья Тит», «Сюблим», «Пэлл Мэлл», «Стэнли», «Белгравиен», «Скарборо», «Пёрт», «Яхт-клуб хаус» и тому подобное; широкий ассортимент подтяжек, домашнюю одежду, банные полотенца, шерстяные фуфайки, дорожные ремни, зонты — да, зонты! — известной фабрики «Фокс», кольца и булавки, пуговицы, бриллианты и так далее.

Что же до замечательных пристегивающихся воротничков «Юнион-Адамс», мечте всех модников Коул-Сити, которым было нелегко выбирать из многочисленных моделей, то вот они: лондонские воротнички, «Кавалерист», «Кромвелл», «Вышитые», «Гвардейские», «Принц Уэльский», «A la Палти», «Шекспир», «Милтон», «Путешественник» и так далее.

А денди, чей цвет волос способен скомпрометировать отделение знаменитой нью-йоркской фирмы «Кристадоро» с ее товаром, цвет, при взгляде на который невольно вспоминаешь знаменитую фразу из «Гамлета» «to be or not to be»[434], видимо, задумываются:

Красить или не красить?

Вот в чем вопрос!..

Умолчим о конторах компании, страхующей от пожаров, града (какой град может быть в Коул-Сити?), рудничного газа и многого другого, о знаменитой «Гражданке», страхующей от несчастных случаев, с ее весьма лаконичной рекламой: «Один к десяти!»

А реклама жаток-лобогреек Кёрби, настенная или размещенная на страницах «Коул-Сити геральд», одной из главных городских газет, — и это в местности, где не было ни одного зеленого ростка; или реклама леденцов от простуды — в городе, где никогда не кашляли; рекламные объявления изготовителей пианино и фисгармоний; рекламные плакаты транспортных компаний со всех уголков света: трансатлантических линий Кунард, Аллен, Инман из Глазго, Холл из Ливерпуля и северогерманского Ллойда; объявления о продаже земли в различных уголках Андерленда; анонсы больших развлекательных представлений; реклама торговца шоколадом Менье, соперничающая с рекламой кондитера-шоколадника Перрона; реклама превосходного сушонга[435]; объявления книжных магазинов; реклама перуанских торговцев гуано; реклама пилюль Холлоуэя, побеждающих все недуги, «поражающие печень, желудок и кишечник у всех слоев общества — от домашней прислуги до самых знатных семейств»; реклама «горького уксуса», изобретенного доктором Уокером и провозглашенного «тысячами признательных пациентов самым чудесным тонизирующим средством для ослабленного организма»; реклама чуда века — «Брильянтового лекарства от ревматизма» («Тысяча исцелившихся в день») и, наконец, реклама сладкой микстуры Ревалесьера, на весь мир провозгласившая о чудесном выздоровлении кюре Брюнельера, маркизы Плетстоу и лорда Стюарта де Деси![436]

Таким являлся гостям (а их было множество) любопытный Коул-Сити со всей своей промышленной суетой. Не стоит думать, будто в рабочее время улицы города пустели. Коул-Сити населяли не только труженики Нового Аберфойла. Многие семьи выбрали город для постоянного проживания, привлеченные преимуществами его ровного климата, благодаря которому там нет ни суровых холодов зимой, ни угнетающей жары летом. Кроме того, в разных концах Андерленда были открыты термальные источники, и сюда на лечение стали приезжать больные, настоящие или мнимые, останавливаясь в коттеджах возле озера Малкольм или в других курортных местечках.

Короче говоря, Коул-Сити, как и все новое, вошел в моду. Уже делались прогнозы относительно скорого роста цен на земельные участки по всему Андерленду, и в подземный город стали потоком стекаться спекулянты.

Конечно, в Коул-Сити еще не построили кое-каких сооружений, составляющих неизменную принадлежность всякого настоящего английского города, даже небольшого: кафедрального собора, в котором однажды с помпой мог бы отслужить мессу какой-нибудь епископ; Хай-стрит[437], существующей в любом городе Соединенного Королевства; Королевской биржи, банка, также Королевского, Палаты заседаний для судей, адвокатов, частных ходатаев и писцов Королевской печати; университета с библиотекой, музеев естественной истории, анатомии и сельского хозяйства; «Реджистер хаус» для хранения публичных архивов, а также государственных и гражданских актов; академии с ректором и всем положенным персоналом; колледжа Свободной Церкви, где могли бы слушать лекции студенты; музея древностей Андерленда, предназначенного для диковинок, упрятанных природой в земные недра; военной и военно-морской академий, где бы неотесанные парни обучались военному ремеслу; клубов с разными необычными названиями и даже «Коул-Клаба» (он пока только строился), в коем состояли бы высшие должностные лица Нового Аберфойла; здания почты и телеграфа, связанных со всеми родственными конторами Британских островов; помещения, где могли бы заседать шерифский суд и администрация в том случае, если бы Андерленд стал графством; дворца парламента на случай, если бы Коул-Сити стал столицей этого графства; королевского дворца на случай, если бы монарху вздумалось посетить подземные территории; замка с арсеналом и укреплениями, право на которые закреплено союзным договором; нескольких монументов, воздвигнутых по общественной подписке и призванных увековечить память о великих людях подземной Англии, которым еще только предстоит родиться; и, наконец, аббатства с развалинами, вполне современными, но уже пользующимися у археологов уважением, которого достойны лишь руины весьма почтенной древности.

Когда все перечисленное будет построено, Коул-Сити окончательно станет городом. Правда, для этого нужно время, но его-то как раз вполне достаточно. Время несет в себе семена процветания, а то, что можно видеть уже сейчас, сулит городу блестящее будущее.

Именно в это верили жители Андерленда и ничуть не сомневались в том, что их городу суждено сыграть великую роль. Город уже занимал почетное место на геологических картах Соединенного Королевства, являясь важнейшим узлом в сети железнодорожных и телеграфных линий, связывающих его с угольными бассейнами центра, востока и запада страны. Он уже соперничал с шотландской столицей и, как любил повторять Саймон Форд, «заслуживал свое наименование куда больше Эдинбурга, слишком уж оправдывающего прозвище Старый дымокур».

ИЗ РОТТЕРДАМА В КОПЕНГАГЕН

НА БОРТУ ПАРОВОЙ ЯХТЫ

«СЕН-МИШЕЛЬ

I

Совершив быстрый переход от берегов Англии к устью Мааса[438], 5 июня мы прибыли из Дила[439] в Роттердам, где из-за плохой погоды были вынуждены задержаться на целых пять дней — до 10 июня. Северо-западный ветер с яростью обрушивался на голландское побережье, и море оставалось совершенно недоступным для нас. В самом деле, было бы крайне неразумно подвергать нашу паровую яхту «Сен-Мишель» ярости Северного моря, да еще в таком опасном районе, несмотря на все ее исключительные мореходные качества и совершенную судовую машину.

Точно такого же мнения придерживался и мистер Гарри Томас Пиркоп[440], «Pilot for the Channel and the North Sea»[441], как значилось в его удостоверении. Он оказался у нас на борту в какой-то мере… вопреки нашему желанию. Мы взяли его только для того, чтобы он провел нас через проходы Дюнного рейда[442] в туман, который 4 июня собирался, видимо, простоять тут допоздна. Но лоцман, проявив упорство, которое свойственно представителям английской нации, без устали подстерегающей фунты стерлингов, в конце концов убедил нас в своей необходимости в плавании, которое мы собирались предпринять.

История приняла прямо-таки странный оборот: упомянутый джентльмен поднялся на борт «Сен-Мишеля» вопреки неоднократно повторенному отказу и в конце концов устроился на яхте, несмотря на все наше сопротивление.

Томас Пиркоп был человеком среднего роста, широколицым и широкоплечим, отягощенным большим животом, — одним словом, расплывшимся в ширину. Тело его было прочно посажено на толстые ноги, упрятанные в просторные туфли без задников. На приветливом лице с голубыми глазами выделялся прямой нос, один из тех носов, что кажутся наделенными оптическими свойствами. Загорелая кожа отливала кирпично-красным оттенком. Подбородок украшала бородка, но ни усов, ни бакенбардов не было и следа — в общем, типичное лицо моряка.

Говорил Томас Пиркоп громко, голос его, похоже, способен был перекрыть гул ветра, но по-французски он не мог связать и двух слов. По счастью, я знал английский настолько, чтобы понимать его.

— Но мы не нуждаемся в ваших услугах! — повторял я ему. — Наш капитан и сам в состоянии провести яхту! Северное море ему знакомо. За тридцать лет каботажных плаваний он ходил им раз двадцать, а может, и больше. Он следует от одного маяка к другому не хуже лучшего лоцмана с Дюнного рейда!

— Yes![443] — отвечал джентльмен. — Но течения, песчаные банки, столь частые этим летом туманы, которые не позволят вам увидеть ни огней, ни берегов! Что с вами будет? Ах, — меланхолично прибавил он, подняв к небу светлые глаза, — сколько капитанов, и притом лучших капитанов, погибли, не пожелав принять мои услуги!

Так в экипажах всех наций появилась специальная должность, дабы они не повторили участь тех, кто был выброшен на берег, лишился имущества и даже жизни лишь потому, что отказались от услуг человека, незаменимого в любом уголке Северного моря. Потом началась демонстрация всевозможных сертификатов на датском, русском, итальянском и немецком языках. Мы не поняли в них ни слова, если не считать французской аттестации, подписанной господином Э. Периньоном, владельцем паровой яхты «Фовет» и вице-президентом Французского яхт-клуба. Под этой лавиной доводов наше сопротивление заметно ослабело, что явно ободрило настырного лоцмана. Наконец, после героической обороны, мы вынуждены были капитулировать. Итак, мы приняли предложение Томаса Пиркопа провести «Сен-Мишель» из Дила в Роттердам. Конечно, цену его лоцманских услуг пришлось подвергнуть ампутации, весьма болезненной для деловых интересов джентльмена: ее снизили с пятнадцати фунтов, которые он запросил с самого начала, до восьми, то есть почти на пятьдесят процентов.

В шлюпке, доставившей Томаса Пиркопа, мы увидели украшенный инициалами владельца плотно набитый рюкзак, какой берет с собой каждый уважающий себя лоцман. Но, Боже, что это был за рюкзак! Он протягивался на полтора метра в высоту и сантиметров на пятьдесят в ширину, был перевязан шкертом, словно батон колбасы, и настолько тяжел, что поднимать его на борт пришлось двум матросам. Я полагаю, что наш «Сен-Мишель» был унижен этим чрезмерным грузом и потому накренился на один борт, словно простой вельбот.

II

Прежде чем продолжить рассказ о путешествии, — если только читатели захотят сопровождать нас в странствии по Северному и Балтийскому морям и узнать о наблюдениях, сделанных нами в пути, — небесполезно вкратце ознакомиться с судном, на борт которого мы ступили.

«Сен-Мишель», несмотря на свои малые размеры, казалось бы, препятствующие по-настоящему дальним морским переходам, был весьма изящной паровой яхтой длиной 33 метра и водоизмещением 38 тонн, по таможенным установлениям, или 67 тонн, по измерениям Французского яхт-клуба[444]. Над его грот-мачтой развевался трехцветный с белой звездой флаг клуба.

Яхту построила в Нанте в 1876 году компания Жолле и Бабена, и построила очень прочно; навигационные качества у нее были отличные, так что в случае необходимости она могла и непогоду выдержать, и выйти из очень затруднительного положения. Если верить Томасу Пиркопу, яхта при шквалистом ветре могла лечь в дрейф, обеспечивая безопасность куда большую, чем суда крупнее нее тоннажем. Правда, к мнению нашего джентльмена надо было относиться с осторожностью, потому что столь малая яхта, нанявшая его, такого важного лоцмана, на такой небольшой срок, должна, естественно, приближаться к совершенству. Поэтому ограничимся изложением его доброго мнения. Слава богу, нам ничего не пришлось доказывать опытным путем!

«Сен-Мишель» представляет собой стальную конструкцию, оснащенную как шхуна, с пятью водонепроницаемыми переборками средней толщины, с паровой машиной мощностью в 25 лошадиных сил по 300 килограмм-метров, то есть около сотни эффективных[445]. Яхта может развивать скорость до 9–9,5 узлов, которая может возрасти при использовании парусов до 10,5 узлов, что очень важно: в случае необходимости яхта становится парусным судном, давая винту отдохнуть. С такой машиной «Сен-Мишель» даже против сильного ветра мог идти со скоростью 7–8 узлов и вполне соответствовал — в случае аварии машины — кондициям парусного судна.

Однако наша машина работала отлично. Она была сконструирована по системе компаунд[446], с двумя разными цилиндрами и поверхностным конденсатором. Поставил ее господин Норман из Гавра, а сборку произвели в мастерских господ Жолле и Бабена, за что честь им и хвала.

Что касается расположения внутренних помещений яхты, то оно такое: на корме между комнатой прислуги и другим необходимым кабинетом находится салон, в который спускаются по крутому трапу. Обитый красным деревом, с диванами, которые могут превращаться в кровати, он сообщается со спальной каютой, меблированной двумя койками, туалетным столиком, шкафом и письменным столом из белого дуба[447]. Дальше располагаются машинное отделение и кочегарка, занимающие большую часть центрального помещения в корпусе судна. Кают-компания в носовой части яхты сообщается трапом с рубкой, которая, в свою очередь, связана с каютой капитана и буфетной, а с камбузом ее соединяет вращающийся шкаф. За камбузом располагаются помещения экипажа, насчитывающего шесть матросов. В целом, невозможно представить себе ничего более грациозного, чем эта паровая яхта с ее наклонными мачтами, черным корпусом, со светлыми полосками вдоль ватерлинии и поручней, с иллюминаторами, обитыми медью, капотами из тикового дерева и элегантным силуэтом от форштевня до самого ахтерштевня.

III

Таков «Сен-Мишель». Что же касается владельца яхты, Жюля Верна, то его-то все знают. Не брату восхвалять его. Скажу только, что и этот неутомимый труженик порой уставал. Стало быть, отдых ему был просто необходим, а нигде не найдешь столь полного отдохновения, как на собственной яхте, плавно покачиваемой морем.

Принято считать, что он работает на борту. Это ошибка: на яхте он отдыхает и в течение нескольких месяцев восстанавливает силы. С другой стороны, он приятный сотрапезник, понятия не имеющий о том, что такое морская болезнь. В любую погоду он засыпает глубоким сном, да к тому же всегда относится ко мне благожелательно и исключительно приветливо. Однако я немного смущаюсь, потому что вступаю в запретную область. Меня могут обвинить в пристрастности.

«Сен-Мишель» кроме многочисленных экскурсий в Ла-Манше и вдоль берегов Бретани совершил уже два серьезных плавания. В 1878 году, имея на борту кроме нас с братом Рауль-Дюваля[448] и Жюля Этцеля-младшего, он вышел из Нанта в Западное Средиземноморье.

Наш корабль посетил Виго, Лиссабон, Кадис, Танжер, Гибралтар, Малагу, Тетуан, Оран, Алжир и стойко перенес штормовые дни, случившиеся во время этого плавания. Передать восторг, испытанный нами при виде восхитительных берегов Испании, Марокко и Алжира, очень трудно. Не легче справиться и с впечатлениями от второго путешествия, целью которого было посещение Эдинбурга, а также восточного побережья Англии и Шотландии. Возможно, когда-нибудь мой брат опубликует свои воспоминания о «Сен-Мишеле», и это, думаю, станет немалым вкладом в развитие любви к парусному спорту[449] во Франции.

На сей раз сначала мы наметили дойти до Санкт-Петербурга, сделав по дороге остановки в Христиании, Копенгагене и Стокгольме.

Однако различные соображения вынудили нас изменить этот маршрут. Мы отказались от посещения балтийских вод, а если в конечном счете нам все-таки пришлось пойти туда, то произошло это вследствие абсолютно непредвиденных обстоятельств, что будет видно из дальнейшего рассказа.

«Сен-Мишель» шел под командой капитана Олива, уроженца одного из красивейших уголков земли — маленького островка Транг-Мульт, севшего на мель посреди русла Луары вниз по течению от Нанта и сохранившего, как и Батц[450], свои особые обычаи. Наш капитан, опытнейший каботажник, отличный моряк с двадцатипятилетним стажем командования судном, проявлял чрезвычайную осторожность, и на него полностью можно было положиться.

Теперь, когда я скажу, что экипаж целиком состоял из бретонцев — механика, двух кочегаров, боцмана (и по совместительству сына капитана), трех матросов, юнги и кока, когда добавлю, что на борту находилось четверо пассажиров (Жюль Верн, Робер Годфруа[451], мой старший сын и я сам), читатель будет полностью знаком с яхтой «Сен-Мишель» и ее обитателями.

IV

Мы оказались заперты в Роттердаме, в ожидании перемены погоды, после чего рассчитывали направиться прямо в Гамбург. Томас Пиркоп запросил с нас за проводку до устья Эльбы семнадцать фунтов вместо одиннадцати. «Сен-Мишель» стоял на якоре в русле Мааса, перед красивым парком, замыкавшим зеленое ожерелье этого прекрасного города.

Воспользовавшись случаем, мы отправились в Гаагу и Амстердам и были ослеплены изумительной живописью в тамошних великолепных музеях. Честное слово, стоит отправиться в Голландию только для того, чтобы познакомиться с Рембрандтом[452]. Тот, кто не видел «Ночного дозора» и «Урока анатомии», не может по-настоящему оценить гениальность этого великого художника. То же можно сказать и о полотне Пауля Поттера[453], изображающем стоящего быка и лежащую корову.

Воздействие этих великих картин тем более удивительно, что его испытываешь именно в том месте, где в большом количестве собраны работы Рубенса[454], Ван дер Хельста[455], Ван Дейка[456], Мурильо[457], Хоббемы[458], Рёйсдала[459], Тенирса[460], Брёйгеля Бархатного[461] и другие, чей союз превращает голландские музеи в несравненное собрание шедевров. К несчастью, местные жители оставляют желать лучшего: они не очень-то достойны гостей, которым дают пристанище. Почему такие богатые и ценящие искусство города, как Амстердам и Гаага, не могут построить музеев, соответствующих своему художественному вкусу?

Из окон вагона Голландия представилась нам сплошным пространством зеленых лугов и пересекающихся под прямым углом каналов, с мельницами на заднем плане, весьма оживляющими горизонт; но этого хватило, чтобы оправдать остроумную шутку поэта кавалера Батлера[462]: «Голландию вытащили на пятьдесят футов из воды; слагающую ее сушу словно поставили на якорь, и все живущие здесь люди представляются пассажирами на борту судна».

А время между тем подгоняло. Наступило уже 11 июня. Откладывать и дальше выход в море, не нарушая планов нашей кампании, было невозможно. Возникла необходимость принять решение, хотя ветер все еще продолжал буйствовать и роттердамские мельницы так отчаянно крутили своими крыльями, укрепленными на высоте в добрых сто футов, что те, казалось, вот-вот переломятся. Из этого положения виделся только один выход: идти в Антверпен.

Туда можно было попасть, не выходя в море, а выбрав путь по каналам, соединяющим Маас с Шельдой. Идти предстояло то по реке, то по каналу, возвышающемуся на каких-нибудь два метра над обширными лугами; войти же в него из реки можно было через поддерживающиеся в великолепном состоянии шлюзы. Столь необычное для нас плавание представляло бы несравненный интерес, и мы остановились на этом варианте.

Бросив последний взгляд на барометр, неподвижно застывший на отметке 750 миллиметров, и обсудив предсказание Томаса Пиркопа, который предрекал хорошую погоду (для него отказ от рейса в Гамбург означал потерю нескольких фунтов), в девять утра мы вышли на «Сен-Мишеле» в Антверпен, решив в случае улучшения погоды вернуться к первоначальному плану.

Нам потребовалось ровно двенадцать часов, чтобы пересечь этот своеобразный край и попасть в правый рукав Шельды. Плавание совершалось между крупными островами Зеландии: Ворне, Гуре[463], Схаувеном, Валхереном — то в узком канале, то в настоящих озерах, на первый взгляд не имеющих выхода; посреди грибан[464], габар[465], шлюпов, шхун и паровых суденышек, непрестанно бороздящих эти воды, такие же спокойные, как и окружающие их луга.

Ночь в Зирикзе[466], расположенном у конца второго канала, прошла спокойно, а на следующий день, 12 июня, Томас Пиркоп разбудил нас известием о перемене погоды. Как знающий свое дело лоцман, он уже раз пять или шесть возвещал нам эту приятную новость, поэтому мы встретили его предсказание с кислыми лицами, нисколько ему не доверяя. Но, оказавшись на палубе, быстро поняли, что он прав: барометр ночью пошел вверх, а ветер стих. Теперь мы отказались следовать в Антверпен и осмотрелись; эта часть Шельды показалась мне похожей на низовья Луары. Повернув направо, вместо того чтобы уйти влево, мы подошли к Флиссингену[467].

Ну и дыра же этот Флиссинген! Город, представляющий собой весьма относительный интерес, расположен очень далеко от порта, который, как говорят, рассчитан на большой рост. Желаем ему этого и надеемся, что, если все так и случится, негоцианты окажутся куда сговорчивее нашего механика.

Приняв на борт уголь по ужасной (именно так!) цене, наша яхта покинула Флиссинген. От причала мы отошли около пяти вечера, быстро миновали устьевые рукава Шельды и под превосходным руководством Томаса Пиркопа легли на курс к Гамбургу. Мы договорились, что «Сен-Мишель» зайдет по пути в Вильгельмсхафен, крупный немецкий военный порт, расположенный в заливе Яде[468], у входа в устье Везера, так как нам очень хотелось его осмотреть.

Чертяка Пиркоп оказался первоклассным лоцманом! Несмотря на свои пятьдесят лет, он обладал невероятно острым зрением. И ночью и днем он замечал маяки, бакены, или «light-boats», встречные суда, кромку берега за добрых четверть часа до всех остальных. И потом в его знаменитом дорожном мешке, том самом легендарном мешке, куда он складывал карты, планы, инструкции, имелась подзорная труба. Боже, что это была за труба! Подобрали ее, кажется, на большом норвежском корабле, потерпевшем крушение на банке Гудвин у входа в Темзу. Весь экипаж погиб, только трубу и спасли, и Томас Пиркоп не променял бы ее на целую кучу столь любимых им фунтов стерлингов.

Что до меня, то, будь она моей, я отдал бы ее даром; пожалуй, еще бы и приплатил, лишь бы от нее освободиться, потому что никогда ничего не мог рассмотреть с ее помощью — ни берег, ни маяк, ни встречное судно, ни буй, ни веху.

V

Выйдя в море, мы убедились, что все еще не унимавшийся северо-западный бриз хоть и слегка ослабел, но был достаточно свеж, чтобы причинять нам беспокойство. Нам предстоял большой переход, и на пути негде было укрыться, потому что в единственный порт, Тексел[469], на юге Зёйдер-Зе[470], можно зайти лишь с большим трудом. Ветер мало-помалу крепчал, и появились опасения, что с восходом солнца он значительно усилится. В этих неглубоких водах — не больше пятнадцати-двадцати саженей — волны образуются очень быстро и стремительно набирают крутизну, что может причинить значительный вред таким небольшим суденышкам с низким фальшбортом, каким был наш «Сен-Мишель».

Все это побудило нас всерьез задумываться о заходе в Тексел. Однако категорический отказ Томаса Пиркопа идти ночью по такому сложному фарватеру, с одной стороны, а также поворот стрелки барометра на «ясно» — с другой, позволили нам не менять курса. На восходе солнца, как мы и предполагали, ветер значительно усилился и в то же время сменился на северный, а это было гораздо лучше, потому что при боковом ветре «Сен-Мишель» под своими гротом, фоком, фор-стакселем[471] и кливером быстро набрал скорость в десять узлов. К ночи небо прояснилось, а к девяти часам мы уже подошли к заливу Яде. Там мы взяли бременского лоцмана, чье суденышко крейсировало в море у входа в залив; тот согласился провести нас в Вильгельмсхафен, куда наша яхта прибыла к полуночи.

Этот исключительно военный порт расположен на западном берегу залива и заперт заградительными воротами. В полную воду эти ворота открывают для входа и выхода судов. Некоторое время мы гадали, какой прием окажет нам портовое начальство и позволит ли оно войти в порт французской яхте. Пожалуй, кое-кто удивится нашему желанию посетить несколько пунктов германского побережья, и, в частности, порт Вильгельмсхафен. Однако мы принадлежим к тем людям, которые всегда стараются чему-нибудь научиться у чужеземных наций, как дружественных, так и враждебных. Кроме того, в отношении Германии мы предполагали сохранять всю ту осторожность, какой потребуют обстоятельства.

Четырнадцатого июня в восемь часов утра мы вместе с братом отправились на берег, чтобы предпринять необходимые шаги. Господин в форме — как все, кто без различия от звания зависит от правительства, — принял нас и направил к его превосходительству адмиралу, губернатору Вильгельмсхафена, чья резиденция находилась в двух километрах. В сопровождении посыльного, сохранявшего невозмутимость деревянного столба, мы быстрым шагом направились к губернатору. Адмирал передал, что сможет принять нас не раньше десяти. Благодаря настойчивости и желанию не пропустить время прилива мы получили предписание для капитана порта г-на Мёллера, которого немедленно отправились разыскивать в сопровождении другого вестового, еще более одеревенелого.

После получасовых поисков мы наконец нашли капитана Мёллера, затянутого в форму, с непременной саблей на боку. Наш вестовой, не дойдя до него трех шагов, застыл в неподвижности, соединив пятки вместе и приставив левую руку к фуражке; правой рукой он передал капитану порта адмиральский приказ.

Я так подробно останавливаюсь на деталях, потому что они представляют собой один из самых интересных моментов военной организации этой страны. Все движения выполнялись с механической точностью, крайне пунктуально, что показывает, до какой степени отпечатались в душе подчиненного страх перед начальством и уважение к дисциплине. Никогда не забуду я этого неподвижно застывшего солдата, в почтительной позе ожидающего от своего командира знака, разрешающего сменить положение. Подобные отношения существуют в германской армии на всех ступенях иерархической лестницы.

Капитан Мёллер незамедлительно разрешил нам вход в порт, отдал соответствующее распоряжение, и через час «Сен-Мишель» пришвартовался в первой внутренней гавани.

Вильгельмсхафенский порт построен совсем недавно, лет пятнадцать назад, то есть во времена аннексии Пруссией Шлезвиг-Гольштейна[472]. Он является единственным германским военным портом на Северном море, поэтому здесь были проведены весьма значительные работы, за короткое время превратившие Вильгельмсхафен в первоклассную крепость.

Расположение порта в глубине залива Яде не позволяет бомбардировать его с моря.

Кроме пушек, защищающих Вильгельмсхафен со стороны входа в залив, порт очень хорошо защищен и самой природой, а это сделает его практически недоступным для вражеского флота, как только будут сняты знаки навигационной обстановки. Подходной канал извилист, течения очень сильные, а если канонерки попытаются подойти по фарватеру, их встретит на малой дистанции ураганный огонь из многочисленных охраняющих проходы батарей крупного калибра, не говоря уже о минах.

Пока что Вильгельмсхафен один охраняет вход в залив, но годика через два к нему добавится еще одна крепость, возведение которой не прекращается ни днем ни ночью. Тогда зайти в порт станет проще.

Вильгельмсхафенский порт состоит из двух внутренних гаваней, рейда, где остановился «Сен-Мишель», и собственно военного порта, в глубине которого высятся мастерские, виднеются строящиеся стапели и вырисовываются очертания ремонтируемых кораблей. Посторонним вход на территорию военного порта запрещен, а иностранцы вообще могут попасть туда только по письменному разрешению губернатора.

Нам очень хотелось осмотреть порт, и к двум часам дня мы снова вернулись в губернаторскую канцелярию, чтобы получить это абсолютно необходимое разрешение.

Губернатора-вице-адмирала на месте не оказалось, и мы отправились со своей просьбой к его заместителю, контр-адмиралу Бергеру. Этот военный чиновник поспешил принять нас. Он сказал, что счастлив видеть французскую яхту в крупном германском военном порту, и извинился за то, что не смог принять нас утром.

Такой прием должен был подсказать нам, каким будет ответ на нашу просьбу, однако, добравшись до столь деликатного момента, Бергер объяснил нам, что не может дать разрешения на посещение порта без телеграфной консультации с Берлином, каковой обещал заняться немедленно. Мы поблагодарили его, но попросили не утруждать себя.

— Но если уж в порт не попасть, то нельзя ли хотя бы осмотреть учебный артиллерийский фрегат «Марс», отдавший якорь на рейде?

— О! Это можно, это — пожалуйста, — ответил адмирал. — Я дам вам письмо; вы покажете его вместе со своими документами вахтенному офицеру, и я не сомневаюсь, что вас хорошо примут. Вы увидите самые современные морские орудия, особенно рекомендую обратить внимание на пушку калибра 0,24 м. Похвастаюсь, что с расстояния в восемьсот метров она может пробить любую броню, какого бы класса та ни была.

После этого мы простились с его превосходительством, а через четверть часа оказались возле фрегата «Марс».

Этот заякоренный корабль со стальным корпусом, но без брони, был довольно тяжелой постройки и полностью соответствовал своему назначению. Его батарея была приподнята над верхней палубой и состояла из орудий всех калибров, применяемых в настоящее время в германском флоте: от крупповских пушек калибра 0,08 м до крупповских же калибра 0,24 м — именно о последнем орудии говорил нам адмирал Бергер.

Поднявшись на борт, мы были приняты помощником командира, капитаном второго ранга, хорошо говорившим на французском языке и знавшим, кажется, все его тонкости. Он предоставил себя в наше распоряжение и очень любезно стал показывать судно. Крупповская пушка калибра 0,24 м привлекла наше особое внимание. Отлитая из стали, как все пушки, изготовленные на заводе в Эссене, она была скреплена обручами или кольцами, ибо для того, чтобы снаряд мог поразить любую броню с восьмисотметрового расстояния, надо придать ему очень высокую начальную скорость, а ее не достигнешь без загрузки сравнительно большого заряда пороха.

Визит наш закончился в кают-компании на юте, где собрались офицеры экипажа, которым представил нас старпом. Все они бегло говорили по-английски или по-французски. Нам рассказали о происшествии, случившемся некоторое время назад на борту фрегата: в момент, когда заряжали пушку, снаряд взорвался, и восемь человек убило, да с дюжину матросов ранило. Крупповская пушка разорвалась на борту еще одного судна, также причинив большие разрушения. Офицеры говорили об этом, совершенно не заботясь о возможных последствиях таких разговоров. Они еще добавляли, что из-за неудачного маневра чуть было не потерпел крушение один из броненосных сторожевых кораблей, получивший пробоину при столкновении с волнорезом при входе в Кильскую военную гавань. Об этом инциденте не найдешь и следа на газетных страницах.

По всей видимости, офицерам очень тяжело служить на «Марсе». Команда меняется полностью каждые два месяца, чтобы обучить артиллерийским работам как можно большее число матросов. Пока фрегат стоит в порту, часть экипажа перебирается на борт вспомогательной канонерки и отправляется на рейд стрелять по целям. Мы можем засвидетельствовать, что в Вильгельмсхафене расходуют много пороха. Ежедневно моряки и артиллеристы отправляются в тир; командование справедливо придает очень большое значение пулевой стрельбе.

В четыре часа пополудни, поблагодарив старпома и остальных офицеров фрегата за любезный прием, мы попросили разрешения отбыть.

VI

Утром следующего дня «Сен-Мишель» стоял под парами, готовясь к отплытию в момент полной воды; мы намеревались теперь отправиться в Гамбург, цель нашего путешествия. Уже заканчивались последние приготовления, когда на борту появился инженер-судостроитель, пожелавший осмотреть нашу яхту. Он поинтересовался, куда мы направляемся.

— В Гамбург, — ответил мой брат. — Мы сильно задержались и уже не пойдем в Балтику. Видимо, неблагоразумно идти к неудобному Ютландскому побережью.

— В таком случае почему бы вам не воспользоваться Айдерским каналом[473], который выходит прямо на Кильский рейд? — спросил инженер. — Таким образом вам не придется огибать Данию, вы пересечете очаровательный край и окажетесь в Балтийском море на следующее утро.

— Но, — сказал я, — ничего другого нам и не надо. Лишь бы там не было шлюзов, потому что «Сен-Мишель» в длину слишком велик, чтобы в них поместиться.

— Не думаю, — возразил инженер, — но в этом легко убедиться. Какова длина вашей яхты?

— Тридцать шесть метров, включая бушприт.

— Да, господа, это и в самом деле великовато. Однако давайте все-таки пройдем в управление порта. Там нам дадут точные сведения.

По дороге мы встретили капитана третьего ранга, заведовавшего минной службой Яде. Инженер ввел его в курс дела и спросил, можно ли осуществить предложенный план.

— Ответить на ваш вопрос довольно просто, — сказал офицер. — Пойдемте, если хотите, на борт пароходика, только что прибывшего из Киля. В моем распоряжении находится паровой баркас, и если вы согласитесь меня сопровождать, то очень скоро мы узнаем размеры шлюзов.

Мы приняли столь любезное предложение и через десять минут уже стояли на палубе парохода, совершавшего регулярные рейсы между Килем и Вильгельмсхафеном по Айдерскому каналу.

Оценив размеры парохода, почти одинаковые что в длину, что в ширину и, очевидно, приспособленные к длине шлюзовых камер, я потерял надежду. Я уже не сомневался, что наша яхта превосходит параметры шлюзов.

Пока я делился своими мыслями с братом, офицеры вытащили подробные карты канала и стали вымерять длины шлюзовых камер.

После довольно долгого обсуждения этого вопроса с капитаном парохода инженер объявил, что, возможно, мы и пройдем, но для полной уверенности надо бы измерить длину «Сен-Мишеля». Мы вернулись в шлюпку и через некоторые время высадились в порту.

Там мы встретили еще одного старшего офицера, которому инженер рассказал о наших затруднениях. После обычных в таких случаях представлений тот нам сказал:

— Господа, у нас есть очень простое средство, чтобы избавиться от сомнений. В порту стоит канонерка, пришедшая из Киля в Вильгельмсхафен именно по этому каналу. Пойдемте, если хотите, измерим вашу яхту; потом измерим канонерку, и вы поймете, какое решение следует принять.

Несколько минут спустя «Сен-Мишель» был измерен с величайшей точностью от кончика бушприта до закругления кормы; потом мы отправились к стенке, у которой стояла канонерка; измерив и ее, мы убедились, что она вместе с бушпритом на целых два метра длиннее «Сен-Мишеля».

Теперь мы были уверены в удаче, и тем не менее, проявив избыточную предусмотрительность, мой брат послал директору канала срочную телеграмму, в которой, указав точные размеры нашей яхты, просил дать нам знать в Тоннинг, можем ли мы воспользоваться каналом. Простившись с немецкими офицерами, мы вернулись на борт.

Час спустя «Сен-Мишель» вышел в Тоннинг, маленький гольштейнский порт, расположенный в устье реки Айдер.

VII

И тут снова возник Томас Пиркоп со своей арифметикой.

— Если хотите, — сказал он, — дайте мне на два фунта больше, и я избавлю вас от лоцмана в Яде, который обойдется вам в пятерку. Я выведу вас из реки.

— Но, Пиркоп, — возразил я, — имейте в виду, что фарватер сложный, а пойдем мы по нему ночью, и вы не сможете производить необходимые наблюдения, не увидите и расставленных буев.

— Будьте спокойны, господа, я увижу все, что необходимо, и отвечаю за все.

Я принял его предложение. Томас Пиркоп и в самом деле провел нас великолепно, заработав свои два фунта и сэкономив нам три.

Ночью 15 июня мы вошли в маленький порт Тоннинг, живописно расположенный на правом берегу Айдера, а на следующее утро, заправившись углем, взяли лоцмана до Рендсбурга, где и начинается сам канал.

Но какое же разочарование нас здесь постигло! Письмо от директора канала, пришедшее в ответ на нашу телеграмму из Вильгельмсхафена, сообщало, что мы не сможем пройти через шлюзы. Яхта оказалась на три метра длиннее, чем нужно. Что делать?

— Ладно, — нашелся брат, — никто не скажет, что группа бретонцев отступила перед трудностями. «Сен-Мишель» слишком длинный?… Так укоротим ему нос, то есть бушприт, а если появится необходимость, то срежем и эмблему на форштевне.

— Да будет так! — ответил я. — Но подождем, пока яхта дойдет до первого шлюза.

Как только разнеслась весть о том, что мы хотим пройти Айдерским каналом, среди местных жителей, купцов и поставщиков, привлеченных прибытием французской яхты, разгорелись споры. Большинство считало, что это невозможно. Мы оставили их спорить и вышли курсом на Рендсбург, куда и прибыли в шесть часов вечера.

Первую часть пути составлял подъем по красивой реке, без сомнения самой извилистой, какую только можно вообразить. Ее повороты настолько капризны, что часто мы возвращались по собственным следам, и я определил, что путь между Тоннингом и Рендсбургом составляет по меньшей мере сто пятьдесят километров, хотя по прямой их разделяет всего восемьдесят.

Местность по обоим берегам реки была плоской, заросшей зеленью; во множестве попадались пастбища, где сотни лошадей, овец и коров находили обильный корм. Время от времени встречались поросшие деревьями холмы, фабрики, фермы с высокими соломенными крышами; на кирпичных стенах низких домов выделялись серые оконные косяки с зелеными ставнями. Остались позади несколько деревушек, спрятавшихся за деревьями — Фредерикштадт, Эрфде, Виттенберген. Река достаточно глубока, но свободный проход найти порой нелегко — так много каботажных судов бороздят ее воды; особенно много галиотов[474] — красных, синих, зеленых, настоящих плавучих домов моряцких семейств; их желтые гроты[475] ярко выделяются на окружающем фоне. И вот, несмотря на мастерство гольштейнского лоцмана, «Сен-Мишель» все-таки задел выступ берега, и мы с трудом вернули его на глубокую воду.

Первый шлюз был расположен в Рендсбурге, куда мы пришли в шесть вечера. Пройдем ли? Сомнения охватили нас при первом же взгляде на этот шлюз. Камера была такой короткой! Но наше беспокойство длилось недолго: через две минуты яхта уместилась в камере шлюза, однако заняла всю ее длину, так что для преодоления следующих шлюзов, которые были еще короче, требовалось снять бушприт. Операцию эту, недолгую и нетрудную, мы выполнили незамедлительно. К счастью, носовое украшение снимать не пришлось.

Рендсбург, считавшийся до германской аннексии одним из главных городов Дании, и сегодня играет важную роль.

Еще в античные времена одни из ворот города украсили надписью:

Eydora Romani terminus imperii[476].

И в самом деле по Айдеру проходила граница римских завоеваний. Ныне в Рендсбурге расположен штаб одиннадцатого корпуса германской армии. Сам по себе город не представляет особого интереса, а вот окрестности его живописны. Очарователен парк с огромными деревьями, нижние ветви которых купают свои листья в Айдере.

Трудно представить себе великолепие растительности в этой северной стране; кажется, что природа после долгого, шестимесячного зимнего сна оживает здесь с большей жизненной силой и торопится обрядиться весенней зеленью словно для того, чтобы поскорее забыть мрачные и туманные дни сурового времени года. Полевые цветы не ожидают даже таяния снегов, почки тянут свои тонкие замерзшие шапочки, прикрывающие ветки, нагретые соком, и все распускается разом с силою, неведомой нашему умеренному климату.

От Рендсбурга и до обширной Кильской бухты река пересекает настоящий парк, нечто вроде нашего Сен-Клу[477]; стволы деревьев достигают здесь двухсотфутовой высоты — главным образом это буки, сменившие росшие в ледниковый период дубы и сосны. Здесь Айдер разливается широкими плесами со спокойными и глубокими видами, отражающими почти без искажений живописные берега. Но дальше река опять сужается и причудливо змеится посреди высоких деревьев, смыкающихся вершинами и образующих непроницаемый для солнечных лучей свод. Яхта легко скользила в таинственном полумраке, между могучими мачтовыми деревьями и шпалерами ежевичных кустов, защищающих берега. Казалось, что путь ведет в неведомое.

Все вокруг было закрыто листвой, и река исчезала в лабиринте зелени. Тростники кланялись нам, нежданным пришельцам, водяные растения с широкими и спокойными листьями покачивались на волне и исчезали в ее глубине, словно охваченные внезапным испугом. И будто для того, чтобы поставить на этот восхитительный пейзаж свою индивидуальную метку, неподвижные аисты — в то время как щеглы выскальзывали из зарослей — глядели на нас без страха, а потом вдруг взлетали и усаживались, покачиваясь, на вершины деревьев или на маленькие зеленые треугольники, венчавшие крыши хуторских домиков.

Из Рендсбурга, оставив позади большое тюремное здание, выстроенное в верхней части города, мы вышли 17 июня в восемь утра, а на Кильский рейд прибыли в пять вечера. Мы преодолели шесть шлюзов, миновали два поворотных железнодорожных моста и пять или шесть обычных подъемных мостов. Все они великолепны в своей простоте: по одному человеку с каждого берега достаточно для того, чтобы за несколько секунд привести их в действие, естественно, с помощью хорошо продуманной системы противовесов.

А что же делают пассажиры в то время, как яхта поднимается или опускается вместе с водой в камере шлюза? Прогуливаются по буксирным дорожкам, ухоженным словно парковые аллеи; там стоял такой глубокий мрак, что солнце не могло его рассеять. Миленькие гостиницы, построенные в конце буксирных дорожек, встречают вас деревянными крашеными столами, на которых пенится великолепное пиво. Все это весело, живо, просто и очаровательно.

И как это через такие маленькие шлюзы, что оказались впритык даже «Сен-Мишелю», смогла пройти немецкая канонерка, бывшая на два метра длиннее нашей яхты?

Только в Рендсбурге мы смогли узнать об этом. Генеральный инспектор канала объяснил нам, что для шлюзования канонерок потребовалось удлинить камеры, построив временные ворота. Работа эта обошлась дорого, но она внушает уважение. Случилось это во время войны. Немцы боялись нападения французского флота на Вильгельмсхафен, защищенный тогда не так хорошо, как теперь. И они, не колеблясь, пожертвовали необходимую сумму на проводку по каналу двух или трех канонерок, призванных защитить побережье от хозяйничавших на море французов.

Несомненно, мы не ввязались бы в эту авантюру, если бы знали о всех подробностях до того, как покинули Вильгельмсхафен. Ведь еще самая малость — и «Сен-Мишель» не смог бы пройти по каналу! Будь он на двадцать пять сантиметров длиннее, нам бы пришлось возвращаться, в течение многих часов отрабатывая задним ходом, потому что развернуться возможности не представлялось. Это, конечно, было бы очень неприятно.

Как я уже сказал, Айдер крайне извилист, не говоря уже о то и дело попадающихся навстречу судах и даже небольших паровых лодках, заполненных туристами и веселящими их музыкантами. К тому же от Рендсбурга до Киля, за исключением нескольких мест, река крайне узка. Это приводит к тому, что повороты выполняются с большим трудом, а когда надо повернуть побыстрее, приходится заводить якорь на берег. Одного руля недостаточно, и суда, из тех, что подлиннее, испытывают в этих крутых излучинах большие сложности. Правительство вроде бы подумывает построить прямой канал большего сечения, который сможет принимать суда любого размера, включая военные корабли. После этого два военных порта, Вильгельмсхафен и Киль, будут связаны между собой и смогут в случае необходимости оказывать друг другу помощь.

VIII

— А Томас Пиркоп? — спросите вы меня. — Что сталось с блистательным Томасом Пиркопом? Задержался ли он на борту «Сен-Мишеля»? А если да, то что он сможет делать теперь, когда его познания иссякли?

Я дам вам совсем простой ответ: да, джентльмен остался с нами. Мы так привыкли к нему, к его важному виду и цветущему лицу, свидетельствующему об отличных условиях работы на яхте, что без него мы наверняка бы скучали. Надо сказать еще, что он, для того чтобы остаться на борту, предложил провести нас в Дил со скидкой, да, со скидкой! Всего за восемь фунтов!

На первый взгляд это кажется невероятным; но, подумав, нельзя не признать, что его финансовая система была хорошо продумана и предоставляла ему множество преимуществ:

1. Оставаясь на своем посту, Томас Пиркоп избавлялся таким образом от расходов, связанных с путешествием на пароходе из Томминга в Гамбург, а оттуда — к английскому побережью, и это был очень веский довод. 2. Свое пребывание на борту «Сен-Мишеля» он использовал для совершенствования во французском языке, и средство, им для этого избранное, казалось довольно-таки хитроумным. Он близко подружился с нашим коком, оказывая ему немалую помощь: чистил морковь, мыл салат, отбивал бифштексы, причем делал это просто-напросто кулаком, которым мог бы превратить мясо в фарш. Кроме того, лоцман сопровождал камбузного начальника на рынок, всегда уговаривая кока покупать только те продукты, которые нравились ему, Пиркопу, и прежде всего рыбу, к которой он пылал любовью заядлого рыбака. Он умел искусно приготовить рыбу, умел и красиво есть рыбные блюда.

Вы, может быть, спросите: «А французский-то как он учил?»

Ну, прежде всего Томас Пиркоп, хоть и не говорил ни по-французски, ни по-немецки, ни по-датски, ни по-голландски, становился переводчиком между нашим коком, ничего в этих языках не смыслившим, и поставщиками продовольствия. Как это у него получалось, не могу вам объяснить, ограничусь констатацией факта.

С другой стороны, он постоянно общался с нашим юнгой:

— Юнга, стакан вина!

— Юнга, стакан пива!

— Юнга, стакан водки!

— Юнга, стакан воды!

Правда, последнее требование слышалось очень редко.

Такие беседы повторялись по многу раз в день, и Томас Пиркоп выучил наш язык, по крайней мере, в части, касающейся основных пожеланий англосаксонской глотки, и поддерживал свой желудок в отменном состоянии.

Надеяться на то, что джентльмен основательно изучит французский к моменту нашего с ним расставания, всерьез не приходилось, но спросить себе стакан какого-нибудь напитка он, безусловно, сможет. Такова была основа его словаря, включая негритянское слово bono[478], которое он никогда не забывал употреблять, когда был доволен.

IX

Кильская бухта, в глубине которой наша яхта (с возвращенным на место бушпритом) около шести вечера встала на якорь, безусловно, является одной из самых красивых и безопасных в Европе. В этом обширном водоеме могли бы разместиться и маневрировать все эскадры мира.

Киль, окаймленный лесной зеленью, располагается в самом конце бухты, чуть вправо от нее. Левее города, окруженного высокой стеной, находится порт, полностью изолированный от городской застройки.

Не желая, как в Вильгельмсхафене, получать отказ, завуалированный под необходимость посылать телеграмму в Берлин, мы решили вовсе не осматривать Кильский порт, тем более что каждый желающий может разглядеть его снаружи. Вполне достаточно общего осмотра, для чего надо подняться на холмы, которые высятся прямо над портом. Помимо многочисленных зданий мы смогли различить четыре четырехтрубных броненосца береговой охраны, один из которых ремонтировался после упомянутого выше инцидента. Эти броненосцы вооружены, как мне показалось, четырьмя пушками крупного калибра, установленными на главной палубе. Кроме того, несколько орудий калибра 0,24 м располагаются на носу.

Отправляясь в Киль, мы надеялись встретить на рейде германский броненосный флот, но, к сожалению, этого не произошло. Увидели только деревянный паровой фрегат «Аркона», на мачте которого развевался вице-адмиральский вымпел.

Если память мне не изменяет, именно фрегат «Аркона» в 1870 году уклонился от боя с французским фрегатом «Смотрящий»[479], а потом с корветом «Воинственный»[480] на рейде Фуншала (остров Мадейра)[481] и вынужден был оставаться в этом порту до конца войны.

Киль, старинный датский торговый центр, в свое время весьма процветавший, многое потерял как торговый порт после аннексии, превратившей его в заштатный немецкий город.

Отмечу довольно любопытную подробность: после войны в Киле закрыли французское консульство. Предполагается, что сделали это из-за опасений, как бы наши служащие не стали следить за развитием германского императорского флота. В ответ французское правительство ликвидировало германские консульства в Шербуре и Тулоне.

Кильскую бухту обрамляют роскошные лесные кущи. Вязы, буки, каштаны, дубы достигают здесь поистине удивительной высоты, и волны приходят умирать у их подножий.

Множество дачных домиков взбирается по холмам, окружающим эту восхитительную бухту, удаленные мысы которой соединены между собой пароходным сообщением. Нет ничего веселее и свежее этих жилищ причудливой постройки, укрывающихся под высокими деревьями на самом берегу моря. Когда-нибудь, вне всякого сомнения, этот благословенный край станет местом отдыха высшего немецкого общества. Он будет северо-германским Брайтоном[482], но только куда более зеленым и тенистым, чем английский городок, который именно со стороны моря поражает тем, что выглядит как после жестокой засухи.

Бесполезно спрашивать, тщательно ли укреплена Кильская бухта. Вход в нее, относительно прямой, охраняют мощные батареи, предназначенные для ведения перекрестного огня с очень короткой дистанции. Знаменитая пушка, которую Пруссия посылала на Всемирную Парижскую выставку 1867 года, пушка, стреляющая снарядами весом в пятьсот килограммов, установлена, кажется, на одном из бастионов вдоль узкого входного канала. Вражеское судно, вознамерившееся прорваться по этому каналу, будет разнесено на куски в течение нескольких минут.

Киль объявлен открытым городом, но обсуждается вопрос о том, чтобы окружить его системой отдельных фортов. Мне даже кажется, что тщательное изучение пригородной территории началось и работы с самого начала продвигаются быстрыми темпами.

X

Проведя в Киле целые сутки, мы вышли из него в ночь на 18 июня, не взяв лоцмана. Мы намеревались пройти к северу, до Копенгагена.

Капитан Олив взял управление «Сен-Мишелем» на себя, вследствие чего Томас Пиркоп из категории «весьма полезных» членов экипажа перешел в категорию «совершенно бесполезных».

Как я вам уже объяснил, он исполнял отнюдь не только лоцманские обязанности или — лучше сказать — пытался исполнять другие, но в полной мере это ему не удавалось. Его инстинкт моряка, любовь к службе перевешивали. Пиркоп занимался выбором курса, готовил лот, вытаскивал лаг[483], осматривал зорким взглядом горизонт, замечал дымы и полоски суши раньше кого бы то ни было и, наконец, делился своим мнением с капитаном, которое тот в зависимости от настроения принимал к сведению или не принимал.

Плавание от Киля до Копенгагена не представляет никаких трудностей; надо только вести постоянное наблюдение, потому что датские земли, как на островах, так и на континенте, низменны, а проливы довольно узки.

Ночь прошла отлично. Наступило время самых длинных дней в году, а мы достигли пятьдесят шестого градуса северной широты. Поэтому солнце опустилось очень поздно, заставив долго просить себя. Казалось, оно крайне неохотно расстается с горизонтом, залитым его огнем. Смешав толику поэзии и чуточку мифологии, можно было вообразить, что оно ревнует к сестре своей, Фебе[484], бледной и робкой, появившейся на противоположной стороне и ожидавшей исчезновения солнца, чтобы единолично царить в темной ночной синеве.

Небо охватили сполохи огромного пожара. Легкие облака, сопровождавшие дневное светило, загорелись таким ярким красным пламенем, что наши глаза едва могли выдержать его блеск. Море напоминало расплавленное золото. И посреди этого изобилия света появилось одно-единственное печальное облачко, совершенно черное, образующее любопытный контраст с окружающим сверкающим небом: оно казалось кающимся грешником. Вне всякого сомнения, Феб[485] сжалился, потому что, прежде чем исчезнуть в волнах, залил его своими горячими лучами, и еще долго над облачком сохранялись последние отблески дня. Создавалось впечатление, что они никогда не померкнут.

Тем временем луна заняла освободившееся место, чтобы спокойно радоваться немногим часам, оставленным для нее солнцем. Мы любовались тем, как она неторопливо плывет по небосводу, но вдруг восклицание моего брата привлекло наше внимание к совсем иному небесному объекту.

— Комета! — закричал он. — Смотрите, какая прелестная комета!

Все мы немедленно обернулись, и в нескольких градусах выше Полярной звезды, точно на нижнем меридиане[486], заметили прекрасное небесное тело, впервые представшее перед нашими очарованными глазами.

Удивление наше было велико. Перед путешествием мы слышали разговоры о комете, но астрономы поспешили объявить простым смертным, что в нашем полушарии она видна не будет. Так что же это — новая звезда или все-таки комета, посмеявшаяся над утверждениями ученых?

Что бы это ни было, но, полюбовавшись несколько минут ее элегантной формой и грациозной округлостью хвоста, сквозь который просвечивали звезды, мы внезапно услышали страшный шум, походивший на громыхание тяжело нагруженной повозки. Казалось, что лавина обрушивается на палубу яхты.

Пора уже было кричать «Спасайся, кто может!», когда поступило объяснение этого странного явления.

Простодушный Томас Пиркоп приближался к нам с ревом:

— The comet! The comet! What a fine comet![487]

— Слишком поздно! — ответили мы с ощущением счастливчиков, собирающихся взять реванш. — Слишком поздно, чрезвычайно поздно для джентльмена, обладающего таким острым зрением и такой замечательной подзорной трубой… Можете повеситься, бравый Пиркоп, мы увидели комету раньше вас!

Он не повесился, но развернулся и как-то жалко удалился, опустив глаза и слегка разозлившись на наше подтрунивание.

Но прошло совсем немного времени, и мы услышали его истошный крик:

— Юнга, стакан водки! Полный до краев!

Выражение «полный до краев» выдавало заметный прогресс в изучении французского языка, а кроме того, настоятельную необходимость утешиться, что и вернуло бравому лоцману его обычное хорошее настроение.

XI

На следующий день, 19 июня, в шесть утра «Сен-Мишель» оказался у входа в Зунд[488]. Был полный штиль. Ни одного дуновения ветерка, ни одной морщины на поверхности моря. Сотни чаек с веселыми криками носились в воздухе, задевая крыльями спокойную воду. Огромное количество парусных судов стояло на якоре, ожидая ветра, чтобы отправиться в дорогу. Множество пароходов, исчертивших горизонт широкими султанами дыма, напоминало о близости крупного торгового порта.

Около десяти из тумана начал вырисовываться Копенгаген с его колокольнями, парками и мачтами кораблей, стоявших на якорях в гавани. «Сен-Мишель» находился от города на расстоянии десяти-двенадцати миль.

В этом месте глубина Зунда не превышает трех-четырех саженей. Крупные торговые суда и военные корабли, идущие из Северного моря в Балтийское или vice versa[489], не могут преодолеть такие мелкие воды и вынуждены огибать остров Зеландия, направляясь через Большой или Малый Бельты.

Море здесь такое прозрачное, что можно легко рассмотреть дно. Поля морских водорослей образуют темно-зеленый ковер, на фоне которого выделяются более светлые молодые побеги. Нет более завораживающего занятия, чем следить, перегнувшись через фальшборт, за игрой света над морской растительностью, то светлеющей, то темнеющей — в зависимости от глубины. Иногда рыба, испуганная внезапным появлением нашей яхты, бросается прочь, посверкивая чешуей в темных глубинах, где надеется найти укрытие. В какие-то моменты казалось, что под килем яхты так мало воды, что судно непременно врежется в песок, но это была только иллюзия, порожденная ее прозрачностью.

Между тем яхта быстро приближалась к порту; вскоре за кормой остались укрепленные островки, защищающие рейд, и батареи настильного огня в цитадели Трекронер. Отсалютовав флагом датскому адмиральскому фрегату, стоявшему на рейде, «Сен-Мишель» около полудня ошвартовался в торговом порту, перед военной гаванью, среди многочисленных пароходиков, перевозящих пассажиров в различные пункты датского и шведского побережья.

XII

На этом месте «Сен-Мишель», доступный для многочисленных посетителей, оставался в течение восьми дней. Несомненно, датчане впервые видели, как флаг французской яхты развевается над балтийским проливом, делящим город на две части. На борт то и дело поднимались журналисты, сообщавшие нам интересные сведения о стране, ее обычаях, гражданских и политических свободах, доведенных в Дании до абсолюта.

С другой стороны, в то время, когда мы не находились на суше, трудно было бы заскучать хоть на минуту — настолько велико было движение в порту: пароходы для перевозки пассажиров в любую точку датского, шведского или норвежского побережья, торговые корабли, входившие в порт либо под всеми парусами, либо следом за маленькими, но очень мощными буксирами, почтовые суда, чьи колокола объявляли об отходе в любой час дня или ночи. Столь отлаженное судоходство просто радовало глаз.

Не задаюсь целью описать копенгагенские музеи, как не делал этого в Роттердаме, Амстердаме, Гааге. Пусть другие авторы, поболее меня весом, делают это. Здесь нужно перо куда ученее моего, чтобы рассказать читателю о чудесах, содержащихся в Этнографическом музее — единственной в мире коллекции китайских, японских, американских, индейских и гренландских диковинок — и в Музее памятников северной старины[490], в музее Росенборга[491], где отражена история драгоценных украшений, оружия, мебели, ковров начиная с того времени, как ими перестала заниматься историческая наука, и в музее Торвальдсена[492], обширном траурном здании в этрусском стиле, где собраны все работы великого датского скульптора.

В этом кратком очерке я попытался уделить больше внимания малоизвестным местностям, в частности Вильгельмсхафену, Айдерскому каналу и Кильской бухте.

Ограничусь поэтому сообщением, что во время посещений Музея памятников северной старины и музея в Росенборге нас сопровождал камергер Ворсё, бывший министр народного просвещения Дании, истинный создатель упомянутых чудесных собраний. Этот знаток любезно предоставил себя в наше распоряжение, желая показать нам художественные сокровища, которые он собирал и классифицировал с усердием человека, страстно увлеченного наукой. Его исчерпывающие пояснения придали нашему посещению залов музея, отделанных в стиле, присущем экспонатам, — от Возрождения до Реставрации[493], — совершенно исключительный интерес.

Копенгаген, в свое время простая рыбацкая деревушка, над которой высился хорошо укрепленный замок, защищавший ее от балтийских пиратов, с середины 15-го столетия стал столицей датского королевства. В наши дни в этом городе живет около четырехсот тысяч человек. Разрушив свои укрепления, город стал бурно развиваться; он растет так быстро, что, похоже, скоро вберет в себя все население Дании.

Сейчас он преобразовался во вполне современный город, восстановившийся после пожаров 1728 и 1736 годов, а также бомбардировки 1808 года. Новые кварталы великолепны; они прорезаны широкими бульварами и огромными площадями, украшенными водоемами. Сад Тиволи, заложенный прямо на месте бывших городских стен, по своему устройству не имеет себе равных в мире. Там встречаются все, кто хочет приятно провести вечер, и его художественный директор господин Вернард Олсен в полной мере заслужил успех, увенчавший его усилия.

В самом деле, нет ничего очаровательнее вечеров в Тиволи, особенно в дни ярмарочных гуляний. Тогда в саду развешивают восхитительные фонарики. Свет, преображенный цветными стеклами, потоками разливается под кронами деревьев; лодки, украшенные венецианскими фонарями, плавают по маленькому внутреннему озеру. Не найдется ни одного кафе, ни одного театра, не привнесшего своей нотки в этот праздник для глаз. Турецкий дворец кажется перенесенным в это волшебное место с берегов Босфора, а рядом располагается лабиринт, построенный по проекту французского архитектора Ленотра[494]. Размеры сада при искусственном свете увеличиваются, и без нити Ариадны[495] вы долгое время останетесь его пленником.

Два великолепных оркестра попеременно играют классическую и легкую музыку. Театральные программы с хорошо поставленными танцами и выступлениями более или менее достойных восхищения акробатов предлагают разнообразное и предназначенное на любой вкус зрелище. На этом празднике сталкиваешься только с одним затруднением: что выбрать.

Наконец, для любителей головокружительных спусков устроены русские горки с тремя уступами — но что это за уступы, особенно последний! Это развлечение всего за шестьдесят сантимов обеспечит вас на полминуты настоящим ужасом. В первый раз его испытываешь сразу же после отправления. На первой горке хочется только поскорее выйти, на второй — начинаешь думать о семье, а на третьей получаешь сильнейший шок: кажется, что твой вагон, набрав ужасную скорость, совсем оторвался от рельсов, так что впору вспомнить о завещании, но тут, мгновение спустя, последний толчок извещает о конце мучений и выбрасывает вас в руки заранее приготовившихся служителей. Приехали!

Вы воображаете, что после такого страшного путешествия с вас хватит? Да ничего подобного! Вы снова и снова возвращаетесь к началу…

XIII

В Копенгагене нет достойных упоминания сооружений. Тем не менее построенная при Кристиане IV[496] биржа — очень старое здание[497]; возведено оно из кирпича и отличается своеобразным стилем: увенчано небольшой колоколенкой, поставленной на скрещении хвостов четырех фантастических драконов. Можно было бы упомянуть еще замок Кристианборг[498], в котором заседает парламент, дворец Амалиенборг[499], королевскую резиденцию, выстроенную в стиле, свойственном XVIII веку, королевский театр Кунгенс-Нюгорв[500] и замок Росенборг, возведенный в 1607 году в одноименном парке.

Вслед за церковью Богоматери[501] с ее хорами, украшенными тринадцатью статуями Торвальдсена, изображающими Христа и апостолов, нужно непременно упомянуть церковь Фрелсерс[502], расположенную на острове Амагер, по другую сторону от порта. Это здание не имеет никакой архитектурной ценности, зато отличается самой высокой в округе колокольней[503], на которую можно забраться только по внешней лестнице, огибающей шпиль по спирали. Нужно иметь очень выносливое сердце, чтобы достичь самого верха. Мой брат в своем «Путешествии к центру Земли» заставил читателей присутствовать на «уроке привыкания к пропастям», преподанном профессором Лиденброком своему племяннику Акселю именно на этой головокружительной лестнице.

День, когда поднимались мы, то есть мой сын и я, выдался ясным. Вид с верхушки колокольни открывался великолепный: можно было окинуть взглядом весь Зунд, от северного его конца до южного, однако осмотру мешал резкий восточный ветер. Нам едва хватало обеих рук, которыми мы вцепились в поручни, чтобы удержаться и устоять под неистовыми порывами ветра. Поэтому мы не могли воспользоваться подзорной трубой, и нам никак не удавалось различить флаг легкого судна с двумя желтыми трубами, шедшего по Копенгагенскому рейду и приветствовавшего двадцатью одним залпом датский флаг, развевавшийся над цитаделью. Повернувшись на север, мы разглядели у оконечности Зунда маленький городок Эльсинор[504]. Между ним и Копенгагеном расстилался огромный лес; под его высокими деревьями приютились многочисленные виллы. В этом лесу, ставшем, по существу, пригородом Копенгагена, богатые семьи устраивают себе летнее жилище, примыкающее к Лангелиние, красивому месту для прогулок, занимающему морской берег. Со всех концов побережья люди съезжаются к прогулочной аллее на пароходиках, причаливающих к длинным пирсам — своеобразным деревянным или железным эстакадам, живописно выступающим в море. Мы тут же задумали на следующий день совершить приятную экскурсию в Эльсинор, чтобы посетить замок Кронборг.

Эта старинная крепость защищает северный вход в Зунд, и именно в ней — волею Шекспира — разыгрываются страшные сцены мрачной трагедии «Гамлета».

Однако, несмотря на интерес, который у нас вызывала открывавшаяся внизу замечательная панорама, самое время было подумать о возвращении, потому что положение стало нестерпимым: порывы ветра резко усилились, и временами мы ощущали покачивание колокольни под его мощным дыханием.

Мой сын, менее искушенный, чем я, начинал страдать от этого подрагивания, чрезвычайно мучительного, когда находишься в ста метрах от земной поверхности. Он зеленел на глазах, словно его мучил приступ морской болезни, взгляд его блуждал… Да, пора было уходить.

Мы начали спускаться. Этот вонзающийся в пустоту шпиль имел форму штопора, а восхождение на него напоминало мне экскурсии по горам, которые я всегда плохо переносил. Я пока не позеленел, как мой сын, но зато побледнел словно полотно и, продлись наше пребывание наверху чуть дольше, определенно пришел бы в такое же состояние, как он.

Мы спустились уже метров на двенадцать, когда на нашем пути возникло непредвиденное препятствие.

Проход, рассчитанный на одного человека, перегородила дама лет пятидесяти с небольшим в нахлобученной розовой шляпке и безвкусной одежде цвета зеленого яблока, напоминавшей обуженным покроем и приметной формой чехол зонтика.

Эту даму, по всей видимости, немку, сопровождали одиннадцать ребятишек! Да-да, вы прочли верно: одиннадцать ее собственных детишек! И кто знает, сколько еще их могло остаться ниже.

Ведомый ею караван замыкал, поотстав на пять или шесть метров, очень толстый господин, без сомнения, муж дамы, мокрый от пота и пыхтевший за двоих.

Что делать? Ситуация складывалась весьма затруднительная. Я не мог повернуться и подняться по лестнице, так как опасался, что не справлюсь с налетевшим шквалом. Самым разумным представлялось идти на сближение, но тогда следовало заставить отступить всю эту семейку, поскольку разойтись на такой узкой лестнице было невозможно.

Положение становилось рискованным… Мать бомбардировала меня бешеными взглядами и, казалось, готовилась к битве. Ее отставший супруг, не оценив опасности, что-то бурчал себе под нос; мне показалось, что он был в чертовски плохом настроении.

Самым разумным выходом были переговоры с подошедшими; можно было попытаться уговорить их спуститься.

— Мадам, мы не можем повернуть назад, — сказал я с решимостью в голосе, — из этого ничего не выйдет.

— Но, месье, — заговорила она по-французски с сильным немецким акцентом, хотя понять ее все-таки было можно, — мы, несомненно, имеем право…

— Конечно… Только знайте, что есть такие положения, когда сила важнее права. Мы вынуждены спуститься.

И в то же мгновение я показал на все более искажающееся лицо сына.

Оно было так выразительно, что караван в беспорядке отступил, словно услышав команду «Спасайся, кто может!». Через двадцать секунд дорога освободилась, неприятель отступил, и мы смогли преодолеть те два десятка метров, что отделяли нас от внутренней лестницы колокольни Фрелсерс-Кирке.

XIV

На следующий день в шесть утра мы поднялись на палубу винтового парохода, отходившего от большой деревянной пристани в Копенгагене и направлявшегося в Эльсинор. Эти быстрые суда, обслуживающие только датское побережье, предоставляют пассажирам массу удобств. Просторные салоны радуют глаз красивой отделкой, а на спардеке[505], занимающем всю корму, туристам позволено в свое удовольствие наслаждаться очаровательными видами побережья, протянувшегося от Копенгагена до самой северной оконечности пролива.

Эльсинор — очень маленький город, в нем всего девять тысяч жителей[506]. Здесь заправляется большая часть судов, входящих в Зунд, но — один Бог знает — проходящих ли его! Там есть очень живописный порт, образующий пару с Хельсингборгом, расположенным с другой стороны пролива, на шведском берегу.

Как только мы сошли на берег, а произошло это около половины десятого, то отправились на второй завтрак в отель «Эресунн». Приняли нас там очень гостеприимно, а после трапезы, не теряя времени, мы двинулись в замок Кронборг, основную цель нашей экскурсии.

Очень любопытна замковая часовня; она заслуживает отдельного разговора. А вот о внутренних помещениях замка сказать особенно нечего. Их очень много, и они украшены малоценными картинами. Зато поистине великолепны виды, открывающиеся из окон и с верхней площадки квадратной башни, господствующей над крепостью.

Мы увидели, как Зунд во всех направлениях бороздят самые различные суда: галиоты, шхуны, трехмачтовые фрегаты, бриги, пароходы. Одни шли вверх по проливу, другие спускались. В этих спокойных водах я насчитал свыше пятисот английских, шведских, датских» норвежских судов.

Ни Неаполитанский залив, ни вход в Босфор, ни Мессинский пролив, когда на него смотришь из Таормины[507], не сравнятся красотой с входным створом Зунда. Напротив виднелось шведское побережье с невысокими горами на заднем плане и живописным городом Хельсингборгом. На севере Каттегат с его лазурно-голубыми водами и капризно обрубленными берегами резко расширялся за счет глубокого залива, закруглявшегося на западе. В других направлениях взгляд отдыхал на идеально зеленых берегах этого прекрасного края. Невозможно представить себе более гармоничного ансамбля. Оторваться от этого зрелища можно лишь с большим трудом.

Но нам, чтобы не пропустить пароход на Копенгаген, нельзя было терять время. И поэтому, как только над Каттегатом показались клубы дыма, под которыми можно было различить довольно забавные крупные черные точки, разделенные правильными интервалами, мы ушли.

— Смотрите-ка! — сказал я. — Похоже, к Зунду на всех парах спешит целая эскадра.

— Без сомнения, английская, — отозвался Робер Годфруа. — Я читал в газетах, что она вышла из Плимута и идет в Копенгаген под командованием герцога Эдинбургского.

— В таком случае, — заметил мой брат, — быстроходное судно, которое мы видели вчера с колокольни Фрелсерс-Кирке, было послано в Копенгаген с известием о подходе эскадры.

— По-моему, — сказал я брату, — честное слово, стоит пропустить наш пароходик, но посмотреть, как английские военные корабли войдут в Зунд.

Примерно через час английская эскадра в составе восьми броненосцев с адмиральским кораблем впереди продефилировала мимо Эльсинора. Все суда держали между собой одинаковую дистанцию.

Такой спектакль стоил часового опоздания.

В четыре мы снова поднялись на палубу парохода, а около шести подошли к Копенгагену, плывя совсем близко от английских кораблей, из-за своей большой осадки отдавших якоря подальше от цитадели.

XV

Первым человеком, которого мы встретили на борту «Сен-Мишеля», был наш джентльмен. Казалось, он ожидал нас с большим нетерпением.

Поскольку было очень жарко, Томас Пиркоп ходил в одной рубашке, но теперь он предстал перед нами в совершенно новом виде. Его широкие штаны из грубого синего сукна, натянутые до подмышек, напоминали своей длиной панталоны, в которые предусмотрительные родители облачают растущих детишек. Помочи из розовой ковровой ткани, очень короткие и расшитые голубыми цветочками, поддерживали эти штаны на вырост, внутри которых безо всяких усилий целиком спрятался бы джентльмен. Огромные карманы, напоминавшие настоящие расщелины, расположились по бокам этого гигантского сооружения, раздувая его и одновременно показывая, какое большое количество предметов самого различного назначения скрывалось в их глубинах.

Томас Пиркоп не знал, что мы вернулись из Эльсинора. Его толстое и добродушное лицо пылало гордостью, и он с явным торжеством в голосе сказал нам:

— Gentlemen, the British squadron! You did not see the British squadron?[508]

— Да, — ответил я, — мы и в самом деле видели английскую эскадру. Так что сейчас, как и в случае с кометой, вы опоздали, мой бравый лоцман. Но утешу вас: в этом вашей вины нет. Вы не могли заметить эскадру раньше нас, потому что мы были в Эльсиноре, когда она вошла в Зунд и…

— Как это, должно быть, прекрасно выглядело! — выкрикнул Томас Пиркоп, не дав мне закончить, но столько зависти чувствовалось в его восклицании, столько подлинного сожаления о том, что он не смог присутствовать при этом зрелище, что перед таким взрывом патриотизма я сразу же прекратил шутки.

У англичан, безусловно, есть свои странности. А у какого народа их нет? Но надо отдать им должное: когда речь заходит об их флоте, армии, волонтерах, о правительстве, то в их словах невозможно обнаружить ничего смешного, даже когда они сильно преувеличивают. Чуть только разговор коснется подобных вещей, в них легко пробуждается патриотическая лихорадка, порой даже излишне легко. Но кто может осуждать англичан за это?

Как бы ни обманывали их министры, сколько бы ни совершали ошибку за ошибкой, никогда англичанин не признает этого перед иностранцем. Пролистайте их прессу, почитайте крупные газеты, даже самые враждебные правительству, вы не найдете в них грубых статей, оскорбительных пасквилей, неблагозвучных и дурно пахнущих эпитетов. Тон неизменно вежлив, а если вдруг он перестанет быть таким, газета немедленно потеряет своих подписчиков. Долгая и спокойная практика свободы прессы приучила журналистов не злоупотреблять этой вольностью.

XVI

На следующий день нашего пребывания в Копенгагене мы нанесли визиты французскому посланнику и советнику дипломатической миссии. Нас приняли довольно любезно и в ответ на наше приглашение пообещали побывать на борту «Сен-Мишеля».

Мы подумали, что гостям будет приятно прогуляться по рейду. И вот в назначенный день мы раскочегарили топку, так что «Сен-Мишель» встретил прибывших на борт уже стоя под парами.

После краткого осмотра яхты, чей внешний вид и великолепные качества гости оценили по достоинству, мой брат сделал им предложение, с удовольствием принятое.

Не теряя времени, мы подняли якоря, и четверть часа спустя «Сен-Мишель» оказался в нескольких кабельтовых от английского адмиральского корабля «Геркулес».

Все корабли эскадры, кроме одного (уж не знаю, по какой причине), были украшены флагами расцвечивания. На грот-мачте «Геркулеса» развевался английский королевский штандарт, поднимаемый лишь в самых торжественных случаях.

Рядом с ним, словно для того, чтобы указать на родственные связи правящих династий Дании и Великобритании, реял датский флаг.

Как раз в этот момент король Дании был в гостях у герцога Эдинбургского. Кристиан XII наносил ответный визит сыну английской королевы, которого накануне вечером принимал в замке Амалиенборг.

Если этот визит не затянется надолго, то мы сможем поприсутствовать при отъезде короля, чья яхта стояла на якоре в паре кабельтовых от «Геркулеса», и при салюте, который по этому случаю должна дать английская эскадра.

Корабельный салют производит большое впечатление, особенно в тех случаях, когда кораблей много и они вооружены орудиями главного калибра. Каждый корабль одновременно с адмиральским производит двадцать один залп, и с каждым выстрелом матросы, стоя на марсах и реях, оглашают воздух громкими криками: «Гип-гип! Урра!»

Это занимательное зрелище удается увидеть крайне редко, и можно посчитать за счастье, если довелось на нем присутствовать.

Очень скоро королевская яхта пришла в движение и подошла на полкабельтова к «Геркулесу»; наш «Сен-Мишель» тоже приблизился к адмиральскому судну, держась чуть позади броненосца «Воитель».

Прошло несколько минут. Кристиан XII, сопровождаемый наследным принцем и многими членами королевской фамилии, показался у наружного трапа «Геркулеса».

Пожав руку герцогу Эдинбургскому, король спустился в шлюпку и направился к своей яхте в сопровождении многочисленных лодок, перевозивших его свиту.

В этот момент небо, покрытое до той поры тучами, прояснилось. Луч солнца прорвался сквозь облака и осветил украшенные золотым шитьем мундиры датских должностных лиц.

Пурпурный тент, растянутый на корме королевской шлюпки, заиграл золотыми отблесками, и находившиеся под ним люди казались окруженными сверкающим ореолом.

Удивительно контрастировали с королевской яхтой корпуса английских кораблей — массивные и темные, ощетинившиеся с каждого борта мощными артиллерийскими орудиями, ужасным средством разрушения. Но, словно для того, чтобы заставить позабыть эту мрачную ноту, вымпелы и флажки всевозможной расцветки весело трепетали, вытянувшись до самых верхушек мачт, и, развеваясь под порывами морского бриза, вносили в эту грандиозную картину праздничное настроение умиротворенности.

Но, внимание! По сигналу боцманских дудок английские моряки быстро вскарабкались на реи. Раздался сигнал рожка. И пронзительные «Гип! Гип! Гип! Урра!» вырвались из крепких глоток Джонов Буллей[509]. Еще один сигнал рожка — и начался салют.

«Сен-Мишель» моментально окутало дымом. Глубокую тишину сменил оглушительный грохот. И высокие «Гип! Гип! Гип!» английских моряков, перекрывая грохот орудий, вырывались подобно сопрано, доминирующему над бассо профундо[510]. Наша яхта стояла так близко к «Воителю», что при каждом выдохе его мощных пушек содрогалась до самого киля, в то время как стремительные потоки воздуха били нам в лица, словно ураганные вихри.

Это ощущение не лишено было своеобразного обаяния. Вначале появилось некоторое возбуждение от ужасной канонады, но скоро мы опьянели от выстрелов, и в конце концов они стали нам казаться даже слабоватыми.

В этом чудовищном концерте невозможно было выделить хоть какую-нибудь музыкальную тему. Самое большее, что воспринималось, была какая-то урезанная гамма, слагавшаяся орудиями различных калибров. Когда бы Рихард Вагнер исчерпал все современные средства инструментовки, когда бы надо было прибегнуть к изготовлению духового инструмента такой величины, что дуть в него пришлось бы дюжине человек, тогда бы он нашел ценных помощников в пушках, весящих тридцать, пятьдесят и даже сто тонн. Подобные новые инструменты оказались бы для него тем полезнее, что слушатели, уже совершенно оглушенные, доверчиво аплодировали бы гармоническим комбинациям немецкого маэстро, иной раз весьма экстравагантным.

Но вот кого надо было видеть во время описываемой церемонии, так это Томаса Пиркопа: он весь сиял, глаза его выкатились из орбит, из могучей груди вырывались невнятные звуки, еще немного — и он бы тоже закричал «Гип! Гип! Гип!», причем с такой же силой, как и его соотечественники.

Достойный малый был так счастлив, что, возможно (хорошенько запомните это мое ограничение), мы, перед тем как покинуть порт, сказали бы ему: «Пиркоп, английская эскадра, — соединение, которым вы так гордились, — собирается отсалютовать Его Величеству королю Дании. Мы намерены присутствовать при этой величественной церемонии, но поскольку находим, что ваш счет за лоцманскую проводку — тридцать фунтов! — несколько велик, то не выйдем на рейд, прежде чем вы прямо сейчас не согласитесь снизить упомянутое жалованье хотя бы до двадцати фунтов, что и так слишком много! Если вы откажетесь, то останетесь на суше в продолжение всей нашей экскурсии и пропустите праздник!.. Выбирайте!»

Ну что же! Наверняка, учитывая его патриотизм, законную гордость, появившуюся у него при одном виде эскадры, его восхищение отечественными броненосцами, он бы поколебался, поторговался и в конце концов, возможно… Нет! Ясное дело! Пожертвовать десятью фунтами? Никогда!.. Лучше уж остаться в порту.

Перед тем как расстаться с английской эскадрой, позволю себе упомянуть о том, что многие датчане, как в Копенгагене, так и на землях, аннексированных Пруссией, не раз выражали сожаление по поводу того, что французский флаг почти совсем не присутствует в этих морях.

Вот Англия не позволяет о себе забыть. Кроме многочисленных торговых судов, бороздящих районы Балтики и Северного моря, она отправила в этом году эскадру броненосцев в Копенгаген и Санкт-Петербург. Франции было бы куда легче проделать то же самое (если не большее) и встретить такой же горячий прием было бы гораздо проще.

В самом деле, английский флот, появившийся в копенгагенских водах, почти целиком состоял из устаревших, малоценных кораблей. Посмотрите на «Воитель», первый английский броненосец, построенный еще в те времена, когда мы оснащали «Славу»[511]. Единственным более или менее современным кораблем был адмиральский «Геркулес», и тем не менее его артиллерия несравнима по мощности и дальнобойности с орудиями наших современных броненосцев.

Если бы мы пожелали затмить Англию, достаточно было бы послать эскадру, включив в нее «Опустошение»[512] с его пятидесятитонными пушками, «Адмирал Дюперре»[513], «Грозный»[514], добавив к ним крейсер — «Дюкен»[515] или «Турвиль», развивающие скорость до восемнадцати-девятнадцати узлов. Разумеется, англичане могли бы противопоставить нам свой линкор «Непреклонный»[516] с восьмидесятитонными пушками. Но этот корабль, судя по публичной критике, которой он был подвергнут в палате общин, далек от совершенства. Броней покрыта только центральная его часть, и трудно предсказать, что случится, если в его нос и корму, пораженные снарядами главного калибра, начнет поступать забортная вода.

XVII

В тот же день мы должны были бы покинуть Копенгаген, но из-за приглашения французского посланника отобедать у него дома, после чего последовала еще и очень приятная вечеринка, пришлось перенести день выхода в море. Эта задержка позволила нам посетить восхитительный парк Фредериксберг, ныне ставший предместьем разросшейся столицы.

А на следующий день, в воскресенье 26 июня, «Сен-Мишель» вышел курсом на Булонь, предварительно высадив нашего друга Робера Годфруа, направлявшегося через Мальме, Стокгольм, Христианию, Тронхейм в Финмаркен, в Хаммерфест и до мыса Нордкап[517]. Четыре дня спустя, снова пройдя по Айдерскому каналу, мы прибыли в Дил и отдали якорь на Дюнном рейде.

Томас Пиркоп оказался на родине; он возвращался в лоно своей семьи в великолепном состоянии, с отличным отзывом, лишний раз удостоверявшим его высокие качества «Pilot for the North Sea».

He стоит и говорить, что Томас Пиркоп унес свой знаменитый рюкзак.

И что же? Этот невероятный, заключавший в себе целый мир рюкзак, куда, казалось, невозможно было всунуть еще хотя бы иголку, стал еще толще и тяжелее, когда Томас Пиркоп покидал «Сен-Мишель». В него дополнительно вошли четыре бутылки отборного вина, столько же бутылок ликера и еще много разного съестного, переданного нами для миссис Пиркоп, уже два года прикованной к постели тяжелой болезнью, оставлявшей мало надежд на выздоровление.

Меня несколько шокировала зависимость миссис Пиркоп от всевозможных подкрепляющих средств. Может быть, дары, привезенные ее идеальным супругом, пойдут ей на пользу? Однако не стану утверждать, что они не ошибутся адресом, укрепляя без особой необходимости джентльмена к большому ущербу для его заинтересованной половины, если та надеется выздороветь только с их помощью.

Оставалось договориться относительно платы за лоцманскую проводку в течение месяца по Северному морю, и это обсуждение прошло без осложнений.

Счет вырос до солидной цифры, и мы ее удовлетворили. Томас Пиркоп поднялся на борт «Сен-Мишеля» на какие-то полчаса, запросив за это полфунта, но в результате провел с нами двадцать семь дней, заработав тридцать фунтов.

Эти деньги в поблескивающих луидорах[518] мы выложили на обеденном столе, дополнив их для точности английской мелочью.

Глаза Томаса Пиркопа метали молнии. Засунув наличность в огромный кошелек, он даже не поблагодарил нас.

В этот момент мы спустили на воду маленькую шлюпку. Джентльмен занял в ней место и направился к дилскому пирсу, к которому наша яхта подошла ближе, чем на полкабельтова.

Как раз в этот момент моего брата разыскал испуганный юнга:

— Хозяин!

— Боже правый! Что случилось?

— Хозяин, он засунул в свой мешок здоровенный кусок нашего мыла!

— О чем ты говоришь, юнга? Ты начисто лишен всякой деликатности! — шутливо ответил брат. — Да возможно ли, чтобы это сделал такой уважаемый человек, как Томас Пиркоп?

— Нет-нет! — закричал я. — Не упрекайте его! Смотрите, шлюпка возвращается. Томас Пиркоп хочет вернуть нам этот кусок.

В самом деле, шлюпка развернулась, и джентльмен, встав во весь рост на корме, подавал нам рукой какие-то знаки. Подойдя к наружному трапу, шлюпка остановилась, и Томас Пиркоп собирался уже заговорить со мной, когда я опередил его:

— Друг мой, не стоило труда возвращаться из-за такого пустячка!

— Пустячка! — вкрадчивым тоном возразил Томас Пиркоп по-английски. — Но, месье, вы рассчитали фунт по цене в двадцать пять франков и двадцать пять сантимов.

— Разумеется, — подтвердил я, сбитый с толку этими неожиданными словами. — А разве не таков сегодняшний курс?

— Нет, месье, — ответил джентльмен. — Фунт стоит сейчас двадцать пять франков и двадцать шесть сантимов, а следовательно, вы должны мне три пенса.

— Три пенса! Шесть су! Держите их, бравый Пиркоп, теперь мы в расчете. Не так ли?

— All right[519], господа.

— All right!

ЭДГАР ПО И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

I

Школа странного. — Эдгар По и господин Бодлер. — Нищенская жизнь писателя. —

Его смерть. — Радклиф, Гофман и По. — «Необыкновенные рассказы». — «Двойное

убийство на улице Морг». — Замечательное совпадение идей. — Допрос свидетелей. —

Совершивший преступление. — Мальтийский моряк.

Представляю вам, дорогие читатели, прославленного американского писателя. Вам, несомненно, уже знакомо его имя, во всяком случае оно на слуху у многих. Гораздо меньше известно о его сочинениях. Позвольте же мне рассказать об этом человеке и его творениях. И то и другое занимает важное место в истории фантастической литературы, потому что По создал этот особый жанр самостоятельно, не вдохновляясь ничьим примером, и — как мне кажется — унес его секрет с собой. Эдгара По можно было бы назвать «главой шкалы странного», потому что в своих книгах он раздвинул границы возможного. Бесспорно, у него будут подражатели. Последние попытаются продвинуться дальше него, пользуясь изобретенной им манерой письма, но если кое-кто и возомнит, что превзошел мастера, на самом деле он даже не приблизится к нему.

Сразу же скажу, что один французский критик, г-н Шарль Бодлер[520], написал к своим переводам рассказов По предисловие не менее причудливое, чем сами творения американского писателя. Видимо, это предисловие требует, в свою очередь, некоторых дополнительных комментариев. Как бы то ни было, в литературном мире о нем заговорили. Литераторы с полным основанием стали утверждать, что г-н Шарль Бодлер достоин по-своему интерпретировать американского автора. А для только рождающихся произведений французского писателя я не пожелал бы другого критика, чем новый Эдгар По. Скажу еще, что два этих творца словно созданы для того, чтобы полностью понимать друг друга. Великолепны также и переводы г-на Бодлера, и для этой статьи я позаимствовал пространные отрывки из них.

Не буду пытаться объяснять вам, как появились эти непостижимые, неуловимые, невозможные плоды воображения, порой доводившего самого По до исступления. Лучше давайте шаг за шагом проследим за движением его творческой мысли. Я перескажу самые интересные рассказы писателя, часто прибегая для большей убедительности к цитированию. Я покажу, как он творил, на какое чувствительное место в душах людей воздействовал, чтобы добиться такого удивительного эффекта.

Эдгар По родился в 1813 году в Балтиморе[521], на просторах Америки, среди самой расчетливой нации в мире. Предки его когда-то занимали высокое положение, но постепенно род пришел в упадок. Дед писателя отличился в Войне за независимость, дослужившись до поста генерального квартирмейстера у Лафайета[522], отец же был жалким актеришкой и умер в крайней нищете.

Некий господин Аллан, балтиморский негоциант[523], усыновил молодого Эдгара[524] и отправил его в путешествие по Англии, Ирландии и Шотландии[525]. В Париж Эдгар По, кажется, не заезжал, хотя в одном из своих рассказов описывает (не слишком точно) некоторые парижские улицы.

Вернувшись в 1822 году в Ричмонд, Эдгар продолжил свое образование; у него обнаружились редкостные способности к физике и математике. Однако за беспутный образ жизни его исключили из Шарлотсвиллского университета, а потом изгнали из приемной семьи. Тогда он отправился в Грецию[526], где шла война[527], развязанная, кажется, только ля того, чтобы еще больше возвеличить лорда Байрона[528]. Заметим между прочим, что По был великолепным пловцом, как и английский поэт, но никакого вывода из этого сравнения делать не будем.

Из Греции Эдгар По попал в Россию. Он добрался до Санкт-Петербурга, где влип в какие-то неприятности, подробности которых нам неизвестны, после чего вернулся в Америку и поступил в военную школу[529]. Его не терпящий дисциплины темперамент стал причиной быстрого исключения оттуда. И тогда он в полной мере познал нищету — американскую нищету, самую ужасную на свете. Чтобы хоть как-то раздобыть средства к существованию, По занялся литературой, и ему посчастливилось получить две награды, учрежденные журналом «Ревю»: за лучшую сказку и за лучшее стихотворение. В конце концов По стал главным редактором «Южного литературного вестника» и сделал журнал процветающим. Успех принес ему относительный достаток, и писатель женился на своей двоюродной сестре Вирджинии Клемм[530].

Спустя десять лет он поссорился с владельцем журнала. Надо сказать, что незадачливый По часто искал вдохновения в водочных парах и что здоровье его постепенно ухудшалось. Не будем останавливаться на эпизодах нищеты, борьбы, успехов и отчаяния творца, которого поддерживала его бедная жена и в особенности — теща, любившая писателя до самой его могилы как родного сына. Скажем только, что б октября 1849 года, после длительной попойки в одной из балтиморских таверн, его обнаружили на проезжей дороге. Несчастный еще дышал, его доставили в больницу[531], но приступ белой горячки, delirium tremens, сделал свое, и наутро писатель умер, дожив всего до тридцати шести лет[532].

Такова жизнь человека. Обратимся же теперь к его произведениям. Оставлю в стороне журналиста, философа и критика, ибо меня интересует писатель. В самом деле, именно в рассказе, в истории, в романе ярче всего проявляется необычность гения Эдгара По.

Иногда его можно сравнить с двумя другими авторами: англичанкой Анной Радклиф[533] и немцем Эрнстом Теодором Амадеем Гофманом[534]. Однако Анна Радклиф разрабатывала жанр ужаса, всегда объясняемого самым естественным стечением обстоятельств. Гофман же писал чистую фантастику, и рационально объяснить ее нельзя. У По всё не так. Его персонажи хотя и крайне редко, но могли бы существовать в реальности, они в высшей степени человечны, однако при этом наделены крайней чувствительностью, необыкновенно нервны, они предстают перед нами личностями исключительными, если так можно выразиться, наэлектризованными, словно бы вынужденными всегда дышать воздухом, перенасыщенным кислородом, и вся их жизнь есть не что иное, как яркое горение. Если герои По и не сумасшедшие изначально, то совершенно очевидно, что они должны прийти к помешательству, ибо злоупотребляют своим мозгом так же, как другие — крепкими напитками. Они доводят до предела свои способности рассуждать и делать выводы; это самые глубокие аналитики, каких только можно вообразить: отталкиваясь от самого незначительного факта, они добираются до абсолютной истины.

Я попытаюсь определить их, обрисовать, обмерить, хотя предчувствую, что мне это не очень удастся, потому что они ускользают от слова, кисти, измерительных приборов. Лучше всего, дорогие читатели, показать этих людей в то время, когда они исполняют свою почти нечеловеческую роль. Попытаюсь сделать это.

Из произведений Эдгара По в нашем распоряжении оказались два тома «Необыкновенных историй», а также роман «Приключения Артура Гордона Пима», переведенные г-ном Шарлем Бодлером, и «Неопубликованные рассказы», переведенные Уильямом Хьюзом. Из этих разнообразных по жанру сочинений я выберу то, что больше всего может вас заинтересовать, и, уверяю, мне без труда удастся сделать это, поскольку по большей части я буду предоставлять слово самому По[535]. Выслушайте же его как можно более благосклонно.

Прежде всего я предложу вашему вниманию три рассказа, в которых показана достигшая крайних пределов способность к анализу и дедукции. Речь идет о «Двойном убийстве на улице Морг»[536], «Похищенном письме» и «Золотом жуке».

Вот первая из этих историй, и посмотрите, как Эдгар По подготавливает читателя к ее странному содержанию.

Приведя весьма любопытные наблюдения, с помощью которых автор доказывает, что человек, наделенный действительно сильным воображением, является, в сущности, всего лишь аналитиком, По выводит на сцену своего друга Огюста Дюпена. С ним автор проживал в Париже в отдаленном, безлюдном квартале Сен-Жерменского предместья. Он сообщает:

У моего друга был странный каприз (ибо каким еще словом назвать это?): любить ночь ради самой ночи. Она была его страстью <...> и сам я безропотно поддался этому чудачеству, как и другим, присущим моему другу, легко позволяя вовлекать себя во все его странности. Поскольку черное божество не могло находиться с нами постоянно, мы пытались найти ему замену. С первым лучом рассвета мы закрывали все тяжелые ставни нашей лачуги и зажигали пару источавших сильное благовоние свечей, дававших лишь очень слабый и тусклый свет. И вот в таком полумраке мы предавались мечтаниям, каждый своим, читали, писали или просто разговаривали до того времени, когда стенные часы возвещали нам о приходе темноты настоящей. Тогда мы, взявшись под руку, выходили на улицу, продолжая дневную беседу, и скитались допоздна, не разбирая направления, находя в беспорядочных огнях многолюдного города пищу для тех бесчисленных восторгов, каких не могло бы дать спокойное наблюдение.

При таких условиях я не мог не заметить и не восхититься особым аналитическим дарованием Дюпена, хотя широта мышления, свойственная моему другу, должна бы была меня к этому подготовить. <...>

В такие моменты он становился холодным и рассеянным, глаза его устремлялись в пустоту, а голос, — обычно он говорил звучным тенором, — срывался на фальцет...

И сразу же, еще не переходя к сюжету рассказа, По объясняет нам, каким удивительным образом выстраивал Дюпен свои удивительные умозаключения. Лишь немногим людям, утверждал он, ни разу в жизни не хотелось проследить за своими мыслями, чтобы понять, каким образом их собственный разум пришел к определенным заключениям. Часто это занятие оказывается очень интересным, и тот, кто приступает к нему впервые, удивляется непоследовательности своего мышления и тому, какое огромное на первый взгляд расстояние разделяет пункты отправления и прибытия.

Однажды ночью мы брели по одной длинной и грязной улице по соседству с Пале-Роялем. Каждый из нас был занят своими собственными мыслями или, по крайней мере, делал вид, так что за четверть часа мы не произнесли ни звука. Внезапно Дюпен обронил следующую фразу:

— Такому коротышке лучше бы играть в «Варьете».

— Совершенно верно, — машинально ответил я, в первый момент не осознав (настолько я углубился в себя) того странного обстоятельства, что слова, нарушившие мои размышления, полностью с ними совпали. Но через минуту я пришел в себя и страшно удивился.

— Дюпен, — сказал я абсолютно серьезно, — это выше моего разумения. Скажу без обиняков, я так изумлен, что едва мшу это скрыть. Как могло случиться, что вы отгадали ход моих мыслей. Я ведь в самом деле думал о... — Тут я остановился, желая убедиться, точно ли он прочитал мои мысли.

— О Шантийи? — закончил он. — Что же вы замолчали? Вы размышляли о том, что маленький рост мешает ему играть в этой трагедии.

Именно об этом я и думал. Шантийи, бывший сапожник с улицы Сен-Дени, воспылал страстью к театру и взялся за роль Ксеркса в трагедии Кребийона[537].

— Расскажите мне, ради бога, что это за метод (если таковой есть), с помощью которого вы смогли проникнуть в мои мысли?

Как видим, начало рассказа очень странное. Дальше между По и Дюпеном завязывается разговор, в течение которого последний, восстанавливая ход размышлений приятеля, выстраивает их цепь следующим образом: Шантийи, сапожник, Орион, доктор Николс, Эпикур, стереотомия, брусчатка, зеленщик.

Кажется, что эти понятия никак не связаны между собой, а между тем Дюпен, взяв последнее за исходную точку, легко восстанавливает их последовательность.

В самом деле, проходивший по улице зеленщик грубо толкнул По. Тот, покачнувшись, наступил на расшатавшийся камень тротуара, лодыжка подвернулась, и По в сердцах выругал скверную брусчатку. Подойдя к месту, где испытывали деревянную мостовую[538], По вспомнил про стереотомию[539], а уж это слово безошибочно подвело его к атомам, а затем и к теориям Эпикура[540]. Совсем недавно у По был разговор об этом предмете с Дюпеном, и тот сообщил ему, что последние космогонические открытия, сделанные доктором Николсом, подтверждают догадки греческого философа в этой области. Вспомнив об этом, По невольно поднял глаза к созвездию Ориона, сверкавшему на небе в полном блеске. Существует один латинский стих:

Perdidit antiquum litera prima sonum[541],

который относится к Ориону, первоначально бывшему Урионом. Именно его один из критиков недавно в насмешку употребил по отношению к Шантийи.

— Эти ассоциации, — заметил Дюпен, — я угадал по характеру улыбки, пробежавшей по вашим губам. Вы подумали об убийственной шутке в адрес бедного сапожника. До того момента вы шли сгорбившись, но тут я увидел, как вы выпрямляетесь. Уверен, что не иначе как тогда вы вспомнили о жалком росте Шантийи. Именно в этот момент я и прервал ваши размышления, заметив, что несчастному недоростку гораздо лучше было бы устроиться в театр «Варьете».

Что можно придумать остроумнее и новее, спрашиваю я вас, и куда сила наблюдательности могла завести столь одаренного человека, как Дюпен? Сейчас мы это увидим.

На улице Морг только что совершено ужасное преступление: пожилая мадам А’Эспане и ее дочь, снимавшие квартиру на пятом этаже, убиты около трех часов утра. Привлеченные дикими криками несколько свидетелей, а среди них были итальянец, англичанин, испанец и голландец, поспешили туда, взломали дверь и посреди страшного беспорядка обнаружили два трупа: одну женщину удавили, другой перерезали горло, причем на бритве еще не высохла кровь. Плотно закрытые окна и двери не давали возможности догадаться, каким образом скрылся убийца. Самые тщательные расследования полиции оказались тщетными, и, казалось, ничто не сможет навести на след преступника.

Это жуткое и таинственное дело очень заинтересовало Огюста Дюпена. Он понял, что для расследования подобного убийства нельзя пользоваться обычными средствами. Будучи знаком с префектом полиции, Дюпен смог получить разрешение на осмотр места преступления.

По сопровождал его во время этого обследования. Вместе с не отходившим от него жандармом Дюпен скрупулезно осмотрел улицу Морг, задний двор и фасад дома, в котором было совершено преступление. Потом поднялся в квартиру, где еще лежали окоченевшие трупы. Его расследование продолжалось до вечера, а потом, не сказав ни слова, Дюпен вернулся к себе. По пути он на несколько минут зашел в редакцию одной ежедневной газеты.

Всю ночь он молчал, и только к полудню следующего дня спросил у своего компаньона, не заметил ли тот на месте преступления чего-нибудь особенного.

Вот здесь и начали проявляться аналитические способности Дюпена.

— Я ожидаю, — заявил он, — одного человека, если и не преступника, то в какой-то мере соучастника зверской резни. Впрочем, в жестокости, с которой совершено преступление, он, возможно, не виновен. <...> Этого человека я ожидаю здесь, в этой комнате, с минуты на минуту. Если он придет, то с него нужно будет не спускать глаз. Вот пистолеты, и мы оба знаем, что с ними делать в случае необходимости.

Даю вам возможность самим догадаться, до какой степени был поражен По этими решительными словами. Тогда же Дюпен сообщил ему, что полиция сняла паркет, подняла потолок, простучала все стены, но так и не смогла объяснить, каким образом убийца вошел в комнату и вышел из нее. Дюпен же действовал по-другому, и теперь у него было собственное мнение на этот счет. В самом деле, тщательно исследуя каждый сантиметр спальни, а особенно то окно, которое должно было выпустить убийцу, Дюпен обнаружил пружинку. Плохо удерживаемая ржавым гвоздем, она была в состоянии распрямляться сама собой и блокировать окно, после того как его захлопывали снаружи. Возле этого окна проходила проволока громоотвода, и Дюпен перестал сомневаться, что именно ею во время бегства воспользовался убийца.

Только во всем этом пока было мало проку. Даже зная путь, каким прошел злодей то ли до, то ли после совершения преступления, не так-то легко было назвать его имя. И вот Дюпен, сосредоточившись на последней задаче, занялся любопытнейшими умозаключениями, избрав совершенно иной метод рассуждения, при котором пытаются ответить не на вопрос, каков был ход событий, а совсем на другой: чем эти события отличаются от всех происходивших ранее? Деньги остались в квартире нетронутыми, и это как будто доказывало, что мотивом преступления была не кража.

И тогда Дюпен обратил внимание По на один факт, не упоминавшийся в свидетельских показаниях. Именно этот эпизод особенно убедительно доказывает всю гениальность американского писателя.

Свидетели, подбежавшие к квартире в момент совершения преступления, отчетливо слышали два голоса. В одном из них все признавали голос, принадлежавший французу; в этом ни у кого не было ни малейших сомнений. Другой же голос описывали как визгливый, резкий, и никак не могли прийти к согласию относительно национальности говорившего.

— Это, — сказал Дюпен, — и составляет отличительную особенность очевидного. Каждый из свидетелей-иностранцев был убежден, что голос не принадлежит его соотечественнику, в его звуках он не узнавал произношения человека, говорившего с ним на одном языке. Совсем наоборот. Француз предполагал, что слышал голос испанца и смог бы разобрать несколько слов, если бы знал испанский язык. Голландец утверждал, что наверняка то был голос француза. Однако оказалось, что его допрашивали через переводчика, поскольку он не понимал по-французски. Англичанин считал, что слышал голос немца, но он не знал немецкого. Испанец был совершенно уверен, что слышал голос англичанина, но судил об этом исключительно по интонации, поскольку не обнаружил никаких познаний в английском. Итальянец был убежден, что слышал голос русского, но никогда в жизни ему не приходилось говорить ни с одним русским. Другой француз, в отличие от первого, клялся, что слышал голос итальянца, но, не зная этого языка, он, как и испанец, вынес свое убеждение исходя из интонаций говорившего. Стало быть, голос был таким необычным, таким странным, что из показаний свидетелей нельзя было сделать никаких заключений о его владельце. Голос, в интонациях которого жители пяти крупнейших стран Европы не признали сходства с привычной для них речью! Вы скажете, что, возможно, то был голос азиата или африканца. Но и тех и других не так уж много в Париже. Я, конечно, не отрицаю подобной возможности, но хочу обратить ваше особое внимание на три пункта. Один из свидетелей описал голос как скорее резкий, чем пронзительный. Двое других говорили о голосе неровном и отрывистом. Эти свидетели не разобрали ни одного слова, ни одного звука, напоминающего слово.

Дюпен напомнил По о деталях преступления, о невероятной физической силе, какой должен был обладать убийца, чтобы суметь вырвать целые клоки волос у старой женщины: «Вы же знаете, какую силу нужно иметь, чтобы вырвать хотя бы двадцать-тридцать волосков разом». Дюпен упомянул и о необыкновенной ловкости, необходимой для подъема по проволоке громоотвода, и о звериной жестокости, обнаруженной убийцей, и эту «гротескность в ужасном, абсолютно чуждую человечности», и, наконец, опять-таки припомнил «голос, интонации которого кажутся чужими людям разных национальностей, речь, лишенную какого-либо отчетливого и внятного деления на слоги».

«Итак, каково ваше мнение, — спросил в итоге Дюпен своего компаньона, — что из всего этого следует? Какой образ у вас возникает?»

Сознаюсь, что в этом месте у меня, как и у собеседника Дюпена, по коже забегали мурашки. Смотрите, как покорил вас этот удиви-

тельный писатель! Разве не стал он владыкой вашего воображения? Разве не захватило вас биение пульса рассказа? Догадываетесь ли вы, кто совершил это необычное преступление?

Что касается меня, то я уже обо всем догадался. И вы тоже, конечно, все поняли. Тем не менее спешу побыстрее закончить. Вот несколько строк, оставленных накануне Дюпеном в редакции «Монд», газеты, освещающей всякие морские дела и очень популярной среди моряков:

Объявление. — Утром... числа текущего месяца (а это было утро преступления), в весьма ранний час, в Булонском лесу[542] найден огромный орангутан с острова Борнео[543]. Владелец (о котором известно, что он принадлежит к команде мальтийского судна) может получить животное назад, после того как сообщит соответствующие приметы и возместит скромные расходы человеку, поймавшему животное и взявшему на себя труд заботиться о нем. Обращаться по адресу: улица..., дом № ..., предместье Сен-Жермен, четвертый этаж.

Дюпен догадался о профессии мальтийца по кусочку ленты, найденной им у основания громоотвода. Узел, которым она была завязана, являлся характерным именно для мальтийских моряков. Что же до самой его личности, то и его голос, и слова всеми свидетелями были признаны принадлежащими французу. И он обязательно должен был явиться, поскольку в объявлении не было никаких намеков на связь между бегством орангутана и преступлением.

Моряк и в самом деле явился. Он оказался высоким, крепким и мускулистым человеком, «с дерзким выражением лица, таким, словно всегда был готов послать любого ко всем чертям». Отпирался он недолго и признался во всем. Обезьяна убежала от него в тот момент, когда он брился, при этом она прихватила его бритву. Испуганный моряк погнался за животным, а орангутан, мчавшийся с фантастической быстротой, добежал до улицы Морг, наткнулся на проволоку громоотвода и проворно взобрался по ней. Хозяин уже почти настиг беглеца. Обезьяна же, увидев открытое окно, влезла в него и оказалась в комнате несчастных женщин. Остальное известно. Моряк присутствовал при трагедии, не имея возможности ее предотвратить. Он кричал, звал животное, а потом, потеряв от страха голову, бросился бежать. Обезьяна же, закрыв ударом лапы окно, спустилась на улицу и, в свою очередь, скрылась в неизвестном направлении.

Такова эта странная история и ее правдивое объяснение. Очевидно, что она выявила несколько замечательных качеств автора. Она казалась настолько правдоподобной, что, читатели нередко видели в ней подлинный документ, целиком переписанный из «Судебной газеты».

II

«Похищенное письмо». — Затруднительное положение префекта полиции. —

Способ всегда выигрывать в чет и нечет. — Викторьен Сарду. — «Золотой

жук». — Череп. — Удивительное прочтение неразборчивого документа.

Эдгар По не мог сразу расстаться со своим любопытным героем — Огюстом Дюпеном. Этого человека с исключительной способностью к дедуктивному мышлению мы снова встречаем в рассказе «Похищенное письмо». Сюжет его очень прост: у одного политического деятеля министром Д*** похищено компрометирующее письмо. Министр может употребить документ во зло. Поэтому письмо надо вернуть любой ценой. Трудную миссию поручают префекту полиции. Ему известно только, что письмо постоянно находится у Д*** под рукой. В отсутствие министра полицейские агенты не один раз обыскали его особняк. Они комнату за комнатой прочесали весь дом, обшарили мебель в каждой комнате, поочередно открыли ящики всех письменных столов, перетряхнули все тайники, проверили все сиденья с помощью длинных игл, сняли крышки у столов, разобрали деревянные кровати, обследовали все стыки в доме, осмотрели занавески, портьеры, ковры, подняли зеркальный паркет. Наконец, все внутреннее пространство дома разделили на сегменты и пронумеровали. Каждый квадратный дюйм исследовался при помощи микроскопа, так что от тщательнейшего обыска не могла укрыться и пятидесятая часть линии[544] ни в доме министра, ни в соседних домах. На случай, если Д*** носит компрометирующее письмо при себе, его по приказу префекта один раз арестовали и дважды ограбили при помощи мнимых воров. Увы! Письма не нашли.

Пришедший в уныние префект отыскал Дюпена и рассказал ему обо всем. Тот убедил полицейского продолжить поиски. Месяц спустя префект нанес Дюпену второй визит. Ему по-прежнему не удавалось отыскать письмо.

— Ей-богу, я бы заплатил пятьдесят тысяч франков, — заявил он, — тому, кто вытащит меня из этой истории.

— В таком случае, — ответил Дюпен, выдвигая ящик стола и вытаскивая оттуда чековую книжку, — благоволите заполнить чек на упомянутую сумму. Как только вы его подпишете, я отдам вам письмо.

И он, к большому изумлению чиновника, передал ему ценный документ. Придя в себя, полицейский поспешно ушел, а Дюпен рассказал По, как стал владельцем письма, а чтобы показать, как средства, используемые для достижения цели, должны меняться в зависимости от человека, с которым имеешь дело, он поведал писателю следующую историю:

Я знал ребенка лет восьми, чья способность постоянно выигрывать в чет и нечет вызывала всеобщее восхищение. У него был своеобразный пророческий дар, суть которого заключалась в умении наблюдать и верно оценивать хитрость своих соперников. Предположим, что перед ним оказывался обычный простак, спрашивающий: «Чет или нечет?» Наш школяр отвечал: «Нечет» — и проигрывал. Но в следующий раз он обязательно выигрывал, потому что рассуждал так: «Этот дурачок в первый раз загадал чет, и теперь вся его хитрость сведется к тому, чтобы загадать нечет. Стало быть, надо сказать — нечет». Он говорил: «Нечет» — и выигрывал.

А вот с более хитрым соперником он рассуждал по-иному: «Этот парень знает, что я сказал: “Нечет”. В другой раз он пожелает (эта мысль первой придет ему в голову) просто изменить чет на нечет, как это сделал первый болван, но ему сразу же придет и вторая мысль, что такая перемена слишком проста, и в конце концов он решится повторить первоначальный вариант. Скажу-ка я: “Чет”. Он так и поступал — и выигрывал».

Исходя из этого принципа, Дюпен постарался изучить министра Д***. Ему удалось выведать, что министр был одновременно и поэтом, и математиком.

«Как поэт и математик, — подумал Дюпен, — он должен рассуждать оригинально, а вот просто математик вообще бы не рассуждал и легко бы оказался в руках префекта».

Это очень глубокая мысль, мои дорогие читатели. Математик ломал бы голову над устройством тайника, а поэт должен был поступить совершенно иначе, и притом совершенно незамысловато. В самом деле, некоторые предметы не бросаются в глаза только потому, что они слишком хорошо видны. Возьмите, например, географическую карту. Названия, написанные крупными буквами и растягивающиеся от одного ее края до другого, воспринимаются гораздо хуже названий, напечатанных мелким шрифтом и почти неразличимых. Стало быть, Д*** должен был постараться сбить полицейских агентов со следа крайней простотой своей выдумки.

Поняв это, Дюпен раскусил Д***. Он отправился в особняк министра, взяв с собой факсимиле искомого письма. Первое, что он увидел на столе хозяина дома, было то самое неуловимое письмо: поэт понял, что лучшее средство уберечь его — это вообще не прятать. Дюпен завладел документом, оставив вместо оригинала факсимиле, и проделка легко удалась. Рационально мыслящий человек без труда добился успеха там, где сыщики потерпели неудачу.

Это очаровательный и очень интересный рассказ. Г-н Викторьен Сарду[545] переделал его в прелестную пьесу «Каракули», о которой вы, конечно, слыхали. Она была одной из самых удачных постановок в театре «Жимназ».

Теперь я подхожу к «Золотому жуку». В этом рассказе еще один герой Эдгара По доказывает свою необычную проницательность. Мне придется процитировать длинный отрывок из этой истории, но, обещаю вам, вы об этом не пожалеете и впоследствии перечтете ее не один раз.

По был связан дружескими узами с неким г-ном Уильямом Леграном, совершенно разоренным целым рядом несчастий. Покинув Новый Орлеан, он обосновался в Южной Каролине, возле Чарлстона, на острове Салливан. Этот клочок суши, состоявший почти из одного морского песка, при ширине в четверть мили имел длину в три мили[546]. У Леграна был характер мизантропа, и вечная смена порывов энтузиазма приступами меланхолии была для него обычным явлением. Считалось, что у него не все в порядке с головой, и родители приставили к нему старого негра, откликавшегося на прозвище Юпитер.

Вы еще увидите, как этот Легран, приятель По, проявит свой исключительный характер и неуравновешенный, подверженный резким перепадам настроения темперамент.

Однажды По отправился к нему с визитом и нашел своего друга чем-то чрезвычайно довольным. Оказывается, Легран, коллекционировавший раковины и насекомых, только что обнаружил жука странного вида. Вы уже ожидали этого слова, не правда ли? В тот момент жука у Леграна не было; он одолжил его одному из своих друзей, лейтенанту Дж***, жившему в форте Маултри[547].

Юпитер тоже твердил, что никогда не видывал подобных жуков. Насекомое было золотого цвета, всё блестело, да и весило изрядно. Негр не сомневался, что жук состоит из чистого золота. Легран хотел было показать другу набросок, сделанный им с этого жука, но, не найдя рисунка, вытащил из кармана довольно грязный кусок велени[548], на котором и принялся снова рисовать насекомое. Но странное дело: когда он закончил и передал свой клочок По, тот увидел на рисунке не жука, а довольно отчетливое изображение черепа. Когда По сказал об этом Уильяму, тот поначалу никак не хотел согласиться с такой интерпретацией, однако после небольшого спора вынужден был признать, что у него вышел вполне узнаваемый череп. Придя в плохое настроение, он отбросил было перо, затем поднял его, задумчиво осмотрел и вставил в отверстие на пюпитре. Разговор перешел на другую тему, затем По откланялся, причем Легран даже не пытался его удержать.

Через месяц к По пришел Юпитер. Очень обеспокоенный, он сообщил о болезненном состоянии своего хозяина: тот стал молчаливым, бледным, сильно ослабел. Негр объяснял это тем, что Уильяма укусил найденный скарабей. С тех пор каждую ночь хозяин бредит о золоте. Юпитер принес письмо от Уильяма. Тот просил друга навестить его.

«Приходите! Приходите! — писал Уильям. — Я хочу видеть вас нынче вечером по весьма важному делу. Уверяю вас — это крайне серьезно».

Итак, вы видите, как построена завязка и какой _необычайно_ интересной, по всей видимости, будет эта история. Человек, после укуса жука ставший маньяком, грезящим только о золоте.

Вместе с негром По направился к лодке, в которой увидел косу и три лопаты, купленные по приказанию Уильяма. Такая покупка удивила писателя. До острова он добрался к трем часам пополудни. Легран ждал его с нетерпением и нервно пожал ему руку. «Лицо его было призрачно бледным, а глубоко посаженные глаза как-то сверхъестественно блестели».

По поинтересовался новостями о скарабее[549]. Уильям ответил, что жуку суждено принести ему состояние, что с помощью этого насекомого он найдет золото, приметой которого и является скарабей.

И Уильям показал писателю весьма необычное насекомое, на ту пору еще неизвестное натуралистам. На спине у жука с одного бока виднелись два круглых черных пятна, а с другого — одно продолговатое. Надкрылья его были необыкновенно твердыми и блестящими, а цвет их в самом деле напоминал потускневшее золото.

— Я послал за вами, — сказал Уильям писателю, — чтобы просить у вас совета и помощи в осуществлении предначертаний Судьбы и жука.

По прервал Уильяма и пощупал ему пульс, но не нашел ни малейших признаков лихорадки. Тем не менее он попытался сменить тему разговора. Однако Уильям объявил о своем твердом намерении этой же ночью отправиться в холмы, и во время прогулки большую роль должен был сыграть скарабей. По не оставалось ничего другого, как вместе с Юпитером последовать за другом.

Втроем они вышли из дома, перебрались через залив, отделяющий остров от материка, и углубились в холмистую местность на побережье, чрезвычайно дикую и пустынную. На закате солнца маленький отряд вошел в какое-то мрачное урочище, пересеченное глубокими оврагами. В одном месте на узкой площадке возвышалось дикое тюльпанное дерево[550] в окружении восьми или десяти дубов. Уильям приказал Юпитеру влезть на него, прихватив с собой скарабея, привязанного к длинной бечевке. Негр, несмотря на явное отвращение, которое он испытывал к жуку, повиновался, испугавшись страшных угроз хозяина, и добрался до большой развилки футах[551] в семидесяти от земли.

Дальше Уильям приказал ему взобраться по более толстому суку, и вскоре тот исчез в листве. Когда же он добрался до последней, седьмой ветки, Уильям велел ему проползти вдоль нее настолько далеко, насколько окажется возможным, и сообщить, нет ли там чего-нибудь необычного. Поколебавшись, потому что ветка казалась трухлявой, Юпитер, соблазненный обещанием серебряного доллара, добрался почти до самого ее конца и тут закричал:

— Ох! Ох! Ох! Господи Боже! Помилуй меня! Что это такое на дереве?

— Прекрасно! — пришел в бурный восторг Легран. — И что же там такое?

Перед Юпитером предстал исклеванный воронами череп, державшийся на большом гвозде. Уильям приказал негру пропустить через левую глазницу черепа бечевку, на конце которой был привязан скарабей, и опустить его до земли.

Юпитер послушался, и вскоре насекомое закачалось в нескольких дюймах от земли. Уильям разровнял почву, приказал опустить скарабея до конца и отметил деревянным колышком точное место, к которому прикоснулся жук. Потом, вытащив из кармана землемерную ленту и прикрепив ее к дереву напротив колышка, отмерил пятьдесят футов так, что прямая прошла через точку, отмеченную колышком. Там он воткнул второй колышек, сделав его центром круга диаметром в четыре фута, и принялся с помощью Юпитера и По торопливо копать землю. Работа длилась около двух часов, но никаких признаков сокровищ не появлялось. Уильям пришел в замешательство. Юпитер же, не говоря ни слова, собрал инструменты, и маленькая группа двинулась на восток, в обратный путь.

Не успели они пройти и дюжину шагов, как Легран набросился на Юпитера.

— Мерзавец! — закричал он так, что звуки со свистом прорывались сквозь зубы. — Где у тебя левый глаз?

Бедняга негр указал рукой на правый.

— Так и есть, — воскликнул Уильям. — Идемте же! Идем! Все надо начинать сначала.

Негр и в самом деле ошибся, пропустив веревочку со скарабеем через правую глазницу черепа вместо левой. Работа возобновилась. Первый колышек сдвинули на пару дюймов к западу, и развернутая лента отметила новую точку в нескольких ярдах[552] от места прежних раскопок.

Снова принялись копать, и вскоре показались остатки скелета, металлические пуговицы, несколько золотых и серебряных монет и, наконец, продолговатый деревянный сундук, стянутый коваными металлическими полосками. Крышку удерживали два засова. Уильям, задыхаясь от волнения, торопливо их отодвинул.

Сундук заполняли сокровища: четыреста пятьдесят тысяч долларов во французских, испанских, немецких и английских монетах, сто десять бриллиантов, восемнадцать рубинов, триста десять изумрудов, двадцать один сапфир и один опал, огромное количество украшений из массивного золота, кольца, серьги, цепи, восемьдесят пять золотых распятий, пять кадил, сто девяносто семь штук великолепных часов — всё это стоило миллиона полтора долларов.

Добычу постепенно перенесли в лачугу Леграна. По просто умирал от нетерпения, желая понять, каким образом приятель узнал о кладе, и тот поспешил удовлетворить его любопытство.

Все пересказанное мною может дать читателю лишь весьма приблизительное представление об особенностях сочинения. Не в моих возможностях, например, описать болезненное возбуждение, владевшее Уильямом в течение той ночи. Сама находка сокровищ более или менее похожа на все приключения подобного рода, о которых вы, безусловно, читали. Если не считать скарабея и веревки, в них нет ничего особенного. Но теперь мы переходим к самой живописной и оригинальной части новеллы — к цепи дедуктивных умозаключений, приведших Уильяма к отысканию клада.

Он начал рассказ с того, что напомнил о своем весьма грубом наброске скарабея, который сделал во время визита приятеля. Контуры жука на нем напоминали череп. Рисунок был нанесен на очень тонкий кусочек пергамента.

Вот при каких обстоятельствах этот кусок попал к Уильяму: он поднял его на оконечности острова, возле остатков потерпевшей крушение шлюпки, в тот же день, когда нашел жука. Именно в этот клочок Уильям его и завернул.

Обломки шлюпки заставили его вспомнить, что череп, как известно, служил эмблемой пиратам. Так появились два первых звена длинной цепи.

Однако если в тот момент, когда Уильям рисовал скарабея, черепа на пергаменте не было, то откуда же взялись его очертания, как только клочок бумаги оказался перед глазами По? А случилось это потому, что едва По начал изучать рисунок, как собака Уильяма, играя с ним, попыталась обхватить писателя лапами. Тот одной рукой отстранил животное, и при этом поднес кусок пергамента, который был у него в другой руке, к огню. Жар пламени оказал на клочок химическое воздействие, отчего на пергаменте проступили не видимые дотоле изображения.

После ухода друга Уильям вновь подверг пергамент тепловому воздействию и увидел, как в углу листа, противоположном тому, где появился череп, возникла фигура козленка.

Но какая связь могла существовать между пиратами и козленком? А вот какая. Давным-давно жил на свете некий капитан Кидд[553], в свое время заставивший много говорить о себе (такой пират в самом деле существовал, о нем в своих романах часто упоминает Дж.-Ф. Купер[554]), a kid по-английски означает козленок. Так почему бы фигурку козленка не посчитать логогрифической[555] подписью — тогда череп мог бы сыграть роль печати или штемпеля? Уильям, естественно, принялся искать между печатью и подписью текст письма. Но оказалось, что текста-то и нет.

А между тем память его воскресила разные истории про капитана Кидда. Уильям вспомнил, что капитан и его сообщники, по слухам, зарыли в каком-то месте Атлантического побережья огромные сокровища, награбленные за годы пиратства. Клад все еще должен был лежать нетронутым, потому что иначе разговоры о нем прекратились бы. И вот Уильям пришел к убеждению, что кусок велени содержит сведения о месте, где зарыт клад.

Он почистил его, тщательно соскоблив оставшуюся грязь, положил в кастрюлю и поставил ее на горячие угли. Через несколько минут Уильям заметил, что на пергаменте во многих местах начали появляться знаки, напоминающие написанные в строчку цифры. Он еще подержал кастрюлю на огне и вскоре увидел, как проступают красные, коряво нацарапанные строчки[556]:

53##35))6X;4826)4#. )4#) ;806X;48*8||60))85;1#(;:#X

8*83(88)5X*;46);88X96X2;8)X#(;485);5X*2:X#(;4956X2(5X—

4)8||6X;4069285);)6*8)4##;1(#9;48081;8:8#1;48*85;4)485

*528806X81(#9;48:(88:4(#234;48)4#;161;:188;#2;

Увидев эту череду цифр, точек, черточек, точек с запятой и скобок, По заявил, что не в состоянии тут что-нибудь разобрать. Вы бы, дорогие читатели, наверняка сказали то же самое. Так вот, писатель сумел распутать этот хаос с помощью восхитительной логики. Внимательно следите за ходом его рассуждений, потому что это как раз та часть его рассказа, куда он вложил больше всего изобретательности.

Прежде всего предстояло решить вопрос о языке шифра. Обыгрывание слова Кидд с предельной ясностью указывало на английский, потому что подобная игра слов возможна только в этом языке.

Ну а теперь я передам слово Уильяму.

— Вы заметили, — сказал он, — что слова никак не отделены друг от друга? Если бы пробелы стояли, задача решалась бы гораздо легче. В таком случае я начал бы сопоставлять и анализировать самые короткие слова. Если бы мне удалось (а это всегда возможно) найти слово, состоящее из одной буквы, например а[557] или l[558], решение практически было бы у меня в кармане. Но поскольку слова ничем не разделены, то первой моей задачей стало выявление самых частых и самых редких знаков. Пересчитав их все, я составил следующую таблицу:

Знак 8 встречается 33 раза

Знак ; встречается 26 раз

Знак 4 встречается 19 раз

Знаки ( и ) встречаются по 16[559] раз

Знак X встречается 13 —//—

—//— 9 —//— 12 —//—

—//— (о —//— И —//—

Знаки * и 1 встречаются по 8 —II—

Знак о встречается 6 —//—

Знаки °) и 2 встречаются по 5 —//—

—//— :и 3 —//— 4 раза

Знак 1” встречается 3 —//—

—//— || —//— 2 —//—

Знаки — и . встречаются по 1 разу

Чаще всего в английском языке встречается буква е, другие буквы следуют за ней в таком порядке: _а, о, г, d, h, п, г, s, t, и, у, с, f g, I, т, w, b, к, р, q, x, z. Буква e настолько преобладает, что встретить достаточно длинную фразу, где бы ее не оказалось, можно очень редко.

Итак, для начала у нас получилась исходная база, что, разумеется, лучше гадания на кофейной гуще. Ну, а поскольку самым частым знаком у нас оказался знак восьмерки, мы и примем его за букву е обычного алфавита. Для того чтобы проверить это предположение, посмотрим, часто ли 8 удваивается, потому что в английском языке буква е два раза подряд встречается очень часто. Достаточно вспомнить такие слова, как meet, fleet, speed, seed, seen, agree и т. д. И правда, в нашем случае эта буква удваивается не менее пяти раз, хотя криптограмма довольно короткая.

Итак, 8 обозначает е. Пойдем дальше. Из всех слов в английском языке чаще всего используется the[560] следовательно, надо посмотреть, не повторяется ли несколько раз комбинация из трех знаков с восьмеркой на конце. Если мы обнаружим комбинации подобного рода, то, вероятнее всего, они будут обозначать слово the. Проделав это, мы найдем не менее семи таких сочетаний — они образованы знаками ;48. Следовательно, можно предположить, что вместо ; можно подставить t, а вместо 4 — h, тогда восьмерка будет обозначать букву е, как мы и предполагали раньше. Стало быть, мы сделали большой шаг вперед.

Мы определили всего лишь одно слово, но оно позволяет нам установить нечто гораздо более важное — границы слов. Возьмем, например, предпоследний случай появления комбинации ;48 недалеко от конца шифрованной записки. Следующий за восьмеркой знак ; является начальным в слове, а из шести букв, стоящих за the, нам известны пять. Заменив же знаки отгаданными нами буквами

t-eeth,

мы должны будем сразу же отбросить буквосочетание th, так как оно не может быть здесь окончанием слова, начинающегося с t. Подставляя последовательно все буквы алфавита, чтобы заполнить лакуну, мы в этом убедимся. Таким образом получаем

t-ee..

Снова поочередно подставляя на пустое место все буквы алфавита, находим слово tree (дерево), что и будет единственной приемлемой версией. Итак, мы знаем еще одну букву — r, и она зашифрована знаком (, а кроме того, стало возможным прочесть два рядом стоящих слова: the tree.

Немного дальше мы снова находим сочетание знаков ;48. Если предположить, что непосредственно перед ним оканчивается предшествующая группа

the tree ;4(#1*34 the,

то, заменив знаки известными нам буквами, получим

the tree thr - - - h the.

Таким образом само собой напрашивается слово through (через). Ну а оно дает нам еще три буквы: о, u, g, зашифрованные знаками #, 1 и 3.

Теперь займемся поиском комбинаций с уже известными нам буквами. Недалеко от начала мы обнаружим следующее сочетание:

83(88 или egree,

Очевидно, что оно служит окончанием слова degree (градус), а это дает нам еще одну букву — d, изображенную знаком *

Через четыре знака после слова degree мы встречаем следующую комбинацию:

;46(;88.

Подставив известные буквы, получаем:

th-rtee-.

Такое сочетание немедленно вызывает в памяти слово thirteen(тринадцать), так что вдобавок мы получаем буквы i и n, изображенные знаками 6 и X.

Начинается криптограмма сочетанием

53 # # *

Действуя тем же способом, получим good, а это показывает нам, что первой буквой записи должна стать а, первые же два слова читаются как a good (хороший, хорошая).

Теперь, чтобы избежать путаницы, расположим расшифрованные знаки в форме таблицы. Это даст нам в руки ключ к отгадке.

5 обозначает а

* -//- d

8 -//- е

1 -//- g

4 -//- h

6 -//- i

X -//- п

# -//- о

( -//- r

; -//- t.

Итак, мы уже отгадали десять самых важных букв, и продолжать так же детально рассказывать о дальнейшей расшифровке не имеет смысла... Мне только остается дать вам полный текст документа. Вот он:

A good glass in the bishop’s hostel in the devil’s seat forty-one degrees and thirteen minutes northeast and by north main branch seventh limb east side shoot from the left eye of the death’s-head a bee line from the tree through the shot fifty feet out

Означает это следующее:

Хорошее стекло в харчевне епископа в кресле дьявола сорок один градус и тринадцать минут норд-ост-тен-норд[561] главный сук седьмая ветвь с восточной стороны опусти через левую глазницу черепа линию пчелы от дерева через пулю пятьдесят футов наружу.

Ну вот криптограмма расшифрована, и я приглашаю читателей повторить расчеты автора; они убедятся в их точности. Но какой смысл имела вся эта тарабарщина и как Уильям смог понять ее?

Сначала он попытался расставить в записке знаки препинания, потому что писавший ее человек специально не отделил слова друг от друга. Но поскольку в делах подобного рода тот не очень-то поднаторел, то неосознанно лепил знаки теснее именно в тех местах, где между ними должен был стоять пробел. Хорошо запомните это замечание, потому что оно свидетельствует о глубоком знании человеческой натуры. Итак, в записке оказалось пять таких мест, давших шесть самостоятельных смысловых звеньев:

Хорошее стекло в харчевне епископа в кресле дьявола

Сорок один градус и тринадцать минут

Норд-ост-тен-норд

Главный сук седьмая ветвь с восточной стороны

Опусти из левой глазницы черепа

Линия пчелы от дерева через пулю пятьдесят футов наружу.

И вот о чем после долгих поисков догадался Легран, проявив чудеса прозорливости.

Прежде всего он обнаружил в четырех милях севернее острова старинную усадьбу, называвшуюся Харчевней епископа, на землях которой находилось нагромождение утесов и скал. У некоторых из них на верхушке имелись выемки, прозванные Креслам дьявола. Дальше разгадка стала складываться сама собой: хорошее стекло означало подзорную трубу; направив ее на норд-ост-тен-норд и подняв над линией горизонта на 41° 13', удалось увидеть высокое дерево, в листве которого светилась белая точка — череп.

Таким образом задача была решена. Уильям отправился к этому дереву, определил главный сук и седьмую ветвь с восточной стороны. Он понял, что надо опустить пулю (груз) через левую глазницу черепа и что линия пчелы (прямая линия) длиной в пятьдесят футов, проведенная от ствола дерева через пулю, укажет точное место, где закопано сокровище. Уступая своей взбалмошной натуре и желая немного разыграть приятеля, Уильям взял в качестве груза скарабея и стал богаче на миллион с лишним долларов.

Такова эта любопытная, удивительная, полная точных наблюдений новелла. Кроме безупречной дедукции, которую демонстрирует ее герой, она вызывает интерес и теми доселе не известными средствами, которые задействовал автор при ее создании. Одного этого рассказа достаточно, чтобы дать представление о творчестве американского писателя.

На мой вкус, это самая замечательная из всех его необыкновенных историй. Именно в ней в высшей степени проявилось литературное направление, которое теперь принято называть жанром По.

III

«Утка о полете на воздушном шаре». — «Необыкновенные приключения некоего Ганса

Пфааля». — «Рукопись, найденная в бутылке». — «Низвержение в Малъстрём». —

«Правда о случае с г-ном Вольдемаром». — «Черный кот». — «Человек толпы». —

«Падение дома Ашеров». — «Неделя с тремя воскресеньями».

Теперь я перехожу к «Утке о полете на воздушном шаре»[562]. В нескольких строках я перескажу эту историю о перелете через Атлантику, совершенном за трое суток экипажем из восьми человек. Сообщение об этом путешествии появилось в «Нью-Йорк Сан»[563]. Многие ему поверили (конечно, те, кто еще не читал рассказа), потому что механические средства, с помощью которых, по описанию По, был совершен полет, — в частности винт Архимеда, одновременно служивший и движителем, и рулем, — абсолютно недостаточны для управления воздушным шаром. Воздухоплаватели, отправившиеся из Англии с намерением долететь до Парижа, были унесены в Америку, на остров Салливан. Во время перелета они поднялись на высоту в двадцать пять тысяч футов. Рассказ невелик, и в нем повествуется о приключениях в пути — скорее странных, чем правдивых.

Этому рассказу я предпочитаю другую историю, озаглавленную «Необыкновенные приключения некоего Ганса Пфааля», о которой я поговорю подробно. Однако спешу сообщить вам, что и в этом случае дерзко нарушены самые элементарные законы физики и механики. Меня всегда удивляло в По его нежелание придать своему сюжету больше правдоподобия рассказом о каком-нибудь изобретении. Но, в конце концов, поскольку речь идет о путешествии на Луну, не стоит проявлять слишком большую разборчивость при выборе транспортных средств.

Ганс Пфааль был преступником и безумцем одновременно, нечто вроде убийцы-мечтателя. Чтобы не отдавать долгов, он решил бежать на Луну. В одно погожее утро он отправился туда из Роттердама, после того как на всякий случай взорвал своих кредиторов с помощью тщательно заложенной бомбы.

Теперь мне придется описать, каким образом Пфааль совершил свое невероятное путешествие. С этой целью он наполнил воздушный шар специально изобретенным им газом, образовавшимся в результате реакции некоего металлического или полуметаллического вещества и самой обычной кислоты. Газ этот является одной из составных частей азота, считавшегося до сих пор неразложимым, и его плотность в тридцать семь раз меньше платности водорода. Вот мы, с точки зрения физики, и оказались в области фантазии, однако это еще не все.

Вы знаете, что подниматься аэростат заставляет давление воздуха. Достигнув верхней границы атмосферы, находящейся примерно в шести тысячах туазов[564] от поверхности Земли, воздушный шар — если ему все же удастся туда попасть — резко остановится, и никакие человеческие силы не заставят его подняться выше. Тем не менее Пфааль, или скорее сам По, начинает доказывать странный тезис, будто над слоями воздуха находится еще некая эфирная среда. Свои аргументы он выкладывает с немалым апломбом, несмотря на то что без всякой логики выводит их из практически не существующих фактов. Короче говоря, герой рассказа приходит к выводу, что, весьма вероятно, «ни в один из моментов подъема не будет достигнута точка, в которой соединенный вес шара, заключенного в нем немыслимо разреженного газа и корзины с ее содержимым могли бы уравновеситься массой с окружающей атмосферой».

Таков исходный постулат, но этого недостаточно. В самом деле, подниматься все выше и выше — это хорошо, но ведь надо еще и дышать, поэтому Пфааль захватил с собой специальный аппарат, доводящий атмосферу, какой бы разреженной она ни была, до плотности, необходимой для дыхания.

Итак, с одной стороны, воздух можно сконденсировать так, чтобы он стал пригоден для легких, и в то же время в своем естественном состоянии он достаточно плотен, чтобы поднимать воздушный шар. Вы, конечно, понимаете, насколько эти положения противоречат друг другу. Но больше я не буду обращать на это внимание.

Впрочем, согласившись с чудесным началом, в дальнейшем мы увидим, что не менее фантастическим, полным неожиданных замечаний и странных наблюдений, окажется и само путешествие. Воздухоплаватель увлекает читателя с собой, в верхние слои атмосферы. Он пересекает грозовую тучу. На высоте девяти с половиной миль, несмотря на то что он как будто не ощущает давления атмосферы, ему кажется, что его глаза вылезают из орбит, а находящиеся в корзине предметы принимают чудовищные и обманчивые формы. Пфааль продолжает подниматься и вынужден время от времени с помощью перочинного ножа прибегать к кровопусканию, что приносит ему немедленное облегчение.

С высоты семнадцати миль, — рассказывает он, — земля смотрелась великолепно. На западе, на севере, на юге — всюду, куда проникал взгляд, — простиралась бескрайняя поверхность моря, неподвижная на вид и с каждой секундой принимающая все более глубокий голубой цвет. Вдали на востоке отчетливо вырисовывались Британские острова, западные побережья Испании и Франции и небольшая часть Северной Африки. Было невозможно различить не только отдельные строения, но даже самые города человечества, казалось, исчезли с лица Земли.

Вскоре Пфааль достиг высоты в двадцать пять миль, и взгляд его охватил одну трехсотдвадцатую часть поверхности Земли — не менее. Тут он привел в действие свой конденсирующий аппарат, так что вместе с корзиной оказался внутри настоящего мешка из каучука, где воздух сгущался до плотности, характерной для нормального атмосферного давления. Кроме того, у него было замысловатое приспособление, которое с помощью капель воды, попадавших ему на лицо, будило его каждый час, чтобы он в очередной раз обновил воздух, быстро становившийся непригодным для дыхания в тесном пространстве мешка.

День за днем Пфааль вел дневник путешествия. Он отправился 1 апреля, 6-го оказался над полюсом и наблюдал огромные ледяные поля, причем горизонт полюса заметно расширился за счет кажущегося сжатия Земли. 7-го он определил, что находится на высоте 7254 миль; он мог обозреть весь большой диаметр планеты[565] с экватором на горизонте.

После этого родная Земля начала уменьшаться, но Луны Пфааль еще видеть не мог, поскольку она находилась в зените и шар заслонял ее от глаз. 15 апреля Пфааля привел в изумление ужасающий шум, и воздухоплаватель предположил, что путь его пересек какой-нибудь огромный метеор. 17-го, поглядев вниз, он оцепенел от ужаса: ему показалось, что диаметр Земли резко увеличивается в размере. Неужели оболочка шара лопнула и он стремительно падает с неслыханной и все возрастающей скоростью? Колени у него задрожали, зубы застучали, волосы на голове встали дыбом... К счастью, он сохранил способность рассуждать и скоро с радостью понял, что шар, простирающийся у него под ногами и увеличивающийся по мере падения, — это и есть Луна во всем своем блеске.

Пока герой рассказа спал, аэростат развернуло, и теперь он спускался на сияющий спутник Земли, прямо на горный массив, сложенный, видимо, вулканическими породами.

Девятнадцатого апреля, вопреки новейшим открытиям, удостоверяющим полное отсутствие у Луны атмосферы, Пфааль заметил, что окружающий его воздух становится все плотнее. Нужда в конденсаторе постепенно отпадала, так что можно было уже свернуть каучуковую тюрьму. Вскоре путешественник отметил, что падает с ужасающей быстротой. Он проворно сбросил балласт, а за ним и все, что находилось в корзине, и в конце концов «упал, словно снаряд, в самом центре города совершенно фантастического вида, оказавшись посреди толпы маленьких человечков, никто из которых не произнес ни звука и не потрудился оказать ему хоть какую-нибудь помощь».

Путешествие продолжалось девятнадцать дней. За это время Пфааль преодолел приблизительно 231 920 миль[566]. Взглянув на Землю, он увидел, что она напоминает «неподвижно висящий в небе большой диск цвета темной меди диаметром около двух градусов, причем с одной стороны он был обрамлен сверкающим золотым полумесяцем. Ни морей, ни континентов на нем различить было невозможно, повсюду пестрели пятна различной величины и поясами пересекали диск тропические и экваториальная зоны».

На этом заканчивается странный рассказ Ганса Пфааля. Каким же образом он попал к бургомистру Роттердама, минхеру Супербусу ван Ундердуку? Его доставил на Землю ни больше ни меньше житель Луны, посланец самого Ганса. Умоляя о помиловании, беглец обещал поделиться своими любопытнейшими наблюдениями о новой планете:

...об удивительной смене тепла и холода, о неумолимом, жгучем солнечном сиянии, продолжающемся в течение пятнадцати дней, и о ледяном холоде, воцаряющемся на следующие полмесяца, куда более сильном, чем арктический; о постоянном перемещении, словно в пустоте, влаги, испаряющейся от точки, находящейся непосредственно под солнцем, к точке более удаленной, и о народце, там обитающем, о его нравах, обычаях и политическом устройстве; о странной физической организации жителей Луны, их уродливости, об отсутствии у них ушей, излишних в столь необычно устроенной атмосфере, а следовательно, об их полном незнании свойств и употребления языка и об их удивительном способе бессловесного общения; о непонятной связи, существующей между каждым гражданином Луны и каждым жителем земного шара, связи, аналогичной той, что имеется между планетой и ее спутником, и о том, что вследствие такой связи жизни и судьбы жителей одного небесного тела переплетены с жизнями и судьбами другого. А кроме того, о мрачных и ужасных тайнах другого лунного полушария, которое благодаря почти чудесному совпадению периода вращения нашего спутника вокруг собственной оси и сидерического[567] периода обращения никогда не поворачивается к нам и, слава богу, никогда не бывает доступным для любопытных глаз земных телескопов.

Поразмыслите хорошенько над всем вышесказанным, дорогие читатели, и вы поймете, какие замечательные страницы мог бы написать Эдгар По обо всех этих необыкновенных вещах! Но он предпочел остановиться, а в конце рассказа даже доказывает, что всё его содержание — не более чем утка. Он сожалеет, и мы сожалеем вместе с ним, о том, что описание Луны с точки зрения физики, а ее жителей — с точки зрения физиологии, морали и этнографии еще только предстоит составить. До тех пор, пока за это не возьмется более вдохновенный или более смелый ум, придется отказаться от познания особой организации лунных жителей, их манеры бессловесного общения между собой и в особенности связи, устанавливающейся между нами и обитателями спутника Земли. Мне почему-то кажется, что, учитывая подчиненное положение их планеты, они в лучшем случае смогут стать только нашими слугами.

Я уже говорил, что Эдгар По по-разному использовал свое необычное воображение, и теперь вкратце расскажу о некоторых результатах, достигнутых с его помощью, обратившись еще к некоторым рассказам. Это, например, «Рукопись, найденная в бутылке» — фантастический рассказ о кораблекрушении, после которого всех выживших забрал корабль-призрак, ведомый тенями. Или «Низвержение в Мальстрём» — головокружительное приключение, пережитое рыбаками с Лофотенских островов. «Правда о случае с г-ном Вальдемаром» — рассказ, в котором умирающий, вместо того чтобы скончаться, впадает в магнетический сон[568]. «Черный кот» — история убийцы, чье преступление раскрыло животное, нечаянно погребенное вместе с жертвой. Рассказ «Человек толпы» повествует об исключительном существе, способном жить только внутри толпы, и о том, как удивленный, взволнованный По вопреки собственной воле бродит за ним по пятам с утра до вечера в дождь и туман по улицам Лондона, заполненным светской публикой, по шумным базарам в компаниях гуляк, по отдаленным кварталам, где собираются пьяницы, — словом, везде, где есть толпа, его естественная среда обитания. И наконец, «Падение дома Ашеров» — ужасающая история молодой девушки, заживо погребенной и возвращающейся к жизни.

Заканчивая перечисление, остановлюсь на рассказе «Неделя с тремя воскресеньями»[569]. Рассказ этот не такой мрачный, как остальные, хотя тоже необычный. Может ли существовать неделя с тремя воскресеньями? Разумеется, может, но только для трех человек, и По это демонстрирует. В самом деле, окружность земного шара составляет двадцать пять тысяч миль[570]. Земля вращается вокруг своей оси с востока на запад[571] в течение двадцати четырех часов[572], то есть скорость ее вращения равна примерно тысяче миль в час. Предположим, что первый индивидуум отправляется из Лондона в западном направлении и преодолевает тысячу миль[573]. Он увидит солнце встающим на час раньше, чем это произойдет с человеком, оставшимся на месте, в Лондоне. Преодолев еще тысячу миль, путешественник увидит солнце на два часа раньше того, кто сидит дома. В конце своего путешествия, вернувшись в исходную точку, он получит целые сутки преимущества перед человеком, не трогавшимся с места[574]. Предположим, что третий индивидуум тоже совершает путешествие в таких же условиях, но в обратном направлении, то есть к востоку; в конце своего кругосветного путешествия он потеряет сутки. Так что же будет с тремя этими персонажами, решившими собраться в воскресенье в исходной точке? Для первого воскресенье уже прошло вчера, для второго оно продолжается сегодня, а для третьего только наступит завтра. Как видите, здесь в шутливой форме По объясняет космографический курьез.

IV

«Приключения Артура Гордона Лима». — Огюст Барнар. — Бриг «Гражпус». —

Тайник в трюме. — Бешеная собака. — Письмо, в котором упоминается кровь. —

Бунт и резня. — Привидение на борту. — Корабль мертвых. — Кораблекрушение. —

Муки голода. — Путешествие к Южному полюсу. — Дикари. — Необыкновенный

остров. — Заживо погребенные. — Гигантская человеческая фигура. — Заключение.

Наконец-то я подошел к роману, которым собираюсь закончить исследование творчества По. Он длиннее самых больших рассказов и называется «Приключения Артура Гордона Пима»[575]. Хотя и более житейский, чем необыкновенные истории, о которых говорилось выше, он от этого не становится менее необычным. В нем описаны ситуации исключительные и крайне драматические по своей природе. Судите сами.

Писатель сначала приводит письмо упомянутого Гордона Пима, пытающегося доказать, что его приключения не вымышлены, как можно было бы подумать, увидев под рассказом о них подпись г-на По. Пим ручается за их подлинность — нам же предстоит судить, насколько они правдоподобны, да и возможны ли вообще.

Итак, вот что Гордон Пим рассказывает о себе.

С детства он был одержим страстью к путешествиям и однажды, несмотря на некоторые приключения, которые могли стоить ему жизни, но нисколько не изменили его интересов, вздумал вопреки воле и без ведома своей семьи отправиться в море на китобойном бриге «Грампус».

Один из его приятелей, матрос с этого китобойца Огюст Барнар[576], взялся ему помочь, устроив в трюме тайник, где Гордон должен был оставаться до самого отхода. Спрятаться в тайнике оказалось легче легкого, и вскоре наш герой почувствовал, что бриг вышел в море. Однако после трех дней, проведенных взаперти, мысли Гордона начали мешаться, ноги постоянно сводили судороги, более того, запасенная им провизия протухла. Шло время, а Барнар все не появлялся. Мало-помалу пленником овладело беспокойство.

По очень убедительно описывает зрительные и слуховые галлюцинации, сны и диковинные миражи несчастного, его физические страдания и душевную боль. Речь ему отказала, сознание помутилось. И вот в один из таких моментов полной безнадежности он почувствовал, как какое-то огромное чудовище навалилось ему на грудь и два сверкающих огня уставились на него. Он окончательно сошел бы с ума, если бы ласковые проявления привязанности и радости со стороны неведомого существа не помогли ему понять, что этим чудовищем был его собственный ньюфаундленд по кличке Тигр, тайком проникший вслед за хозяином на судно.

Пес, бывший ему другом на протяжении семи лет, оказался рядом, и к Гордону вернулась надежда. Он попытался собраться с мыслями, но чувство времени полностью изменило ему. Сколько же дней он был погружен в болезненную апатию?

Затем у него началась лихорадка, а в довершение несчастий опустела фляга с водой. Пим решил во что бы то ни стало добраться до трапа, но во время качки плохо закрепленные ящики отвязались и теперь перемещались по всему трюму, то и дело преграждая ему дорогу. Тем не менее после тысячи мучительных усилий Гордон все же достиг трапа. Но напрасно пытался он открыть люк, ведущий на палубу. Не помог и нож — люк оставался плотно закрытым. Обезумев от неудачи, получая удары и теряя последние силы, почти умирая, он дополз до своего тайника и упал там навзничь. Тигр попытался утешить его своими ласками, но в конце концов животное испугалось хозяина и время от времени глухо рычало на него. Теперь всякий раз, как Гордон протягивал к собаке руку, он неизменно находил пса лежащим на спине лапами кверху.

Видите, с какой последовательностью По подготавливает читателя к будущим событиям — так что начинаешь верить во все, ожидать чего угодно, дрожь охватывает вас, когда вы читаете название следующей главы: «Тигр взбесился». Хоть бросай книгу!

Но прежде чем испытать предельный ужас, Гордон, лаская Тигра, нащупал маленькую полоску бумаги, привязанную под левой передней лапой животного. Долго он пытался отыскать спички и наконец, наскребя немного фосфора, поспешно поджег его и при свете слабого, быстро прогоревшего огонька прочел окончание одной из строчек: «...кровь... Оставайтесь в укрытии, от этого зависит ваша жизнь».

Кровь! Ай да слово в подобном положении! Именно в этот момент он заметил при свете горящего фосфора странные изменения в поведении Тигра. Пим уже не сомневался, что из-за отсутствия воды собака взбесилась. И теперь, если только он обнаружит намерение покинуть свое убежище, собака, видимо, захочет преградить ему путь. Тогда, чтобы предохранить себя от укусов, сильно напуганный Гордон застегнул одежду на все пуговицы и вступил в отчаянную борьбу с животным. В конце концов ему удалось одержать верх и закрыть собаку в той самой клетке, где прежде прятался сам, после чего он свалился без чувств. Из оцепенения его вывел какой-то шум, шепот, его имя, произнесенное вполголоса. Над ним склонился Огюст, который подносил к его губам бутылку воды.

Так что же случилось на борту? Экипаж взбунтовался, капитана и двадцать одного матроса убили. Огюст же спасся благодаря неожиданному покровительству со стороны некоего Питерса, матроса, наделенного невероятной физической силой. После всех этих ужасных событий «Грампус» продолжал свой путь, и рассказ о том, что на нем происходило, по словам романиста,

...состоит из происшествий, полностью выходящих за пределы человеческого опыта и настолько преступающих естественные пределы людской жестокости, что я описываю их безо всякой надежды добиться доверия ко всему тому, о чем рассказываю,

подбадривая себя лишь мыслью, что время и научный прогресс дадут объяснение хотя бы некоторым из моих самых важных и невероятных утверждений.

Мы это увидим. Я постараюсь рассказать все как можно короче. У бунтовщиков было два вождя: помощник капитана и кок Питерс. Будучи соперниками, они враждовали между собой. Барнар воспользовался этим и рассказал про Гордона Питерсу, который мечтал захватить корабль и у которого с каждым днем становилось все меньше сторонников. Вскоре смерть одного из матросов предоставила им удобный случай. Было решено, что Гордон сыграет роль привидения, а заговорщики воспользуются ужасом, вызванным появлением духа.

Спектакль состоялся. Он вызвал у зрителей леденящий ужас, и схватка началась. Питерс и два его союзника при помощи Тигра одержали победу и остались на борту втроем, если не считать еще одного матроса, Паркера, впоследствии к ним присоединившегося.

Но тут разразилась страшная буря. Огромной волной бриг положило на борт, туда же сместился и груз, какое-то время удерживая судно в опасном положении. Однако мало-помалу корабль выпрямился.

Затем следуют жуткие сцены голода, так как все попытки пробраться на камбуз заканчивались неудачей. Все это описано необыкновенно живо и захватывающе.

В довершение всех страданий случилось ужасающее происшествие, вполне в духе гения По.

Терпящие бедствие увидели вдалеке судно, крупную шхуну-бриг голландской постройки, выкрашенную в черный цвет, но с хорошо заметным, покрытым золотой краской гальюном[577]; судно то приближалось к ним, то отдалялось, а потом возвращалось снова. Казалось, его экипаж не очень уверенно придерживается курса. Наконец судно прошло всего в двадцати футах от «Грампуса», и страдальцы смогли заглянуть на палубу чужака. О ужас! Она была завалена трупами! На борту не было ни одного живого существа! Только ворон медленно прогуливался посреди мертвецов. Потом ужасный корабль скрылся, унеся с собой страшную тайну того, что на нем случилось.

В последующие дни муки голода и жажды усилились. Может быть, только страдания оказавшихся на плоту «Медузы»[578] позволяют дать приблизительное представление о том, что происходило на борту. Дело дошло до того, что вполне серьезно встал вопрос о людоедстве; бросили жребий, и судьба оказалась немилостива к Паркеру.

Так несчастные дожили до 4 августа. Барнар умер от истощения. Корабль, повинуясь какой-то неотвратимой силе, мало-помалу переворачивался и вскоре закачался килем вверх. Терпящие бедствие перебрались к нему поближе. Тем временем муки голода стали немного слабее, потому что киль судна покрывал толстый слой цирропод[579], которые могли служить отличным пропитанием, но вот воды по-прежнему не хватало.

Наконец 6 апреля[580], после новых ужасов и чередования надежд и отчаяния, они были подобраны капитаном Гаем, командовавшим ливерпульской шхуной «Джейн Гай». Только тогда трое[581] несчастных узнали, что они продрейфовали с севера на юг не менее двадцати пяти градусов[582].

«Джейн Гай» шла на охоту за тюленями[583] в Южные моря[584]. 10 октября она отдала якорь в Кристмас-Харбор, на острове Десоласьон[585].

Двенадцатого ноября шхуна покинула Кристмас-Харбор и через пятнадцать дней достигла островов Тристан-д’Акунья[586]. 12 декабря капитан Гай решил провести разведку в направлении полюса. Рассказчик делает любопытный обзор истории открытия этих морей, говоря о попытках знаменитого Уэдделла[587], ошибки которого убедительно исправил наш Дюмон-Дюрвиль[588] во время экспедиции на «Астролябии» и «Старательном».

«Джейн Гай» пересекла шестьдесят третью параллель 26 декабря, в самый разгар антарктического лета, и оказалась посреди плавучих льдов. 18 января экипаж в первый раз выловил труп животного, по всем признакам — сухопутного.

В длину оно достигало трех футов, а в высоту — всего шесть дюймов, ноги у него были очень короткими, ступни вооружены длинными ярко-красными блестящими когтями, очень походившими на веточки кораллов. Тело покрывала изумительно белая шерсть, шелковистая и гладкая. Хвост, достигавший в длину почти полутора футов, утончался к концу, как у крысы. Голова напоминала кошачью во всем, кроме висячих ушей, болтающихся как у собаки. Зубы отличались тем же ярким цветом, что и когти.

Девятнадцатого января под восемьдесят третьим градусом широты показалась земля. Навстречу шхуне высыпали черные как смоль дикари, которые, очевидно, приняли корабль за живое существо. Капитан Гай, успокоенный миролюбием туземцев, решил посетить их селения, находящиеся во внутренних районах встреченной земли. В сопровождении двенадцати матросов он после трех часов ходьбы прибыл в деревню Клок-Клок. Среди отправившихся в поход был и Гордон.

С каждым шагом, пройденным нами по этой стране, — вспоминает он, — мы всё сильнее убеждались, что находимся на земле, полностью отличающейся от всех, виденных до сей поры цивилизованными людьми.

В самом деле, деревья нисколько не походили на растения жарких стран, горные породы характеризовались совершенно иным видом и составом; еще более странной оказалась вода.

Она была такой чистой, какой никогда не бывают всем знакомые известковые воды, однако при этом на вид не обладала обычной чистотой, предлагая глазу всевозможные оттенки пурпурного цвета; именно так переливается рисунок на шелковой ткани.

Животные в той стране своим внешним видом также сильно отличались от всех известных в других краях.

Экипаж шхуны «Джейн Гай» поладил с туземцами. Был организован новый поход в глубь страны. На борту шхуны остались только шесть моряков, все остальные ушли. Отряд, сопровождаемый туземцами, двигался по извилистым и узким долинам. Внимание Гордона привлекла стена из мягкой породы, уходившая высоко вверх; ее пересекали несколько трещин. Гордон вместе с Питерсом и неким Уилсоном захотели исследовать одну из них.

Внезапно я ощутил, — рассказывает он, — сотрясение земли, ужасный толчок, не сравнимый ни с чем, что я испытал до сих пор. Мне даже подумалось, что это разверзлись недра нашей планеты и настал конец света.

Они были погребены заживо. Придя в себя, Питерс и Гордон увидели, что Уилсона раздавило, а они оказались внутри холма, состоявшего из некоего подобия мыльного камня[589]. Их похоронил катаклизм, но... катаклизм, вызванный искусственно. Это дикари обрушили гору на экипаж «Джейн Гай», и все моряки, кроме Питерса и Гордона, погибли.

Они принялись рыть туннель в мягкой породе, и вскоре им удалось проделать отверстие, сквозь которое они увидели толпу туземцев, сновавших по берегу. Аборигены пытались атаковать шхуну, а оставшиеся на ней моряки защищались, стреляя из пушки. Но в конце концов шхуну все же взяли, подожгли, и вскоре она с ужасающим грохотом взлетела на воздух, погубив несколько тысяч человек.

Долгое время Гордон и Питерс прожили в лабиринте, питаясь только орехами. Гордон так хорошо запомнил форму лабиринта, оканчивавшегося тремя обрывами, что в своих записках даже приводит его рисунок, так же как и изображение каких-то зарубок, сделанных на его стенах.

Благодаря сверхчеловеческим усилиям Питерсу и Гордону удалось выбраться на равнину, по ней, несмотря на преследование толпы орущих дикарей, добраться до каноэ, где прятался один туземец, и выйти в море.

Теперь они оказались в Антарктическом океане, «огромном и пустынном, на широте свыше восьмидесяти четырех градусов, в утлом каноэ, со съестными припасами, состоявшими только из трех черепах».

Из собственных рубах они соорудили некое подобие паруса. Вид этого полотна сильно подействовал на их невольного пленника, который никак не мог решиться прикоснуться к нему и, казалось, был охвачен страхом белизны. Между тем лодчонка продвигалась вперед и вскоре вошла в области неизведанные и удивительные.

Высокая стена из серого легкого пара постоянно закрывала южный горизонт, иногда пучки длинных сверкающих лучей прорывали его, перемещались с востока на запад, а потом снова собирались в одну линию...

Моряки столкнулись с еще более странным явлением: температура морской воды постоянно росла и вскоре стала такой высокой, что ее невозможно было терпеть, а поверхность моря все явственнее приобретала молочный оттенок.

Гордон и Питерс выяснили наконец у своего пленника, что остров, на котором произошло несчастье с их кораблем, называется Цатал.

Между тем всякий раз, когда к дикарю подносили какой-нибудь белый предмет, бедняга бился в конвульсиях.

Вскоре на море началось сильное волнение. Его сопровождало свечение пара высоко над головой.

Когда волнение утихало и свечение прекращалось, челнок засыпала очень тонкая белая пыль, напоминающая пепел (но это, разумеется, был не пепел).

Так продолжалось несколько дней. Постепенно троих несчастных начали охватывать беспамятство и апатия, а руки больше не могли вынести высокой температуры воды.

Теперь я целиком процитирую окончание этой удивительной истории:

9 марта. Похожее на пепел вещество падает вокруг нас в огромных количествах. Завеса пара поднялась на значительную высоту над южным горизонтом, причем стала приобретать некую более определенную форму. Я мог бы сравнить ее только с безграничным водопадом, бесшумно низвергающимся в море с какого-нибудь исполинского уступа, теряющегося где-то высоко в небе. Этот колоссальный занавес заслонил всю южную сторону горизонта. От него не исходило ни малейшего звука.

21 марта. На нас опустился зловещий мрак, но из молочных глубин океана вырывался ослепительный поток света, обтекавший борта лодки. Мы изнемогали от белого пепельного ливня, обрушивавшегося на нас и на наше суденышко и таявшего в тот самый миг, как он соприкасался с поверхностью воды. Верх водопада полностью потерялся в пространстве. Тем временем стало ясно, что мы приближаемся к нему с ужасающей скоростью. Время от времени на этом покрове появлялись большие разрывы, но они тут же закрывались, лишь слегка приоткрыв глазу клубящийся хаос мимолетных бесформенных видений и выплеснув мощный, хотя и бесшумный, поток воздуха, возмущавший своим движением охваченный пламенем океан.

22 марта. Мрак заметно сгустился. Его ослабляла только отражающаяся в воде белизна огромного занавеса. Стая огромных мертвенно-белых птиц постоянно кружилась над нашим необычным парусом... И наконец нас увлекло в объятия гигантского водопада. Будто специально для того, чтобы нас пропустить, в белой завесе открылась бездонная расселина. А на нашем пути, прямо по курсу, возникла закутанная в плащ человеческая фигура, намного превышавшая размерами любого из жителей Земли. Кожа у этого человека цветом напоминала безукоризненную белизну свежего снега...

На этом рассказ обрывается. Продолжит ли его кто-нибудь? И когда? В область невозможного суждено проникнуть человеку более смелому и отважному, чем я[590].

Тем не менее можно поверить, что Гордону Пиму удалось спастись, поскольку он написал эту странную книгу. Однако умер, не успев ее закончить. По, кажется, сильно сожалел об этом и сделал все, чтобы хоть как-то восполнить отсутствие конца.

Итак, я дал вам представление об основных произведениях американского писателя. Не слишком ли долго останавливался я на диковинном и сверхъестественном? Нет, потому что По на самом деле создал новую литературную форму, порожденную восприимчивостью его непомерного (воспользуюсь одним из его специфических словечек) воображения.

Оставив в стороне непонятное, будем восхищаться главным, что есть в творениях По: новизной ситуаций, обсуждением малоизвестных фактов, наблюдениями за отклонениями в человеческих способностях, выбором сюжетов, вечно странными личностями героев, их болезненным и нервным темпераментом, их манерой своеобразно выражаться. А между тем среди всех этих невозможностей нередко можно встретить правдоподобие, захватывающее доверчивого читателя в плен.

Теперь же да будет мне позволено привлечь ваше внимание к материалистической стороне этих историй, в которых никогда и ничего не объясняется вмешательством Провидения. По, кажется, его совсем не принимает и стремится все объяснить законами физики, по мере необходимости даже придумывая их. В нем не чувствуется той веры, какую должно было бы принести постоянное созерцание сверхъестественного. Он создает фантастическое хладнокровно, если можно так выразиться. Несчастный является апостолом материализма. Только мне кажется, что в этом не столько виноват его темперамент, сколько сказывается влияние чересчур практичного и индустриального общества Соединенных Штатов. Он пишет, думает, мечтает по-американски, то есть как трезвомыслящий человек. Отметив такую тенденцию, будем восхищаться его произведениями.

Необыкновенные истории позволяют судить о том чрезмерном возбуждении, в котором постоянно находился Эдгар По. К несчастью, его натуре требовалось нечто большее, и эта чрезмерность запросов привела писателя к ужасному алкогольному заболеванию, как точно выразился он сам. Последнее и стало причиной его смерти.

ПО ПОВОДУ «ГИГАНТА»

Похоже, что после смелых попыток Надара[591] аэростатика[592] вновь начала двигаться вперед. Одно время казалось, что эта наука давным-давно предана забвению, во всяком случае с конца 18-го столетия она почти не прогрессировала. Тогдашние физики как будто бы все уже открыли: газообразный водород для наполнения баллона, сеть для удержания оболочки и подвешивания к ней корзины и, наконец, выпускающий газ клапан. Равным образом были найдены способы подъема, а также спуска с помощью выпуска газа или сбрасывания балласта. Итак, вот уже на протяжении восьмидесяти лет искусство аэронавтики оставалось неизменным.

Значит ли это, что эксперименты Надара дали новый толчок прогрессу? Возможно, и я бы даже сказал: «очевидно». И вот почему.

Прежде всего этот отважный и неустрашимый человек вернул к жизни забытую науку. Он воспользовался своим положением в прессе, своими отношениями с журналистами, чтобы привлечь внимание публики. В начальный период великих открытий всегда необходим человек такого склада, искатель трудностей, любитель невозможного. Он ставит опыты, пробует, добивается в той или иной степени успеха и в конце концов сдвигает дело с мертвой точки. И тогда приходят ученые; они спорят, пишут, делают расчеты, и в один прекрасный день успех становится очевидным для всех.

Вот этот-то процесс и вызвали к жизни смелые полеты Надара. Если искусство подъема летательного аппарата и управления им в воздухе найдет применение на практике, то этим потомки во многом будут обязаны Надару.

Не буду рассказывать здесь о путешествиях «Гиганта»; другие сделали это, участники, отправлявшиеся в полет, чтобы рассказать о нем, и занимавшие удобные места. Я хочу только в немногих строках описать направление, которым пытается идти аэронавтика.

Прежде всего, повторю вслед за Надаром, «Гигант» должен стать последним воздушным шаром; трудности, возникшие во время его спуска, слишком хорошо показали, как опасен в полете такой большой аппарат[593], как легко становится он неуправляемым.

Итак, от воздушных шаров хотят попросту отказаться. Но возможно ли такое? Г-н Бабине[594] верит в это так, словно сам предложил эту идею. В свою очередь, господа де Понтон д’Амекур[595] и де Лаландель[596] утверждают, что победили трудности и решили проблему.

Но, прежде чем познакомиться с деталями их изобретения, закончим с воздушными шарами. Позвольте мне рассказать вам об аппарате г-на де Люза[597]. Я видел, как работает его модель, и это, безусловно, самая хитроумная из всех придумок, касающихся управления аэростатом, если только аэростат вообще является управляемым объектом. Впрочем, изобретатель шел логичным путем: вместо того чтобы искать способ толкания корзины, он пытается толкать сам шар.

Для этого он придал его оболочке форму удлиненного цилиндра. На этом цилиндре он укрепил лопасти винта. Потом соединил обе оконечности цилиндра с корзиной намотанной на блоки проволокой. Эта проволока может передавать импульс вращательного движения от любого моторчика к цилиндру, и тот будет буквально ввинчиваться в воздух.

Аппарат, безусловно, работает, и притом работает хорошо. Разумеется, он не в состоянии преодолевать очень сильные воздушные течения, но при ветрах средней силы, я полагаю, им можно управлять. Впрочем, в распоряжении аэронавта есть еще наклонные крылья; если повернуть их под определенным углом, то можно избавиться от вертикальных рывков.

Настоящий баллон должен быть изготовлен из меди, дабы избежать потери водорода, газа весьма летучего, и г-н де Люз надеется управлять подъемом и спуском с помощью кармана, помещенного внутри оболочки, в который он будет закачивать насосом воздух.

Такова в самых общих чертах схема его изобретения. Очевидно, что хитрее этой задумки может быть только идея о шаре, становящемся винтом. Будет ли удача сопутствовать г-ну де Люзу? Увидим, поскольку он обещает на своем аппарате в течение двух дней прогуливаться над Парижем.

Но я возвращаюсь к проекту Понтона д’Амекура и Лаланделя. В нем есть нечто серьезное; остается узнать, осуществима ли их идея средствами современной механики?

Вам, конечно, знакома детская игрушка, представляющая собой лопасть, которой придают быстрое вращение при помощи энергично разматываемой веревки; тогда предмет взлетает, и до тех пор, пока винт сохраняет свое вращательное движение, пока движение продолжается, аппарат не падает. Представьте себе действующую непрерывно пружину — тогда игрушка останется в воздухе.

Именно на этом принципе основан геликоптер г-на Понтона д’Амекура. Воздух — достаточная опора для винта, разрезающего его по косой. С точки зрения физики, это верно, и я собственными глазами видел, как летают небольшие модели, изготовленные упомянутыми господами: сжатая пружина, будучи отпущенной, поднимается вместе с винтом.

Но очевидно, что столб воздуха, разгоняемый винтом, придает аппарату вращение в обратном направлении; следовательно, к этому неудобству еще надо привыкнуть, поскольку аэронавт будет буквально ошеломлен этим воздушным вальсом. Установив два винта, вращающихся в противоположных направлениях, г-н Понтон д’Амекур может добиться полной неподвижности. Используя третий винт, вертикальный, он может направлять свое летательное устройство, куда пожелает. Итак, при помощи двух первых винтов он удерживает себя в воздухе, а с помощью третьего толкает свой аппарат так, как если бы дело происходило в воде.

Вот теоретически и найдено средство: геликоптер, но удастся ли построить его на практике? Все зависит от выбора мотора, вращающего винты. Он должен быть одновременно и мощным, и легким. К сожалению, до сих пор сделанные из алюминия или железа моторы, работающие на сжатом воздухе или на паре, не давали удовлетворительных результатов.

Я хорошо знаю, что конструкторы работают над моделями, а надо оперировать крупными объектами, потому что по мере роста размеров аппарата уменьшается его относительный вес. В самом деле, машина мощностью в двадцать лошадиных сил весит гораздо меньше двадцати машин мощностью в одну лошадиную силу каждая. Будем же терпеливо ждать решающего опыта. Изобретатели — люди образованные и решительные, они сделают все, чтобы реализовать свое открытие[598].

Однако им нужны деньги, и, возможно, много денег. Именно для того, чтобы получить эти деньги, Надар отдает всего себя: он собирает толпу, чтобы та глазела на его смелые подъемы. Однако зрителей приходит не так уж много, потому что они, вероятно, рассчитывают только на сиюминутное удовольствие. Если Надар предложит что-либо новое, пусть эти зрители подумают о будущей пользе, и тогда Марсово поле[599] не сможет вместить всех желающих.

Как видим, речь больше не идет о том, чтобы планировать или пассивно летать в воздухе. Задача состоит в нахождении способа совершать управляемые полеты.

Один ученый сказал с изрядной долей юмора: «Человек очень хорошо бы сделал, если бы превратился в птицу, но он смог бы стать только индюком, причем глупым индюком».

Так давайте же восхвалять геликоптер, взяв девизом слова Надара: «Всё возможное сбудется».

МЕРИДИАНЫ И КАЛЕНДАРЬ

Сообщение, направленное в Географическое общество (к заседанию 4 апреля 1873 г.) в ответ на запрос гг. Урье и Фараге, пожелавших узнать, на каком меридиане происходит смена дат по гражданскому календарю[600].

Господа!

Центральная комиссия Географического общества поручила мне ответить на очень интересный вопрос, который одновременно сформулировали гражданский инженер г-н Урье и главный инженер ведомства путей сообщения департаментов Ло и Гаронна г-н Фараге.

Полагаю, сходство между содержанием их писем и моего романа «Вокруг света в восемьдесят дней», вышедшего три месяца назад, — простое совпадение. В качестве введения в интересующий нас вопрос я прошу у названных господ разрешения процитировать строки, которыми кончается мое произведение.

Речь идет об очень странной ситуации, которую описал Эдгар По в рассказе под названием «Неделя с тремя воскресеньями». Повторяю, речь идет о том положении, в которое попадают люди, совершающие путешествие вокруг света, направляясь либо на восток, либо на запад. В первом случае, вернувшись в исходную точку своего маршрута, они выигрывают сутки, во втором — теряют их. Я писал:

Действительно, отправившись на восток, Филеас Фогг (герой моей книги) двигался навстречу солнцу, и, следовательно, длительность суток для него уменьшалась на четыре минуты каждый раз, как он пересекал) очередной меридиан. Так как окружность земного шара разделена на триста шестьдесят градусов, то, если умножить это число на четыре минуты, мы получим ровно двадцать четыре часа. <...> Иными словами, пока Филеас Фогг, отправившись на восток, видел прохождение солнца по небесному меридиану восемьдесят, раз, его коллеги, остававшиеся в Лондоне, наблюдали подобное явление только семьдесят девять раз.

Итак, вопрос соответствующим образом задан, и мне остается только резюмировать его.

Каждый раз, когда путешествие вокруг света совершается в восточном направлении, выигрываются сутки. Каждый раз, когда путешествие вокруг света совершается в западном направлении, теряются сутки, то есть те самые двадцать четыре часа, за которые Солнце в своем видимом движении обходит Землю. Так что это время и в том, и в другом случае надо соотнести с длительностью самого путешествия.

На практике этот результат выражается в том, что морская администрация как бы добавляет довольствия на липшие сутки кораблям, следующим из Европы и огибающим мыс Доброй Надежды, и, напротив, вычитает их у экипажей, идущих вокруг мыса Горн. Именно этим можно объяснить тот странный факт, что матросы, двигающиеся в восточном направлении, питаются лучше плывущих на запад. В результате, когда и те и другие возвращаются в порт отправления, получается, что одним досталось больше завтраков, обедов и ужинов, чем другим, несмотря на то что они пробыли в море одинаковое количество минут. На что следует объяснение: они, мол, и работали на целые сутки больше. Однако эти сутки они, разумеется, не «прожили».

Таким образом, господа, из приведенного рассуждения о потерянном или выигранном дне в зависимости от направления движения надо сделать логичный вывод, что смена даты должна совершаться в каком-то одном месте земного шара. Но где же находится эта точка? Вот проблема, требующая решения, и нет ничего удивительного, что она привлекла внимание авторов упомянутых ранее писем. Оба письма, следовательно, можно свести к одному положению: «Да, имеется привилегированный меридиан, где осуществляется перемена даты», — утверждает г-н Фараге. «Так где же находится этот особый меридиан?» — вопрошает г-н Урье.

Прежде всего, господа, я скажу, что ответить на этот вопрос с чисто космографической точки зрения очень трудно. Вот если бы гг. Урье и Фараге могли мне сказать, в какой стороне горизонта солнце вставало в первые дни творения, если бы они знали, на каком меридиане впервые установился полдень, ответить на их вопрос было бы легко. Я бы сказал им: вот этот-то первый меридиан и является, по выражению г-на Фараге, привилегированным, именно о нем и спрашивал г-н Урье. Но ни один из этих инженеров не прожил столь долго, чтобы наблюдать первый восход лучезарной звезды, а следовательно, не может сказать мне, где располагался первый меридиан. Так что, оставив пока научную сторону дела, перейду к практической и попытаюсь разъяснить ее в нескольких словах.

Из вывода о том, что при следовании на восток выигрываются сутки, а при следовании на запад — теряются, проистекает ошибка, сохранявшаяся в течение длительного времени. Первые мореплаватели навязали — причем совершенно неосознанно — свой календарь новым землям. Как правило, дни отсчитывали в зависимости от того, в каком направлении следовали первооткрыватели — в восточном или западном. Европейцы, достигая этих неизвестных стран, заселенных туземцами, которых не слишком беспокоило, по каким дням и числам они поедают себе подобных, — европейцы, повторяю, вводили свой календарь, так и оставшийся там навсегда. Так на протяжении столетий в Кантоне[601] точкой отсчета был приезд Марко Поло, а на Филиппинах — прибытие Магеллана.

Однако ошибка в согласовании дат должна была создавать проблемы в торговой практике. Поэтому лет двадцать назад (точнее сказать не могу, но это может сделать наш уважаемый коллега господин адмирал из Парижа) в Маниле окончательно решили установить европейский календарь, урегулировавший ситуацию и ставший, так сказать, официальным.

Добавлю, что меридиан, с помощью которого регулируют счет времени, на практике существует уже давно. Это сто восьмидесятый, считая от нулевого; именно по нему устанавливают судовые хронометры; в качестве нулевого же для английских судов принят меридиан Гринвича, для французских — Парижа, для кораблей Соединенных Штатов Америки — Вашингтона.

В результате возникают ситуации, описанные в английском журнале «Природа», куда я в 1872 г. переправил вопрос, сформулированный двумя упомянутыми инженерами:

На вопрос мистера Пирсона, опубликованный в номере от 17 апреля (28 жерминаля. — Ж. Л.), не может быть дан точный или научный ответ ввиду того, что естественной демаркационной линии, или линии перемены дат, не существует, а установление таковой производится по соглашению, то есть является условным. Еще не так давно расходились календарные даты в Маниле и Макао[602], а до передачи территории Аляски американцам даты там отличались от счета дней на соседних территориях британской Америки. Тогда вступило в действие правило, гласившее, что в пунктах с восточной долготой за точку отсчета принимается прибытие европейцев через мыс Доброй Надежды, а в пунктах с западной долготой — через мыс Горн. Это правило нашло практическое применение в Тихом океане. С тех пор капитан всякого судна при пересечении сто восьмидесятого меридиана обычно вносил в судовой журнал соответствующую запись, добавляя день или сохраняя прежнюю дату в зависимости от направления, в котором шел корабль. Если же капитан пересекал указанный меридиан, но сразу же возвращался назад, то не производил смены дат. Таким образом в океане время от времени могут и должны встречаться корабли, капитаны которых придерживаются различных дат. Самый известный случай такого рода произошел во время войны с Россией, когда наша эскадра[603] встретилась у берегов Камчатки с китайской эскадрой.

Приведенная цитата, господа, может внушить вам предвзятое мнение о возможном решении нашей проблемы. После обсуждения вопроса с практической стороны я осветил его также с исторической точки зрения, но научен ли полученный результат? Нет, хотя о таком решении упоминается в письме г-на Фараге.

Теперь, чтобы окончательно ответить на этот вопрос, позвольте мне, господа, процитировать письмо, направленное лично мне одним из крупнейших наших математиков, г-ном Ж. Бертраном[604] из Института[605]:

Вчерашняя наша беседа натолкнула меня на одну идею об упомянутой продолжительности путешествий. Предположим, что некий господин, воспользовавшись подходящим транспортом, покидает Париж в четверг, в полдень. Он направляется в Брест, потом в Нью-Йорк, Эдо[606] и так далее, а возвращается в Париж ровно через двадцать четыре часа, преодолевая по пятнадцать градусов земной окружности в час.

На каждой станции он спрашивает: «Который час?» И слышит в ответ неизменное: «Полдень». После этого он спрашивает: «А что за день недели сегодня?»

В Бресте ему отвечают: «Четверг», то же он слышит в Нью-Йорке... Но по возвращении в Понтуазе[607], например, ему говорят: «Пятница».

Где же произошел переход? На каком меридиане наш путешественник, если он истинный католик, мог и должен был выбросить ветчину, ставшую для него запретной?

Очевидно, что смена даты должна быть резкой. Она будет происходить в океане или же в тех странах, жители которых понятия не имеют о количестве дней в неделе.

Теперь предположим, что на одной параллели, проходящей через континент, живут цивилизованные народы, говорящие на одном языке и подчиняющиеся одним и тем же законам; предположим также, что двух соседей разделяет упомянутая воображаемая линия, и вот в полдень один из них говорит: «Сегодня у нас четверг», а другой утверждает: «Сегодня у нас пятница».

Предположим, что один из этих соседей живет в Севре[608], а другой в Бельвю[609]. Не будут же они жить с восьмидневной неделей! Нет, они просто договорятся о календаре, и тогда двусмысленное положение прояснится, хотя, с другой стороны, появится и сохранится постоянный сдвиг в названиях дней недели.

Это письмо, господа, одновременно и весьма логичное, и очень остроумное, как мне кажется, окончательно решает вопрос, поставленный перед Географическим обществом.

Да, двусмысленность остается, но она остается, так сказать, в скрытой форме. Действительно, в том случае, когда параллель пересекает густонаселенные континенты, между живущими на этой параллели могли бы возникнуть недоразумения. Однако предусмотрительная природа, кажется, предпочла не давать людям лишнего повода для споров. Между великими нациями она расположила пустыни и океаны. Переход от дня потерянного ко дню обретенному происходит незаметно во время плавания в морях, разделяющих народы. Упомянутую двусмысленность, однако, нельзя установить, поскольку корабли в этих бескрайних просторах постоянно находятся в движении.

Не стоит продолжать, господа, и я заключаю свое выступление следующим резюме.

С практической точки зрения:

1. Принятием манильского отсчета дат достигнута договоренность о едином календаре.

2. Капитаны меняют даты в своих судовых журналах, когда пересекают сто восьмидесятый, то есть контрольный, меридиан, и это пересечение фиксируется судовым хронометром.

С научной точки зрения:

Смена дат осуществляется без каких-либо затруднений в пустынях или океанах, разделяющих заселенные территории.

По этой причине в будущем мы не станем свидетелями вооруженного столкновения двух цивилизованных наций, отстаивающих честь национального календаря.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ

НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ

Дорогой месье Жене!

Вот несколько замечаний, которые Вы попросили меня сделать о полете «Метеора».

Вы знаете, при каких обстоятельствах должен был произойти подъем: шар относительно мал, вместимость его всего девятьсот кубических метров, весит он вместе с корзиной и такелажем двести семьдесят килограммов, наполняется газом, великолепно подходит для освещения, но именно поэтому имеет среднюю подъемную силу. Шар должен был взять четырех человек: воздухоплавателя Эжена Годара и трех пассажиров: месье Деберли, адвоката, месье Мерсона, лейтенанта 14-го линейного полка, и меня.

Но перед самым стартом оказалось, что всех поднять невозможно. Поскольку месье Мерсон уже поднимался на аэростате в Нанте, и тоже с Годаром, он согласился — но чего это ему стоило! — уступить свое место месье Деберли, совершавшему, как и я, свою первую воздушную экскурсию. Уже раздалось традиционное «Отпускай!», и мы были готовы покинуть землю...

Но мы не учли сына Эжена Годара, бесстрашного девятилетнего сорванца, неожиданно вскарабкавшегося в корзину; из-за него нам пришлось выбросить два балластных мешка из четырех. Осталось всего два! Никогда еще Эжен Годар не взлетал в таких условиях. Поэтому на продолжительный полет рассчитывать не приходилось.

Мы начали подъем в пять часов двадцать четыре минуты. Шар взлетал медленно, по наклонной траектории. Ветер нес нас на юго- восток, а небо было несказанно чистое. Только на горизонте застыли грозовые облака. Обезьянку Жака отец выбросил на парашюте за борт. Это позволило нам подниматься быстрее, и в пять часов двадцать восемь минут мы, согласно показаниям барометра-анероида, уже парили на высоте восьмисот метров.

Город с такой высоты смотрелся великолепно. Площадь Лонгвиль напоминала муравейник, населенный черными и рыжими муравьями — людьми, одетыми в штатское платье и военные мундиры. Шпиль кафедрального собора понемногу уходил вниз, указывая наподобие стрелки высоту нашего подъема.

В корзине воздушного шара не ощущалось движения ни в горизонтальном, ни в вертикальном направлении. Поэтому казалось, что горизонт постоянно находится на одной и той же высоте. Только его радиус все увеличивался, и земля под корзиной уходила вниз, как в воронку. В то же время воздух был совершенно спокоен и стояла абсолютная тишина, нарушаемая только скрипом ивовой корзины, в которой мы находились.

В пять часов тридцать две минуты из-за туч, закрывавших западный край неба, пробился солнечный луч и начал подогревать оболочку; заполнявший ее газ расширился, и мы, не сбрасывая балласта, оказались на высоте 1200 м, максимальной за всё время нашего путешествия.

И вот что я оттуда увидел. Прямо под нами оставался Сент-Ашёль со своим чернеющим парком, сжавшимся так, словно я смотрел на него в перевернутый бинокль. Кафедральный собор будто приплюснуло к земле, и его шпиль потерялся среди городских зданий. Сомма вилась тонкой светлой лентой, железные дороги напоминали линии, прочерченные рейсфедером. Улицы казались спутанными шнурками, фруктовые сады походили на обычный развал зеленщика, поля представали разноцветными лоскутками, вроде тех, что в давние времена портные вывешивали у своих дверей. Амьен превратился в скопление сероватых кубиков, напоминающих вывалившиеся из перевернутого ящика нюрнбергские игрушки[610]. А дальше, словно кучи щебенки, разбросанные для укладки покрытия исполинской дороги, располагались окрестные деревушки: Сен-Фюсьен, Виллер-Бретоннё[611], Ла-Нёвиль, Буайе, Камон, Лонго.

В это мгновение внутренность аэростата осветилась. Я посмотрел через нижний аппендикс[612], который Эжен Годар всегда держал открытым. Яркий свет позволял различать чередующиеся желтые и коричневые боковые поверхности «Метеора». Ничто не выдавало присутствия газа — ни цвет, ни запах.

Тем временем мы начали спускаться, потому что шар потяжелел. Чтобы удержаться на набранной высоте, надо было сбросить балласт. Тысячи рекламных листовок, выкинутые за борт, показали, что воздушное течение, проходящее под нами, более сильное. Нас несло на деревню Лонго, перед которой раскинулись болотистые ложбины.

— Мы что же, сядем в болото? — спросил я Эжена Годара.

— Нет, — ответил он. — Но, поскольку балласта у нас больше нет, придется выбросить мой саквояж. Нам надо обязательно перелететь через болото.

Мы продолжали падать. В пять часов сорок три минуты в пятистах метрах от земли нас подхватил сильный порыв ветра. Мы пронеслись над фабричной трубой, притянувшей наши взоры. Воздушный шар, словно мираж, отражался в многочисленных болотцах. Человеческий муравейник разрастался, а на дорогах была заметна суета. Но вот показалась маленькая лужайка между двумя железнодорожными колеями, как раз перед станцией.

— Ну? — спросил я.

— Ну? Мы перелетим через железную дорогу и через деревню, что виднеется за нею! — ответил Эжен Годар.

Ветер крепчал. Мы видели это по раскачивающимся кронам деревьев. Ла-Нёвиль осталась позади. Перед нами расстилалась равнина. Годар бросил стопятидесятиметровую веревку — гайдроп[613], потом якорь. В пять часов сорок семь минут якорь стукнулся о землю. Потом открылся клапан. Подбежали несколько услужливых зевак, схватились за гайдроп, и мы мягко, без какого-либо толчка коснулись земли. Воздушный шар сел словно большая и полная сил птица, а не как дичь с подбитым дробью крылом.

Двадцать минут спустя оболочка шара опала, ее свернули, упаковали, погрузили в телегу, а нас наемный экипаж увез в Амьен.

Вот, дорогой месье Жёне, несколько моих замечаний, кратких, но точных. Позвольте добавить, что простая воздушная прогулка и даже долгое странствие на аэростате нисколько не опасны, если вы летите с Эженом Годаром. Это человек хладнокровный, отважный, умный и опытный. Он совершил уже свыше тысячи полетов как в Старом, так и в Новом Свете. Он никогда не полагается на случай и старается все предусмотреть. Никакое происшествие не может застать его врасплох. Он знает, куда летит и где опустится. Место для посадки н выбирает с изумительной проницательностью. Он действует с математической точностью, с барометром в одной руке и балластным мешком в другой. Его аппараты содержатся в великолепном состоянии. Никогда не заедает клапан, никогда не бывает складок на оболочке. «Разрывная веревка» всегда наготове и в любой момент может прорезать аэростат, если из воздушного шара, задевшего землю, необходимо выпустить газ для экстренной посадки. Опыт, хладнокровие, глазомер сделали Эжена Годара настоящим мастером воздухоплавания, воздух держит его и его экипаж, воздух его несет, и ни один аэронавт, как известно, не может с ним сравниться. Воздушное путешествие становится рядом с ним полностью безопасным. Это даже не путешествие, а сон — увы, всегда слишком короткий сон!

Примите, дорогой месье Жёне, мои наилучшие пожелания и пр., и пр.

Жюль Верн

РЕЧЬ НА ОТКРЫТИИ

МУНИЦИПАЛЬНОГО ЦИРКА В АМЬЕНЕ[614]

Дамы и господа!

Вероятно, вы не без удивления прочитали в программе музыкального вечера имя некоего артиста, который в данный момент находится перед вами[615]. Ему и в самом деле предназначена довольно жалкая роль в концерте, организованном г-ном Гонтье, председателем «Гармонии», при дружном участии других музыкальных обществ нашего города. Почему же этот чужак отважился появиться на концертной эстраде перед столь многочисленным и внушающим уважение собранием? Ему всего недостает: дикции, жестикуляции, привычки говорить на публике. Его голос с трудом доносится до последних рядов у ограды. Это очень смелый поступок с его стороны! И он просит по возможности терпеливо выслушать его и постараться понять. Он будет иметь честь один, без помощи даже аккомпаниатора, исполнить перед вами несколько вариаций на тему открытия нового муниципального цирка. Бывают, кажется, романсы без слов, на этот же раз будут слова без романсов.

Итак, с вашего позволения, перенесемся мысленно в те времена, когда мы мечтали, давая волю своему воображению. В один прекрасный день Амьен очнулся от долгого восемнадцатимесячного сна. И вот в погожее июньское воскресенье толпы людей покидают свои предместья — Бове, Сен-Пьер, Эн и Сен-Морис — и направляются к площади Лонгвиль. Эти люди идут по великолепным, засаженным в четыре ряда деревьями бульварам, которые пересекают тридцать восемь улиц, пять площадей и два вокзала четырехкилометровой дугой, соединяя верхний и нижний отрезки течения Соммы.

Все мы, добропорядочные амьенцы, любим площадь Лонгвиль, немного жаркую летом и слегка прохладную зимой. Мы любим кусты сирени и липы, обрамляющие своей зеленью маленькую пустыню, на которой наш замечательный садовник г-н Ларюэль обыкновенно размещает клумбы и газоны городского оазиса. Любим парады и праздники, которые здесь проводятся. Любим и фонтан, и облачка белого пара, которые то и дело возникают у обоих выходов из соседствующего с площадью туннеля и которые слишком часто загрязняет черный паровозный дым. Любим и здешний деревянный цирк, сероватый купол которого напоминает шляпку гигантского гриба.

Но что случилось? Какой сюрприз! Вид площади полностью изменился. Теперь здесь уже нет миниатюрной Сахары. Нет фонтана. Изнуренная кормилица и ее вечно голодные младенцы убежали в другие рощи[616]. Нет деревянного цирка. Вместо огромной, слегка подгнившей криптогамы[617] посреди зеленого массива возвышается нечто, напоминающее — да простится мне это фантастическое сравнение — великолепное, гигантское наргиле[618]. Его покрытый чеканкой рукав оканчивается мундштуком, выпускающим легчайший дым, а колба вся сияет и искрится под амьенским небом.

Откуда явилось это чудо и что за маг сотворил его по мановению волшебной палочки?

Прежде чем ответить на этот вопрос, дамы и господа, позвольте мне вспомнить старый цирк и даже пожалеть о нем. У него были свои прекрасные дни и не менее прекрасные вечера. Он любезно предоставлял свою арену для вручения школьных наград и призов Стрелкового общества, для собраний и конференций, посвященных замечательным людям, в том числе г-ну Жюлю Симону[619] и г-ну Фердинанду де Лессепсу[620]. Там проходили школьные праздники, состязания гимнастов и фехтовальщиков, блестящие концерты, на которых «Гармония» г-на Гонтье, «Симфоническое общество» г-на Тореля и «Орфеон» г-на Жанвье с успехом выступали под руководством своих талантливых дирижеров: Бланкемана, Бюло, Дотена и Гриньи. Там мы часто аплодировали военным оркестрам под управлением гг. Турнёра и Довена, духовому оркестру амьенских пожарников под руководством г-на Лонжи и сельским оркестрам. Там мы слушали великих исполнителей, инструменталистов и певцов, и среди них — наших сограждан, которыми мы гордимся: гг. Оге, Делакруа, Дезире Мор, Гудруа, Десена, Нике, Женена, Кюни, Фюзье, Серрасена, Юка, Бро, Дувиля, Жоне и многих других[621]. И наконец, венцом карьеры деревянного цирка стал фестиваль в честь Гуно[622], ради которого г-н Торель предложил нашим музыкальным обществам объединить свои усилия, чтобы воздать должное французскому маэстро.

Как видите, тот деревянный цирк, так дерзко выстроенный г-ном Скитом по проекту г-на Годелета, хорошо послужил нашему городу. Открытый 23 июня 1874 года, он просуществовал… столько, сколько живут подобные сооружения. Конечно, он потускнел, одряхлел, выглядел непрезентабельно. Он оседал под нашими ногами. Дождь и ветер свободно проникали через его дырявую крышу, но цирк молодцевато держал ее, несмотря на то что она как будто слегка съехала набок. И как раз потому, что это сооружение было временным, оно могло бы прожить еще долго, если бы через пятнадцать лет — день в день — после своего рождения не было принуждено уступить место своему наследнику.

Итак, наша признательность старому цирку и приветствия новому!

Когда возник вопрос о реконструкции циркового здания, один из самых заслуженных наших сограждан сказал: «Если вы будете его перестраивать, да еще на площади Лонгвиль, то должен получиться только памятник».

Муниципальная администрация поняла это. Ее не остановили даже огромные расходы. Распростившись с идеей дешевого цирка, г-н Фредерик Пти решился на большое и красивое здание. Он обратился к амьенскому мастеру, уже создавшему в городе несколько жилых домов, здание почты и телеграфа, фасад женского лицея, новые залы Пикардийского музея, педагогический институт, приют для душевнобольных, — к г-ну Эмилю Рикье, главному архитектору департамента. Спешу добавить, что было бы несправедливо не упомянуть о заслугах его собратьев, также много сделавших для украшения нашей старой Самаробривы[623].

Дамы и господа, теперь вы знакомы с творением мастера и, конечно, не пожалеете для него аплодисментов. Задача стояла сложная: необходимо было создать условия и для развлечения, и для просвещения, — но ее оказалось возможным решить, построив просторное помещение, одинаково подходящее как для концертов и состязаний, так и для конференций, всегда имеющих успех у избранной публики. Разве не оправдывается в зданиях подобного типа старая латинская поговорка: «Ad ludum, ad lucem»?[624]

Теперь пришло время, уважаемые дамы, предложить вам путешествие вокруг, внутри и, я бы даже сказал, над нашим новым цирком. Я приглашаю в него только наших любезных зрительниц, хорошо зная, что мужчины будут настолько обходительны, что не смогут не последовать за нами. Не бойтесь усталости и головокружения, милые дамы! Речь идет о прогулке прямо-таки идеальной. Мы совершим ее мысленно, вам только нужно будет представить, что к вашему корсажу приделаны крылья, и быть готовыми их раскрыть.

Прежде всего остановимся возле портика этого монументального сооружения, в архитектуре которого так удачно соединились стиль Древнего Рима и итальянского Ренессанса. Восемь колонн с каннелюрами[625] и сложными, очень тонко выполненными капителями[626] поддерживают немного скругленный резной антаблемент[627], украшенный по фризу[628] золотой надписью: «Муниципальный цирк». Карниз с двойными волютами[629] и зубцами протянулся в основании искусно отделанного фронтона[630]. В центре его помещена античная маска, изображающая искаженное криком лицо и украшенная причудливо изогнутыми лентами. Возможно, из ее широко раскрытого рта вырывается древний клич: «Эвоэ! Эвоэ!»[631], если только она попросту не зазывает нас, пользуясь языком рынка: «Берите билеты и входите!» Но как бы то ни было, ей не удастся нарушить гордое спокойствие двух расположившихся по углам фронтона крылатых пантер, каждая из которых опирается лапой на шар, а в качестве атрибутов при них находятся тирс[632] и  виноградная гроздь. Их лучше было бы назвать химерами…[633] Пусть так и будет! Но химера, сказал как-то Виктор Гюго, будучи чудовищем, одновременно является и воплощением мечты, и эти символические животные вполне уместны у входа в здание, предназначенное не только для показа выездки школы Франкони[634].

А теперь начнем прогулку вокруг здания. Два бара и два кафе, облицованные красным фландрским мрамором и украшенные картушами[635] с гербами Амьена, в чьих каркасах гармонично повенчались железо и бронза, демонстрируют свои элегантные стеклянные витрины, зрительно расширяющие фасад и придающие ему монументальность. Дело в том, что крышами для них служат широкие террасы, ограждения которых, состоящие из балясин, почти доходят до балконов и пристроек по бокам, создавая впечатление архитектурной целостности. Мощные опоры, расположенные в углах шестнадцатигранного здания, придают ему еще большую прочность. Все это вместе представляет собой образец строительного искусства, как его понимают современные архитекторы. Железо, камень, медь, бронза, мрамор, цемент, гипс, кирпич, дерево соединились здесь в поистине демократическом братстве.

И хотя большинства этих материалов нет на нашей пикардийской земле, хотя камень прибыл из карьеров Савоньер в департаменте Мёз, хотя железо добыто в шахтах Омона в департаменте Нор, хотя гипс привезен из Парижа, а цемент — из Васси и Булони, но, по крайней мере, рабочие, занятые на строительстве, почти все были жителями нашего города. А поскольку сегодня вечером они, любезно приглашенные г-ном мэром, присутствуют на этой церемонии, давайте поздравим их и поблагодарим за проявленные умение и старание! Благодаря осторожности архитекторов, подрядчиков и мастеров в ходе строительства не случилось ни одного серьезного несчастного случая, и на переклички все являлись в полном составе. Штукатурными работами руководил г-н Телье, цементными — г-н Бушар, работами со свинцом и оцинковкой — г-н Шатлен, плотницкими работами — г-н Дробек, работой каменщиков — гг. Лолё и Мерсье, роспись производилась под руководством г-на Руйяра, обивка — г-на Биршлера, столярные работы — г-на Аемеля, отоплением занимался г-н Ваймель, слесарными работами руководили гг. Шуп и Трио, кровельными — г-н Пейен. Все они были верными сотрудниками Эмиля Рикье, а неутомимый персонал его бюро оказывал им всю необходимую помощь. Наконец, главному архитектору помогали инженер-механик г-н Блондель, котлостроители гг. Велье и Лесюор, электрик г-н Кане, орнаментщик г-н Беж.

Что же до украшений фронтона, то они созданы другом г-на Рикье, очень талантливым скульптором г-ном Жерменом, автором изваяний в замке Шантийи[636] и парижском Дворце правосудия.

И вот мы за пристройками цирка. В подземелье бывшего бастиона, когда-то облюбованном городскими ребятишками, обустроили подвал, где выпарные аппараты, развивающие мощность в восемьдесят лошадиных сил, приводят в движение две динамо-машины, питающие электрические лампочки на куполе и фасаде. А немного позади на четырехфутовом портике, словно малое дитя Эйфелевой башни, поднимается дымовая труба смелой и даже величественной формы[637].

Скучная материя эта труба! Не лучше ли было как-то скрыть ее, задвинуть в один из дальних уголков площади или перенести на одну из прилегающих улиц? Г-н Эмиль Рикье даже на миг не задумался над этим. И разве его решение не самое практичное? В самом деле, с тех пор как мы стали пользоваться электрическим освещением, быть может, следует в современных строительных проектах согласовывать вспомогательные строения с основными? Будущее решит этот вопрос.

Продолжим наш путь вдоль основания многоугольника, периметр которого насчитывает не менее ста пятидесяти метров. Бросим взгляд на цоколь, выгодно отличающийся от стен своей обработанной поверхностью. Оценим ту ювелирную точность, с какой сквозь их толщу пробиты стильные, с тройными проемами окна, которые пропускают потоки дневного света, а когда стемнеет, щедро излучают вечернее освещение. Выше бегут лепные орнаменты четко прорисованного карниза и водосточный желоб, над которым располагаются шестнадцать пинаклей[638], сообщающихся с внутренней полостью опор и служащих для проветривания зала.

И вот, сударыни, наступил момент воспользоваться вашими крылышками, чтобы подняться на поверхность грандиозного циркового купола! Проделайте безо всяких опасностей то, что нашим рабочим приходилось с большим риском выполнять на качающихся ходулях. Грациозно вспорхните вдоль ребер купола до самого центрального фонаря. Как прочно покоится он на поддерживающих его консолях![639] С каким изяществом обвивает его колье из антефиксов[640] с львиными головами! С какой элегантностью вырисовывается на фоне неба его верхушка, где полощется на ветру французский флаг, который все мы приветствуем радостными криками!

Но прежде чем спуститься, оглядитесь вокруг. Перед вами предстанут самые высокие здания города: кафедральный собор, звонницы десятка церквей, башенка особняка Ванье-Фике, купол музея, взметнувшаяся ввысь крыша башни муниципалитета — любопытный и своеобразный ансамбль, в который цирк Эмиля Рикье вносит свою, такую современную ноту. А потом извольте легко соскользнуть на землю. И тогда после чудес, которыми мы любовались снаружи, перед вами предстанут чудеса, что кроются внутри.

Поднявшись по ступеням из бретонского гранита, мы попадаем в аванзал с лепным потолком, барельефами на стенах и мозаичным полом, творением итальянцев Занусси, которое дополняет отделку помещения. Затем позади нас остается просторный округлый вестибюль, задрапированный декоративным зеленым бархатом, изготовленным на пикардийских фабриках. На его полу разноцветными камешками выложено пять звезд и дата — 1889. Это год постройки цирка и одновременно — столетняя годовщина[641]. Между делом отметим, что все тысяча сто семьдесят два делегата от трех сословий, образовывавшие век назад ассамблею Генеральных штатов[642], могли бы с большим удобством разместиться в этом здании.

Справа и слева, под сводами, поддерживающими амфитеатр, находятся помещения, куда убирают приспособления для олимпийских упражнений[643], склады реквизита, уборные для артистов различных жанров и конюшни для целого эскадрона четвероногих артистов. Три коридора, ведущие к самой арене, предназначены для зрителей первого яруса и почетных гостей. Две внешние и две внутренние лестницы, разбегаясь в разные стороны на втором этаже, позволяют легко попасть во второй и третий ярус, так что публике не приходится давиться ни при входе, ни при выходе. При этом все двери широко открываются. Кстати, каждому зрителю справедливая, но строгая муниципальная администрация гарантирует место шириной в пятьдесят сантиметров — это средняя величина, установленная путем сравнения предельно тучных и предельно худых фигур. Ничто не мешает с любого места смотреть на сцену, которую сегодня занимают наши музыкальные общества, и на балкон, предназначенный для циркового оркестра. Благодаря замысловатому механизму часть сцены может подниматься уступами и превращаться в дополнительные места амфитеатра. И тогда на семнадцати рядах мягких скамеек смогут разместиться три тысячи человек.

Стены античного красного цвета, расписанные цветочными гирляндами, украшает полихромный фриз[644], составленный из миловидных, улыбающихся женских лиц, которые чередуются со строгими мужскими. Этот фриз соединяет мощные консоли, на которые опираются ребра купола, сходящиеся к его центру. А разве не восхитительны чудесный потолок с его кессонами[645], обрамленными золотой каймой, завитки тонких арабесок[646] на нем, гирлянды цветов и обилие роз в кессонных ромбах, а также двенадцать гальванических лун, вместе с целым созвездием ламп накаливания, посылающих нам свои лучи? Эти сверкающие, но нисколько не греющие лучи, милые дамы, не вызовут увядания цветов и зелени на ваших шляпках. Не бойтесь, что клумбы на ваших головках потеряют свою свежесть в слишком нагретом воздухе. Всего одно нажатие руки — и маленький аппарат уберет стекло с фонаря купола, чтобы свежий воздух смог достичь самых удаленных уголков зала, то есть я хотел сказать — цветника.

Дамы и господа, мы закончили нашу прогулку. Самое время уступить место артистам, которым вам не терпится аплодировать.

Эту краткую речь оправдывает только самое искреннее восхищение нашим новым цирком. Да, Амьен может гордиться подобным зданием! Мне неизвестно, насколько дорого оно обошлось. Но я знаю, что оно стоит этих денег, хотя в городе еще долго будут обсуждать сумму, которую на него потратили.

А впрочем, часто ли настоящее задается вопросом, насколько расходы архитекторов прошлого соответствовали строительным сметам? Да и в будущем кто станет разбираться в том, намного ли нынешние архитекторы превысили подобные сметы? Нет! Долг настоящего заключается в том, чтобы быть благодетелем будущего. На этой площади воздвигнуто монументальное здание, и если наши правнуки не будут признательны нынешней амьенской администрации, то, значит, к тому времени из нашего мира вообще исчезнет благодарность! Наш муниципалитет построил здание полезное, необходимое каждому крупному городу, и будем надеяться, что, ободренный этим успехом, он захочет продолжить благородное начинание, выстроив еще одно подобное сооружение.

После нового цирка — новый театр!

А теперь, дамы и господа, еще раз взгляните на этот сияющий купол, такой легкий, такой воздушный, хотя его вес исчисляется двумястами пятьюдесятью тысячами килограммов. Не кажется ли он вам кусочком неба, усыпанным звездами? Укрепленный в основании тройным металлическим поясом, стянутый поперечинами, которые оказывают сопротивление раздвиганию ребер, купол необыкновенно прочен. Он не боится даже артиллерийского выстрела! Он не боится даже людей, которые реализуют себя в злобной критике, разжигают зависть и повторяют глупости!

Да, прочен! И хотя галлы когда-то говорили: «Мы ничего не боимся, если только небо не упадет нам на головы!» — будьте уверены, это были не ваши предки. Небо Рикье не упадет на вас!

И тем не менее, как видно, плохо информированные репортеры считают, что им следует распространить слух, который наверняка вызовет сильное волнение не только в сельских коммунах, но и по всему краю. Когда он дойдет до Бове[647], тот, несомненно, встрепенется на своем историческом холме, описанном в воспоминаниях Габриэль, а в Камоне[648] могут решить, что, как только Амьен будет погребен под руинами своей муниципальной постройки, для их города наконец-то настанет час провозгласить себя столицей Пикардии.

Как же тяжело это слышать! Болтуны с бульваров Фонтен и Май вполголоса обмениваются сплетнями, воздев руки к небу.

— Он долго не простоит! — говорит один.

— Говорят, в стенах щели! — объясняет другой.

— Слишком тяжела кровля! — добавляет первый.

— Сколько же несчастных погребет она под собою? — шепчет второй собеседник.

Короче, рано или поздно кровля должна обрушиться, возможно, даже в самый день торжественного открытия, и эту катастрофу несомненно не причислят к самым крупным в XIX веке.

«Не ходите в цирк! Не ходите в цирк!»

Этот крик грозит стать всеобщим.

Все это не может не впечатлять людей, в частности достойных пансионеров Сен-Шарля, собирающихся на свои посиделки на скамейках бульвара. Да и сам я, входя сегодня вечером в этот зал, приговоренный к столь быстрому уничтожению, не был свободен от некоторого беспокойства.

Я повторял про себя: «Хоть бы дирижеру оркестра г-ну Жосюэ не пришлось убедиться в том, что трубы "Гармонии" или "Симфонического общества" могут обрушить эти стены, подобно иудейским фанфарам, что некогда сровняли с землей стены Иерихона!»[649]

Эмиль Рикье не обращал на все это внимания. Опираясь на скрупулезные расчеты, ведомый опытом, он продолжал осуществлять свой дерзкий проект, ничего в нем не меняя. И когда верхние настилы лесов, на которых лежали фермы, были удалены, осадка здания, предусмотренная в размере двадцати миллиметров, не превысила и пяти. Показалось даже, что леса, лишенные своих планок, чуть-чуть приподнялись в такой психологически важный момент!

Дамы и господа!

Новый цирк — произведение искусства, но при этом наша муниципальная администрация пожелала снабдить его самыми последними достижениями современной индустрии. Это, бесспорно, самое красивое, а также самое совершенное по оснащению здание из всех, что на сегодняшний день возведены во Франции и за ее границами. Оно построено прочно и с соблюдением всех правил. Оно выстоит, как бы сильно ни раскачивали гимнасты свои трапеции, прикрепленные к его фермам. Оно выдержит все бури митингов, если — не дай-то бог! — его арена когда-нибудь станет ареной политической борьбы. Талант архитектора обеспечил зданию такую долговечность, какая только возможна для самых совершенных творений в этой области.

Нет! Оно не рухнет, и какое еще доказательство может быть лучше, какая гарантия тверже, чем то, что оно не рухнуло сегодня вечером от ваших бурных аплодисментов, которыми вы приветствовали его триумфальное открытие!

ИДЕАЛЬНЫЙ ГОРОД

Дамы и господа!

С вашего разрешения я отвлекусь от своих обязанностей руководителя Амьенской академии[650], председательствующего на общем собрании, и вместо обычной речи расскажу об одном происшествии, случившемся со мной. Заранее приношу свои извинения, и не только моим коллегам, неизменно благосклонным ко мне, но прежде всего вам, дамы и господа, чьи ожидания могут быть обмануты.

В начале прошлого месяца я присутствовал при распределении лицейских призов. И на этом же заседании, не покидая своего кресла, совершил под руководством преподавателя господина Карто, позднее ставшего нашим коллегой, прогулку по старому Амьену[651], который так опоэтизировали умелые карандаши Дютуа[652]. От этой экскурсии по нашей маленькой индустриальной Венеции, которую на севере образуют одиннадцать рукавов Соммы, у меня остались чудесные впечатления.

Вернувшись к себе, на бульвар Лонгвиль, я поужинал и лег спать.

Все происходившее до сих пор было вполне обычно, и, вероятно, в этот день все порядочные люди вели себя похожим образом.

Обычно я пробуждаюсь рано, но на следующее утро по непонятной причине открыл глаза, когда день уже был в полном разгаре. Я проспал не менее пятнадцати часов! И отчего бы это? Ложась в постель, я не принимал никакого снотворного. И не читал на ночь никакого официального доклада!..

Как бы то ни было, но, когда я встал, было уже далеко за полдень. Я открыл окно. Погода стояла чудесная. Мне казалось, что начавшийся день — среда. Однако, судя по наводнившей бульвары многолюдной толпе гуляющих, наступило воскресенье. Одевшись и наспех позавтракав, я вышел на улицу.

В этот день, дамы и господа, мне было суждено, если вспомнить один из нечастых каламбуров Наполеона I, «переходить от одного сюрприза к другому».

Судите сами.

Едва оказавшись на тротуаре, я был атакован тучей мальчишек, оравших во всю глотку: «Программа выставки! Пятнадцать сантимов! Кому программу?»

— Мне! — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать о последствиях, которые могло повлечь за собой это невинное желание.

Дело в том, что как раз накануне я сообщил сборщику налогов размер суммы, которую составляли средства на моем счету и движимое имущество. И, правду сказать, как и многие другие, я так диковинно оценил размеры собственности, подлежащей обложению, что покупка программки могла меня разорить.

— Эй! — обратился я к одному из окружавших меня озорников. — Что за выставка?

— Региональная выставка, мой принц, — ответил тот. — Сегодня закрытие.

И вся шайка мигом разлетелась.

А я остался с этим случайно приобретенным титулом, впрочем, обошедшимся мне не более чем в три су.

Но что же это за региональная выставка? Если память мне не изменяла, она закрылась уже месяца два назад. Было ясно, что мальчишка просто обманул меня, продав старую программку.

Что было делать? Отнесясь к этому происшествию философски, я продолжил прогулку.

Но каково же было мое удивление, когда, дойдя до угла улицы Лемершье, я увидел, что она уходит за горизонт! Мне сразу же бросился в глаза длинный ряд домов, последние из которых скрывались за пригорком. Может быть, я оказался в Риме, в самом начале Корсо[653]? И эта Корсо дошла до новых бульваров? Целый квартал с особняками и церквами загадочным образом вырос тут в течение одной ночи?

Должно быть, все так и произошло, потому что прямо передо мной по улице взбирался забитый пассажирами омнибус — да, омнибус! — линии «F», ведущей от собора Богоматери до водохранилища.

— Черт возьми! — пробормотал я. — Надо бы спросить у таможенного надзирателя, что все это значит.

И направился к мосту, так элегантно переброшенному одним из наших бывших коллег через железную дорогу Северной компании[654].

Надзиратель отсутствовал. Почему? Может быть, со вчерашнего дня пошлина взимается на новом кольце бульваров? Надо бы узнать. Если надзирателя нет у южного края моста, то наверняка остался славный малый, собирающий милостыню у северного. Он-то всё мне и расскажет.

Я подошел к мослу. Мимо медленно проходил поезд. Машинист сотрясал воздух свистками и с оглушительным шумом выпускал пар из котла.

Возможно, глаза меня обманывали, но мне показалось, что вагоны построены на американский манер: с площадками, позволяющими пассажирам переходить из одного конца состава в другой. Я попытался разглядеть обозначающие компанию буквы, которые наносятся на стенки вагонов. Но вместо литеры «N», означающей север, я увидел «Р» и «F» — Пикардия и Фландрия! Чем вызвана эта замена? Может быть, игрою случая маленькая компания поглотила большую? Может быть, теперь вопреки прежним правилам составы из отапливаемых во время холодов вагонов пускают с середины октября? А вдруг появились купе, оборудованные надлежащим образом? И теперь, как в старые добрые времена, продают обратные билеты из Парижа в Амьен?

Таковы были главные преимущества поглощения Северной компании Пикардийско-Фландрской, прежде всего пришедшие мне в голову. Но стоило ли задумываться над подобными абсолютно непонятными мелочами? Я поспешил к спуску с моста.

Никакого нищего там не оказалось. Не было и следа человека с вывернутыми ступнями и белой бородой, протягивавшего шляпу с частотой пятьдесят движений в минуту.

Всему я бы поверил, дамы и господа, да, всему, но только не исчезновению этого симпатичного попрошайки. Он, казалось, стал неотъемлемой частью моста. Так почему же его нет на обычном месте? Две каменные лестницы, с двумя поворотами, выросли на месте козьих троп, еще вчера уходивших в сады. По ним спускалось и поднималось множество народа. Какую милостыню собрал бы бедняга!

Су, которое я намеревался положить в его шляпу, выпало у меня из рук. Коснувшись земли, монета издала своеобразный металлический звук, словно ударилась о твердую поверхность, а не о мягкий грунт!

Я присмотрелся. Прогулочную площадку наискось пересекала мостовая, выложенная из порфировых кубиков.

Ну и перемены! Значит, этот уголок Амьена уже нельзя будет называть «маленькой Лютецией»[655]? Представьте себе! Стало быть, здесь можно будет прогуливаться в дождливый день и не увязнуть по щиколотку? Значит, не надо будет больше месить глинистую грязь, столь ненавистную жителям Анривиля?[656]

Да! Я с наслаждением зашагал по муниципальной мостовой, спрашивая себя, дамы и господа, уж не назначил ли вчера министр общественных работ в ходе некой новой революции деятельных чиновников.

Но это еще не всё! Бульвары в тот день полили в надлежащее время — ни раньше ни позже, — в связи с чем в часы наибольшего наплыва гуляющих ни пыль не поднималась, ни вода не разливалась лужицами. Поперечные аллеи, заасфальтированные наподобие дорожек на Елисейских Полях в Париже, казались такими удобными. Возле каждой пары деревьев стояли двойные скамейки со спинками. Причем эти скамейки не были запачканы ни бесцеремонными кормилицами, ни простодушными в своих затеях детишками! А через каждые десять шагов возвышались бронзовые канделябры, укрывавшие изящные фонари в листве лип и каштанов.

«Господи! — воскликнул я про себя. — Если эти красивые аллейки так хорошо теперь освещены, если на месте прежних желтоватых газовых огарков сверкают звезды первой величины, значит, всё хорошо в этом лучшем из миров!»

Народу на бульваре было полным-полно. По мощеной дороге катились великолепные экипажи: одни были запряжены цугом, другими управляли с помощью длинных вожжей. Я с трудом продвигался среди гуляющих. Но, странное дело, все эти чиновники, торговцы, адвокаты, врачи, нотариусы, рантье были мне совершенно незнакомы; никого из них я прежде не встречал на музыкальных вечерах, а попадавшиеся навстречу офицеры принадлежали уже не к семьдесят второму полку, а к триста двадцать четвертому, да и кивера у них были новой модели. Никого не узнал я и среди красивых дам, небрежно расположившихся в креслах из тонких эластичных пластинок.

В самом деле, кто же были эти важно разгуливавшие в поперечных аллеях чудесницы, чьи фантастические туалеты опережали самую последнюю парижскую моду? Что за пучки искусственных цветов, напоминающие букеты, прикрепленные чуть ниже талии — может быть, немного низковато? Что за длинные шлейфы, прицепленные к маленьким металлическим колесикам, катятся со сладким шепотом по песку? Какие на модницах шляпки! Они украшены переплетенными лианами, древовидными растениями, тропическими птицами, змеями и миниатюрными ягуарами. По сравнению с этими шляпами даже бразильские леса выглядят несовершенными. А прически! Они так велики и тяжелы, что их элегантные обладательницы принуждены укладывать волосы в заплечные корзинки из ивняка, впрочем, изукрашенные с безупречным вкусом. И наконец, что за польские блузки! Это нагромождение складок, лент и кружавчиков кажется сложнее описать, чем саму Польшу.

Остолбенев, я застыл на месте. Гуляющие проплывали мимо меня наподобие некой феерической процессии. Я заметил, что среди них нет ни холостяков старше восемнадцати лет, ни незамужних девушек, которым было бы больше шестнадцати. Передо мной, нежно держась за руки, шествовали супружеские пары, окруженные таким муравейником детишек, какого, быть может, не видывали с тех пор, как Всевышний призвал плодиться и размножаться.

«Господи! — опять мысленно воскликнул я. — Если дети счастливы, значит, Амьен стал по-настоящему благополучным городом!»

Внезапно послышались странные звуки. Вступили горны. Я направился к обветшавшей эстраде, с незапамятных времен ходуном ходившей под ногами дирижеров.

На месте упомянутого сооружения стоял изящный павильон, на крыше которого располагалась очаровательная легкая веранда. У подножия павильона раскинулись широкие террасы, выходившие как на бульвар, так и на сад, разбитый чуть ниже. Полуподвальное помещение было отдано под великолепное кафе, отделанное с ультрасовременным шиком. Я протер глаза, спрашивая себя, уж не воплотился ли наконец в жизнь проект Ферагю[657] — к крайней радости этого смелого художника, да еще, словно по мановению волшебной палочки, в течение одной ночи!

И тут я перестал искать объяснения абсолютно необъяснимым фактам, находящимся за гранью возможного. Музыканты триста двадцать четвертого полка сыграли какую-то пьесу; в ней не было ничего человеческого, тем более — небесного! Все в ней было каким-то необычным. Никаких перерывов в музыкальных фразах и никакой широты. Не было ни мелодии, ни ритма, ни гармонии. Смесь несоизмеримого, как сказал бы Виктор Гюго. Квинтэссенция Вагнера! Звуковая алгебра! Торжество диссонанса! Все это производило впечатление оркестра, собравшегося только перед самым началом представления.

Люди, прогуливавшиеся рядом со мной, собирались группами и аплодировали; такую овацию мне приходилось слышать разве что на выступлениях цирковых гимнастов.

«Но это же музыка будущего! — невольно подумалось мне. — Значит, я уже не в своем времени?»

В это пришлось поверить, когда, приблизившись к афише с программой концерта, я прочел совершенно ошеломляющее название только что прослушанной пьесы:

«№ 1 — Размышления в ля-миноре о квадрате гипотенузы!»[658]

Меня начало охватывать беспокойство. Уж не сошел ли я с ума? А если еще нет, то не свихнусь ли в ближайшем будущем? Я побежал, и кровь застучала у меня в ушах. Мне необходимы были воздух, простор и абсолютная тишина пустыни. Площадь Лонгвиль была недалеко. Я поспешил туда, в эту маленькую Сахару. Я побежал туда...

И очутился в оазисе. Под большими деревьями царили тень и прохлада. Под цветочными массивами расстилались зеленые ковры. Воздух благоухал. Среди зелени журчал прелестный ручеек. Из старинной наяды, на которой время оставило свои неизгладимые следы, струилась чистая вода. Разумеется, без искусно устроенного приемника воды бассейн переполнился бы и затопил город. А вода эта была отнюдь не сказочной, не нарисованной на закопченном стекле или марле. Нет, это было самое настоящее химическое соединение водорода и кислорода, свежая питьевая вода, в которой кишели тысячи мелких рыбешек, хотя еще вчера они не смогли бы прожить в этом бассейне и часа. Я погрузил губы в эту воду, которую до сей поры все анализы признавали негодной, и она оказалась подслащенной, дамы и господа, что в тогдашнем своем состоянии экзальтации я нашел совершенно естественным.

Последний раз взглянул я на влажную наяду — так смотрят на чудо природы — и направился к улице Рабюйсон, задаваясь вопросом, сохранилась ли она еще.

Во всяком случае, налево вырисовалось огромное шестиугольное строение с величественным входом[659]. Оно служило одновременно и цирком, и концертным залом, достаточно большим, для того чтобы в нем звучала музыка, исполняемая и «Орфеоном», и «Филармоническим обществом», и «Гармонией», и «Хоровым союзом»[660], и фанфарами муниципальных добровольцев-пожарных,

В этом зале (что хорошо было слышно снаружи) огромная толпа аплодировала так, что стены, казалось, вот-вот обрушатся. Массе народа, собравшейся около здания, передавался энтузиазм находившихся внутри. У дверей на гигантских щитах огромными буквами значилось:

ПЬЯНОВСКИ

ПИАНИСТ

ИМПЕРАТОРА САНДВИЧЕВЫХ ОСТРОВОВ[661]

Я ничего не знал ни про императора, ни про его заурядного виртуоза.

— А когда же приехал этот Пьяновски? — спросил я у одного меломана, выделявшегося среди других чрезвычайно развитыми ушами.

— Он не приезжал, — ответил туземец, окинув меня странным взглядом.

— Так когда же приедет?

— И не приедет, — ответил любитель музыки.

При этом у него был такой вид, словно он хотел сказать: «А вы-то сами откуда явились?»

— Но если он не приедет, — продолжал я, — то как же он даст концерт?

— Он играет именно сейчас.

— Здесь?

— Да, здесь, в Амьене, и одновременно в Лондоне, Вене, Риме, Петербурге и Пекине!

«Ах, вон оно что! — подумал я. — Да все эти люди безумны! Быть может, каким-то образом разбежались пансионеры заведения в Клермоне?»[662]

— Послушайте... — начал было я.

— Да вы почитайте афишу! — прервал меня меломан, пожав плечами. — Разве вы не видите, что это электрический концерт?

И я прочел афишу. В самом деле, именно в этот самый момент знаменитый долбилыцик по слоновой кости, Пьяновски, выступал в парижском зале Эрц, однако при помощи электрических проводов его инструмент был соединен с роялями в Лондоне, Вене, Риме, Петербурге и Пекине. В результате в тот момент, когда он нажимал клавишу, одна и та же нота звучала на всех инструментах. Каждое прикосновение моментально передавалось по электрической сети!

Я хотел было войти в зал, но это оказалось невозможным. Уж не знаю, был ли концерт электрическим, но могу утверждать, что слушатели явно были наэлектризованы.

Нет-нет! Я находился не в Амьене. В городе, населенном серьезными и разумными людьми, не совершаются подобные вещи! Мне захотелось выяснить, так ли это, и я пошел по улице, которая должна была бы быть улицей Рабюйсон.

На месте ли библиотека? О да, и посреди двора мраморный Ломон[663] все еще угрожает прохожим, не выучившим грамматику.

А музей? На месте! И все еще виднеются, несмотря на старания муниципалитета, литеры «N», увенчанные короной[664].

А здание Генерального совета? Да вот оно, со своей монументальной дверью, через которую мы с коллегами привыкли проходить каждую вторую и четвертую пятницу месяца[665].

А здание префектуры? Здесь, и ветры долины Соммы треплют вывешенное на нем трехцветное знамя, словно оно находится под огнем бравого триста двадцать четвертого полка!

Я их узнал, эти здания. Но сколько домов изменило свой вид! Улица Рабюйсон стала похожей на бульвар Османа[666]. Я остановился в нерешительности, не зная что и думать... Но, когда попал на площадь Перигор, сомнений больше не осталось.

В самом деле, здесь случилось настоящее наводнение. Вода заливала мостовую, и казалось, что из-под земли бьет какой-то артезианский источник.

«Да это же водопровод! — мысленно вскрикнул я. — Большой водопровод, который годами строили здесь с математической точностью. Да, я нахожусь в Амьене, и притом в самом сердце старинной Самаробривы»[667].

Но в таком случае что же произошло здесь со вчерашнего дня? У кого бы спросить? Я же никого не знаю! Прямо как иностранец. И тем не менее невозможно, чтобы на улице Труа-Кайю я не нашел никого, с кем можно было бы поговорить.

Я поднялся по ней к вокзалу. И что же увидел?

Налево, отступив от окружающих домов, возвышалось великолепное здание театра[668] с широким фасадом, выполненным в том полихромном архитектурном стиле, который так неосторожно ввел в моду Шарль Гарнье[669]. Из уютного перистиля[670] прямо в зал поднимались лестницы. Не было ни барьеров, ни узких переходов, которые еще вчера служили для сдерживания, увы, малочисленной публики. Что же до прежнего зала, то он исчез, и остатки его, верно, продавались на рынке у «крутого склона» как обломки каменного века.

Когда я повернулся к театру спиной, мое внимание привлек ослепительный магазин на углу улицы Корп-Нюд-Сан-Тет. Витрины из резного дерева и венецианского стекла поражали изобилием роскошных товаров: дорогие безделушки, медь, эмали, ковры, фаянс — все это было в прекрасном состоянии, хотя и выставлено как предметы старины. Магазин казался настоящим музеем, содержавшимся с фламандской опрятностью. В витринах я не заметил ни одной паутинки, на паркете — ни единой пылинки. На фасаде виднелась черная мраморная плита, на которой было высечено имя известнейшего амьенского перекупщика, впрочем, совершенно не соответствующее товарам, что здесь предлагались, так как этот торговец всегда занимался продажей битой посуды[671]!

Я почувствовал первые симптомы помешательства и, будучи не в силах глядеть на все это, бегом пустился прочь. По дороге мне попалась площадь Сен-Дени. Ее украшали шумящие фонтаны, а вековые деревья отбрасывали тень на позеленевшего от времени бронзового Дюканжа[672].

Как сумасшедший я понесся вверх по улице Порт-Пари.

На площади Монплезир мне бросился в глаза огромный памятник. По углам его виднелись статуи Робера де Люзарша[673], Блассе[674], Деламбра[675] и генерала Фуа[676]. С лицевой стороны пьедестал украшали бюсты и бронзовые медальоны. А над всем сооружением возвышалась скульптура сидящей женщины с подписью: «Великим пикардийцам».

Как? Творение нашего коллеги господина Форсевиля[677] наконец-то с согласия муниципалитета обрело цоколь? В это невозможно было поверить.

Добравшись до бульвара Сен-Мишель, я посмотрел на вокзальные часы. Они отставали всего на сорок пять минут. Вот это прогресс! Словно лавина ворвался я на улицу Нуайон.

Здесь возвышались два здания, которых я не узнал, да и не мог узнать. По одну сторону улицы я заметил особняк Промышленного общества — не слишком новое здание, из трубы которого поднимался столб пара, наверняка приводившего в движение ткацкие станки Эдуара Гана[678]. Наконец-то мечта нашего ученого коллеги реализовалась. На другой стороне находился почтамт — великолепная постройка, представляющая удивительный контраст с сырой лавчонкой, откуда накануне после двадцатиминутного ожидания мне все-таки удалось выудить письмо через одну из этих узких форточек, столь благоприятствующих развитию ревматических болей в шее.

Это был последний удар, нанесенный моей бедной голове. Я искал спасения на улице Сен-Дени. Дворец правосудия — странное дело! — закончили строить, но здание апелляционного суда по-прежнему стояло в лесах. Я добрался до площади Сен-Мишель. Пьер Пустынник[679] все еще высился там, призывая к очередному крестовому походу. Я окинул беглым взглядом кафедральный собор. Звонницу правого крыла подновили, и теперь высоченный шпиль с крестом, некогда накренившийся под порывами западного ветра, выпрямился и напоминал громоотвод. Я устремился на площадь, куда выходила паперть. Теперь это уже не был узкий тупик с безобразными лачугами. Она раздалась в ширину. Красивые дома, что окружали ее, теперь позволяли максимально выгодно представить этот шедевр готического искусства ХIII века.

Я ущипнул себя до крови. Крик боли сорвался с моих губ, и это доказывало, что я не сплю. Я отыскал бумажник, проверил свое имя на визитных карточках. Это действительно было мое имя! Стало быть, я — это я, а не какой-нибудь господин, прибывший в самое сердце пикардийской столицы прямо из Гонолулу.

«Полноте! — сказал я себе. — Не надо терять голову. Либо Амьен со вчерашнего дня радикально переменился, что невозможно, либо я оказался совсем не в Амьене. Ну же! А водопровод на площади Перигор? Впрочем, Сомма ведь в двух шагах, пойду-ка... Сомма! Вот если бы мне вдруг сказали, что она впадает в Средиземное или Черное море[680], тогда я не имел бы права удивляться!»

Ровно в этот момент я почувствовал, как чья-то рука опустилась мне на плечо. В первую минуту мне показалось, что меня остановил полицейский. Но нет — прикосновение было вполне дружеским.

Я обернулся.

— Добрый день, дражайший пациент! — послышался ласковый голос одетого во все белое полного человека с круглым, улыбающимся лицом.

Могу поклясться, что я его никогда прежде не видел.

— Определенно. Но с кем, простите, имею честь?.. — спросил я, надеясь закончить разговор.

— Как, вы не узнаете своего доктора?

— Моего доктора зовут Леноэль[681], — ответил я, — и...

— Леноэль! — удивился человек в белом. — Ах, дорогой мой, да в своем ли вы уме?

— Пока еще да, а вот вы, похоже, уже свихнулись, — ответил я. — Так что выбирайте! — Мне казалось, я поступил вежливо, предоставляя ему выбор.

Собеседник внимательно посмотрел на меня, хмыкнул, и лицо его потемнело.

— Не нахожу, что вы очень рады нашей встрече. Ну да ладно. Довольно об этом! Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы ваше самочувствие оставалось хорошим. Прошли времена доктора Леноэля и его ученых собратьев, всеми почитавшихся Александра, Рише, Пёлеве, Фокона... С тех пор мы ушли далеко вперед!

— А! — вырвалось у меня. — Вы ушли вперед! Значит, теперь все ваши больные выздоравливают?

— Больные! Да разве у нас есть больные, с тех пор как во Франции приняты китайские обычаи? Ведь мы теперь — все равно что в Китае.

— В Китае! Это меня не удивляет.

— Наши пациенты платят нам гонорары только в том случае, если они хорошо себя чувствуют. Как только заболевают, касса закрывается. Так что мы заинтересованы в том, чтобы они никогда не болели. А значит, никаких эпидемий больше нет или почти нет. Повсюду видишь людей с отличным здоровьем, и мы ухаживаем за ними столь же тщательно, как фермер за своим наделом. Болезни! Да ведь при новой системе они разорили бы всех докторов, а между тем наша профессия, наоборот, процветает.

— А что, у адвокатов дела обстоят так же? — улыбаясь, спросил я.

— Ну нет! Вы же хорошо понимаете, что в таком случае сразу же прекратились бы все процессы, тогда как, как бы там ни было, кое-какие легкие заболевания еще остаются... Им особенно подвержены скупцы, стремящиеся сэкономить на наших гонорарах. Посмотрим, дражайший клиент, что там с вами случилось?

— Да ничего.

— Теперьгто вы меня узнали?

— Да, — согласился я, лишь бы не возражать этому странному доктору, который, впрочем, мог почему-то быть настроен против меня.

— Я не позволю вам захворать! — воскликнул он. — Иначе вы меня разорите. А ну-ка, покажите язык!

Я покорно высунул язык, причем выражение моего лица, вероятно, было довольно жалким.

— Гм-гм! — пробурчал он, разглядывая его в лупу. — Язык обложен. Дайте-ка проверю пульс.

Я покорно протянул руку.

Доктор вытащил из кармана маленький прибор, про который мне недавно рассказывали, приложил его к моему запястью, и на заранее приготовленной бумаге появилась диаграмма. Он быстро прочитал ее — так служащий телеграфа читает депешу.

— Черт возьми! Черт возьми! — при этом негромко повторял он.

Потом вдруг вынул термометр и, прежде чем я успел ему помешать, сунул его мне в рот.

— Сорок градусов! — вскрикнул он. И страшно побледнел, назвав эту цифру. Очевидно, с его гонораром возникали сложности.

— Да что же это такое?! — Я все еще был возмущен неожиданным измерением температуры.

— Гм-гм...

— Да, знаю я такие ответы, но они плохи тем, что не слишком понятны. Хорошо! Я скажу вам, доктор, что меня беспокоит. Кажется, сегодня утром у меня крыша поехала.

— Рановато что-то, дражайший клиент, — ответил он шутливым тоном, который, несомненно, избрал, чтобы меня успокоить.

— Не смейтесь! — Я почти кричал. — Я больше никого не узнаю! Даже вас, доктор! Мне кажется, что мы никогда не встречались.

— Ах, вот оно что! Ну, меня вы видите только раз в месяц, когда я захожу за своим небольшим жалованьем.

— Да нет же! И я все время спрашиваю себя, Амьен ли этот город. Не правда ли, мы ведь находимся на улице Бове?

— Да-да, дражайший пациент. Это — Амьен. Ах, если бы у нас было время подняться к основанию шпиля кафедрального собора, вы бы сразу же узнали столицу нашей Пикардии и защищающие ее форты. Вы узнали бы очаровательные долины Соммы, Авра[682], Селлы[683], затененные прекрасными деревьями, приносящими не более пяти су в год, но сохраненные в неприкосновенности великодушными властями. Вы узнали бы внешние бульвары, окружающие город зеленым кольцом, и перешагивающие через реку по двум великолепным мостам[684]. Вы узнали бы промышленные районы, быстро растущие на правом берегу Соммы, с тех пор как там разобрали цитадель. Вы узнали бы широкую магистраль, каковой является улица Турн-Куаф[685]. Вы узнали бы... Но после всего случившегося, дражайший клиент, мне трудно вам противоречить, и, если вам это доставит удовольствие, мы отправимся в Карпантра!..[686]

Я очень хорошо видел, что этот милый человек пытается не вступать со мной в пререкания, ведь сумасшедшим надо потакать.

— Доктор, — сказал я, — послушайте... Я буду покорно исполнять ваши предписания... Я не хочу красть у вас... свои деньги. Но позвольте задать вам один вопрос.

— Говорите, дражайший клиент.

— Сегодня у нас воскресенье?

— Первое воскресенье августа.

— Какого года?

— Начало безумия характеризуется именно потерей памяти, — пробормотал он. — Это, видимо, надолго.

— Какого года? — настаивал я.

— Года...

Но в тот самый момент, когда доктор собирался ответить, ему помешали какие-то громкие крики.

Я обернулся. К нам приближался странный на вид человек лет шестидесяти, окруженный толпой зевак. Он выглядел растерянным и, казалось, с трудом удерживался на ногах. Можно было бы сказать, что от него осталась только половина.

— Кто это? — спросил я у доктора.

Тот взял меня за руку:

— Надо бы его отвлечь, иначе его мономания прогрессирует так быстро, что...

— Я вас спросил, кто этот человек и почему толпа осыпает его насмешками?

— Этот человек! — ответил доктор. — Как, вы спрашиваете меня, кто он такой? Но это же единственный и последний холостяк, оставшийся во всем департаменте Соммы!

— Последний?

— Вне всякого сомнения! Слышите, как над ним издеваются?

— Стало быть, теперь запрещается быть холостяком! — воскликнул я.

— Почти что... После введения налога на холостяков. Это прогрессивный налог. Чем человек старше, тем больше он платит, а поскольку, с другой стороны, он имеет все меньше возможностей для заключения брачного союза, то в короткий срок доходит до полного разорения. Несчастный, которого вы видите, просадил на этом налоге целое состояние!

— А у него что же, такое непобедимое отвращение к прекрасному полу?

— Нет, это у прекрасного пола к нему непобедимое отвращение. Он триста двадцать шесть раз терпел неудачу при попытке вступить в брак.

— Но, в конце-то концов, остались же хоть какие-нибудь незамужние девушки?

— О, очень мало! Очень мало! Как только они достигают брачного возраста, так сразу же выходят замуж.

— А вдовы?

— Ах, вдовы! Им не дают времени перезреть. Едва лишь пройдет десять месяцев, как пожалуйте в мэрию. На данный момент, полагаю, во всей Франции найдется не более двадцати пяти незанятых вдов.

— Ну а вдовцы?

— О, они-то свой срок отбыли! Их освобождают от этой обязательной службы, и им нечего бояться налоговых агентов.

— Теперь-то я понимаю, почему на бульварах полным-полно старых и молодых пар, соединенных брачным покровом.

— Который на самом-то деле является лишь флагом реванша, дорогой мой пациент! — ответил доктор.

Я не смог удержаться от смеха.

— Пойдемте, пойдемте, — проговорил он, сжимая мою руку.

— Минуточку!.. Так мы и правда в Амьене, доктор?

— Опять он за свое! — недовольно пробурчал он.

Я повторил свой вопрос.

— Да-да, в Амьене.

— А год у нас какой?

— Я же вам сказал...

Но слова его заглушил тройной свист, за которым последовало гудение рожка. Громадный экипаж приближался к нам по улице Бове.

— Посторонитесь, посторонитесь! — крикнул доктор и толкнул меня в бок.

Мне показалось, что он сквозь зубы добавил:

— Не хватало еще, чтобы он сломал себе ногу! Пришлось бы оплачивать лечение из своего кармана!

Подъезжающий экипаж оказался трамваем[687]. Я еще не упомянул о том, что на всех улицах города были уложены рельсы, и, надо признаться, эту новинку я нашел вполне естественной, хотя еще накануне и речи не было о трамваях или омнибусах.

Доктор сделал водителю огромного экипажа знак, и мы заняли места на платформе, уже заполненной пассажирами.

— Куда вы меня везете? — спросил я совершенно безучастно.

— На региональную выставку.

— В Ла-Отуа?[688]

— В Ла-Отуа.

— Значит, мы все-таки в Амьене?

— Ну да, — ответил доктор, бросая на меня умоляющие взгляды.

— И каково же теперь, после введения налога на холостяков, население города?

— Четыреста пятьдесят тысяч жителей.

— И какой же сейчас милостью Божьей год?

— Год милостью Божьей...

Второй гудок рожка снова помешал услышать ответ, в высшей степени меня интересовавший.

Экипаж повернул на Лицейскую улицу, направляясь к бульвару Корнюо.

Когда мы проезжали мимо коллежа, у часовни которого теперь был вид старинного памятника, меня крайне поразило число воспитанников, отправлявшихся на воскресную прогулку. Мне не удалось скрыть своего удивления.

— Да, здесь учится четыре тысячи! — сообщил доктор. — Целый полк.

— Четыре тысячи! — воскликнул я. — Ого! Такому полку наверняка приходится сражаться с варваризмами и солецизмами[689].

— Но, дорогой мой, — возразил доктор, — попробуйте напрячь память. Ведь уже по меньшей мере сто лет, как в лицеях перестали преподавать греческий и латынь. Обучение там исключительно научное, коммерческое и промышленное.

— Разве такое возможно?

— Да, и вы сами хорошо знаете, что случилось с тем несчастным, который получил в последний раз награду за латинское стихосложение.

— Нет, — твердо заявил я, — мне это неизвестно.

— Тогда слушайте. Когда он появился на эстраде, ему чуть не проломили голову градусом[690], а господин префект от растерянности едва не задушил его в объятиях!

— И с тех пор в коллежах перестали учить латинскому стихосложению?

— С тех пор там не услышишь и полустрофы гекзаметра[691].

— Заодно изгнали и латинскую прозу?

— Нет, только два года спустя, и с полным основанием! Знаете ли вы, как на экзамене на степень бакалавра самый сильный из кандидатов перевел полустишие «Immanis pecoris custos»?[692]

— Нет.

— «Сторож огромного животного».

— Да что вы!

— A «Pattens quia aetemus»?[693]

— Не могу догадаться!

— «Больной, потому что чихает»![694] И тогда гроссмейстер университета[695] понял, что пришло время отменить преподавание латинского языка в школах.

Честное слово, я так и покатился со смеху! Даже выражение лица доктора не могло меня удержать. После этого стало очевидно, что мое безумие приняло в его глазах угрожающий характер. Полное отсутствие памяти, с одной стороны, и дикие взрывы неуместного хохота — с другой. Было от чего прийти в отчаяние.

Неизвестно, как долго я продолжал бы веселиться, если бы красота этой части города не привлекла мое внимание.

В самом деле, мы ехали вниз по бульвару Корнюо, спрямленному благодаря компромиссу, которого удалось достичь муниципалитету и администрации работных домов. Налево возвышался вокзал Сен-Рош. Здание это, заметно потрескавшееся еще в ходе строительных работ[696], казалось, уже успело оправдать посвященные ему стихи Делиля[697]:

Его массив несокрушимый собою время утомил!

Трамвайные рельсы были проложены по центральной аллее бульвара, затененной четырьмя рядами деревьев. Я когда-то видел, как их сажали, а теперь они выглядели двухсотлетними.

Еще через несколько секунд мы оказались в Ла-Отуа. Какие же изменения произошли с этим местом для гуляний, где еще в XIV веке «веселилась пикардийская молодежь»! Теперь здесь было нечто вроде Пре-Каталан[698]: чередование лужаек, устроенных по английской моде, и больших массивов кустарников и цветов, скрадывающих квадратную форму площадок, предназначенных для ежегодных выставок. Перепланировка среди еще недавно чахлых деревьев обеспечила им гораздо лучший приток света и воздуха, так что теперь они могли соперничать с гигантскими калифорнийскими веллингтониями[699]

В Ла-Отуа было людно. Программка не обманула. Здесь по случаю региональной выставки Северной Франции[700] выстроили целую вереницу павильонов, балаганов, палаток, навесов, киосков самой разнообразной формы и окраски. Как раз на этот день было назначено закрытие крупного смотра достижений промышленности и сельского хозяйства. Через какой-нибудь час должно было состояться награждение лауреатов — как двуногих, так и четвероногих.

Мне нравятся подобные выставки. Там находишь много полезного для ушей и глаз. Пронзительный грохот работающих машин, шипение пара, жалобное блеяние баранов в загонах, оглушительная болтовня птичьего двора, мычание огромных быков, требующих пальму первенства, речи представителей власти, помпезные рулады которых бесконечно льются с эстрады, то и дело раздающиеся аплодисменты, нежные звуки поцелуев, которые официальные губы запечатлевают на лбах победителей, военные команды, звучащие под высокими деревьями, и, наконец, неразборчивый гул, исходящий от толпы, — все это сливается в своеобразный концерт, очарование которого я глубоко чувствую.

Доктор подтолкнул меня к турникету. Приближалось время выступления представителя министра, и я не хотел пропустить ни слова из его торжественной речи, которая должна была оказаться новой как по форме, так и по содержанию, если только оратор не забудет о достижениях прогресса.

Я поспешил найти себе место на обширной четырехугольной площадке, отведенной для демонстрации машин. Доктор по очень высокой цене купил несколько бутылок драгоценной жидкости, которая была просто водой, обеззараженной фирмой Любена. Я же решил удовлетвориться двумя-тремя коробками фосфористого мармелада, уничтожавшего мышей настолько радикально, что им на время даже заменили кошек.

На площадке стоял оглушительный шум. Я услышал игру роялей, довольно точно воспроизводивших звучание симфонического оркестра. Совсем недалеко камнедробилки с ужасающим грохотом перемалывали камни. Жнейки «Альбаре и К°» жали хлеб на полях подобно цирюльнику, бреющему щеки клиента. Копры, оборудованные пневматическим приводом, наносили удары с силой трех миллионов килограммов. Центробежные насосы словно пытались высосать всю Селлу за несколько ходов поршня, воскрешая в памяти чудесную строку Эже-сипа Моро[701], посвященную Вульзии[702]:

Залпом выпьет ее великан, если жаждет!

Со всех сторон меня окружали американские машины, воплощавшие самые последние достижения техники[703]. В одну закладывали живую свинью, а на выходе получали окорока двух сортов: йоркширский и вестфальский. В другую помещали еще трепещущего кролика, а машина возвращала шелковистую шляпу с подкладкой, не дающей голове потеть. Еще одна машина засасывала обычную шерсть, а выходил из нее полный комплект одежды из эльбёфского драпа[704]. Было и такое устройство, которое поглощало живого трехлетнего теленка, а выпускало два вида дымящегося рагу и пару свежевычещенных ботинок. И так далее, и так далее, и так далее.

Я не мог остановиться, осматривая чудесные создания человеческого гения. Теперь уже я тащил за собой доктора. Я словно опьянел!

Я пробрался к эстраде, уже прогибавшейся под весом важных лиц.

Сначала стали награждать толстяков, преимущественно чернокожих, как это делается в Америке на большинстве не слишком серьезных конкурсов.

Победитель был настолько достоин приза, что его пришлось увозить с помощью подъемного крана.

За конкурсом толстяков последовало соревнование худышек, и победительница, спускаясь с эстрады и скромно потупив глаза, несколько раз повторила слова одного из самых остроумных наших философов: «Толстых женщин любят, но только худых обожают!»

Потом пришла очередь младенцев. Их набралось несколько сотен, и среди них премировали самого тяжелого, самого юного и, кажется, самого горластого. Впрочем, все они, поскольку были страшно голодны, просили есть своим обычным не слишком приятным способом.

«Господи! — мысленно сказал я. — Молока никогда не бывает слишком много для...»

Раздался свисток, и звук его прервал мои мысли.

— Это еще что такое? — спросил я.

— Машина для кормления грудных детей, — пояснил доктор. — Мощностью она равна пятистам нормандкам. Естественно, что после введения налога на холостяков пришлось изобрести паровую машину для искусственного вскармливания[705].

Три сотни малышей исчезли. Тишина, пришедшая на смену их крикам, была прямо-таки церковной. Региональная выставка завершалась речью представителя министра.

Он приблизился к краю эстрады и начал говорить.

Изумление мое, и так возраставшее с каждой минутой, тут перешло все границы.

Да, все переменилось в мире! Прогресс был виден во всем. Идеи, нравы, коммерция, промышленность, сельское хозяйство — изменилось всё.

И только первая фраза речи господина представителя осталась такой же, какой была в прошлом, такой же, какой будет всегда в начале любого официального занудства.

«Господа! — произнес он. — Как и всегда, с большим удовлетворением я встретился...»

Услышав эти слова, я сделал резкое движение. Мне показалось, что глаза мои открылись в полной темноте. Я вытянул руки... и опрокинул столик вместе со стоявшей на нем лампой. Раздавшийся грохот окончательно разбудил меня. Была глубокая ночь.

Все только что рассказанное мною оказалось лишь сном.

Кое-кто из ученых, занимающихся этой проблемой, утверждает, что сновидения, даже те, что по нашему ощущению продолжались в течение всей ночи, на самом деле длятся всего несколько секунд.

Вот так, возможно, в слишком фантастической форме, я мог бы, дамы и господа, описать прогулку, которую только что совершил по городу Амьену... двухтысячного года!

Драматические

произведения

Жюль Верн, Шарль Валлю

ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ОСАДЫ

Комедия в трех актах

Действующие лица

Рокфёй де Севинье, нотариус.

Робер Мобре, тридцати лет.

Максим Дюверне, его друг, врач.

Батист, слуга.

Лоранс, жена Мобре, двадцати двух лет.

Леони де Ванвр, ее подруга, двадцати четырех лет.

Тереза, горничная.

Действие происходит в Париже.

Акт I

Гостиная в квартире: в глубине сцены, справа и слева, располагаются двери; между дверями — камин, часы с маятником, вазы с цветами, зажженные свечи; на переднем плане: с левой стороны сцены — дверь и круглый столик на одной ножке, в центре — стал, на столе — звонок, с каждой стороны стола — по стулу, у правой кулисы — еще одна дверь и диван.

Сцена 1

Батист.

Батист (один; при поднятии занавеса выходит из левой двери в глубине сцены и прислушивается). Отсюда их слышно! (Идет на авансцену.) Честное слово! На мой взгляд, если уж господа заспорят за столом, слугам лучше уходить. (Слышен звонок колокольчика. Батист пожимает плечами и садится на диван.) По правде говоря, это мешает, ведь никогда не знаешь, серьезно говорят господин либо госпожа или шутят (звонок повторяется), никогда не поймешь, как вести себя: улыбаться или сохранять солидность.

Сцена 2

Батист, Робер, потом Лоранс.

Робер (входя). А, так вот как вы спешите на вызов!

Батист. Месье, я…

Робер. Ладно… Принесите мне пальто и шляпу.

Входит Лоранс и жестом торопит Батиста.

Сцена 3

Робер, Лоранс.

Лоранс. Итак, Робер, вы окончательно решились пойти на этот мальчишник? (Отходит к правой кулисе.)

Робер. Опять! Разве мы не договорились?

Лоранс. Напротив, я надеялась, что мои слова…

Робер. Но ваши слова — обыкновенная ребячливость, дорогая. Мне не хочется принимать их всерьез, иначе мы просто-напросто будем выглядеть смешными!

Лоранс. Смешными?.. И только потому, что вы кое-чем пожертвуете ради меня?

Робер. О, Боже мой! Да попросите о чем-нибудь разумном!.. Но, посудите сами, мешать мне пойти сегодня на эту встречу… Что за фантазия! Что за детский каприз!

Лоранс. Были времена, когда вы даже не подумали бы спорить.

Робер. Ах, черт возьми, вот тут-то я и ошибался! Отказавшись с первых дней от власти супруга, я допустил, что нынче вы тиран, а я скатился в бездну унижения!

Лоранс. О!

Робер (настаивая). Да! Унижения! В самом деле, позволив вам делать все что угодно, я перестал бы быть мужчиной и превратился бы в ребенка… Я не смог бы вопреки вашим желаниям ни выйти из дома, ни вернуться! Мне нельзя было бы по вечерам видеться с друзьями, иначе как тайком, крадучись вдоль стен, словно человек, идущий на преступление!

Лоранс. Это не преступление!

Робер. Спасибо, вы очень добры!

Лоранс. Это ошибка!

Робер. Неужели? Дорогая Лоранс, умный грешит по семь раз на дню, но я, оставаясь в границах благоразумия, совершил с утра только две ошибки.

Лоранс. Вы скромны! Ну и какие же?

Робер. Во-первых, рассказал вам о вечеринке, вместо того чтобы придумать какой-нибудь иной предлог. А во-вторых, обсуждаю с вами свое право пойти туда!.. Позволю себе совершить и третью ошибку: вернуться с вечеринки тогда, когда мне это покажется необходимым.

Лоранс. Вы слишком жестоко даете мне понять, что полностью свободны в своих действиях.

Робер. Не правда ли, Лоранс, все это несерьезно? Пустяковая ссора слишком затянулась! Дай мне ручку, и — хватит об этом! Я был слишком резок, увлекся… я был не прав… но будь же разумной… и не дуйся как девочка! Ты достаточно доверяешь мне, чтобы моя независимость огорчила тебя. Я согласен предоставить тебе такие же права, потому что тоже верю в тебя. А из всего сказанного, если хорошенько подумать, следует, что мы оба только что были столь же глупы, сколь и неловки. (Пытается обнять ее.)

Лоранс (вставая). Говорите только о себе!

Робер (слегка обидевшись). Как хотите. Батист!

Батист приносит пальто и шляпу, кладет и уходит.

Лоранс. Полагаю, эта скромная гулянка начнется не раньше девяти, а сейчас только…

Робер. Именно тот час, когда запертые в клетке мужья улетают.

Лоранс. Как остроумно!

Робер. Дух свободы, вот и всё! У меня было бы еще желание разделить вашу компанию, если бы вы изволили быть полюбезнее, но я предпочитаю покинуть вас, чем продолжать разговор в том же духе. Я иду, так как мой друг Максим Дюверне назначил мне свидание с целью, чтобы я представил его еще одному своему другу — Орасу. Когда вернусь, не знаю, потому что понятия не имею, сколько продлится эта римская оргия. А теперь, дорогая Лоранс, ответив на вопросы следователя, имею честь откланяться вашим «почему»! (Уходит в дверь в глубине сцены.)

Сцена 4

Лоранс.

Лоранс. Нет… он уходит!.. (Прислушивается.) Ушел! Впервые он не вернулся, не поцеловал меня и не попросил прощения. Может быть, я была слишком строга на этот раз? А если я позову его?.. Нет, он уже слишком далеко… В конце-то концов, это он не прав, а не я! Бросить меня одну! На целый вечер! О, если бы мне об этом сказали всего год назад! Хотя я все-таки могла бы предположить, что третий год нашего брака пройдет труднее двух предыдущих, таких сладостных… Счастливые дни не могут длиться вечно.

Слышен звук открывающейся входной двери.

Кто бы это мог быть? Меня нет ни для кого!

Сцена 5

Лоранс, Рокфёй.

Рокфёй. Даже для вашего старого друга Рокфёя?

Лоранс. Конечно, не для вас! (Протягивает ему руку.)

Рокфёй. Благодарю за любезность! Но позвольте избранному протестовать от имени отверженных: красивая женщина не имеет права скрываться от света и лишать себя всеобщего обожания. Вот это от меня. (Целует ей руку.) А это от остальных! (Несколько раз целует другую ее руку.)

Лоранс (отнимая руку). Ну, ладно, ладно! Еще?

Рокфёй (продолжая). Черт возьми! Да их целая толпа!

Лоранс. Сегодня вы очень любезны, дорогой мой нотариус!

Рокфёй. Это слово действует на меня как лед! Не называйте меня нотариусом, если хоть сколько-нибудь цените мою обходительность. Разве я похож на нотариуса? Здесь меня должен был встретить Максим. Где же он?

Лоранс. Его нет.

Рокфёй. А Робер?

Лоранс. И его тоже нет.

Рокфёй. О! Что вы такое говорите?

Лоранс. Ах, дорогой мой Рокфёй, попытайтесь развлечь меня и веселитесь вдвойне — за нас обоих. Мне очень грустно.

Рокфёй. Возможно ли такое? Сейчас же расскажите мне обо всем!.. Что с вами?

Лоранс. Да ничего… право же… Мой муж!

Рокфёй. Роберт-дьявол![706]

Лоранс. Вы всё шутите!

Рокфёй. Ах, ах! Тяжелый случай. Вы сказали: «Будьте веселы», даже не справившись о моем настроении! Я стараюсь изо всех сил, а вы всё недовольны. Случилось что-нибудь серьезное?

Лоранс. Да.

Рокфёй. Ах, вот оно что! Ну, исповедуйтесь! Я знаю не одно ухо, готовое послушать про дивные женские грешки! Предоставляю вам свое. Признайтесь, что ваш муж ушел после небольшой перепалки.

Лоранс. Да.

Рокфёй. Я так и думал. А перепалка возникла из-за того, что вы так и не поняли сущности роли супруги. Ну-ка взгляните на первую проезжающую коляску. В ней сидит человек, а везет ее лошадь в упряжке.

Лоранс. Но это ее место!

Рокфёй. Согласен. А почему? Лошадь сильнее и, если захочет, повезет и карету, и человека, который ею правит. Правда, умный человек поостережется сердить лошадь; он нежно с ней обходится, гладит, говорит ласковые слова, и по взаимному согласию карета движется без происшествий. Итак, милая дама! Вы слишком натянули поводья, и ваш муж встал на дыбы.

Лоранс. Боюсь, что так!

Рокфёй. Я в этом уверен! Робер не ушел… Он убежал… Он закусил удила!

Лоранс. Вы так думаете?

Рокфёй. Это же очевидно! Как прав был один великий моралист, когда сказал: «Брак — это борьба не на жизнь, а на смерть, и, начав ее, супруги просят у неба благословения!»

Лоранс. Благодарю, мой дорогой нотариус!

Рокфёй. Опять! Не надо нотариуса, или у меня испортится настроение! Не напоминайте мне о профессии, внушающей мне отвращение!

Лоранс. Отвращение?!

Рокфёй. Отвращение! Серьезный, недоступный, твердолобый, усердный нотариус, составляющий и редактирующий бумаги, запихивающий всякие ужасные досье в папки, — это же сущее бедствие! Объявляю об этом к пущей ярости своих сограждан, прибегающих к его ремеслу при всех жизненных невзгодах: ипотеки, завещания, браки… Хороший, истинный, настоящий нотариус — это я! Но я никогда не воспринимал себя всерьез. Никогда!.. Бывало, клиент консультируется со мною по поводу приобретения недвижимости, и я доказываю ему как дважды два, что земля не является лучшим вложением капитала, если выручка от собранного зерна не оправдывает затраченных средств. И клиент забирает свои деньги… Другой зовет меня составить завещание, и я убеждаю его, что он порождает недовольство, и тогда он решает выздороветь… Вот и вся польза! Наконец, третий клиент требует составить брачный контракт, тогда я веду его к соседу-адвокату, специализирующемуся на разводах, а потом в кафе, где демонстрирую ему в шампанском угаре все прелести холостяцкой жизни! А он тем не менее женится… Женится!..

Лоранс. У вас, стало быть, веселенькая клиентура?

Рокфёй. Самая лучшая в Париже. Порядочный человек всегда идет своим путем.

Лоранс. Вы закончите тем, что убедите меня… и если мой контракт можно переделать…

Рокфёй. И вы примете новую работу пера?

Лоранс. Подпишусь обеими руками! Я так люблю моего бедного Робера!

Рокфёй. Он вас тоже любит, черт побери!

Лоранс. Вне всякого сомнения, но не так, как прежде.

Рокфёй. У него были поводы переменить отношение: «В один прекрасный день от однообразия рождается скука».

Лоранс. Как далеко от Парижа расположен Маврикий, где мы познакомились, где так любили друг друга!

Рокфёй. В трех тысячах лье, если вы справитесь у Мальт-Брюна![707]

Лоранс. В бесконечности, если спросить у моего сердца.

Рокфёй. Истинная правда! Вы говорите мне о Маврикии. Вспомните про Поля и Виргинию[708]. Если бы Виргиния вышла замуж за Поля, где бы она была нынче вечером?.. У камина! А Поль — в клубе!

Лоранс. Если бы только в клубе! Но Робер вместе со своим другом Максимом намерены после клуба закончить вечер мальчишником!

Рокфёй. Тем лучше!

Лоранс. Лучше… для кого?

Рокфёй. Для вас! Ваш муж снова станет юношей, а вы девушкой. И после его возвращения вы заключите новый брак.

Лоранс. Дорогой мой Рокфёй, я не хочу так часто выходить замуж.

Рокфёй. И все-таки лучше сделать это, если совершили ошибку, заключая первый брак.

Лоранс (улыбаясь). Остановитесь, вы делаетесь невыносимы!

Рокфёй. Ну, наконец-то! Вот и улыбка!

Лоранс. Ах, если бы вы нашли средство помешать Роберу пойти на эту вечеринку!

Рокфёй. Добейтесь ордера на арест!

Лоранс. Предпочла бы что-нибудь менее жестокое.

Рокфёй. Давайте поищем.

Сцена 6

Те же, Батист.

Батист. Мадам… Прошу прощения… Знает ли мадам, как скоро вернется месье?

Лоранс. Мне это неизвестно… А почему такой вопрос?

Батист. Потому… потому что принесли срочное письмо для месье.

Лоранс. В самом деле?

Батист. Принесли еще утром, но я не сумел передать…

Рокфёй. Вы забыли в кармане?

Батист. Да, месье.

Рокфёй. Что за народ!.. Все они одинаковы!

Лоранс. Дайте мне. (Батист уходит. Рокфёю.) Этот поспешный уход… А если это свидание?.. Письмо…

Рокфёй. Ну, успокойтесь! Успокойтесь! Успокойтесь же!

Лоранс. Ах, у меня нет сил… Посмотрите сами.

Рокфёй (берет в руки конверт и вскрывает его). Повестка!

Лоранс (живо). Повестка?

Рокфёй. Из национальной гвардии![709]

Лоранс (с радостью). Из гвардии?

Рокфёй. И на сегодняшний вечер… Мадам, сама судьба в полицейской каске принесла эту повестку.

Лоранс. Что вы хотите сказать?

Рокфёй. Позвольте мне распорядиться от вашего имени. (Зовет.) Батист! (Появляется Батист.) Вы отправитесь с повесткой в клуб и передадите ее месье в собственные руки.

Батист. Месье очень плохо встретит меня.

Рокфёй. Ну, это ваше дело, не так ли?

Лоранс. Идите!

Батист делает несколько шагов к двери.

Батист (возвращаясь). Ах, да! Доктор Дюверне спрашивает, не здесь ли господин Рокфёй.

Лоранс. Месье Максим?.. Впустите его!

Батист уходит.

Лоранс. Итак, друг мой, каков же ваш план?

Рокфёй. Разве вы не поняли, что ваш муж находится в опасности? Ему грозит тюрьма. Он не может не подчиниться, и — честное слово! — если он не проведет вечер наедине со своей женушкой, то его тем паче не будет ни в клубе, ни на дружеской пирушке.

Лоранс. Правда!.. Так вот почему он был в плохом настроении!.. Ну что же, тем лучше… Пусть побесится! (Уходит в правую дверь.)

Рокфёй. Вот вам пример женского коварства! И еще кое-кто хочет, чтобы я женился?.. Ну уж нет!

Сцена 7

Рокфёй, Максим.

Максим. Я только что от тебя!

Рокфёй. Ая рассчитывал застать тебя здесь.

Максим. Я так спешил сообщить тебе о своем счастье! Друг мой, она приезжает.

Рокфёй. Она приезжает! Ба! Но кто же эта Ома?

Максим. Ну Леони же!.. Подруга мадам Мобре!

Рокфёй. Мадам де Ванвр! Она! Леони! Сначала местоимение, потом имя! К чему такая манерность?

Максим. Разве есть слово прекраснее этого: Она! Это слово говорит обо всем! Оно всему подводит итог! Она! А это значит красота, грация, ум… Любимая, обожаемая, боготворимая женщина. Она, единственная, божественная, идеал, совершенство!.. Она! Наконец-то она!..

Рокфёй. А он… разгоряченный!.. Он… изможденный! Он, ослепший и оглохший, он, в конце концов, свихнувшийся!

Максим. Да, да, смейся надо мной!.. Я позволяю, потому что счастлив! Я молод и богат, не горбат, не кривоног, не сутул! Я врач, известный и уважаемый; у меня есть одна только страсть: путешествия! И эта страсть, казалось бы, защищает меня от любви или, уж во всяком случае, от женитьбы: можно ли надеяться, что женщина захочет разделить судьбу с таким беспокойным, подвижным, странствующим существом?.. Но нет же! Судьба предоставила мне возможность встретить в мадам де Ванвр вдову, еще более меня привязанную к постоянным перемещениям — неистовую, неудержимую, заядлую путешественницу!.. И я, друг мой, надеюсь получить руку этой женщины, жажду обладать этой особой и объехать с ней вокруг света!

Рокфёй. Обольститель!

Максим. Она приезжает! И я смогу напечатать объявление о предстоящем бракосочетании, составить контракт, купить перчатки и заказать свадебные подарки!

Рокфёй. Да как же ты об этом узнал?

Максим. Из ее собственного письма, адресованного мадам Мобре, которая передала мне его сегодня утром… Вот оно!

Рокфёй. Облепленное марками разного цвета и формы, перепачканное, пожелтевшее от пыли множества почтовых контор! На твоем месте я опустил бы его в уксус. Такую вещь можно брать только пинцетом!

Максим. Читай, читай же, холодная и вульгарная душа!

Рокфёй. Оно датировано?

Максим. Прошлым месяцем. Она послала его с дороги, покидая Севилью.

Рокфёй. Ба, из Севильи! Мне казалось, что такое возможно только в романсах. (Напевая.) Вы слыхали? В Барселоне… (Возвращаясь к прежнему тону.) Нет! И это письмо?..

Максим. Да, всего две строчки, но в них, не называя моего имени, раскрывается самая нежная страсть, самая настоящая любовь!

Рокфёй. Посмотрим. (Читает.) «Покидая Севилью, я направляюсь непосредственно в Париж, но через Неаполь и Швейцарию».

Максим. Ах!

Рокфёй. Это и есть та самая нежная страсть, самая настоящая любовь? Да это же обычное дорожное сообщение!

Максим. Как! Разве не восхитительно? Она… возвращается в Париж… из-за меня! Да еще возвращается «непосредственно»!

Рокфёй. Сделав небольшой крюк…

Максим. Для того чтобы быстрее приехать! Чтобы поскорее увидеть меня!

Рокфёй. А! Вы оба — восхитительные безумцы.

Максим. Нет, две кометы, просто-напросто две кометы: я — 1828 года, она — 1832-го. Мы совершаем две огромные дуги в космосе, но иногда наши орбиты пересекаются, и…

Рокфёй. Ну нет же, нет! Ты становишься слишком проворным!

Сцена 8

Те же и Робер.

Робер. Опять неудача! Можно ли понять, что со мной происходит?.. Привет, Максим! В тот самый момент, когда я ушел… Привет, Рокфёй!

Максим. Что с тобой?

Рокфёй (в сторону). Я-то догадываюсь!

Робер. Что со мной?.. Мне только что принесли в клуб письмо!

Максим. Любовное?

Рокфёй. От кредитора?

Робер. Повестку из гвардии!

Рокфёй. Черт возьми!

Робер. А хуже всего то, что кончилась снисходительность дисциплинарных советов. И теперь я не могу идти на вечеринку!

Рокфёй (в сторону). Смотрите-ка!

Максим. Что до меня, то я охотно отказался бы от нее.

Робер. Не считаю это слишком разумным, потому что перспектива провести ночь вместе с моими сапожником и портным не очень-то радостна.

Рокфёй. Да и походное ложе несколько жестковато.

Робер. Черт бы их всех побрал! Не пойду.

Рокфёй. А тюрьма?

Робер. Да, верно, тюрьма. Ах, если бы у меня был барабан!..

Рокфёй. Ты умеешь барабанить?

Робер. А еще больше меня возмущает, что из-за этой проклятой вечеринки, на которую я не смогу пойти, мы почти поссорились с женой!

Максим. Как, ты уже ссоришься с мадам Мобре?

Рокфёй. Если бы только в этом было дело, черт возьми! Или ты хочешь, чтобы так было? Вы женаты, вот в чем суть! Дело в великовозрастных детках, которые бросаются в воду, не умея плавать, или, опустив голову, срываются в пропасть брачного союза. Вы учитесь десяток лет, чтобы стать инженером, строящим мосты и дороги, врачом или пианистом, и в то же время хотите без подготовки овладеть искусством не менее трудным: быть счастливым супругом.

Максим. Всегда одно и то же!

Рокфёй. О невежды!.. Да знаете ли вы, что один немецкий физиолог опубликовал ученый труд о супружеских обязанностях, основательное исследование в двенадцати томах?

Максим. Настоящая энциклопедия!

Рокфёй. Да, энциклопедия: от А («амурное знакомство») до Я («ярость покинутых»). В ней содержится всё о браке!

Робер. А ну-ка посмотрим. Я женат, не так ли? Но сегодня вечером меня беспокоит не супружеская, а гражданская обязанность.

Максим. Подожди-ка, дай подумать.

Робер. О чем?

Максим. А вот о чем! Как это ты оказался в национальной гвардии?

Робер. Что ты имеешь в виду?

Максим. Ты, стало быть, после женитьбы натурализовался?

Робер. Куда ты клонишь?

Максим. А вот куда: в упомянутом объединении имеют честь состоять только французы, а так как Робер не принадлежит к этой нации, то он не мог вступить в национальную гвардию.

Робер. Будь любезен, объясни мне этот парадокс. Да, я вырос на Маврикии, но родился-то в Париже, в предместье Сен-Жермен. Мои родители французы.

Рокфёй. В самом деле! Тут, кажется, все ясно. Ты француз, дорогой, отправляйся выполнять свой долг.

Максим. Минуточку!

Рокфёй. Эскулап[710] требует слова.

Максим. Все, что говорит Робер, абсолютно верно, но вот о чем он не сказал: хотя он и родился в предместье Сен-Жермен и мать его была француженкой, но отец-то его ведь чистокровный англичанин.

Робер. Правильно! Но мой отец натурализовался.

Рокфёй. Подожди! Дело осложняется. Твой отец натурализовался до твоего рождения или после?

Максим. После.

Робер. Возможно. Мне кажется, что это произошло за год до нашего отъезда на Маврикий.

Рокфёй. Тогда, дорогой мой, тебе не надо отправляться на службу: ты — не француз.

Робер. Что за шутки? Или я не парижанин?

Рокфёй. Парижанин-то ты настоящий. Потому что родился в Париже. В том нет сомнений. Но в то же время ты англичанин, потому что в момент твоего рождения твой отец являлся англичанином. Ты английский парижанин, или парижский англичанин, как уж тебе больше понравится. Мне все равно!

Максим. Видишь, ты справился у закона, и закон тебе ответил.

Робер. Между тем…

Рокфёй. Ах, я тебя понимаю! Тебе кажется странным, что у двухлетнего карапуза так выражена индивидуальность… Но разве отец, имеющий полное право его отшлепать, не имеет такого же права передать малышу свою национальность?.. Вот так-то!

Робер. Да это просто смешно!.. Я — англичанин…

Рокфёй. Perfectly well, Sir![711]

Робер. Но от этого я же ничуть не изменился.

Максим. Тебе объяснить?

Рокфёй. Объяснить? Да, ты внешне остался таким же, только избирателем во Франции ты быть не сможешь, равно как и присяжным заседателем или национальным гвардейцем.

Максим (с ударением). Или национальным гвардейцем!

Робер. Значит, я больше не гвардеец! Мне не надо идти на службу! Да здравствует Джон Булль[712]! Возблагодарим его!

Рокфёй. Не знаю я никакого Джона Булля.

Робер. Да это не важно… Ура! Ура! (Кричат все втроем.)

Максим. Погодите! Погодите!

Рокфёй. Ах, супруг! Хотя ты и не француз, но вполне достоин им быть!

Робер (замечая Лоранс). О, моя жена! А скажите-ка, если я теперь англичанин… то она-то тоже англичанка?

Рокфёй. Тише!

Сцена 9

Те же, Лоранс.

Максим. Ах, мадам, мы можем вам рассказать нечто весьма любопытное.

Робер (Максиму, тихо). Послушай, не спеши… А моя вечеринка?

Максим. Успокойся, я вовремя остановлюсь.

Лоранс. А я могу сообщить вам кое-что серьезное.

Робер. Сомневаюсь, что ваше известие сопоставимо с нашим.

Лоранс. Вы рассудите сами.

Рокфёй. Догадайтесь-ка, кто такой ваш супруг?

Лоранс. То есть?

Робер (тихо Лоранс). Самый раскаивающийся человек в мире.

Лоранс. Самый уверенный в прощении.

Максим. Да нет же, нет!

Лоранс. Право же, да!

Максим. Позвольте доложить вам, что Робер до сих пор ошибался в своей национальности. Он англичанин. Вы вышли замуж за англичанина!

Лоранс. Ах, англичанин! Что за глупости?

Максим. Ну и как вы расцениваете такую новость?

Лоранс. А как вы — мою? Леони во Франции!

Максим. Неужели?

Лоранс. Более того! Она здесь и…

Появляется Леони.

Вот она!

Сцена 10

Те же, Леони.

Максим и Робер. Мадам де Ванвр!

Рокфёй. Она, как говорит наш друг Максим.

Леони. Собственной персоной. (Роберу.) Дорогой мой Мобре!.. Милый мой Рокфёй!..

Рокфёй. Подумать только, вот приятный сюрприз!

Робер. Добро пожаловать, мадам.

Леони. Я только что приехала из Женевы и, как видите, с первым визитом отправилась к своей лучшей подруге.

Лоранс (обнимая ее). И твои лучшие друзья благодарны за это! Максим. А для меня, мадам, у вас нет ни словечка?

Леони. Ах, месье Максим, мой неустрашимый путешественник! Максим. Вы не ожидали меня здесь увидеть?

Леони. Да нет же, уверяю вас… И даже…

Максим. Как?! А слова, однажды произнесенные вами?.. А обещание выйти замуж?..

Леони. Мне, свободной и независимой, связать себя? Ну уж нет!..

Рокфёй (Максиму). А что ты мне твердил о кругосветном путешествии?

Максим. Но я полагал…

Рокфёй. Вдова! Кошка… ошпаренная кошка!

Леони. Как! Он вам рассказал… Ха-ха-ха!.. Представьте себе, впервые мы встретились в Лиссабоне. Сразу же признали друг в друге соотечественников, а вдали от Франции соотечественник — это как бы частица родины. И потом с первых же слов у нас сами собой нашлись темы для разговора: ты и твой муж, нотариус, то есть Рокфёй… А наутро…

Робер. Наутро?..

Леони. Мы обменялись рукопожатием, словно старые друзья, после чего пароход увез месье Дюверне в Роттердам, я же отправилась на паруснике в Алжир.

Рокфёй. И это всё? Роман закончился на первой же главе!

Максим. Ну нет, далеко не всё!.. Через год мы встретились на Везувии!

Рокфёй. Черт возьми!

Максим. В тот раз я высказал мадам все пылкие слова, родившиеся в моей душе при виде мадам. Я говорил о любви, о страсти, о сердечном пламени. И она мне ответила…

Рокфёй. Вулкан!

Максим. А на следующее утро мы опять расстались!..

Леони. Да, но я по-дружески, а он имел смелость попросить моей руки.

Лоранс. И что ты ему ответила?

Максим. Ответ был дивным, странным, невероятным! Мадам ответила, что у нее нет времени, но простодушно добавила, что, если бы случай свел нас хотя бы на одиннадцать дней в Париже, она согласилась бы объехать со мной вокруг света.

Все вместе. Одиннадцать дней!

Максим. Вы говорили это?

Леони. Разумеется! Разве вы не знаете, что для вступления в брак необходимы именно одиннадцать дней?

Рокфёй. Когда встречаются умные люди, то обязательный срок растягивается до одиннадцати лет!

Максим. Итак, мы в Париже, и…

Леони. Да, но завтра я уезжаю.

Максим. Завтра!

Батист приносит поднос с чашками чаю, ставит его на стол и выходит.

Леони. У меня забронирована каюта на паруснике «Панама», уходящем из Гавра на Маврикий.

Все вместе. На Маврикий?!

Максим. И вы думаете, что я позволю вам уехать? Нет, мадам, пусть мне как врачу придется отравить капитана и первого помощника «Панамы», но судно не выйдет из гавани!

Леони. Примените силу?

Рокфёй. Да, мадам; он полон решимости наложить эмбарго на все корабли, собирающиеся отправиться из Франции в течение ближайших одиннадцати дней! Словно герцог Бэкингем![713]

Максим. И я отправлюсь вместе с вами! Что бы там ни случилось!

Рокфёй. Он вошел в образ. Роль эта глупа, но он уже сжился с нею.

Леони. Вместо ответа я выпью чашечку чаю.

Лоранс. Пожалуйста, милая Леони.

Максим. В конце концов ваши обещания… Хотите сахару?

Леони. Спасибо!

Робер (тоже берет чашечку чаю, Рокфёю). Он женится!

Рокфёй. Ни в коем случае!

Максим. Ваши обещания?

Леони. Передайте мне молоко.

Робер (смеясь). Женится!

Рокфёй. Ни за что!

Леони. Дорогой мой Мобре, пока я обдумываю ответ, можете ли вы дать мне рекомендательное письмо? Вы же знакомы с французским консулом на Маврикии?

Робер. Конечно! Я очень хорошо знаю месье Деласаля.

Леони. Это как раз то, что нужно!

Робер. Еще бы мне его не знать! Ведь это он нас поженил.

Рокфёй (поперхнувшись). Что?

Робер. В чем дело?

Максим. Поперхнулся остротой.

Рокфёй. Так ваш брак регистрировал французский консул?

Робер. Да. А чем это тебе не нравится?

Рокфёй. Мне не нравится? Да дело-то не во мне!

Леони. Тогда в ком же?

Лоранс. Он обязательно поперхнется, как только услышит о браке.

Леони. Ну, теперь вы, может быть, позволите немного отдохнуть путешественнице, всю прошлую ночь не сомкнувшей глаз?

Лоранс. Но ведь еще не поздно! Только одиннадцать часов! Робер. Уже одиннадцать! Ну, честь призывает меня под гвардейское знамя! Пора одеваться в мундир и отправляться служить империи. Максим. Мадам, вы позволите проводить вас до коляски?

Леони. Если это не предложение руки, то позволяю. (Лоранс.) До свиданья!

Они обнимаются.

Лоранс. До свиданья! До завтра. Не так ли?

Леони. До завтра… Ой, а что это Рокфёй вдруг онемел? Тут что-то неладно.

Рокфёй (озабоченно). Мне… я…

Леони. Нам не нужны ваши секреты. Прощайте!

Леони протягивает руку. Рокфёй в рассеянности протягивает ей чашку и сразу же замечает свою ошибку. Он в смущении извиняется; хохочущая Леони останавливается возле Максима.

Максим (Роберу тихо). Нет, теперь я уж точно не пойду к Орасу. (Выходит вместе с Леони.)

Робер. До свиданья, Рокфёй! (Жене.) Дорогая Лоранс, как я буду скучать вдали от тебя!

Обнимает жену, Лоранс провожает его до двери. Рокфёй, тоже было сделавший несколько шагов к двери, пользуясь моментом, возвращается, положив свою трость на диван; потом на цыпочках выходит из комнаты.

Сцена 11

Лоранс.

Лоранс. Если муж скучает по мне в кордегардии, значит, его, по крайней мере, влечет ко мне.

Сцена 12

Лоранс, Рокфёй.

Рокфёй (выходя из глубины сцены). И куда это подевалась моя трость?

Лоранс. Вон она! (Показывает на трость.)

Рокфёй (вполголоса). Я и так это знаю!

Лоранс. Как?

Рокфёй. Тише! (Прислушивается.) Не перечесть услуг, оказанных мне этой тростью в подобных обстоятельствах.

Лоранс. Вот оно что… Объяснитесь!

Рокфёй. Да, я сообщу вам самый странный, самый невероятный, самый загадочный факт…

Лоранс. Ближе к делу, господин де Севинье!

Рокфёй. Только прежде надо выяснить, не ошибаюсь ли я сам. Позвольте задать вам несколько вопросов. Мы одни?

Лоранс. Конечно! Говорите скорее… Мне становится страшно!

Рокфёй. Слышали ли вы, что вам сказал господин Дюверне о национальности вашего мужа? Робера, я имею в виду…

Лоранс. Зачем вы переспрашиваете? Робер — мой муж, к какой бы национальности он ни принадлежал!

Рокфёй. Нотариус… Вы позволите мне на некоторое время снова стать им? Так вот, нотариус очень осторожен в выборе выражений. Итак, я повторяю, есть ли у вас свидетельство о рождении Робера?

Лоранс. Оно должно храниться в его комнате, в секретере.

Рокфёй. Не изволите ли отыскать его?

Лоранс. Но я еще раз…

Рокфёй. Сделайте это, милая дама, прошу вас! Потом я отвечу на все ваши вопросы… Да! Будьте любезны также принести мне и ваше брачное свидетельство.

Лоранс выходит.

Честное слово! Это становится смешным. Хотя представить себе такое невозможно: пускай Робер в чем-то не разобрался, но уж консул-то должен знать законы.

Лоранс (возвращается с кипой бумаг). Вот всё, что я нашла.

Рокфёй (перебирая бумаги). Спасибо. Так, свидетельство о рождении, свидетельство о натурализации. Максим прав! Роберу исполнилось два года, когда его отец стал французским подданным. Значит, Робер — англичанин. Свидетельство о браке… Оно получено во французском консульстве на Маврикии… Но как же это консул не потребовал предъявить свидетельство о рождении? Ага, вот! Робер считает себя французом, однако свидетельство о рождении, оставленное во Франции, заменено свидетельством о регистрации этого события… (В сторону.) Теперь я понимаю!

Лоранс. Вы нашли разгадку?

Рокфёй. Разгадку? А вы обещаете не кричать?

Лоранс. Боже мой, ну, конечно!

Рокфёй. И не упадете без чувств?

Лоранс. Ох, вы испытываете мое терпение… Говорите же скорее, я требую!

Рокфёй. Хорошо, мадемуазель…

Лоранс. Мадемуазель?

Рокфёй. Вы не замужем.

Лоранс. Я не замужем?

Рокфёй. Ваше супружество недействительно. Статья сто семидесятая.

Лоранс. Недействительно?!

Рокфёй (закрывая ей рот). Тише! Вы же обещали не кричать.

Лоранс (покачиваясь). Ох, Боже мой!

Рокфёй. Вы обещали не падать в обморок.

Лоранс. Это невозможно! Вы разыгрываете меня! Это — недостойная шутка!

Рокфёй. После полуночи я никогда не шучу.

Лоранс. Не говорите так со мной! Я сошла бы с ума, поверив вам хоть на мгновение… У вас же в руках доказательство моего брака.

Рокфёй. Именно потому, что оно у меня в руках, повторяю вам: «Вы не замужем».

Лоранс. Вот это удар!

Рокфёй. Государственный чиновник оказался некомпетентным. Это все равно, как если бы церемония совершалась деревенским жандармом.

Лоранс (теряя голову). Но это же ужасно!.. И потом, это не по моей вине!.. Это чудовищно! И вообще, как такое могло случиться?

Рокфёй. Очень просто. Робер считал себя французом, а он таковым не является.

Лоранс. Боже мой, Боже мой! И что же теперь будет?.. Значит, я вовсе не жена Робера, а его…

Рокфёй. Успокойтесь, мы попробуем исправить дело! К счастью, у вас есть целая ночь для размышлений.

Лоранс. Да, вы правы; я пойду…

Слышен голос Робера.

Рокфёй. Что это?!

Лоранс (испуганно). Голос Робера!

Рокфёй. Уже!.. Придите в себя и примите его.

Лоранс. Нет!

Рокфёй. Как это?

Лоранс. Говорить с ним сейчас! Но разве я в силах?

Рокфёй. Но тем не менее…

Лоранс. Нет, я не могу его видеть! У меня голова кругом идет! Не знаю, что и сказать ему. Он обо всем догадается. О нет, нет, я не хочу его видеть!

Рокфёй. Однако муж…

Лоранс. Но разве он муж мне теперь? Подумайте… Ах, нет! (Выбегает в правую дверь.)

Рокфёй (ошеломленный). Да, верно!

Сцена 13

Рокфёй, Робер.

Робер (за сценой). Хорошо, хорошо! Можете идти спать… (Входит.) Ты еще здесь?

Рокфёй. Да, черт побери! Вот уже полчаса, как я разыскиваю свою трость… Куда, черт возьми, она подевалась?

Робер. Да вот же она!

Рокфёй. И верно! Спасибо и доброй ночи!

Робер. Послушай!

Рокфёй. Да мне некогда!

Робер. Всего лишь два слова!

Рокфёй. Рандеву. Меня ждут, я опаздываю на свидание!

Робер. Но…

Рокфёй. Ты же понимаешь, я отыскал трость. Когда идешь на свидание, никогда не знаешь, что может произойти, поэтому стоит прихватить трость. (Направляется к шляпе, лежащей на камине.)

Робер. Это моя шляпа!

Рокфёй. А! (Кладет шляпу Робера и берет свою.)

Робер. А трость?

Рокфёй. Я знаю, где она находится, и этого мне вполне достаточно. Доброй ночи тебе! Спасибо! Да!.. (Исчезает.)

Сцена 14

Робер.

Робер. Спятил он, что ли? Впрочем, как и я. Какие мы несуразные! Я лгу жене, обманываю ее ради какого-то часа свободы, но не успеваю дойти до Ораса, как тоска хватает меня за горло и начинает душить. Как они глупы, эти мальчишники, и мне странно, как я мог… Что ж! Покаяние следует за грешками. Пойду и признаюсь во всем. Лоранс должна быть сейчас в своей комнате, и я… (Он пытается открыть дверь, но та не поддается; стучит, но не получает ответа; удивленно.) Заперто!

Акт II

Те же декорации.

Сцена 1

Лоранс, Рокфёй.

Лоранс. Итак, даже если бы у меня были дети, брак был бы признан несостоявшимся?

Рокфёй. Разумеется, ибо наличие детей ничего не меняет. Однако закон, строгий, но справедливый, признал бы за детьми все права законных наследников.

Лоранс. Но ведь законные наследники появляются именно в браке!

Рокфёй (смеясь). Да, и чаще, чем мужья!

Лоранс. Но ведь брака не было?

Рокфёй. Простите, он был, но теперь его больше нет.

Лоранс. Правда, вы же мне объяснили… Честное слово!.. А знаете что, мой бедный Рокфёй, если бы вы восемь дней назад мне ничего не сказали, я была бы еще замужем?

Рокфёй. Фактически — да, но формально — нет. А может быть, вы бы предпочли, чтобы это ужасное открытие сделал Робер?

Лоранс. Нет!

Рокфёй. И при первом же споре на повышенных тонах…

Лоранс (вскрикивая). О!

Рокфёй. Боже мой! Нужно всё предвидеть и всю жизнь опасаться! А он, вовремя предупрежденный, вооруженный законом, имея огромное преимущество как нападающая сторона, постарается устранить всякую угрозу с нашей стороны, даже прежде чем она появится!

Лоранс. Верно! Вы, мой дорогой Рокфёй, настоящий друг! Вам нужны еще какие-нибудь бумаги, кроме тех, что я вам уже передала?

Рокфёй. Нет!

Лоранс. Объявления в газетах?

Рокфёй. Уже сделаны.

Аоранс. У вас есть еще какие-либо рекомендации?

Рокфёй. Вы уничтожаете газеты?

Лоранс. Да, но мне не совсем понятно, зачем.

Рокфёй. У меня свои соображения: пресса так нескромна. Вы виделись вчера с чиновником из мэрии?

Лоранс. Нет!

Рокфёй. Ага! Значит, никто ни о чем не догадывается?

Лоранс. Да, но мне кажется, что следовало бы написать Леони.

Рокфёй. Если нужно, то ничего не поделаешь!

Лоранс. Она будет хранить тайну, я уверена.

Рокфёй. По-моему, лучше всего, чтобы она ни о чем не знала.

Лоранс. Но придется это сделать, друг мой! (Смутившись.) У меня есть мотивы… которых вам я объяснить не могу.

Рокфёй. Это другое дело!

Лоранс. Тише! Вот и она!

Сцена 2

Те же, Леони.

Леони (обнимая Лоранс). Ах, дорогая Лоранс, бедная моя подруга!

Лоранс. Бедная моя Леони!

Леони. Как! Только вчера я простилась с замужней женщиной, а сегодня встречаю девицу!

Рокфёй. Вдову, мадам! Безутешную вдову!

Леони. Возможно, здесь просто мистификация этого ужасного нотариуса? Он способен на все.

Лоранс. Увы, нет!

Леони. И все это продолжается целых восемь дней?

Лоранс. Восемь дней!

Леони. И твой муж ничего не знает?

Лоранс. Ничего.

Леони. Почему же ты не открылась ему?

Рокфёй. Я ей советовал, но…

Лоранс. Смелости не хватило.

Леони. Почему?

Лоранс. В тот вечер, когда Рокфёй раскрыл мне роковой секрет, Робер вынужден был провести ночь вне дома. Мне казалось, что у меня есть несколько часов поразмышлять о моем странном положении и моих новых обязанностях, но тут послышался голос мужа; первая и единственная мысль у меня сводилась к тому, чтобы убежать в свою комнату и запереться там.

Леони. Ах!

Рокфёй (в сторону). И хорошо еще, что Робер не вышиб дверь. Растяпа! Насилие над женой — это было бы так восхитительно!

Лоранс. Боже мой! Постучав несколько раз и не дождавшись моего ответа, он решил удалиться. Я же всю ночь не смыкала глаз. В голове мельтешили самые безумные мысли, и я не могла найти покоя в их хаосе, пока не наступил день. Я встала, не зная, что же мне делать: вверить свою судьбу случаю или мгновенной решимости. Мы встретились с Робером, и мой секрет уже готов был слететь с губ, когда строгий и холодный взгляд супруга остановил меня. Может быть, он злился на меня за вчерашнее? Или был недоволен закрытой дверью? Не знаю, но, натолкнувшись на очевидную холодность… я задрожала, сердце сжалось… и я поняла, что признаваться опасно! С тех пор я постоянно в замешательстве, и смелости все меньше!

Леони. Но чего ты боишься?

Лоранс. Почем я знаю? Ты хорошо знакома с моим мужем — он ни лучше, ни хуже других, хотя о делах мирских думает как-то по-креольски… Но скажите-ка большинству из мужей после трехлетнего супружества: «Вы свободны!»

Рокфёй. О, вот это будут гонки! Спасайся, кто может!

Леони. Месье преувеличивает. Многие опять выберут дорогу к мэрии.

Рокфёй. Да… но с другими женщинами!..

Лоранс (Леони). Ты видишь, он успокаивает, и, возможно, прав, дорогая. Робер меня любит, я в это верю… Он — человек чести, но после трех лет брак кажется деревом, принесшим все цветы и плоды… и за падением этого дерева следят без сожалений. Зачем рисковать своим счастьем из-за одного слова?

Леони. Но ты не можешь молчать вечно. Каков будет финал этой комедии?

Рокфёй. Как и положено в комедии — свадьба!

Лоранс. Вот что мне посоветовал Рокфёй: хранить секрет в течение одиннадцати дней.

Леони. Одиннадцать дней! Время, необходимое…

Рокфёй. …для публикации, да… В течение этого срока позвольте мне хлопотать, посылать бумаги, печатать объявления о бракосочетании и т. д. Мэр нашего округа — мой друг, а это значительно упрощает дело.

Леони. А день одиннадцатый?

Рокфёй. В этот день предстоит под каким-нибудь предлогом отвести Робера в мэрию, все еще ничего ему не говоря, а там… Он сразу узнает всю правду.

Леони. Как это? Так сразу?

Рокфёй. Бац! — и дело в шляпе!

Леони. В этом есть преимущество?

Рокфёй. Огромное! У него не останется времени для размышлений.

Леони. Но это…

Рокфёй. Ловушка. Я это хорошо понимаю, но другого средства нет. Потому что если предоставить ему одиннадцать дней на размышления… Ого!

Леони. Что за чудовище этот нотариус!

Рокфёй. Да, но как это чудовище поднаторело в своем ремесле!

Лоранс. Короче! Все устроилось таким образом, и я жалею только об одном: нет у меня ни матери, ни сестры, к кому бы я могла под надуманным предлогом уехать.

Леони. Зачем? Разве здесь тебе плохо?

Рокфёй. Угрызения совести молодой девы мне кажутся несколько запоздавшими!

Лоранс. Это вас не касается, дорогой Рокфёй, женские секреты не предназначены для ваших ушей… Если вы будете настолько любезны…

Рокфёй. Вам здесь больше нечего делать, Рокфёй!

Лоранс. Друг мой!

Рокфёй. Хорошо! Мне надо бы повидать Робера.

Лоранс. Спасибо!

Рокфёй. Можете говорить без опасений. Знайте: свою трость я здесь не забывал. (Выходит.)

Сцена 3

Лоранс, Леони, потом Батист.

Леони. Что ты хотела сказать?

Лоранс. Войди в мое положение: с тех пор как я узнала о недействительности брака, всё в моей душе перепуталось, и я больше не могу считать себя замужней женщиной…

Леони. Ну и?..

Лоранс. В то время как муж, который ничего не знает, все еще искренне считает себя…

Леони. Ты что, серьезно полагаешь…

Лоранс. Но в конце-то концов вдумайся: я не замужем! Не знаю, что бы другая делала на моем месте, но я, даже рискуя показаться тебе смешной, поделюсь с тобой одним сомнением… странным, быть может… излишней щепетильностью, вероятно… но в конце концов… Нет!.. Нет!.. Нет!..

Леони. А что твой муж?..

Лоранс. Ровным счетом ничего.

Леони. Значит, он не на шутку рассердился?

Лоранс. В первый день я так и думала, я же говорила тебе. Но в тот же вечер его плохое настроение испарилось: ему как будто все равно, а мне очень трудно…

Леони. Как! Целых восемь дней… ты каждый вечер укрываешься в своих окопах?

Лоранс. Да.

Леони. А господин Мобре остается в своем лагере?

Лоранс. Да.

Леони. Наступает комендантский час, и всякое сообщение между позициями прерывается?

Лоранс. Да.

Леони. Это очень серьезное положение!

Лоранс. И оно еще более осложняется, поскольку в течение дня я становлюсь такой нежной, такой любезной, такой предупредительной, насколько это только возможно!

Леони. Ты покидаешь траншеи?

Лоранс. А вечером…

Леони. Ты уходишь за укрепления?

Лоранс. Ты сама об этом сказала.

Леони. Ну а что же осаждающий?

Лоранс (опуская глаза). Ах!.. Иногда он бывает крайне сердит.

Леони. Черт возьми! У него есть для этого все основания!

Лоранс. Вот это-то меня и пугает; именно поэтому мне нужна твоя помощь.

Леони. Говори!

Входит Батист с газетой в руках.

Лоранс. Что вам угодно?

Батист. Я несу месье газеты.

Лоранс. Оставьте их здесь.

Батист. Но, мадам, месье привык…

Лоранс. Ну я же вам сказала: положите их сюда!

Батист выходит.

Леони. Что ты намерена делать с этими газетами?

Лоранс. Рокфёй рекомендовал мне тщательно уничтожать их.

Леони. А зачем?

Лоранс. Не знаю.

Леони. А, это, конечно, из-за объявлений… (Берет одну из газет; тем временем Лоранс кладет остальные на тумбочку справа.)

Лоранс. Ты права.

Леони. Ну-ка посмотрим! (Читает.) «Парижские премьеры… Разное». Нет, это не то. А, вот! «Брачные объявления. Сообщает о заключении брака между господином Ленорманом, проживающим в доме пять по улице Кокийер, и мадемуазель Данжу, проживающей там же, между господином де Валуа, улицы Ройяль, и мадемуазель Лоран, проживающей там же».

Лоранс. Почему все время пишется «там же»?

Леони. Никогда нельзя знать… О, вот оно!

Лоранс. Продолжай.

Леони. «Месье Робером Мобре, дом номер восемь по Лондонской улице, и мадемуазель Лоранс де Круа». (Протягивает газету Лоранс.)

Лоранс (читает). «…проживающей там же»!

Леони. Теперь ты понимаешь, почему?

Лоранс. Ах, да!.. Будь осторожна! Муж! (Прячет газету.)

Сцена 4

Те же, Робер.

Робер (в сторону). Всегда с кем-нибудь… (Громко.) Мадам!

Леони. Дорогой мой Мобре!

Робер. Вы так редко к нам заглядываете.

Леони. Вы так любезны, что заметили это!

Робер. А ты, милая Лоранс, все страдаешь от невралгии?

Леони. От невралгии?

Лоранс (Роберу). Да, все еще страдаю, друг мой.

Робер. Надо бы подлечиться, ты же знаешь, как мне дорого твое здоровье! (Подходит, чтобы обнять ее.)

Лоранс (вскрикнув). Ой, осторожней!

Робер (не скрывая раздражения). Просто удивительно, как прилипчива эта невралгия! Ты не видела моих газет?

Лоранс (пряча газеты за спину). Нет!

Робер. Странно. Вот уже два или три дня не приходят газеты… Мадам!.. (Про себя.) Ох, эта невралгия!.. Мне надо выяснить, как следует поступать.

Сцена 5

Леони, Лоранс.

Лоранс (убедившись, что Робер ушел, снова берет в руки газету). «Месье Робером Мобре, дом номер восемь по Лондонской улице, и мадемуазель де Круа, тот же дом». Так, хорошо… О!.. «Месье Максимом Дюверне, дом номер семнадцать по улице Людовика Великого, и мадам де Ванвр».

Леони (забирает у нее газету). Как?! И я здесь?! И мы здесь!.. Ах, господин Дюверне не сдается! Он настойчив и хочет жениться на мне вопреки моему желанию!

Лоранс. Он тебя любит, и это его извиняет.

Леони. Хорошо. Но он зря потратился, потому что сегодня утром я получила письмо из Гавра. Меня извещают, что через три дня я должна быть на борту «Панамы».

Лоранс. Ты уезжаешь?

Леони. А ты хочешь, чтобы я вышла замуж за этого господина?

Лоранс. Я хочу… Я хочу, чтобы ты осталась!

Леони. Ты не понимаешь, что если я останусь, то наступит одиннадцатый день, и я…

Лоранс. А ты не понимаешь, что, если ты уедешь, я погибла!

Леони. Погибла?

Лоранс. Да, погибла!.. Робер сначала удивится, потом обеспокоится новым своим положением, а потом придумает что-нибудь такое… Так я считаю…

Леони. Ах, да! Невралгия!

Лоранс. Но сейчас…

Леони. Он перестал тебе верить?

Лоранс. Наоборот, верит больше прежнего.

Леони. Драма осложняется!

Лоранс. И осада продолжается!.. И я постоянно несу потери!.. Надо, чтобы моя позиция продержалась еще три дня. Понимаешь, три дня?.. Если ты не придешь мне на помощь, я погибну!

Леони. Каким образом?

Лоранс. Необходимо, чтобы ты отказалась уезжать, переселилась в этот дом и не покидала меня!

Леони. О! О! О!

Лоранс. Ты колеблешься?

Леони. Есть из-за чего!.. И потом, если эта комедия чуть-чуть продлится, то сама моя свобода окажется под угрозой, не говоря уже о злости, какую вызовет это решение у месье Мобре.

Лоранс. Значит, отказываешься?

Леони. Но, черт возьми, сама подумай… Да, ладно! Пусть не говорят потом, что мадам де Ванвр не помогла своей лучшей подруге! Я перееду к тебе с оружием и багажом. Мы укрепим нашу позицию и спасем все, даже честь[714]!

Лоранс. Какая ты душка! (Целует подругу.)

Леони. Этого поцелуя я не крала!

Сцена 6

Лоранс, Леони, Максим.

Батист (объявляет о приходе). Господин Дюверне!

Максим. Мадам!..

Лоранс. Простите меня, месье Максим, если я сразу же вас покину.

Максим. Мадам!..

Леони. Нам надо сделать кое-какие распоряжения…

Максим. Как, и она тоже?

Обе женщины вместе. И примите наши покорные извинения!

Обе уходят.

Сцена 7

Максим, потом Рокфёй и Робер.

Максим. Эта женщина изведет меня еще до свадьбы!

Рокфёй (входя). Некоторые люди очень настойчивы!

Робер (входя следом). А, Максим! Черт возьми! А я собирался послать за тобой!.. Мы одни?

Рокфёй. Да.

Робер. Хорошо. Как я рад видеть вас обоих. Мне надо с вами посоветоваться.

Максим. Как с врачом?

Рокфёй. Как с нотариусом?

Максим. Или как с друзьями?

Робер. Прежде всего как с друзьями. Возможно, и как с нотариусом. Но в особенности — как с врачом.

Рокфёй. Панургова[715] консультация?

Робер. И по тому же вопросу: о супружестве!

Рокфёй. Панург, правда, поступил основательнее. Он советовался до свадьбы.

Максим. Мы тебя слушаем, говори!

Робер. Сначала по-дружески. Представьте себе, что над этим домом вот уже восемь дней висит завеса тайны, которую я тщетно пытаюсь приоткрыть. Что-то произошло с моей женой: она меня избегает. Весь привычный уклад нарушен, постоянно приходят и уходят какие-то неизвестные люди. Вчера некий очень плохо одетый господин предложил мне свои услуги, а после долгого разговора выяснилось, что речь шла о мэрии, церемониальной карете и прочей дребедени. Мне показалось, что он имел в виду похороны.

Максим. Вот это да!

Рокфёй. И ты не воспользовался случаем?

Робер. И это еще не все!.. Жена целыми часами остается взаперти, взахлеб что-то читая. А знаешь, какой роман я обнаружил на ее столике? Гражданский кодекс! Он был открыт на разделе «Супружество»… Она изучала права супругов!

Рокфёй. Да? Это любопытно!.. Она наставляет тебе рога?

Робер. Глупая шутка!.. И, наконец, в течение восьми дней я никак не могу получить свои газеты.

Рокфёй. Странно! Очень странно!

Максим. И что ты об этом думаешь?

Робер. А вы?

Рокфёй. Больше ты ничего не заметил?

Робер. Заметил, но…

Максим. Но…

Робер. Это — вопрос деликатный!

Рокфёй. Своему нотариусу можно рассказать обо всем.

Максим. И врачу тоже.

Робер. Ладно! Ты хорошо видишь эту дверь?

Максим. Да, хорошо.

Робер. Дверь эта ведет в комнату моей жены.

Максим. Ну и что?

Робер. А вот что. Будь любезен открыть ее.

Максим. Гм! А зачем?

Робер. Открывай!

Рокфёй. Ради бога, открой ему эту дверь!

Максим (подходя к правой двери). Ладно… Она закрыта!

Робер. Да, закрыта! Заперта, так, а не закрыта. От мужа во всяком случае! И уже в течение восьми дней.

Рокфёй и Максим. Ха-ха-ха!

Робер. Друзья, ваш смех меня раздражает!

Рокфёй. Как, дверь не отворяется даже в таинственный час, когда Психея[716] гасит свою лампу?

Робер. Нет!

Рокфёй. Хорошо, и что ты от нас хочешь, бедняга? Мы же не можем…

Робер. Черт возьми! Это я прекрасно понимаю. Я прошу у вас совета, дельного совета!

Максим. Какого совета?

Робер. Сначала юридического.

Рокфёй. Излагай!

Робер. Имеет ли жена право отказывать мне?

Рокфёй. В послушании? Нет! Статья двести тринадцатая.

Робер. Имею ли я право требовать…

Рокфёй. Послушания? Да!.. Та же статья двести тринадцатая.

Робер. Хорошо! Теперь юридическая сторона меня больше не беспокоит.

Рокфёй. Ты вызываешь жену в суд и…

Робер. Нет, нет, нет! Мне достаточно знания своих прав. Это очень важно!

Рокфёй. Валяй дальше! Это очень забавно!

Робер (Максиму). Ты же хорошо понимаешь, что мне нелегко отказаться от этой роли…

Максим. Тантала?[717]

Робер. Тантала? Согласен! А когда я спросил у жены причину…

Максим. Она ответила, что больна?

Робер. Что ее беспокоят… нервы!

Рокфёй и Максим. Нервы!

Робер. Нервы!

Максим. Ну, основания-то, конечно, другие.

Робер. Основания-то ничтожные, дорогой мой. Никогда Лоранс не выглядела такой здоровой. Она свежа, как пятнадцатилетняя девушка, и прекрасна, как сама страсть!

Рокфёй. Ты разглядываешь ее через холостяцкие очки!

Максим. Слушайте, хватит шутить! Может быть, ты в чем-то провинился? Может быть, жена на тебя сердится?

Робер. Да нет же! И доказательство в ее поведении днем: она очаровательна, она почти кокетничает со мной, но по мере того как солнце приближается к горизонту…

Максим. Денные красавицы[718] на закате закрываются! А когда это началось?

Робер. Да в самый тот день, когда мне принесли повестку из гвардии. Вы же помните… о любопытнейшем раскрытии моей национальности.

Максим (смеясь). Черт возьми! Так вот и причина! Больше искать нечего. Она пожелала разорвать всяческие отношения с тобой… когда узнала, что ты стал англичанином!

Рокфёй. О! В самый момент заключения торгового договора?[719] Это невероятно!

Робер (в нетерпении). Боже мой! Вы смеетесь!..

Максим. Если говорить серьезно, то я теряюсь в догадках.

Робер. У меня нет иного средства, кроме как обратиться к тебе, друг. Я хочу, чтобы ты осторожно, не давая Лоранс возможности догадаться, обследовал ее и сказал мне, больна она или нет.

Максим. Что? Не давая ей возможности догадаться? Да знаешь ли ты, несчастный, что единственным термометром для нас, врачей, являются пульс и язык?

Рокфёй. А если она на это не согласится?

Максим. А если не получится, чтобы она не догадалась?..

Робер. Устрой это как-нибудь, найди какой угодно хитрый способ, отвлеки ее, чтобы добиться цели.

Максим. Но…

Рокфёй. Тише! Дверь открывается.

Максим. Настало время!

Робер. Вот моя жена. Оставляю тебя с ней наедине. Пойдем, Рокфёй.

Максим. Нет, черт возьми! Останься уж лучше здесь!

Рокфёй (в сторону). И я тоже!

Сцена 8

Те же, Лоранс.

Лоранс. Месье Максим, вы не хотите ни на мгновение остаться со мной наедине?

Максим. Я беседовал с Робером.

Рокфёй (в сторону). Внимание, Рокфёй!.. Пора предупреждать. (Тихо Лоранс.) Осте…

Лоранс. Что вы сказали?

Рокфёй (кашляя). Я?.. Ох, друзья, кажется, у меня грипп.

Максим. Но вот чего я вам не мог бы позволить, так это похищения мадам де Ванвр, если бы не был уверен, что это ради того, чтобы помешать ей уехать.

Лоранс. Именно так!

Рокфёй (та же игра). Остерегайтесь.

Лоранс. Что вы говорите?

Рокфёй (пытаясь показать, что она пере била Робера). Ты что-то скат зал?

Робер. Я не произнес ни слова.

Рокфёй (Лоранс). Он не произнес ни слова!

Лоранс. Охотно верю. (В сторону.) Что это с ними?

Робер (тихо Максиму). Давай же!

Лоранс. А о чем вы беседовали, когда я вам помешала? Прилично ли вас об этом спросить?

Максим (в сторону). Как же начать?

Рокфёй (в сторону). Посмотрим, как он выпутается.

Максим (вслух). О мадам, я рассказывал этим господам некоторые подробности моих странствий. Я сказал, в частности, что Европа, полагающая себя лидером цивилизации, далеко отстала в области некоторых наук от населения Океании. Например, в области предсказаний.

Лоранс. Предсказаний!

Рокфёй (в сторону). Вот и отвлекающий маневр.

Лоранс. Вы верите в эту науку?

Максим. Да, мадам, однако учитываю разницу между наукой господина Дебарроля[720] и гаданиями примитивных жителей Нуку-Хивы[721].

Робер (тихо). В самом деле!

Максим. Приведу в пример хиромантию.

Рокфёй. А, вот и до нее добрались!

Максим (не обращая внимания). Самое большее, на что способна хиромантия, так это на знание прошлого. Дайте мне вашу руку, пожалуйста.

Рокфёй (тихо Лоранс). Не давайте!

Лоранс. Руку?

Робер (в сторону). Наконец-то!

Рокфёй (тихо). Не давайте!

Лоранс (не понимая). Но…

Робер. Дай ему руку, дорогая!

Рокфёй (в сторону). Здесь поможет только одно средство. (Лоранс.) Тогда дайте мне другую.

Максим (тихо Роберу). Возьми часы и засеки минуту.

Робер. Понял!

Максим. Сразу чувствуется благородное происхождение, мадам. Гм!

Рокфёй (хватая другую руку Лоранс). И аристократическое совершенство!

Робер смотрит то на часы, то на Рокфёя.

Максим. Слушайте, а что это вы делаете?

Рокфёй. Собираю контраргументы.

Лоранс. Может быть, вы объясните?

Рокфёй. Мы нагадаем вам много хорошего, милая дама! Дайте нам эту возможность.

Робер (тихо Максиму). Считай!

Максим. Итак, мадам, у вас удлиненная ладонь, утонченные пальцы… двадцать…

Рокфёй. Сорок!

Максим. Это называется одухотворенным типом руки… сорок.

Рокфёй. Восемьдесят!

Максим. Что позволяет достигнуть высшего разума.

Робер (тихо Максиму). Готово!

Максим (так же). Шестьдесят ударов! Пульс отличный!

Рокфёй. Готово! Сто двадцать! Лошадиная лихорадка!

Робер. Что?

Рокфёй. Лошадиная лихорадка!

Робер. Либо твои часы испортились, либо ты сошел с ума!

Рокфёй. Мои часы испортились? Часы моей матушки?

Робер. Черт побери! Посмотрим язык.

Рокфёй. Посмотрим язык! (В сторону.) Уф! Одним меньше! (Лоранс.) О! Мадам, вы еще не свободны… Дело не кончено.

Лоранс. Что такое?

Максим. В искусстве предсказаний, мадам, рука бывает только первой страницей книги…

Лоранс. А какая вторая?

Максим. Не смейтесь заранее… язык!

Рокфёй (Лоранс). Закройте рот!

Робер. Ну, на этот раз ты меня не убедишь!

Максим. Почему же? Разве язык не служит для выражения наших мыслей? Все органы подчиняются нашей воле, один лишь язык независим и, следовательно, не может обмануть. Врача, конечно! Недаром говорят: тонкий язык свойствен утонченной, одухотворенной личности, тогда как толстый — невежде и дураку.

Рокфёй. А хорошо подвешенный язык выдает болтуна!

Максим. Да!

Рокфёй. Да!

Максим. Так что же удивительного в том, что наблюдательные люди считают язык зеркалом будущего?

Робер. Сдаюсь! И если Лоранс изволит согласиться…

Лоранс. Как, господа, вы хотите… чтобы я… (Смеется.) Вы это серьезно?

Рокфёй. Закройте рот!

Лоранс поджимает губы.

Робер. Прости, пожалуйста, но сейчас нет более серьезной вещи.

Лоранс. Допустим! (Смеется.)

Рокфёй (надевая очки). Хорошо, милая дама, хорошо. Покажите-ка нам язык!

Лоранс (разражаясь хохотом). Нет! Честное слово! Не могу! Ха-ха-ха! (Заливаясь хохотом, падает на диван. Максим и Робер переглядываются, Рокфёй показывает им язык.)

Робер. Не удалось!

Максим (Рокфёю). Это из-за тебя!

Рокфёй. Из-за меня?

Максим и Робер. Да, это ты ее рассмешил!

Рокфёй. Нет, это вы!

Максим и Робер. Ты!

Рокфёй. Нет, вы!

Сцена 9

Те же, Леони.

Леони. Боже мой! Что здесь такое происходит?

Лоранс (смеясь). Очень забавно!

Максим (быстро). Да ничего особенного… (В сторону.) Не хватает еще стать посмешищем в ее глазах.

Леони. Моя комната готова. Может быть, ты прикажешь перенести мои вещи?

Максим. Никому, кроме меня!

Рокфёй. А я? (В сторону.) Переменим тему.

Леони. Вы очень любезны, оба. Ну что ж, идите за мной!

Максим. Хоть на край света!

Рокфёй (тихо Лоранс). Уф! И со второй преградой справились. Но отделайтесь от этого мужлана. У него мысли… слишком легковесные… (Выходит.)

Сцена 10

Робер, Лоранс.

Робер. Жена моя сказалась больной. А между тем она отлично себя чувствует! Ну-ка посмотрим… Вы убегаете от меня, Лоранс?

Лоранс. Я?

Робер. Останьтесь, прошу вас… Можно подумать, что я внушаю вам страх.

Лоранс. О!

Робер. Признаюсь, что и сам начинаю слегка в это верить, глядя на ваши усилия избавиться от меня.

Лоранс. Избавиться от вас?

Робер. Не будете же вы отрицать, что не случай то и дело находит кого-нибудь третьего и ставит между нами преграду?

Лоранс. Ну да, в самом деле… Я не заметила.

Робер. Вы не поверите, дорогая моя Лоранс, какое удовольствие доставляете мне, говоря так. Потому что, честное слово, я уже начал сомневаться в ваших чувствах!

Лоранс. Да что вы говорите, Робер?!

Робер. Ну конечно, дорогая, вы знаете, что сердце в конце концов может утомиться любить в одиночку, биться в одиночку, не слыша ответа от другого сердца, и тогда… Не хотите ли присесть рядом со мной?

Лоранс (испуганно). Нет, спасибо, спасибо!

Робер. Опять! Вы снова удаляетесь, когда я вас зову?

Лоранс. Никуда я не удаляюсь. (Отходит в сторону.)

Робер. Приблизьтесь же, прошу вас!

Лоранс (садясь). Ну вот, пожалуйста.

Робер. А теперь, дорогая Лоранс, когда мы сидим рядом уже не как примерные супруги, а как молодые любовники, скажите мне, что вас так беспокоит?

Лоранс. Уверяю вас…

Робер. Разве мы вот уже целых восемь долгих дней не живем как чужие?

Лоранс (пытаясь встать). Робер!

Робер. Ну вот, видите! В тот же самый момент, когда я впервые застал вас одну, вы хотите меня покинуть. Вы не любите меня.

Лоранс. Это я-то вас не люблю! (В сторону.) Какое мучение!

Робер. Так говорит молодая девушка? Так говорит моя жена?

Лоранс (в сторону). О Боже!

Робер. Я понял бы вас, если бы вы все еще были мадемуазель де Круа, а не мадам Мобре и если бы моя любовь…

Лоранс. Уверяю вас, ничего не случилось. Я…

Робер. Если б вы любили меня, стали бы вы опускать глаза под моим взглядом? Если б вы любили меня, разве считали бы докучливым и смешным? Если б вы любили меня, стали бы отталкивать руку, обнимающую вас за талию? (Обнимает ее за талию.)

Лоранс (в сильном смущении). Робер! Робер!

Робер. Я люблю вас! (Хочет заключить ее в объятия, но Лоранс вырывается.)

Сцена 11

Те же, Леони.

Леони (держа в руках шляпную коробку). Это всего лишь я, милые мои, не пугайтесь.

Робер. Чума на этих назойливых!

Леони (тихо Лоранс). Кажется, я появилась вовремя!

Робер. Как это произошло, дорогая Лоранс, что ваши слуги не доложили о приходе мадам де Ванвр?

Леони. Докладывать обо мне? Они перестали это делать, с тех пор как я поселилась в этом доме.

Робер. В этом доме?

Леони. Вы же сами видите: я устраиваюсь!

Робер. Как! Та комната, о которой вы говорили?..

Леони. Она здесь!

Робер. Здесь!

Леони. Разве жена вам ничего не говорила? Ну, значит, она просто решила сделать вам приятный сюрприз.

Робер (в сторону). Она взяла себе телохранительницу!

Леони (тихо Лоранс). Он вне себя!

Лоранс. Друг мой, ты не хотел, чтобы я приглашала Леони?

Робер. Вовсе нет. Я очарован!

Леони. Так я скажу, чтобы они отнесли вещи в мою комнату?

Робер. В гостевую? В другом конце квартиры?

Леони. Вы так считаете? За целую милю от обитаемого жилья? Да я умру от страха в первую же ночь. Нет-нет! В комнату по соседству с гнездышком вашей жены.

Робер (в бешенстве). Скажите уж сразу: «В ее комнату», и не будем об этом больше вспоминать! (Лоранс.) Наконец-то я скажу вам, дорогая Лоранс…

Леони. Сюда, господин Максим, сюда!

Сцена 12

Те же, Максим.

Максим (с иронией). Вот и я, мадам!

Робер (бегает возбужденный). Еще один!.. О, меня хотят довести до крайности!

Максим. Что с ним?

Леони. Выпускает пар. Так, мои шляпные картонки, мои платья… А где господин Рокфёй?

Сцена 13

Те же, Рокфёй.

Рокфёй (со шляпными картонками). Вот он я, вот он я, вот он я!

Робер. Еще! Этого только не хватало! (Продолжает бегать по сцене.)

Леони. Сюда, господа!

Рокфёй (освобождаясь от ноши). Уф! И еще хотят, чтобы я женился?

Робер (в сторону). Это конец! Может, я уже не у себя дома?.. Это вокзал, платформа!.. О, как мне хочется разбить что-нибудь! (Звонит.)

Лоранс (тихо Леони). И чем все это кончится?

Батист. Месье звонили?

Робер. Где моя «Конститюсьонель»?[722]

Батист. Но, месье…

Робер. Я спрашиваю, где моя газета? Разве не ясно?

Батист. Это…

Робер. Человеку, требующему газету, не отвечают «это»! Если завтра я не получу «Конститюсьонель», вы будете уволены.

Лоранс. Видимо, она затерялась, друг мой. (Батисту.) Молчите и уходите!

Слуга уходит.

Рокфёй (Роберу). Целых восемь дней газеты печатают такие пошлости…

Робер. Какое терпение надо иметь!

Максим (улыбаясь). И все это из-за того, что ты не прочел свою газету. Можешь гордиться: ты — оригинал!

Робер. Это тебя не касается. Да, я прихожу в неистовство из-за того, что газеты бесследно исчезают! Вот уже восемь дней, как я не видел ни одной!

Максим. Если это так тебя заботит, то я — вот счастливый случай! — могу прийти тебе на помощь.

Рокфёй. Эй!

Максим. У меня есть сегодняшняя «Деба»[723].

Лоранс (в сторону). Ах!

Леони (в сторону). Вот недотепа!

Рокфёй. Газета ему очень нужна. Именно эта!

Робер. Да я, в сущности, не очень-то и хотел…

Максим. Да-да! И там есть одна строчка, как раз обо мне. Как друг ты должен очень ею заинтересоваться.

Рокфёй (тихо Максиму). Да замолчи ты!

Леони (тихо Максиму). Молчите!

Максим. А что плохого в том, мадам, что ваше имя напечатано в «Деба» вместе с моим?

Леони. Да вы же меня компрометируете, месье…

Лоранс (тихо Рокфёю). Он же увидит и наши имена!

Рокфёй. Черт возьми! Как же отвести удар?

Робер. А! Вы уже там?.. Мои поздравления…

Рокфёй. Соболезнования?

Леони (встав между Максимом и Робером). Не читайте! Я никогда не давала месье Дюверне права… Не читайте!

Робер. Ладно уж! Ладно!

Лоранс. Что делать?

Леони (тихо Рокфёю). Внимание!

Робер читает газету.

Рокфёй (в сторону). Будем хладнокровными и мужественными! (Леони.) Что вы ищете, мадам? Кусок картона или бумаги, чтобы намотать шерсть?

Леони. Да-да, именно это.

Рокфёй (вполголоса). Газету?

Леони. Поняла!

Робер. Где же ваше объявление? Что-то я не нахожу его. Максим. На четвертой странице. Неграмотный!

Робер. Это уж точно!

Леони (забирает газету). Прошу прощения, дорогой Мобре. Вот что нам надо!

Лоранс. Ох!

Рокфёй (в сторону). Ловко проделано!

Робер (удивленный, сдерживаясь). Но, мадам, для вашего клубка не требуется целой газеты!

Леони. Совершенно верно!.. Смотрите, я всегда исправляюсь, если поступила неправильно. (Разрывает газету напополам и отдает Роберу первую половинку.) Читайте ваши парижские новости!

Рокфёй (в сторону). Браво! И еще хотят, чтобы я женился!.. Ну нет!

Максим (подходит к Леони и берету нее половину газеты). Нет-нет, мадам! Раздел, который я хотел показать Роберу, находится как раз в этой половине.

Леони (тихо). Боже мой, как вы несносны!

Максим. Что вы сказали?..

Леони. Ничего я не говорила.

Максим. Я не расслышал.

Рокфёй. Скотина!

Максим. Что?.. (Берет половину газеты, разрывает ее надвое и протягивает один обрывок Леони.) Из этого можно накрутить десяток мотков! (Роберу.) Если хочешь взглянуть… (Протягивает ему обрывок газеты.)

Робер (в сторону, глядя на Леони). Эта дамочка может преспокойно довести меня до преступления. (Берету Максима кусок газеты.) Давай!

Лоранс (Рокфёю). Мы погибли!

Рокфёй (тихо). Нет еще! (Опрокидывает чернильницу на столе.) Ах!

Лоранс. Ах!

Максим. Что случилось?

Робер. Кажется, это никогда не кончится.

Рокфёй. Ах, боже мой! Мадам только что опрокинула чернильницу. И по столу расплывается большое пятно. Это настоящее Черное море! Что делать? Тряпку, мадам, быстрее!

Женщины. Ах, боже мой! Оно растекается!.. Быстрее!

Рокфёй (забирает у Робера кусок газеты и передает его Леони). Вот, мадам! Промокайте! Промокайте!

Леони. Промокаем! (Вытирает чернила газетой.)

Лоранс. Самое время!

Максим. Но, мадам, ради бога…

Леони. Говорите, что хотите, мой милый.

Максим. Но…

Робер (Леони). Ах, так! Вы смеетесь надо мной, что ли, мадам?

Леони. Вы так думаете? Уверяю вас — ничего подобного! Я так огорчена…

Максим. По вашему виду не заметно.

Робер. Конечно, речь идет о столе!

Леони. О чем же еще? Не об этом же клочке бумаги?

Робер. Именно, мадам.

Леони. Правда? О том, что вы читали? Как вы легкомысленно поступили, Рокфёй!

Рокфёй. Да, в самом деле… Но такое зло поправимо. Мог ли я предположить, что будут придавать такое значение какому-то обрывку газеты! Где он?

Максим (подбирая газету). Вот, но в каком жалком состоянии!

Рокфёй. Он слегка испачкан, но немного доброй воли…

Максим. Здесь невозможно разобрать ни строчки…

Лоранс (тихо Леони). Спасена!

Робер (Леони громко). Мадам!

Леони. Боже мой! В чем дело?

Робер (вне себя). Мадам, я не так глуп, как кажется! Эта газета была только предлогом для постоянных преследований, которым я подвергаюсь! Не знаю, какой злой ветер обрушился на мой супружеский союз, но в течение восьми дней, то есть с момента вашего приезда, положение постоянно ухудшается. Моя жена забыла о своих супружеских обязанностях; друзья — о наших дружеских связях. Не могу утверждать, что все это — плоды ваших усилий…

Леони. Но верите в это?

Робер. Верю.

Леони. По меньшей мере прямо сказано.

Максим. Робер!

Лоранс. Друг мой!

Робер. Оставьте меня! Вы все заодно! Оставьте меня!

Лоранс. Что вы хотите делать?

Робер. О, ровным счетом ничего! Не собираюсь даже требовать от вас пожертвовать подругой. Я уступаю ей место! (Уходит.)

Максим (спешит за ним). Робер! Робер!

Робер захлопывает дверь у него перед носом. Максим выходит в дверь в глубине сцены. Появляется оркестр и играет до полного закрытия занавеса.

Сцена 14

Рокфёй, Леони, Лоранс.

Рокфёй. Ну и пусть!

Леони. Пусть!

Лоранс. Пусть!

Рокфёй. Еще одна такая победа, как сказал бы Пирр[724], — и с нами покончено!

Леони. Мы далековато зашли.

Лоранс. Да, я это чувствую. Но что теперь делать?

Леони. Если бы я знала!..

Рокфёй. Медлить нельзя. Надо заключать мир, и поскорее!

Лоранс. А как же заключить мир?

Рокфёй. Ну, это уж ваше дело! Когда осажденный город не может больше защищаться, он поднимает белый флаг и капитулирует. Сдавайтесь!

Леони. Да, сдавайся! Сдавайся!

Лоранс (направляется к двери комнаты Робера). Хорошо! Вы правы. Чего добьюсь я этой комедией?.. Сегодня гнев, а завтра, возможно, безразличие Робера… Мое счастье и так уже сильно подорвано.

Рокфёй (в сердцах). Сдавайтесь!

Леони (так же). Сдавайтесь!

Лоранс (подходит к двери и хочет ее открыть). Заперто!

Рокфёй (Леони). Заперто!

Все втроем. Ах!

Акт III

Та же декорация.

Сцена 1

Леони, Максим.

Леони. Какие новости?

Максим. Никаких!

Леони. Никаких?!

Максим. Ничего. Я только что из префектуры полиции. Там у меня выспрашивали тысячу мелочей. Я рассказал все, что знал: наш друг Робер — несколько своеобразный человек, и после разговора на повышенных тонах удалился к себе; в тот же вечер жена нашла дверь его комнаты запертой; наутро, не видя супруга, она решилась взломать дверь; комната оказалась пустой, наш друг ушел по потайной лестнице, и с тех пор никто его больше не видел — ни в клубе, ни на бирже… И, наконец, я сказал, что жена его пребывает в смертельном беспокойстве.

Леони. Я думаю!..

Максим. Все это записал с моих слов бородатый господин. Отпуская меня, он сказал: «Успокойтесь, месье, его найдут…» Я поспешил дать вам отчет о случившемся, а Рокфёй полетел в Шату — проверить, нет ли Робера в загородном доме.

Леони. Ну и дела! Это исчезновение! Это бегство!

Максим. А теперь, мадам, я поступлю так, как приказывает мне дружба, не позволяя пренебречь полностью любовью, и напомню вам, что сегодня наступил наконец тот самый одиннадцатый день, которого я не чаял и дождаться.

Леони. Хорошенькое выбрали время! В тот момент, когда ваш друг…

Максим. Мой друг достиг зрелого возраста и сам знает, как себя вести. Он по горло сыт супружеством. Он захотел преподать урок своей жене. В свое время он вернется, свежий и румяный, как школьник, прогулявший уроки, а вот я… я, мадам, уже одиннадцать суток не могу есть! Одиннадцать ночей не сплю!..

Леони. Что ж! Вам пора бы прекратить воздержание!

Максим. Я ожидал окончания известного срока, и вот он прошел. Вы должны исполнить свое обещание.

Леони. Я?

Максим. Да, теперь вы не сможете отпереться! Одиннадцать дней истекли: я все предвидел, все подготовил, не оставив вам возможностей отвертеться. Объявление о бракосочетании опубликовано, господин мэр примеряет свой шарф. В церкви зажигают свечи, заиграл орган, и привратник случит алебардой!

Леони. Ну, хорошо, пусть привратник подождет!

Максим. Ах, мадам! Это невозможно!

Леони. Но ваше упрямство непонятно.

Максим. Что вы! Его сразу поймешь, как только взглянешь на вас. Если бы вы только захотели меня выслушать!..

Леони. Но могу ли я слушать вас в своем нынешнем состоянии? У меня голова идет кругом!

Максим. Рокфёй сказал бы, что это наилучший момент для бракосочетания.

Леони. А «Панама»? Она ждет меня под парами!

Максим (в сторону). Да и меня тоже!

Леони. Слушайте! Не говорите мне ничего, пока не найдется Робер.

Максим. А после?

Леони. После?

Сцена 2

Те же, Рокфёй.

Рокфёй (входя решительным шагом). Ну? Есть у вас какие-нибудь известия о нем?

Леони. Никаких. А у вас?

Рокфёй. И у меня никаких… Я думал…

Максим. А в Шату?

Рокфёй. Я только что оттуда. Никого и ничего!

Леони. Ужасно!

Рокфёй. Страх!

Максим (со смехом). Не будьте детьми! Перестаньте волноваться! Вам бы еще поместить известие о пропаже в разделе «Мелкие объявления».

Рокфёй. Сбежалась бы туча женщин, и они не захотели бы отдавать Робера.

Леони. Извольте перестать шутить!

Рокфёй. А мадам Мобре?

Леони. Судите сами. Она вот-вот свалится больной.

Рокфёй. Был один муж, да и тот сбежал!..

Леони. И в такой обстановке господину Дюверне достает сил говорить со мной о браке.

Рокфёй. Конечно! Это дает ему надежду в один прекрасный день потеряться!

Максим. Но я не вижу…

Леони. Ни слова больше. Я никогда не прощу вам, если вы не отыщете друга.

Максим. Что вы сказали?

Рокфёй. Давай быстрее… И если ты приведешь Робера… получишь достойное вознаграждение!

Максим. Надежда окрыляет меня!.. У меня родилась одна мысль.

Рокфёй. Хватай ее поскорее!

Максим (глядя на часы). Десять! А бракосочетание назначено на два часа! Время у меня еще есть! (Уходит.)

Леони. Да-да! У вас есть время!

Рокфёй (усаживаясь). Жениться! Да, у него есть время… Вот еще один из тех, кто подружился с веревкой, перед тем как повеситься.

Леони. Это она! Лоранс!

Сцена 3

Леони, Рокфёй, Лоранс.

Лоранс. Ну что?

Леони. Моя бедная Лоранс! Ничего нового.

Лоранс. Боже мой!

Рокфёй. Я ничего не могу понять!

Лоранс. А я понимаю слишком хорошо!.. Он знал о том, что мы хотели от него утаить… а теперь, став свободным, ушел и никогда больше не вернется!

Леони. Ну нет! Что за мысли?!

Лоранс. Не разубеждайте меня, я в этом уверена! Иначе разве его уже не было бы с нами? Ведь он никогда не возвращался после условленного срока, чтобы не причинять мне ни малейшего беспокойства. Он был так добр!.. И так нежен… порой!.. Ах, теперь все кончено. Да!.. Я потеряла его навсегда!

Леони. Ну, не плачь, не убивайся так!

Лоранс. Вот что получилось из-за того, что я начала хитрить с ним, вместо того чтобы сразу же сказать правду! Ах, если бы я все открыла!.. Он так меня любил и даже за несколько мгновений до ухода… Ах, если бы я знала! Все бы сложилось так просто!

Рокфёй. Постойте, милая дама, не будем отчаиваться и поищем лекарства! Вы уверены, что он не оставил записки?

Лоранс. Ни словечка! Я искала повсюду!

Леони. И с тех пор ни строчки, хоть как-то объясняющей его поведение?

Лоранс. Ничего!

Рокфёй. Непостижимо! И подумать только, что это происходит в тот момент, когда надо окончательно сковать себя брачными узами! Он заподозрил ловушку, негодник! А какой прекрасный был план, как мы его претворяли в жизнь! Я все предвидел… ко всему подготовился… предупредил мэра; он ждет нас в два часа. После будет поздно: мэр председательствует на собрании акционеров, и, хотя он не раздаст им дивидендов, точным-то ему быть придется! Вот, первый же брак, устройством которого я занялся, рассыпается из-за необъяснимого отсутствия жениха! И какого жениха!.. Серьезного, испытанного, состоятельного! Жениха в прошлом! Жениха в будущем! Нет, это невозможно! Он появится! Он придет! Он уже на пороге! Вот он!

Входит Тереза.

Сцена 4

Те же, Тереза.

Рокфёй. Нет, это не он!

Тереза (со шкатулкой в руках). Это для мадам!

Рокфёй. Он не мог спрятаться внутри?

Лоранс. Кто это прислал?

Тереза. Не знаю! Пришел посыльный и сказал: «Для мадам Мобре!»

Леони. Что бы это могло быть?

Тереза выходит.

Рокфёй. Позволите?.. Футляр!

Леони. Великолепный футляр!

Лоранс. Что бы это могло означать?

Рокфёй. Футляр?.. Да это же яснее ясного!

Леони. Откройте!

Леони, Лоранс и Рокфёй. Бриллианты!

Леони. Какое восхитительное ожерелье! Это — драгоценный ручеек![725]

Рокфёй. Ручеек? Да здесь, черт побери, целая река!

Лоранс (Леони). Ты что-нибудь понимаешь?

Леони. Ни чуточки!

Рокфёй. Ага! Догадался!.. Это подарок Максима своей невесте!

Лоранс. Вполне возможно!

Леони. По какому же праву господин Дюверне позволяет себе присылать мне бриллианты?

Рокфёй. Да боже мой! По такому же праву, по какому бриллианты дарят повсюду… Впрочем, если вы в таких отношениях, что…

Леони. В таких отношениях, что господина Дюверне следовало бы назвать наглецом! Нет, этот подарок не для меня, а для Лоранс.

Лоранс. Вовсе нет! Здесь какая-то ошибка… Это для тебя!

Рокфёй. В первый раз вижу, как две дамы отказываются — одна в пользу другой — от бриллиантового гарнитура!

Сцена 5

Те же, Батист.

Батист (входит решительным шагом). Мадам! Мадам! Вон он!

Лоранс. Мой муж?

Батист. Месье! Это месье! Он выходит из коляски!

Лоранс. Он! Это он!.. Ах, как чудесно!

Рокфёй. Мы схватим его! Не позволим ему убежать!.. Я спешу в мэрию!.. Где можно выйти, чтобы не встретиться с ним?

Лоранс. В эту дверь!

Рокфёй. Он придет сюда, бедняга! (Быстро уходит.)

Батист (объявляет). Месье Мабре! (Выходит вместе с Терезой.)

Сцена 6

Леони, Лоранс, Робер.

Робер медленно выходит из глубины сцены в английском дорожном костюме: в толстом, подбитом мехом пальто, картузе, с накинутым на плечи пледом и т. п.

Лоранс (бросается обнять его). Ах, друг мой! Как я счастлива вас видеть!

Робер (очень холодно, с легким английским акцентом). И я очень счастлив!

Леони (в сторону). Ну и тон!

Лоранс. О, если бы вы знали, как я беспокоилась в ваше отсутствие!

Робер. Не было причин, мадам.

Лоранс. Мадам!.. Три дня как вас не было со мной, и вместо того, чтобы поцеловать меня…

Робер. Что же вы сразу не сказали! С удовольствием! (Холодно целует ее в лоб и собирается сесть.)

Лоранс. Но, бог мой, откуда вы приехали?

Робер. Прямо из Лондона!

Лоранс. Из Лондона?

Леони. Он просто закоченел, пересекая пролив!

Робер. Ах, мадам де Ванвр! Извините, я вас не заметил. (Церемонно приветствует ее.)

Леони. Месье!

Лоранс. Что вы делали в Лондоне, друг мой?

Робер. Ну, прежде всего решил нанести визит вежливости своим соотечественникам, потому что — вы же об этом знаете — я оказался англичанином. Я попытался этим посещением сдержанного и холодного народа умерить ту живость характера, смешной пример которой я вам здесь демонстрировал!

Лоранс. Ну, правду сказать, я бы предпочла любить в вас француза!

Робер. Нет, мадам.

Лоранс. Как это «нет»?

Робер. Вы мне достаточно ясно дали понять, что мое воспитание несовершенно, что мне не хватает лоска…

Лоранс (прерывая). Боже мой!

Робер. Эдакого английского лоска!

Леони (нетерпеливо). Ах, вот что! Так вы теперь всегда будете изъясняться подобным образом?

Робер (холодно). Всегда!

Лоранс. И теперь всегда будете так одеваться?

Робер. Всегда!

Леони. И вечно будете таким пылким?

Лоранс. Таким любезным?

Робер. Всегда! (Подходит к камину и садится в кресло перед ним, задрав ноги вверх.)

Обе женщины (испуганно). О!

Леони. Дорогая Лоранс, прими мои искренние поздравления! Представляю себе, как ты прогуливаешься по Пикадилли[726] или по газонам Гайд-парка[727] в розовом плаще с капюшоном, зеленой вуали, в платье смородинового цвета, светло-желтом шарфе, под руку с джентльменом в уотерпруфе[728] и макфарлане[729]. Это великолепно! Ах, если бы я не была француженкой, я хотела бы родиться англичанкой!

Сцена 7

Те же, Батист.

Батист. Мадам!

Лоранс. Что еще?

Батист. Только что принесли букет цветов для мадам.

Леони. Кто принес?

Батист. Мадам меня спрашивает.

Лоранс. Откуда?

Батист. Не знаю. Пожалуйста, букет! (Передает Лоранс букет, завернутый в бумагу.)

Лоранс. Я не могу его принять.

Леони. Букеты принимают всегда.

Батист выходит.

Лоранс. Но мой муж?

Леони (показывая на дремлющего Робера). Да разве он о тебе думает? Лоранс. Леони!

Леони (показывая на дремлющего Робера). Смотри же.

Лоранс (разворачивает букет и вскрикивает). Ой!

Леони. Флёрдоранжи![730]

Лоранс. Флёрдоранжи!

Леони. Кто же это посмел…

Сцена 8

Те же, Максим.

Максим. Приехал? Он приехал?

Лоранс. Да, из Англии.

Максим. Невероятно! Я только что из паспортного бюро. Ему не выписывали паспорт.

Робер (не двигаясь с места). Yes![731] В Англию больше паспортов не дают.

Максим (пожимая ему руку). Да отдышитесь же! С тобой все хорошо?.. Да… Ну, тем лучше!

Лоранс (силой поворачивая Максима к себе). Простите! Это вы, месье Дюверне, прислали нам драгоценности?

Максим. Какие драгоценности?

Леони. Это вы, месье Дюверне, прислали нам букет?

Максим. Какие драгоценности? Какой букет?

Лоранс (показывая ему футляр). Вот эти драгоценности!

Леони (показывая ему букет). Вот этот букет!

Максим. Бриллианты! Цветы!

Леони. Вы, верно, заметили, что это за цветы?

Максим. Бутоны флёрдоранжа! (Смеется.) Ха-ха-ха!

Лоранс. Вы смеетесь?

Максим. Не знаю, кто бы мог прислать вам этот букет, но клянусь, что не я.

Леони. Кто же это тогда может быть?

Сцена 9

Те же, Рокфёй.

Рокфёй (быстро входит и объявляет). Это я!

Леони. То есть как это вы?

Рокфёй. Да, черт возьми, я! Робер готов?

Лоранс. Стало быть, это вы автор подобной мистификации?

Рокфёй. Какой еще мистификации?

Леони. Я должна была догадаться!

Рокфёй (ошеломленный). Но как?

Леони показывает ему букет.

Леони. Вы имели наглость послать букет флёрдоранжа мне, мадам де Ванвр?

Рокфёй. Флёрдоранжи! Да еще вам! Спасибо! Что за шутки! Я предпочел бы ящик апельсинов[732].

Леони. Значит, это не вы?

Максим. Клянусь…

Лоранс (Рокфёю). И не вы?

Рокфёй. Но, черт побери! Надо же торопиться! Где Робер?

Лоранс и Леони. Тсс!

Рокфёй. Господи, прости! Я думал, что он спит!

Леони. По крайней мере делает вид!

Рокфёй. Нашел время! Я прямо из мэрии, нам нельзя терять ни минуты. Разбудите его, разбудите! Не может же он появиться перед чиновниками в таком виде!

Лоранс. Но как?

Рокфёй (выходя из себя). А это уж ваше дело, черт возьми! С раннего утра я только и делаю, что бегаю по лестницам то вверх, то вниз, отправляюсь то из мэрии в церковь, то из церкви в мэрию! То мэр отправляет меня к викарию, то его заместитель к церковному сторожу. А коляски, кучера, детишки!.. Господин жених!.. Господин жених!.. Да-да! Наплевать мне на все!.. Жених!.. Изволь-ка ухватиться за меня!.. Да побыстрее!..

Максим. Но тогда, тогда!.. Мадам согласна!.. Вы согласны?..

Леони. Что?

Максим. Но ведь эта свадьба!.. Церковь, мэрия! Это для нас!

Леони. Для нас!

Максим. Конечно!

Рокфёй. Смотри-ка! А ведь он и в самом деле ничего не знает!.. Оставим его при своих заблуждениях!.. Несчастный!

Максим (Леони). Ах, мадам!.. Если вы согласны… Слово… Одно только слово!..

Рокфёй (подталкивая Леони). Идите одеваться!

Максим (с радостью). В платье невесты?..

Леони. Вовсе нет, месье, в платье ее подружки!

Рокфёй (вручая Максиму букет). Вот, берегите букет, чтобы иллюзия была полной!

Леони пожимает плечами.

Леони. Ах, вы такой нахал. (Уходит.)

Максим. Ничего не понимаю! Но если не я женюсь, то кто же тогда?

Рокфёй. Это не твое дело! (Лоранс.) Поторопитесь, а я пойду успокою господина мэра. (Показывая на Робера.) Оденьте его! (Максиму.) Пошли, скорее!

Лоранс. Но, друг мой…

Рокфёй. Обязательно черный фрак! Свадьба — это повод для глубокого траура! (Уводит за собой Максима.)

Сцена 10

Лоранс, Робер.

Лоранс. Час! У меня всего лишь час, а Робер спит! Как заставить его снять этот наряд и облачиться в черный фрак? (Подходит к мужу и нежно зовет его.) Робер, друг мой, Робер! (Он слегка похрапывает.) Ох! (Снова зовет.) Робер!

Робер (пробуждаясь и вставая). А! Мне, черт возьми, показалось, что я спал. Какого тупицу я изображаю!

Лоранс. В этом нет большой беды, друг мой, особенно если вы утомлены.

Робер. Если бы я мог сослаться на усталость, это бы меня извинило.

Лоранс. Вам что-нибудь нужно?

Робер. Только моя собственная постель. (Садится на диван.)

Лоранс (в сторону). Постель! (Громко.) Не считаете ли вы, что более легкая одежда была бы вам только на пользу?

Робер. Да, очень даже считаю. Но, признаюсь вам, мне так уютно на этом диванчике, что мысль о необходимости сделать даже малейшее движение пугает меня.

Лоранс. О, об этом не беспокойтесь! Разве меня здесь нет?

Робер. Не хочу затруднять вас!

Лоранс. Напротив, мне это доставит удовольствие. Разве подобные мелкие услуги не являются у новобрачных доказательством нежности, с какой им пристало относиться друг к другу?

Робер (недоверчиво). О!

Лоранс. Вы сомневаетесь в этом? Разве ваша жена перестала быть вашей служанкой?

Робер. Всё это прекрасно, все эти ваши слова, дорогая Лоранс, и я искренне благодарен вам за то, что вам еще сверкают отблески нашего медового месяца. Но…

Лоранс. Но?..

Робер. Вы отстали от жизни. Годы пролетели, и то, что когда-то казалось очаровательным и полным поэзии, теперь рискует стать просто смешным.

Лоранс. Неужели это вы говорите?

Робер. Удивляюсь вам.

Лоранс. Ну да, признаюсь… Разве вы не говорили мне всего три дня назад… (Садится на диван возле Робера.)

Робер (сразу же поднимаясь). Простите!

Лоранс. Вы уходите?..

Робер. Нет… но если нас застанут врасплох, то могут принять за любовников!

Лоранс. И что с того, друг мой?

Робер. Что с того?! Это же будет несколько смешно!

Лоранс. Смешно! Что вы любите жену, а она вас?

Робер. Разве я так говорил? В таком случае вы меня плохо поняли.

Лоранс (с воодушевлением). Ах!

Робер. Я люблю вас, дорогая Лоранс. Люблю разумно и серьезно, как и следует любить жену после трех лет супружества.

Лоранс. Другими словами, спустя три года любовь исчезает, не так ли?

Робер. Это зависит от режима, дорогая! Как вода на огне. Чем жарче пламя, тем скорее вода испаряется. Так и любовь…

Лоранс. Мы уже дошли до этого?

Робер. Нет еще!

Лоранс. Все у нас впереди!

Робер. Но в вечную юность заставляет верить судьба; не стоит сопротивляться, лучше покориться законам природы.

Лоранс. Великолепно! Это значит, что…

Робер. Что в осеннюю пору жизни не надо требовать ни весенней свежести, ни летней жары. Ни летнего жара.

Лоранс (в замешательстве). Ах, Робер, что вы говорите?..

Робер. Это вы сами дали мне понять три дня назад, хотя и без слов. Я задумался и понял, как вы мудры.

Лоранс. Да нет же!

Робер (рассмеявшись). Да, милая!

Лоранс. Вы уверены, что хорошо поняли?

Робер. Полностью! Вы абсолютно правы. Эти одеяния слишком тяжелы… попробую последовать вашему совету и переменить их. (Уходит в дверь налево.)

Сцена 11

Лоранс, потом Рокфёй.

Лоранс (одна). Он меня больше не любит! Теперь нет сомнений! Когда любят, так не рассуждают. Он меня больше не любит!

Рокфёй (входя). Вы готовы?

Лоранс. Нет еще!

Рокфёй. Не надо шутить. Экипажи прибудут следом за мной. Я весь в поту!

Лоранс. Робер отправился к себе. Он найдет там фрак, разложенный на кровати, рядом с перчатками и белым галстуком. Всю другую одежду я спрятала.

Рокфёй. Хорошо, хорошо. Есть еще полчаса. Знаете… мэр… его акционеры… Дивидендов-то нет! Стало быть, он должен быть пунктуальным. Пойду успокою его, он должен быть терпеливым, мы все должны быть терпеливыми. Но, черт возьми, пусть меня заставят еще кого-нибудь переженить!

Лоранс. Переженить нас!.. Ах, друг мой, а если Робер не захочет больше жениться теперь, когда он не любит меня?

Рокфёй. Как это?

Лоранс. Если он явится в мэрию и скажет «нет»?

Рокфёй. Всего-навсего?

Лоранс. Я никогда об этом не думала. Но внезапно на меня напал смертельный страх!

Рокфёй (испуганно). Что за мысли! Откуда эти сомнения?

Лоранс. Тише! Он идет!

Рокфёй. Посмотрите-ка, он натянул черные перчатки, надел белый фрак… Всё не так… да ладно! Главное, он оделся. Мы спасены!

Сцена 12

Те же, Робер в домашней одежде и домашних же туфлях.

Робер (входя). Вот и я!

Рокфёй и Лоранс. Ах!

Робер. Так и в самом деле гораздо удобнее!

Лоранс (ошеломленная). В домашней одежде?

Робер. Да, в домашней одежде!

Рокфёй. И в домашних туфлях?

Робер. И в домашних туфлях. Я изрядно потрудился, разыскивая их.

Лоранс. Но, друг мой, вам невозможно оставаться в таком наряде!

Рокфёй. Так не годится!

Робер. Не годится, почему?

Лоранс. Но если кто-нибудь придет с визитом?

Робер. Я прикажу запереть дверь.

Лоранс. Вы задохнетесь!

Рокфёй. Он задохнется! Становится очень жарко…

Робер. Я прикажу открыть окно!

Лоранс. Это невозможно!

Рокфёй. Невозможно! На улице страшный холод…

Робер (сухо). Невозможно! Не понимаю вас, дорогая Лоранс: вы настаивали, чтобы я сменил одежду и отдохнул. Я вас послушал, оделся в домашнее платье, сунул ноги в домашние туфли, а вы недовольны? Так чего же вы хотите на самом-то деле? Чтобы я оделся в черный фрак и повязал белый галстук?

Рокфёй. Ну да, именно так… Вот… чего мы хотим!

Робер. Вам никогда не убедить меня, что это одежда хозяина дома. В таком случае нарядитесь в декольте и прикажите зажечь верхний свет!

Лоранс (в сторону). Боже мой, что же делать?

Рокфёй (Лоранс). А мэр до смерти соскучился в ожидании!.. Надо признаваться…

Лоранс. Никогда! Я рискую все потерять.

Робер. Ну так чего же вы хотите?

Лоранс. Я…

Рокфёй. Идея!.. Да, черт побери!

Робер. Какая еще идея?

Рокфёй. Да-да, друг мой, я проиграл!

Робер. Проиграли? Что?

Рокфёй. Я заключил с дамами пари и вот из-за тебя проиграл.

Робер. Объясни!

Рокфёй. Да ты уже и сам о многом догадался. Я хотел освободить тебя от дорожного платья не ради домашней одежды. Я надеялся увидеть тебя в черном церемониальном фраке. Поспорил с дамами, но тебя не предупредил. И вот проиграл!

Робер. Смотрите-ка! А какой же смысл в этом маскараде?

Рокфёй. Узнаешь, когда переоденешься.

Робер. Нет, теперь. Иначе не буду переодеваться!

Рокфёй. Какой упрямый! Ладно. Ты будешь свидетелем у своего друга Максима, который через полчаса сочетается законным браком в мэрии девятого округа.

Лоранс (тихо). Ну и дела!

Рокфёй (тихо). Тише!.. Ничего другого придумать не могу!

Робер. Он женится?

Рокфёй. Женится. По крайней мере, я в это верю! Все женятся. Вот и он решился!

Лоранс (тихо). Но…

Рокфёй (тихо). Тише!.. Другого выхода нет!

Робер. Значит, мадам де Ванвр решилась-таки?

Рокфёй. Ну, без особого энтузиазма!

Робер. И это случится через полчаса?

Рокфёй. Через полчаса!

Лоранс (тихо). Боже мой! Вы…

Рокфёй (тихо). Я же сказал вам, что другого выхода нет!

Робер. А что же вы не сказали мне об этом раньше, дорогая?

Лоранс. Я! Сказать вам, что…

Рокфёй. А пари?

Робер. Ах да, пари!.. Ну что ж! Тем лучше! И наш друг Максим станет счастливейшим из смертных!

Рокфёй. После тебя!

Робер. После меня?

Рокфёй. Не будем терять времени. Фрак, галстук!..

Робер. Черный, не так ли?

Рокфёй. Белый, негодник!

Робер. Ты полагаешь, что длинный галстук…

Рокфёй. Белый! Белый! Белый! Свидетель — это почти что муж!

Робер. Успокойся! Через пять минут у вас будет безукоризненно одетый свидетель! (Выходит в левую дверь.)

Сцена 13

Лоранс, Рокфёй.

Рокфёй. Готово! (Падает на стул.)

Лоранс. Вы хорошо подумали? Сказать, что Леони выходит замуж!

Рокфёй. Больше я ничего придумать не смог.

Лоранс. Но она этого не хочет!

Рокфёй. Надо, чтоб захотела!

Лоранс. Но подумайте…

Рокфёй. Не хочу думать, не буду! С самого утра я не знаю, что делаю… и вы отлично видите, что я хочу кое-кого поженить… Я!

Лоранс. Но…

Рокфёй. Никаких «но»… Вы сведете меня с ума своим замужеством. А раз уж так получилось, я отвезу мадам де Ванвр к алтарю, доставлю туда же Робера. Я сам туда притащусь, и там мы все объясним!

Лоранс. Нельзя терять ни секунды! По крайней мере, надо предупредить Леони.

Рокфёй. Предупредите вы ее, не предупредите — мне все равно! Я побежал в церковь, чтобы не ушел сторож!

Лоранс. Секундочку!

Рокфёй (не слушая ее). Сомневаюсь я в нем!

Входит Леони.

Ах, мадам де Ванвр! Победа! Он одевается женихом! Все-таки это прекрасный день! Черт возьми! (Выходит.)

Сцена 14

Лоранс, Леони, Робер.

Леони. Он одевается женихом?

Лоранс. Не совсем так!

Леони. Что ты имеешь в виду?

Лоранс. По меньшей мере — в тот же костюм.

Леони. В тот же костюм?

Лоранс. Дорогая Леони! Единственная моя подруга! Моя судьба в твоих руках!

Леони. Говори!

Лоранс. Знай же…

Входит Робер во фраке.

Робер (приветствуя Леони). Мадам!

Лоранс (в сторону). На этот раз всё уж точно пропало!

Робер (Леони). Видите, я не сержусь на вас, не помню обид, мне нанесенных?

Леони. Вижу… И что?

Робер. Разве вы не заметили торжественного наряда?

Леони. А почему торжественный наряд является доказательством забвения моих ошибок?

Лоранс (тихо Леони). Помолчи!

Леони (удивленно). Что?

Робер. Как, в этот радостный момент вы решаетесь шутить?

Леони. Что это за радостный момент?

Робер. Разве для вас нет ничего святого?

Леони. Что значит «нет ничего святого»?

Робер. Ну и ну! Это уж слишком! Если так вы хотите отблагодарить своего свидетеля…

Леони. Какого свидетеля?

Лоранс (тихо). Да замолчи же! Несчастная! У меня просто не было времени сказать тебе, что через десять минут ты выходишь замуж.

Леони (ошеломленная). Я?

Сцена 15

Те же, Максим.

Максим. О, Робер нарядился в черный фрак!

Робер. Да, мой дорогой! И это ради тебя!

Максим. Ради меня?

Робер. Опять за свое?.. Нет, честное слово, они сошли с ума!..

Леони (тихо Лоранс). Мы так не договаривались. Так обмануть…

Лоранс (тихо). Послушай меня!

Робер. Я — свидетель мадам де Ванвр, на которой через семь минут ты женишься.

Максим. Что ты сказал?

Робер. От счастья у него все в голове перевернулось!

Максим (Леони). Так вы согласились, мадам! Как я рад, как удивлен…

Леони. Позвольте, позвольте!..

Лоранс. Леони!..

Максим. Мадам!..

Робер. Как, вы все еще колеблетесь? Ну, когда решитесь окончательно, дайте мне знать. (Выходит в левую дверь.)

Сцена 16

Лоранс, Леони, Максим.

Леони (Лоранс). Разве ты не понимаешь, что поставила меня в ужасное положение?

Лоранс. Но это было единственное средство, чтобы заставить его надеть черный фрак!

Максим (удивленно). Что, моя женитьба зависит от черного фрака Робера?

Леони. Нечего сказать, удачный компромисс!

Максим. Одно только слово, мадам, и я выполню все ваши желания!

Леони. Оставьте меня в покое! О вас-то и говорят!

Лоранс. Так надо! Увидев, что ты согласна сочетаться браком, и он вынужден будет согласиться.

Максим. Кто это он?

Леони. Это вас не касается. Слушай, Лоранс, я согласна на сделку, я готова сопровождать вас в мэрию, но большего от меня не требуй!

Лоранс. Но этого мало!

Максим (не понимая, что говорит). Но этого мало!

Лоранс. Если ты скажешь «нет», он также произнесет «нет».

Максим (ошеломленный). Он также произнесет «нет»!

Сцена 17

Те же, Рокфёй.

Рокфёй. Едем, едем! Мэр проявляет нетерпение, а сторож ни о чем не хочет слышать.

Леони. Придется мне выйти замуж за господина Дюверне.

Рокфёй. Две свадьбы! Очень хорошо! Чем больше безумцев, тем громче смех. В дорогу!

Максим. Ах, вот что! А где же вторая пара? Не ты ли жених?

Рокфёй. Брось свои глупые шутки!

Максим. И тем не менее!..

Рокфёй. Это тебя не касается. Едем, едем!

Лоранс. Дорогая Леони!..

Максим. Мадам!..

Леони. В чем дело?

Лоранс. В чем дело?

Рокфёй. Поедем же! Что там у вас произошло?

Леони (протягивая руку Максиму). Это, по крайней мере, не для вас, месье!

Рокфёй. Один есть!.. Другого!

Лоранс. Позовите Робера.

Рокфёй. Робер! Робер!

Леони. Неужели он опять сбежал?

Рокфёй. У меня нет времени ждать вас, я мчусь в мэрию. У вас осталось всего несколько минут! В дорогу! (Убегает.)

Леони (Максиму). Идите, мой дорогой, или от счастья вас парализовало? Найдите нам этого неуловимого Робера!

Максим (выходя). Робер! Робер!

Сцена 18

Лоранс, Леони, потом Батист и Тереза.

Лоранс (обнимая Леони). Ах, это тебе я обязана своим счастьем!

Леони. Могу ли я сказать то же самое?

Лоранс. Он любит тебя! Он сделает тебя счастливой!

Леони. Дай Бог!

Лоранс. Но Робер! Где же Робер? (Звонит.)

Входят Батист и Тереза.

Где месье?

Леони. Вы видели месье?

Тереза. Но, мадам…

Лоранс. В последний момент! Бегите! Ищите его!

Сцена 19

Те же, Максим.

Леони. Ну что?

Максим. Его нет!

Леони. Нет!

Лоранс. Это судьба!

Леони. Вот-вот пробьет два часа!

Максим. Робер!

Лоранс. Робер!

Леони. Месье Мобре!

Батист и Тереза. Месье! Месье!

Сцена 20

Те же, Робер.

Робер. Меня зовут?

Максим. Да, это мы.

Лоранс. Наконец-то!

Леони. Быстрее, дайте мне вашу руку, и поехали!

Робер. Вот она!

Часы бьют два раза.

Лоранс. Два часа!

Все. Два часа!

Сцена 21

Те же, Рокфёй.

Рокфёй. Слишком поздно! (Падает без сил.)

Лоранс. Все кончено! (Падает на диван.)

Рокфёй. Мэр ушел страшно злой и больше не вернется!

Максим. Как говорят, я добрался до гавани. (Падает на стул.)

Леони. Бедная Лоранс!

Момент всеобщего замешательства; молчание.

Робер (вынимает из кармана белые перчатки, медленно их натягивает и приближается к Лоранс). Мадемуазель?

Все. Что-о?!

Робер. Не окажет ли мне честь мадемуазель Лоранс де Круа и не примет ли мою руку?

Лоранс (вставая). Робер… ты всё знал?

Робер. Всё!

Лоранс. Ах, как я люблю тебя! (Падает в его объятия.)

Рокфёй. Браво! Великолепно сыграно!

Максим. Если я хоть что-нибудь понимаю…

Лоранс. Дорогой мой муж!

Робер (улыбаясь). Пока еще нет!..

Леони. Но как же вы догадались?

Рокфёй. Да, как?

Робер (вынимая из кармана газету). Вот эту газету вы пытались от меня спрягать три дня назад, ее разыскал мне Батист. Она наставила меня на верный путь, а остальное сообщил мэр, которому Рокфёй вынужден был всё рассказать.

Рокфёй. И ты захотел отыграться?

Робер. За ваши тайны! За ваши секреты!

Лоранс. Значит, этот отъезд?

Робер. Хорошо разыгранная комедия!

Лоранс. А эта холодность?

Робер. Та же комедия! Ах, безумная головка, неужели вы хоть на мгновение усомнились во мне? Неужели могли поверить, что я больше не люблю вас?

Лоранс. Простите!

Рокфёй. Прекрасно! Прекрасно! Но как же господин мэр…

Робер. Собрание акционеров — это тоже я. Мэр нас ждет.

Рокфёй. Еще одно дело! (Максиму.) Получай свой дивиденд! (Подводит друга к мадам де Ванвр.)

Максим. Остается надеяться, что однажды мы договоримся.

Рокфёй. Итак, как и положено в комедиях, всё заканчивается свадьбой.

Робер. Двумя свадьбами!

Максим (беря Леони под руку). Моей… и?..

Робер (беря Лоранс под руку). И моей!

Максим. Ба!

Рокфёй. Ваш пример заразителен… Я бы сделал то же самое… если бы можно было жениться… без женщины!

Жюль Верн, Адольф д’Эннери

МИХАИЛ СТРОГОВ

Пьеса в пяти актах, шестнадцати картинах

Действующие лица

Михаил Строгов, капитан корпуса царских курьеров.

Марфа Строгова, его мать.

Надя, его возлюбленная.

Адъютант генерала Кисова.

Альсид Жоливе, французский корреспондент.

Василий Федор, ссыльный.

Великий князь.

Второй беженец.

Генерал Воронцов.

Генерал Кисов.

Иван Огарев, бывший полковник русской армии.

Мистер Блаунт, корреспондент английской газеты «Морнинг пост».

Московский генерал-губернатор.

Мулла.

Палач.

Первый беженец.

Первый путешественник.

Перевозчик на Ангаре.

Полицейский.

Полицмейстер.

Сангарра, цыганка.

Смотритель приграничной почтовой станции.

Татарин в стане Огарева.

Татарский воин.

Татарский офицер.

Татарский сержант.

Телеграфист.

Феофар-Хан, бухарский эмир.

Цыган.

Адъютанты, офицеры, штатские гости, гвардейцы

Преображенского полка, народ на площади, путники,

беженцы, татары, татарские воины, татарские муллы,

танцоры, жители Иркутска, ссыльные, татарские

и русские воины.

Акт I

Картина первая

НОВЫЙ ДВОРЕЦ[733]

Великолепно украшенная и освещенная галерея с аркадами, примыкающая

справа к парадным залам дворца, слева — к кабинету московского

губернатора. Двери справа и слева открыты. Слева также широкий

проем балконного окна

Сцена 1

Жоливе, генерал Кисов, адъютанты, офицеры, штатские гости.

Все персонажи группками стоят перед дверью в зал, разглядывая танцующих. Слышен духовой оркестр.

Адъютант. Залы едва могут вместить всех приглашенных!

Генерал. Да, в конце концов танцы доберутся и сюда, на галерею... Всё просто великолепно.

Жоливе. Какой же путешественник, генерал, осмелится говорить о русских холодах?

Генерал. Июльская Россия — не то что январская, месье Жоливе.

Жоливе. Нет, конечно, но можно подумать, что господин губернатор на эту ночь перенес Москву в тропики! Как чудесен зимний сад, соединяющий апартаменты его превосходительства с большими парадными залами!

Генерал. А что вы думаете о нашем празднике, господин репортер?

Жоливе (показывая блокнот). Вот что я только что телеграфировал, генерал: «Праздник, данный московским губернатором в честь Его Величества Императора Всея Руси, великолепен!»

Генерал. Прекрасно! Французские газеты пишут о нас хорошо. Думаю, что и английские сделают то же благодаря вашему коллеге месье Блаунту.

Жоливе. Месье Блаунт заносчив и вспыльчив. Он считает Англию владычицей Вселенной — так он выражается, а «Морнинг пост» — королевской газетой, и это тоже его слова. Она всегда первой должна получать информацию обо всем, что происходит на земном шаре.

Генерал. О, смотрите-ка, вот и он.

Сцена 2

Те же и Блаунт.

Жоливе. Я как раз говорил о вас, Блаунт!

Блаунт. О! Вы оказали мне большую честь...

Жоливе. Вовсе нет!

Блаунт. ...какой удостаиваете только себя!

Жоливе (смеясь). Спасибо! Он очарователен. Сознайтесь, месье Блаунт, что сердце у вас золотое, в чем я нимало не сомневаюсь, вот только наружность чересчур грубовата.

Блаунт. Мистер Жоливе, когда дельный английский репортер покидает отчизну, он должен брать с собой много гиней, превосходные глаза, чуткие уши, хороший желудок, но сердце ему надо оставлять дома!

Жоливе. И вы придерживаетесь этого правила, месье Блаунт?

Блаунт. Yes!..[734] С вашего позволения...

Жоливе. И у вас нет ни малейшей симпатии к коллеге с другого берега Ла-Манша?

Блаунт. С вашего позволения, мистер Жоливе!.. Ну а если не позволите... мне ведь все равно!

Жоливе. Вы восхитительны в своем простодушии и откровенности!

За сценой слышится музыка.

Генерал. Если не ошибаюсь, господа, поют цыгане, слезно просившие разрешения выступить на губернаторском балу. Приглашаю вас послушать! Это занятно!

Жоливе. Конечно, генерал...

Генерал направляется в зал, гости толпятся у дверей. Блаунт и Жоливе остаются одни посреди сцены.

Жоливе (усаживаясь). Право, там очень жарко; я останусь здесь. (Блаунт садится по другую сторону сцены, вынимает блокнот и что-то записывает.) Позвольте подсказать вам хорошую фразу, месье Блаунт: «Этот маленький праздник поистине очарователен».

Блаунт (холодно). Я уже телеграфировал читателям «Морнинг пост»: «Великолепен».

Жоливе. Прекрасно! Только посреди всего этого великолепия я заметил одно черное пятнышко. Все перешептываются о восстании татар[735] угрожающем сибирским губерниям. Я как раз хотел написать кузине.

Блаунт (холодно). Кузине?.. Ах, так это с кузиной... переписывается мистер Жоливе?

Жоливе. Да, месье Блаунт, да!.. Вы ведете переписку со всей газетой, а я — с кузиной Мадлен. Это вежливее! Моя кузина любит получать быструю и надежную информацию. Думаю, что стоит написать ей, как во время празднества легкое облачко набежало на лицо губернатора.

Блаунт. Напротив, его лицо сияло!

Жоливе (смеясь). И вы заставите его сиять на страницах «Морнинг пост»!

Блаунт. То, о чем я телеграфирую, касается только моей газеты и меня лично, месье Жоливе.

Жоливе. Вашей газеты и лично вас. Вы признаете, что это совершенно не касается читателей?

Блаунт (в бешенстве). Мистер Жоливе!

Жоливе (улыбаясь). Месье Блаунт!

Блаунт. Вы все время смеетесь надо мной, я этого не позволю... Слышите? Не позволю!

Жоливе. Да нет же... Нет!

Сцена 3

Те же, генерал, губернатор, офицеры, гости.

Губернатор. Браво! Эти цыгане оригинальны. Они не посрамили свою репутацию. (Репортерам.) Господа, вам надо было послушать!

Жоливе. Они очаровательны, господин губернатор!.. Вот и мой коллега и друг, месье Блаунт, того же мнения. Он только что поделился со мной своим восторгом.

Блаунт. Коллега? Да... Друг? Нет!

Губернатор (смеется). Там есть несколько хорошеньких девушек, они пользуются большим успехом. (Уходит налево, взяв под руку генерала Кисова.)

Жоливе. Признайтесь, месье Блаунт, что губернатор выглядел довольным. Видимо, он чертовски озабочен... Что вы об этом думаете, месье Блаунт?

Блаунт (сухо). Вас совершенно не касается, что я думаю!

Они расстаются, смешавшись с разными группами гостей.

Губернатор (генералу). Гости говорят о татарском восстании, генерал?

Генерал. Да, и, пожалуй, больше, чем надо! Не удивлюсь, если после бала репортеры поспешат заняться газетным ремеслом по другую сторону фронта.

Губернатор. Ясно, что они уже получили ужасное известие о мятеже, поднявшем одну часть Азии против другой. Телеграфная связь с Иркутском работает?

Генерал. Да! Ваше превосходительство может именем правительства наложить запрет на доступ к телеграфу частных лиц.

Губернатор. Это не имеет смысла. Главное, что предупредили великого князя, находящегося сейчас в Иркутске. Он знает, что бухарский эмир Феофар-Хан поднял татарские народы[736]. По его призыву они вторглись в Сибирь. Но великий князь также знает — из нашей последней телеграммы, — что войска, расквартированные в северных губерниях, спешат к нему на помощь. Он знает и день, когда армия подойдет к Иркутску, и тогда ему надо будет сделать вылазку и сокрушить татар!

Генерал. Наши войска легко управятся с этими дикими ордами!

Губернатор. Удивляюсь я, как Феофар сумел разработать план восстания и привести его в исполнение. Когда он попытался в первый раз напасть на сибирские губернии, помощником у него был генерал[737] Иван Огарев, который теперь отбывает заключение в Полстоцкой крепости[738]; на этот же раз хан Тартарии[739] вдохновлялся собственными идеями, Огарева рядом с ним не было... Никак не могу объяснить..

.

Сцена 4

Те же, Иван, Сангарра, цыгане.

Иван выходит из салона и приближается к губернатору. Сангарра

и цыгане ожидают в стороне. С ними беседуют офицеры и репортеры.

Иван (переодетый старым цыганом[740], говорит смиренным тонам). Ваше превосходительство...

Губернатор. Что такое? Это ты, старина! Что тебе надо?

Иван. Я пришел спросить у вашего превосходительства, довольны ли вы цыганами? Ведь именно вы пожелали видеть их на празднике.

Губернатор. Я просто очарован... Думаю, что и тебе не придется жаловаться!.. Хорошо ли вас накормили? Платой довольны?..

Иван. Да, ваше превосходительство!.. Только я не хотел расстаться с вашим превосходительством, не принеся своей скромной благодарности! Сангарра, иди сюда!..

Губернатор. Сангарра?.. Эту красавицу я уже приметил!

Иван (делает знак Сангарре приблизиться). Да... Сангарра — настоящая царица этих цыган, ваше превосходительство!.. Именно ей принадлежит большая часть комплиментов, отпущенных вами по адресу всего хора!

Сангарра горделиво стоит, не произнося ни слова.

Губернатор. Она не говорит по-русски?

Иван. Увы, ваше превосходительство! И вот я, старый цыган, стал их представителем. Я организую концерты, веду переговоры о празднествах. Без меня у этой маленькой труппы возникли бы большие проблемы. Поэтому я и пришел просить милости у вашего превосходительства...

Губернатор. В чем дело?

Иван. Завтра заканчиваются празднества в честь царя. Делать нам здесь больше нечего, и мы хотим перейти границу[741].

Губернатор. Вы хотели бы вернуться в Сибирь?

Иван. Отчасти это и наша земля... ваше превосходительство. Однако граница закрыта для всех торговых людей азиатского происхождения, возвращающихся в свои губернии. Их могут в любое мгновение арестовать на заставах и...

Губернатор. Хорошо! Паспорт у тебя в порядке?

Иван. Конечно, ваше превосходительство. Но ведь ваше превосходительство знает лучше меня, что законный паспорт не очень-то в цене в России. Всегда не хватает какой-нибудь мелочи!.. Раз уж ваше превосходительство выказали удовольствие нашим представлением, не могли бы вы дать нам... специальное разрешение за вашей собственной подписью... С таким талисманом препятствий бояться нечего... и... я мог бы отправиться пораньше и позаботиться о размещении труппы.

Губернатор. Ладно! Вы все — хорошие люди и славно выступили в Новом дворце, окажу и я вам услугу.

Иван. Нижайше целую руки вашему превосходительству.

Губернатор. Когда ты намерен покинуть Москву?

Иван. Я?.. Да хоть завтра на рассвете, пока еще у городских застав не скопились толпы приезжих.

Губернатор. Хорошо! Скажи этой красивой девушке, своей подружке, что ничто не помешает ни твоей, ни ее поездке. Я прикажу немедленно подготовить твой паспорт, и он... будет в полном порядке.

Уходит налево. Генерал присоединяется к группе гостей.

Сцена 5

Иван, Сангарра.

Иван (оглядывается и внимательно смотрит, нет ли кого поблизости). Через несколько дней я пересеку границу!

Сангарра. Тогда, Иван, ты будешь по-настоящему свободен.

Иван. Свободен!.. Да я уже свободен, и только благодаря тебе, устроившей мне побег из Полстоцкой крепости, куда ненавистный царь заключил меня. Это благодаря тебе и твоим преданным цыганам установил я связь с Феофар-Ханом. Это благодаря тебе, наконец, попал я в губернаторский дворец и получил паспорт, без которого никогда бы не смог пересечь границу и присоединиться к армии эмира. Сангарра, я никогда не забуду тебя!

Сангарра. С того самого дня, как ты меня спас во время Хивинской войны[742], с тех пор как полковник Иван Огарев подарил жизнь цыганке, которую русские хотели как шпионку забить кнутом, эта цыганка принадлежит тебе телом и душой! Она стала смертельным врагом русских и так же ненавидит их, как и ты сам. Иван, в тебе не осталось ничего московитского! Пусть всегда твое плечо кровоточит в том месте, с которого сорвали эполет, как всегда будет кровоточить мое в том месте, где к нему прикоснулся кнут!

Иван. Я ничего не боюсь!.. Месть моя неотделима от твоей!

Сангарра. Да! Я найду эту сибирячку... эту Марфу Строгову! Это ведь она донесла на меня русским... Я найду ее. Хотя бы мне пришлось идти до самой Колывани, где скоро будут татары.

Иван. Как они скоро будут и в Иркутске. И я сам поведу их на штурм сибирской столицы! О проклятый великий князь, ты лишил меня чина, ты гноил меня в темнице, ты подавил первое восстание, организованное мной! Но теперь я свободен! Ничто не в силах спасти Иркутск, и там ты погибнешь бесславной смертью, на стенах пылающего города!

Сангарра. Да, но нельзя медлить, а этот паспорт, обещанный губернатором...

Иван. Через пять минут мне его дадут, и я мигом помчусь из Москвы к авангарду эмира. Будь осторожна, сюда идет губернатор...

Сцена 6

Те же, губернатор, потом адъютант.

Губернатор. Вот, держи. Доволен? Читай. (Передает паспорт Ивану.)

Иван (прочитав). Ваше превосходительство! С подобным разрешением можно пройти куда угодно. Не хватает только...

Губернатор. Моей подписи, и сейчас я ее поставлю... (Садится за стол, берет перо.)

Адъютант (входит). Пакет вашему высокопревосходительству! (Протягивает пакет, губернатор читает.)

Сангарра (Ивану). Но он же не подписал!

Иван (тихо). Потерпи.

Губернатор (отводит генерала налево). Генерал, мы только что говорили о полковнике Иване Огареве.

Сангарра (в сторону). Он назвал твое имя!

Иван (тихо). Замолчи!

Губернатор. Этот преступник был лишен чина и звания за активную помощь татарскому восстанию (еще прошлому восстанию) и приговорен к смерти...

Генерал. Да, но император заменил Огареву смертную казнь пожизненным заключением в Полстоцкой крепости.

Губернатор. Недавно он бежал из тюрьмы. Вот что мне пишут из Петербурга: «Огарев бежал». Надо немедленно поднять на ноги всю полицию.

Генерал. Мы установим тщательный контроль на границе; без паспорта никто не сможет ее пересечь.

Губернатор (садится за стол и пишет). Необходимо, чтобы распоряжения исполнялись незамедлительно. Крайне важно предупредить великого князя как можно раньше, поскольку в письме сообщается, что Огарев рассчитывает проникнуть в Иркутск, и если ему это удастся, то великий князь, которого изменник ненавидит, обречен на гибель!

Иван (Сангарре). Значит, им всё известно? Пойдем... (Приближается к губернатору.) Ваше превосходительство!

Губернатор. Что надо?.. Кто посмел?..

Иван. Простите, ваше превосходительство...

Губернатор. А, это ты!.. Хорошо, хорошо!.. Подожди! (Продолжает писать.)

Иван (тихо). Что он решит?

Губернатор (вставая, генералу). Отправьте эту депешу. Она помешает негодяю перейти границу, а ты... (Иван кланяется.) держи свое разрешение... Никто не посмеет чинить тебе препятствия!

Иван (с иронией). Ваше высокопревосходительство, вы себе не представляете, как я вам благодарен!

Губернатор. Хорошо!.. Ступай!

Иван (в сторону). Пойдем, Сангарра... Теперь я свободен и скоро буду отмщен.

Иван, Сангарра и цыгане выходят в левую дверь; в это же самое время справа входят Жоливе и Блаунт.

Сцена 7

Губернатор, генерал, Жоливе, Блаунт, гости.

Губернатор (гостям). Итак, господа, разве вы не слышите призывных звуков оркестра? Или вы намерены позволить иностранным газетам опубликовать сообщения, что праздник, данный в Москве в честь его величества, закончился задолго до рассвета? Среди нас находятся иностранные корреспонденты, и я уверен, что они отмечают все мелочи.

Жоливе. Господин губернатор, журналисты любопытны. Но они не бывают нескромными.

Блаунт. Лубопитни всегда, нескромни... никогда... Английский журналист... никогда!

Жоливе. Впрочем, что касается меня, то я намерен покинуть Москву сразу же после бала, и прошу ваше превосходительство принять мою самую искреннюю благодарность.

Блаунт. И я тоже прошу принять мою благодарность... вперед...

Жоливе (смеясь). О, да... за ваш благожелательный прием...

Губернатор. Куда же вы решили направить свои стопы, господа?

Блаунт. Я... в сторону Сибири.

Жоливе. И я туда же! Мы отправимся вместе, дорогой коллега.

Блаунт. Одновременно — да... вместе — нет!

Жоливе. Как очарователен мистер Блаунт!

Губернатор. Ладно, я понял!.. Ходят слухи о каком-то выступлении татар... Но из-за этого вам не стоит беспокоиться.

Жоливе. Простите, ваше превосходительство, но мое ремесло заключается в том, чтобы все видеть...

Блаунт. Мое — в том, чтобы все видеть и слышать... вперед!

Жоливе. А моя газета... я хотел сказать... моя кузина очень падка на такие новости, и она получит их первой.

Блаунт. Нет, «Морнинг пост» получит...

Жоливе. Вперед?.. Это невозможно, дорогой мой собрат... Дам всегда обслуживают в первую очередь!

Губернатор. Во всяком случае до утра, господа, вы находитесь в моем распоряжении, и я хочу, чтобы после официального празднества вы посмотрели с моего балкона на народные гулянья, которые начнутся в полночь.

Жоливе. Хорошо, поедем завтра. Если вы позволите, месье Блаунт, я сделаю вам одно предложение. Мы — соперники.

Блаунт. Враги!

Губернатор (усмехнувшись). Враги!

Жоливе. Ладно, враги!.. Но подождем с открытием враждебных действий до прибытия на поле брани... а уж там каждый возьмется за свое, и Бог поможет...

Блаунт. Бог поможет мне!

Жоливе. Бог поможет вам!.. Вам одному!.. Очень хорошо. Вы довольны?

Блаунт. Нет!.. Так не пойдет!

Жоливе. Тогда — немедленная война... только я буду хорошим главнокомандующим. (Взяв Блаунта за руку, отводит его в сторону.) Объявляю вам, папаша, как говорят русские, что татары уже спустились по течению Иртыша.

Блаунт. Вы думаете, что татары...

Жоливе (рассмеявшись). Если я вам сказал об этом, то уж кузине свою новость я телеграфировал... вчера вечером, без пятнадцати восемь! (Смеется.) Ха-ха-ха!

Блаунт. А я вчера телеграфировал об этом «Морнинг пост» в половине восьмого... Ха-ха-ха!

Жоливе. Скотина!.. Я вам это припомню, толстячок Блаунт!

Блаунт. Вы все еще смеетесь, месье?

Жоливе. Да ладно уж, нет, коротышка Блаунт!.. Вот!

Блаунт. Вы вечно смеетесь!

Жоливе. Нет...

Блаунт (приходя в бешенство). Смеетесь, говорю вам!.. Смеетесь, месье... Вы просто гадкий человек!.. Злой тип!.. Вы... (Спокойно.) Как вы называете личность, лишенную всякого политеса?[743]

Жоливе. Наглец.

Блаунт (спокойно). Наглец... Very well...[744] Спасибо! (Снова озлобляясь.) Вы наглец, слышите?..

Жоливе. Очень даже хорошо!

Блаунт. Если вы продолжать...

Жоливе. Если я продолжать?..

Блаунт. Я в конце концов убить вас однажды!

Жоливе. Убить меня?.. Не понимаю.

Блаунт. Да!., убить вас шпиком...

Жоливе. Свиным салом?

Блаунт. Нет... шпиком или пистолетом...

Жоливе. Шпагой! Надо говорить: шпагой или из пистолета. Блаунт. Шпагой, вы говорите?

Жоливе. Да.

Блаунт. Или из пистолета?

Жоливе. Да.

Блаунт. О! Very well. Спасибо! (Со злобой.) Хорошо, я убью вас шпи... шпагой или из пистолета!

Жоливе. В добрый час!.. Вы делаете успехи, воспитанник Блаунт!.. Я доволен вами!

Блаунт. Мистер Жолливетт.

Жоливе. Жоливе, если вам угодно!.. «Жолливетт» — это курам на смех.

Блаунт. В таком случае я всегда буду называть вас Жолливетт. (С нажимом.) Жолливетт! Жолливетт! Жолливетт! А!

Губернатор (возвращаясь). Господа, до меня доносятся первые звуки оркестра... Играют наш национальный танец.

Жоливе. Мы в полном распоряжении вашего превосходительства.

Оба уходят в гостиную. В тот момент, когда губернатор с генералом уже готовы переступить порог, слева быстрым шагом возвращается адъютант.

Сцена 8

Губернатор, генерал, адъютант.

Адъютант (вполголоса). Ваше превосходительство, телеграфная линия с Иркутском прервана!

Губернатор. Что вы сказали?

Адъютант. Телеграммы доходят только до Колывани, на середине пути до Иркутска, а это означает: татары взяли Колывань!

По знаку губернатора занавеси опускаются.

Губернатор. Итак, телеграмма, отправленная нами великому князю, в которой мы назвали день, когда к Иркутску должны подойти на помощь войска?..

Адъютант. Эту телеграмму его высочество получить не сможет.

Губернатор. Значит, татары стали хозяевами положения! Восточная Сибирь отделена от остальной части Московской империи![745] Великий князь не получит известия о том, когда ему ожидать помощи и выйти за пределы крепости!.. Надо любой ценой... (Генералу) Генерал, во дворце есть рота царских курьеров?

Генерал. Да, ваше превосходительство.

Губернатор (принимается что-то писать). А не знаете ли вы в этой роте человека, способного, преодолев тысячи опасностей, доставить в Иркутск письмо?

Генерал. Да, есть такой. Я готов поручиться за него перед вашим превосходительством; он уже не раз успешно выполнял трудные задания.

Губернатор. За границей.

Генерал. И в той же Сибири.

Губернатор. Пусть он придет ко мне.

Генерал что-то тихо говорит адъютанту, и тот уходит направо за кулису.

Хватит у него хладнокровия, ума, смелости?

Генерал. У него есть все, чтобы добиться успеха там, где другие потерпят неудачу.

Губернатор. Сколько ему лет?

Генерал. Тридцать.

Губернатор. Он вынослив?

Генерал. Он уже доказал, что может справиться с жесточайшим холодом, голодом и смертельной усталостью. У него железный организм и золотое сердце.

Губернатор. Как его зовут?

Генерал. Михаил Строгов.

Губернатор. Необходимо, чтобы он добрался до великого князя, иначе мы потеряем Сибирь!

Сцена 9

Те же, Строгов.

Михаил Строгов входит и застывает по-военному неподвижно. Губернатор, не говоря ни слова, разглядывает его.

Губернатор. Тебя зовут Михаил Строгов?

Строгов. Да, ваше превосходительство.

Губернатор. Твое звание?

Строгов. Капитан корпуса царских курьеров.

Губернатор. Ты знаешь Сибирь?

Строгов. Я родился в Колывани[746].

Губернатор. У тебя остались родственники в этом городе?

Строгов. Да... мать![747]

Губернатор. Ты давно ее видел?

Строгов. Два года назад. Но как только получу отпуск, отправлюсь навестить ее.

Губернатор. Сейчас не время говорить об отпуске. Да и о матери придется позабыть. Я дам тебе письмо, и ты, Михаил Строгов, должен передать его великому князю, брату царя.

Строгов. Я отвезу это письмо.

Губернатор. Но великий князь находится в Иркутске.

Строгов. Я отправлюсь в Иркутск.

Губернатор. Однако ты не знаешь, что дорогу перерезали татары, и они крайне заинтересованы в том, чтобы перехватить это письмо. Придется проехать через захваченные ими земли.

Строгов. Я доберусь.

Губернатор. Ты поедешь через Колывань?

Строгов. Да, потому что это самый прямой путь.

Губернатор. Но если ты увидишь свою мать, ты рискуешь быть узнанным!

Строгов. Я ее не увижу.

Губернатор. Тебе дадут денег и паспорт на имя сибирского купца Николая Корпанова. Паспорт позволит тебе пользоваться почтовыми лошадьми. Кроме того, он разрешает Николаю Корпанову провезти с собой, если это потребуется, одного или нескольких человек. Он поможет и в том случае, если какой-нибудь губернатор или полицмейстер вздумают помешать тебе. Ты поедешь под именем Корпанова.

Строгов. Да, ваше превосходительство.

Губернатор. Вот письмо, от которого зависит не только жизнь великого князя, но и благосостояние всей Сибири.

Строгов. Я передам это письмо его высочеству.

Губернатор. Может так случиться, что в безнадежных обстоятельствах тебе придется уничтожить письмо. Надо, чтобы ты познакомился с его содержанием и устно пересказал, если сможешь добраться до великого князя.

Строгов. Слушаю вас.

Губернатор (читает письмо). «Полковник Иван Огарев бежал из Полстоцкой крепости. Он намерен пробраться в Иркутск и сдать город татарам. Нельзя доверять предателю. Если, как мы надеемся, это послание прибудет в благоприятный для его высочества момент, оно предупредит великого князя о том, что войска, идущие на помощь Иркутску, окажутся возле города 24 сентября, поэтому общая вылазка, предпринятая именно в этот день, поставит врага между двух огней...» (Запечатывает письмо. Строгову.) Ты все слышал, все запомнишь?

Строгов. Я все слышал и все запомню.

Губернатор. Ты пойдешь через татарские полчища. Несмотря ни на что, ты должен пройти!

Строгов. Я пройду или погибну!

Губернатор. Царю нужно, чтобы ты выжил.

Строгов. Я выживу... и пройду.

Губернатор. Поклянись, что никто не заставит тебя признаться, кто ты есть на самом деле и куда едешь!

Строгов. Клянусь.

Губернатор. Ступай и, когда тебе придется столкнуться с труднейшими препятствиями и жестокими опасностями, повторяй про себя священные слова: «За Бога, за царя...»

Строгов. «...и за отечество!»

Отдав по-воински честь, Строгов выходит направо за кулису. Занавеси поднимаются, гости возвращаются в салон.

Губернатор. Народный праздник вот-вот начнется. Дамы, занимайте места на балконе.

Все направляются на балкон.

Картина вторая

ИЛЛЮМИНИРОВАННАЯ МОСКВА

Масса народа на площади, над которой возвышается балкон дворца.

Балетное представление.

Картина третья

ФАКЕЛЬНОЕ ШЕСТВИЕ

Факельное шествие гвардейцев Преображенского полка под звуки барабанов, флейт и труб.

Акт II

Картина четвертая

ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ

Сцена представляет собой двор приграничной почтовой станции[748].

Направо — домик станционного смотрителя, служащий одновременно и трактиром, налево — дом полицмейстера.

В глубине сцены виден уходящий в горы почтовый тракт.

Сцена 1

Станционный смотритель, полицмейстер[749], полицейский, проезжающие.

Смотритель. Уральские дороги переполнены! Я едва успеваю готовить лошадей!

Первый путешественник. А каких лошадей! Они хромают на все четыре ноги!

Полицейский. Ну же! Давайте! Паспорта! Паспорта! Вам их отдадут, после того как проставят визы![750] (Собирает паспорта проезжающих и уходит в левое здание.)

Полицмейстер. Ну и народищу!

Смотритель. Да, господин полицмейстер, и вам придется попотеть, чтобы всех их отправить... почти так же, как и мне, чтобы дать им лошадей. У меня осталась только одна упряжка, да и та минувшей ночью проскакала пятьдесят верст.

Полицмейстер. Только одна?

Смотритель. Ее сменил проезжий, прибывший час назад.

Полицмейстер. Что это за проезжий?

Смотритель. Да возвращающийся в Иркутск купец.

Полицмейстер. Пойду ставить визы, разрешающие всем этим людям отъезд. (Скрывается в доле слева.)

Смотритель. Даже если бы в конюшне стояла сотня лошадей, их бы на всех не хватило.

Сцена 2

Станционный смотритель, Строгов.

Строгов. Моя лошадь?

Смотритель. Ей надо поесть и попить.

Строгов. Мне угодно, чтобы через полчаса ее запрягли в тарантас.

Смотритель. Будет сделано. А с полицмейстером ты все уладил?

Строгов. Да!

Смотритель. Ты мог бы отдать ему паспорт заранее. Тогда бы получил визу вместе со всеми.

Строгов. Нет, я хочу получить визу лично.

Смотритель. Как изволишь, папаша.

Строгов. Бутылку кваса.

Смотритель. Сию минуту!

Строгов садится за стол с правой стороны сцены, станционный смотритель уходит.

Сцена 3

Те же, Жоливе.

Жоливе появляется в глубине сцены. Он выглядит очень уставшим и держит в каждой руке по чемодану.

Жоливе. Уф!.. Еще сотня шагов, и я бросил бы свои чемоданищи прямо на дороге... особенно тот, чужой! (Относит один из чемоданов в угол сцены, смотрит на другой и усаживается за стол напротив Строгова.) Простите меня, сударь... Э! Да я же вас узнал... Вы...

Строгов. Николай Корпанов, купец!

Жоливе. Купец... Да вы летите как молния!..[751] Это именно вы часа два назад обогнали меня. Вы ехали на тарантасе, а я в телеге... Впрочем, все это уже в прошлом, теперь телеги у меня нет, и крошечное местечко в вашей повозке удовлетворило бы меня, потому что сейчас я просто-напросто брошен на произвол судьбы.

Строгов. Простите, сударь?..

Жоливе. Альсид Жоливе, корреспондент французских газет.

Строгов. Итак, месье Жоливе, я очень сожалею, что не заметил вас. Путешественники должны оказывать друг другу мелкие услуги.

Жоливе. Должны, но так случается не всегда. Я прошел двадцать верст пешком, и — поделом мне! Глупые поступки никогда не приносят пользы. Небо наказало меня, надоумив нанять телегу вместо тарантаса.

Станционный смотритель возвращается с кувшином и стаканами.

Строгов. Кружку пива, сударь?

Жоливе. С удовольствием.

Смотритель (обращаясь к Жоливе). Могу я предложить вам комнату и отнести туда ваши чемоданы?

Жоливе. Не этот!.. Он не мой.

Смотритель. А чей же?

Жоливе. Моего врага, собрата по профессии Блаунта. Он вот-вот прибежит вслед за мной!.. Только я очень надеюсь уехать, прежде чем он доберется до станции. Кстати, приготовьте мне в течение часа экипаж и лошадей.

Смотритель. На станции больше нет свободных лошадей и экипажей.

Жоливе. Этого еще не хватало! Ладно, дайте мне первую вернувшуюся на станцию упряжку.

Смотритель. Договорились!.. Только это произойдет не раньше завтрашнего дня. Я приготовлю для вас комнату.

Жоливе (уходящему направо станционному смотрителю). К счастью, я намного опередил Блаунта!

Строгов. Он ваш враг?

Жоливе. Враг и соперник! Английский репортер, стремящийся опередить меня на пути до Иркутска и состарить мои сообщения. Представляете, месье Корпанофф, мне удалось опередить его, только похитив его экипаж, уже готовый к отправлению, когда я прибыл на станцию! Другого там не оказалось, и, пока он строчил свою заметку, я положил пачку рублей в карман его кучера, — скажем так: емскика[752], это местный колорит... И — в путь!.. Конечно, пришлось увезти и чемодан англичанина, но я верну его нетронутым. Да! Но вот экипаж-то я не смогу ему возвратить!

Строгов. Это почему же?

Жоливе. Потому что он... точнее — она, ибо это была телега... Знаете, телега... ну, такая повозка на четырех колесах?

Строгов. Конечно!.. Только я не понимаю...

Жоливе. Сейчас поймете. Мы поехали... емскик на переднем сиденье, а я сзади. Три добрых лошадки в упряжке. Мы мчались, как ураган! Этих великолепных животных почти и не надо было подбадривать хлыстом. Только время от времени мой емскик бросал им пару ласковых словечек. Летите, голуби! Летите, ангелочки мои! Уп, мой несуразный папашка!.. Но вот прошлой ночью телегу хорошенько тряхнуло... крак! Два колеса покатились в сторону, а емскик... не слыша моих криков, продолжал лететь на передке. Я же остался один-одинешенек посреди дороги! Вот почему мне пришлось пройти двадцать верст пешком, с собственным чемоданом в одной руке, да еще и с поклажей англичанина в другой. Поэтому я могу вернуть ему только половину телеги!

Смотритель (возвращаясь). Ваша комната готова, сударь.

Жоливе (направляясь к двери). Прекрасно... До свиданья, месье Корпанофф.

Строгов. До свиданья, месье!

Жоливе (появляется снова). А! Нашел!

Строгов. Что же?

Жоливе. Как описать телегу!.. Это станет гвоздем моего следующего репортажа! (Записывает в блокнот.) «Телега, русский экипаж... имеющий четыре колеса, когда отправляется... и два колеса — по прибытии!..» До свиданья, месье Корпанофф! (Уходит направо за кулису.)

Строгов (вставая). До свиданья, месье. Веселый попутчик этот француз!

Сцена 4

Строгов, Надя.

Надя приходит по большой дороге справа. Она очень измучена и почти падает на скамью на левой стороне сцены.

Надя. Усталость совсем доконала!.. Не могу идти дальше... (Пытаясь встать.) Сударь... сударь!..

Строгов. Вы ко мне обращаетесь, дитя мое?.. (В сторону.) Какая очаровательная девушка![753]

Надя. Простите... Я хотела спросить вас... Где мы находимся?

Строгов. На границе, а это — полицейский пост.

Надя. Где выдают визы в Сибирь?

Строгов. Да, а с этой стороны — почтовая станция.

Надя. Почтовая станция... Хотелось бы сначала убедиться...

Строгов. Бесполезно, дитя мое. Здесь нет ни лошадей, ни экипажей. Пройдет немало времени, прежде чем смотритель сможет вам что-нибудь выделить.

Надя. Ну что ж! Тогда я пойду пешком!..

Строгов. Пешком!..

Надя. В нескольких верстах от станции у меня сломалась двуколка, но в пути Бог не оставит меня своей заботой!

Строгов (в сторону). Бедное дитя! (Вслух.) Откуда вы?

Надя. Из Риги.

Строгов. А куда едете?

Надя. В Иркутск!

Строгов. В Иркутск!.. Одна, без провожатого вы отправились в столь долгое и утомительное путешествие!

Надя. Меня некому сопровождать. Из родственников у меня остался только отец; к нему я и еду в Сибирь.

Строгов. В Иркутск, вы сказали! Но это же полторы тысячи верст!

Надя. Да!.. Туда два года назад сослали по политическому делу отца. До тех пор мы счастливо жили в Риге втроем: он, мама и я. У нас был скромненький домик, и мы просили у Бога только одного: остаться там до конца своих дней, потому что нам было очень хорошо... Но пришел час испытаний! Отца арестовали, и он, несмотря на мольбы моей больной матери, несмотря на мои просьбы, был оторван от домашнего очага и отправлен за границу. Увы! Матери больше не суждено его увидеть! Разлука обострила болезнь... Несколько месяцев спустя мама угасла, а напоследок думала только о том, что я остаюсь на свете одна!

Строгов. Несчастное дитя!

Надя. Я осталась по-настоящему одна в этом городе: без родных, без друзей! Тогда я испросила разрешение соединиться с моим бедным отцом, сибирским изгнанником. Я написала ему, что выезжаю. Он ждет меня. Собрав то немногое, чем я могла распорядиться, я оставила Ригу и вот теперь еду по той самой дороге, по которой два года назад проследовал мой отец.

Строгов. Но вам же предстояло преодолеть Уральские горы, пагубные для очень многих путешественников.

Надя. Я знала об этом.

Строгов. А за Уралом пошли необозримые сибирские степи. Пересечь их — непомерный труд, не говоря уже о страшных опасностях!

Надя. Вы выдержали эти испытания? Вы справились с этими опасностями?

Строгов. Да, но я мужчина... у меня достало энергии, отваги.

Надя. А меня поддерживали только надежда и молитва!

Строгов. Разве не знали вы, что в эти края вторглись татары?

Надя. В Риге ничего не знали о нашествии. Только в Нижнем[754] мне сообщили эту печальную новость.

Строгов. И вы, несмотря ни на что, продолжали путь?

Надя. А почему вы сами оказались за Уралом?

Строгов. Я хотел увидеть свою мать, обнять ее, эту отважную сибирячку, живущую в Колывани!

Надя. А я хотела обнять своего отца! Вы исполняете свой долг, я — свой, вот и всё.

Строгов. Да!.. Всё!.. (В сторону.) Юная девушка... такая красивая... одинокая... беззащитная! (Направляющейся в правую кулису Наде.) Куда вы идете?

Надя. Мне надо поставить визу в паспорт. Постоянно боюсь задержек. Если я не смогу уехать сегодня, кто знает, удастся ли мне сделать это завтра?!

Строгов. Подождите. Мне тоже нужно поставить визу. Может быть, я получу ее у полицмейстера до того, как колокол соберет всех ожидающих путешественников, и мне разрешат взять вас с собой. Пойдемте! Нам, несомненно, не суждено больше увидеть друг друга, но я часто буду думать о вас, а потому хотел бы узнать ваше имя.

Надя. Надя Федор[755].

Строгов. Надя...

Надя. А вас как зовут?

Строгов. Меня... меня зовут Николай Корпанов.

Они входят в здание полицейского участка.

Сцена 5

Блаунт, станционный смотритель.

Блаунт, покрытый пылью с ног до головы, с головой, обернутой на

английский манер шейным платком, проезжает на осле в глубине сцены по тракту

Через некоторое время он входит во двор.

Блаунт (покрикивая из глубины сцены). Мистер трактирчик! Мистер трактирчик! (Выходит на авансцену.) В какой жалкой ситуэйшн мы оказались — этот бедный животный и я!.. Невозможно продолжайт наш путешествий... (Зовет.) Мистер трактирчик!.. Я был винужден взять этот несчастный животин, потому что мою повозку и моих лошадь украли. Мы сделали долгий переход, мы устали, оба, он не может больше везти меня, а я не в силах спуститься с него на землю! (Зовет.) Мистер трактирчик!.. Мы прилипли друг к другу, этот животин и я, и стали теперь один душа... Нет!.. Один персон!.. (Зовет громче.) Мистер трактир!.. У меня очень сильно болеть поясница... Этот двор... подворот... (Обращается к ослу.) Как это звать... Не то!.. Он не знает... кривота... Ну, уж слезатъ-то с него мне необязательно. (Кричит очень громко.) Мистер трактирчик!.. Мистер трактирчик!..

Смотритель (входит, за ним — половой). Смотри-ка!.. Путник?

Блаунт. Yes!.. Путник, оставленный на себя!

Смотритель. Почему вы никого не позвали, сударь?

Блаунт (очень возмущенный). Почему я не звал? Я кричу уже целый час: «Мистер трактирчик!»...

Смотритель. Хочу вам сказать: я, станционный смотритель, готов услужить вам.

Блаунт. О, very well. Тогда, мистер смотритель, помогите мне немножечко спуститься.

Смотритель. Извольте, сударь мой! (Принимая меры предосторожности, станционный смотритель с трудом помогает Блаунту встать на зелию.)

Блаунт. All right...[756] Спасибо!..

Смотритель. Не желаете ли в постель?

Блаунт (с удивлением разглядывая осла). Что вы сказали? Постель для... (Самому себе.) Желать в постель?

Смотритель. Постель для вас, потому что я здесь и за владельца гостиницы.

Блаунт. О, very well... Постель для меня и...

Смотритель (показывая на осла). И подстилку для него?

Блаунт (смеясь). Yes. Но сейчас... я бы хотел сначала позавтракать. А потом вы дадите мне повозку и лошать. (Тянет осла за повод и передает его слуге; тот уводит животное.)

Смотритель. Их, сударь, больше не осталось.

Блаунт. У вас нет лошать?

Смотритель. До завтра или даже до послезавтра.

Блаунт. Если бы я мог схватить похитителя моих лошать!

Смотритель. У вас похитили лошадей, сударь?

Блаунт. Yes, мой повозка и мой чемодан... Если бы я нашел этот негодяй...

Смотритель. Что вы желаете на завтрак?

Блаунт. Дайте мне здесь, на этот стол, дайте мне... (В раздумье.) Дайте... бифштекс, вяленую рыбу, бараний котлета, картоффель, пудинг со сливами, эль, портер[757] и кларет...[758] Вы слышали?

Смотритель. Очень даже хорошо. Вы сказали: бифштекс, вяленая рыба, котлеты...

Блаунт. Картоффель, пудинг со сливами, эль, портер и кларет!

Смотритель. Ничего похожего у нас нет, сударь.

Блаунт. У вас ничего нет, а вы мне предлагать выбирать!

Смотритель. Может, вам понравится кульба?[759]

Блаунт. А что это такое... кульба?

Смотритель. Пирог с мелко порубленным мясом и яйцами.

Блаунт (доставая блокнот). О, very well... кульба... Дайте-ка запишу: «си», «оу», «ю», «эль»...

Смотритель. Нет-нет, начинается с «ка».

Блаунт (изумленный). С «ка»!.. Это, верно, вкусно?

Смотритель. Превосходно!

Блаунт. Тогда давайте кульба. Что еще у вас есть?

Смотритель. Квас.

Блаунт. Квасе?.. Пишется «си», «вэ»...

Смотритель. Нет, нет — с «ка»!

Блаунт. Опять с «ка»?

Смотритель. Икра.

Блаунт. И там... опять «ка»?

Смотритель. Нет, в этом слове пишется буква «си».

Блаунт. Наконец-то «си»! И все это вкусно...

Смотритель (смеясь). Все это очень вкусно...

Блаунт (серьезно). Вы есть очень веселый трактирчик... А есть ли у вас комната, где я мог бы привести себя в порядок?

Смотритель. Мы приготовим вам комнату.

Блаунт. Я заплачу заранее, чтобы быть уверенным.

Смотритель. Как пожелаете.

Блаунт. Сколько?

Смотритель. Два рубля за завтрак и два — за комнату. Блаунт. Вот!.. Ах, мой животный! Прикажите протереть его, накормить и напоить. (В этот момент направляющийся в трактир Блаунт оказывается перед чемоданом, оставленным Жоливе.) Аой!

Смотритель. Что с вами стряслось?

Блаунт. Этот чимодан, мистер, этот чимодан!.. Смотритель. Его оставил здесь один приезжий. Блаунт. Но это мой чимодан!..

Смотритель. Ваш?

Блаунт. А где же этот путешественник?

Смотритель. Да вот он.

Сцена 6

Те же и Жоливе.

Жоливе (выходя из дому). Блаунт! Враг мой!..

Блаунт (выходя из себя). Этот чимодан, месье, этот чимодан!..

Жоливе (невозмутимо). Он ваш, мистер Блаунт. Я измучился тащить его.

Блаунт. Вы хотели сказать: утащить!

Жоливе. Нет! Я собирался отправить его вам малой скоростью.

Блаунт (в бешенстве). Малой скоростью!.. Мистер...

Жоливе (в сторону). Боже, как это красиво: разбушевавшийся англичанин!

Блаунт. А экипаж, месье?

Жоливе. Я накажу прислать вам половинку.

Блаунт. Половинку?

Жоливе. Вторая пока еще бегает!

Блаунт. Вот как! Хорошо, я подам на вас в суд.

Жоливе. В суд?.. Судиться со мной... в России!.. Разве вы не слышали историю кормилицы, потребовавшей выплатить ей жалованье за ребенка, когда она возвращала его родителям?..

Блаунт (вне себя). Не слышал!

Жоливе. Ну, так слушайте. Младенцу было десять месяцев, когда был подан иск... Суд состоялся, когда малыш стал уже полковником... Поэтому я не советую вам жаловаться на меня!..

Смотритель (входит). Ваша комната готова, сударь.

Блаунт. Пойду приведу себя в порядок и вернусь рассчитаться с вами, мистер!

Жоливе. Всегда готов оплатить вам свой долг, месье.

Блаунт. Нет, не деньгами... Вы заплатите иначе, мистер Жолливетт.

Жоливе. Говорите, пожалуйста, Жоливе.

Блаунт (злобно). Жолливетт! Жолливетт! Жолливетт! (Уходит.)

Сцена 7

Станционный смотритель, Жоливе.

Смотритель. Как он разозлился, этот господин.

Жоливе. Он вернется в таком же состоянии. И есть отчего!.. На его месте я тоже вышел бы из себя. (Смотрителю.) Что это вы принесли?..

Смотритель. Это завтрак англичанина.

Жоливе. Его завтрак... Выглядит аппетитно. (Садится за стол.)

Смотритель. Простите, сударь, но я же вам сказал: это — завтрак англичанина!

Жоливе. Ну и что? (Принижается за еду.)

Смотритель. Но, сударь, он уже заплатил.

Жоливе. Ах, заплатил! Тогда вы ничем не рискуете!

Смотритель. Но англичанин?

Жоливе. Мы сочтемся... Завтрак в самом деле очень хорош!

Смотритель. Но, сударь!..

Жоливе (продолжая есть). Успокойтесь, я все возьму на себя. Вы действительно очень хорошо готовите, мой милый.

Смотритель (польщенный). Спасибо, сударь.

Жоливе. Мы, французы, разбираемся в кухне.

Смотритель. Да, и очень даже хорошо!

Жоливе (продолжая есть). Ваша кухня, дорогуша, превосходна!

Смотритель. Превосходна... Правда?.. Вы так считаете?

Жоливе. Превосходна, говорю я вам!

Смотритель. Ну, ладно, если вам это блюдо понравилось... я думаю, что следующее понравится еще больше. (Подает ему второе блюдо.)

Жоливе. Отлично, в самом деле... Так тонко, деликатно...

Смотритель (предлагая третье блюдо). А теперь скажите, что вы думаете об этом...

Жоливе (заливаясь смехом). С удовольствием... Но скажите-ка... А как там англичанин?..

Смотритель. Я и забыл, что это его завтрак... Тем хуже для него.

Жоливе. Кстати, что тут говорят о татарах?

Смотритель. Говорят, что они захватили всю Сибирь, и русские войска, идущие с Севера, не в силах прогнать их... Ожидают, что дня через два состоится сражение.

Жоливе. И где же?

Смотритель. Где-то возле Колывани.

Сцена 8

Те же, Блаунт.

Блаунт (выходя из здания почтовой станции). С туалетом я покончил... Теперь умираю от голода... Я... (Замечает Жоливе.) Аой!

Жоливе. Ваше здоровье, месье Блаунт.

Блаунт (смотрителю). Мой завтрак? Вы отдали ему мой завтрак?

Жоливе (показывая пустые тарелки). Именно так, месье Блаунт, вот что осталось от вашего завтрака!

Блаунт. Вы съели мой завтрак?

Жоливе. Он был превосходен.

Блаунт. А моя кульба?

Жоливе. Отменная кульба!

Блаунт. Вы немедленно, здесь же дадите мне удовлетворение!

Жоливе. Нет, только не здесь... и попозже, после сражения, отчет о котором я должен передать моей кузине Мадлен.

Блаунт (удивленно). Какое сражение?

Жоливе. Знайте, дорогой коллега, что через два дня русская и татарская армии встретятся.

Блаунт. Очень хорошо!.. Подождите минутку... (Пишет.) «Близкое столкновение противоборствующих армий...» Продолжать, мистер!.. Я упить вас потом.

Жоливе. Благодарствую... Это сражение произойдет возле Колывани[760].

Блаунт. «Возле Колывани». Колывань пишется через букву «Ка»?

Жоливе. Через «Ка»?.. Да.

Блаунт. Well[761], спасибо. Она будет на шпагах, не так ли?

Жоливе. Что, сражение?

Блаунт. Наша дуэль. Но я хочу быть любезный, поскольку вы дали мне информацию для моей газеты, а потому я оставляю вам право выбора оружия.

Жоливе. Не надо мне одолжений. Какой вид оружия предпочитаете вы?

Блаунт. Шпагу, мистер.

Жоливе. Отлично!.. Я-то больше люблю пистолет. Значит, вас мы вооружим шпагой, я возьму в руки пистолет, и мы будем драться на расстоянии в пятнадцать шагов.

Блаунт. Yes! Как вы обставили это дело! Вы сказали: «шпага...»

Жоливе. Шпага для вас...

Блаунт. А пистолет?

Жоливе. А пистолет — мне, и мы будем драться на расстоянии в пятнадцать шагов... (Смеется.)

Блаунт. Вы по-прежнему смеетесь, мистер Жоливе?

Жоливе. Поверьте мне, папаша, надо сначала добраться до Колывани, а потом, когда мы передадим нашу информацию об исходе битвы, можем и сразиться на дуэли.

Блаунт. Yes!.. Я подожду вас там.

Жоливе. Если только доберетесь раньше меня. В чем я сомневаюсь!

Сцена 9

Те же, Надя, полицмейстер, путники, полицейский.

Раздается удар колокола, и все проезжающие появляются на сцене.

Из полицейского здания выходит Надя, держа в руках разрешение.

Полицейский (кричит). Паспорта, паспорта...

Первый путешественник. Новости очень скверные, и малейшая задержка нас погубит!

Полицейский раздает паспорта.

Надя. Я пойду пешком до следующей станции.

В тот момент, когда проезжающие готовы покинуть двор, слышится

звук трубы. На тракте появляется казацкий отряд и преграждает дорогу.

Полицмейстер выходит из избы и останавливается на крыльце.

Один из казаков передает ему пакет. Слышится барабанная дробь.

Полицмейстер. Тише! Слушайте! (Читает.) «По приказу московского губернатора всем русским подданным запрещается под каким бы то ни было предлогом пересекать границу».

В толпе раздаются возгласы разочарования.

Надя. Боже мой! Что он говорит?

Жоливе (Блаунту). Нас это не касается!

Блаунт. Я-то в любом случае пройду.

Надя. Господин начальник... но мой паспорт в полном порядке, я могу пройти, не так ли?

Полицмейстер. Вы русская... Продолжать путь вам невозможно.

Надя. Но позвольте... Мне нужно в Иркутск, к отцу!.. Он ждет меня!.. Каждый день промедления невыносимо мучителен для него!.. Он знает, что я к нему еду!.. Он может подумать, что я погибла в этом взбунтовавшемся краю, посреди восставших татар!.. Позвольте мне пройти, умоляю вас!.. Какой вред может причинить губернатору такая бедная девушка, как я, рискнувшая выйти в степь?.. Если бы я вышла час назад, никто бы меня не остановил!.. Сжальтесь надо мной. Сжальтесь!

Полицмейстер. Мольбы ваши бесполезны. Приказ есть приказ. (Казакам.) Перекройте дорогу, чтобы никто без особого разрешения не прошел.

Надя (опускаясь перед полицмейстером на колени). Умоляю вас на коленях: сжальтесь!.. Не осуждайте нас, отца и меня, на смерть от отчаяния вдали друг от друга!..

Блаунт. Я растроган...

В этот момент из полицейской избы выходит Строгов.

Сцена 10

Те же и Строгов.

Строгов (подходя к Наде). Из-за чего эти слезы, Надя?.. Не важно, действителен ли твой паспорт или нет... У меня есть паспорт, и он в порядке.

Надя (в сторону). Что он говорит?

Строгов (показывая свой паспорт полицмейстеру). Никто, — слышите вы? — никто не имеет права меня задерживать!

Надя (радостно). Ах!

Полицмейстер. Ваше разрешение?..

Строгов. Оно подписано самим генерал-губернатором. Я имею право проходить всюду, как бы ни сложились обстоятельства, и никто не может мне препятствовать!

В глубине сцены показывается тарантас.

Полицмейстер. Да, вы действительно имеете право проезда... Но она...

Строгов (разворачивая разрешение). Я имею право на сопровождение. Да и что в том странного, если со мною едет... сестра! Полицмейстер. Ваша сестра?

Строгов (берет Надю за руку). Да, сестра. Пошли, Надя.

Надя (сжижая его руку). Я иду за тобою, брат!

Блаунт. Какой он гордый... этот купец.

Жоливе. И очень энергичный... дружище Блаунт.

Блаунт. Я вам не друг, мистер Жолливетт!

Жоливе. Жоливе!

Блаунт. Жолливетт! Жолливетт!.. For ever![762]

Сцена 11

Те же, Иван.

Иван (переодетый в дорожный мундир русского офицера, полицмейстеру). Особое разрешение! (Показывает свой паспорт.)

Полицмейстер. Еще одна бумага, собственноручно подписанная генерал-губернатором!

Иван. Лошадей!

Смотритель. Но их больше нет.

Жоливе. Если бы была хоть одна...

Блаунт (обращаясь к Жоливе). Я бы первым получил ее.

Жоливе. А я бы потом отобрал ее у вас.

Разгневанный Блаунт поворачивается к нему спиной.

Иван. А это чей тарантас?

Смотритель (показывая на Строгова). Вот этого господина.

Иван (Строгову). Дружище, мне очень нужна твоя повозка и твоя лошадь.

Жоливе (в сторону). А он не стесняется, этот офицерик.

Строгов. Лошадь эту я сохраняю лично для себя. Я не могу и не желаю отдавать ее кому-то другому.

Иван. Говорю тебе: она мне нужна.

Строгов. А я вам сказал, что вы ее не получите.

Иван. Берегись! Я ведь могу и отнять ее, несмотря на...

Строгов (раздражаясь). Несмотря на мое «нет»?

Иван. Да, несмотря на это... В последний раз спрашиваю: уступаешь ли ты мне добровольно экипаж с лошадью?

Строгов. Нет! Я же сказал вам: нет!

Иван. Нет? Ну что ж, сейчас увидим, кто из нас двоих оставит его у себя!

Надя. Боже мой!

Иван (обнажая шпагу). Дайте оружие этому человеку, и пусть он защищается!

Строгов (с вызовом). Хорошо! (В сторону.) Дуэль! А моя миссия? Если я буду ранен?.. (Скрестив руки, высокомерно.) Я не буду драться!

Иван (разъяренный). Ты не будешь драться?

Строгов. Нет! А вы не получите мою лошадь!

Иван (все больше выходя из себя). Ты не будешь драться, говоришь?

Строгов. Нет.

Иван. Нет?.. Даже после этого? (Бьет Строгова кнутом.) Ну, будешь ты драться, трус?

Строгов (бросаясь на Ивана). Него... (Резко останавливается и овладевает собой). Я не буду драться!

Все хором. Ах!

Иван. Ты вынесешь позор и не отомстишь?

Строгов. Вынесу... (В сторону.) За Бога... царя... и отечество!

Иван. Тогда — в чем же дело? Твоя лошадь переходит ко мне! (Прыгает в тарантас. Смотрителю.) Расплатись!

Тарантас уезжает влево.

Смотритель. Спасибо, ваше превосходительство.

Жоливе. Никогда бы не поверил, что он вынесет подобное оскорбление!

Блаунт. Аой! Я почувствовал, как у меня самого закипела кровь.

Сцена 12

Те же, без Ивана.

Строгов. Этот человек... Я его отыщу! (Смотрителю.) Кто был этот человек?

Смотритель. Не знаю... Но он умеет заставить себя уважать!

Строгов (рванувшись к нему). Ты позволяешь себе судить меня!

Смотритель. Да! Храбрый человек не может простить нанесенного ему оскорбления!

Строгов (хватает смотрителя и сильно встряхивает его). Несчастный!.. (Хладнокровно.) Уходи, дружище, или я убью тебя!..

Смотритель. Вот так, правильно, таким ты мне больше нравишься!

Жоливе. И мне тоже! Только смелость надо проявлять вовремя!

Блаунт. Смелость англичан времени не подвластна! У англичанина она всегда при себе! Всегда!

Жоливе. Мы увидим это под Колыванью, коллега! (Направляется к зданию почтовой станции и входит в него.)

Надя (в сторону). Как сверкнули его глаза в момент оскорбления!.. Эта борьба с самим собой при отказе биться!.. А сейчас... такое глубокое отчаяние!..

Строгов (садится к столу). О! Я никогда не поверил бы, что придется выполнить приказ такой дорогой ценой!..

Надя (разглядывая Строгова). Он плачет!.. Здесь скрывается тайна, мне непонятная... Секрет, унесший всю его смелость! (Подходит к Строгову.) Брат! (Строгов поднимает голову.) Бывают случаи, когда оскорбление унижает, а это... Оно подняло тебя в моих глазах!

В этот момент раздается крик Блаунта. Видно, как в глубине

сцены Жоливе проезжает на осле, принадлежащем Блаунту.

Блаунт. О! Мой животный! Остановите!.. Он увел мой животный!..

Жоливе. Я верну его вам в Колывани, коллега, в Колывани!

Блаунт (удрученно). Аой!..

Картина пятая

ТЕЛЕГРАФНАЯ КОНТОРА

Сцена представляет собой телеграфную контору в Сибири, недалеко от Колывани.

Входная дверь расположена в глубине сцены: в открытый проем виден сельский пейзаж;

в правом углу сцены находится конторка с окошечком, за которым сидит телеграфист.

С левой стороны сцены располагается еще одна дверь.

Сцена 1

Телеграфист, Жоливе.

Снаружи доносится шум сражения.

Жоливе (появляется из входной двери). А дельце-то жаркое! Одна пуля попала мне в шапку!.. Другая пробила куртку!.. Город Колывань захвачен татарами! Наконец-то я первым получил эту новость... Надо ее сообщить в Париж!.. Вот телеграфная контора. (Оглядываясь.) Отлично! Телеграфист на месте, а Блаунт — у черта на куличках!.. Все идет как нельзя лучше! (Телеграфисту.) Телеграф еще работает?

Телеграфист. В сторону России работает, а связь с Иркутском перерезана.

Жоливе. Значит, телеграмму отправить можно?

Телеграфист. В Москву — да.

Жоливе. За счет правительства?..

Телеграфист. За счет правительства — когда в том есть нужда... за счет публики — когда платят. Одно слово стоит десять копеек.

Жоливе. Что вам известно?

Телеграфист. Ничего.

Жоливе. Но телеграммы, которые вы...

Телеграфист. Я передаю телеграммы, но никогда не читаю их.

Жоливе (в сторону). Ну и тип! (Вслух.) Друг мой, я хотел бы отправить своей кузине Мадлен сообщение о всех перипетиях сражения.

Телеграфист. Нет ничего проще... Десять копеек за слово.

Жоливе. Да... я знаю... но, если я напишу начало телеграммы, могу я надеяться, что вы сохраните мою очередь, пока я пойду и разузнаю последние новости?

Телеграфист. Пока вы находитесь перед окошком, место остается за вами... по десять копеек за слово; но, если вы покинете это место, оно будет принадлежать тому, кто его займет... по десять...

Жоливе. По десять копеек за слово!.. Да... я знаю!.. Но я здесь один!.. Итак, начнем. (Пишет на бланке, стоя перед окошечкам.) «Мадемуазель Мадлен, Монмартрское предместье, Париж. Из Колывани, Сибирь...»

Телеграфист. Это уже будет стоить восемьдесят копеек!

Жоливе. Ерунда! (Передает телеграфисту пачку бумажных рублей и продолжает писать.) «Столкновение русских и татарских войск...» (В этот момент звуки стрельбы слышатся громче.) Вот и опять!

Жоливе отбегает от окошечка к входной двери, высовывается, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

Сцена 2

Те же и Блаунт.

Блаунт (входя в левую дверь). Вот и телеграфное буро... (Замечает Жоливе.) Жолливетг!.. (Направляется к сопернику, намереваясь схватить его за шею, однако, подойдя вплотную, принимается читать через плечо написанное французским журналистом.) Аой!.. Он передает устаревшие новости!

Жоливе (пишет). «Одиннадцать двенадцать. Сражение началось сегодня утром...»

Блаунт (в сторону). Очень хорошо... Воспользуюсь-ка и я его депешей. (Подходит к окошечку, тогда как Жоливе продолжает наблюдать за происходящим снаружи. Телеграфисту.) Линия работает?

Телеграфист. Как обычно.

Блаунт. All right!

Телеграфист. Десять копеек за слово.

Блаунт. Карошо, очень карошо!.. (Пишет на бланке.) «Морнинг пост, Лондон. Из Колывани, Сибирь...»

Жоливе (пишет в своем блокноте). «Большое облако дыма поднимается над Колыванью...»

Блаунт (пишет на бланке и хихикает). Прекрасно! «Большой облак дыма поднимается над Колывань...»

Жоливе. «Дворец в пламени!..»

Блаунт (пишет). «Дворец в пламени!..»

Жоливе. «Русские покидают город».

Блаунт (пишет). «Русские покидают город».

Жоливе. Пойду дополню телеграмму. (Отходит от двери, возвращается к окошку и находит свое место занятым.) Блаунт!

Блаунт. Yes, mister Blount![763] Сейчас... после моей телеграммы... вы дадите мне удовлетворение... и за животный тоже!

Жоливе. Но вы заняли мое место!

Блаунт. Оно было свободным.

Жоливе. Я начал писать телеграмму.

Блаунт. Я тоже.

Жоливе (телеграфисту). Но вы-то знаете, что я был перед этим господином.

Телеграфист. Свободное место. Занятое. Десять копеек за слово.

Блаунт (расплачиваясь). Плачу вперед за тысячу слов.

Жоливе. Тысячу слов!..

Блаунт (продолжает писать и по мере заполнения бланков отдает их телеграфисту). «Шум битвы приближается... В телеграфном бюро французский корреспондент пытается занять мое место, но он его не...»

Жоливе (в бешенстве). Но, месье, в конце-то концов...

Блаунт. Конца не будет, мистер. «Иван Огарев во главе татарского отряда присоединился к эмиру...»

Жоливе. Вы закончили?

Блаунт. Я никогда не закончу.

Жоливе. Вам уже больше нечего сказать...

Блаунт. Сказать всегда есть что... лишь бы не потерять место. (Пишет.) «Вначале Бог создал небо и землю...»

Жоливе. А! Теперь он передает по телеграфу Библию!

Блаунт. Yes! Библию! Она содержит двести семьдесят три тысячи слов!..

Телеграфист. По десять копеек за каждое.

Блаунт. Я уплатил задаток... (Вытаскивает новую пачку рублей.) «Земля была бесформенной и...»

Жоливе. Животное! Я-то знаю, как заставить тебя убраться! (Уходит в дверь в глубине сцены.)

Блаунт. «Мрак покрывал бездну...» (Продолжает писать депешу.) «Одиннадцать часов двадцать минут... Крики бегущих усиливаются... Ужасная заваруха».

Жоливе истошным голосом кричит в окно.

Жоливе. Смерть англичанам!.. Бей их! Грабь!.. Долой Англию!

Блаунт. Аой!.. Что это там кричат?.. Долой Англию? Англия никогда не окажется долу!

Выхватывает из-за пояса револьвер и выскакивает в дверь в глубине

сцены. Жоливе возвращается через левую дверь и занимает место

Блаунта у окошечка телеграфиста.

Жоливе. Вот и нет никаких затруднений!.. «Долой Англию!» — и англичанин освобождает место. (Диктует.) «Одиннадцать часов двадцать пять минут... татарские ядра начинают перелетать через Колывань...»

Блаунт (возвращаясь). Никого! Но я отчетливо слышал крики... (Замечает Жоливе.) Ага!

Жоливе (приветствуя его). Да здравствует Англия, месье, да здравствуют англичане!

Блаунт. Вы заняли мое место.

Жоливе. Как видите.

Блаунт. Вы его сейчас же освободите, мистер.

Жоливе. Когда закончу.

Блаунт. А когда вы закончите?

Жоливе. Позже... много позже. (Диктуя.) «Русские снова принуждены отступать... (Копируя Блаунта.) Английский корреспондент ловит момент, чтобы занять мое место у окошка телеграфиста, но он его не получит...»

Блаунт. Вы закончили, мистер?

Жоливе. Я никогда не закончу... (Диктует.)

Жил как-то маленький человек,

Одетый в серое весь свой век,

В Париже...

Блаунт (в бешенстве). Он распевает песенки!

Жоливе. Это Беранже![764] Невежда!

Блаунт. Месье, мы будем драться немедленно!

Жоливе (диктует]. Как яблоко, круглолицый,

И без копейки в кармане...

Телеграфист (внезапно резко захлопывает окошечко). А!

Жоливе. Что такое?

Телеграфист (выходя из своей конторки). Связь прервана! Аппарат не работает! Господа, имею честь вас приветствовать... (Кланяется и спокойно уходит.)

Снаружи слышны громкие крики.

Блаунт. Теперь мы оба не сможем телеграфировать свои сообщения, мистер. Идемте!

Жоливе. Да, пошли, готовьтесь меня убивайт!

Блаунт. Надо говорить: «убивать»!.. Он не знает свой язык!

Поддразнивая друг друга, они выходят в заднюю дверь.

Сцена 3

Сангарра, цыган.

Сангарра (входит в левую дверь вместе с цыганом). Татары победили!

Цыган. Иван Огарев повел их на приступ Колывани.

Сангарра. Русские и сибиряки...[765] Они разгромлены!.. Город пылает, отовсюду стекаются беженцы!..

Цыган (смотрит в окно). Они подходят с той стороны!

Сангарра. Да, а эта старая сибирячка, которую я наконец-то отыскала, эта Марфа Строгова... Что с нею стало? Она была там, смотрела, как горит ее дом!.. Потом она вдруг исчезла!.. Я найду ее, и тогда... Ты донесла на меня, Марфа, из-за тебя меня били кнутом! Горе тебе!

Сцена 4

Те же, Марфа, беженцы.

Первый беженец. Все погибло!

Второй беженец. Татарская конница рубит несчастных, выбравшихся из Колывани.

Все беженцы. Бежим! Бежим! (В беспорядке собираются покинуть телеграфную контору.)

Марфа (появляется в глубине сцены). Стойте! Остановитесь.

Беженцы (хорам). Марфа Строгова!

Марфа. Только трусы бегут от татар!

Сангарра. На этот раз ты от меня не уйдешь!

Марфа. Стойте, говорю вам; разве вы родились не в Сибири?

Первый беженец. Существует ли она, Сибирь? Разве татары не захватили всю провинцию?

Марфа (мрачно). Вся провинция разорена!

Второй беженец. Разве не напала целая армия варваров на наши селения?

Марфа. Куда ни взгляни, мы видим только горящие деревни!

Первый беженец. Разве не командует этой армией жестокий Феофар?

Марфа. Наши реки переполнились кровью!

Первый беженец. Так что же мы можем сделать?

Марфа. Сопротивляться, все время сопротивляться и умереть, если потребуется!

Первый беженец. Сопротивляться, когда отца нашего с нами нет, да и Господь нас покинул?

Марфа. Господь наш высоко, а отец далеко! Он не может ни уменьшить расстояния, ни ускорить марш своих солдат! Войска идут к нам, и они будут здесь! Но до их прихода надо сопротивляться!.. Даже если жизнь одного татарина будет стоить жизни десяти сибиряков, только бы эти десять погибли, сражаясь! Пусть не говорят потом, что Колывань сдалась, когда в ней еще оставались защитники.

Второй беженец. На одного нашего приходится двадцать варваров!

Первый беженец. Колывань горит!

Марфа. Хорошо! Если вы не можете войти в город, сражайтесь за его стенами! С каждым часом русские войска все ближе!.. Забаррикадируйте почту! Укрепите ее! Остановите здесь этот сброд! Продержитесь под защитой этих стен!.. Друзья мои, послушайте старую сибирячку, которая хочет умереть вместе с вами, защищая свою страну!

Сангарра (в сторону). Нет! Ты умрешь не здесь. (Сопровождающему ее цыгану.) Останься тут и наблюдай. (Уходит в глубину сцены.)

Первый беженец. Жаль, больше нет Петра Строгова! Может быть, с таким вождем мы бы и продержались в степи, постоянно нападая на воинов эмира...

Беженцы. Нам нужен вождь!

Марфа. Значит, все потеряно!

Слышен звук мощного взрыва.

Сцена 5

Те же, Строгов, Надя, Блаунт, Жоливе, беженцы.

Жоливе (выходя из глубины сцены). Пули сыплются на дорогу дождем.

Блаунт (выходит за ним). Придется перенести нашу дуэль.

Строгов (выходит с Надей из глубины). Сюда, Надя! Здесь, по крайней мере, ты будешь в укрытии. Но мне придется с тобой расстаться!

Надя. Ты хочешь меня покинуть?

Строгов. Слышишь, татары приближаются! Они идут на Иркутск! Мне надо добраться туда раньше них! Меня призывает священный долг! Надо пройти сквозь пули, пусть даже ценой собственной крови или даже жизни!

Надя. Если так, брат, то иди, и да поможет тебе Бог!

Строгов. Прощай, Надя. (Направляется к двери в глубине сцены и оказывается лицом к лицу с Марфой.)

Марфа (останавливая его). Сын мой!

Жоливе. Смотри!.. Николай Корпанофф!

Марфа. Дитя мое!.. (Сибирякам.) Это он, друзья мои! Это мой сын... Это Михаил Строгов!

Все хором. Михаил Строгов!

Марфа. Вы искали вождя, готового повести вас в степь, вождя, достойного командовать вами! Вот он... Миша, обними меня! Возьми ружье — и вперед на татар!

Строгов (в сторону). Нет! Нет! Я не мщу... Я поклялся...

Марфа. Ты что, не слышишь меня, Михаил? Почему не отвечаешь мне?

Строгов (холодно). Кто вы?.. Я вас не знаю.

Марфа. Кто я такая, ты спрашиваешь? Ты меня больше не узнаёшь?.. Михаил, сын мой!..

Строгов. Я вас не знаю.

Марфа. Ты не узнаешь свою мать?

Строгов. Я не узнаю вас.

Марфа. Как, разве ты не сын Петра и Марфы Строговых?

Строгов. Меня зовут Николай Корпанов, а это моя сестра Надя.

Марфа. Его сестра! (Подходит к Наде.) Ты его сестра?

Строгов (настойчиво). Отвечай, Надя!

Надя. Я — его сестра.

Марфа. Ты лжешь! У меня нет дочери! У меня есть только один сын, и он стоит передо мной!

Строгов. Вы ошибаетесь! Оставьте меня в покое. (Направляется к двери.)

Марфа. Ты не уйдешь!

Строгов. Оставьте меня...

Марфа (преграждая ему путь). Ты не уйдешь! Слушай, ты — не мой сын!.. Ты похож на него, и это сбило меня с толку, я обезумела, но ты — не мой сын... Пусть Бог тебя судит! Но ты — сын нашей Сибири. Враг рядом, и я протягиваю тебе оружие!.. Неужели, отступившись от своей матери, ты откажешься и от родины? Миша, мне ты можешь терзать душу, можешь разбить мое сердце, но родина — это же твоя первая мать, в тысячу раз более священная!.. Меня ты можешь убить, Миша... меня, но за родину ты должен умереть!

Строгов (в сторону). Да!.. Это — мой священный долг... да... но я не могу останавливаться и сражаться... Я не могу терять ни часа, ни одной минуты! (Марфе.) Я вас не знаю! Мне пора идти!

Марфа. Как несчастен сын, отрекшийся от матери и ставший предателем родины!

Снаружи раздается сильный взрыв.

Возле Марфы падает снаряд с дымящимся фитилем.

Строгов (бросаясь к ней). Берегитесь, Марфа!

Марфа Пусть этот снаряд убьет меня, раз мой сын оказался трусом!

Строгов. Я? Трус? Смотрите! (Хватает снаряд, выбрасывает его наружу и устремляется к выходу в глубине сцены.) Прощай, Надя!

Марфа. Я верно сказала! Это мой сын! Это — Михаил Строгов, царский курьер!

Все хором. Царский курьер!

Марфа. Наверняка какой-то секрет заставил его покинуть меня!.. Мы будем сражаться и без него! Давайте скорее забаррикадируем дверь и будем защищаться!

Снаружи доносятся ружейные выстрелы.

Блаунт (хватается рукой за колено). Я ранен!..

Жоливе (пересилив себя, перевязывает его рану). Бедный Блаунт!

Марфа. Смелее, друзья мои!.. Пусть каждый из нас сумеет умереть храбрецом — не за себя, а за честь России!

Все хором. Ура! За Россию!

Появляются татары, завязывается бой. Густой дым заволакивает здание конторы.

Слышно, как падает крыша.

Картина шестая

ПОЛЕ СРАЖЕНИЯ ПОД КОЛЫВАНЬЮ

Общий план поля сражения. Заходит солнце, горизонт охвачен дымами пожаров.

На земле лежат убитые и раненые, много конских трупов.

Над полем битвы парят, выискивая добычу, хищные птицы.

Строгов (появляется в глубине сцены и пересекает поле сражения). Моя мать! Надя!.. Может быть, они лежат здесь, среди убитых и раненых!.. Неумолимый долг приказывает моему сердцу молчать... Я не могу ни разыскать их, ни помочь им!.. Нет... (Выпрямляясь во весь рост.) Нет! За Бога, царя и отечество!.. (Продолжает идти направо.)

Занавес опускается.

Акт III

Картина седьмая

ШАТЕР ИВАНА ОГАРЕВА

Сцена 1

Жоливе, Блаунт.

Блаунт полулежит, Жоливе ухаживает за ним.

Блаунт (отталкивая Жоливе). Мистер Жоливе, прошу вас оставить меня спокойным!

Жоливе. Месье Блаунт, я буду о вас заботиться и вылечу даже вопреки вашему желанию.

Блаунт. Ваши ухаживания отвратительны!

Жоливе. Отвратительны, но целебны! Если я вас покину, кто позаботится о больном здесь, в татарском стане?

Блаунт. Предупреждаю, что не буду благодарить вас!

Жоливе. Разве я просил у вас благодарности?

Блаунт. Вы украли мою коляску, мой завтрак, мой животный и мое место у окошка телеграфиста! Я теперь — ваш смертельный враг и хотел бы...

Жоливе. Вы, разумеется, хотите убить меня! Но сначала мне необходимо вылечить вас!

Блаунт. Какое несчастье, что в меня попала бомба!

Жоливе. Это была картечь, а не бомба.

Блаунт. Кар...

Жоливе. ...течь!

Блаунт. Начинается с буквы «ка»?

Жоливе. Нет, с «се»[766].

Блаунт. Значит, с «си». Все равно плохо!

Жоливе. Возьмите меня за руку и немного пройдитесь.

Блаунт (настойчиво). Нет! Я не хожу!

Жоливе. Держите мою руку, говорю вам, или я понесу вас на плечах, словно мешок с мукой!

Блаунт. Мешок с мукой!.. Вы опять меня оскорбляете!

Жоливе. Не говорите глупостей! (Пытается увести Блаунта; входит татарин и останавливает их,)

Татарин. Стойте. Господин Иван Огарев хочет вас допросить. (Выходит)

Жоливе. Допросить нас?.. Огарев!.. Этот предатель!

Блаунт. Этот разбойник!.. Этот бандит хочет допросить меня!

Появляется Иван, останавливается у входа в шатер и что-то тихо говорит

сопровождавшим его татарам; выслушав Ивана, те уходят.

Жоливе. Кого я вижу? Человека, грубо оскорбившего купца Корпанова?..

Блаунт. Это был полковник Огарефф!.. Я так и чувствовал величайшую гнуснейшность!

Сцена 2

Те же, Иван, татары.

Иван. Подойдите и отвечайте мне. Кто вы?

Жоливе. Альсид Жоливе, французский гражданин, которого никто не имеет права удерживать в плену.

Иван. Может быть. (Блаунту.) А вы?

Блаунт. Гарри Блаунт!.. Добропорядочный человек, слышите? Верноподданный Англии, слышите? Лояльный слуга свой родина, слышите?!

Иван. Говорят, что вас взяли вместе с нашими противниками?

Жоливе (с иронией). Нет, вас обманули.

Иван. Вы осмелились сказать?..

Жоливе. Я сказал, что не могу быть врагом русского полковника, находясь среди его соотечественников, среди русских! Месье, вы видите, что вас обманули.

Блаунт (в сторону). Very well! Очень хороший ответ!

Иван. Какая причина привела вас на театр военных действий?

Жоливе. Мы журналисты, месье... Два репортера.

Иван (с презрением). Репортеры... разновидность шпионов!..

Блаунт (приходя в бешенство). Шпионн! Мы... шпионн!

Жоливе (твердо). Месье, вы оскорбили нас, я беру в свидетели всю Европу!

Иван. Какое мне дело до Европы! Я поступлю с вами так, как считаю нужным, потому что вас взяли в плен вместе с русскими, моими врагами, как вы хорошо знаете!

Жоливе. Не знал, что родина может стать врагом честного солдата!

Блаунт. Только бесчестный солдат становится врагом свой родина!

Жоливе. Тогда его называют предателем!

Иван (гневно). Осторожнее в выражениях! Помните, что я здесь всемогущ!

Жоливе. Вы должны постараться забыть об этом.

Иван (гневно). Господин... (Успокаиваясь.) Оскорбление, нанесенное таким человеком, как вы, не может задеть меня!

Жоливе. Конечно, полковник Огарефф, потому что молва не падает вниз — она поднимается.

Иван (гневно). Это уж слишком!

Блаунт (в сторону). Кажется, он не очень-то доволен!

Иван. Вы заплатите за это новое оскорбление, и дорого заплатите. (Зовет.) Эй, люди! (Входит татарин.) Даю вам час, и пусть одного выведут в чистое поле... а другого расстреляют! (Уходит с татарином.)

Сцена 3

Блаунт, Жоливе.

Блаунт (в ужасе). Расстреляют!..

Жоливе. Я не мог справиться со своим возмущением!

Блаунт. Расстрелять!.. Этот мерзкий негодяй приказал вас расстрелять!

Жоливе. Увы!.. Никто теперь не сможет меня спасти, и самое лучшее, что я мшу сделать, — мужественно покориться судьбе!

Блаунт. Жоливе!

Жоливе. Вот вы и освободитесь от своего врага!

Блаунт (протестующе). Освободиться от мой враг!

Жоливе. Наша дуэль так никогда и не состоится!

Блаунт (расчувствовавшись). Дюэль?.. Разве вы думали, что я когда-нибудь буду сражаться с вами, Жоливе?

Жоливе. Я всегда знал, что вы скорее вспыльчивы, чем жестоки.

Блаунт. О нет! Я вас не ненавидел, Жоливе, и хотя вы немножко смеялись надо мной, но в бою вы защищали меня, вы лечили мою рану и спасли мне жизнь, как настоящий джентльмен, Жоливе.

Жоливе (грустно улыбнувшись). Вы уже не называете меня Жолливетт, месье Блаунт.

Блаунт. Прошу прощения за эту злобную шутку!

Жоливе. Вот мы и стали совсем... друзьями?

Блаунт. Yes, друзья до сме...

Жоливе. До смерти!.. Она не за горами!.. Я хотел бы... перед... смертью... попросить вас об одной услуге, друг Блаунт.

Блаунт (живо). Услуга! Я клянусь, обещаю заранее!..

Жоливе. Мы здесь, друг мой, подобны двум затерянным в бескрайних просторах часовым, призванным разъяснять в наших странах те страшные события, что здесь происходят. Раз уж я не смогу больше исполнять свой долг, то прошу вас взять на себя и мою долю.

Блаунт (растроганный). О, yes! Yes!..

Жоливе. Готовы ли вы, Блаунт, пообещать мне, что, отправив любую свою корреспонденцию в Англию, вы сразу же после этого пошлете точно такое же сообщение во Францию?

Блаунт. После!.. Жоливе, не после!.. Я хочу полностью заменить вас. А так как вы были проворнее меня и всегда посылали новости первым... ну... я обещаю, что прежде всего буду телеграфировать... во Францию!

Жоливе. Одновременно, Блаунт, одновременно... Так я хочу!..

Блаунт. Yes!.. Одновременно!.. Вы довольны, Жоливе?

Жоливе. Да, но это еще не всё, Блаунт.

Блаунт. Говорите, слушаю вас.

Жоливе. Друг мой, у меня осталась жена.

Блаунт. Жена!

Жоливе. Молодая женщина... и маленький ребенок. Она святая! А он прекрасен, как ангел!

Блаунт (с упреком). У вас есть жена и малышка ребенок, и вы их бросили!.. О, Жоливе!

Жоливе (печально). Что вы хотите?.. Мы же бедняки, друг мой!

Блаунт (всхлипывает). Бедняки!.. И, значит, вы были вынуждены покинуть их, а я упрекал вас... Обвинял вас... О, my friend, ту dear friend!.. I am a very bad man., your pardon... for... having spoken as... I have done!..[767] Я прошу у вас прощения, Жоливе. Yes! Прошу прощения и клянусь, что, когда война здесь закончится, поеду во Францию, разыщу ваша семья и стану отцом вашей бедной малютке, и буду служить муж... Нет!.. Буду служить брат вашей доброй красивой жене... Я обещаю... клянусь... Я... (Сначала трясет французу руку, потом бросается ему на шею и целует его... Слышен звук фанфары.)

Жоливе. Что там еще?

Татарин (входит). Прибыл эмир Феофар. Все пленники должны пасть ниц перед ним... Идемте.

Блаунт. Пасть ниц!.. Я не паду ниц!.. Никогда не паду ниц!.. (Все втроем уходят.)

Тем временем декорация меняется, сцена превращается в татарский лагерь.

Картина восьмая

ЛАГЕРЬ ЭМИРА

Сцена представляет собой площадку с пилонами по краям; сверху

она прикрыта роскошным балдахином. Справа стоит великолепно

изукрашенный трон; слева находится шатер.

Сцена 1

Феофар, Иван, татары.

Громкая барабанная дробь, пронзительные звуки фанфар. Перед

троном — пышное шествие. Феофар в сопровождении всей свиты

прибывает в лагерь; в свите Иван.

Их торжественно приветствуют.

Иван. Слава тебе, могучий эмир, прибывший лично командовать своей победоносной армией!

Все хором. Слава Феофару! Слава эмиру!

Иван. Сибирские провинции теперь в твоей власти. Ты можешь двинуть свои победоносные колонны как к тем границам, где восходит солнце, так и к тем, где оно садится.

Феофар. А если я буду двигаться вместе с солнцем?..

Иван. Ты подойдешь вплотную к Европе и быстро завоюешь весь край вплоть до Уральских гор!

Феофар. А если направлюсь в сторону вечерней зари?

Иван. Ты распространишь свое владычество на Иркутск и на самые богатые провинции Средней Азии.

Феофар. На что вдохновляет тебя преданность нашему делу?

Иван. Взять Иркутск, столицу[768], а вместе с нею знатного заложника. Захватить его в плен — все равно что овладеть целой провинцией! Эмир, необходимо, чтобы великий князь попал в твои руки.

Феофар. Да будет так.

Иван. Когда эмир намерен выступить из лагеря?

Феофар. Завтра, потому что сегодня надо отпраздновать победу.

Все хором. Слава эмиру!

Сцена 2

Те же, Блаунт, потом Жоливе.

Блаунт. Эмир! Я хочу говорить с эмиром!

Феофар. Кто это?

Иван. Что вам надо?

Блаунт. Я хочу говорить с эмиром.

Феофар. Говори.

Блаунт. Эмир Феофар, умоляю... Нет!.. Требую выслушать меня!

Феофар. Подойди.

Блаунт. Прошу могущественного эмира помешать расстрелу джентльмена!

Феофар. Что это значит?

Иван. Один иностранец осмелился оскорбить меня, и я приказал расправиться с ним.

Феофар. Пусть этого человека приведут сюда!

Появляется Жоливе в окружении стражи; его подводят к Блаунту.

Блаунт. Советую тебе, великий Феофар, вернуть свободу мистеру Жоливе. Это в твоих интересах и в интересах твоей безопасности, ибо, если хотя бы один волосок упадет с его головы, в опасности окажется и твоя голова!

Феофар. Кого же мне надо бояться?

Блаунт. Франции!

Феофар. Франции?

Блаунт. Да, Франция не оставит безнаказанным убийство своего сына! Предупреждаю: если ему не вернут свободу, я останусь в плену вместе с ним! Если убьют его, то тебе придется убить и меня вместе с ним, и тогда против тебя объединятся Франция и Англия! Вот это я и хотел сказать тебе, эмир Феофар. Теперь, если хочешь, можешь убить нас!

Феофар. Иван, пусть слова этого человека изгладятся из твоей памяти. Пусть ему сохранят жизнь!

Иван. Но он оскорбил меня!

Феофар. Я так хочу.

Иван. Хорошо! Сейчас же прогоните его из лагеря!

Жоливе. Вы предупреждаете мои желания, месье Огарефф!.. Поспешу освободиться от вашей достойной компании. Блаунт, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали!

Блаунт. Мы просто поквитались, Жоливе, и притом стали близкими друзьями.

Жоливе. Продолжим путь вместе!

Блаунт. Аll right!

Оба уходят в глубину сцены. Феофар со своим окружением удаляется налево, под навес.

Сцена 3

Иван, Сангарра.

Иван (увидев входящую Сангарру). Сангарра! Ты видишь, что скоро я завершу свое предназначение.

Сангарра. Ты говоришь о мести?

Иван. Да, о мести, теперь неизбежной!

Сангарра. Месть может выскользнуть из рук, если великого князя вовремя предупредят, если русский курьер доберется до него!

Иван. Как курьер сможет пробраться сквозь наши ряды?

Сангарра. Есть тут один человек, и, не окажись я рядом, он бы уже мчался в Иркутск!

Иван. Расскажи мне.

Сангарра. Иван, я оказалась ближе тебя к цели, к которой каждый из нас стремился. Великий князь пока еще не в твоих руках, но я схватила Марфу Строгову, а я поклялась убить ее!

Иван. Продолжай.

Сангарра. Старую сибирячку взяли в плен на колыванской почтовой станции вместе со многими другими. Но на почте не одна Марфа носила фамилию Строговых!

Иван. Что ты хочешь этим сказать?

Сангарра. Вчера один молодой человек, которого Марфа называла своим сыном, отказался признать ее!.. Он на людях отрицал это. Только мать не собьешь мнимой схожестью. Человек, не пожелавший быть узнанным, и есть Михаил Строгов, один из царских курьеров.

Иван. Где он? Что с ним стало? Можно ли его схватить?

Сангарра. После нашей победы арестовали всех бежавших с поля сражения. Ни один человек не ушел, значит, Михаил Строгов должен находиться среди пленников.

Иван. Узнать ты его сможешь? Или описать, по крайней мере?

Сангарра. Нет.

Иван. Мне нужен этот человек! Он послан с важной вестью. Кто поможет мне узнать его?

Сангарра. Его мать!

Иван. Его мать?

Сангарра. Она откажется говорить, но...

Иван. У меня есть способы заставить ее... пусть ее приведут сюда.

Сангарра уходит в глубину сцены.

Курьер, по-видимому, послан к великому князю! Он везет важное сообщение! Я получу это сообщение!

Сцена 4

Иван, Сангарра, Марфа, Надя, потом пленники, татарские воины и пр.

Надя (тихо). Почему нас привели сюда?

Марфа (тихо). Разумеется, чтобы допросить меня о сыне, но я поняла, что он не хотел быть узнанным. Теперь он уже далеко... У меня они не вырвут тайны.

Сангарра. Посмотри на меня, Марфа, посмотри хорошенько! Узнаешь?

Марфа (окидывает взглядом Сангарру). Да! Ты — татарская шпионка, которую я велела высечь!

Сангарра. Теперь ты в моих руках!

Надя (хватая ее за руку). Марфа!

Марфа (тихо). Не бойся за меня, дочка!

Иван (Марфе). Как тебя зовут?

Марфа. Марфа Строгова.

Иван. У тебя есть сын?

Марфа. Да!

Иван. И где он сейчас?

Марфа. В Москве, должно быть.

Иван. Ты получила от него весть?

Марфа. Нет.

Иван. Кто тот человек, которого ты вчера на колыванской почте называла своим сыном?

Марфа. Я ошиблась и приняла за него какого-то другого сибиряка. После того как Колывань наводнили беженцы, я ошиблась второй раз, думая, что нашла сына.

Иван. Значит, тот молодой человек не был Михаилом Строговым?

Марфа. Не был.

Иван. Ты не знаешь, что с твоим сыном?

Марфа. Я ничего не знаю.

Иван. Ты со вчерашнего дня не видела этого человека среди пленников?

Марфа. Нет!

Иван. Теперь послушай меня. Сын твой здесь, потому что никому из русских не удалось уйти от наших воинов, окруживших колыванскую почту. Все эти пленники пройдут сейчас перед тобой, и, если ты не покажешь мне Михаила Строгова, я прикажу высечь тебя кнутом!

Надя. Боже правый!

Марфа. Как изволишь, Иван Огарев. Я жду.

Надя. Бедная Марфа!

Марфа. У меня хватит мужества!

Иван. Пусть приведут пленников. (Сангарре.) Наблюдай, не выдаст ли кто из них себя.

Приводят пленных. Среди них Михаил Строгов. Марфа

даже не шелохнулась, когда сына провели перед нею.

Иван. Где же твой сын?

Марфа. Среди пленных его нет.

Иван. Ты лжешь! Опиши мне его... Я приказываю... Говори.

Марфа (решительно). Мне нечего сказать.

Сангарра (тихо). Я знаю эту женщину! Она не заговорит и под кнутом... и даже умирая!

Иван. Не заговорит, ты полагаешь?.. Нет, она заговорит! Схватите ее и бейте кнутом, пока не издохнет!

Татарские воины хватают Марфу и насильно ставят ее на колени.

Татарин с кнутом располагается за ее спиной.

Начинай!

Кнут опускается на спину Марфы, Строгов вырывается из толпы,

выхватывает кнут и хлещет им Ивана по лицу.

Строгов. Удар за удар, Огарев!

Марфа. Что ты наделал, несчастный?!

Иван. Курьер!

Сангарра. Михаил Строгов!

Строгов. Он самый! Ты меня унизил! А теперь хочешь убить мою мать!

Все татары. Смерть ему! Смерть!

Иван. Не убивайте этого человека! Ступайте и сообщите эмиру!

Марфа. Сын мой!.. Почему ты себя выдал?

Строгов. Я смог удержаться, когда этот изменник ударил меня. Но поднять кнут на мою мать!.. Нет, это невозможно выдержать!

Иван. Уведите эту женщину! А этого — обыскать!

Воины исполняют приказ.

Строгов (сопротивляясь). Меня обыскать! Трус! Мерзавец!

На груди у Строгова находят письмо и приносят Ивану.

Иван (читает письмо). Самое время! Это письмо всех бы погубило! Теперь же великий князь в моих руках!

Сцена 5

Те же, Феофар, свита.

Иван. Эмир Феофар, тебе предстоит совершить акт правосудия.

Феофар. Судить этого человека?

Иван. Да.

Феофар. Кто такой?

Иван. Русский шпион.

Все хором. Шпион!

Марфа. Нет, нет... сын мой — не шпион! Этот человек солгал!

Иван. Найденное у него письмо указывает день, когда русская армия придет на помощь Иркутску. Если в этот день великий князь совершит вылазку, мы окажемся между двух огней!

Все хором. Смерть ему! Смерть!

Надя. Смилуйтесь!

Марфа. Вы не убьете его!

Все хором. Смерть ему! Смерть!

Иван (Строгову). Слышишь?

Строгов (Ивану). Пусть я умру, но твое лицо, лицо предателя, вечно будет носить позорный след кнута!

Иван. Эмир, мы ждем твоего решения.

Феофар. Пусть принесут Коран.

Все хором. Коран!

Феофар. В этой священной книге поведано о казнях для предателей и шпионов. Пусть она вынесет приговор!

Татарские муллы приносят священную книгу и показывают ее Феофару.

(Одному из священнослужителей.) Открой книгу в том месте, где говорится о карах. Я укажу пальцем стих... Этот стих станет приговором!

Муллы открывают Коран. Палец Феофара останавливается на одной

из строк, и мулла громко зачитывает стих, выбранный эмиром.

Мулла (читает). «Да затмятся глаза его, точно облако застилает звезды, и да не узрит он больше земных дел!»

Все хором. Ах!!!

Феофар (Строгову). Ты пришел за тем, чтобы увидеть все происходящее в татарском стане. Смотри! Вот наша победоносная армия веселится на празднике!

Все хором. Слава эмиру!

Феофар (садясь на трон). Ты, шпион, в последний раз воспользуешься своими глазами! Смотри же!

Строгова подводят к подножию помоста. Марфа полулежит на

земле. Надя опускается на колени возле нее.

Картина девятая

ТАТАРСКИЙ ПРАЗДНИК[769]

Балетное представление.

После первого танца слышится голос муллы,

повторяющего последние слова эмира.

Мулла. В последний раз воспользуйся своими глазами. Смотри же!

После второго танца снова слышится голос муллы.

В последний раз воспользуйся своими глазами. Смотри же!

Танцы заканчиваются. Строгова выводят на середину сцены.

Возле него ставят треножник с раскаленными углями, сверху кладут саблю палача.

По знаку Феофара палач приближается к Строгову, берет в руки саблю и раскаляет добела.

Феофар. Бог осудил этого человека! Бог дал знать, что шпиона надо лишить зрения! Так пусть его взгляд угаснет под этим раскаленным клинком!

Надя. Михаил! Миша!

Строгов (поворачиваясь к Ивану). Иван! Предатель! Последний гневный взгляд моих глаз обращен к тебе!

Марфа (бросаясь к сыну). Сын мой! Сын мой!..

Строгов. Матушка!.. Останься навечно передо мной!.. Пусть мне всегда будет являться твой горячо любимый образ!.. Пусть мои глаза закроются в тот момент, когда я смотрю на тебя!

Иван (Строгову). Ага! Ты плачешь! Ты плачешь, как женщина!

Строгов (выпрямляясь). Нет! Как сын!

Иван. Палач! Берись за дело!

Татарские воины хватают Строгова за руки. Его удерживают в

коленопреклоненном положении, так что он не может пошевелиться.

Палач проносит раскаленный клинок перед самыми зрачками Михаила.

Строгов (издавая ужасный крик). А-а-а!!!

Марфа падает без чувств, Надя склоняется над нею.

Иван. А теперь — смерть шпиону!

Все хором. Смерть ему! Смерть!

Татарские воины бросаются к Строгову с намерением убить его.

Феофар. Стойте! Мулла, заверши начатый стих.

Мулла. «И да будет он, ослепленный, подобно ребенку, подобно лишенному разума, неприкосновенным для всех!..»

Феофар. Пусть отныне никто не коснется этого человека, ибо в Коране сказано: «Да будут неприкосновенными дети, безумцы и слепцы».

Иван (Сангарре). Теперь ему нечего бояться.

Феофар, Иван и все сопровождающие их скрываются в глубине

сцены. Сгущаются сумерки, на сцене остаются только Строгов,

Марфа и Надя. Строгов поднимается и ощупью направляется

к тому месту, где лежит его мать.

Строгов. Матушка!.. Бедная моя матушка!..

Надя (идет ему навстречу). Брат мой! Отныне мои глаза будут твоими!.. Я стану твоим поводырем...

Строгов. В Иркутск! (В последний раз обнимает свою мать.) В Иркутск!

Акт IV

Картина десятая

ПОЛЯНА

Сцена представляет собой луг на правом берегу Ангары. Вечер.

Сцена 1

Иван, Сангарра, татарский военачальник, воины.

Иван (командиру). Здесь мы расстанемся с тобой и твоими воинами. Ты будешь тщательно выполнять мои инструкции.

Офицер. Рассчитывай на нас, Иван Огарев.

Сангарра. Куда мы теперь пойдем?

Иван. Энергия великого князя опрокидывает все мои расчеты, расстраивает все мои планы. Каждый день он устраивает новые и новые вылазки, и, возможно, ближайшая случится как раз в момент появления русской армии. Тогда мы окажемся между двух огней! Необходимо безотлагательно выполнить один дерзкий замысел.

Сангарра. В чем он состоит?

Иван. Сангарра, сегодня я в одиночку проберусь в Иркутск. Русские с радостью примут того, кто назовется Михаилом Строговым, курьером царя. Все пройдет как по маслу. Я хорошо все обдумал, и скоро свершится моя месть! Мы с эмиром обговорили время, когда татары пойдут на приступ Черных ворот[770], и в этот час рука друга, моя рука, откроет их.

Сангарра. Ты думаешь, русские не будут защищать эти ворота?

Иван. Все их силы будут отвлечены в приангарский квартал.

Офицер. Почему?

Иван. Пожар.

Все хором. Пожар?

Иван. Вы, воины, разожгете пламя.

Офицер. Мы? Что ты этим хочешь сказать?

Иван (показывая на Ангару). Видите реку, протекающую через город? Это — Ангара. Она-то и пожрет Иркутск!

Сангарра. Эта река?

Иван. В назначенный момент она превратится в огненный поток. В трех верстах отсюда добывают нефть[771]. У нас в руках огромные Байкальские склады, где хранится эта горючая жидкость. Вы разрушите часть стены, и нефть разольется по поверхности Ангары. Тогда достаточно искры, чтобы пламя достигло центра Иркутска. Построенные на сваях дома[772], как и сам дворец великого князя, охватит пламя, и они погибнут!.. Проклятые русские! Вы бросили меня в татарском лагере! Хорошо! Теперь я по-татарски веду с вами войну!

Офицер. Твои приказания будут выполнены, Иван, но в какой момент пробить стену нефтехранилища?

Иван. Когда солнце скроется за горизонтом.

Сангарра. В этот миг столицу Сибири охватит пламя!

Иван. Тогда свершится моя месть! Теперь идем. (Командиру.) Ты запомнишь?

Офицер. Запомню.

Иван и Сангарра уходят.

Сцена 2

Офицер, воины, сержант.

Офицер. Отдохнем с полчасика, а потом приступим к выполнению приказа.

Сержант. Люди могут размяться?

Офицер. Да, но пусть не уходят далеко. У нас мало рук, чтобы проломить стену склада!

Сержант. Ладно. Разошлись, ребята!

Воины расходятся, побросав там и сям свои ружья.

Сцена 3

Марфа, потом татары.

Марфа (входит справа, опираясь на посох). Бедный мой сын, чей взгляд угас, в последний раз задержавшись на материнском лице, где же ты?.. (Садится.) Мне сказали, что юная девушка... Без сомнения, Надя ведет слепого!.. Они оба направились к Иркутску, и вот уже целый месяц я иду за ними по Большому сибирскому тракту... Сын мой, любимый, я тебя потеряла! Я не смогла удержаться, найдя тебя... там... перед собой... а ты не смог стерпеть, увидев, как кнут опускается на спину матери. Почему ты не позволил разодрать в кровь мою кожу? Никакая пытка не смогла бы вырвать у меня твоего секрета!.. Надо идти все дальше и дальше!.. До Иркутска осталось всего несколько верст. Может быть, там я найду тебя... Вперед! (Поднимается и направляется к краю сцены.) Татары!

Офицер (увидев Марфу). Это что за женщина?

Сержант. Какая-то нищенка!

Марфа. Я не прошу милости у татарина!

Офицер. Ты не по чину горда! Что ты здесь делаешь? Куда идешь?

Марфа. Иду туда, куда идут все, у кого отняли родину и дом, кто бежит от вторгшихся врагов. Иду прямо перед собой, пока хватает сил!.. Пока не упаду... и не умру!

Сержант. Она безумна, капитан.

Офицер. Но у нее зоркие глаза и чуткие уши. Не люблю бродяг, следующих по пятам за нашим арьергардом!.. Среди них столько шпионов! (Марфе.) Пошла вон, и чтоб я тебя больше не видел, а не то прикажу привязать к стволу дерева, и тогда уж голодные волки не пощадят тебя!

Марфа. Волк ли, татарин — всё одно!.. Умереть от звериных зубов или от пули — какая мне разница!

Офицер. Дешево ты ценишь свою жизнь!

Марфа. Да, после того как я потеряла то, что ищу, — сына, которому твои соплеменники причинили такие мучения! (Берет в руки посох и направляется направо, в глубину сцены.)

Сержант (офицеру). Капитан, вон еще беженцы. (Показывает на появляющихся из глубины сцены Строгова и Надю.)

Сцена 4

Те же, Надя, Строгов.

Марфа (в сторону). Он!.. Сын!.. Мой сын!..

Строгов (Наде). Кто здесь?

Надя. Татары!

Строгов. Они нас видели?

Надя. Да!..

Марфа (в сторону). На сей раз я тебя не выдам. (Прячется в глубине сцены.)

Офицер. Подведите этих людей ко мне.

Сержант. Эй! Давай сюда... подойдите!

Офицер. Кто вы?

Надя. Мой брат слепой, и вот мы, несмотря на то что он ужасно страдает, бредем по этой тяжкой дороге, которую он едва может вынести.

Офицер. Откуда вы идете?

Строгов. Из-под Иркутска. Мы не смогли туда попасть, потому что город осажден татарами.

Офицер. А куда направляетесь?

Строгов. К озеру Байкал, где будем ждать, пока Сибирь не успокоится.

Офицер. Она быстро успокоится под татарским правлением.

Сержант (разглядывая Надю). Она очень хороша, эта девушка, капитан!

Офицер (Строгову). Это верно; у тебя хорошенькая спутница!

Сержант пытается приблизиться к Наде.

Надя (ускользая от него). Ай! (Хватает Строгова за руку.)

Строгов. Это моя сестра!

Сержант. Слепому можно дать и другого проводника, а красавица пусть останется на биваке. (Опять приближается к Наде.)

Надя. Оставьте меня!

Строгов (в сторону). Негодяи!

Сержант. Она недотрога, эта юная сибирячка! Увидимся позже, красотка.

Татарский воин (входит). Капитан, с холма в сотне шагов отсюда видны густые дымы, поднимающиеся в воздух, а если прислушаться, то слышны отголоски пушечных залпов.

Офицер. Наши пошли на штурм Иркутска!

Строгов (в сторону). Штурм Иркутска!

Офицер. Пойдем посмотрим. (Воинам.) Через час наступит время выполнить приказ; затем мы присоединимся к штурмующим.

Офицер уходит, за ним воины. Сержант, бросив последний взгляд на Надю, тоже уходит.

Сцена 5

Надя, Строгов, потом Марфа.

Надя. Они ушли, брат, можно продолжить наш путь.

Строгов. Нет!.. Я сказал, что мы направляемся в сторону Байкала. Нельзя допустить, чтобы они увидели, как мы пошли другим путем.

Надя. Тогда подождем, пока они не уйдут совсем.

Строгов. Сегодня двадцать четвертое сентября, и сегодня... я должен быть в Иркутске!

Надя. Будем надеяться!.. Татары уйдут... Ночью, когда в темноте нас нельзя будет разглядеть, мы найдем способ спуститься по реке... и ты еще до наступления утра сможешь попасть в город. Подожди немного и постарайся отдохнуть! (Ведет Строгова к стволу дерева.)

Строгов. Отдохнуть... А ты, бедная Надя, разве ты меньше меня разбита усталостью?

Надя. Нет... Я сильная... Тогда как ты... Твоя рана, сжигающая тебя лихорадка!..

Строгов садится под деревом.

Строгов. Это не важно, Надя! Я должен вовремя прибыть к великому князю, и если о чем мне и надо просить Бога, так только о том, чтобы здравствовала моя мать!

Надя. Она упала бездыханной, увидев, как в ее присутствии варвары терзают ее сына!.. Но кто тебе сказал, что она умерла?.. Брат, я верю, что ты еще увидишь ее... (Опомнившись, с болью глядит на Строгова.) Я верю, брат, что ты снова сожмешь ее в своих объятиях... что она покроет поцелуями и слезами эти бедные глаза, в которых угас свет!

Строгов. Когда я припал губами к ее челу, то почувствовал леденящий холод. Когда попытался нащупать ее сердце, то не ощутил его биения!..

Появляется Марфа и приближается к сыну.

Увы! Матушка моя мертва!

Надя (замечает Марфу). Ах!

Строгов. Что там такое? Что с тобой, Надя?

Надя. Нет-нет, ничего!

Марфа опускается на колени и делает Наде, готовой уже выдать ее

присутствие, знак, чтобы та хранила молчание. Потом берет одну

руку сына и, плача, подносит ее к губам. Строгов вытягивает

вторую руку и удостоверяется, что Надя находится справа

от него.

Строгов. Надя!.. Эти поцелуи... Эти слезы!.. Я слышу, как ты рыдаешь!.. Это ты!.. Ты, матушка!

Марфа. Сын мой!

Они обнимаются.

Надя. Марфа...

Марфа. Да, да, это я, любимое дитя мое, это я, мой храбрый и благородный мученик! Позволь мне тысячу раз поцеловать твои глаза, твои бедные угасшие глаза! Все это случилось из-за меня, из-за того, что ты захотел защитить свою мать!.. Почему же я не умерла до того рокового дня?.. Боже, почему я не умерла?

Строгов. Умереть!.. Тебе? Нет, не плачь, матушка, и помни, что я скажу тебе: Бог дает страждущим несказанные утешения!

Марфа. О каких утешениях мне говоришь ты — мне, чьи глаза не могут без слез посмотреть на твои?

Строгов. Счастье снова может возродиться в твоей душе.

Марфа. Счастье?

Строгов. Бог творит чудеса, мама...

Марфа. Чудеса? Что это значит?.. Отвечай мне, отвечай, ради Бога!

Строгов. Ладно! Узнай же!.. Я... я... О радость! Пережив твое возвращение... матушка...

Марфа. Боже мой! Слова застывают на его губах... Он побледнел... Он теряет сознание!..

Надя. Такое возбуждение после стольких мучений!

Марфа. Надо привести его в чувство!.. О! Фляга! (Берет в руки фляжку, висящую на поясе у Строгова.) Пустая!.. Там, внизу, много воды!.. Ступай... ступай... Надя! (Надя берет фляжку и удаляется по дороге направо.) Миша, сын мой, слышишь ли ты меня? Говори, Миша!.. Скажи еще раз, что прощаешь мне все:..

Строгов (угасшим голосом). Матушка!..

Марфа. А!.. Он приходит в себя!..

В этот момент возвращается Надя с наполненной фляжкой,

но почти следом за девушкой появляется татарский

сержант и устремляется к ней.

Сержант. Иди сюда, моя красавица!

Надя. Оставьте меня.

Сержант. Нет! Волей или неволей, ты будешь моей! (Пытается силой увести ее с собой.)

Надя. Оставьте меня!

Марфа (замечает Надю). Негодяй... Надя! (Бежит к девушке.)

Сержант. Назад! (Отталкивает Марфу, хватает Надю и пытается утащить ее с собой)

Надя (кричит). На помощь!

Строгов. Надя! (Встряхивается, встает; потом отработанным движением хватает одно из ружей, сложенных возле дерева; взводит курок, целится в сержанта, стреляет. Сержант падает замертво.)

Марфа и Надя. Ох! (Остолбенев на мгновение, обе устремляются к Строгову.)

Строгов. Пусть Бог и государь простят меня! Это было уже выше моих сил!

Марфа. Миша! Сын мой! Твои глаза снова видят свет божий!

Надя. Брат! Брат! Значит, ты снова видишь?

Строгов. Да, я вижу тебя, матушка! Я вижу тебя, Надя!

Марфа. Дитя мое, дитя мое! Какая радость... Какое опьяняющее счастье!.. Теперь я понимаю твои слова: «Бог дарует страждущим несказанные утешения...»

Надя. Как это случилось?

Марфа. Как произошло это чудо?

Строгов. Когда я в последний, как мне казалось, раз взглянул на тебя, матушка, глаза мои так обильно наполнились слезами, что раскаленное железо смогло только осушить их, но не тронуло зрачки. А мне надо было, ради спасения Сибири, пройти сквозь татарские ряды, и вот... «Я ослеп, — сказал я себе, — Коран мне покровительствует... Я — слепец...» И я прошел!

Надя. Но почему ты ничего не сказал... мне?

Строгов. Потому что мгновенная неосторожность погубила бы и тебя, и меня, Надя!

Марфа. Тихо!.. Они возвращаются.

Сцена 6

Те же, офицер, воины.

Из глубины сцены появляются сначала солдаты, за ними — офицер.

Они останавливаются возле трупа сержанта.

Офицер. Кто убил его?

Татарский воин (показывая на Строгова). Кроме этого нищего здесь никого нет.

Офицер. Взять его! Отвести в лагерь.

Строгов (в сторону). Угодить к ним в лапы!.. А моя миссия? Все пропало!..

Надя. Разве вы не видите, что мой брат слепой?

Марфа. Он не мог стрелять!

Офицер. Слепой?.. Мы хорошенько проверим, так ли это!

Марфа (тихо). Что делать?

Офицер. Ты говоришь, что в твоих глазах погас свет?

Строгов. Да.

Офицер. Хорошо! Посмотрим, как ты пойдешь без палки и поводыря!.. Ну-ка уберите женщин, а ты — марш вперед! (Вытаскивает шпагу.)

Строгов. В какую сторону?

Офицер (протягивает шпагу к самой груди Строгова). Прямо перед собой.

Надя. Боже мой!

Марфа (вскрикивает, но сейчас зажимает рот рукой). Ах!..

Строгов (идет на шпагу, но в тот момент, когда острие входит в его грудь, останавливается.) Вы ранили меня!

Марфа (бросаясь к Строгову). Миша, бедное мое дитя!..

Надя. Брат!

Марфа (офицеру). Убийца?

Офицер. Значит, сержанта убила одна из этих женщин.

Марфа. Я!

Строгов (Марфе). Нет, матушка! Я не хочу... не хочу...

Марфа (Строгову). Ради спасения Сибири необходимо, чтобы ты остался на свободе. Я запрещаю тебе признаваться!

Офицер. Взять эту женщину!.. Привяжите ее к дереву и расстреляйте!

Строгов. Расстрелять!.. Тебя!..

Надя. Смилуйтесь!.. Пощадите!..

Марфа. Дни мои уже сочтены Богом!.. Они — в Его власти!

Татары привязывают Марфу к дереву; другие воины уводят Строгова и Надю.

Строгов. Матушка!

Картина одиннадцатая

ПАРОМ

Сцена 7

Те же, Жоливе, Блаунт, перевозчик, множество беженцев.

В тот момент, когда татары собираются расстрелять Марфу,

на Ангаре, с левой стороны, появляется паром.

Жоливе. Татары хотят убить женщину! Назад, негодяи!

Строгов. Ко мне! Друзья мои!

Офицер (татарам). Эй, вы! Огонь!

Блаунт. Жоливе, стреляй по солдатам! Беру на себя капитана! (Стреляет.)

Офицер (его ранило). Ай!

Блаунт. Я хорошо прицелился?

Жоливе. Хорошо, друг Блаунт!

Татары окружают своего командира, а в это время Строгов и Надя отвязывают Марфу.

Офицер. Отнесите меня к складам!.. Это — приказ Огарева!

Татары уносят своего командира.

Блаунт, Жоливе. Да здравствует Франция! Да здравствует Англия! Гип-гип! Ур-ра!

Жоливе. Гляди, Михаил Строгофф!

Строгов. Спасибо, месье Жоливе! Спасибо, мистер Блаунт!

Блаунт. Это мы, несчастный слепец!

Строгов. Не будем терять ни минуты! Этот паром везет вас...

Жоливе. В Иркутск.

Строгов. В Иркутск! Сам Бог послал вас.

Блаунт. У Бога вечно что-нибудь на уме!

Марфа. Вы возьмете нас с собой?

Жоливе. Конечно! Мы спустимся по Ангаре и под покровом ночи проберемся в Иркутск.

Строгов. Садимся!

Жоливе. Так он вовсе не слеп!

Марфа. Сыновняя нежность спасла моего мальчика! Глаза его в последний раз взглянули на меня и на прощанье обильно наполнились слезами!..

Блаунт. Превосходно! Я понял и хочу сделать сообщение об этом чуде в нашей Медицинской академии!

Жоливе. Напишите, Блаунт: «Раскаленного докрасна пламени оказалось достаточно, для того чтобы осушить слезы...»

Блаунт. «...но его не хватило, чтобы выжечь зрачки!»

Все. В дорогу!

Все садятся на паром.

Картина двенадцатая

БЕРЕГА АНГАРЫ

Задник сцены мало-помалу сдвигается, показывая различные виды

ангарских берегов, тогда как паром остается неподвижным.

Картина тринадцатая

НЕФТЯНАЯ РЕКА

Наступила ночь. Нефтяной пласт воспламеняется на поверхности

реки[773], и паром, повинуясь мощным толчкам весел,

проходит сквозь пламя.

Картина четырнадцатая

ГОРОД В ОГНЕ

Иркутск в огне. Со всех сторон сбегаются жители. Появляется

Строгов и устремляется через горящие ворота.

Акт V

Картина пятнадцатая

ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

Низкое помещение в каземате иркутских Черных ворот. Двери

в глубже сцены и по обе стороны ее. Справа — широкое окно,

в котором виден отсвет пожара. Не умолкая, гудит набат.

Сцена 1

Великий князь, генерал Воронцов, офицеры.

Великий князь. Только варвары могли разлить по поверхности реки такую массу нефти.

Воронцов. Воины эмира, вне всякого сомнения, пробили стену огромного Байкальского хранилища.

Великий князь. Оказалось достаточно одной искры, чтобы вспыхнула вся нефть и подожгла дома, чьи сваи омывает река. Негодяи! Воспользоваться таким странным средством!

Воронцов. Они хотят навязать нам войну без всяких правил, дикарскую войну! Ваше высочество, они поклялись уничтожить город до основания!

Великий князь. Иркутском они еще не овладели. Генерал, много ли жителей погибло в огне?

Воронцов. Почти всем удалось спастись.

Великий князь. Пусть этим несчастным помогут... разместите их в моем дворце, в присутственных местах, в домах, пощаженных огнем.

Воронцов. Все придут к ним на помощь, ваше высочество, и у них не будет недостатка ни в чем. Самоотверженность городских жителей сравнима с их патриотизмом!

Великий князь. Очень хорошо! Этот пожар надо считать диверсией. Как только огонь будет локализован, пусть все защитники города вернутся на крепостные стены[774].

Воронцов. По этому поводу, ваше высочество, я хочу ознакомить вас с переданным мне прошением.

Великий князь. Кто обращается?

Воронцов. Политические изгнанники, получившие в начале нашествия приказ вернуться в город. Вашему высочеству известно, что они храбро сражались. Ваше высочество может рассчитывать на их патриотизм.

Великий князь. Я знаю об этом!.. О чем они просят?

Воронцов. Они просят, чтобы ваше высочество оказали им честь и приняли их депутацию.

Великий князь. Кто возглавляет эту депутацию?

Воронцов. Один ссыльный, особо отличившийся при защите города.

Великий князь. Его имя?

Воронцов. Василий Федор. Очень смелый и мужественный человек и пользуется большим влиянием у сотоварищей.

Великий князь. Пусть депутация войдет.

В комнату впускают Василия Федора и его товарищей.

Сцена 2

Те же, Федор, ссыльные.

Великий князь. Василий Федор, ты со своими товарищами храбро сражался с самого начала осады. Ваш патриотизм никогда не угасал! Россия вас не забудет!

Федор. Мы пришли просить ваше высочество позволить нам сделать еще больше для блага родины.

Великий князь. Чего вы хотите?

Федор. Разрешения сформировать специальный корпус и права идти в бой в первых рядах.

Великий князь. Хорошо! Но такому корпусу нужен достойный предводитель. Кто будет вашим командиром?

Вся депутация. Василий Федор!

Федор. Я?

Вся депутация. Да! Да!

Великий князь. Ты слышишь? Они выбрали тебя! Согласен?

Федор. Да... если того требует благо страны! Любовь к отчизне всегда жива в сердце изгнанника, и мы просим вашего согласия выступить в первых рядах при ближайшей вылазке!

Вся депутация. Да! Да! В первых рядах!

Великий князь. Василий Федор, твои товарищи отважны и сильны. Я удвою вашу храбрость и вашу силу. Я дам вам самое могучее оружие — свободу!

Все. Свободу!

Великий князь. Начиная с этой минуты в Сибири нет больше ссыльных.

Все. Ура великому князю! Ура России!

Федор. Ваше высочество, не один я буду благословлять ваше имя. У меня есть дочь, Надя. Сейчас она, преодолевая тысячи препятствий, спешит ко мне.

Великий князь. Твоя дочь найдет не ссыльного, а свободного человека!

Адъютант (торопливо входит). Ваше высочество, прибыл царский курьер!

Все. Курьер!

Великий князь. Наконец-то курьер смог добраться до нас! Пусть скорее войдет!

Сцена 3

Те же, Иван.

Великий князь. Кто ты? Говори скорее!

Иван. Михаил Строгов, царский курьер.

Великий князь. Откуда прибыл?

Иван. Из Москвы.

Великий князь. Когда покинул Москву?

Иван. Двадцать второго августа.

Великий князь. Кто мне подтвердит, что ты действительно царский курьер и прибыл из России?

Иван (протягивая бумагу). Вот разрешение, подписанное московским губернатором, позволившее мне проехать по Сибири.

Великий князь. Но это разрешение выписано на имя Николая Корпанова!

Иван. Я ехал под именем сибирского купца.

Великий князь. Ты привез мне письмо?

Иван. У меня было послание, написанное рукой московского губернатора, но я вынужден был уничтожить его, чтобы оно не попало к татарам, взявшим меня в плен.

Великий князь. Подойди ближе!.. Каково было содержание письма?

Иван. В нем говорилось, что армия из северных губерний, идущая на помощь, подойдет к Иркутску двадцать восьмого сентября.

Великий князь. Двадцать восьмого сентября!

Иван. Если ваше высочество в этот день сделает вылазку, — но только в этот самый день! — татары будут уничтожены.

Великий князь. Значит, вылазка, которую мы намеревались сделать сегодня или завтра... или в какой другой день, окажется пагубной для нас?.. Только через четыре дня!.. Ладно, что бы ни случилось, мы выдержим!

Иван (в сторону). Завтра татары будут хозяевами Иркутска!

Великий князь. Было что-нибудь еще в письме московского губернатора?

Иван. Нет!.. Правда, было упоминание об одном человеке, кому не должны верить ваше высочество... Об одном русском офицере.

Великий князь. Русский! Офицер! Как зовут этого предателя?

Иван. Иван Огарев, сейчас он помогает Феофару руководить нашествием.

Великий князь. Иван Огарев... Когда-то я разжаловал этого офицера.

Иван. Он поклялся отомстить вашему высочеству и сдать город татарам.

Великий князь. Пусть он только заявится, я жду его! Негодяй, приведший на свою землю захватчиков, заслужил наказание!

Иван (холодно). Он заслужил свою кару!

Великий князь. Но скажи мне, как же ты смог пробраться в Иркутск?

Иван. Во время последней стычки я смешался с защитниками города, потом назвал себя, и меня сразу же привели к вашему высочеству.

Великий князь. Ты проявил большое мужество, Михаил Строгов. Что просишь за свою службу?

Иван. Право сражаться в рядах защитников города.

Великий князь. Ты будешь руководить обороной каких-нибудь городских ворот.

Иван. Черных ворот, ваше высочество? Ведь именно с этой стороны татары угрожают больше всего.

Великий князь. Ладно! Пусть будут Черные ворота!

Воронцов (приближается к окну). Ваше высочество!

Великий князь. В чем дело?

Воронцов. Кажется, неприятель намерен подойти к стенам города.

Великий князь. Он найдет нас готовыми принять его! Идемте, господа!

Все уходят, кроме Ивана.

Сцена 4

Иван.

Иван. Да, благородные защитники отчизны! Идите, непобедимые герои! Скоро пробьет для вас час гибели! Ты сгоришь, проклятый город! Огонь уничтожит твои дворцы! Пусть от домов останется только пепел! Татарам не нужен город, им нужны одни лишь руины! Догорай же, Иркутск, и уноси с собой в небытие ненавистное имя русского, имя сибиряка!

Сцена 5

Иван, Строгов, офицер.

Офицер (Строгову). Подождите здесь! Я пойду доложу его высочеству великому князю о вашем прибытии.

Строгов. Я-то подожду... Но вы поторопитесь.

Иван (в глубине сцены, в сторону). Михаил Строгов. (Офицер уходит.) Как слепой смог сюда добраться?

Строгов. Нельзя терять ни мгновения!

Иван. О! Ни одного мгновения. (Кладет руку на плечо Строгова.) Михаил Строгов, узнаешь мой голос?

Строгов. Да. Это голос Ивана Огарева.

Иван. Огарева, от которого на этот раз ты не уйдешь! Огарева, которого не остановит пустое указание в Коране о необходимости защищать слепых! Ты обрадовался, не так ли? Прибыл в самое время, чтобы исполнить свою миссию и спасти сразу и город Иркутск, и великого князя?

Строгов. Возможно.

Иван. Ты еще надеешься!.. Так знай же, что мы здесь одни! Пока никто сюда не вошел, мой кинжал, пронзив твою грудь, поразит сердце.

Строгов. Я жду!

Иван подходит к Строгову, но его удар отбит. Строгов выхватывает у него кинжал.

Ну, что же ты? Я все еще жду!

Иван. Это сон! Не могло же случиться чудо с этим ничтожеством!..

Строгов (приближается к Ивану и хватает его за руку). Что же ты дрожишь?

Иван (пытаясь освободиться). Нет!.. Это невозможно!..

Строгов. Иван Огарев, настал твой последний час! Смотри во все глаза, смотри!

Иван. Пощады! Он видит!

Строгов. Да, я вижу на твоем лице предателя бледность и страх! Вижу след кнута, постыдный знак, которым я отметил твой лоб! Вижу место, куда я хочу ударить тебя, негодяй! Я хочу тебя убить!

Иван(выпрямляясь). Ладно! Но я приму твой удар стоя! По меньшей мере умру как солдат!

Строгов. Как солдат? Ты? Нет. Ты умрешь, как и пристало погибнуть предателю: на коленях! Ну, на колени! За то, что ты подверг позорным побоям мою мать, — на колени! За то, что ты изменил своей родине, — на колени! Негодяй! На колени!

Иван пытается овладеть кинжалом и заколоть Строгова. Ему

удается отнять кинжал, но Строгов захватывает его руку и

выворачивает ее так, что Иван поражает себя и падает.

Сцена 6

Те же, Великий князь, офицеры, Воронцов,

Жоливе, Блаунт, Марфа, Надя, Федор.

Великий князь. Схватить этого человека! (Строгову.) Кто ты, убийца царского курьера?

Строгов. Михаил Строгов, ваше высочество, а это — Иван Огарев.

Марфа (входит). Да! Михаил Строгов, мой сын! Ваше высочество, перед вами — преданность и измена!

Жоливе (указывая на Строгова). Преданность — вот она!

Блаунт (указывая на Ивана). Измена — вот здесь!

Великий князь. Что это за люди?

Строгов. Мои отважные товарищи! Мы вместе преодолевали опасности.

Жоливе (указывая на Блаунта). Имею честь представить вашему высочеству месье Блаунта, храбрейшего из англичан!

Блаунт (тот же жест). Мистер Жоливе, француз, столь же хра... Нет, куда более храбрый!

Великий князь. И вы утверждаете...

Блаунт. ...что вон тот человек был Иваном Огаревым.

Жоливе. А этого зовут Мишель Строгофф!

Федор. Он спас мою дочь, ваше высочество!

Слышна приближающаяся орудийная канонада.

Строгов. Слышите! Грохочут пушки!

Великий князь. Да! Вражеские колонны атакуют город! Надо защищать стены!

Строгов. Нет! Послушайте еще! Пушкам, стреляющим у городских стен, отвечают более далекие залпы! Сегодня ведь двадцать четвертое сентября![775] На помощь подходит русская армия!

Все. Русская армия!

Строгов. Ваше высочество, прикажите сделать всеобщую вылазку, и татарское войско будет уничтожено!

Великий князь. Друзья мои, в бой!

Все хором. В бой!

Все уходят.

Картина шестнадцатая

ШТУРМ ИРКУТСКА

Сцена представляет собой равнину под стенами Иркутска.

Татары разбиты, на сцене — вся русская армия.

Сцена 1

Великий князь, Строгов, Надя, Марфа, Жоливе,

Блаунт, Воронцов, Федор, войска и пр.

Великий князь. Солдаты, благодаря мужеству и преданности Михаила Строгова наши войска смогли соединиться с пришедшей на помощь армией! Татары отброшены, эмир Феофар взят в плен, Иркутск свободен!

Все хором. Ура-а! Ура-а!

Великий князь. Михаил Строгов, какую награду попросишь ты для себя?

Строгов. Я ничего не хочу! Ваше высочество, я только исполнил свой солдатский долг. За Бога, за царя и за отечество.

Ликующие звуки фанфар, в воздухе развеваются русские знамена,

громкие крики: «Ур-ра-а!»

Жюль Верн

МОНА ЛИЗА

Пьеса в одном действии

Действующие лица

Леонардо да Винчи (Леонар).

Мона Лиза, жена Джокондо.

Джокондо[776], элегантный флорентиец.

Паццетта, служанка Моны Лизы.

Бамбинелло (Бамбинель).

Певцы, музыканты, неизвестный.

Сцена представляет пышно обставленную мастерскую Леонардо да Винчи:

живописное нагромождение оружия, музыкальных инструментов, статуэток,

картин, географических карт, книг, ковров. В глубине сцены — готическое

окно с цветным витражом, выходящее в огромный сад. На заднем плане

— двери справа и слева. На мольберте стоит портрет Моны Лизы.

Сцена 1

Бамбинелло.

Бамбинелло

(яростно растирает краски на палитре своего учителя)

Здесь каждому судьба свою готовит роль.

Коль подмастерье ты, тогда, мой друг, изволь

День целый до ночи всё краски растирать,

Чтоб мастер мог богов и женщин рисовать.

И юность погубить для столь ничтожной цели!..

Ведь краски растирать и старики б сумели!

(Беспечно.)

Ба! Несмотря на зависть и стенанья,

Жизнь — наилучший вид существованья!

Сцена 2

Бамбинелло, Паццетта.

Паццетта

О Бамбинелло, здравствуй!

Бамбинелло

Ты, Паццетта!

Паццетта

Случай

Такой пугает?

Бамбинелло

(пытается ее поцеловать)

Нет.

Паццетта

Тогда целуй, но слушай!

Бамбинелло

Зачем так рано ты пришла?

Паццетта

Хотела разузнать:

Твой мастер дома ли?

Бамбинелло

Кто это может знать?..

Паццетта

Ты — лучше, чем другие! Здесь он?

Бамбинелло

Может статься!

Но кто же скажет, где с ним лучше повстречаться,

Где молния живет, где ураганы дремлют?

О, что за пылкий ум, низвергшийся на землю!

Всегда в делах, в трудах, не в силах усидеть

И не дает себя в лицо он рассмотреть.

Паццетта

Когда ж захочет он сказать, как поступает?

Бамбинелло

Сказав почти анфас, он в профиль отвечает.

Паццетта

(таинственно)

Но невидимку нам придется подцепить.

Бамбинелло

Он было утром стал здесь на песке чертить,

А после...

Паццетта

Госпожа моя давно уж метит

С ним повидаться до сеанса, но — в секрете.

Бамбинелло

Тайком! Понятно мне, Паццетта! Пусть заглянет.

Когда мой мэтр не на меридиане[777]

На чудеса небес свой обращает взор

Иль поэтический выигрывает спор,

Когда на диспуте не побеждает браво

Авторитетов медицины или права,

Тогда вы с госпожой своею вместе

Надейтесь встретить Леонардо в этом месте.

Паццетта

Художник мастер твой, ведь так народ считает.

Бамбинелло

Ей-богу, лекарь он и врачеванье знает.

Паццетта

Всё ж живописец он!

Бамбинелло

Да, но оригинал:

Создать готов дворец и провести канал[778].

Паццетта

Не в благо госпоже! С печалью неизбежной

Скажу, что мастер твой с душой не создан нежной;

У разума его над сердцем много власти,

И не рожден творец для повседневной страсти.

Бамбинелло

Неплохо сказано!

Паццетта

Но что слова для жен,

Раз в голове разброд и разум покорен!

Бамбинелло

Зря время тратит здесь она!

Паццетта

Нет, губит сердце!

Бамбинелло (обнимая ее за талию)

А, кстати, как твое?

Паццетта

Ты речь насытил перцем!

Но я сказала: «нет»!

Бамбинелло

Еще разочек... скромно.

Паццетта (выскальзывая из его объятий)

Но целоваться нам пристало экономно!

Бамбинелло преследует Паццетту.

Так!.. А увидит кто? Что скажет он про нас?

Бамбинелло (крепко обнимая Паццетту)

Воркуют голубки — и весь на этом сказ.

Сцена 3

Бамбинелло, Паццетта, Леонардо.

Паццетта (уворачиваясь)

Ах, мастер Леонар!

Леонардо

В чем дело, Бамбинель?

Бамбинелло

Да, мастер, пустяки: я целовал... мамзель!

Паццетта

Как?! Вот болтун! С таким дела вести опасно!

Леонардо (к Бамбинелло)

И эти шашни нравятся тебе?

Бамбинелло

Ужасно!

Леонардо

Вы, значит, влюблены?

Бамбинелло

Пускай так судят люди.

Ведь, мэтр, последняя нам вечно лучшей будет.

Что пользы в клятвах нам? Всегда они напрасны.

Хватило бы ума признать, что мы прекрасны.

Леонардо перебирает листы своих набросков.

Паццетта

Меня хозяйка ждет!

(Обращаясь к Леонардо.)

Синьор мой!

Леонардо ее не слышит.

Нет ответа.

Бамбинелло (кричит)

Учитель!.. Слышите?..

(Паццетте.)

Бессилен я, Паццетта!

Паццетта

Тогда останься здесь, а я бегу сказать

Хозяйке пару слов.

Бамбинелло

Отлично! Буду ждать!

Паццетта уходит, и Бамбинелло закрывает дверь.

Сцена 4

Бамбинелло, Леонардо.

Леонардо (готовит бумагу для рисования)

Ну, Бамбинель, так как мое заданье?

Нашел ты мерзкое и гнусное созданье,

Согласное служить моделью для Иуды?

Бамбинелло

Нет! Все напрасно.

Леонардо

Приказ мне трудный —

Закончить «Вечерю» в наикратчайший срок![779]

Но нет Иуды!

Бамбинелло

Бегать рад, а будет прок?

Умрешь, пока хоть одного найдешь. Бандиты

У нас все приняли вид граждан именитых!

Леонардо

Кто ищет, тот найдет!

Бамбинелло

Где?

Леонардо

(направляясь к двери)

Сам ты должен знать!

Бамбинелло

Как! Хочет он уйти! Я должен задержать...

(Обращаясь к Леонардо.)

Жена Джокондо к вам прийти хотела...

Леонардо

Лишь два часа сейчас; есть время и для дела.

Бамбинелло

Она сейчас часы сеанса изменила —

Так мне Паццетта, мастер, говорила.

Леонардо (не слушая его, останавливается перед мольбертом)

Портрет меня влечет как некий тайный рок.

Когда ж окончу я?.. Господь лишь знает срок.

Бамбинелло

(в сторону)

Ну, уходить ему теперь, пожалуй, поздно.

Леонардо

Гм! Левая рука лежит неграциозно.

Творец ее создал не по тому фасону!

Бамбинелло

А что вы скажете, мэтр, про красотку Мону?

Леонардо

Я думаю: с начала мирозданья

Не появлялось столь прекрасного созданья.

Чарующи черты, движенья грациозны,

А этот взгляд сведет с ума мужей серьезных!

Сидит она, идет, встает иль отдыхает —

Всегда шедевры взору предлагает

На разном фоне — случай так велит;

Искусству тип ее принадлежит!..

Бамбинелло

(в сторону)

Опять потоки льются восхвалений!

Леонардо

О греки дивные! Мне нужен бы ваш гений!

Передают как быль, что голуби в Афинах

Клевали виноград на Зевксовых картинах[780],

Но у меня есть веские причины

Себе иного пожелать признанья:

Увидев холст, пусть зрелые мужчины,

Как пьяные, лишаются сознанья,

И пусть молва прославит сей портрет

Как чудо новое на много тысяч лет!

Бамбинелло

Не стоит медлить, ожидая приза!

Леонардо

Что ты сказал?..

Бамбинелло

Вас любит Мона Лиза!

Сюда она придет для тайного свиданья.

Леонардо

Что?.. Любит?!

Но дела не терпят ожиданья.

Бамбинелло

Он убегает!

Леонардо

Любит! Ах! Вот нежности пример!

Но ждет меня уже гонфалоньер![781]

Мне надо б посетить еще и дюка...[782]

О небо, где же планы акведука,

Что хочет проложить в Перудже Папа Юлий?..[783]

Ответ французскому монарху[784] я найду ли?..

О! Любит!.. Любит!.. Ничего я в спешке не забыл?..

Будь время у меня, я б так ее любил!

(Рассмеявшись, уходит.)

Бамбинелло

Так из какого ж, мэтр, ты сделан теста?

(Направляясь к двери)

Чу, Мона Лиза!.. Уступаю место.

(Убегает.)

Сцена 5

Мона Лиза, Паццетта.

Паццетта

(зовет)

Эй, Бамбинелло! Как! Уже исчез синьор?

Мы с опозданием пришли к нему на двор.

Мона Лиза

Я подожду его. Ушел он не навек.

Паццетта

Синьора, видно, мил вам этот человек.

Мона Лиза

Быть может, недогадлив он или бездушен.

Паццетта

Клянусь, он разумом немножечко воздушен

И дел земных совсем не замечает!

Мона Лиза

По-твоему, любовь не в небе обитает?

Кто ищет в небесах, земной любви не встретит?

Паццетта

Так далеко идти за нею мне не светит...

Зачем желать того, что вовсе не знакомо,

Когда вас счастье окружает дома?!

Любовь не в небе — на земле ищите,

А вдаль глаза мои не видят... Не взыщите!

Мона Лиза

(грустно)

Маэстро не придет!

Паццетта

Скажу я сразу:

Машиной новою его занялся разум;

В ней тысячи чудесных ухищрений —

Ей места нет в краю любовных похождений.

Мона Лиза

Он не придет!

Паццетта

(подводит госпожу к картине)

Тогда посмотрим ваш портрет!

Коль не удастся он, творцу прощенья нет!

Мона Лиза

Ты думаешь, машину любит он сильнее?

Паццетта

Не сомневаюсь я. Как вам сказать яснее?

Мона Лиза

Нам страсть одна сердца соединяет!

Не правда ли, меня он так напоминает?

Паццетта

Сегодня — да! Но...

Мона Лиза

Не осмелишься сказать сейчас?

Паццетта

Но завтра, коль захочет походить на вас,

Портрету надо бы заплакать, и — увы! — по делу.

Мона Лиза

Паццетта, разве слезы чужеродны телу?

Паццетта

О, плакать — это много или слишком мало!

Мона Лиза

Все ж любит он меня — мне сердце подсказало!

Уже три года, как в один и тот же срок

Переступаю каждый день его порог,

С творцом я остаюсь всегда в плену мечтанья.

Три года! Каждый миг — не вырвать из сознанья!

Как часто, взглядом пламенным пленясь,

В глубинах тайных сердца своего

Я ощущала трепетную связь

Его души с моей, моей души — с его!

Любовь меня горячкой обожгла,

И лишь его губами я дышать могла,

А жгучий воздух, чувства мне балуя,

Незримого был полон поцелуя!

Обычного в нем нет... В любви творца большого

Нет показных страстей, излишнего нет слова.

Себя он чувствует и верно понимает,

А уж обыденных грехов не совершает.

Объятье божества не может быть банально:

Творец — не просто муж! Он любит гениально!

Паццетта

Ба! Полагает Бамбинель, для счастья

Ума не надо — ум здесь не причастен!

Идет!

Мона Лиза

(живо)

Паццетта

Нет, то синьор Джокондо самолично!

Мона Лиза

Кто звал его?

Паццетта

Он мнит, здесь что-то неприлично?..

Мона Лиза

(показывая на свой портрет)

Возможно, хочет он домой забрать картину!

Паццетта

Я ж Бамбинелло сети пораскину.

Сцена 6

Мона Лиза, Джокондо.

Джокондо

(крайне любезно)

Прошу вас, не волнуйтесь, дорогая!..

Пришел, от нетерпения сгорая,

Проведать я, уж не нашлось ли средства

Ваш завершить портрет, исполненный кокетства?

Когда ж то кончится? Уж более трех лет

Художник не представит ваш портрет!

Плохого в этом нет, конечно...

Мона Лиза

Сознайтесь, милый дюк, хотите вы поспешно

Портрет забрать!

Джокондо

Ну, нет! Зачем мне спешки бремя Нести?..

Ведь есть у Леонардо время!

Его талант — природы бесконечной,

А разве ваша красота не вечна?

Мона Лиза

Сегодня утром вы в отличном настроенье.

Джокондо

(вручая ей очень дорогой браслет)

О, дорогая, редкое везенье

Меня не покидает даже на день!

Смотрите, вот браслет; он близ Пуццолы[785] найден.

Тогда Пуццолу мой приятель посетил...

Вещицу разглядев, он мне ее купил.

Мона Лиза

Браслет прелестен.

Джокондо

Так примите же с охотой

Вы эту древнеримскую работу.

Браслет нашли в Сераписовом[786] храме,

Вблизи от алтаря, в каком-то хламе.

Мона Лиза

(надевая браслет на руку)

В ответ шлю тысячу благодарений...

Джокондо

Воспитан для любезных словопрений,

Я должен бы их отослать обратно.

Но очень к ним чувствителен браслет...

Прошу не обращаться с ним отвратно,

Ведь невозможного для украшенья нет!

Мона Лиза

Серьезно?

Джокондо

Да! Захочет вдруг браслет,

Чтоб нынче ж был закончен ваш портрет...

Мона Лиза

То было б дело, соглашусь без спору.

Джокондо

Вот только надо победить синьору

.

Мона Лиза

Но это был бы не совсем приятный случай.

Возможно, сидя я пойму вас лучше!

(Садится)

И эта женщина...

Джокондо

Вы!

Мона Лиза

Шутки ваши милы!

По-вашему, творца сдержать мне хватит силы?

Джокондо

Одной лишь вам!

Мона Лиза

Вы так темните речь свою.

Джокондо

Не понимаете, поскольку я стою.

(Садится)

О Мона, каждый день меняется ваш лик;

Ход этих перемен, быть может, невелик.

Пока вы всё еще на пике красоты,

Но меньше стало в вас покоя, простоты!

Уж года два, как беспокойный пыл

Гордыней заново черты лица покрыл.

Короче говоря, такое измененье

В ваш несравненный лик внесло преображенье.

На перемены те сердиться вам негоже...

Но как же кисть творца вас сделает похожей,

Когда он каждый день вас видит измененной,

Когда не может дать он кисти окрыленной

Вас нанести на холст в короткий миг творенья

И постоянно должен делать исправленья?

И если, Мона, вы устали от эскизов,

Черты свои избавьте от капризов:

Лицу такой тип красоты пора придать,

Какой хотите вы потомкам передать.

Мона Лиза

Искусна ваша речь, но вам не скрыть секрет,

Что поскорей хотите вы забрать портрет.

Джокондо

Я? Меньше, чем кто-либо!

Мона Лиза

Вред для вас какой?

Джокондо

Портрет — лишь копия, оригинал же — мой.

{Улыбается; помедлив, продолжает.)

Забрать портрет я посчитал бы долгом,

Когда бы мэтр, бесчувственный столь долго,

В плену был вашей прелести, но, Боже,

Открою правду — он любить не может!

Мона Лиза Не может полюбить!

Джокондо

Он чересчур уж гений!

Мона Лиза

Талант не заслужил подобных обвинений!

Но что про гения твердит нам род людской?..

Джокондо

Он будет восхищен искусною рукой.

А что до сердца — собрано в нем скромно

Лишь то, что жить позволит экономно.

Мона Лиза

Вы полагаете, своей любовью страстной

И преданностью женщина напрасно

Стремится стать любимой и понятной?

Джокондо

Где есть такая женщина? Занятно!..

Простою смертной быть она не может,

Да и божественность не многим ей поможет!

Мона Лиза

Слова свои извольте объяснить

И дайте путеводную мне нить!

Джокондо

Так слушайте! Не верю в прочность уз,

Искусства и любви скрепляющих союз.

У каждого — так утверждаю я —

Дорога в жизни тянется своя.

Любовник — для любви, художник — для картин.

Сравните их! Прошу. Вот, например, один

На сердце, как на холст, наносит свой эскиз,

Соединяет там в одно его каприз

Страстишек многих мимолетный рой,

Но скоро, этой утомясь игрой,

Эскиз он бросит в пыльный уголок,

Где старые холсты глядят лишь в потолок.

Другой иным достоинством ценим:

Он ваше сердце облечет своим;

Не хочет знать он, почему, насколько

Объяла страсть его; он любит, да и только!

Судите ж, у кого душа какая...

Притом могу поклясться, дорогая,

Для Винчи в женщине объекта нет для чувства:

Она — вот каламбур! — объект лишь для искусства.

Мона Лиза

Не чувствую различий ваших вес;

Всегда Омфалой[787] был повержен Геркулес!

Одно лишь слово, брошенное вам,

Способно к женским повергать стопам.

Любая оборона невозможна:

Мужчина Леонар, а после уж — художник,

Он входит в тот разряд существ, какой

Мы побеждаем слабою рукой!

Любовники ж вульгарны, и настолько,

Что гимны их сердцам не вдохновят нисколько.

Тогда как Леонар на выдумки готов,

Он весь — шальной порыв, и каждый день он нов.

О, у таких людей доступные сердца,

И к нежным чувствам вкус всегда есть у творца.

Он может подружить (продолжу каламбуры)

Любовь к искусству и искусные амуры!

Джокондо

Что ж! Аргументов нет разбить ваш образ мира,

Но я хочу сказать, что чтите вы кумира!

И, если тайно вы богам молились ложным,

Одно здесь хорошо: издалека, возможно!

Мона Лиза

Что ж хорошо тут?

Джокондо

Есть прерогативы

У гения с эффектом странным перспективы:

Когда вглядитесь вы в него поближе,

Великий словно сделается ниже!

Мона Лиза

Не верю в это я!

Джокондо

Клянусь вам, дорогая,

Что проведете вы, судьбу не искушая,

Не больше четверти часа наедине

С поэтом вашим драгоценным,

И хватит этого вполне,

Чтобы понять умом несовершенным

(С учетом нашей простоты),

Как далека реальность от мечты.

Мона Лиза

(горячо)

Ненужным нахожу я ваше предложенье,

И детским кажется мне это обсужденье!

Джокондо

Хочу, чтоб видели своими вы глазами.

Мона Лиза

Ну, нет!

Джокондо

Потом любить мы крепче будем сами!

Так... чистый эгоизм!..

Мона Лиза

(нетерпеливо прерывая мужа)

Чем больше объяснений,

Тем больше споров, дюк, тем меньше убеждений!

Оставим споры иль условимся мы, право:

Что, если я была права, вы не были неправы!

(Поднимается и направляется к двери)

Джокондо

Уходите?

Мона Лиза

Да!.. Воздух здесь тяжел и давит грудь!

Пойду я свежести немножечко вдохнуть.

Джокондо

Сеанса время приближается!..

(Предлагает жене руку)

Мона Лиза

Не надо! Тут

Я отыщу вас через несколько минут.

(Уходит.)

Сцена 7

Джокондо.

Джокондо

О Мона бедная! Забыла ты о муже!

Боюсь, чтоб с головой твоей не стало хуже.

Мне надо бы бежать!.. Но чувства не дают!

Хотел бы для души ее найти приют!

Там мы сердца опять восстановим,

Они забьются в лад одно с другим!

Теперь рискованное средство мне осталось,

Чтоб разом извести ту роковую шалость:

Оставить с гением ее наедине —

Пусть каверзным умом натешится вполне.

Любовник избранный и несравненный —

Ему поэзия да красота лишь ценны!

Пускай увидит, как желанный идеал,

Подобно прочим, свой покинет пьедестал,

Пускай поймет его сердечную небрежность

Она, познавшая заботливую нежность,

Привыкшая к покорности смиренной,

А не к обидам страсти дерзновенной!..

(Подавленный, замолкает на несколько мгновений.)

Но коль ошибся я... Нет! Чтоб мне было пусто!

Придется действовать, совсем забыв про чувство.

Ведь я люблю ее сильней, чем в прежние года.

И отказаться от ее любви?.. Нет, никогда!

Потолковать мне нужно с Леонардо...

(Видит, как Паццетта в глубине сцены идет через сад.)

Вижу я Паццетту.

Эй, подойди!

Сцена 8

Джокондо, Паццетта.

Паццетта

Я здесь уже! А что, хозяйки нету?

Джокондо

Как видишь!.. Недоволен я тобой, Паццетта.

Паццетта

За что же, сударь, мне немилость эта?

Джокондо

А ну-ка подойди, взгляни в глаза хоть раз!

Сегодня утром получила ты приказ

От госпожи: зайти к маэстро будто бы случайно

И сообщить ему, что Мона хочет тайно

С ним встретиться.

Паццетта

Клянусь вам... нет!

Джокондо

Похоже,

Что быть посланницей тебе негоже.

Унылое у Моны будет состоянье,

Когда не явится любимый на свиданье!

Паццетта

Еще раз, сударь...

Джокондо

Между нами говоря,

От правды отрекаешься ты зря.

Хозяйка просит твоего совета.

Случается... Не надо мне ответа.

Глубокую любовь питает Мона ныне

И пасть готова ниц, как будто пред святыней.

Про эту страсть давно ты, Пацца, знаешь

И за нее порой хозяйку осуждаешь,

Что неприлично очень!

Паццетта

Но...

Джокондо

Тебе-то что за дело?

Душою Моны страсть всецело овладела!..

Но ты поправить можешь положенье.

Послушай, у меня к тебе есть предложенье.

Ты во Флоренции раздуй из слов пожар,

Что Мона, мол, нашла по сердцу друга,

Но действуй тихо так, чтоб мастер Леонар

Внезапным слухом не был перепуган!

Паццетта

Как! Вы хотите...

Джокондо

Чтоб, не медля и забывши честь,

Ты не стыдилась гнусность произнесть.

Паццетта

А если сам он вдруг заговорит о вас?

К чему тогда клонить мне свой рассказ?

Джокондо

Да всяких ужасов ты можешь наплести,

Каких сподобится тебе изобрести.

Приври, ругай, преувеличь как бы невольно.

Паццетта

Идет! Вы будете служанкою довольны.

Джокондо

(показывая Паццетте галерею в глубине сцены)

Жди там меня!

Паццетта выходит.

Вот он!

Сцена 9

Джокондо, Леонардо.

Леонардо

Дюк дорогой,

Узнай о жребии, дарованном судьбой!

Чезаре Борджа[788] в будущей кампании

Приказывает мне вести войска в Романии[789].

Завидная судьба! Нога готова в стремя![790]

Джокондо

Вы нас покинете? Останется ли время?

Леонардо

Для покорения Италии — довольно!

Джокондо

Вы справитесь легко с такою ролью сольной...

Но, согласившись, вы тогда, сомнений нет...

Вы не закончите — увы! — жены портрет.

Леонардо

(подходя к мольберту)

Но там остались мелочи, дюк милый:

Подправить руку... ну, и рот — от силы...

Джокондо

(останавливая его)

Такие речи слышу я три года.

Вам живопись — путь крайнего исхода;

Когда другой работы не найдете,

Шедевры вы от скуки создаете!

Леонардо

(грубо)

Бог мой! Веду ль себя я столь бесчеловечно?

(Успокаиваясь и готовя кисти.)

Искусство терпеливо, ибо вечно.

Джокондо

Искусство вечно! Так! Вы говорите смело.

Я не таков! Да ведь не в этом дело:

Начал полно у вас, а завершений мало!

Леонардо

Да важен ли конец, раз удалось начало?!

Джокондо

Да с вами Меценат[791] базарным нищим станет!

Ну, скажем, в вашей «Вечере» в Милане

Нет образов еще Иуды и Христа.

Леонардо

А почему? Не мог натурщиков достать.

Чтоб Бога рисовать, необходимо,

Дабы за нами Он следил незримо,

Своей рукою направлял мою,

С небес сойдя в моем родном краю;

На троне огненном дабы Его я видеть мог!

И если кто-то медлит, то не я, а Бог!

Джокондо

Ну а Иуда?

Леонардо

Дюк мой дорогой,

Себя убить бы дал, чтоб тип сыскать такой!

Среди разбойников в Милане каждый вечер

Ходил я по Боргетго[792], жажда встречи!

Напрасный труд! Мой Бамбинель сюда водил

Разбойников, убийц, кабацких заводил,

Но среди стольких негодяев и ворья

Не встретилось мне подходящего зверья;

Мерзавца не нашел с душой гнилой,

С физиономией пройдошистой и злой,

Способного, когда придет пора,

Продать Учителя за горстку серебра[793].

Джокондо

О, вечный поиск! Право, было б краше,

Когда бы Бог к искусству свел все интересы ваши

И запретил бы доступ в области такие,

Где люди благоденствуют другие.

Леонардо

С идеями одними вы сжились за много лет;

И отойти от них нет сил?

Джокондо

По счастью — нет!

Леонардо

По счастью! Для кого?..

Джокондо

Да для судьбы любой.

Вот, например, любовь!..

Леонардо

Джокондо дорогой!

Джокондо

Так вот! Не думаю...

Леонардо

Что вкусу верному мы не дадим уснуть!

Джокондо

Что вы умеете любить!..

Леонардо

Отнюдь...

Джокондо

Отнюдь!..

Леонардо

Дюк, не забыть прекрасных дней

Мне флорентийской юности моей.

Я пылок был, горяч и полон сил,

И если не был я любим, то сам любил...

Джокондо

Той страстью, где всегда вы царствуете первый, —

Не той, что рыцарски приносит только жертвы!

Леонардо

Вы ошибаетесь! Любил я сильно очень...

Готов был дни свои отдать...

Джокондо

Нет! Только ночи.

Леонардо

Так, значит, я совсем не сердцем жил?

Джокондо

Конечно нет...

Леонардо

Во мне артист любовника убил?

Джокондо

Конечно! Ваше сердце — мастерская;

Там обстановка вся бог весть какая:

Разбросаны изящные вещицы,

Валяются повсюду кольца, спицы,

Есть место и бесформенным обломкам,

И бюстам лиц, неведомых потомкам;

Ряд ваз бесценных, по стенам картины,

Полно повсюду мраморов старинных;

Да, поэтический, прекрасный интерьер,

Но женщина, увы, — предмет не этих сфер.

Леонардо

Беспочвенны такие притязания!

Искусство и любовь не знают состязания,

Соединяет тесный их союз.

Все рушится без этих прочных уз...

Джокондо

Я сомневаюсь.

Леонардо

(работая кистью)

Дюк мой золотой,

Творивши мир, устал Бог в день шестой

И с той поры, благословляя лень,

Для отдыха придумал новый день.

Но Богу было страшно одиноко.

Уставив в твердь земную яро око,

Решил Он заселить пустынную планету,

Искусству и любви задачу вверив эту.

Так создавался мир, несовершенный,

Но волей Господа благого освященный.

Искусство и любовь пошли тропой свободной,

Соперничая в схватке благородной,

И знайте (вот совсем не лишний штрих!):

Симпатия соединяет их.

Как в древности, так и сейчас, все вновь

Плоды поэзии приносят нам любовь.

Любовь обязана искусству идеалом —

Без этого б вульгарным чувство стало.

Шедевр рождается, когда искусство — доминант,

Зевксис, Джотто[794], Фабий[795], Апеллес[796], Тимант[797].

В противном случае творенья возвеличат

Сапфо[798], Лаура[799], Клеопатра[800], Фрина[801], Беатриче[802].

Закончив разговор на эту тему,

Отвергну напрочь вашу я систему,

И повторяю вам я вновь и вновь:

Искусство совершенствует любовь;

А женщине разумной выпадает счастье

Сказать решающее слово в пылкой страсти.

(Вставая.)

Любовь с искусством вкупе — после Бога —

Первейшие творцы. Бог создал много:

Он потрудился, не жалея сил,

И небо, землю, воды сотворил.

Другая сторона вела себя похоже:

Она шедевры создавала тоже!

Задумайтесь-ка над проблемой этой,

Милейший дюк, и, если вы не пень,

Поймете, что, когда в несчастный день

Наш мир разрушен был бы страшною кометой,

Искусству и любви вполне под стать

Утраченное заново создать.

Джокондо

Замысловато очень... для мечты!

С теорией реальность не на «ты»!

Особенно когда многосторонний гений

Захочет слить в потоке треволнений

Одновременно мысль свою и чувство,

Науки строгость — с вольностью искусства...

(Направляется к двери)

Сеанса время подошло...

Леонардо

(останавливая его)

Не уходите сразу.

(Удерживает Джокондо)

Джокондо

На отвлечения падок так ваш разум!

Я Мону разыскать хочу.

Леонардо

Составьте же о нас Другое мненье! Верьте...

Джокондо

Но у вас

Соперников средь горожан немало!

Итак, хотите вы, чтоб женщина узнала,

Любовницей кого она слывет для света:

Художника, врача, ученого, поэта?

Леонардо

Не важно! Любят все!

Джокондо

И на бобах оставят!

Леонардо

Я...

Джокондо

Вы из тех людей, что в рамку вставят

Едва задуманный, не начатый портрет;

Покроют лаком холст, где красок вовсе нет.

Стремитесь к будущему вы за счет прошедших дней.

Грядущее для вас всего главней.

Но настоящее нам Бог сподобил дать

Не для подобных игр, извольте знать!

Леонардо

Ошиблись, дюк!

Джокондо

Мы не закончим спора,

Но я вернусь!..

Леонардо

Однако!..

Джокондо

(убегая)

Даже очень скоро!

Джокондо в глубине сцены разговаривает с Паццеттой, показывая на Леонардо.

Сцена 10

Леонардо.

Леонардо

Синьор Джокондо — презабавный господин!

Он полагает: в мире только он один

Имеет право быть любимым и влюбленным...

Но мне ли существом жить неодушевленным?..

Сцена 11

Леонардо, Паццетта.

Паццетта

(войдя, таинственно)

Синьор! Позвольте вам сказать одно лишь слово, но

Оно и нежности, и сладости полно:

К вам приходила женщина, а вас

Здесь не было! Но не молчу сейчас,

Ведь ваше сердце, баловень каприза,

Не знает, что вас любит Мона Лиза!..

(Убегает)

Сцена 12

Леонардо.

Леонардо

(поднимая голову)

Она сказала: любит! Я не верю... Нет!

Возможно ль... Бамбинель открыл бы мне секрет

Давно!.. Ах, лишь теперь мне стали ясны

Все пустячки и томность поз прекрасных,

Огонь во взглядах; и в один из ближних дней

Хочу я отплатить любовью ей своей.

Ах, был бы Данте жив, он целую поэму

Для Лизы бы создал на сладостную тему!..

Переплелись две тропки бытия:

Ее влечет ко мне, люблю ее и я!..

Сцена 13

Леонардо, Бамбинелло, певцы, музыканты.

Бамбинелло

Певцы пришли, мой мэтр!..

Леонардо

(с жаром)

Прошу, друзья, входите,

Наполните любовью песни те, что вы для нас дарите

Бамбинелло

Вон как заговорил!

Леонардо

(обращаясь к Бамбинелло)

Украсить надо

Дворы и лестницы диковинками сада!

Бамбинелло

Иду.

Леонардо

Да, Бамбинель! Пускай в зверинце львам

Добавят рацион, и мясо — первый сорт,

Пусть так рычат, чтоб страшно стало нам!

Бамбинелло

Уже бегу!

Леонардо

Эй, Бамбинель! Да приготовь эскорт, Достойный Моны!

Бамбинелло

Да!

Леонардо

И хорошо бы было,

Чтобы прекрасное полдневное светило

Замедлило свой ход и сделало длинней

Прекраснейший из мной прожитых дней!

Бамбинелло убегает.

Сцена 14

Леонардо, Мона Лиза, Джокондо, музыканты, певцы.

Леонардо

(в сторону)

Вот и она! Цветет красой чудесной,

Красою, до сих пор мне неизвестной!

Мона Лиза

(в сторону)

Готово сердце разорваться!

Джокондо

(шутливо)

День простой

Раскрашен в праздничность зарею золотой.

День создан для художников!

Леонардо

(Моне Лизе)

Пьяней

Не знаю чародейства и сильней!

Я признаю, что только красота

В подобный день годится для холста!

Джокондо

(весело)

Казалось мне, мой дух иного сорта!

А, вот певцы!

(Тихо Леонардо.)

Скажите, вся эта когорта

Необходима столь для вдохновенья,

Что вы не можете творить без песнопенья?

Леонардо

Конечно!

(Моне Лизе.)

Музыка с настроем мелодичным

Портрет наполнит духом поэтичным,

Прогонит скуку, чтобы не свело

Тупой усталостью прекрасное чело,

Чтобы огонь божественный в очах

От утомленья часом не зачах![803]

Мона Лиза

Три этих года, важных для меня,

Следила я, не пропуская дня,

Как под полетом кисти окрыленной,

Рукою вашею чудесно вдохновленной,

Мой лик живой рождался на холсте холодном!

Джокондо

(с живостью)

Берете кисти вы?..

Леонардо

(Моне Лизе)

Как будет вам угодно:

Так счастлив я! Рука моя легка!

(Усаживает Мону Лизу посреди группы певцов и музыкантов, как на картине Брюн-Паже[804])

Расположитесь поудобнее пока

Вы посредине группы. Не стесняйтесь,

Свободней руки, больше расслабляйтесь!

(Подходит к мольберту и начинает писать.)

Музыка.

Певец

(Пастушеская песня)[805]

Томленьем полно ожиданье

В вечерние эти часы.

Любимую жду на свиданье!

Луны серебристой блужданье,

Трава и пышна, и нежна —

Томленьем полно ожиданье!

Готова душа на закланье

Во имя чудесной красы.

Любимую жду на свиданье!

И легких теней колыханье —

Влюбленным укромность нужна.

Томленьем полно ожиданье.

В лесу, где пичуг состязанье,

Не нужен тяжелый замок.

Любимую жду на свиданье!

Но вот слышу рядом дыханье.

Умру я у девичьих ног!

Так любо мне это созданье!

Музыка стихает, долгое молчание.

Джокондо

Идти мне надо! Времени уж нет:

Успеть еще я должен на Совет!

(Поднимается, Леонардо продолжает рисовать.)

Мона Лиза

Уходите?

Джокондо

Посланцев папских примет

В Совете нынче дюк наш Содерини[806].

Присутствовать я должен!

Мона Лиза

Что ж! Отлично...

Джокондо

Но я приду домой забрать вас самолично!

(В сторону.)

Так надо! Надо!

(Моне Лизе)

Вас снаружи подожду я!

(Уходит, бросив взгляд на Леонардо, который не прекращает работать)

Влюбленный бедный! Не заметил он, что ухожу я

Сцена 15

Леонардо, Мона Лиза.

Мона Лиза

(разглядывая задумавшегося Леонардо)

Кисть следовать за мыслью тайной перестала.

(Подходит к нему)

Вы не рисуете?.. Рука уже устала?

Леонардо

(оглянувшись, в сторону)

Ну, наконец-то мы одни...

(Громко)

Простите! Весь в мечтах!

Мона Лиза

О будущем?

Леонардо

С портретом потерпел я крах!

Он плох! Мне надобно пустить его под нож!

Мона Лиза

Вы не находите теперь, что он весьма похож?

Леонардо

О нет! Я чувствую, что мог бы сделать лучше!

Мона Лиза

Ужели вас смутил какой-то странный случай?

Леонардо

Мне кажется, вернулась юности пора!

Увидел вас я не такою, как вчера, —

Так путнику страна тогда лишь познается,

Чуть только до ее он сердца доберется!

Мона Лиза

(в сторону)

Меня он любит!

(Громко)

Леонар!

Леонардо

Вот мы одни сейчас —

И наконец-то!

Мона Лиза

(немного обеспокоенная)

Нет, по меньшей мере трое нас.

Забыли вы портрет?

Леонардо

Его мы повернем.

Клянусь, мне больше нравится побыть вдвоем!

Мона Лиза

Что так?

Леонардо

Реальней стали вы, скажу вам беспристрастно,

Приятней милой и раскованней прекрасной —

Картина дивная, нашедшая свой кров!

Мона Лиза

Что ж нового в глазах моих?

Леонардо

Любовь!

Мона Лиза

(в сторону)

Ах, сердце!

(Громко)

А пришла она откуда?

Леонардо

Предположений строить я не буду.

Ведь вы, когда сегодня рано утром встали,

И сами ничего о ней не знали!

Мона Лиза

А кто ж ее объект?

Леонардо

Увы! Не знаю я!

Не ведали и вы, предполагаю я.

Мона Лиза

Как родилась она?

Начало где отсчета?

Леонардо

Себе я сам не отдаю отчета.

Явись здесь смерть, так я без липших слов

За взгляд один ваш жизнь отдать готов.

Да меньше чем за взгляд!

Мона Лиза

(в сторону)

Спасибо, Леонар!

Да в женщине другой зажгись любовный жар,

Такой же пламенный в отважном устремленье,

Такой же точно в сладком опьяненье...

Не знаю... Не было ведь у меня стремленья

Заполнить сердце вам без позволенья!

За шагом шаг пройти б могла по нити дней!

Леонардо

Вы в это верите?..

Мона Лиза

А как не верить мне?..

Леонардо

Вы в сердце у меня прочли слова любви,

И я готов их в вашем уловить.

Мона Лиза

Да, книге сердца моего давно

Для вас открыться было суждено.

Боюсь, что чтенье будет слишком быстрым.

Леонардо

(беря ее за руки)

Да!

Но не могу я жить при вас всегда,

Часов потраченных не меряя, спеша

С моею жизнью вашу мысль смешать!

И по желанью, в день любой и час,

Встречать сияние чудесных ваших глаз,

Не ждать, чтобы случайно довелось

Шершавить пальцами шелка волос,

Причудливый наряд изобретать

И в душу вам поэзию влагать,

Вас только слушать, только вас одну,

Заполнив вами всю пространства глубину!

Мона Лиза

Любезных слов поток чарующе струится! Леонардо

Пусть вас оценит новая денница!

Для вашей красоты потребен новый зритель.

И руку вы свою в мою вложите...

Могу ль сказать в словах, сколь вы любимы?

Мона Лиза

(пытаясь его оттолкнуть)

О Леонар!

Леонардо

Смотри!

(Берет ее руку и в тот самый момент, когда пытается поцеловать запястье, замечает браслет, подаренный Джокондо жене.)

Предмет неповторимый!

Какое совершенство! Вкус какой! Умели

Творцы античные чудесные камеи

Изготовлять для знатоков на случай.

Из древности вещей не знаю лучше!

Мона Лиза

(в сторону)

Искусства и любви неслыханная смесь!

Когда же стихнут наконец экстаз его и спесь?

Леонардо

За древность, сочлененную с изысканной работой,

Свои сокровища отдали б короли с охотой!

Мона Лиза

Я б уничтожила его своей рукою!

(Громко.)

Так кто ж из нас мешает вашему покою?

И кто ответит мне — творец иль опьяненный страстью?

Леонардо

Камея совершенна!

Мона Лиза

(отбирая браслет)

Да, к несчастью!

Не может женщина так тонко быть ценима,

Хотя моложе ведь она седых развалин Рима!

Ей нет достойной в золоте цены,

И вы, мэтр Леонардо, знать должны:

Не крепче дорогая безделушка

По прочности, чем глиняная кружка!

(Топчет браслет ногами.)

Леонардо

(помолчав)

Я знаю, гордость ваша наказать меня должна,

Когда б из тех людей я был, чья цель одна —

Галантных фраз наговорить довольно!

Но не могу, подобно им, болтать фривольно;

Я не научен воздыхать умильно,

А слезы ведь горды, чтоб течь обильно!

Я не люблю истертые слова;

Стенанья воздыхателей мне чужды;

Обмана хитрых фраз не терпит голова,

И обольщенья мне без нужды.

Я не сторонник резких изменений

Судьбою сотворенных положений.

Люблю вас пылко, искренне, без лести

И с уважением, достойным вашей чести!

Мона Лиза

Вы любите меня!.. Чуть больше, чем камею!

Леонардо

О нет, синьора, нет! Люблю вас, как умею!

Как женщину!

Мона Лиза

Увы!

Леонардо

(опускаясь перед ней на колени)

Прошу у вас прощенья

За краткий миг смущенья и забвенья.

О дорогая Лиза, Бог свидетель мне,

Что сердце в вечном плавится огне!

Мона Лиза

Меня вы... любите!.. В то верить я вольна...

Однако ужаса моя душа полна.

Таинственно в объятья к вам влеченье,

Но эта страсть несет одно мученье!

Леонардо

Ужели? Что за кукольник, веревки напрягая,

Играет сердцем вашим, Лиза дорогая,

Всем вашим существом, повязанным навечно?..

Мона Лиза

(пытаясь освободиться от него)

Себе я не принадлежу!

Леонардо

(прижимая ее к груди)

Но человечно

Освобождает здесь вас красота!

Мона Лиза

Оставьте же меня!

Леонардо

Пусть сердца маета

Покой найдет в моей душе, о Мона!

Мона Лиза

(пугаясь)

Пощадите!

Леонардо

У ног твоих, о моя Лиза...

Мона Лиза

Уходите!

Леонардо

Не отвергайте моего вы обожанья!

Я знаю, чтобы выразить желанья

И пылкий жар давно пылавших чувств,

Не хватит слов любви моих несчастных уст!

Сцена 16

Леонардо, Мона Лиза, Бамбинелло, неизвестный.

Леонардо

(живо)

Кто там пришел?..

Бамбинелло

(показывая на неизвестного, с гордостью)

Смотрите!..

Неизвестный, одетый как Иуда с фрески «Тайная вечеря», отвратительный на вид, на мгновение задерживается перед окном.

Леонардо

(пораженный, приближается к окну)

Мой Иуда! Мой Иуда!!

Ну и мошенник!

(Неизвестный исчезает из виду.)

А! Не выпущу его отсюда!

(Вместе с Бамбинелло бросается к двери; оба выскакивают на улицу.)

Сцена 17

Мона Лиза.

Мона Лиза

В своем ли я уме? Так что же сталось?

Вернется ль он сюда? Ко мне проявит жалость?

Закончит ли оборванную речь?..

Отброшу чувство глупое, как тяжесть с плеч!

А эта гениальная любовь

Тоской сковала грудь и застудила кровь!

Мой муж... Хочу... Я вымолю прощенье!

Но вот имею ль право я на возвращенье?

Сцена 18

Мона Лиза, Паццетта, Бамбинелло.

Бамбинелло проходит в глубине мастерской, держа Паццетту под руку и шепча ей на ухо.

Бамбинелло

(Паццетте)

До вечера.

Паццетта

Да, нежный друг!

Бамбинелло

Моя любовь,

Как долог будет день, пока мы вновь

Не расцелуемся в прелестный час свиданья!

Сцена 19

Мона Лиза, Бамбинелло, Паццетта, Джокондо.

Мона Лиза

(живо своему мужу)

Дюк дорогой!.. К концу подходит время ожиданья!

Джокондо

(в сторону)

Бедняжка Мона!

Мона Лиза

(показывая на свой портрет)

Пусть возьмет его Паццетта!

Паццетта

Да, госпожа!

Мона Лиза

Так, как и я, изображенье это

Оставит ненавистный дом!

Паццетта уносит портрет1.

Джокондо

(с любовью к жене)

Голубка!..

(В сторону.)

Израненное сердце очень хрупко,

Оно живет на грани угасанья,

Оно ломается от грубого касанья.

Паццетта

(в сторону)

Заплакала, бедняжка!

Мона Лиза

Милый дюк,

Теперь мне надобна поддержка ваших рук!

(Джокондо берет ее под руку.)

Бамбинелло

(тихо)

До вечера, Паццетта!

Паццетта

Ухажер охальный!

Сцена 20

Мона Лиза, Бамбинелло, Паццетта, Джокондо, Леонардо.

Леонардо

(с эскизом в руках)[807]

Поймал Иуду я!.. Взгляд лживый и нахальный!

Одной рукой он гладит, а другой — казнит!

У негодяя вправду подлый вид;

Художнику такого встретить — ценный приз!

Мона Лиза

Хотела бы я в рамку вставить тот эскиз!

Леонардо

Он нравится вам?

Мона Лиза

Нахожу его прекрасным:

Иуда ваш с лицом своим несчастным

Достоин уваженья.

Леонардо

Ваша власть!

О голова проклятая!.. О моя страсть!

Джокондо

(в сторону)

Иуда, даже и при самой доброй воле,

Не заслужил бы никогда прекрасней доли!

Леонардо

(вежливо Моне Лизе)

Синьора, можем мы, когда вам то угодно,

Закончить ваш портрет!.. Свободно

Мое пока что вдохновенье,

Запечатлевшее натурщика явленье.

(Поворачивается и не видит портрета.)

Мона Лиза

(серьезно)

Синьор, портрет закончен!

Джокондо

Неужели?

Мона Лиза

Не правда ли?

Леонардо

(приняв решение)

Права синьора... В самом деле...

Не мог его закончить... раньше!

И в конце Еще осталось кое-что...[808]

Мона Лиза

Так что же?

Леонардо

На лице

Гримаса гордости через мгновенье

Вмиг вытеснит былое выраженье.

Мона Лиза

(глядя на Джоконде)

Похож ли он?

Леонардо

(обращаясь к Джокондо)

Вглядитесь-ка в портрет:

Мне кажется, так лучше! Разве нет?

(В сторону.)

Я умер бы от страсти, будь мне двадцать лет!

Джокондо

Вы нас покинете? Влечет вас белый свет?

Леонардо

Конечно! Я теперь свободен от оков!

Вы знаете, мой дюк, что я всегда таков:

По свету гонит странствий ветерок!

Признаюсь вам: мне тесен ваш мирок;

Вослед своим желаньям я лечу,

А в спутники в дорогу взять хочу

Прекрасный идеал, что бедные поэты

С собою носят в голове по свету.

Реальности я предпочту химеру!

Лаура! Беатриче! Вашему примеру

Стремились следовать немало женщин ярких.

О, знали бы они: у Данте и Петрарки

Хватало сил любить прелестниц этих,

Иначе бы о них забыли все на свете!

Мона Лиза

Храни вас Бог в пути!

Леонардо

Я с Борджа за компанию

В Сиену[809] загляну, пересеку Романию,

А после позади останутся Урбино[810],

Десятки рек, дорог и, наконец, Пьомбино[811],

Но, перед тем как насладиться светом белым,

В Милане предстоит мне «Вечерю» доделать.

Жюль Верн у себя дома

Воспоминания и репортажи

Роберт Шерард

ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА

ЕГО МНЕНИЕ О СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ

И ТВОРЧЕСТВЕ

— Больше всего в жизни я сожалею о том, что так и не занял достойного места во французской литературе.

Произнеся эти слова, старик наклонил голову, а в его бодром, энергичном голосе послышалась нотка печали.

—Je ne compte pas dans la litterature fransaise[812], — повторил он. Кто же сказал это, опустив голову и примешав к бодрому голосу нотку печали? Какой-нибудь автор дешевых, но популярных feuilletons[813] в грошовых газетках, литературный поденщик, никогда не красневший при мысли, что его перо служит только орудием заработка, и всегда предпочитавший славу и почести солидному счету в кассе Общества французских литераторов? Нет. Как бы чудовищно странным это ни показалось, но приведенные слова принадлежат Жюлю Верну. Да, Жюлю Верну, тому самому Жюлю Верну, нашему Жюлю Верну, который всю жизнь открывал перед нами очарование мира и еще долго будет делать это для грядущих поколений.

Мастер произнес эту фразу в прохладном читальном зале Амьенского промышленного общества, и мне никогда не забыть горечи, их сопровождавшей. Высказывание выглядело как признание человека, растратившего годы даром, вздохом старика, не способного что-либо изменить в своей жизни. Услышав его, я очень огорчился; только и мог я выдавить, с неподдельным чувством, что для меня и миллионов людей, подобных мне, он навсегда останется большим мастером, безусловным объектом нашего восхищения и уважения, романистом, принесшим нам больше удовольствия, чем все прочие сочинители, когда-либо бравшиеся за перо. Но он только покачал седой головой и сказал: «Мне нет места во французской литературе».

Моему собеседнику шестьдесят шесть[814], и он совершенно здоров, если не считать прихрамывания; лицом он очень напоминает Виктора Гюго — румян и полон жизни, словно старый капитан. Одно веко у него слегка опущено, но пристальный взгляд тверд и ясен. От его фигуры исходит неуловимый аромат доброты и сердечного великодушия. Именно это всегда отличало человека, про которого писатель Эктор Мало[815] много лет назад сказал: «Он — лучший из друзей», человека, которого холодный и сдержанный Александр Дюма[816] любил как брата, человека, не имевшего настоящих врагов даже в годы своих самых выдающихся успехов. К сожалению, состояние его здоровья дает повод для беспокойства. В последние годы у него ослабело зрение, так что порой он не в состоянии писать. Бывают дни, когда ему докучают боли в желудке. Но он по-прежнему деятелен.

— Я написал шестьдесят шесть томов, — сказал Верн. — И, если Бог даст мне пожить, доберусь до восьмидесяти.

Жюль Верн живет в Амьене, на бульваре Лонгвиль, на углу улицы Шарля Дюбуа, снимая там красивый просторный дом. В доме три этажа; пять окон на каждом этаже смотрят на бульвар Лонгвиль, торец в три окна выходит на угол и три ряда из трех окон обращены на улицу Шарля Дюбуа. Въезд для экипажей и парадное находятся на той же улице. Из окон, выходящих на бульвар Лонгвиль, открывается великолепный вид на живописный, хотя и подернутый дымкой город Амьен со старинным собором и другими средневековыми зданиями. Прямо перед домом, на другой стороне бульвара, проходит железнодорожная ветка, непосредственно под окном верновского кабинета углубляющаяся в парк. В парке есть эстрада, на которой в хорошую погоду играет военный оркестр. Такое сочетание, по-моему, является подлинной эмблемой деятельности великого писателя: стремительно движущийся поезд с сопутствующим шумом и грохотом ультрамодернизма и романтизм музыки. Кто знает, может быть, именно благодаря этой комбинации науки и технического прогресса со всем наиболее романтичным в жизни сочинения Верна приобретают ту оригинальность, какой нет в произведениях других живущих писателей, даже наиболее ценимых во французской литературе?

Дом писателя

Высокая стена тянется вдоль улицы Шарля Дюбуа, скрывая от прохожих двор и сад дома Жюля Верна. Стоит позвонить у бокового входа, как в ответ на громкий звук колокольчика дверь открывается, и посетитель оказывается в мощеном дворике. Прямо перед входом расположены кухня и служебные помещения; слева виднеется миленький садик, обсаженный деревьями, а справа находится сам дом, к которому ведет широкая лестница, раскинувшаяся на всю ширину фасада. Прихожую заменяет оранжерея, заставленная цветами и пальмами; пройдя через нее, посетитель оказывается в салоне, то есть в богато меблированном помещении с множеством мраморных и бронзовых украшений, роскошными толстыми драпировками и очень удобными креслами. Сразу же получаешь представление о достатке хозяина, располагающего к тому же досугом, но кроме этого помещение лишено каких-либо индивидуальных особенностей. Похоже, салон мало используется, и это действительно так. Как месье, так и мадам Верн отличаются исключительной простотой и ничуть не заботятся о показной видимости, предпочитая покой и удобство. Примыкающей к салону столовой пользуются редко — разве что для званых обедов и семейных fetes[817]; писатель с женой совершают свои скромные трапезы в маленькой комнатке рядом с кухней. Во дворе посетитель замечает высокую башню, пристроенную к дальнему углу дома. В ней находится винтовая лестница, ведущая на верхние этажи, а также в личные владения мистера Верна. Вдоль коридора и на винтовой лестнице расстелена ковровая дорожка красного цвета, стены коридора увешаны географическими картами; миновав их, попадаешь в маленькую угловую комнату, где стоит скромная походная кровать. К эркерному окну приставлен маленький стол, на нем — стопка очень аккуратно обрезанной писчей бумаги. На подставке крошечного камина стоят маленькие статуэтки Мольера и Шекспира, а над ними повешена акварель, изображающая яхту, входящую в Неаполитанский залив. В этой комнате Верн работает. По соседству расположена большая комната с плотно заставленными книжными полками до потолка.

Мистер Верн так рассказывает о своих рабочих привычках:

— Каждое утро я встаю незадолго до пяти (зимой, может быть, чуть попозже), а в пять уже сажусь за сгол и работаю до одиннадцати. Пишу я очень медленно, неимоверно тщательно, постоянно переписываю, пока каждая фраза не примет окончательную форму. В голове я держу сюжеты по крайней мере десяти романов, готовые образы и фабулы, так что, как вы понимаете, материала мне хватает с избытком, и трудностей с доведением числа романов до восьмидесяти у меня не будет. Однако постоянные переделки отнимают много времени. Я никогда не удовлетворяюсь написанным, прежде чем не сделаю семь-восемь правок, всегда что-то правлю и правлю, можно сказать, что в чистовом варианте почти ничего не остается от первоначального. Это ведет к большой потере времени и денег, но я всегда стараюсь добиться лучшего как по форме, так и по стилю, хотя люди никогда в этом отношении не отдают мне должного.

Мы сидим вдвоем в салоне Промышленного общества. На столе перед мистером Верном лежит стопка рукописных листов. «Шестая правка», — говорит он. По другую руку от писателя я замечаю обширную рукопись и стараюсь заглянуть в нее. «Но это же, — доброжелательно улыбается романист, — всего лишь отчет муниципальному совету Амьена, членом которого я являюсь. Городские дела очень интересуют меня».

Я попросил мистера Верна рассказать о его жизни и творчестве, и он ответил, что хочет поделиться тем, о чем до сих пор никому не говорил. Прежде всего я поинтересовался его юностью и семьей, на что он ответил:

— Родился я в Нанте 8 февраля 1828 года, так что мне вот-вот исполнится шестьдесят шесть, и мне пристало скорее делиться впечатлениями о старости, а не вспоминать детство. Рос я в счастливой семье. Отец мой, человек восхитительный, был парижанином не по рождению, а скорее по воспитанию, потому что родился-то он в Бри[818], но учился в Париже, там же окончил университет, получив диплом адвоката. Мать моя родом из Нижней Бретани, из Морлех[819], так что во мне смешались бретонская и парижская кровь.

Эти подробности интересны с психологической точки зрения; они помогают понять характер Жюля Верна, соединяющий в себе веселость, savoir-vivre[820] и жизнерадостность завсегдатая парижских Больших бульваров. Кларети[821] так отзывался о Верне: «Он бульварщик до самых кончиков ногтей», с бретонской любовью к одиночеству, чувством религиозности и обожанием моря.

— Юность у меня была счастливой. Отец имел адвокатскую практику в Нанте и нажил приличное состояние. Он был очень культурным человеком и отличался хорошим литературным вкусом. В то время, когда во Франции еще пользовались популярностью песни, то есть в 1830—1840 годы, отец писал их. Честолюбием, однако, природа его обделила, и он избегал всякой публичности, хотя мог бы выделиться на фоне других и добиться литературной известности. В семейном кругу мы охотно исполняли его сочинения, но в печати из них появились лишь немногие. Хочу заметить, что никто в нашем роду не был честолюбив; мы хотели только радоваться жизни и мирно трудиться. Отец мой умер в 1871 году, в возрасте семидесяти трех лет[822]. Видите, он мог сказать: «Я на два года старше века» — в отличие от известного замечания Виктора Гюго[823]. Мать моя умерла в 1885 году[824], оставив тридцать два внука и внучки; если же считать внучатых племянников, то потомство возрастет до девяноста семи человек. Все мы в то время были живы; я хочу сказать, что смерть миновала всех пятерых ее детей. У нее родились два мальчика и три девочки, и все они здравствуют и сегодня. Как мужчины, так и женщины отличаются крепкой бретонской закваской. Мой брат Поль был и остается самым лучшим моим другом. Мы дружим, сколько я себя помню. А какие экскурсии совершали мы вдвоем на дырявых лодчонках по Луаре! Когда мне исполнилось пятнадцать, на Луаре не осталось ни одного не исследованного нами уголка, ни одной бухточки — до самого моря. Суденышки эти были просто ужасными, и мы, разумеется, рисковали! Иногда капитаном становился я, иногда Поль, но из нас двоих он все же был лучшим моряком. Знаете, позже он поступил на флот и мог стать выдающимся офицером, если бы не был Верном — то есть если бы у него было хоть немного честолюбия.

Писать я начал в возрасте двенадцати лет, причем слагал одни стихи. Это были ужасные опусы. Впрочем, одно поздравление, сочиненное ко дню рождения отца (такие поздравления мы во Франции называем «compliment»[825], было признано вполне хорошим; меня за него так хвалили, что я очень возгордился. Помню, что в те годы я долгие часы проводил за писанием стихов, их исправлением и переписыванием и никогда не был по-настоящему доволен результатом.

Полагаю, что по любви к приключениям и воде можно было бы предсказать мои дальнейшие наклонности. Безусловно, у меня на всю жизнь сохранилась та же манера работы, что и в юности. Не помню, чтобы я когда-либо отдал в печать небрежно написанную вещь.

Нет, не могу сказать, что очень интересовался наукой. Я имею в виду, что никогда не изучал ее и не проводил практических экспериментов. Но я с детства привык с упоением следить за работой машин. У отца был загородный дом в Шантене, близ устья Луары, а совсем рядом, в Эндре, находилась государственная механическая фабрика. Приезжая в Шантене, я не упускал случая посетить фабрику и мог часами глядеть на работающие машины. Это пристрастие осталось у меня на всю жизнь. Я и сейчас любуюсь работой паровой машины какого-нибудь превосходного локомотива с тем же удовольствием, с каким созерцал бы полотна Рафаэля[826] или Корреджо[827]. Интерес к технике всегда был важной чертой моей личности, такой же значительной, как тяга к литературному творчеству, о чем я еще скажу, и преклонение перед изящными искусствами, увлекавшее меня в любой музей или картинную галерею; да, могу подтвердить: в каждую значительную картинную галерею в Европе. Фабрика в Эндре, экскурсии по Луаре и сочинение стихов — вот три моих любимых занятия в юности.

Его воспитание

Я посещал лицей в Нанте вплоть до окончания класса риторики, а потом меня послали в Париж изучать юриспруденцию. Любимым моим предметом всегда была география, но к моменту отъезда в Париж я был полностью поглощен литературными замыслами. На меня оказал большое влияние Виктор Гюго; разумеется, я с восторгом читал и перечитывал его сочинения. Я мог продекламировать наизусть целые страницы из «Собора Парижской Богоматери», но больше всего мне нравились его драматические произведения. Именно под их влиянием я к семнадцати годам написал несколько трагедий и комедий, не говоря уж о романах. Например, я сочинил пятиактную трагедию в стихах «Александр VI», рассказывавшую о судьбе Папы из рода Борджа[828]. Еще одну пятиактную трагедию я озаглавил «Пороховой заговор»; героем ее был Гай Фокс[829]. Следующая трагедия в стихах называлась «Драма при Людовике XV», была и комедия, тоже в стихах и тоже пятиактная, я назвал ее «Дневные счастливчики». Все эти произведения я отделывал с величайшей тщательностью, постоянно заботясь о стиле. В этом отношении я всегда стремлюсь к совершенству, однако никто этого никогда не ценил.

Я приехал в Париж, когда гризетки[830] и все с ними связанное исчезали из Латинского квартала[831]. Не могу сказать, что часто посещал своих новых однокашников, потому что мы, бретонцы, как вы знаете, привыкли к клановости, и почти все мои друзья были известны мне еще по нантскому лицею; они поступили в Парижский университет вместе со мной. По большей части они были музыкантами, да в тот период я и сам был музыкантом. Я владел гармонией и считал, что, если выберу музыкальную карьеру, добьюсь успеха с гораздо меньшим трудом, чем многие другие. Виктор Массе[832] дружил со мной в те годы, а также Делиб[833], с которым я очень сблизился. Мы перешли на «ты». С ними двумя я познакомился в Париже. Среди моих бретонских друзей был и музыкант Аристид Иньяр[834]; хотя он и получил Римскую премию второй степени[835], но в перворазрядные мастера так и не выбился. Мы работали вместе. Я писал стихи. Он — музыку. Мы сочинили одну-две оперетты (их ставили на сцене) и несколько песен.

Одна из этих песен, «Марсовые»[836], была очень популярной в свое время; обычно ее пел баритон Шарль Батай. Я и сейчас помню припев:

Alerte,

Alerte, enfants, alerte,

Le del est bleu, la mer est verte.

Alerte, alerte[837].

В годы учебы я познакомился еще с одним сверстником, оставшимся моим другом до сих пор: Леруа, нынешним депутатом от департамента Морбиан. Но больше всего благодарности и привязанности я испытываю к Александру Дюма-сыну, с которым встретился в возрасте двадцати одного года[838]. Сдружились мы почти сразу. Он первым поддержал меня. Могу сказать, что он и стал моим первым покровителем. Теперь мы не видимся, но, пока живу, никогда не забуду его доброжелательного отношения и своего долга перед ним. Он представил меня своему отцу и стал моим соавтором. Вместе мы написали пьесу под названием «Сломанные соломинки», — ее поставил театр «Жимназ»[839], -- а также трехактную комедию «Одиннадцать дней осады»[840], шедшую на сцене театра «Водевиль»[841]. Жил я тогда очень скромно, на деньги, которые присылал отец, и мечтал о богатстве, из-за чего ввязался в одну-две биржевые спекуляции[842]. Должен сказать, что мне не удалось осуществить свои мечты. Однако я все-таки извлек пользу из постоянных посещений биржевого закулисья, потому что понял, в чем состоят романтика коммерции и деловая лихорадка, столь часто описываемая на страницах моих романов.

Продолжая играть на бирже и сотрудничать с Иньяром в создании оперетт и песенок, а с Александром Дюма — в сочинении комедий, я стал публиковать короткие рассказы в журналах. Первая моя работа появилась в «Семейном музее»[843]; это была история о сумасшедшем, поднявшемся на воздушном шаре; в ней можно найти признаки того жанра, в котором я стал работать в дальнейшем. Позднее я стал служить секретарем Лирического театра, а чуть погодя — секретарем у господина Перрена. Я обожал сцену и все к ней относящееся. А потому самым любимым моим занятием стало сочинение для сцены.

Первый литературный успех

— Мне исполнилось двадцать пять лет[844], когда я закончил свой первый научный роман — «Пять недель на воздушном шаре». Его опубликовал Этцель в 1861 году[845], и он сразу же принес мне огромный успех.

Здесь я прервал мистера Верна и спросил:

— Мне хотелось бы узнать, как вы работали над этой книгой, почему вам пришла в голову такая мысль и как вы готовились к ее написанию. Знали ли вы что-нибудь о воздушных шарах, был ли у вас опыт полетов?

— Никакого опыта, — ответил мистер Верн. — Я задумал «Пять недель на воздушном шаре» не как историю о воздухоплавателях, а как роман об Африке. Меня всегда привлекали география и путешествия, поэтому мне захотелось представить романтическое описание Африки. Однако мои герои не могли попасть в Африку иначе как на воздушном шаре, поэтому и было использовано это средство передвижения. На тот момент я ни разу не поднимался в воздух. Да и вообще я только раз в жизни летал на воздушном шаре. Это произошло в Амьене, намного позже выхода в свет моего романа[846]. Это были всего лишь «три четверти часа на воздушном шаре», потому что нам не повезло на старте. Воздухоплаватель Годар целовал своего маленького сына в момент отрыва шара от земли, и нам пришлось взять парнишку с собой; шар оказался перегружен и поэтому далеко улететь не мог. Мы добрались только до Лонго; вы проходили мимо этой железнодорожной станции по пути ко мне. Должен признаться, что я не верил в возможность управляемых полетов воздушных шаров, когда писал роман; по моему мнению, такие путешествия были возможны лишь в абсолютно спокойной атмосфере, например в помещении. Как может шар противостоять воздушным потокам скоростью шесть, семь или восемь метров в секунду? Это было мечтой. Хотя я верил, что в один прекрасный день она осуществится, но считал, что произойдет полет на машине, чей вес тяжелее воздуха, подобно тому, как птица обладает способностью летать, будучи тяжелее воздуха, в котором перемещается.

— В то время у вас не было никакого систематического научного образования?

— Никакого. Должен сказать, что я никогда не изучал научные дисциплины, кроме как путем чтения, усваивая обрывки самых разнообразных знаний. Признаюсь вам, что я большой любитель чтения и всегда читаю с карандашом в руках. У меня всегда с собой блокнот, куда я немедленно заношу, подобно одному из диккенсовских героев, все заинтересовавшие меня факты, которые могли бы пригодиться при написании книги. Сейчас расскажу вам о том, как читаю: каждый день я прихожу сюда после завтрака и сразу же принимаюсь изучать пятнадцать различных газет, всегда одних и тех же, и, поверьте мне, очень мало статей лишены для меня всякого интереса. Как только я перестаю встречать что-либо примечательное, настает пора отложить газеты в сторону. Далее я принимаюсь за журналы: «Синий журнал»[847], «Розовый журнал»[848], «Журнал двух миров»[849], «Космос», «Природа» Тисандье[850], «Астрономия» Фламмариона[851]. Кроме того, я просматриваю бюллетени научных обществ, в особенности географического, потому что — заметьте — очень люблю и постоянно изучаю географию. В моей библиотеке есть все сочинения Реклю[852], ибо я восторженный поклонник Элизе Реклю, и весь Араго[853]. Равным образом я читаю и перечитываю, потому что я очень внимательный исследователь, книги из коллекции «Путешествие вокруг света»[854], где собраны описания путешествий. Таким вот образом я накопил несколько тысяч заметок о самых разнообразных вещах; дома у меня хранится не менее двадцати тысяч пока не использованных записей, которые я могу вставить в любое свое произведение. Некоторые из этих картотек появились после общения с людьми, потому что я обожаю разговаривать с самыми разными собеседниками, если только они знают то, о чем говорят.

— Но как же вы могли написать столько произведений, не имея никакой научной подготовки?

— Мне повезло жить как раз в то время, когда существуют словари по любой тематике. Мне всего лишь надо отыскать необходимую информацию в словарной статье. Разумеется, во время чтения я получаю разнообразную информацию и, как уже говорил, накопил изрядное количество научных данных. Однажды, просматривая в парижском кафе газету «Век»[855], я прочел, что человек может объехать вокруг света за восемьдесят дней; и тут же родилась идея использовать разницу меридианов, чтобы добавить или убавить путешественнику сутки[856]. Так просто я получил denouement[857]. За эту историю я долго не принимался. Замыслы я могу вынашивать многие годы, иногда даже десятилетия, прежде чем они находят свое воплощение.

Цель свою я вижу в описании Земли, и не только одной Земли, но и космического пространства, ради чего иногда увожу читателя далеко за земные пределы. И в то же самое время я пытаюсь достичь высокого идеала стилистической красоты. Иногда говорят, что в приключенческом романе не может быть стиля, но это неверно. Правда, в отличие от исследования человеческого характера, столь модного в наше время, роман подобного направления гораздо труднее облекать в интересную литературную форму. И позвольте мне сказать, — здесь Жюль Верн слегка приподнял свои широкие плечи, — что не являюсь поклонником так называемого психологического романа[858], потому что не нахожу в нем ничего общего с психологией и не слишком принимаю так называемых писателей-психологов. Тем не менее выделяю Доде[859] и Мопассана[860]. Мопассаном я даже восторгаюсь. Это — гений: небо послало ему дарование писать обо всем, и он творит столь же легко и естественно, как, например, яблоня рождает яблоки. Однако любимым моим автором всегда был Диккенс[861]. По-английски я знаю не более сотни слов и вынужден читать его произведения в переводах. Но говорю вам, сэр, — и здесь Верн выразительно стукнул ладонью по столу, — что я прочел всего Диккенса по меньшей мере десяток раз. Не могу сказать, что предпочитаю его Мопассану, потому что они несопоставимы. Но безумно его люблю; в готовящемся к изданию романе «Малыш» я отдаю Диккенсу дань признательности. Я также всегда очень увлекался, да и увлекаюсь до сих пор, романами Купера[862]. Полтора десятка из них я считаю бессмертными.

Гений, недовольный собой

Потом, как бы размышляя вслух, Верн добавил:

— На мои сетования о том, что мне отказывают в достойном месте во французской литературе, Дюма заметил: «Вам надлежало бы быть американским или английским автором. Тогда бы ваши книги, переведенные на французский, принесли бы вам огромную популярность во Франции и соотечественники считали бы вас одним из величайших мастеров фантастического жанра». Фактически же меня не очень-то ценят во французской литературе. Пятнадцать лет назад Дюма предложил мою кандидатуру в Академию[863], а так как в то время у меня было среди академиков несколько друзей — Лабиш[864], Сандо[865] и другие, — избрание в Академию и формальное признание моего творчества казались мне вполне возможными. Но ничего подобного так и не случилось, и теперь, когда я получаю из Америки письма, адресованные «Мистеру Жюлю Верну, члену Французской академии», то только усмехаюсь в душе. Со дня выдвижения моей кандидатуры выборы в Академию проходили не менее сорока двух раз; можно сказать, что она полностью обновилась. Но меня всякий раз обходили.

Эти слова мистера Верна, учитывая их важность и глубину, я поместил в самом начале раздела.

Меняя тему разговора, я попросил мэтра рассказать о его путешествиях, на что он ответил:

— Под парусом я ходил ради удовольствия, но при этом всегда старался внимательно смотреть вокруг себя, собирая информацию для будущих книг. Я был озабочен этим постоянно, так что каждый из моих романов лишь выигрывал от подобных путешествий. Например, «Лотерейный билет»[866] основан на личном опыте и моих собственных наблюдениях во время путешествия по Шотландии, к островам Ионы и Стаффа, а также путешествия по Норвегии в 1862 году, когда мы прошли из Стокгольма до Христиании[867] по каналу на пароходе, девяносто семь раз шлюзовались; это были восхитительные три дня и три ночи; потом мы поехали в коляске в самую отдаленную часть Норвегии, в Телемарк, и посетили водопады Госта высотой девятьсот футов[868]. А в романе «Черная Индия»[869] вы найдете рассказ о моем путешествии по Англии и посещении шотландских озер. «Плавающий город»[870] появился в результате моего путешествия в Америку в 1867 году на «Грейт-Истерне», когда я повидал Нью-Йорк, а потом посетил Олбани и Ниагару, причем мне очень повезло: хотя было уже 14 апреля, я видел закованный в лед водопад и потоки воды вливались в раскрытые ледяные пасти.

«Матиас Сандорф» появился после путешествия от Танжера до Мальты на яхте «Сен-Мишель», названной так в честь моего сына Мишеля, сопровождавшего меня в плавании вместе со своей матерью и моим братом Полем. В 1878 году я совершил очень познавательный и в высшей степени приятный круиз по Средиземному морю в компании Рауль-Дюваля[871], Этцеля-младшего и брата. В моей жизни путешествия всегда были удовольствием, и с большим сожалением в 1886 году я вынужден был от них отказаться в результате несчастного случая. Вы знаете эту печальную историю о том, как мой племянник, очень любивший меня, — да и я питал к нему нежные чувства, — однажды захотел повидаться со мной в Амьене и, что-то возбужденно пробормотав, выхватил револьвер, выстрелил и ранил меня в левую ногу, так что я на всю жизнь остался хромым. Рана так и не зарубцевалась, а пулю до сих пор не вытащили. Бедный юноша обезумел, он говорил, что совершил покушение, для того чтобы привлечь внимание к моим притязаниям на место во Французской академии. Сейчас он находится в лечебнице; боюсь, что его уже никогда не вылечат. Очень жалко, что со мной произошло подобное, потому что теперь мне не придется вновь увидеть Америку. Я очень хотел бы съездить в этом году в Чикаго, но при нынешнем состоянии здоровья, с постоянно открытой раной, это практически невозможно. Я так люблю Америку и американцев. Раз уж вы пишете для Америки, скажите ее гражданам, что если они любят меня, — а я знаю, что это так, потому что ежегодно получаю тысячи писем из Штатов, — то я всем сердцем отвечаю на их чувства. О, если бы только я мог увидеть их всех, это было бы самой большой радостью в моей жизни!..

Хотя основную часть географических описаний в своих романах я беру из собственных наблюдений, но иногда принужден довольствоваться сведениями, почерпнутыми при чтении. Так, в романе «Малыш», который скоро выйдет из печати, описаны приключения одного ирландского паренька. Я проследил его жизнь от двух до пятнадцати лет, когда он сколотил состояние себе и всем своим друзьям, — интересная denouement[872] — не так ли? Герой мой странствует по Ирландии, а поскольку я никогда в жизни не был в Ирландии, то описания селений и пейзажей мне пришлось взять из книг.

Замыслов мне хватит на годы. Следующий роман, то есть тот, который будут публиковать в следующем году, полностью готов; он называется «Удивительные приключения дядюшки Антифера»[873]. Это история о поисках сокровищ. Сюжет ее сводится к одной очень интересной геометрической проблеме. В настоящее время я пишу книгу, которая появится в печати не раньше 1895 года, но сказать о ней пока ничего не могу, поскольку она еще не приняла какой-то определенной формы. Между делом занимаюсь сочинением коротких рассказов. Один из них появится в ближайшем рождественском номере «Фигаро»[874]; я назвал его «Господин Ре-диез и мадемуазель Ми-бемоль» (редиез и ми-бемоль, как вам известно, обозначают одну и ту же клавишу на фортепиано). Улавливаете смысл? Здесь я использую свои музыкальные познания. Ничто не теряется из того, что я когда-то усвоил.

Люди часто спрашивают меня, точно так же, как и вы, почему я поселился в Амьене, — я, насквозь пропитанный Парижем. Так вот, это произошло потому, что во мне, как я уже говорил, течет бретонская кровь; я люблю покой и тишину и нигде не был бы так счастлив, как в монастыре. Спокойная жизнь и работа — вот мои удовольствия. Впервые я приехал в Амьен в 1857 году[875], когда познакомился с дамой, ставшей впоследствии моей женой; тогда она носила фамилию Виан, вдовствовала и была матерью двух маленьких дочек. Семейные узы и спокойная жизнь города почти сразу же привязали меня к Амьену. И это хорошо, потому что, как однажды сказал мне Этцель, если бы я жил в Париже, мне удалось бы написать, по крайней мере, на десяток романов меньше. Я очень доволен здешней жизнью. Вы уже знаете, как я работаю по утрам и как провожу послеобеденные часы. Я пользуюсь любой возможностью для физической тренировки. В этом — секрет моего здоровья и силы. По-прежнему люблю театр; каждый раз, когда в здешнем маленьком театре дают представление, вы можете непременно увидеть мадам Жюль Верн[876] и ее супруга в их ложе. В такие дни мы обедаем в отеле «Континенталь», устраиваем скромную вечеринку и даем отдых своим слугам. Наш единственный сын Мишель живет в Париже; он женат, у него есть дети. Он пишет, и притом талантливо, статьи на научные темы. У меня есть любимец; вы видели его фотографию в моем доме; это Фолле, мой старый верный пес.

Малооплачиваемый писатель

Потом я задал мистеру Верну вопрос, вроде бы и нескромный, но необходимый. По слухам, гонорар, получаемый Верном за его чудесные книги, уступает заработку обыкновенного журналиста. Я слышал от очень осведомленного человека, что Жюль Верн, если брать в среднем за несколько лет, никогда не получал больше пяти тысяч долларов в год. Мистер Верн ответил:

— Предпочту не говорить на эту тему. Верно, что мои первые книги, включая самые успешные, проданы всего за десятую часть их настоящей стоимости, но после 1875 года, то есть после «Михаила Строгова», положение изменилось, и я получаю достаточную долю от прибыли, приносимой моими романами. Но я не жалуюсь. Это ведь прекрасно, если мой издатель тоже получает хороший доход. Конечно, я мог бы пожалеть, что не заключил лучших контрактов. Роман «Вокруг света»[877], скажем, только во Франции принес десять миллионов франков, «Михаил Строгов» — семь миллионов, а мне досталось куда меньше, чем полагалось бы. Но я не из тех, кто все силы расходует на зарабатывание денег, и никогда не принадлежал к подобным людям. Я — литератор, художник, живущий в поисках идеала, непрерывно увлекаемый новыми замыслами, сгорающий за работой от энтузиазма, а когда работа закончена, откладываю ее в сторону и совершенно забываю о ней, забываю настолько, что часто сажусь за стол, беру какой-нибудь роман Жюля Верна и с удовольствием его читаю. Если бы мои соотечественники были хоть чуточку справедливее ко мне, это вознаградило бы меня в миллион раз больше, чем дополнительные тысячи долларов, которые ежегодно приносили бы мои книги сверх того, что я получаю за них сейчас. Вот о чем я сожалею и всегда буду сожалеть.

Я бросил взгляд на красную розетку офицера ордена Почетного легиона[878] в петлице легкого синего пиджака мэтра.

— Да, — сказал он, — это, в определенной степени, признание. — И добавил с улыбкой: — Я был последним, кого наградила Империя. Через два часа после подписания указа о моем награждении Империя перестала существовать. В ранг офицера меня возвели в июле прошлого года[879]. Только к наградам я стремился не больше чем к золоту. Люди должны знать, чего я добился или пытался добиться, и не считать художника простым рассказчиком историй. А я ведь художник, — повторил Жюль Верн, вставая и решительно топнув ногой по ковру.

«Я — художник», — сказал Жюль Верн. Америка будет повторять эти слова до тех пор, пока американцы будут читать его книги.

Роберт Шерард

ПОВТОРНЫЙ ВИЗИТ К ЖЮЛЮ ВЕРНУ

В последние месяцы ужасные и постоянно муссирующиеся слухи беспокоили поклонников Жюля Верна по всему миру. Говорили, что он совершенно ослеп. Мы знаем, что для него жизнь означает работу, и, так как он очень и очень старый человек, ситуация казалась исключительно серьезной.

Позвольте мне сразу сообщить, что дела обстоят вовсе не так уж плохо, как мы опасались. Хотя писатель полностью утратил способность видеть одним глазом, второй его глаз еще кое-что различает.

— В правом глазу у меня катаракта, — сказал мне Верн в то утро в гостиной своего дома (бульвар Лонгвиль, 44) в сером равнинном Амьене. — Но второй глаз еще довольно хороший. Не хочу подвергаться риску операции, пока могу видеть в достаточной степени для того, чтобы понемногу работать, то есть писать и читать, как делаю до сих пор. Не забывайте, что я очень старый человек, мне уже исполнилось семьдесят шесть[880]. Как только разнеслась весть о моей слепоте, откликнулись мои поклонники во всех странах. Со всех концов света я получаю множество писем. Многие даже присылают мне рецепты избавления от катаракты, чудодейственные лекарства. Они пишут, чтобы я не соглашался на операцию, потому что их средства безо всякого риска вылечат меня. Это очень мило с их стороны. Я очень тронут, но, разумеется, знаю, что избавление мне принесет только операция.

Уютная домашняя жизнь

Я не видел Жюля Верна почти четырнадцать лет[881]. В последний раз мы встречались, когда я сопровождал к нему домой американку Нелли Блай[882], во время ее знаменитой попытки побить рекорд скорости в кругосветном путешествии. В этот раз я не нашел писателя таким старым, как можно было ожидать. Он выглядел достойно и уютно в своем одеянии из черной альпаки[883], а его красивое лицо, обрамленное седой бородой и седой же шевелюрой, было то спокойно, то оживленно. Прекрасные глаза никоим образом не выдавали затаившейся болезни.

Он теперь живет в доме маленьком, но поражающем изобилием и cossu[884]; домашний уют окружает его. Когда же во время нашей беседы он признал, что обстоятельства и неумолимые законы природы в какой-то степени оказались выше его, то сразу же поспешил, со свойственной ему энергией, немного смягчить это признание.

Издателей ждут годы работы

— Хотя теперь я могу работать совсем понемногу, — ничтожно мало, если сравнивать с прошлым, — у меня есть что публиковать в течение нескольких лет. Последний роман из серии «Необыкновенные путешествия» вышел под названием «Путешествие стипендиатов»; еще тринадцать рукописей полностью готовы к печати. Как вам известно, я выпускаю по два тома в год, но первая публикация предназначена для «Журнала развлечений»[885], одним из основателей которого я являюсь. Сейчас я работаю над новым романом, который попадет в руки издателей не раньше 1910 года. J’ai beaucoup d’avance[886], а поэтому то, что я работаю медленно, очень медленно, значения не имеет. Встаю я, как обычно, в шесть утра и до одиннадцати работаю за письменным столом. После обеда, как это было всегда, отправляюсь в читальный зал Промышленного общества и читаю, пока позволяют глаза.

Замыслы осуществляются, а вот с названиями дела обстоят хуже

Не могу сказать вам, как будет называться роман, над которым я сейчас работаю. Je n’en sais rien[887]. Как и о названиях тех тринадцати романов, что ожидают публикации. По поводу своей работы я могу сообщить только то, что она касается «Драмы в Лифляндии», и я ввел в роман... Нет, не надо об этом писать, иначе моей находкой может воспользоваться другой автор.

Неизбежно, как заметил Жюль Верн, я должен был заговорить с ним о Г.-Дж. Уэллсе.

—Je pensais bien que vous alliez me demander cela[888], — сказал он. — Мне прислали его книги, и я их прочитал. Они очень любопытны и, добавлю, очень английские. Но я не вижу оснований сравнивать его сочинения с моими. Мы идем разными путями. Мне кажется, что его сюжеты построены отнюдь не на научной основе. Нет, между его романами и моими нет rapport[889]. Я опираюсь на физику. Он придумывает. Я лечу на Луну в ядре, выстреленном из пушки. Здесь нет никакого домысла. Он отправляется к Марсу на корабле, построенном из металла, не подчиняющегося законам тяготения. Qa c’est tres joli[890], — воскликнул возбужденный месье Верн, — но покажите-ка мне этот металл. И пусть он его изготовит.

Выдумка как реальный факт

Неизбежной, в свою очередь, стала и констатация того факта, что многие придуманные мэтром изобретения воплотились в реальность. В этом отношении со мной согласилась и симпатичная мадам Верн.

— Многие люди говорят так же, — ответил Жюль Верн. — Это лестно слышать, но они ошибаются.

— А как же твои подводные лодки, Жюль? — вмешалась в разговор мадам Верн.

— Aucun rapport[891], — отрезал Верн, отвергая лесть.

— Mais si[892].

— Mais non[893]. Итальянцы изобрели подводную лодку за шестьдесят лет до того, как я создал капитана Немо и его корабль. И нет никакой связи между моей выдумкой и ныне существующими подводными лодками. Последние являют собой чисто механические создания. Мой герой, Немо, будучи мизантропом и не желая иметь никакой связи с сушей, берет движущую силу своего корабля, электричество, прямо из морской воды. Этот процесс основан на научных данных, потому что море содержит большие запасы электричества, впрочем, как и суша. Но способ использования этого электричества пока еще не открыт, так что я ничего не изобрел.

Имена литературных героев

Потом мы коснулись вопроса о значении имен в литературном произведении.

— Я всегда вкладывал в имена героев определенное значение, — сказал Верн, — и когда подыскал имя Фогг, то был очень доволен и испытывал некоторую гордость. Оно было вполне обычно. И вместе с тем это была настоящая trouvaille[894]. Потому что Фогг — Fogg — означает не что иное, как brouillard[895]. Однако особый смысл образу моего героя придало имя Филеас[896]. Да, имена очень важны. Посмотрите на великолепную семейку крестников Бальзака.

Мы начали беседовать в богато обставленных парадных комнатах нижнего этажа: два продолжающих друг друга салона и расположенная рядом столовая, а снаружи располагался залитый солнцем садик со множеством цветов. Богатая обстановка, тяжелые бархатные портьеры, роскошные часы и зеркала, портреты в полный рост, венецианское стекло и редкие старинные вещи. Естественно, что мы, не прекращая разговора, поднялись на два пролета лестницы, ведущей в рабочие апартаменты писателя.

Рабочие помещения: одно для чтения — с массой книг, другое для творчества — с маленьким столом, на котором стоят перо и чернильница.

Без шика

Все здесь было очень просто. Никакого шика. Географические карты на стене, а в кабинете несколько картин, в том числе акварельное изображение «Сен-Мишеля», яхты, на которой в свободные от работы великолепные дни неугомонной молодости Жюль Верн бороздил моря планеты.

В то время мы как раз говорили про reportage Americain[897], и я, желая сменить тему, заметил: «Здесь, судя по всему, ярда три книг!»

Он от души рассмеялся и вытянул руки, как бы измеряя полки.

— О да, — сказал он, — я написал по меньшей мере три ярда. А еще посмотрите на несколько ярдов переводов: на английский, французский[898], датский, итальянский — на все языки.

Восемь длинных полок были заполнены книгами с одним и тем же именем автора на обложке. Во внутренней комнате, где царил полумрак, стоял у окна маленький рабочий стол, за которым и были написаны почти все эти сочинения. На подоконнике виднелся баллон, использовавшийся вместо пресс-папье. А сразу же за креслом, возле стены, находилась подставка для трубок.

— Но теперь мне не позволяют курить, — произнес Жюль Верн тем же самым тоном, как когда-то заметил по аналогичному поводу Джордж Мередит[899]. — В этой маленькой комнатке собраны мои любимые книги, те, что всегда должны быть под рукой. Здесь вы найдете полное собрание сочинений Диккенса, — продолжал Верн с оживлением. — Вы же знаете, что я обожаю Диккенса. Я нахожу у него всё (так же, как и у Стерна[900], которого также очень люблю и много читаю): пафос и чувства высшей пробы. И характеры, характеры, a ne pas savoir quoi en faire[901]. Он расточителен и щедр подобно нашему Бальзаку, создавшему целый мир, по которому общество позднее смоделировало само себя.

Человеку бывает грустно, если жизнь его проходит по большей части в мире сером и пустынном. Верно, поэтому за бархатной занавеской находился стол, аккуратно сервированный двумя приборами vis-a-vis[902], подле разрисованного ирисами окна, выходившего в залитый солнцем, полный цветов садик. А возле рельефной каминной полочки, где попыхивал отливающий красным цветом самовар, внося свою ноту в интимный семейный комфорт, стояли рядышком два кресла.

Мари Беллок

ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА

Автор «Вокруг света в восемьдесят дней», «Пяти недель на воздушном шаре» и многих других восхитительных историй, героев которых полюбили сотни читателей во всех уголках мира, ведет счастливую, наполненную творческим трудом жизнь в Амьене, провинциальном французском городке, расположенном на пути от Кале и Булони к Парижу.

Любой житель Амьена может показать дом Жюля Верна: под номером один на улице Шарля Дюбуа; это прелестное, старомодное здание, находящееся на углу по-деревенски тихой улицы и широкого бульвара.

Маленькую дверь в поросшей лишайником стене открыла жизнерадостного вида старая bonne[903]. Услышав, что я пришла на заранее условленную встречу, она повела меня через мощеный внутренний дворик, ограниченный с двух сторон живописным строением неправильной формы с угловой башней сбоку, какие нередко встречаются во Франции в деревенских домах. Следуя за ней, я получила возможность мельком увидеть сад Жюля Верна: уходящую вбок буковую аллею, отбрасывающую щедрую тень на ухоженную лужайку с цветочными клумбами. Хотя стояла уже глубокая осень, все было в высшей степени опрятно и чинно, опавшие листья не лежали на широкой, посыпанной гравием тропинке, по которой каждый день прогуливается старый писатель.

Широкие каменные ступени ведут в оранжерею, засаженную пальмами и цветущими кустами; она образует уютную прихожую перед великолепным салоном, где через несколько мгновений меня встретили хозяева.

Прославленный писатель сразу же сказал, что роль мадам Жюль Верн во всех его триумфах и успехах необычайно важна. Трудно было поверить, что эта привлекательная и энергичная пожилая леди, сохранившая девическую живость и французскую espieglerie[904], в прошлом году отметила золотую свадьбу.

Жюль Верн своим видом ничуть не соответствовал обычным представлениям о великом писателе. Он скорее напоминал интеллигентного сельского джентльмена, который всегда носит черный костюм, что у большинства французов ассоциируется с профессиями адвоката или учителя. Пиджак его украшала крошечная красная бутоньерка, свидетельствовавшая о том, что ее обладатель имеет высокое отличие: является офицером ордена Почетного легиона. Его манера держаться скрывала возраст. Я бы не дала ему семидесяти восьми[905], так мало он изменился по сравнению с изображением на большом портрете, написанном лет двадцать назад и висевшем на стене, напротив портрета его жены.

Мистер Верн удивительно скромен в том, что касается его творчества; порою кажется, что он вовсе не желает говорить ни о своих книгах, ни о себе. Если бы не любезная помощь супруги писателя, чья гордость гениальным мужем доходит до восхищения, мне было бы трудно убедить его поделиться подробностями своей литературной карьеры или творческими приемами.

— Не могу припомнить времени, — заметил он, отвечая на мой вопрос, — когда бы не писал или не хотел стать писателем, но многое, как вы вскоре поймете, препятствовало этим желаниям. Видите ли, по рождению я бретонец (мой родной город — Нант), но отец учился в Париже, увлекался литературой, обладал хорошим вкусом и сочинял стихи, хотя был слишком скромен, чтобы публиковать свои произведения. Возможно, именно по наследству я и начал свою литературную деятельность с сочинения стихов, принявших — по примеру самых многообещающих французских литераторов — форму пятиактной трагедии, — закончил хозяин, полуулыбнувшись-полувздохнув.

После небольшой паузы он добавил:

— Однако первым настоящим произведением стала маленькая комедия, написанная в соавторстве с Дюма-сыном[906], который был и остается одним из моих лучших друзей. Комедия называлась «Сломанные соломинки», ее поставили в Париже, в театре «Жимназ»[907]; но, хотя мне очень нравился легкий драматургический жанр, он не приносил осязаемого заработка.

— До сих пор, — медленно произнес он, — у меня сохранилась любовь к подмосткам, и я постоянно интересуюсь театральной жизнью. Самую большую радость в моей писательской деятельности мне доставили удачные инсценировки моих романов, в особенности «Михаила Строгова».

Меня часто спрашивали, кто первым подал мне мысль писать в жанре, называемом, за неимением лучшего термина, «научным романом».

Знаете, я всегда увлекался изучением географии, подобно тому как многие увлекаются историей, историческими исследованиями. Полагаю, что именно увлечение географическими картами и великими путешественниками подтолкнуло меня к сочинению первого из длинной серии географических романов.

Когда я писал свою первую книгу, «Пять недель на воздушном шаре», то выбрал местом действия Африку по одной простой причине: этот континент был и остается наименее изученным. Тут меня осенило: самым оригинальным способом изучения этой части света будет полет на воздушном шаре. Я получал огромное удовольствие, сочиняя этот роман; добавлю, что не меньшее удовлетворение приносил поиск необходимого материала. С тех пор я всегда придерживался правила: даже самую фантастическую из своих историй излагать как можно реалистичнее.

Окончив писать, я послал рукопись широко известному парижскому издателю господину Этцелю. Он прочел роман, заинтересовался им и сделал мне выгодное предложение; я его принял. Должен признаться, что этот превосходный человек и его сын стали моими очень хорошими друзьями; их фирма опубликовала около семидесяти моих книг.

— Стало быть, вы не пережили тревожных моментов в ожидании славы? — спросила я. — Первая же ваша книга стала сразу популярной как на родине, так и за ее пределами?

— Да, — скромно ответил он. — «Пять недель на воздушном шаре» до сих пор остается одним из самых читаемых моих романов, но вам следует запомнить, что в момент, когда он вышел из печати, мне было уже тридцать пять, а за восемь лет до того я женился, — завершил он фразу и повернулся к мадам Верн с очаровательным выражением старомодной галантности на лице.

— Но разве любовь к географии не предопределила устойчивой наклонности к другим наукам?

— Нет, никоим образом я не могу считать себя ученым, но мне повезло родиться в век замечательных открытий и, возможно, еще более поразительных изобретений.

— Вы, очевидно, знаете, — с гордостью в голосе вмешалась в разговор мадам Верн, — что многие на первый взгляд невозможные с точки зрения науки изобретения, описанные в романах моего супруга, уже внедрены в жизнь?

— Ну что ты! — осуждающе прикрикнул мистер Верн. — Это простое совпадение. Оно объясняется тем, что даже тогда, когда я выдумываю какой-нибудь научный феномен, то всегда стараюсь, чтобы он выглядел как можно правдоподобнее и проще. Что же касается точности моих описаний, я обязан ею в значительной мере тем, что прежде чем взяться за сочинение романа, мне приходится делать множество выписок из любых попадающихся на глаза книг, газет, журналов или научных отчетов. Эти записи, как прежде, так и теперь, классифицируются, — не надо даже говорить, как важны для меня многие из этих заметок.

— Я выписываю больше двадцати газет, — продолжал хозяин, — и жадно набрасываюсь на любую научную публикацию. Кроме работы над очередным романом, я очень люблю читать или слушать сообщения о новых открытиях или экспериментах в области различных наук: астрономии, метеорологии или физиологии, например.

— По вашему мнению, столь разноплановое чтение подсказывает темы для новых романов, или вы полностью полагаетесь на собственное воображение?

— Трудно сказать, как возникает замысел романа; иногда решающую роль играет одно, иногда — другое. Нередко я долго вынашиваю какой-либо сюжет, прежде чем изложить его на бумаге. Однако, как только появляется интересная мысль, всегда ее записываю. Разумеется, момент зарождения некоторых своих книг я могу указать вполне определенно. «Вокруг света в восемьдесят дней» появился после того, как на глаза мне попалась туристическая реклама в газете. В абзаце, привлекшем мое внимание, утверждалось, что в наше время человек вполне может объехать вокруг земного шара за восемьдесят дней. И тогда я сразу же вспомнил, что такой путешественник благодаря вращению Земли может прибыть в исходную точку либо раньше, либо позже указанного срока. Вот эта мысль и стала основной в романе. Возможно, вы помните, что мой герой, Филеас Фогг, учтя это обстоятельство, является домой как раз вовремя и выигрывает пари, вместо того чтобы — как он предполагал — прибыть на день позже.

— Кстати, о Филеасе Фогге: в отличие от большинства французских писателей вы, кажется, получаете удовольствие, выбирая в свои герои англичан или других иностранцев?

— Да, я считаю, что представители англоговорящих народов как нельзя лучше подходят для героев приключенческих романов, как, впрочем, и на роль ученых-исследователей. Меня в самом деле восхищает отвага и энергия нации, заставившей развеваться Юнион Джек[908] на громадных пространствах земной поверхности.

— Ваши романы также сильно отличаются от творчества остальных собратьев по перу, — отважилась заметить я, — тем, что чисто любовные истории играют в них незначительную роль.

Одобряющий взгляд милой хозяйки дома дал мне понять, что она полностью согласна с этим моим наблюдением.

— Никак не могу согласиться с вами, — с некоторым раздражением возразил мистер Верн. — Вспомните «Миссис Бреникен» или очаровательных молодых девушек в некоторых других моих романах. Всюду, где было необходимо женское присутствие, вы его встретите. — И чуть погодя, с улыбкой, добавил: — Любовь — всепоглощающая страсть; она оставляет очень мало свободного места в человеческом сердце. Моим героям необходима полная ясность рассудка, а присутствие очаровательной молодой леди может прискорбно отразиться на их действиях. Кроме того, мне всегда хотелось писать романы так, чтобы их безо всяких колебаний можно было дать в руки любому молодому читателю, поэтому я старательно избегал таких сцен, которые брат постыдился бы предложить прочесть сестре.

— Не угодно ли вам, прежде чем стемнеет, подняться наверх и осмотреть кабинет и комнату мужа? — спросила хозяйка дома. — Там мы сможем продолжить беседу.

В сопровождении мадам Верн мы еще раз пересекли светлый, просторный холл, где находилась дверь на старомодную винтовую лестницу. Она привела к череде уютных комнат, где мистер Верн проводит большую часть своего времени и где были созданы многие из его чарующих книг. В коридоре я обратила внимание на несколько больших карт, висевших на стенах, — немых свидетелей любви хозяина дома к географии и точной информации.

— Именно здесь, — бросила мадам Верн, распахивая дверь, ведущую в крохотную, похожую на келью комнатку с кроватью, — супруг работает по утрам. Вы должны знать, что встает он в пять и до второго завтрака, то есть до одиннадцати, пишет или правит корректуры, и так — каждый день. Но свеча не может гореть с обоих концов, и по вечерам он обычно ложится спать рано, в восемь или в половине девятого.

Простенький деревянный письменный стол расположился перед широким окном, а место напротив занимала маленькая походная кровать; зимним утром, во время перерывов в работе, мистер Верн любит поглядывать через окно на живописный шпиль Амьенского собора. Комнатушка почти лишена украшений, исключая бюсты Мольера и Шекспира и несколько картин, среди которых выделялось акварельное изображение яхты «Сен-Мишель», когда-то принадлежавшей хозяину. Это было очаровательное суденышко, на котором он и его жена много лет назад провели немало счастливых часов своей долгой совместной жизни.

Из кабинета можно пройти в красивую просторную комнату, где расположена библиотека Жюля Верна. Стены помещения завешаны книжными полками, а посередине прогибается под тяжестью тщательно отобранных газет, журналов и научных отчетов широкий стол; но современная французская или английская периодика здесь не представлена. Бесчисленные карточки, занимающие удивительно мало места, исписаны более чем двадцатью тысячами заметок, накопившихся у автора за всю его долгую жизнь.

«Скажи мне, какие книги человек читает, и я скажу тебе, кто он» — эта парафраза старой доброй пословицы как нельзя лучше подходит к Жюлю Верну. Библиотека его не показная. Писатель пользуется ею для работы. Потрепанные томики великих собеседников — Гомера, Вергилия[909], Монтеня[910] и Шекспира — наглядно свидетельствуют о том, как они дороги их владельцу. Следы постоянного пользования видны и на изданиях Фенимора Купера, Диккенса и Скотта. Здесь же нашли пристанище многие из хорошо известных английских романов в новеньких обложках.

— Книги эти доказывают, — добродушно заметил мистер Верн, — сколь искренни мои чувства к Великобритании. Всю свою жизнь я наслаждаюсь романами сэра Вальтера Скотта, и лучшие дни незабываемого путешествия по Британским островам я провел в Шотландии[911]. До сих пор у меня перед глазами стоит прекрасный, живописный Эдинбург, который называли тогда Сердцем Мидлотиана[912]. Сохранились в памяти и другие дивные впечатления: Хайлэнде[913], забытый миром Иона[914] и дикие Гебриды[915]. Разумеется, для человека, хорошо знакомого с творчеством Скотта, трудно найти уголок его родины, не связанный каким-либо образом с жизнью писателя и его бессмертными произведениями.

— А какое впечатление произвел на вас Лондон?

— Я считаю себя истинным поклонником Темзы. Полагаю, что эта великая река является самой главной достопримечательностью великолепного города.

— Хотелось бы узнать ваше мнение о наших детских книгах и приключенческих романах. Вы, конечно, знаете, что Англия занимает ведущее место в такого рода литературе.

— Да, несомненно, особенно если иметь в виду ставшего уже классикой, любимого как детьми, так и взрослыми «Робинзона Крузо». Однако я безмерно удивлю вас, сознавшись, что сам я больше люблю милого старого «Швейцарского Робинзона»[916]. Люди забывают, что Крузо и его друг Пятница были лишь эпизодом в семитомном цикле романов. С моей точки зрения, величайшим достоинством книги является то, что она стала первой в ряду произведений подобного рода. Все мы писали «Робинзонов», — добавил Верн, улыбнувшись, — но вот в чем вопрос: увидела бы свет хоть одна наша история, если бы не было столь известного прототипа?

— А как вы оцениваете других английских авторов приключенческой литературы?

— К сожалению, я могу читать только те книги, которые переведены на французский. Мне никогда не надоедает Фенимор Купер; некоторые из его романов достойны бессмертия. Уверен, что их будут помнить долгое время после того, как забудут произведения так называемых литературных гигантов. Еще мне очень нравится Капитан Марриет[917] с его легкими для чтения романами. Из-за своего неумения читать по-английски я не так, как оно заслуживало бы, знаком с творчеством Майн Рида[918] и Роберта Луиса Стивенсона[919]; разумеется, мне очень понравился «Остров сокровищ». У меня есть французский перевод романа. Когда я читал эту книгу, мне показалось, что автор ее наделен удивительно свежим стилем и огромными способностями. Я еще не упомянул, — продолжал он, — английского писателя, которого считаю самым большим мастером среди всех, а именно Чарлза Диккенса. — И лицо короля повествователей засветилось юношеским энтузиазмом. — Считаю, что автор «Николаса Никльби», «Дэвида Копперфилда» и «Сверчка за очагом»[920] пишет с пафосом и юмором, умело создает интригу романа, владеет экспрессивным стилем письма. Каждое из этих качеств принесло бы ему репутацию самого талантливого среди смертных, а кроме того, это один из тех писателей, чья слава будет сиять вечно и никогда не угаснет.

Мадам Верн, пока ее супруг заканчивал фразу, обратила мое внимание на широкую книжную полку, заставленную рядами заметно более новых и малочитаемых книг.

— Здесь, — заметила она, — собраны различные издания романов господина Верна в переводе на немецкий, португальский, голландский, шведский и русский языки; есть даже арабский и японский переводы романа «Вокруг света в восемьдесят дней». И милая хозяйка сняла с полки и раскрыла диковинную книжку с веленевыми страницами[921], по которым каждый маленький араб, умеющий читать, может следить за похождениями Филеаса Фогга, эсквайра.

— Мой супруг, — добавила она, — никогда не перечитывает ни одной главы в своих старых книжках. Когда последняя правка закончена, его интерес к книге пропадает, несмотря на то что порой он годами вынашивал план романа и выдумывал ситуации, встречающиеся в книге.

— Можно узнать про методы вашей работы? — спросила я. — Полагаю, вы не будете возражать против раскрытия своих рецептов?

— Не понимаю, — остроумно парировал он, — кого могут заинтересовать подобного рода вещи, но попытаюсь посвятить вас в секреты моей литературной кухни, хотя никому не порекомендую поступать таким же образом, потому что считаю, что каждый из нас выполняет свою работу свойственными только ему средствами, инстинктивно выбирая лучший метод. Начинаю я работу с наброска того, что должно войти в новый роман. Никогда не приступаю к книге, не определив предварительно, чем она начнется, что будет в середине и чем закончится. До сих пор мне удавалось удерживать в памяти не одну, а до полудюжины окончательно разработанных сюжетных линий. Если я испытывал какие-либо затруднения в этом плане, то считал, что пора кончать работу над сюжетом. Составив предварительный план, я работаю над содержанием каждой главы и только потом уже приступаю к собственно написанию первой черновой копии, что всегда делаю карандашом, оставляя поля шириной в половину страницы для поправок и дополнений. Читаю написанный текст, а потом обвожу его чернилами. Однако настоящая работа для меня начинается с первой корректуры, когда я не только правлю каждую фразу, но и переписываю порой целые главы. У меня нет уверенности в окончательном варианте, пока я не увижу напечатанного текста; к счастью, мой издатель позволяет вносить значительные исправления, и роман часто имеет восемь или девять корректур. Завидую, но не пытаюсь подражать примеру тех, кто не меняет и не добавляет ни единого слова от самого начала первой главы вплоть до последней фразы.

— Но такой метод сочинительства значительно замедляет вашу работу?

— Я так не считаю. Благодаря вошедшей в привычку систематичности я регулярно пишу по два романа в год. И постоянно опережаю этот график; фактически я пишу сейчас книгу, которую опубликуют в 1897 году; иными словами, у меня подготовлено к печати пять рукописей. Конечно, — добавил он задумчиво, — достигнуто это не без жертв. Очень скоро я открыл, что по-настоящему тяжелый труд и регулярный, равномерный темп производительности несовместимы с удовольствиями жизни в обществе. Когда мы с женой были молоды, то жили в Париже, наслаждались жизнью и всем многообразием ее удовольствий. Но в последние двенадцать лет я проживаю в Амьене[922]; моя жена здесь родилась. Здесь я с ней и познакомился пятьдесят три года назад[923], здесь же сконцентрировались мало-помалу все мои привязанности и интересы. Некоторые из моих друзей даже говорят, что я больше горжусь не своей литературной репутацией, а тем, что стал городским советником Амьена. Не отрицаю, что очень доволен своим участием в управлении городом.

— Значит, вы не пошли по следам многих ваших собственных героев и не отправились путешествовать по миру, что легко могли бы осуществить?

— Да, путешествия и в самом деле меня очень привлекают; одно время немалую часть года я проводил на своей яхте «Сен-Мишель». Могу сказать, что искренне предан морю и не в состоянии придумать лучшего идеала, чем жизнь моряка. Но с возрастом пришла любовь к покою и тишине, — печальным тоном закончил фразу романист-ветеран. — Теперь я путешествую только в воображении.

— Полагаю, месье, что к своим прежним триумфам вы добавили еще и лавры драматурга?

— Да, — ответил он. — Знаете, у нас во Франции есть поговорка, утверждающая, что человек всегда возвращается к своей первой любви. Как я уже говорил вам, мне всегда особенно нравилось все драматическое. В литературе я дебютировал как драматург, и среди многих реальных удовольствий, которые мне принесла работа, ни одно не доставило мне столько радости, как возвращение на сцену.

— А какие из ваших романов имели наибольший успех на сцене?

— Самым популярным, наверно, был «Михаил Отрогов»; его играли по всему миру. Очень успешно прошла пьеса по роману «Вокруг света в восемьдесят дней», а позднее в Париже поставили «Матиаса Сандорфа». Вы, возможно, удивитесь, когда узнаете, что мой «Доктор Оке» положен в основу оперетты, шедшей лет семнадцать назад в театре «Варьете»[924]. Когда-то я сам руководил постановкой своих пьес. Теперь же блеск театрального мира я могу наблюдать только из зрительного зала нашего очаровательного амьенского театра, которому, надо признаться, часто делают честь своими выступлениями многие хорошие провинциальные труппы.

— Полагаю, — обратилась я к мадам Верн, — ваш супруг получает много корреспонденции от огромной армии английских поклонников, состоящей из незнакомых друзей и читателей?

— Да, разумеется, — ответила она, — а еще у него просят автографы. Посмотрели бы вы! Если бы я не охраняла его от поклонников, то он бы проводил все время, подписывая имя на листках бумаги. Думаю, немногие люди получают столько посланий от незнакомцев, сколько их доставляют моему мужу. Люди пишут ему обо всем: предлагают сюжеты романов, делятся своими заботами, рассказывают о пережитых приключениях, присылают свои книги.

— А позволяют ли себе эти незнакомые корреспонденты задавать нескромные вопросы о планах господина Верна?

Добрый по натуре и очень любезный хозяин ответил на это:

— Многие интересуются моей следующей книжкой. Если и вы разделяете подобного рода любопытство, то знайте, что следующей моей книжкой — и этого я не говорил еще никому, кроме самых близких, — будет роман, названный «Плавучий остров»[925], по-английски — «Screw Island». Я включил в текст некоторые соображения и понятия, волновавшие меня в течение многих лет. Действие романа происходит на плавучем острове, созданном человеческой изобретательностью. Это что-то типа «Грейт-Исгерн»[926], только увеличенное в десять тысяч раз. Здесь обитает целая — как бы вернее назвать — движущаяся популяция. Я намерен, — закончил мистер Верн, — прежде чем меня оставят творческие силы, завершить серию книжек, в которых в романической форме содержится полное обозрение земной поверхности и неба. Однако остаются еще такие уголки, куда пока мое воображение не проникло. Как вам известно, я уже писал о Луне, но над этой темой можно работать снова. Если здоровье и силы позволят, надеюсь справиться с этой задачей.

До отхода поезда Кале — Париж (однажды так красноречиво описанного Россетти)[927] оставалось полчаса, и мадам Верн с любезной обходительностью, непременной чертой француженок из хороших семей, проводила меня к выстроенному в ХII веке прекрасному собору Амьенской Богоматери, настоящей поэме в камне. В его величественных стенах любой английский турист может каждое воскресенье увидеть (совсем не отдавая при этом себе отчета) старика с привлекательной наружностью, перу которого он обязан многими счастливыми часами своего детства, да и взрослой жизни.

Гордон Джонс

ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА

Я писал из Парижа, испрашивая чести взять интервью у патриарха романистики, и, вернувшись в Амьен, обрадовался, получив от него записку с простой фразой: «Завтра, в четверг, в 10 ч. утра». И вот точно в назначенный час я оказался в его резиденции, в доме № 44 на бульваре Лонгвиль, большом здании без претензий, типично французском, с прикрытыми ставнями окнами. Назвав свое имя служанке, я был препровожден в салон ожидать прихода великого писателя.

Через несколько минут вошел господин Верн; вежливо поздоровавшись, он уселся в большое кресло и доброжелательно начал беседу.

Судя по внешнему виду, автор «Пяти недель на воздушном шаре» человек еще крепкий, чуть ниже среднего роста, с добрыми голубыми глазами и короткой серебристой бородкой. Одевается постоянно в скромный, свободно сидящий костюм черного цвета и носит, когда находится дома, маленькую домашнюю шапочку с козырьком, помогающую ему во время частых приступов старого недуга — невралгии.

В нем нет ничего показного. Его речь и манеры необычайно скромны, да и вся жизнь писателя, как вам расскажет любой житель Амьена, представляется спокойным и непритязательным уединением. Перед вами простой житель провинции, почти не совершающий визитов, очень редко принимающий гостей, полностью посвятивший себя семье и книгам.

Первый вопрос, естественно, касался его зрения, о котором в английских газетах в последнее время появлялась противоречивая информация.

— Да, — ответил он, — зрение у меня и в самом деле заметно ухудшилось, но не настолько, как об этом пишут в газетах. Левым глазом я вижу почти так же хорошо, как в былые времена, но на правом образовалась катаракта, и доктора советуют сделать операцию. Но я отказываюсь от хирургического вмешательства, потому что в моем возрасте оно может не дать результата.

— Разумеется, в подобных обстоятельствах ваша литературная деятельность затруднена.

— Естественно, я уже не могу работать, как раньше, — отвечал мистер Верн. — В течение многих лет я писал по два тома в год; сейчас я готовлю к печати новый роман. Однако чувствую, что пришло время пожинать плоды своих трудов. Последний роман станет моей сотой книгой[928], и я полагаю, — продолжал он, улыбнувшись, — что вполне заслужил отдых, по крайней мере, если судить по количеству написанного.

— Когда началась ваша писательская карьера? — спросил я.

— На этот вопрос можно ответить по-разному. Лет с двенадцати-четырнадцати я не выпускал пера из рук; в школьные годы я писал в основном стихи. В течение всей жизни мне очень нравились поэтические и драматические произведения, и в поздней юности я опубликовал немало пьес; некоторые из них даже имели определенный успех. Но настоящая известность пришла, когда мне уже перевалило за тридцать, и произошло это в результате внезапного порыва вдохновения. Однажды я подумал, что мог бы с пользой применить полученные знания, соединив научный и романический жанры в одном увлекательно написанном произведении, которое понравилось бы широкой публике. Эта идея так захватила меня, что я немедленно принялся за ее реализацию. В итоге появились «Пять недель на воздушном шаре». Книга имела ошеломляющий успех, читатели расхватывали дополнительные тиражи, а издатель торопил меня с написанием других романов в том же жанре. Я, хоть и не разделял полностью его энтузиазма, пошел ему навстречу. В результате, с тех пор как стали печататься мои романы, я полностью отказался от прежней привязанности и всю свою энергию, все старания обратил на новую страсть.

В самом деле, тот момент, когда вдохновение повелело мистеру Верну писать по-новому, стал по-настоящему счастливым для молодежи. Кто из современных юношей и девушек предпочтет самое прекрасное стихотворение захватывающим дух приключениям капитана Немо или трюкам Робура на его бесподобном «Альбатросе»?

Между тем поэтическая сторона таланта мистера Верна часто проявляется в его описаниях. Вспомните, например, очаровательный роман «Черная Индия»[929], где мы найдем виртуозно-утонченную характеристику девушки Нелл, покидающей подземелье, в котором она провела всю жизнь, и впервые наблюдающей с Артурова Седла великолепие солнечного восхода в Шотландии.

С привычной ему скромностью мистер Верн отказывается считаться автором удивительных изобретений, наводнивших его сочинения.

— Я просто выдвигал гипотезы, — заметил он, — потом, хорошенько обдумав, переносил возникшие у меня идеи в практическую плоскость, в дальнейшем разрабатывая их более или менее убедительным образом в своих целях.

— Но многие из ваших гипотез, двадцать лет назад отвергавшиеся как невероятные, уже воплощены в жизнь? — не унимался я.

— Да, это так, — ответил мистер Верн. — Но мои предположения — лишь естественное продолжение современной научной мысли, и как таковые их, несомненно, могли бы предсказать, кроме меня, десятки других людей. Появление таких изобретений было неизбежно, предсказывали их или нет, и самое большее, на что я могу претендовать, — так это на то, что заглядывал в будущее несколько дальше моих критиков.

В этот момент к нам присоединилась мадам Верн, очаровательная седовласая леди, испытывавшая огромное удовольствие от триумфов своего супруга. Я спросил, помогала ли она созданию некоторых произведений.

— Совсем нет, — ответила она. — Я не принимаю участия в творчестве мужа. Когда роман полностью закончен, я его читаю, но до выхода книги очень слабо представляю ее содержание. Думаю, вы заметили, — продолжала мадам Верн, — что большинство наиболее значительных героев моего мужа — англичане. Он восхищается вашими соотечественниками и говорит, что они великолепно подходят для его романов.

— Да, — подхватил мистер Верн, — англичане, вследствие своей независимости и самообладания, дают превосходных героев, в частости как это было в случае с мистером Филеасом Фоггом, когда интрига романа то и дело сталкивает их со значительными и совершенно не предвиденными трудностями.

Я позволил себе напомнить мистеру Верну, что подобный комплимент не совсем понятен с английской стороны Ла-Манша. В то же время редко кто из молодых здравомыслящих британцев не проводил с большим удовольствием хотя бы несколько часов в компании того или другого выдающегося путешественника из числа героев Жюля Верна.

— От подобных слов я испытываю чувство гордости, — ответил автор. — Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем известие о том, что мои книги способствуют пробуждению интереса и обучению молодых людей (ибо я всегда считал, что книги должны быть в какой-то степени назидательными), в том числе у тех, с кем я никогда бы не смог вступить в контакт иным образом. В теперешнем моем бедственном положении я получаю от английских читателей бесчисленные телеграммы и выражения симпатии. Совсем недавно я был растроган, получив от моих юных друзей с Альбиона великолепно подобранную трость.

— Вы, конечно, бывали в Англии?

— Да, много лет назад, еще совсем молодым человеком. Я добрался до Саутгемптона на собственной яхте, а потом съездил в Лондон и, осмотрев большую часть его достопримечательностей, отправился в Брайтон[930], найдя его очаровательным местечком, со всеми этими молами и великолепными променадами[931]. Однако лучше всего я знаю Ливерпуль, поскольку прожил там некоторое время с друзьями и смог отлично изучить доки и реку Мерси, которые пытался описать в «Плавающем городе».

— Доводилось ли вам когда-либо посещать Шотландию или Ирландию?

— Да, я совершил очень приятное путешествие по Шотландии, где среди прочего посетил Фингалову пещеру на острове Стаффа. Этот обширный провал с таинственным полумраком, темными, поросшими водорослями гротами, изумительными базальтовыми колоннами поразил меня в высшей степени; ему я обязан зарождением идеи книги... — Верн прервался. — Я что-то позабыл ее название. Ты не помнишь? — спросил он у жены.

— «Зеленый луч», не так ли? — подсказала мадам Верн.

— О да, конечно, «Зеленый луч». Вы должны извинить меня, — прибавил он, рассмеявшись, — если из стольких названий не всегда сразу вспоминается нужное.

Замысел многих книг господина Верна некоторым образом связан с тем или иным событием в его жизни.

Кроме «Пяти недель на воздушном шаре» и «Зеленого луча», сюжет «Плавающего города» подсказан путешествием в Америку на борту «Грейт-Истерн». А завязка «Вокруг света в восемьдесят дней», возможно, самого знаменитого из его романов, основана на простом рекламном объявлении для туристов, случайно увиденном в газете.

Я спросил у мистера Верна, какая из его книг нравится ему больше всего.

— Меня часто спрашивают об этом, — ответил хозяин. — По-моему, автор подобен отцу: у него не должно быть любимчиков. Он должен равно ценить все свои творения, потому что все они являются плодом его стараний, пусть и создавались в разном настроении и с неодинаковым приложением темперамента; каждое произведение отражает предельное напряжение мысли и творческой энергии автора в момент их рождения.

Тем не менее, — продолжал он, — хоть лично у меня нет никаких предпочтений, это не означает, что таковых нет у моих читателей. Возможно, и вы, к примеру, сможете выделить роман, который вам нравится больше других.

Я ответил, что для меня наиболее близок конечно же «Двадцать тысяч лье под водой», но главным фаворитом остается «Михаил Отрогов», переделанный в драматическую форму и исполняемый как раз в эти дни на сцене парижского театра «Шатле».

Господин Верн был заинтересован сообщением о том, что я видел этот спектакль как раз накануне вечером, и, оживившись, поднялся с кресла, закидывая меня вопросами.

— Скажите, удачно ли он поставлен? — спросил он. — Хорошо ли его принимает публика?

Я заверил его и в том, и в другом. В самом деле, огромная сцена «Шатле» позволила развернуться постановщикам в полной мере: в одной из сцен на подмостках было свыше трехсот актеров, многие из них — верхом.

— Теперь я редко езжу в Париж, — сказал мистер Верн, — но в здешнем театре у меня забронирована ложа, и я часто бываю там. Я очень доволен Амьеном; спокойная атмосфера города подходит мне как нельзя лучше, и у меня нет никакого желания куда-то ехать ради перемены обстановки. Мы живем в этом доме более двадцати лет, здесь написано большинство моих книг. Несколько лет назад мы переехали в другой дом, расположенный на углу улицы Шарля Дюбуа, но тот особняк был слишком велик для наших нужд, и мы быстро вернулись.

— Полагаю, когда вы пишете, поток мыслей овладевает вами, лишь когда вы полностью уходите в себя?

— Напротив, — вмешалась мадам Верн. — В этом отношении у мужа нет никаких трудностей. Мы не предпринимаем особых предосторожностей. Он спокойно работает наверху, на втором этаже, и никакой шум его, кажется, не беспокоит. И я, и мои дочери можем делать всё, что хотим, не встречая возражений с его стороны.

— А каков метод вашей работы, месье? — спросил я.

— Мой метод? До самого последнего времени я вставал неизменно в пять часов утра и считал необходимым писать в течение трех часов, до завтрака. Основная масса работы выполняется именно в это время. Хотя позже, днем, я привык работать еще в течение двух часов, но почти все мои романы написаны в те ранние часы, когда большинство людей еще спит. Я всегда любил много читать, особенно ежедневные газеты и еженедельники. У меня вошло в привычку сохранять поразившие меня статьи или отрывки из них, чтобы в дальнейшем на них ссылаться. Именно таким путем я концентрирую свою мысль и в то же время остаюсь в курсе всех научных новостей. Работа эта, согласен, обременительна, но результат с лихвой оправдывает затраченные усилия. При надлежащей классификации даже через несколько лет не испытываешь никаких трудностей с нахождением нужной вырезки.

Большинство читателей поразились бы, увидев в подходе Верна сходство с методом покойного Чарлза Рида[932], столь энергично защищавшимся этим писателем как единственное удовлетворительное средство адаптации автора к калейдоскопической смене событий.

— Какое место в вашей жизни занимают книги современных английских писателей?

— Я прочел много произведений выдающихся английских прозаиков и поэтов, но, к сожалению, не в оригиналах, а в переводах. Мне кажется, что я очень много потерял, не обучившись в свое время английскому языку. Но удобный случай я упустил, а начинать изучать его сейчас мне уже поздно.

— А кто ваш любимый писатель?

— Из ныне живущих или из умерших?

— Давайте остановимся на уже умерших.

— Мне не надо думать над ответом, — с восторгом сказал мистер Верн. — Больше всех я ценю Чарлза Диккенса, намного превосходящего прочих поразительной силой и легкостью выражения. Как юмор соседствует на страницах его книг с изысканным пафосом! Какими реалистичными кажутся его персонажи! Их диалоги звучат как живая речь! Я вместе с женой постоянно перечитываю его шедевры: «Дэвида Копперфилда», «Мартина Чезлвита», «Николаса Никльби», «Лавку древностей» — не так ли?

— Oh, oui! — эмоционально ответила мадам Верн. — II a vraiment du cceur[933].

Конечно, приятно слушать автора, отзывающегося о другом писателе со столь неподдельным восхищением, в особенности тогда, когда их, как в данном случае, разделяют не только огромные различия в стиле, но и национальные барьеры.

— А среди живущих авторов кого вы предпочитаете? — спросил я.

— Это очень трудный вопрос, — задумчиво сказал Верн. — Мне надо подумать, прежде чем ответить... Я думаю, что уже можно, — проговорил он через какую-то минуту. — Есть один писатель, сочинения которого привлекают меня необычным воображением автора, и я слежу за его книгами с большим интересом. Я имею в виду мистера Г.-Дж. Уэллса. Кое-кто из моих друзей внушал мне, что его произведения в какой-то степени похожи на мои собственные, но мне кажется, что они ошибались. Уэллса я считаю чистым выдумщиком, заслуживающим самой высокой похвалы, но наши методы совершенно непохожи. В своих романах, описывая те или иные изобретения, я всегда пытаюсь опираться на реальную почву и не ссылаться на те процессы или материалы, которые находятся за пределами знаний или технологических возможностей современного инженерного дела.

Возьмем, к примеру, «Наутилус». Если посмотреть на него внимательно, то это подводный механизм, в котором нет ничего чрезвычайного, неизвестного современной науке. Он погружается или всплывает в соответствии с реальными, хорошо изученными процессами; детали управления кораблем и его движитель полностью рациональны и понятны. Даже его движущая сила не составляет секрета. Единственное, в чем я допустил вымысел, — в применении этой силы, но здесь я преднамеренно оставил пробел, чтобы читатель мог сделать свое собственное заключение: эдакий простой технический пропуск, заполняемый, как говорится, каждым натренированным и достаточно практическим умом.

Создания мистера Уэллса относятся бесспорно к довольно далекому от наших дней времени и уровню научных познаний; этим я не хочу сказать, что они выходят за рамки возможного. Он выдумывает не только сами машины, но и материалы, из которых они изготовлены. Возьмите, например, роман «Первые люди на Луне»[934]. Вы помните, что здесь автор ввел абсолютно новое антигравитационное вещество, но мы не находим никаких намеков ни на способ его изготовления, ни на фактический химический состав. Более того, уровень современной науки не позволяет сейчас предсказать метод, каким такое вещество может быть получено. Равным образом и в «Войне миров»[935], романе, которым я бесконечно восхищаюсь, до конца остается неясным, что за существа эти марсиане, как они получают чудесный тепловой луч, используя его для нанесения столь ужасного опустошения в рядах противника.

Напоминаю, — продолжал мистер Верн, — высказав все это, я не хочу пренебрежительно отнестись к методам господина Уэллса. Напротив, я очень высоко ценю его одаренный богатым воображением гений. Я только противопоставляю наши стили и выделяю фундаментальное различие, между ними существующее; и хочу, чтобы вы ясно поняли, что я не высказываю каких-либо суждений о преимуществах одного или другого. Ну а теперь, — добавил он, поднимаясь, — я вижу, что начинаю утомлять вас. Время за беседой проходит так быстро, и мы, знаете ли, проговорили больше часа.

Я заверил мистера Верна, что должно бы пройти много таких часов, прежде чем почувствуешь усталость в его присутствии, но уважение к его времени заставляет меня скрепя сердце закончить визит.

С очаровательной старомодной любезностью хозяин и мадам Верн дали понять, что проводят меня до выхода. Выйдя на солнечную улицу, я в последний раз бросил взгляд на знаменитого писателя: доброжелательный седовласый мужчина стоял в дверях прихожей. Его живой голос — «Аи revoir»[936] — догнал меня на мощеной улице и долго еще приятным отзвуком отдавался в ушах, хотя Амьен давно остался позади мчащегося в Дьеп[937] экспресса.

Эдмондо де Амичис

ПОСЕЩЕНИЕ ЖЮЛЯ ВЕРНА

Мы[938] поехали разыскивать Верна в Амьене, маленьком городке в двух с половиной часах езды по железной дороге от Парижа; писатель живет там постоянно в течение всего года. Письмо, отправленное моим хорошим другом Капони, вселило в меня уверенность, что прием будет более чем любезным, и это подогревало мое давнишнее желание, а также желание двух моих дорогих мальчишек, ехавших со мной, лично встретиться со знаменитым и любимым автором «Необыкновенных путешествий», известного нам только по его книгам: у нас даже не было фотографии Верна. По дороге мы говорили о странном стечении обстоятельств, когда здравствующий французский писатель, да еще такой знаменитый, почти не дает информации о себе и о своем образе жизни, тогда как почти все другие авторы постоянно оповещают общество о себе в деталях подробных и даже интимных, как если бы речь шла о королях или императорах. Тайна, окружающая Жюля Верна, подогревала наше любопытство.

Мы постучали в дверь маленького особняка, стоявшего у входа на пустынную улицу в богатом квартале города, казавшемся, однако, безлюдным. Дверь открыла служанка, которая повела нас через маленький сад в приемную на первом этаже, залитую солнечным светом; и сразу же навстречу нам вышел улыбающийся Жюль Верн.

Если бы мы встретились с ним на улице, то, не зная его, я бы принялся гадать о роде его занятий. Я бы признал в нем отставного генерала, преподавателя физики или математики, министерского столоначальника, но ни в коем случае не художника. Он вовсе не выглядел на восемьдесят лет, а именно к этому рубежу он уже приближался[939]; манерой держаться он несколько напоминал Джузеппе Верди[940]: серьезное добродушное лицо, никакой артистической живости во взгляде и разговоре, простейшие манеры, печать предельной откровенности в малейшем проявлении чувств и мыслей. Язык, жесты, манера одеваться человека, для которого нисколько не важно первое впечатление о нем, — все это, помимо удовольствия просто видеть его, привело меня в изумление. Несмотря на добрый взгляд и обходительность в обращении, я не находил ничего общего между стоявшим передо мной Верном и той личностью, которую создал в своем воображении. Мне пришли на память слова, в шутку брошенные одним из моих туринских друзей: «Вы едете поглядеть на Жюля Верна? Но ведь никакого Жюля Верна не существует! Разве вы не знаете, что “Необыкновенные путешествия” сочиняет группа авторов, взявших коллективный псевдоним?» Мое изумление возросло, когда писатель, вынужденный рассказывать о своих произведениях, делал это как-то рассеянно, как будто говорил о чужих вещах или, лучше сказать, о вещах, в которых не было никакой его личной заслуги, словно речь шла о коллекции почтовых марок или монет, уже давно приобретенных им, словно он делал это из необходимости чем-нибудь заняться, а не из страсти к искусству. Не раз он пытался увести разговор от собственной персоны, вежливо переводя его на кого-нибудь другого. Когда же это не удавалось, он ловко переключался на двух молодых гостей. Однако в конце концов прямой вопрос вынудил его рассказать о том, как зарождается у него замысел романов, как он пишет, и сделал это Верн немногословно, очень просто и до удивительного ясно.

* * *

Вопреки моим предположениям он не придумывает сначала характеры героев и события нового романа, а позже изучает место действия в одной или нескольких странах. Напротив, он прежде всего знакомится с историей и географией тех или иных стран, даже не пытаясь что-либо сочинить, до тех пор, пока не опишет их полностью и подробно. Личности, главные события и эпизоды романа постепенно зарождаются в его голове во время чтения, являющегося самоценным занятием, а не простым источником полезной информации для книги. Самые разнообразные сведения по физике, химии, астрономии и естественной истории обильно насыщают его романы; ему не надо годами отыскивать эти данные в научных трудах. Подобного рода издания были его любимыми книгами с ранних лет, и весь собранный им материал он хранит в своей памяти или собирает в огромной картотеке, постоянно пополняемой в ходе чтения книг, журналов и газет. Он игнорирует всё, что не связано с путешествиями, открытиями, природными явлениями, необычайными происшествиями или личностями либо не может каким-нибудь образом быть использовано в его будущих книгах.

В отношении выбора стран, которые становятся местом действия его романов, Верн руководствуется одной идеей, и мне самому никогда бы не удалось угадать ее. Его замысел состоит в описании всего земного шара, и писатель перебирается из одного региона в другой в некоем заранее предопределенном порядке, не пересекая своих прежних маршрутов, кроме как в случае крайней необходимости, и при этом так быстро, как только возможно. Таким вот образом он «объехал» уже многие материки и, учитывая количество его романов, способен воплотить свой план до конца. «Хватит ли мне времени на это?» — улыбаясь, спрашивает он. Верн надеется, что хватит, если он сумеет не потерять ни одного дня. Он регулярно пишет по два романа в год, но издателю передает только один, чтобы книги не появлялись слишком быстро, одна за другой. Тем самым всегда сохраняется некоторый запас, и готовые романы ждут своей очереди. По вечерам он ложится спать в восемь часов. В четыре утра уже пробуждается и работает до девяти. Таков его образ жизни, если только Верн не отправляется в путешествие. Писатель надеется точно так же распределять свое время как можно дольше. «Мне надо работать, — добавил он. — Работа стала для меня жизненно необходимой функцией. Когда я не работаю, мне кажется, что я перестаю жить».

* * *

Именно в этот момент нас приятно удивило появление госпожи Верн. Представьте себе корону красивых седых волос над круглым, свежего оттенка лицом, большие светлые, постоянно смеющиеся глаза, девический рот, полный доброты и нежности, — и вы получите набросок ее портрета. К простоте манер мужа добавьте живость и грацию, к его чистосердечию — некоторую наивность языка и души, заставляющие предположить, что волосы могут быть припудрены, а легкие знаки, оставленные временем на еще цветущем лице, сделаны, чтобы обмануть мир, кисточкой художника-миниатюриста, — и портрет будет полным. Она заговорила об Италии, вспоминая роскошный прием, совершенно особенным образом устроенный ее супругу в Венеции.

— Знаете, — сказала госпожа Верн, — они иллюминировали фасад гостиницы и написали имя мужа огоньками.

Потом она рассказала о любезном господине, посетившем Верна в Неаполе, чтобы высказать писателю свое восхищение, и не назвавшем себя. Потом оказалось, что это был австрийский эрцгерцог, приславший писателю из Вены блестящее историческое исследование[941]. И все это мадам Верн рассказывала с какой-то исключительно любезной и удивленной интонацией, как сделала бы супруга только что вышедшего из неизвестности писателя, объявляя о первых неожиданных удовольствиях, принесенных ей славой мужа. И почти такую же неосведомленность о собственной популярности продемонстрировал господин Верн, внезапно спросивший меня:

— А вы знаете, что мои книги переведены на многие языки?

Хозяйка любезно сообщила мне также, что ее муж уже несколько лет является городским советником Амьена и выполняет свои обязанности весьма усердно. И сам хозяин не раз возвращался к этой теме, словно показывая, что ему сподручнее говорить о городской администрации, чем о литературе. Госпожа Верн между тем выразила сомнение в том, что его переизберут на следующий срок. Когда же я удивленно спросил, почему она в этом сомневается, она, став серьезной, вполголоса ответила:

— Прилив демократии, любезный; ςа monte, ςа monte partout[942].

Потом оба супруга поведали мне о ненарушаемом покое провинциальной жизни, раскрыв передо мной свою душу до самого дна. Достаточно сказать, что ни один из них вот уже восемь лет не был в Париже. Самое большое их развлечение состоит в посещении два раза в неделю местного театра, где дают какую-нибудь комедию или оперу. В эти необычные вечера, дополняя, так сказать, праздник, они обедают в гостинице, расположенной напротив театра, «словно молодые супруги в свадебном путешествии». Оздоровительные прогулки, редкие визиты, работа по дому, литературное творчество и чтение — все это совершается ежедневно, в строго определенные часы, словно во имя соблюдения однажды установленного распорядка дня. Кто бы мог когда-либо предположить, что так живет человек, выдумавший множество чудесных историй, столько странных персонажей, отличающихся беспорядочным и беспокойным образом жизни, перелетающих, подобно ласточкам, из одной страны в другую в поисках непредвиденных приключений и бурных потрясений?

* * *

А чтобы познакомить с приветливостью и простодушием супругов Верн, чтобы дать представление об их спокойной и размеренной жизни, в которой малейшее необычное событие вызывает любопытство и становится предметом обсуждения, я должен рассказать об одном маленьком эпизоде нашей милейшей беседы. Он мог бы быть с успехом использован в комедии, став характерным приемом для описания «атмосферы». Мягко упрекнув меня за то, что я не пришел пораньше, дабы позавтракать с ними, супруги спросили, в каком кафе я завтракал. Я не помнил названия ни заведения, ни улицы.

— Сейчас определим. По какой улице вы шли с вокзала?

— Я пошел по такой-то улице, добрался до площади и свернул налево.

Тогда супруги назвали мне несколько ресторанчиков, описав их вывески, вестибюли, некоторые другие особенности каждого из них. Ни одно описание не подходило к моему кафе.

— И все-таки в каком-то из них вы побывали... В каком же?

Госпожа и господин Верн начали обсуждать этот вопрос между собой: возможно, то, возможно, другое... А может быть, я упустил какую-то деталь?

— Вы уверены, что свернули налево?

— Разумеется.

— А какое расстояние вы прошли?

Я ответил, и они принялись рассуждать.

— Это произошло перед такой-то и такой-то лавкой. Вы сказали, что вошли в большой зал на первом этаже?

— Да...

Однако все рассуждения были бесполезны: какие-то приметы не совпадали, что-то постоянно не сходилось. Они терзали свое воображение, будто решали ребус. Они хотели найти решение любой ценой. А верно ли мы согласовали исходный пункт?

— Что за площадь, где вы повернули? Помните какие-нибудь детали?

И разговор продолжался в том же духе, не приводя к результату, что заметно их огорчило.

— О, в конце концов, — спросил Верн, — вы узнаете этот ресторан, если увидите его? Не правда ли?

— Несомненно.

— Ладно, тогда мы пойдем вместе по той самой улице, и вы нам укажете этот ресторан.

— И тогда, — добавила госпожа Верн, — тайна прояснится.

Не могу передать тот благожелательный тон, с каким всё это говорилось; они казались отцом и матерью, расспрашивающими во всех подробностях сына о его первом самостоятельном путешествии, желая испытать вместе с ним все то, что сын пережил вдали от них. Даже месяц, прожитый рядом с ними, не позволил бы мне так глубоко проникнуть в их души, как сделала это короткая беседа, во время которой я слушал их, улыбаясь, с плотно сжатыми от волнения губами.

* * *

Верн предложил нам осмотреть дом. Мы поднялись наверх. Там повсюду нас встречала строгая и простая элегантность. Не было и следа дорогой обстановки, которую он мог бы себе позволить, с тех пор как авторские права на драматические произведения стали приносить ему доход, достаточный для того, чтобы почувствовать себя богатым. Любопытен кабинет: он служит одновременно и рабочей комнатой, и спальней. Сама комната малюсенькая; она напоминает каюту капитана корабля. В одном из углов, напротив широкого окна, стоит большой письменный стол, покрытый зеленой скатертью, заставленный симметрично расположенными книгами и заваленный картами. В противоположном углу приютилась маленькая походная кровать, узкая и очень низкая, не прикрытая какой-либо драпировкой. На таком солдатском ложе Жюль Верн спит почти от заката до первых проблесков утра, зимой и летом, и, насколько мне известно, уже много-много лет. Залитая солнечным светом комната смотрит в длинный уединенный проход, за которым виднеются башни знаменитого амьенского собора. На столе лежали какие-то рукописи. Я разглядывал их с большим любопытством: листы были покрыты тесно сжатыми строчками, составленными из мелких букв, правильными и твердыми; исправлений я заметил очень немного. Жюль Верн, как правило, после окончания работы по подготовке романа, после долгого вынашивания замысла, пишет быстро. Когда он вместе с моими сыновьями ушел в библиотеку, его жена воспользовалась случаем, чтобы вполголоса, своим простодушным дружеским тоном предупредить меня, и ее слова меня потрясли. Она рассказала, что здоровье Верна заметно ухудшилось по сравнению с прошлыми годами в результате одного происшествия, о котором я ничего не слыхал. Его потерявший рассудок племянник безо всякого повода набросился на Верна с пистолетом в руках и тяжело ранил дядюшку в бедро, отчего писатель долгое время болел. Именно после этого случая, кажется, добавила она, супруг продал свою прелестную яхту[943], на которой в свое время посетил Италию, полагая, что необходимость вести спокойную жизнь не позволит ему больше совершать морские путешествия.

* * *

В соседней с кабинетом комнате хранится богатая коллекция книг о путешествиях, научных трудов и географических атласов. В одном шкафу собраны переводы написанных хозяином романов: сотни томов самого разного размера на всевозможных языках, в том числе переводы на арабский и японский. В другом шкафу стоят все французские издания. «Восемьдесят томов», — сказал он, улыбнувшись и покачав головой, как будто хотел сказать: «Восемьдесят лет!» Книги располагались по дате написания, одна за другой, образуя яркую шеренгу, многоцветную, сверкающую и славную, словно боевые знамена.

О, сколько мыслей о пережитом нахлынуло на меня, когда я вглядывался в этот блестящий строй — напоминающий об удовольствии от знакомых книг, испытанном во времена ранней юности, об утешении и отдыхе, дарованных ими в зрелые годы! Как много дорогих мне воспоминаний о планах на будущее, обширных и странных снах, в которые я погружался после прочтения одного из этих романов. Какие фантастические картины лесов, пустынь и океанов, ледяных и огнедышащих гор, таинственного одиночества за пределами Земли, в межпланетном пространстве, ужасающих пропастей на суше и на море, изумительных и наводящих страх катаклизмов! В голове у меня разом зазвучали имена Немо, Гаттераса, Гранта, Строгова, Крутиса, Ро-бура — личностей таинственных и исполинских, изобретателей поразительных машин, открывателей неизвестных миров, жертв и героев гигантской схватки с природой. За ними возникла вереница экстравагантных типов, комических фигур, остроумных и милых оригиналов из разных стран: от Ардана до Паганеля, от Керабана до Гамбалесты и китайского философа из «Треволнений»[944], вызывавших в юности взрывы доброго смеха. Еще дальше виделась неисчислимая толпа мелких персонажей всевозможных званий и национальностей, персонажей, описанных несколькими мазками умелой кисти, путешествующих по суше, морю или воздуху и даже в недрах земного шара, в морских пучинах и в эфирном пространстве, испытывающих при этом тысячи трагических, фантастических и просто забавных приключений, приводящих к счастливому концу. Книги Верна написаны просто и дружелюбно, слегка приукрашены умеренными поэтическими нотами; все они наполняют душу здоровым ощущением жизни, стремлением к движению и труду, заботливой любовью к природе и восхищением воинствующей и неустрашимой наукой, высоким и радостным пониманием человеческих судеб. Предаваясь подробным размышлениям, я еще раз поразился, что при чрезвычайной популярности этих восьмидесяти томов, разлетевшихся по всему свету, такое многообразие родилось в голове простого, спокойного человека, ведущего размеренную жизнь, а его поистине фантастические замыслы изложены неторопливым и ровным языком. Помня бесчисленные образы, созданные его воображением и оставшиеся в памяти миллионов читателей как близкие и живые люди, я был несказанно изумлен той любезной простотой, с которой он ответил на экспрессивность моих суждений. «Видите ли, — сказал Верн, — такая огромная популярность моих произведений в значительной мере объясняется тем, что я всегда старался, пусть и в ущерб мастерству, писать каждую строчку так, чтобы ее могли прочесть даже мальчишки, для которых я, собственно говоря, и пишу и которых люблю».

* * *

Я попросил у него фотографию; Верн оставил на ней автограф, начертав псевдоним той самой «кооперативной ассоциации», которая, как сказал бы мой туринский друг, придумала все эти книги. Жена писателя заметила, что супруг забыл поставить дату, и тогда я обратился к ней, чтобы эту дату поставила она сама и таким образом я получил бы и ее автограф. Она улыбнулась, не понимая, чего я хочу. Но в конце концов, продолжая улыбаться, написала дату. Потом мы все вместе вышли из дома, и с этого момента Жюль Верн стал обычным городским советником Амьена. Показав мне расположенный по соседству с его домом цирк — муниципальную собственность, — служащий также местом проведения собраний и народных праздников, он много поведал о строительных работах, школах, городской демографии, пересыпая свой рассказ вопросами об управлении итальянскими городами, и мне показалось, что ему доставляет удовольствие мысль о том, что он говорит с находящимся на отдыхе городским советником Турина. Я, конечно, опасался признаться ему, что отдых этот у меня пожизненный. Мы направились к центру города. Было воскресенье, и мы встречали множество людей. Госпожа Верн время от времени отставала, чтобы перекинуться парой фраз со знакомыми, проявлявшими к ней должное уважение и удивлявшимися тому, что видят ее вне дома в столь необычное время. Она смеялась с жизнерадостностью, присущей воспитаннице монастырской школы, отпущенной на каникулы по чрезвычайным обстоятельствам. Потом мадам трусцой догоняла нас. Оказавшись со мной на небольшом отдалении от мужа, она скороговоркой повторяла свое недавнее наставление и рассказывала о редких душевных достоинствах мужа, напирая на это, словно я сомневался в них и никак не хотел согласиться:

— Знали бы вы, как добр и великодушен Жюль Верн!

— Знаю, — ответил я, — и вижу, что это известно всем.

В самом деле, сколько бы взрослых и детей, притом различного социального положения, мы ни встречали, все с уважением и крайним почтением здоровались с моим спутником, хотя, возможно, среди встречных попадались и избиратели, которые, кланяясь Верну, приветствовали в его лице не писателя, а городского советника.

Мы пошли к зданию мэрии, потому что кафедральный собор уже видели, а в мэрии Верн повел нас в художественную галерею, где господин советник обратил мое внимание на сомнительную цитату из Данте[945], нацарапанную на краешке великолепной современной картины, после чего повел посмотреть на зал заседаний муниципального совета. Верн рассказывал нам историю здания с многочисленными административными и политическими подробностями. В конце концов, когда мы вышли на улицу, супруги почти в один голос сказали с оттенком надежды на удовлетворение своего любопытства:

— Теперь стоило бы посетить ваше благословенное кафе.

И мы отправились его разыскивать.

* * *

Когда я остановился посреди улицы, бормоча «Вот оно...», они удивленно переглянулись.

— Но это же первое кафе, какое мы вам назвали! — сказали они. — Видите, мы просто запутались в топографии.

— Ладно, мы его нашли, и задачка решена.

— Теперь надо отпраздновать находку, — добавил Верн и предложил зайти в кафе и выпить пива.

Сам он выпил всего лишь глоток, зато госпожа Верн осушила целый бокал, отпуская при этом шуточки с прямо-таки девичьей жизнерадостностью.

— Знаете, — призналась она мне, — мы уже четыре или пять лет не были в кафе... Здешние дамы не привыкли ходить по кафе. Это посещение — событие для меня...

Она сидела перед большим окном, выходящим на улицу, и все прохожие узнавали ее, делали удивленные лица и приподнимали шляпы. Госпожа Верн от души над этим смеялась и сообщала мужу:

— Прошел тот-то и тот-то.

Верн сам, казалось, радовался девической веселости жены, хотя с его уст по-прежнему не сорвалось ни одной шутки, а на лице не проявилось ни грамма веселости, кроме короткой благожелательной улыбки, ни малейшего признака той свежей комической ноты, столь часто встречающейся в его книгах. Но как замечательно проявилась его душа в безыскусной деликатности, которая мелькала и в глазах, и в голосе, в молчаливой, но, как мне показалось, вдумчивой благосклонности. Я глядел на эту пару, и мне казалось, как бывает порой со всеми, что я переживаю ситуацию, уже однажды случившуюся в прошлом. Это было настолько живое заблуждение, что я даже пришел в изумление. Я представлял, что я уже когда-то был в Амьене, приходил с Жюлем Верном и его женой в это кафе, что лично знаком с супругами уже много лет и долго-долго жил в их спокойном доме, в их милом и приятном обществе, будучи их давнишним другом, которому нечего уже познавать в их душе и личной жизни.

И я признался в этом на крытой платформе железнодорожного вокзала, куда они любезно проводили нас. Я сказал, что оставляю здесь свою душу и навсегда сохраню в сердце воспоминания об этом дне. И, конечно, мои слова были искренними, потому что добрые, улыбающиеся глаза моих спутников внезапно увлажнились; а потом и я, и мои сыновья ощутили в объятиях писателя всё то, что вложили в свои. Дорогой образ супружеской четы стоял перед нами до тех пор, пока нас не вырвали из прекрасного сна огни и гул парижского Северного вокзала.

Нелли Блай

В ГОСТЯХ У ЖЮЛЯ ВЕРНА

Месье и мадам Жюль Верн, сопровождаемые мистером Р. Шерардом, парижским журналистом, стояли на платформе и ожидали нашего прибытия.

Увидев их, я почувствовала то, что не могла бы испытать ни одна женщина в подобных обстоятельствах. Не знаю, испачкалось ли мое лицо в дороге, была ли в порядке прическа. Я с сожалением подумала, что если бы ехала на американском поезде, то смогла бы привести себя в порядок en route[946], так что, выйдя в Амьене и оказавшись лицом к лицу со знаменитым писателем и его очаровательной женой, выглядела бы как женщина и была бы такой же опрятной, как если бы принимала их у себя дома.

Но для сожалений времени было мало. Они подошли ко мне, и в ту же секунду я забыла о своем растрепанном виде, настолько теплым оказалось их приветствие. Красивые глаза Жюля Верна широко открылись — в них читались интерес и доброта, а мадам Верн встретила меня словно дорогую подругу. Не было чопорных формальностей, способных остудить доброту сердец; радушие проявилось с очаровательной любезностью, так что, прежде чем я провела достаточно времени в их обществе, они уже завоевали мое бесконечное уважение и привязанность.

Господин Верн направился к ожидавшим нашего прибытия экипажам, а мадам Верн шла рядом со мной, с улыбкой оглядывая меня с ног до головы, что на языке глаз, обычном языке всего животного мира, почти одинаковом для человека и зверя, означает: «Я рада встретить вас и очень сожалею, что нам не удастся поболтать». Мистер Верн элегантно помог своей супруге и мне забраться в двухместную карету, тогда как сам сел вместе с еще двумя джентльменами в другой экипаж. Оказавшись наедине с мадам Верн, я почувствовала себя крайне неловко, поскольку не могла говорить с нею.

Ее знание английского ограничивалось словом «Нет», а мое знание французского — словом «Oui»[947], и наше общение свелось к нескольким извиняющимся дружелюбным улыбкам, прерывавшимся редкими пожатиями рук. Мадам Верн — несомненно, весьма очаровательная женщина, и даже в столь неловком положении она делала все возможное, чтобы изменить его к лучшему.

Время шло к вечеру. Пока мы ехали по улицам Амьена, я с удивлением любовалась огнями больших магазинов, прелестным парком и многочисленными кормилицами, толкавшими перед собой детские коляски.

Когда наша карета остановилась, я вышла первой и подала руку мадам Верн. Мы оказались на широком, ровном тротуаре перед высокой каменной оградой, за которой я заметила остроконечные очертания дома.

Мистер Верн немного отстал от нас. Он поспешил к месту, где мы стояли, и открыл дверь в каменной стене. Войдя в нее, я оказалась в маленьком мощеном дворике, по всему периметру окруженном оградой и стенами дома.

Подскочила поприветствовать нас крупная черная косматая собака. Она прыгнула на меня, ее добрые глаза светились переизбытком чувств, и я, хотя люблю собак и оценила столь нежный прием, испытывала некоторые опасения, что столь чрезмерная демонстрация дружеского расположения может унизить мое достоинство, повергнув на землю на самом пороге дома знаменитого француза.

Мистер Верн, очевидно, понял мое состояние, отдал собаке короткую команду, и та, жалко опустив хвост, отправилась в одиночестве обдумывать свое поведение.

Мы поднялись по мраморным ступеням к вымощенной черепицей оранжерее, щедро уставленной различными растениями, что, однако, не создавало ощущения загроможденности, поскольку можно было разглядеть и оценить красоту каждого цветка. Мадам Верн провела нас в большую гостиную, темноватую в ранних сумерках зимнего вечера. Она сама подбросила вязанку сухих дров в широкий камин.

Тем временем мистер Верн поспешил освободить нас от верхней одежды. Не успел он это сделать, как в очаге уже с треском разгорелось пламя, отбрасывавшее мягкий, теплый свет в темную комнату. Мадам Верн подвела меня к креслу, стоявшему возле самого камина, а когда я села, заняла место в кресле напротив. Отогревшись, я спокойно осмотрелась.

Комната оказалась просторной, с обитыми драпировкой стенами, увешанными картинами, и мягким бархатным ковром; левую половину ее еще можно было разглядеть, но там, где начинался деревянный полированный пол, сгущалась темнота. На каминной полочке, как раз над головой мадам Верн, я заметила небольшие бронзовые статуэтки; когда языки пламени, жадно лизавшего сухое дерево, поднялись выше, я смогла разглядеть еще одну статуэтку в углу. Все кресла были искусно обиты очень дорогим парчовым шелком. Они стояли полукругом перед камином, расступаясь только перед маленьким столиком, на котором размещались несколько высоких серебряных подсвечников.

Подошел грациозный белый ангорский кот и потерся о мои ноги, но потом, увидев свою очаровательную хозяйку, сидевшую напротив, направился к ней и нахально забрался на колени, уверенный в радушном приеме.

Ближе всех ко мне оказался мистер Шерард. За ним расположился месье Жюль Верн. Он сидел на краешке кресла. Его снежно-белые волосы, несколько длинноватые и тяжелые, находились в художественном беспорядке. Окладистая борода, соперничавшая белизной с волосами, покрывала всю нижнюю часть лица, но блеск больших глаз, затененных густыми белыми бровями, быстрота речи и проворные движения крепких белых рук — все это свидетельствовало о жизненной энергии и воодушевлении.

Лондонский корреспондент сидел ближе всех к хозяину дома. Мадам Верн, дав коту какое-то лакомство, гладила его размеренными движениями белой руки, и улыбка не сходила с ее чувственных алого цвета губ; при этом она медленно переводила яркие черные глаза со своего супруга на меня.

Она была самой очаровательной из всех, собравшихся у камина. Представьте себе безукоризненной белизны энергичное лицо, гладко зачесанные белоснежные волосы, собранные в пучок на изящной голове, красиво посаженной на полных плечах. Добавьте сюда прелестно очерченные губы, ослепительную улыбку, большие очаровательные черные глаза — и у вас будет некоторое представление о красоте мадам Верн.

В тот день, когда она принимала меня, мадам Верн была одета в котиковый жакет и потертую муфту, а на ее седой голове красовалась маленькая черная бархатная шляпка. Когда дома она сняла верхнюю одежду, я увидела ее в муаровой юбке с боковыми складками, заложенными вперед, и прямой блузке, очень хорошо подходившей к ее невысокому росту и полной фигуре. Лиф был выполнен из черного шелковистого бархата.

В мадам Верн было, по моей оценке, не больше пяти футов двух дюймов роста[948], тогда как мистер Верн достигал пяти футов пяти дюймов[949]. Говорил Верн быстрыми отрывистыми фразами, а мистер Шерард своим ленивым чарующим голосом переводил мне всё, что говорилось.

— Был ли мистер Верн когда-нибудь в Америке? — спросила я.

— Да, однажды, — перевели мне его ответ.

— Но только несколько дней, и за это время успел повидать Ниагару. Я всегда очень хотел приехать еще раз, но состояние здоровья не позволяет мне совершать долгие путешествия. Я стараюсь встречаться с каждым вернувшимся из Америки и чрезвычайно высоко ценю сотни писем, ежегодно получаемых мною от американских читателей. В Калифорнии, например, есть один человек, пишущий мне уже много лет. Он сообщает новости о своей семье, своем доме и округе, словно бы я был его другом, а мы тем не менее никогда не встречались. Уговаривает меня приехать к нему в гости. И у меня нет другого такого страстного желания, кроме как увидеть вашу страну от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

Я спросила:

— А как родилась у вас идея романа «Вокруг света в восемьдесят дней»?

— Я нашел ее в газете, — услышала я в ответ. — Однажды утром раскрыл номер газеты «Век»[950] и увидел там дискуссию о подобном путешествии, а также расчет, убеждающий, что таковое можно совершить за восемьдесят дней. Идея мне понравилась, я начал обдумывать ее и обнаружил, что в газетном расчете не принята во внимание разница меридионального времени, и этот нюанс, подумалось мне, можно положить в основу сюжета. И я стал работать над романом. Если бы не было подобной развязки, мне бы, вероятно, и не пришло в голову написать такую книгу.

Я привык ходить на яхте, много путешествовал по интересным местам и описывал их на основе собственных наблюдений. Теперь же, когда здоровье не позволяет мне покидать дом, я вынужден прибегать к сведениям, почерпнутым из книг и пособий по географии.

Господин Верн спросил меня о маршруте путешествия, и я была счастлива поговорить с ним о том, в чем он понимает толк. И тогда стала перечислять:

— Мой путь лежит из Нью-Йорка через Лондон, Кале, Бриндизи, Порт-Саид, Исмаилию, Суэц, Аден, Коломбо, Пенанг, Сингапур, Гонконг, Иокогаму в Сан-Франциско и далее в Нью-Йорк.

— А почему вы не поедете в Бомбей, как это сделал мой герой Филеас Фогг? — спросил меня месье Верн.

— Потому что хочу сберечь время, а не спасти молодую вдову[951], — ответила я.

— Вам бы следовало перед возвращением спасти молодого вдовца, — пошутил мистер Верн.

Я улыбнулась словно обладательница высшего знания, как всегда делают в подобных ситуациях женщины, воображающие себя свободными.

Потом взглянула на наручные часы и сказала, что время меня подгоняет. Отсюда до Кале идет только один поезд; коль опоздаю на него, то вернусь в Нью-Йорк ровно на неделю позже намеченного срока.

— Если господин Верн не сочтет это бестактностью, то перед отъездом я хотела бы осмотреть его кабинет, — попросила я напоследок.

Он ответил, что будет очень счастлив показать мне его, а мадам Верн, как только перевели мою просьбу, вскочила на ноги и зажгла одну из высоких восковых свечей.

Она пошла впереди быстрой, пружинистой, девичьей походкой. Мистер Верн следовал за нею, слегка прихрамывая после ранения в ногу, а за ним поспешили к лестнице и мы. Миновав оранжерею, все оказались в маленьком помещении, перед винтовой лестницей.

Наверху, в холле, расположенном как раз над оранжереей, мистер Верн остановился, чтобы подождать нас, пока мадам Верн зажигала газовое освещение. Она открыла ведущую из комнаты дверь, и я присоединилась к ней.

Войдя в следующее помещение, я поразилась. Судя по предыдущим покоям, я ожидала от кабинета господина Верна простора и богатой меблировки. Я читала довольно много описаний рабочих апартаментов знаменитых писателей и почти завидовала (наша каморка в Нью-Йорке была такой маленькой и скудно обставленной) огромным пространствам, письменным столам, украшенным ручной резьбой и заставленным дорогими безделушками, редким картинам и гравюрам на стенах, богатым портьерам и, хочу признаться, полагала вполне естественным, что окруженные таким великолепием авторы имеют склонность давать волю воображению, приносящему им славу.

Но при виде кабинета мистера Верна я онемела от изумления. Он открыл решетчатое окно, единственное в комнате, а поспешавшая за нами мадам Верн зажгла газовый рожок, прикрепленный над низкой каминной полкой.

Комната оказалась очень маленькой; даже убогое логово в моем доме было, пожалуй, попросторнее. Обстановка ее была скудной и скромной. Перед самым окном находился плоский, покрытый скатертью стол. Обычного беспорядка, свойственного письменным столам большинства писателей, я не увидела, а в мусорной корзине, обычно с верхом заполненной тем, что писатели считают своей самой лучшей продукцией, виднелось лишь несколько мелких клочков.

На столе лежала аккуратная стопочка белой бумаги размером 8 х 10[952]. Это была часть рукописи романа, над которым в то время работал мистер Верн. Я жадно вглядывалась в листки, и тогда хозяин протянул их мне. Я увидела четкие каллиграфические строчки, столь аккуратные, что даже приняла их за стихи, так меня поразила тщательная опрятность французского автора. В некоторых местах прежний текст был густо зачеркнут чернилами, но вставок между строчками я не увидела и решила, что мистер Верн правит свои сочинения, удаляя липшее, а не добавляя новое.

Рядом с рукописью я заметила бутылочку чернил и перьевую ручку. В комнате находился только один стул, приставленный к столу. Другим предметом обстановки была широкая низкая кушетка в углу, и здесь, в этой комнате, со столь спартанской обстановкой, Жюль Верн написал книги, принесшие ему вечную славу.

Я наклонилась к столу и посмотрела через маленькое решетчатое окно, оставленное открытым. В полумраке в отдалении можно было различить шпиль кафедрального собора, а прямо внизу раскинулся парк, за которым виднелось отверстие железнодорожного туннеля, пропускавшего поезда под домом мистера Верна; по этому туннелю множество американцев ежегодно проезжает в Париж.

Рядом с кабинетом находится огромная библиотека. Обширная комната до потолка заставлена книжными полками, на них за стеклянными створками красиво расставлены ряды книг, стоящих целое состояние.

Пока мы рассматривали это литературное богатство, открывшееся нашим глазам, у господина Верна зародилась интересная мысль. Взяв в руки свечу и предложив нам следовать за ним, он вышел в холл. Там он остановился перед огромной картой, висевшей на стене, поднял свечу и указал на какие-то синие пометки. Еще прежде чем мне перевели его слова, я поняла, что на этой карте он разметил синим карандашом путь своего героя Филеаса Фогга до того, как отправил его в восьмидесятидневное кругосветное путешествие. Когда мы все подошли к Верну, он отметил на карте места, где мой путь пересекается с маршрутом Филеаса Фогга.

Пока мы спускались вниз, наши шаги невольно замедлялись. Наступило время прощаться, и я почувствовала себя так, словно расставалась с хорошими друзьями. Внизу, в гостиной, где мы прежде сидели, на маленьком столике появились вино и печенье. Мистер Верн объяснил нам, что вопреки своему обыкновению намерен выпить стакан вина, чтобы доставить нам удовольствие чокнуться с ним за успех моего необыкновенного предприятия.

Наши бокалы зазвенели, и он пожелал мне: «Доброго пути!»

— Если вы сделаете это за семьдесят девять дней, я буду аплодировать вам изо всех сил, — заявил Жюль Верн, и так я узнала, что он сомневается в моих возможностях совершить кругосветку за семьдесят пять дней, как было мною обещано.

Желая оказать мне любезность, он попытался заговорить со мною по-английски; и, когда его бокал коснулся моего, ему удалось сказать:

— Удачи вам, Нелли Блай!

Мадам Верн не отставала в любезности от мужа и по-своему выражала расположение ко мне. Она сказала мистеру Шерарду, что хочет поцеловать меня на прощание. Переводя мне ее пожелание, мистер Шерард добавил, что во Франции считается большой честью, если женщина хочет поцеловать постороннего человека.

Я не очень-то склонна к таким формальностям или фамильярностям, это как уж кому будет угодно, но туг и не подумала отказаться от знака столь деликатного внимания, протянула руку и наклонила голову, поскольку была выше ее, и мадам Верн нежно и с любовью расцеловала меня в обе щеки. Потом она подняла красивое лицо, давая и мне возможность поцеловать ее. Я не стала сильно наклоняться, чтобы поцеловать ее в губы, такие милые и красные, и показать, как мы делаем это в Америке. Озорство частенько наносит ущерб моему достоинству, но на этот раз мне удалось сдержать себя и вернуть ей поцелуй нежно, в ее собственной манере.

Хозяева, несмотря на наши протесты, с непокрытыми головами вышли в холодный дворик проводить нас и, пока я могла различить, всё стояли у калитки, махая мне руками на прощание, а свежий ветер трепал их седые волосы.

Дойч (?)

ЖЮЛЬ ВЕРН

В один из дней во многих газетах можно было прочесть следующее сообщение:

К сожалению, всё свидетельствует о том, что парусник «Сен-Мишель», вышедший по весне из Кротуа[953] в море и с тех пор не подававший о себе никаких вестей, погиб вместе со всем экипажем в северных водах. Команду парусника составляли Жюль Верн, популярный автор научных романов, обогативших издателя Этцеля, старый рыбак Александр Делон[954], известный своим хладнокровием и морской выучкой, да еще молодой матрос, исполнявший также обязанности кока[955]. «Сен-Мишель» являлся личной собственностью Верна, проведшего на его борту добрую половину жизни и написавшего или задумавшего там значительную часть своих интереснейших творений.

Вышедшие некрологи сопровождались более или менее верными биографическими сведениями. В прессе обоих полушарий, почитавших верновские романы, расточалась единодушная хвала писателю и вслед за ней выражалась глубочайшая скорбь по поводу его кончины. Но внезапно телеграф принес известие, что «Сен-Мишель» целехонек и без каких-либо повреждений вошел в бухту Соммы[956], что владелец яхты привез из долгих и опасных странствий новый роман, который наверняка принесет еще больше прибыли его издателю.

Жюлю Верну сейчас далеко за сорок. Он, как пишет Адриан Маркс[957] в парижской «Фигаро», у которой мы позаимствовали бегло набросанный портрет,

<...> хороший малый, любезный в обращении, а с незнакомыми почти по-женски робок. Некоторую сдержанность сохраняет он и по отношению к очень близким друзьям, но скромен он постоянно и, кажется, остается единственным, кто не знает о своем огромном таланте. Раньше он тщательно брился и был очень похож на лорда Байрона[958], но теперь носит окладистую бороду и напоминает бюст Демосфена[959] в античной галерее Лувра[960]. <...>

Удивительно одаренный и энциклопедически образованный, он использует в работе и свою поразительную память. Однажды он оказался в компании некоего римлянина, речь как раз зашла о Риме. Итальянец, родившийся поблизости от Капитолия[961] и там же проживающий до сих пор, удивился беглости речи и образности языка своего сотрапезника, описавшего один за другим все памятники и даже малоизвестные руины Вечного города. Потом Верн спросил про старого нищего, обычно занимавшего место на углу Виа-Сакра, против лавки пирожника.

— Он все еще стоит там.

— А жива ли красавица дочь ватиканского привратника?

— Да.

— А сделали ли ступени на лестнице к Форуму?

— Король отдал распоряжение на сей счет. Но оно еще не выполнено... Но, сударь, вы, похоже, знаете Рим получше меня, урожденного римлянина. Наверно, вы долго там жили?

— Я... Да моя нога никогда туда не ступала, зато я читал и читаю все значительные произведения, рассказывающие о вашем родном городе.

Мы, добавляет Маркс, знавшие, что так оно и есть, никак не могли согласиться с тем, что римлянин назвал Верна blagueur[962]. <...> Верну крайне антипатичен Юг. Он утверждает, что его притягивает Север.

— Да, о Полярном море можете говорить со мною всегда, но молчите про свое Средиземное. Это сонное, негневливое море; оно может пениться, сколько ему угодно, но я-то его морем не считаю. Когда я стою на средиземноморском берегу, мне кажется, что, приподнимись я на цыпочки, смогу увидеть противоположное побережье. Когда же я чихаю в Марселе, то мне слышится насмешливое «Будь здоров!» из Африки.

Он был поочередно адвокатом, драматургом, секретарем Лирического театра и комической оперы, потом биржевиком, пока блестящий успех «Пяти недель на воздушном шаре» окончательно не определил его жизненный путь. Как либреттист оперы-буфф он написал текст оперетты «Господин Шимпанзе» и был в те же времена участником вечеринок «Onze cent femmes»[963].

Эти вечеринки проходили в одном из кабинетов ресторана Еревана. На них собирались одиннадцать музыкантов и драматургов, которых многие из услышавших название этого дружеского кружка ошибочно считали донжуанами.

А компания называлась, собственно говоря, «Onze-sans-femmes» (что означает «Одиннадцать без женщин», а вовсе не «Одиннадцать сотен женщин»), потому что молодые люди поклялись не звать на свои сборища особ прелестного пола.

Когда Верн оказывается в кругу друзей, более интересного рассказчика не найти. Речь его столь же притягательна, как и книги. Прежде чем взяться за перо, он проживает судьбу персонажей. «Своих героев он выбирает только среди французов», — говорит Маркс, но это неверно; например, великолепный Мишель Ардан из «Полета вокруг Луны» был гасконцем...

Если его спрашивают, почему действие его романов часто обходится без женщин, Верн отвечает:

— Нет-нет! Никаких женщин! Они будут все время болтать, и тогда уже никому не удастся вставить ни слова.

Его чрезмерно богатая фантазия, всегда, однако, основывающаяся на логических и теоретически реализуемых постулатах, увлекает писателя к бессмысленным на первый взгляд проектам, хотя, по сути, они всего лишь слишком глобальные для рядового читателя.

— Я хочу описать всю Землю, — сказал он однажды, — и постепенно это желание исполняется. Вот здесь глобус, на котором я красными чернилами наношу свои путешествия (он смешивает собственные странствия с маршрутами своих героев), чтобы точно видеть, что еще надо сделать; только одного глобуса мне недостаточно. Я хотел бы посетить Вселенную, космос, звезды. Меня не всегда устраивают существующие средства передвижения, а значит, надо придумать новые. Десяток лет назад комета с плотным хвостом пересекла земную орбиту ровно через месяц после того, как в этой точке промчалась Земля. Предположим, что наша планета вследствие какой-то причины задержалась в пути...

Может быть, чтобы подобрать свой носовой платок? Надо подумать...

Нет, я говорю серьезно... Предположите, что Земля на месяц запоздала...

Ну?

Тогда бы произошло столкновение.

И мы бы все рассеялись в пыль?

Ничего подобного. Кометы не настолько злы; произошло бы простое столкновение. Возможно, комета прихватила бы с собой кусок нашего шарика, размером эдак с департамент[964]. Я бы случайно оказался там и, так как комета следовала бы по своей орбите, унося с собой департамент вместе с префектом и солидным запасом пригодного для дыхания воздуха, прожил бы несколько лет в звездном небе, стремительно уносясь вместе с кометой и обществом остроумных чиновников, делал бы записи в ожидании нового столкновения, чтобы возвратиться вместе с префектом и целым департаментом на эту удивительно малую в сравнении со Вселенной землю <...>.

Ах, — закончил Верн свое выступление, — это был сюжет новой книги[965]. После публикации «Страны мехов» и «Таинственного острова»[966] я займусь ее написанием.

Адольф Бриссон

ЖЮЛЬ ВЕРН

Мне захотелось в преддверии Нового года навестить господина Жюля Верна. Я желал отплатить ему за то добро, что он мне когда-то сделал. Мне было очень любопытно увидеть автора, чьи удивительные изобретения очаровали миллионы молодых французов, и поговорить с ним. Меня уверили, что он никогда не покидает города Амьена, где постоянно проживает. Я уведомил его о своем намерении и получил в ответ любезное письмо с согласием на встречу.

«Я всего лишь провинциал, — ответил мне господин Жюль Верн, — но хорошо знаю свою провинцию. Я покажу вам наш замечательный собор».

В указанный день я сошел с поезда в этом старом городе и спросил, где живет писатель. Когда станционный служащий, которому я задал свой вопрос, узнал, кто меня ожидает, он принял позу, исполненную почтения, и я понял по его услужливости, что отец Михаила Строгова очень высоко ценится в Амьене и его популярность по крайней мере сравнима с популярностью готических башен на полотнах Пюви де Шаванна[967] и знаменитого утиного pate[968], по праву ставшего гордостью столицы Пикардии. «Улица Шарля Дюбуа, красивый дом с кирпичной стеной перед входом; вы можете пройти туда вдоль железной дороги», — услышал я в ответ.

Звоном колокольчика я нарушил уединение дома по улице Шарля Дюбуа. Калитка приоткрылась, и я оказался посреди посыпанного песком дворика, слева от которого начинался радующий взор сад. Прямо перед собой я заметил пылающий очаг с начищенной до блеска медной посудой; из кухни доносились сладкие запахи. Справа находилась крытая веранда, занятая оранжереей. Кто-то спешил мне навстречу, спускаясь по ступеням. Это был он... Господину Жюлю Верну, родившемуся весной 1828 года, недавно исполнилось семьдесят; груз своих лет он несет с юношеской выносливостью, и, хотя давний инцидент привел к заметной скованности его ноги[969], разум его полностью сохранил живость молодости. Он ввел меня в гостиную, где к нам присоединилась мадам Верн, и я, согретый ее симпатией, сразу почувствовал себя непринужденно. Мадам Верн радушно и с милой грацией приняла меня в салоне, обставленном дорогой мебелью и украшенном изящными безделушками, а потом провела в маленькую комнату, где уже был накрыт стол для завтрака.

— Наша столовая слишком просторна, и мы вдвоем едим здесь. Сегодня мы добавили прибор для вас.

Господин Верн позавтракал яйцами и зеленым салатом, словно был вегетарианцем. Мадам Верн выбрала птицу. И пока я отчасти из вежливости, отчасти из гурманства поспешил отведать разнообразные вкусные кушанья, специально приготовленные для меня, хозяева занимали меня беседой, то рассказывая об амьенском самоуправлении, то вспоминая давние парижские времена. Господин Жюль Верн избирался муниципальным советником; он был в этой ипостаси очень деятелен и не пропускал ни одного заседания муниципалитета. Мадам Верн делит свое время между благотворительностью и удовольствиями, которые приносят ей посещения театра; у нее есть собственная ложа, и она редко остается пустой. Здесь мадам наслаждается спектаклями, поставленными импресарио для держателей абонементов; таких постановок не менее двенадцати — пятнадцати: «Нельская башня»[970], «Малютка»[971], «Талисман»[972]. На следующее после посещения театра утро, в пять часов, Жюль Верн уже сидит за своим рабочим столом. Так и течет, без огорчений и волнений, в развлечениях и работе, жизнь этой супружеской пары. Вот уже полвека, как они проживают в полном спокойствии. И они надеются, что ничто не нарушит подобного образа жизни и они умрут так же мирно, как жили. Всего два часа пути отделяют Амьен от Парижа, но супруги не испытывают никакого желания сесть в поезд и поехать любоваться Эйфелевой башней[973].

— К чему это? — рассмеялся Жюль Верн. — Здешний воздух целебен, он успокаивает нервы и укрепляет мозг... И потом, если бы вы знали, как мало во мне честолюбия!

Когда Верн говорил, я наблюдал за ним и был поражен чрезвычайной кротостью его лица. Она граничила с робостью. Человек, выдумавший столь необыкновенные приключения, нисколько не напоминал своих героев: ни капитана Гаттераса, открывшего полюс, ни Мишеля Ардана, путешествовавшего к Луне, ни капитана Немо, избороздившего все моря, ни Эктора Сервадака, ни стремительного Филеаса Фогга. У их творца были нежные голубые глаза, спокойный голос, простые и предупредительные жесты, походка благовоспитанного инженера, не покидающего собственный кабинет, или же чиновника финансовой администрации...

— Да, дорогой мой, я отказался от Парижа. Между тем я пережил там много приятных моментов.

Кажется, хозяин проникся ко мне доверием. Он привел меня в свою спальню, шириной не превышавшую корабельной каюты; свет в нее вливался широким потоком через два высоких незанавешенных окна. Верн разжег камин, предложил сигару, присланную ему из Гаваны и названную фабрикантом в честь одной из его книг «Зеленым лучом», и начал рассказывать мне историю своего литературного дебюта. Тогда он был студентом; уезжая из родной Бретани в столицу, где он рассчитывал добиться успеха, юноша взял с собой с полдюжины трагедий, сочиненных им в школьные годы. Ему не слишком нравилась юриспруденция. Он любил музыку и поэзию. Известный хиромант шевалье д’Арпантиньи, соперник Дебарроля[974], познакомил его с Александром Дюма. Де Бреа[975] открыл ему двери издательства Этцеля. Это были две дороги, ведущие к славе. Господин Жюль Верн написал в соавторстве с Дюма-сыном одноактную вещицу, озаглавленную «Сломанные соломинки». Стараниями Дюма-отца она была поставлена в его Историческом театре и нашла довольно хороший прием у публики. Соавторы работали над этой пьесой в садах Монте-Кристо[976], куда к обеду съезжались проголодавшиеся гости. Дюма-отец выходил из своего кабинета, где между двумя главами очередного романа готовил замысловатые майонезы. Посуды на всех не хватало, но это не очень-то беспокоило приглашенных. Шампанское пенилось, женщины пленяли своей красотой, и никто из гостей не жаловался, будучи вынужден пить из бокала соседа. Господин Жюль Верн добился поста главного секретаря Лирического театра, где директорствовал Эмиль Перрен[977]. Верн не получал жалованья, зато имел возможность ежедневно встречаться со знаменитыми авторами и композиторами: Скрибом[978], Адольфом Аданом[979], Обером[980], Клаписсоном[981]. Он и сам занялся созданием либретто «больших» и комических опер. В ожидании заказов пробовал писать короткие рассказы в стиле Эдгара По; эти сочинения Верна охотно публиковал «Семейный музей». Одна из таких новелл, «Драма в воздухе», была замечена. Речь в ней шла о сумасшедшем, по ошибке попавшем в корзину аэростата и пытавшемся убить своего компаньона. Поняв, что ему удаются описания путешествий на воздушных шарах, Верн задумал свой первый роман «Пять недель на воздушном шаре», имевший оглушительный успех. Жюль Верн упивался славой и задумал грандиозное предприятие. Его влекла слава Бальзака, и он мечтал смелостью и жестокостью нарисованных им картин сотрясти устои современного общества. Но вмешался издатель, господин Этцель, и стал урезонивать молодого автора:

— Дитя мое, поверьте моему опыту. Не тратьте понапрасну силы. На этом пути вы не создадите новый жанр; в лучшем случае — пикантно оживите, казалось бы, давно почившее направление. Распахивайте ту борозду, которую позволили вам открыть случай или природный гений. Вы обретете здесь деньги и славу, при условии, что не собьетесь с пути. Давайте договоримся, что вы начиная с нынешнего дня будете отдавать мне по два готовых романа в год. Договор подпишем завтра...

Жюль Верн подписал договор и не нарушает его условия до сих пор. Его продукция появляется столь же регулярно, как созревают яблоки в его родных краях. Она, правда, куда обильнее, потому что дает по два урожая в год: весной и осенью. Ничто в мире не способно помешать его творчеству. Война и революция изматывали Францию, но и они не смогли вырвать перо из отважных и неутомимых верновских рук. Только что вышел в свет семьдесят седьмой том сочинений Жюля Верна. Семьдесят восьмой расцветет в пору роз, семьдесят девятый созреет вместе с виноградом, и, если то будет угодно Богу, через каких-нибудь двенадцать лет сотый том завершит всю серию. В тот недалекий день амьенские здания расцветятся флагами, как, впрочем, несомненно, и все магазины господина Этцеля, обязанного большей долей своего богатства удивительной верновской плодовитости.

Когда я сделал романисту комплимент по поводу его творческой активности, он добродушно ответил:

— Вам не следует меня хвалить. Работа стала для меня единственным источником настоящего счастья. После того как я заканчиваю книгу, не нахожу себе места до тех пор, пока не начну следующую. Праздность приносит мне только муку.

Писательский день строго регламентирован. Просыпается Верн на рассвете, до одиннадцати часов работает, потом, позавтракав, отправляется в Промышленное общество, в здании которого оборудованы читальные залы. Там он знакомится с газетами и журналами и читает их в раз и навсегда установленном порядке: сначала берет «Тан»[982], потом «Фигаро»[983], затем «Голуа»[984]. Верну было бы трудно отказаться от этой последовательности, во всяком случае он стал бы менее доволен жизнью. В дни, когда заседает муниципальный совет, Жюль Верн лишается часов, отведенных для чтения, потому что к своим муниципальным обязанностям относится чрезвычайно ответственно. Так вот и течет в почти монастырском спокойствии жизнь этого литератора, неутомимого создателя приключенческих произведений. Где черпает он сюжеты, каким образом отбирает их для своих романов? Жюль Верн не замедлил удовлетворить мое любопытство по этому поводу. Он даже добавил чуточку кокетства. У него вырвалось замечание, казалось, отвечающее на критику, каковой не преминули бы его озадачить (ее адресуют всем крупным писателям): «Не думайте по меньшей мере, что все мои сочинения — импровизация. Они стоят мне значительных усилий. Я переписываю и переделываю их по многу раз, прежде чем отправить в печать».

Писатель показал мне одну из находящихся в работе рукописей. Каждая глава основывается на многочисленных замечаниях, касающихся характера персонажей и диалогов. Потом Верн пишет ее карандашом. Это всего лишь первый черновик, по которому автор затем проходится чернилами, внося изменения в некоторые сюжетные линии. Но завершает он правку только после того, как рукопись подошла к концу и найдена развязка, являющаяся важнейшей частью всего произведения. Чтобы роман понравился, надо развязку, да и весь сюжет сделать оптимистическими и замысловатыми. А еще необходимо, чтобы молодой читатель не мог легко догадаться, чем всё закончится. С этой точки зрения, неоценимую помощь господину Жюлю Верну оказывают долгие часы чтения в Промышленном обществе. Достаточно какого-нибудь факта, простой телеграммы, отклика, и у писателя зарождаются неожиданные комбинации. Так произошло с объявлением агентства Кука[985], откуда Верн позаимствовал идею путешествия вокруг света за восемьдесят дней. Составив план, он принимается изучать материалы, собирает все книги, относящиеся к тому уголку Земли, где будет развертываться драма, зарывается в «Географию» Элизе Реклю[986]. Это самый мучительный этап в работе над книгой. Остальное кажется детской игрушкой...

— Жорж Санд[987] я обязан одним из самых удачных своих романов. Это она подсказала мне идею сочинить «Двадцать тысяч лье под водой». Хочу показать вам ее письмо от 1865 года.

Г-н Жюль Верн слишком методичен, чтобы напрасно искать листок бумаги. Тысячи посланий, доставляемых ему с четырех концов света, разложены в строгом порядке. Он направляется прямо к ящику, хранящему послание владелицы Ноана[988]; письмо это, как вы сами можете убедиться, составлено в весьма любезном тоне:

Благодарю Вас, месье, за Ваши чудесные сочинения, составляющие два тома очаровательных произведений[989], которым удалось отвлечь меня от глубочайшей скорби[990] и заставить переживать все повороты сюжета. Что касается Ваших романов, то я очень огорчена их быстрым окончанием и тем, что у меня нет для чтения еще дюжины подобных книг. Надеюсь, что скоро Вы увлечете нас в глубины морей и заставите своих персонажей путешествовать в таких подводных аппаратах, какие подвластны только Вашим знаниям и Вашему воображению. Прошу Вас выслать мне том, где ожидается появление англичан на Северном полюсе. Вы обладаете восхитительным талантом, а Ваше сердце заставляет его сверкать еще сильнее. Тысячу раз спасибо за те моменты, которые Вы заставили пережить меня, несмотря на мою скорбь.

Ж. Санд

На соседней каланче пробило два часа. Хозяин предложил познакомить меня с достопримечательностями Амьена, причем так настаивал, что я не мог отказаться от его сердечного предложения. По дороге к входной двери я заметил планисферу[991], прикрепленную к стене и исчерченную пересекающимися линиями.

— Я развлекался тем, что отмечал на этой карте маршруты всех путешествий, проделанных моими героями, — заметил Жюль Верн. — Но мне пришлось от этого отказаться. Теперь я уже больше этим не занимаюсь.

Еще я заметил стоящие рядами в библиотеке переводы верновских романов. Там представлены все языки мира: «Таинственный остров» на японском, «От Земли до Луны» на арабском, да еще с виньетками этцелевского издательства! Романист мог бы отправиться в любые широты — он уверен, что найдет там свои книги в библиотеках, причем даже в тех странах, где вовсе нет библиотек...

Мы неспешно шли друг подле друга по пустынной улице. И я не смог удержаться и не выразить Жюлю Верну удивление, с каким воспринял его затворнический образ жизни. Возможно ли, чтобы у человека, в совершенстве познавшего земной шар, не хватило желания собирать сведения на месте, вместо того чтобы выуживать их в книгах?

Он признался мне, что когда-то у него была маленькая яхта, «Сен-Мишель», и на ней он ходил по Ла-Маншу и по Средиземному морю.

— Как! И вам не захотелось отправиться дальше?

— Ей-богу, нет!

— И вы не видели людоедов?

— Господь меня от этого уберег!

— И китайцев не видели?

— Ни единого.

— Вы даже не совершили путешествия вокруг света?

— Нет, никакой кругосветки!

Но если Жюль Верн и не пытается подстегнуть свое воображение дальними странствиями, то он, без сомнения, занимается спортом, свойственным цивилизованным нациям: любит охоту, рыбную ловлю, конную езду, поло, футбол? Он признался мне простодушно, что лов рыбы всегда казался ему варварским занятием, а от охоты он приходит в ужас. Охотился он всего один раз и попал в шляпу жандарма, доставившего стрелка в полицейский участок. После этого романист решил больше не повторять подобных попыток.

Мы долго блуждали по городским улицам. Ровно в три часа Жюль Верн вошел, по заведенной привычке, в кондитерскую, хозяин которой уже приготовил писателю в этот условленный час ежедневную чашку молока. Верн сопровождал меня в церковь, в музей, где собраны лучшие работы Пюви. Он покорил меня своей предельной добротой, солидностью и разнообразием познаний, тонкостью суждений; он ни на мгновение не переставал меня поражать. Когда я в свое время следил за приключениями его героев в их странствиях вокруг солнц и планет или в путешествии к центру Земли, или по подводным лугам Атлантики, среди гигантских водорослей и чудовищных рыб, то представлял себе автора подобных чудес человеком гигантского роста, наделенным сверхчеловеческой силой и невероятной ловкостью... А этот конкистадор оказался любителем молока, нежным мечтателем, любезным философом, идеальным муниципальным советником.

А еще говорят, что писатели похожи на свои книги!

Жорж Бастар

ЗНАМЕНИТЫЙ СОВРЕМЕННИК

ЖЮЛЬ ВЕРН В 1883 ГОДУ

Заработав на первых четырехстах представлениях «Вокруг света в восемьдесят дней»[992], Жюль Верн позволил себе роскошь, купив на очень выгодных условиях паровую яхту.

Яхту эту построили в Нанте в 1876 году на верфях Жоле и Бабе-на, и прежнему владельцу, маркизу де Про, богатому жителю города Анже, пожелавшему заменить ее более крупным судном, она обошлась в сто тысяч франков. Яхта, если я не ошибаюсь, называлась «Сен-Жозеф», но Жюль Верн переименовал ее в память своего прежнего суденышка: «Сен-Мишель».

В длину яхта достигает 33 метров, в ширину — около четырех с половиной; водоизмещение составляет 38 тонн; корпус разделен пятью водонепроницаемыми переборками. Ходит она под голубым вымпелом или триколором с белой звездой, означающей, что яхта учтена в регистре Французского яхт-клуба.

«Сен-Мишель», отличающийся совершенством и легкостью корпуса, при взгляде издалека теряет все изящество линий. Тогда прежде всего заметен длинный, выкрашенный в черный цвет корпус, ненамного возвышающийся над ватерлинией. Оснащена яхта на манер латинской шхуны[993], только мачты у нее гораздо стройнее. И лишь вблизи можно судить об элегантности и красоте форм, нисколько не снижающих ее прочности. Напротив, этот yawl[994] наделен великолепными навигационными качествами; он хорошо выдерживает ненастную погоду, а в случае остановки машины или поломки винта может ходить под парусами: фоком[995], гротом[996] с топселями[997], фор-стакселем[998], кливером[999] и штормовым.

Палуба яхты, поддерживаемая в очень хорошем состоянии, местами покрыта решетчатыми настилами, а медные перекладины перегородок, сделанных из тикового дерева, всегда начищены до блеска. Вдоль бортов подвешены на блоках две шлюпки, тогда как рулевая рубка и буссоль занимают место в середине судна, между мачтами, откуда по переговорному устройству рулевой может связываться непосредственно с механиком. Машина, кстати, очень совершенная, доставлена из гаврских мастерских господина Нормана. Ее 25 лошадиных сил достаточно для достижения крейсерской скорости в девять узлов[1000], тогда как в случае необходимости при поставленных парусах скорость яхты может превышать и десять узлов.

Великолепно отделанные внутренние помещения располагаются в следующем порядке: на корме находится большой салон, с мебелью и обшивкой из красного дерева, с двустворчатыми зеркальными дверями и диванами-кушетками по стенам. К салону примыкает спальная каюта с двумя кроватями из белого дуба[1001], туалетным столиком и умывальником. Столовая соседствует с камбузом и соединена с ним. Еще одна переборка в свою очередь разделяет камбуз и кубрик, расположенный в носовой части яхты и рассчитанный на шесть мест: для механика, кочегаров, матросов и юнги. Для кока, метрдотеля и капитана предусмотрены отдельные каюты.

Старый моряк по прозвищу папаша Олив родился возле Нанта, на Трантмульте, острове Тридцати зело отважных... моряков, где проживает столько же Оливов и Ланселотов, сколько Мюллеров в Германии или Смитов в Англии.

Несколько лет назад папаше Оливу пришлось довольно долго просидеть в Нантском порту. Но теперь, после двадцати пяти лет командования и трех четвертей жизни, проведенных в море, короткие плавания вдоль бретонского или нормандского побережий и даже переправа через Ла-Манш его мало интересуют. «Сен-Мишель», зимующий по десять месяцев в году, находится сейчас в нантских доках в полностью разоруженном виде до будущего лета.

В том же, 1878 году, когда Жюль Верн купил свою яхту, он вместе со своим братом и господами Рауль-Дювалем[1002] и Этцелем-сыном совершил познавательное плавание вдоль испанского, марокканского и алжирского побережий. Но сильная жара, от которой писатель очень страдал, заставила его впредь отказаться от экспедиций подобного рода в каникулярное время.

Верн предпочитает холодный или умеренный климат. И вот через два года он отправляется в Шотландию, взяв с собой кое-кого из родных. На обратном пути все чуть было не погибли. Впрочем, никто из находившихся на борту не осознавал опасности, которой подвергался будущий автор «Зеленого луча»; правда, сам луч писатель так и не увидел.

Однажды ночью «Сен-Мишель» стоял на якоре на рейде Сен-Назера[1003], и все на борту спали глубоким сном. Стояночные огни были, как и положено, зажжены: красный по правому борту, зеленый — по левому, белый — на носу. Вдруг проходивший мимо крупный пароход-угольщик задел яхту и снес часть ее форштевня[1004].

Экипаж, разбуженный сначала толчком, а потом и вахтенным, безуспешно пытавшимся отчаянным криком обратить внимание команды шедшего на абордаж судна, выскочил на палубу, наспех залатал пробоину, поднял якорь и на малом ходу укрылся в гавани. Единственным следствием этого инцидента была паника, возникшая среди пассажиров; в открытом море, вдали от портового убежища, такое столкновение могло бы кончиться куда печальнее.

Последнее[1005] путешествие Жюль Верн совершил в июне 1881 года: тогда он посетил Северное море и Айдерский канал[1006]. Именно в море, рано ложась спать и выходя в матросской блузе по утрам на палубу, Жюль Верн наслаждался полноценным отдыхом, подставляя лицо ветру и всматриваясь в горизонт, вдыхая резкий океанский бриз и на целый год запасаясь свежим воздухом. Именно там он чувствовал себя независимым и свободным, восстанавливал силы, снимал напряжение и приобретал по-детски искреннюю веселость, потому что, вопреки тому, что говорилось, Верн никогда не работал в море. Его сознание, освобожденное от всякого гнета, находилось в совершенном покое: Верн отдыхал и спал. Свежие идеи, часто посещавшие его, сильнее запечатлевались в отдохнувшем мозгу, чем в чрезмерно возбужденном и воспаленном. Неподвижная поверхность озера всегда лучше отражает предметы, чем помутившаяся и взволнованная.

Среднего роста, широкогрудый, держащийся прямо и уверенно, седовласый и седобородый — таков наспех набросанный портрет человека, носящего столь популярное имя, но так мало людей знают его в лицо, что вы сами можете случайно толкнуть его на улице. Добавьте к сказанному тонкие черты правильного, внушающего симпатию лица, озаренного светлыми голубыми глазами; узкие зрачки придают взгляду глубокую проницательность и удивительную остроту. Нередко он закрывает левый глаз, как бы для того, чтобы лучше видеть предметы[1007]. И наконец, холодное, кажущееся строгим лицо, скорее озабоченное, чем мрачное, быстро разглаживается и проясняется при встрече с другом или знакомым. Кожа на лице обветрилась и задубела под дыханием открытого моря, а вокруг глаз от постоянного напряжения при работе зимними вечерами покрыта густой сеткой морщин.

Эта большая и выразительная голова, ладно посаженная на крепкие плечи, несет на себе отпечаток внутренней работы, упорных сражений и непрекращающихся бурь, совершающихся в ее недрах. Он носит густую длинную бороду, и непокорные пряди его седых волос нередко пребывают в беспорядке, словно под воздействием встречного ветра.

Крупный, с глубоко вырезанными ноздрями нос свидетельствует о незаурядной воле и силе. Рисунок рта выдает остроту ума и насмешливость. Он с одинаковой сухостью и краткостью изрекает остроты, вызывающие смех, нежные и доброжелательные слова или меткие выражения. То нахмуренный, то ясный — в зависимости от мучающих Верна забот или озарений его мысли — лоб очень широк даже без намеренного зачесывания волос назад; он вполне может служить колыбелью великих замыслов.

Подводя итог, получаем открытое интеллигентное лицо, живые и энергичные манеры, резкие и нервные движения моряка, бретонца, человека, решившегося на все, который полностью выражает себя в собственных сочинениях. Аристократические и романтические настроения ощутимы во всех его произведениях и обеспечили ему непременный успех и репутацию бесстрашного героя в глазах прекрасного пола.

Женщина легко представляет себе, в меру собственного воображения, выдуманных ею персонажей, вооруженных с головы до ног, идеально красивых и галантных героев, типажей, исполненных доблести и отваги, которых она обожает встречать в фантазиях, да и в реальной жизни. Жюль Верн казался дамам как раз таким вымышленным идеалом, авантюрным рыцарем, благородным и милостивым, и они восторгались им. Он получал лавины писем, любовных посланий, надушенных записок. Я даже знаю очаровательных женщин, разумеется, вполне порядочных, ставших теперь матерями семейств, которые когда-то сгорали от желания написать Верну письмо — откровенно, наивно, — чтобы получить его портрет. В молодые годы он считался красивым. Теперь же, милые дамы, я не хотел бы говорить о нем хуже...

Смесь сухости и нежности, холодности и приветливости в его характере позволила автору этих строк дать такое определение: сталь-роза. Сталь сгибается под руками человека, который знает, как с ней обращаться, но остается твердой перед чужаком. По правде говоря, временами его проникновенный и повелительный голос, быстрота ответов придают ему резкий и высокомерный вид.

Один человек, мало знакомый с писателем, удивился в его присутствии, — будучи уверен, что Верн был соавтором господина Лавалле[1008] при составлении новых карт полушарий, выпущенных издательством Этцеля, — тому, что Новый Свет на карте помещен не слева, как это обычно делается, а справа.

— Ну, — воскликнул Верн, проявляя заметное нетерпение, — и есть чему удивляться! Если вы поместите Южный полюс сверху карты, то Америка, естественно, окажется слева от вас.

И вопрошавший сконфуженно удалился, никак не отреагировав на это замечание и убеждая себя в душе, что, раз уж мы живем в Северном полушарии, то было бы нерационально ориентироваться на Южный полюс. И потом, оправдывался он перед собой, так поступали древние... Вслед за ними я перенимаю этот обычай.

Жюль Верн одевается просто и ведет жизнь обывателя, сводящуюся к тому, чтобы ложиться рано и вставать на рассвете, принимаясь за работу с первыми проблесками дня. Он ведет кочевую жизнь: то появляется в Париже, с изысканной скромностью оставаясь на втором плане, то пребывает в Амьене в абсолютном уединении, посвященном исследованиям, то обнаруживается в Нанте среди родственников и друзей, между делом успев совершить несколько поездок туда-сюда по суше или по морю.

В Париже его невозможно найти. Литературная знаменитость избегает публичности, толпы, мира репортеров. Обычно он останавливается в «Отель дю Лувр»; но после восьми часов утра Верн ускользает от настырных посетителей, сбивая с толку просителей и зануд. Забрав корреспонденцию у консьержа, он выходит из гостиницы, обводит вокруг пальца самых чутких ищеек, взбирается на империал проходящего омнибуса и отправляется по своим делам. Он следует на улицу Жакоб к своему издателю, потом идет на самые важные свидания, завтракает где придется, обнаруживая завидный аппетит, посещает репетицию собственной пьесы и успевает попозже заглянуть в «Новый книжный магазин» на углу улицы Граммон, где наводит справки или дает советы. Далее, после короткой остановки, продолжает свой путь, не выказывая большей усталости, чем обычно, несмотря на бешеную активность, какую он развивает в Париже. Ничуть не утомленный долгими часами репетиций в театре, он продолжает путь бодрым шагом, направляясь на вечер к какому-нибудь близкому другу, скажем, Виктору Массе[1009] или д’Эннери[1010], на авеню Булонского леса, а летом к Ларошелю в Бельвю. Окрестности последней виллы вызывают у него в это время года воспоминания, молодящие Верна на тридцать лет. Совсем недалеко отсюда он вместе с друзьями приходил в ресторан «Черная голова» на веселые вечеринки «Одиннадцати без женщин»[1011]. Впрочем, Жюль Верн считается отличным сотрапезником и превосходным гурманом. У него чудесный желудок! Когда Верн бывает приглашен к другу, принимающему пищу слишком поздно, по мнению писателя, он обедает второй раз в день.

После вынужденного пребывания в Париже, то ли ради постановки новой пьесы, то ли для чтения корректур нового романа, Верн возвращается at home[1012]. Его дом расположен в Амьене, в великолепном здании на бульваре Лонгвиль, но там он всего лишь арендатор. Однако приемная родина лелеет его, словно бы он был ее балованным ребенком. Отвечая на все полученные им знаки внимания, Верн принужден был дать в пасхальный понедельник 1877 года в нанятом для этой цели огромном зале роскошный костюмированный бал, куда все приглашенные пришли в костюмах, изображающих главных героев верновских романов.

Ради работы Верн предпочел шумной суетной парижской жизни спокойствие постоянного проживания в провинции, и именно в Амьене он создает свои произведения, склонясь над громадными географическими картами, на которых отыскивает неисследованные районы, справляясь по капитальным научным трудам или листая еженедельный журнал «Путешествие вокруг света», где публикуются описания путешествий. Жюль Верн собрал богатую библиотеку, но рабочий кабинет его скромен. Маленький столик, разместившийся возле окна, и железная кровать составляют всю меблировку в рабочей комнате плодовитого писателя. А еще у него есть огромная карта полушарий, на которую он чернилами наносит пути героев всех своих книг, и тонкие нити, волнистыми кольцами охватывающие карту, сегодня сложились в огромную сеть.

Жан Жюль Верн

ВОСПОМИНАНИЯ О МОЕМ ДЕДУШКЕ

Давнее ушло, но оно явиться

Может нам опять в памяти живой;

Будущего нет, но оно родится

Под лучом надежды — светлой, заревой!

Молнией пронзив бездны мирозданья,

Лишь одно сейчас миру кажет лик.

Что такое жизнь? Дав надежде миг,

Воцарятся явь и воспоминанья.

Это последнее юношеское стихотворение Жюль Верн написал около 1849 года. Оно, как мне кажется, содержит очень мудрые мысли. Когда мы стремимся лучше узнать интересующего нас человека, то пытаемся воссоздать его жизнь на основе известных событий, при этом как бы дорисовывая кривую, соединяющую отдельные точки. К сожалению, подобные мгновения настолько мимолетны, что легко исчезают в небытии; очень редко они предстают в некой видимости правдоподобия, но и тогда растворяются в кривых зеркалах наших интерпретаций.

Всякое человеческое существо интересно, поэтому не стоит удивляться, что Малларме[1013], поэт очень тонкий, считал автора «Необыкновенных путешествий» «очень любопытным». Личность Жюля Верна была ошеломляющей смесью непосредственности и размышлений, мечтательности и уравновешенности, чувственности и юмора, робости и отваги.

«Скрытный и подобно золоту чистый», — говорили его друзья; нужен был ключ, отмыкавший сердце, которое не доверялось первому встречному. Что за искушение было открыться дерзким посмертным психоаналитикам, тогда как допустимым оказывалось — самое большее — осторожное психологическое исследование![1014] И вот мы, располагая некоторым набором фактов, оказавшихся в нашем распоряжении, должны угадать в них наиболее вероятные реакции человека, только что охарактеризованного нами как скрытный. Что касается меня, то я, по крайней мере, придерживаюсь определенной точки отсчета и нахожу ее в своих воспоминаниях о человеке, которого знал. Всё начинается где-то у конца «кривой», примерно в 1900 году. Согласен, что к этому времени на деда повлияли все произошедшие за его жизнь события и что я могу быть только эхом, отражающим интерпретацию моих родителей. Тем не менее и в моих воспоминаниях есть здравое зерно, поддающееся истолкованию.

Самое первое воспоминание связано с платформой вокзала Монсури. Мать, одетая в синее фуляровое платье в белый горошек, держит меня за руку, а дед волнуется и торопит нас подняться в вагон, который локомотив с медным колпаком вот-вот увезет в Аркёй[1015]. Этот дородный господин, боящийся прозевать отправление поезда, создал флегматичного Филеаса Фогга, хотя я об этом еще ничего не знаю и это не позволяет мне в полной мере насладиться иронией момента. Наконец мы в коллеже Аркёя. Нас встречает бородатый доминиканец, одетый в белое. Сегодня у моих братьев Мишеля и Жоржа первое причастие. Мишель выглядит очень разочарованным, потому что ничего сверхъестественного не случилось. Не помню точно, что он хотел нам сказать, но я разделял его огорчение, тогда как дедушка смеялся. В памяти всплывают деревья, зелень... и больше ничего — настоящее рухнуло в небытие прошедшего, которого больше не существует.

Мы часто ездили в Амьен. Родители и бабушка с дедушкой задерживались после дневной трапезы в маленькой столовой, называвшейся зимней, поскольку ее легче было отапливать. Она располагалась в бывших служебных помещениях перед большим мощеным двором. Двор отделял сад от большой стеклянной галереи, шедшей вдоль внутреннего фасада дома. Четырехлетний малыш пользовался предоставленной ему свободой, чтобы уступить очарованию водопроводного крана и открыть его, выпуская славную струю воды. Увы! Тут же вмешивалась мать, отец рвал и метал. Возмущенный, я бормотал: «Свинья!» Порка казалась неизбежной, но дедушка хохотал, и обходилось как-то безо всякого ущерба для меня.

В Париже мы жили на бульваре Перейр. Главное мое занятие, если только стояла хорошая погода и мама не уводила меня в Булонский лес, заключалось в разглядывании поездов, ходивших взад и вперед между Отёем[1016] и Сен-Лазарским вокзалом: иногда один из них, с более мощной машиной, казался мне пришедшим издалека; он назывался окружным[1017]. Однажды мне посчастливилось увидеть, как состав сошел с рельсов. Дверцы вагонов покорежились, и зрелище оказалось очень занятным. Летом, когда я с жадностью прилипал к окну, мама накручивала на мою голову папильотки[1018], что удваивало удовольствие. В Амьене я был лишен железнодорожных спектаклей, хотя дорога находилась рядом. Там рельсы уходили в туннель, и мне приходилось довольствоваться только грохотом скорых поездов. Какая обида! Но у меня во время частых визитов на улицу Шарля Дюбуа находились другие забавы. Там был разбит сад, который мне казался очень большим, потому что сам я был еще маленьким. Я не отваживался далеко уходить по аллее, так как думал, что она теряется в настоящем лесу среди деревьев и кустарников. На самом-то деле это была очень небольшая аллея, окружавшая поросшую травой лужайку. Иногда я видел дедушку, отважно устремлявшегося вдаль по аллее. Он был большим и сильным, а еще его сопровождала черная собака, пикардийский спаниель.

Великим праздником приходила Пасха: из Рима возвращались колокола. Я таращил глаза, стараясь увидеть их летящими по небу, но все было напрасно; очевидно, я вставал слишком поздно. Бабушка утешала меня и вела в таинственную аллею, где они с дедушкой оставляли сласти. Их было очень много: я находил сласти под каждым кустом, и это наполняло меня радостью.

В другие дни я останавливался перед лужайкой. Немного голой земли, немного песка и мелких камешков — их было вполне достаточно для игр, а в это время дедушка незаметно наблюдал за мной из окон верхнего этажа.

Верхний этаж был полностью в его владении. Казалось немыслимым подняться туда и помешать ему работать. Мне говорили, что он работает с пяти часов утра, но я не мог понять, что это означает. Бабушка водила меня на прогулку. Она покупала кучу всяких хороших вещей, и они становились еще лучше, когда приезжал отец. Он, «не то что Жюль», очень ценил хорошую кухню. Мы возвращались, и дедушка, выходивший на короткую прогулку, шел с нами завтракать.

Я немножко подрос, и тогда меня доверили дедушке с бабушкой. Они присматривали за мной несколько месяцев. Я поступил в ближайшее учебное заведение. Как-то на перемене, играя в камешки, я подбросил один из них высоко в воздух. Падая, он, к несчастью, попал в одного из моих маленьких товарищей. По логике взрослых я был обвинен в умышленном броске камнем. Я разозлился на такую несправедливость и получил нагоняй. Мой более рассудительный дедушка спокойно объяснил мне, что бросаться камнями, пусть и без злого умысла, опасно, и внушил, что я должен отвечать за свои поступки. Урок этот был дан в столь доброжелательной форме, что сразу принес плоды; больше в своей жизни я никогда не швырялся камнями.

Бабушка часто забирала меня с собой, когда совершала визиты. Она надевала красивое платье, ткань которого казалась мне несколько тяжеловатой. Сетка вышитых узоров сжимала ее бюст. Она всегда носила такие забавные маленькие шляпки, «капоты», усыпанные малюсенькими черными жемчужинками, скрадывавшими седину ее волос. Под подбородком она завязывала шляпку черными бархатными ленточками. Мне очень нравилась эта чопорная старомодная элегантность. Мы обязательно заходили к одной старой даме, жившей на улице Республики. Я получал от хозяйки конфеты и молча поедал их, покуда старушки болтали.

С гораздо большим удовольствием я сопровождал дедушку с бабушкой на концерт, время от времени устраивавшийся в городском саду над туннелем, скрывавшим железную дорогу. Тогда я уже не слышал поездов: их заглушали марши и вальсы. Мне особенно нравились сольные партии валторны. Не дожидаясь, пока стихнут последние такты, я принимался аплодировать, и это веселило моего дедушку.

Однажды случилось чрезвычайное событие: дедушка повел меня в цирк, такое большое круглое здание, где сначала я чувствовал себя немного потерянным. Потом смелые трюки акробатов привели меня в восхищение; я веселился вовсю, и дедушка также был доволен. «Еще бы, — сказала бабушка — это его цирк!» Я очень удивился, что у дедушки есть цирк, но все-таки с месье Луайялем его не путал. Позднее я узнал, что дедушка, будучи муниципальным советником, придирчиво наблюдал за строительством цирка и всегда симпатизировал гимнастам на шарах.

Будучи выбран в комиссию по искусству, дедушка добросовестно посещал и театральные представления. Впрочем, он не любил ложиться поздно, поскольку очень рано вставал, а поэтому никогда не оставался на последний акт.

Я поступил в младший класс лицея и был вынужден вернуться в Париж. Визиты в Амьен стали реже. Столетие приближалось к концу, дедушка с бабушкой сменили место жительства, мы — тоже. Я больше никогда не переступал порог большого дома на улице Шарля Дюбуа, а лишь проходил мимо, поглядывая влажными глазами на его высокий зеленый портал.

Бабушка с удовольствием ездила в Париж, на Всемирную выставку 1900 года. Она пришла в восторг, первый раз проехавшись на метро, главной достопримечательности выставки, и, казалось, не знала устали. Мы раз двадцать подряд воспользовались движущимся тротуаром, проложенным вдоль Марсовых полей. Муж ее благоразумно остался в Амьене. Он так и не увидел всех этих новинок.

Мы приехали навестить дедушку в скромном доме на бульваре Лонгвиль. Он перебрался всего на сотню метров и поселился в прежнем жилище, которое снимал за восемнадцать лет до этого. Я не чувствовал там себя неловко. Это маленькое, несколько тесноватое помещение казалось мне частью большого дома, который так трудно было топить. Вместо застекленной галереи свет в столовую пропускало большое окно. Оно выходило в маленький садик, облюбованный воробьями. Широкий проход вел из этой столовой в гостиную, где тесно сгрудилась мебель из гостиной старого дома. Никакой башни уже не было, и лестница напрямую вела в очень узкий проход в прихожую. По лестнице же можно было подняться в комнаты второго или третьего этажа, где находилась «святая святых» хозяина дома: библиотека и рабочий кабинет с двумя столами, вольтеровским креслом и походной кроватью. По ночам он отдыхал там, а утром находил все необходимое для работы. Я бы сравнил эту комнатку с монашеской кельей, но, что бы там ни говорили, она была получше каюты на яхте «Сен-Мишель I», в которой дед чувствовал себя вполне уютно, сочиняя «Двадцать тысяч лье под водой».

С пяти до одиннадцати писатель закрывался в своем кабинете. Потом, после того как жена, несмотря на все его протесты, устраняла огрехи, плоды рассеянности в его костюме, обращая внимание, что пуговицу от жилета не застегивают на пиджачные петли, дед, прихрамывая, отправлялся перед завтраком на прогулку. Вернувшись, он с нетерпением ожидал, когда же можно будет приняться за еду. Несколько лет назад он перестал дожидаться общей трапезы и завтракал до нас. Усевшись на маленьком низком стульчике, чтобы «это прошло быстрее», он равнодушно отправлял в рот поданную ему «похлебку». Он вынужден был выдерживать строгий режим, щадя желудок, совершенно испорченный прежними излишествами в питании: мне рассказывали необычайные истории о бараньей ноге, съеденной в ожидании запаздывавших сотрапезников, и о целом блюде жаркого, когда от мяса не осталось ни кусочка. Стоит заметить, что дед никогда не был гурманом, поскольку не признавал превосходной стряпни своей супруги, отчего та приходила в отчаяние. А разве не поглощал он каждый вечер в течение многих лет по шесть огромных артишоков с амьенских плантаций? Но он утолял свои патологические страдания, и не случайно в «Кораблекрушении “Джонатана”» дедушка описал муки больного булимией[1019]. Полагаю, что он был диабетиком, сам не осознавая того; и умер он от самого настоящего диабета. В это время дед ограничивался скромными порциями, довольствуясь скудным рационом. Потому-то и решил завтракать раньше всех, после чего усаживался в кресло возле камина, отворачивался от окна и, надвинув на глаза козырек черной каскетки[1020], погружался в молчание, потихоньку пожевывая маленькую сигару.

Меня неотступно преследует образ человека, скорее постаревшего, чем старого, плохо видящего, отрешенного, но не таким я представляю Жюля Верна: у дедушки под потухшей внешностью кипела удивительная жизненная энергия. Когда время отдыха заканчивалось и он отправлялся с моим отцом в соседнюю комнату, сцена менялась: оживленный разговор, шутливые реплики, горячий спор о новом романе — все это свидетельствовало о том, что дедушка полностью сохранил пыл своей юности.

Мне часто говорили, что он был очень веселым, блестящим рассказчиком, ценителем метких выражений, охотником до забавных проделок. Каким образом мог бы я догадаться, что у такого спокойного человека бывали приступы гнева, радости и печали? Приветливый и добрый, дед избегал напрасных споров, отмалчивался, когда чувствовал, что дискуссия вот-вот обострится. Он казался образцом уравновешенности.

Гораздо позже я узнал, что очень рано дед испытал разочарование в любви. С тех времен у него осталась некоторая горечь, следы которой можно отыскать в его произведениях. Он отважно воспринял неудачу, и это решение, мне кажется, хорошо выражено в его комедии «Мона Лиза», написанной в 1851—1855 годах, причем он то и дело прекращал работу над ней, снова возвращался, несколько раз менял название, а это доказывает, что пьеса имела для деда важное значение. В итоге получилось, на мой взгляд, почти откровенное признание.

Приложения

Поль Верн

СОРОКОВОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ НА МОНБЛАН

Восемнадцатого марта 1871 года я приехал в Шамони с твердым намерением во что бы то ни стало подняться на Монблан. Первая моя попытка в августе 1869 года не удалась. Тогда плохая погода позволила добраться только до Больших Мулов[1021]. Похоже, что и на этот раз обстоятельства складывались не лучшим образом, потому что погода, казалось установившаяся к утру 18-го числа, к полудню резко переменилась. Монблан, по местному выражению, «надвинул шапку и закурил трубку», что на языке менее впечатлительных людей означало: вершина горы закрылась облаками, а снег, сдуваемый сильным юго-западным ветром, вытянулся длинным султаном в направлении бездонных пропастей ледника Бренва[1022]. Именно этот снежный язык служит надежным ориентиром для самонадеянных туристов, осмелившихся сразиться с горой.

Последующая ночь была очень скверной: соперничая друг с другом, бушевали дождь и ветер, а стрелка барометра отклонилась до нижнего предела и застыла в безнадежной неподвижности.

Между тем с первыми проблесками зари раскаты грома оповестили о грядущих изменениях в атмосфере. Вскоре небо очистилось. Открылись гребни Еревана[1023] и Красных Пиков[1024]. Ветер, сменившись на северо-западный, повесил над Пещерным перевалом[1025], замыкавшим долину Шамони, несколько легких облачков, разрозненных и клочковатых. Я с радостью усмотрел в них вестников хорошей погоды. Но, несмотря на благоприятные предсказания и подъем барометра, господин Бальма, главный проводник в Шамони, заявил мне, что о восхождении не стоит пока и думать.

— Если барометр продолжит подниматься, — добавил он, — а хорошая погода удержится, я обещаю вам проводников на послезавтра. А сейчас запаситесь терпением. Если же хотите размять ноги, советую вам подняться на Ереван. Облака скоро разойдутся, и вы сможете как следует рассмотреть дорогу, по которой вам предстоит дойти до вершины Монблана. Ну а если не передумаете, можете рискнуть!

Эта произнесенная скороговоркой тирада не внушала особенной уверенности и заставила меня призадуматься. В конце концов я принял его предложение и получил в проводники Раванеля (Эдуара), весьма хладнокровного и крайне самоотверженного парня, в совершенстве знавшего свое дело.

В спутники я выбрал соотечественника и друга, Донасьена Левека, — настоящего туриста и неутомимого ходока, в начале прошлого года совершившего поучительное, но порой очень изнуряющее путешествие по Северной Америке. Он посетил уже много разных мест и собирался спуститься по Миссисипи до Нового Орлеана, но начавшаяся война перечеркнула его планы и заставила вернуться во Францию. Мы встретились в Экс-ле-Бене[1026] и договорились, что сразу после окончания лечения отправимся в поездку по Савойе и Швейцарии.

Донасьен Левек был в курсе моих планов, но поскольку, как он сам думал, здоровье не позволяло ему долго передвигаться по ледникам, мы условились, что он будет ждать моего возвращения с Монблана в Шамони и в мое отсутствие предпримет традиционный осмотр Ледяного моря[1027] в Монтанвере.

Узнав, что я иду на Ереван, мой друг, не колеблясь, решил меня сопровождать. Впрочем, подъем на Ереван — одна из самых интересных экскурсий, какие только можно совершить в Шамони. Вершина эта, высотой 2525 метров, является, в сущности, частью горной цепи Красных Пиков, которая тянется с юго-запада на северо-восток, параллельно массиву Монблана, образуя довольно узкую долину Шамони. С Еревана, расположенного в центре массива, прямо напротив ледника Боссон[1028], открывается практически полный обзор маршрутов, на которых покорители гор бросают вызов гиганту Альп. Именно поэтому вершина пользуется такой популярностью среди туристов.

Мы вышли в семь утра. По дороге я обдумывал двусмысленные слова главного проводника; от них мне стало как-то не по себе. И тогда я обратился к Раванелю.

— Вы поднимались на Монблан? — спросил я его.

— Да, месье, — ответил он, — один раз, но мне этого вполне хватило и совсем не хочется туда возвращаться.

— Черт возьми! — вырвалось у меня. — А я так хотел попробовать.

— Вы вольны в своих желаниях, месье, но я вас не поведу. С горой в этом году что-то не так. На нее уже несколько раз пытались подняться, но удались только два восхождения. Да и то во второй раз им пришлось предпринять еще одну попытку. Впрочем, прошлогодний случай немножко остудил пыл любителей гор.

— Случай! Какой же?

— Как, вы не знаете? Дело было так: связка из десяти проводников, носильщиков и двух англичан в середине сентября вышла к вершине Монблана. Все видели, как они подходят к верхней точке, но через несколько минут группу скрыли облака. Когда же облака рассеялись, люди куда-то исчезли. Обоих путешественников вместе с семью гидами и носильщиками сбросило ветром и унесло в сторону Кормайёра[1029], видимо, на ледник Бренва. Как спасатели ни старались, тел их обнаружить не удалось. Еще троих нашли в ста пятидесяти метрах под вершиной, у Малых Мулов[1030]. Они превратились в глыбы льда.

— Но как же они могли поступить так неосторожно? — спросил я Раванеля. — Что за безумие отправляться так поздно в подобную экспедицию! Им надо было идти в августе!

Я мог бы рассуждать так еще долго, поскольку эта печальная история прочно завладела моими мыслями. К счастью, погода скоро улучшилась, и веселые солнечные лучи принялись разгонять последние облачка, все еще скрывавшие вершину Монблана. Развеивали они и мрачные думы.

Восхождение наше продолжалось как нельзя лучше. Оставив за собой шале[1031] Планпраз[1032], расположенное на высоте 2062 метров, мы совершили подъем по каменным осыпям и снежникам к подножию скалы, названной Камином, на которую взбираются, цепляясь за выступы руками и ногами. Минут через двадцать мы достигли вершины Еревана, откуда открывался изумительный вид. Массив Монблана предстал во всем своем величии. Гигантская гора, прочно опирающаяся на солидный фундамент, казалось, бросала вызов бурям, скользившим по ее ледяному щиту, но не причинявшим ему никакого вреда. Вокруг исполина, с завистью поглядывая на него, громоздились шпили, пики, пологие вершины, которые не могли сравниться с Монбланом, выказывая явные признаки медленного разрушения.

С выбранного нами превосходного места для обзора мы смогли, хотя и не до конца, оценить расстояние, которое придется пройти по пути к цели. Вершина, из Шамони видневшаяся совсем рядом с куполом Гуте[1033], заняла свое настоящее место. Разнообразные плато, образовавшие ступени, которые нам предстояло преодолеть, и совершенно невидимые снизу, теперь открылись нашим глазам и, повинуясь законам перспективы, отодвинули желанную вершину еще дальше. Ледник Боссон, развернувшийся во всем своем блеске, ощетинился снежными иглами и сераками (ледяными глыбами до десятка метров в длину). Они, казалось, бились, подобно волнам бушующего моря, о скальные стены Больших Мулов, чье подножие исчезало среди вздыбленных льдин.

Столь захватывающее зрелище не могло охладить мое нетерпение, и больше чем когда-либо я захотел исследовать этот еще неизвестный мне мир.

Моего спутника также охватил энтузиазм, и с того момента я поверил, что пойду на Монблан не в одиночку.

Мы спустились в Шамони. Погода постепенно улучшалась. Барометр продолжал свое медленное восхождение — все шло как нельзя лучше.

На следующий день на рассвете я помчался к главному проводнику. Небо было безоблачным. Ветра почти не ощущалось — только легкие дуновения с северо-востока. Массив Монблана, с золотившимися под лучами восходящего солнца главными вершинами, казалось, приглашал многочисленных туристов посетить его. Нельзя было не ответить на столь любезное приглашение, не рискуя стать неблагодарным. Господин Бальма, справившись по своему барометру, объявил, что восхождение вполне возможно, и пообещал дать мне двух проводников и носильщика, как это предписывалось правилами. Право выбора я предоставил ему. Однако приготовления к выходу нарушил один инцидент, совершенно мною не предусмотренный.

Выйдя из комнатушки главного, я столкнулся с Эдуаром Раванелем, моим давешним проводником.

— Ну что, идете на Монблан? — спросил он.

— Разумеется, — ответил я. — Разве вы не находите нынешнее утро вполне подходящим?

Он задумался на несколько минут, а потом сказал с несколько озабоченным видом:

— Месье, вы же мой клиент; я вчера сопровождал вас на Ереван и теперь не могу покинуть. Раз вы идете наверх, то и я пойду с вами, если вам, конечно, угодно принять мои услуги. Это ваше право, потому что во всех опасных прогулках путешественник может выбирать себе проводников. Вот только, если вы примете мое предложение, я просил бы вас взять в помощники и моего брата, Амбруаза Раванеля, а также кузена, Гаспара Симона. Оба — молодые и здоровые парни. Они, как и я, не очень-то любят подобные прогулки, но от работы не бегают, и я ручаюсь за них, как за самого себя.

Парень внушал мне полное доверие. Я согласился и, не теряя времени, пошел предупредить главного проводника о сделанном мною выборе.

Но, пока шли наши переговоры, господин Бальма тоже начал действовать, договариваясь с проводниками в соответствии с установленной очередью. Один уже согласился: это был Эдуар Симон. Ждали ответа другого проводника по имени Жан Каррье. В ответе можно было не сомневаться, потому что этот человек уже двадцать девять раз поднимался на Монблан. Я оказался в трудном положении. Выбранные мною проводники все были родом из Аржантьера, общины, находившейся в шести километрах от Шамони. И теперь жители Шамони обвиняли Раванеля в том, что он оказал на меня влияние ради семейной выгоды, а это противоречило правилам.

Желая поскорее прекратить споры, я взял Эдуара Симона третьим проводником, потому что он уже начал собираться в путь.

Он был бы мне ни к чему, если бы я отправлялся на восхождение один. Но со мною в гору шел товарищ, и третий проводник становился просто необходим.

Уладив дело, я пошел предупредить Донасьена Левека. Тот спал сном праведника, преодолевшего накануне пятнадцать километров по горным склонам. Пробудить его стоило некоторого труда; пришлось сперва вытащить из-под него простыню, потом подушку и, наконец, матрас. Только после этого результат был достигнут, и мне удалось растолковать ему, что я готовлюсь в большое путешествие.

— Ну, ладно! — зевая сказал он. — Я буду сопровождать вас до Больших Мулов и там дождусь вашего возвращения.

— Браво! — ответил я. — У меня как раз есть лишний проводник, я выделяю его для вас.

Мы купили необходимые для передвижения во льдах вещи. Палки с железными наконечниками, гетры из грубого сукна, очки с зелеными стеклами, плотно прилегающими к глазам, перчатки с меховой подкладкой, зеленого цвета накидки и меховые ушанки — ничего не забыли. У каждого были превосходные башмаки с тройными подошвами, которые проводники подковали шипами. Эта последняя деталь необычайно важна, потому что в подобного рода экспедициях случаются моменты, когда всякое скольжение будет смертельным, причем не только для поскользнувшегося, но и для всей связки.

Подготовка наша, как и сборы проводников, длилась около двух часов. Наконец к восьми часам нам подвели мулов, и мы двинулись по направлению к шале у Остроконечного Камня, которое находилось на высоте 2000 метров, то есть в 1000 метров над долиной Шамони и в 2800 метрах ниже вершины Монблана.

Добравшись к десяти часам до Остроконечного Камня, мы встретили там испанского путешественника, господина N., в сопровождении двух проводников и носильщика. Старший из проводников, по имени Паккар, был родственником доктора Паккара, того самого, кто вместе с Жаком Бальма первым покорил Монблан[1034]. Он уже восемнадцать раз был на вершине. Господин N. также намеревался подняться на Монблан. Он много странствовал по Америке. Выйдя из Кито[1035] и преодолев по снегу самые высокие перевалы, пересек андийские Кордильеры[1036]. Он, следовательно, полагал, что без особого труда справится со своей новой затеей, но тут ошибся: не учел вертикальности склонов, по которым предстояло идти, а также разреженности воздуха.

Спешу добавить, в похвалу господину N., что если ему и удалось добраться до вершины Монблана, то только благодаря редчайшей духовной энергии, потому что физические силы оставили его задолго до этого момента.

У Остроконечного Камня мы, насколько это было возможно, плотно позавтракали. Такова мера предосторожности, потому что аппетит вообще-то пропадает, как только вступаешь в районы оледенения.

Господин N. со своими проводниками часов в одиннадцать ушел к Большим Мулам. Мы же отправились в путь только в полдень. У Остроконечного Камня верховая тропа заканчивается. И теперь надо было карабкаться зигзагами по очень крутой тропинке, идущей по краю ледника Боссон, а потом вдоль самого основания Южного пика[1037]. После часа довольно тяжелой работы, в самую жару, мы дошли до точки, называемой Камень-с-Лестницей; она расположена на высоте 2700 метров. Здесь проводники и путешественники связываются вместе крепкой веревкой, оставляя между собой промежутки в три-четыре метра. После этого мы должны были ступить на ледник Боссон. Этот труднодоступный ледник там и сям изрезан зияющими пропастями, дно которых увидеть невозможно. Вертикальные стенки трещин отливают каким-то неопределенным, притягивающим взгляд сине-зеленым цветом. Когда с тысячей всевозможных предосторожностей приближаешься к краю и заглядываешь в таинственные глубины, некая неведомая сила овладевает тобой, и кажется вполне естественным шагнуть в непостижимые бездны.

Мы продвигались очень медленно, обходя трещины либо преодолевая их то с помощью лестниц, то по сомнительной прочности снежным мостам. Вот здесь-то и нужны веревки. Их держат в натяжении при пересечении опасных мест: если снежный мост вдруг рухнет, проводник или путешественник повисают над бездной. И тогда путников, отделавшихся легкой контузией, вытаскивают наверх. Иногда, если трещина очень широкая, но неглубокая, вся связка спускается на дно, а потом поднимается с другой стороны. В этом случае необходимо вырубать во льду ступеньки, и два идущих впереди проводника, вооруженные «ледорубами», эдакой своеобразной разновидностью топора или, скорее, тесла[1038], принимаются за эту тягостную и опасную работу.

Одно обстоятельство делает вход на Боссон опасным. На ледник попадают от подножия Южного пика, проходя под кулуаром[1039], по которому часто срываются каменные лавины. Ширина этого кулуара составляет около 200 метров. Его надо пересечь быстро, и во время перехода один из проводников ведет наблюдение, чтобы предупредить в случае малейшей опасности.

В 1869 году на этом месте убило проводника, а его тело, отброшенное камнем в пропасть, разбилось о скалы в трехстах метрах ниже по склону.

Нам об этом сообщили, и мы ускорили темп, насколько это позволяло сделать отсутствие опыта, но, покинув одну опасную зону, вступили в другую, ничуть не менее сложную. Речь идет об отрезке, покрытом сераками — огромными ледяными глыбами, чье происхождение еще не объяснено удовлетворительным образом. Сераки располагаются обычно на краю плато и представляют угрозу для всей находящейся под ними долины. Нормальное движение ледника или даже легкое колебание атмосферы могут вызвать их падение, приводящее к очень тяжелым последствиям.

«А сейчас, господа, сохраняйте полное молчание и пойдемте побыстрее», — эти слова один из проводников произнес очень резким тоном, сразу оборвав нашу беседу. Мы быстро двигались в тишине. Наконец, подвергаясь всё новым и новым треволнениям, мы вышли к месту, называемому Соединением, хотя вернее его надо было бы назвать «Насильственным разделением горой Ребро ледников Боссон и Таконе». В этом месте пейзаж стал совершенно неописуемым: ледниковые трещины, переливающиеся всеми цветами радуги, снежные иглы копьевидной формы, нависающие сераки с ажурными отверстиями, маленькие озера цвета морской воды — все это перемешалось в невообразимом хаосе. Добавьте к этому гул водных потоков где-то на дне ледника, зловещий, то и дело повторяющийся скрежет глыб, откалывающихся и низвергающихся в пасть трещин, дрожь растрескивающейся под вашими ногами почвы — и вы получите тогда представление об этих угрюмых и пустынных краях, где жизнь проявляется только как разрушение и гибель.

Миновав Соединение, некоторое время мы шли по леднику Таконе и добрались до ребра, ведущего к Большим Мулам. Ребро это, сильно наклоненное, извилисто уходит вверх. Когда выпадает свежий снег, проводник, идущий во главе группы, обычно заботится о том, чтобы пересечь эти извилины под углом примерно в тридцать градусов. Это помогает уберечься от лавин.

И вот после трехчасового пути по льду и снегу мы подошли к Большим Мулам, скалам двухсотметровой высоты, доминирующим, с одной стороны, над ледником Боссон, а с другой — над пологими снежными равнинами, простирающимися до подножия купола Гуте.

Маленькая хижина, построенная проводниками у вершины первой скалы и расположенная на отметке 3050 метров, предоставляет путешественникам убежище и позволяет дожидаться под кровом часа выхода к вершине Монблана.

В приюте ужинают, кто чем может, и спят, как придется. Только пословица «кто спит, тот ужинает» на этой высоте не имеет смысла, потому что здесь трудно получить и то, и другое.

— Ну, — сказал я Левеку после некоего подобия отдыха, — не преувеличил ли я красоты пейзажа, не жалеете ли вы, что добрались сюда?

— У меня так мало сожалений, — ответил он, — что я твердо решился дойти до вершины. Можете на меня рассчитывать.

— Отлично, — сказал я, — только знайте, что самое трудное еще впереди.

— Перестаньте! — прервал он. — Мы выдержим до самого конца. А пока что пойдемте посмотрим заход солнца. Он должен быть великолепным.

В самом деле небо было на редкость чистое.

Хребет Еревана и Красных Пиков простирался у наших ног. За ним виднелись скалы Физ и пик Варан[1040], вздымавшиеся над долиной Саланш[1041] и отодвигавшие на третий план горы Флёри и Репозуара[1042]. Еще правее глаз различал снежную вершину Бюэ[1043], чуть дальше — Южный Зуб[1044], возвышающийся пятью своими клыками над долиной Роны. А за нами были вечные снега, купол Гуте, Проклятые горы[1045] и, наконец, Монблан.

Мало-помалу тени заполнили долину Шамони, а потом достигли по очереди каждой из вершин, вздымавшихся на западе. Лишь массив Монблана по-прежнему сверкал; он казался окруженным золотым нимбом.

Вскоре тень добралась до купола Гуте и Проклятых гор. Но вершину альпийского гиганта она еще щадила. Мы с восхищением следили за медленным и постепенным исчезновением света. Какое-то время светлое пятно удерживалось на последней вершине, давая нам безумную надежду, что оно так и останется там. Но через несколько минут все помрачнело, живые краски сменились мертвенно-синеватыми, трупными тонами смерти. Я нисколько не преувеличиваю, и тот, кто любит горы, меня поймет.

После просмотра этого грандиозного представления нам оставалось только ожидать часа выступления. Мы собирались отправиться в путь в два часа утра. И теперь каждый растянулся на своем матрасе.

Надо спать, а не думать и тем более не разговаривать. В мозгу крутятся мрачноватые фантазии. Эта ночь предшествует битве — с тем только различием, что никто не заставляет вас ввязываться в бой. Мысли двумя потоками борются за место в сознании. Это похоже на смену прилива и отлива в море: каждый в свое время одерживает верх. Возражений против задуманного предприятия хватает. К чему хорошему может привести эта авантюра? Если она будет удачной, то какие преимущества можно из нее извлечь? А вдруг что-нибудь случится, и тогда целый век придется сожалеть об этом шаге? И тут вмешивается воображение: приходят на ум все катастрофы в горах. Возникают видения снежных мостов, обрушивающихся под вашими шагами, вы чувствуете, как проваливаетесь в зияющие пропасти, слышите жуткий грохот низвергающихся лавин, готовых вас засыпать, похоронить, могильный холод охватывает вас, и вы отбиваетесь изо всех сил...

В этот момент слышится грохот.

— Лавина! Лавина! — кричите вы.

— Что случилось? Что вы делаете? — вторит проснувшийся Левек.

Увы! Это был всего лишь какой-то предмет обстановки, который я опрокинул в кошмарных метаниях. Так прозаическая лавина вернула меня к реальности. Я посмеялся своему испугу, направление течения сменилось на обратное, а вместе с тем появились и честолюбивые мысли. Мне надо приложить совсем немного усилий, чтобы слупить на эту столь редко покоряемую вершину. Эта победа равна любой другой! А несчастные случаи редки, очень редки. Да и происходят ли они на самом деле? А какой чудесный вид должен открыться с вершины! И потом, как велико удовольствие совершить то, что не осмелились сделать столько других людей!

Подобные размышления укрепили мою душу, и я стал спокойно дожидаться времени выхода.

Около часа ночи шаги проводников, их разговоры, шум открывающихся дверей дали нам понять, что момент приближается. Вскоре в нашу комнату вошел месье Раванель:

— Вставайте, вставайте, господа. Погода чудесная. К десяти будем на вершине.

При этих словах мы мигом расстались с постелями и быстро приступили к туалету. Двое наших проводников, Амбруаз Раванель и его кузен Симон, пошли вперед на разведку. С собой они взяли фонарь; его свет должен был указать направление, в котором нам предстояло идти. А еще они вооружились ледорубами, чтобы в самых трудных местах рубить для нас ступени. В два часа мы все связались веревкой. Вот в каком порядке мы выступили в путь: передо мной, во главе группы, шел Эдуар Раванель, за мною — Эдуар Симон, потом — Донасьен Левек; следом — оба наших носильщика — оба, потому что мы прихватили с собой хозяина убежища Больших Мулов, — и, замыкая группу, весь караван господина N...

Когда проводникам и носильщикам роздали провизию, был дан сигнал к отправлению, и мы двинулись в полнейшей темноте, ориентируясь только по фонарю, который несли ушедшие вперед проводники. В нашем шествии было что-то торжественное. Разговаривали мало, неотступно преследуемые ощущением неизвестности, но эта новая и очень жесткая ситуация возбуждала нас и делала нечувствительными к опасностям, в ней скрывавшимся. Окружающий пейзаж был фантастическим. Очертания людей и предметов едва угадывались. Огромные белесые неясные глыбы с чуть лучше прорисованными черными пятнами закрывали горизонт. Небосвод светился каким-то странным сиянием. Впереди, на неопределимом расстоянии можно было видеть мигающий фонарь прокладывавших дорогу проводников, и мрачное молчание ночи нарушалось только сухим отдаленным стуком топора, вырубавшего во льду ступени.

Мы медленно и со всевозможными предосторожностями поднялись на первый уклон, направляясь к основанию купола Гуте. Часа через два утомительного подъема мы вышли на первое — так называемое Малое — плато у подножия купола Гуте на высоте 3650 метров. Передохнув несколько минут, продолжили подъем, уклоняясь влево и выбрав тропу, которая вела к Большому плато.

Но группа наша была уже не так многочисленна, как прежде. Господин N. вместе со своими проводниками отстал: усталость вынудила его отдыхать немного дольше.

К половине пятого горизонт начал светлеть. В этот момент мы шли по склону к Большому плато, куда добрались без особых хлопот, и вскоре достигли высоты 3900 метров. Завтрак мы вполне заслужили. Вопреки обыкновению и у Левека, и у меня пробудился хороший аппетит. Это было добрым знаком. Значит, мы приспособились к снегам и случайным приемам пищи. Наши проводники обрадовались и считали теперь успех нашего восхождения обеспеченным. Что касается меня, то я находил, что они слишком поспешны в суждениях.

Несколькими минутами позже нас догнал господин N. Мы настойчиво уговаривали его поесть. Он упрямо отказывался, потому что страдал от спазма желудка, столь обычного на больших высотах. Он казался очень удрученным.

Большое плато заслуживает отдельного описания. Направо поднимается купол Гуте. А прямо за ним виднеется вершина Монблана, возвышающаяся над куполом на 900 метров. Налево расположены Красные скалы и Проклятые горы. И весь этот огромный цирк сверкает ослепительной белизной. Со всех сторон его рассекают огромные трещины. Одна из них поглотила в 1820 году троих проводников из числа спутников доктора Хемела и полковника Андерсона[1046]. Много позже, в 1864 году, там же погиб Амбруаз Куте[1047].

Плато это надо пересекать с величайшими предосторожностями, потому что нередко трещины прикрыты тонкой снежной коркой. Более того, часто по плато проносятся лавины. 13 октября 1866 года английский путешественник и трое его гидов нашли смерть под ледяной глыбой, сорвавшейся с главной вершины. После чрезвычайно опасных поисков удалось найти тела проводников. Казалось, вот-вот будет найдено и тело путешественника, но на то же место обрушилась новая лавина, и поиски пришлось прекратить.

Перед нами открывались три дороги. Обычная дорога вела влево, к подножию Проклятых гор; шла она по некоему подобию долины, называвшейся Подворотней[1048], или Коридором, и выводила по умеренной крутизны склонам к нижним обрывам Красных скал.

Вторая, реже посещаемая, огибала справа купол Гуте и вела к вершине Монблана по соединявшему их гребню. Но тогда нам пришлось бы часа три идти по головокружительной крутизне и взбираться по труднопроходимому пласту подвижного льда, называющемуся Горб Дромадера[1049].

Третий путь предлагал двигаться в лоб к вершине от Коридора, с подъемом по ледяной стене высотой в 250 метров, шедшей вдоль нижних обрывов Красных скал.

Проводники сказали, что по первой дороге пройти нельзя из-за недавно открывшихся трещин, полностью ее перегородивших. Стало быть, приходилось выбирать между двумя другими. Лично я предпочел бы вторую, ту, что шла через Горб Дромадера, но ее посчитали слишком опасной, и было решено, что мы пойдем на штурм ледяной стены, вздымавшейся на пути к вершине от Коридора.

Когда решение принято, лучше выполнять его, не рассуждая. И вот мы пересекли Большое плато и подобрались к подножию поистине страшного препятствия.

Чем дальше мы продвигались, тем круче становился склон, приближаясь, как мне показалось, к вертикали. Кроме того, под ногами обрисовались многочисленные трещины, которых мы раньше не замечали.

И тем не менее мы начали этот трудный подъем. Один из проводников впереди начинал рубить ступени, второй их заканчивал. Мы делали по два шага в минуту. Чем выше мы поднимались, тем круче уходил вверх склон. Проводникам даже приходилось совещаться относительно выбора направления; говорили они на диалекте и, кажется, не всегда были единодушны, что не назовешь хорошим признаком. Наконец подъем стал настолько отвесным, что наши шапки касались икр впереди идущего проводника. Картечь ледяных обломков, летевшая при рубке ступеней, слепила глаза и делала наше положение еще более трудным. Тогда я обратился к взбиравшимся впереди проводникам.

— Послушайте! — сказал я им. — Конечно, очень хорошо так вот подниматься! Это не основная дорога, согласен, но все-таки по ней можно пройти. Только вот где вы нас спустите?

— О, месье, — ответил мне Амбруаз Раванель, — для спуска мы выберем другой путь.

Наконец, после двух часов усилий на грани возможностей, вырубив в толще льда свыше четырехсот ступеней, мы, едва ли не окончательно выбившись из сил, добрались до верхушки Коридора.

Потом мы прошли по слегка наклонному снежному плато и остановились перед огромной трещиной, преградившей дорогу. Обогнули ее и не смогли сдержать возгласов восхищения при виде открывшейся картины. Направо у наших ног лежал Пьемонт и равнины Ломбардии. Налево свои бесподобные вершины вздымали покрытые снегами массивы Пеннинских Альп[1050] и Оберланда[1051]. Только Монте-Червино[1052] да Монте-Роза[1053] все еще возвышались над нами, но пройдет немного времени — и мы поднимемся над ними.

Последняя мысль вернула нас к цели экспедиции. Мы повернулись к Монблану и, пораженные, застыли.

— Боже! Как он еще далек! — вырвалось у Левека.

— И как высок! — добавил я.

Было от чего прийти в отчаяние. Перед нами высилась пресловутая стена к вершине, очень опасная, с уклоном градусов пятьдесят, и ее необходимо было преодолеть. Правда, мы, после того как забрались на стену Коридора, уже ничего не боялись. Полчаса ушло на отдых, потом мы продолжили путь, однако очень скоро стало ясно, что атмосферные условия переменились. Солнце немилосердно палило, и отраженный от снега солнечный свет удваивал наши мучения. Давала себя знать и разреженность воздуха. Мы продвигались вперед медленно, с частыми остановками и наконец достигли плато, господствовавшего над вторым обрывом Красных скал. Мы оказались у подножия Белой горы[1054]. Она поднималась над нами, одинокая и величественная, на двухсотметровую высоту. Даже Монте-Роза спустила перед нею флаг.

Наши силы, и мои, и Левека, были на исходе. Что же до господина N., настигшего нас у вершины Коридора, то можно было сказать, что разреженность воздуха на него не действовала, потому что он почти не дышал.

И вот наконец-то начался последний подъем. Сделав всего десяток шагов, мы остановились, не имея абсолютно никакой возможности двигаться дальше. Горло болезненно сжималось, отчего дышать становилось еще труднее. Ноги отказывались нам служить, и тогда я понял красочное выражение Жака Бальма, когда он, рассказывая о первом своем восхождении, заметил, что только штаны, казалось, и связывали его ноги с телом. Но более сильное чувство владело естеством, и, хотя тело молило о пощаде, сердце, подавляя эти отчаянные жалобы, твердило: «Выше! Выше!» Оно подстегивало наши бедные измотанные конечности. Так мы преодолели Малые Мулы, скалы, находящиеся на высоте 4666 метров, а потом, после двух часов невероятных усилий, наконец-то покорили и всю горную цепь. Монблан лежал у наших ног!

Было пятнадцать минут пополудни.

Гордость за содеянное буквально стерла усталость. Наконец-то мы покорили знаменитую вершину! Мы поднялись выше всех, и эта мысль, которую мог породить только Монблан, очень взволновала нас.

Честолюбие наше было удовлетворено, и моя мечта осуществилась!

Монблан признан самой высокой вершиной Европы[1055]. В Азии и Америке есть более высокие горы, но стоит ли приниматься за их покорение, если — вследствие абсолютной невозможности достичь их вершин — придется в конце концов признать превосходство природы?

С другой стороны, есть вершины более труднодоступные, например Монте-Червино, однако мы видели этот пик в четырех сотнях метров под нами!

И потом, какое зрелище открылось перед нами, вознаграждая нас за труды! По-прежнему ясное небо напиталось густой синевой. Солнце, порастеряв часть своих лучей, заметно потеряло блеск, словно бы началось его частичное затмение. Этот эффект, вызванный разреженностью атмосферы, воспринимался тем сильнее из-за того, что окружающие горы и долины были залиты светом. Таким образом, ни одна деталь не ускользала от нас.

С юго-востока горизонт закрывали горы Пьемонта, заслоняющие долины Ломбардии. С запада подступали горы Савойи и Дофине; за ними располагалась долина Роны. С северо-запада были Женевское озеро и Юра[1056]. С юга виделся хаос горных вершин и ледников — нечто неописуемое, над чем господствовали массив Монте-Розы, Мишабельхёрнер[1057], Монте-Червино, Вайссхорн[1058], «самая прелестная из вершин», как называл ее знаменитый горовосходитель Тиндалл[1059], а в отдалении поднимались Юнгфрау[1060], Мёнх[1061], Айгер[1062] и Финстераархорн[1063].

Взгляд наш устремлялся вдаль не менее чем на шестьдесят лье. Мы, стало быть, разглядывали окружающую местность протяженностью по меньшей мере сто двадцать лье.

Одно особое обстоятельство еще больше подчеркнуло красоту зрелища. С итальянской стороны надвинулись облака и закрыли долины Пеннинских Альп, не заслонив, однако, горных вершин. И скоро перед нашими глазами появилось второе, нижнее, небо: облачное море, откуда вздымался целый архипелаг скалистых пиков и покрытых снегами гор. В картине этой было нечто магическое, подвластное разве что великим поэтам.

Вершина Монблана образует вытянувшийся с юго-запада на северо-восток гребень длиною двести шагов и шириной около метра. Ее можно сравнить с перевернутым килем вверх корпусом корабля.

Мы стали свидетелями крайне редкого явления: температура воздуха была довольно высокой — десять градусов выше нуля. Воздух оставался почти полностью неподвижным, только время от времени ощущался легчайший бриз.

Проводники озаботились в первую очередь тем, что развели нас по гребню, поставив лицом к Шамони, чтобы снизу легко было заметить восходителей и убедиться, что все живы и здоровы. Многие туристы следили за нашим восхождением с Еревана и из Сада. Они могли воочию убедиться в нашем успехе.

Однако подняться на вершину — еще не всё; теперь пора было подумать о спуске. Самое трудное, если не самое мучительное, еще предстояло сделать. И вот мы нехотя покинули макушку горы, достигнутую ценой стольких усилий. Теперь нет уж той энергии, что влекла нас наверх, того стремления забраться повыше, столь естественного и столь властного. Нам предстоит брести вниз, часто оглядываясь назад.

А решаться — самое время. Наконец после прощального причащения традиционным шампанским мы отправляемся в путь. На вершине мы пробыли около часа. Порядок следования теперь изменился. Караван господина N. занял место впереди, и мы — по требованию его проводника Паккара — связались все вместе. Он очень устал, этот господин N.; его физические силы иссякли, чего нельзя было сказать о решимости. Можно было опасаться падений, и тогда нашими общими усилиями, может быть, удалось бы остановить сорвавшихся. Действительность подтвердила наши опасения. Спускаясь по крутой стене, господин N. не раз оступался. Его проводники, ребята крепкие и очень ловкие, смогли, к счастью, удержать его, однако наши гиды, не без основания полагая, что весь караван может быть увлечен в бездну, решили отвязаться. Мы с Левеком этому воспротивились, и караван, принимая величайшие меры предосторожности, благополучно спустился с той головокружительной крутизны, что предстояло преодолеть прежде всего.

Но нельзя было предаваться иллюзиям: под ногами разверзлась почти бездонная бездна, и случайно задетые кусочки льда срывались в нее с быстротой молнии, наглядно показывая, что ожидает путников, если кто-нибудь из них оступится. Сделав как-то неверный шаг, я задышал чаще. Мы спускались по пологому склону, который выводил к вершине Коридора. Подтаявший от тепла снег проседал под нашими шагами; ноги увязали в снегу по колено, и это делало переход мучительным. Мы все время шли по собственным утренним следам, но вот Гаспар Симон, обернувшись ко мне, сказал:

— Месье, у нас нет выбора, потому что Коридор непроходим. Придется спускаться по той же самой стене, на какую мы карабкались утром.

Я передал эту малоприятную новость Левеку.

— Только вот, — добавил Гаспар Симон, — не стоило бы нам оставаться в одной связке. Впрочем, надо сначала посмотреть, как поведет себя господин N.

Мы подошли к ужасной стене. Караван господина N. начал спуск, и мы услышали несколько крепких выражений в его адрес, произнесенных Паккаром. Склон стал таким крутым, что мы больше не видели ни самого господина N., ни его проводников, хотя все еще оставались с ними связанными.

Как только шедший передо мной Гаспар Симон осознал происходящее, он остановился и, обменявшись со своими коллегами несколькими фразами на диалекте, объявил, что необходимо отвязаться от каравана господина N.

— Мы отвечаем за вас, — добавил он, — а за других отвечать не можем. Если они сорвутся, то утянут за собой и нас.

Сказав это, он развязал узел.

Мы собрались было протестовать, но наши проводники оставались непреклонными. Тогда мы предложили послать двоих в помощь проводникам господина N. Они с готовностью приняли наше предложение, но, поскольку веревки у них уже не было, проект этот нельзя было привести в исполнение.

И вот мы начали свой ужасный спуск. Один из нас готовился сделать шаг, и в то время, как он его совершал, остальные, изогнувшись в дугу, готовились оказать ему помощь, если бы он вдруг поскользнулся. Первому проводнику, Эдуару Раванелю, досталась самая опасная роль: ему пришлось восстанавливать ступеньки, в той или иной мере разрушенные первым караваном.

Мы продвигались очень медленно, с большими предосторожностями. Тропа вела прямо к одной из трещин, раскрывшихся у подножия склона. Поднимаясь, мы ее не видели, а вот на спуске зияющая зеленоватая пасть так и гипнотизировала нас. Все ледяные глыбы, сдвинутые нашими ногами, казалось, сговорились: сделав три подскока, они исчезали в пропасти, словно в глотке Минотавра[1064]. Только пасть Минотавра после каждого проглоченного куска закрывалась, здесь же этого не было: ненасытная бездна оставалась разверзнутой и словно ожидала более крупной «порции», чтобы сомкнуться. Нам нельзя было стать такой «порцией», и все наши усилия сосредоточились на этом. Стараясь выйти из столь тягостного очарования, из такого морального головокружения, если можно так выразиться, мы пытались шутить над своим опасным положением, попасть в какое не пожелаешь и горной серне. Мы даже напевали кое-какие куплеты маэстро Оффенбаха[1065], но, если уж говорить всю правду, я должен признаться, что шутки наши были плоскими, а пели мы довольно фальшиво. Должен заметить, что я совсем не удивился, когда Левек пытался вставить в знаменитую арию из «Трубадура»[1066] слова из «Синей Бороды»[1067], что потребовало от него недюжинных усилий. Наконец, чтобы поднять свой дух, мы поступили как горе-храбрецы, орущие нараспев в темноте, дабы себя ободрить.

Около часа мы оставались подвешенными между жизнью и смертью, и это время показалось нам вечностью, но в конце концов добрались до подножия ужасного склона.

Там мы встретили живых и невредимых господина N. и его проводников.

Отдохнув несколько минут, мы продолжили спуск.

На подходе к Малому плато Эдуар Раванель внезапно остановился и воскликнул, повернувшись к нам:

— Посмотрите, какая лавина! Она скрыла все наши следы.

В самом деле, могучая ледяная лавина, сорвавшаяся с купола Гуте, совершенно завалила дорогу, по которой мы поднимались утром к Малому плато. Массу этого завала я оценил не менее чем в пятьсот кубических метров. Если бы она сошла в момент нашего восхождения, можно было бы, вне всякого сомнения, добавить к длинному списку жертв Монблана еще один трагический случай.

Столкнувшись с новым препятствием, мы вынуждены были либо поискать другую дорогу, либо пройти по самой кромке лавины. Учитывая нашу крайнюю усталость, последнее было самым простым, но и крайне опасным выбором. Ледяная стена высотой более чем в двадцать метров, уже частично оторвавшаяся от купола Гуте и удерживавшаяся только одним скальным выступом, перегораживала наш путь. Казалось, что огромный серак удерживает равновесие. А если наш проход вызовет легкое сотрясение воздуха, не закончится ли это падением скальной глыбы? Проводники посовещались. Каждый из них разглядывал в карманную подзорную трубу трещину, образовавшуюся между горным склоном и беспокоящей нас ледяной массой. Острые и резкие края щели показывали, что разлом произошел недавно и был, очевидно, вызван схождением лавины.

После недолгого обсуждения проводники, согласившись, что обходной путь найти невозможно, решили попытаться совершить опасный переход.

— Надо идти очень быстро, даже бежать, если сможете, — объяснили они нам, — и через пять минут мы будем в безопасности. Давайте, господа, сделаем последнее усилие!

Пятиминутная пробежка — пустяк для просто уставших людей; мы же совершенно выбились из сил и, казалось, никак не сможем бежать по рыхлому снегу, проваливаясь по колено. Тем не менее, призвав всю оставшуюся энергию, после трех-четырех кульбитов, подталкиваемые с одной стороны, вытягиваемые с другой, мы добрались-таки до снежного бугорка и в полном изнеможении повалились на него. Опасное место осталось позади.

Требовалось время, чтобы прийти в себя. С вполне понятным удовлетворением мы вытянулись на снегу. Самые большие трудности остались позади, а если что и надо будет преодолеть, то мы сделаем это без особого страха.

Надеясь поглядеть на сход лавины, мы продолжали отдыхать, только ждали напрасно. Время шло, и было неразумно надолго задерживаться в этой ледяной пустыне. Тогда мы решились продолжать спуск. К пяти часам добрались до приюта у Больших Мулов.

Проведя скверную ночь и выдержав приступ лихорадки, вызванной солнечными ударами, полученными в ходе экспедиции, мы намеревались спуститься в Шамони. Но перед уходом, согласно обычаю, вписали свои имена в специально оставленный у Больших Мулов список. Сюда же внесли имена своих проводников и основные моменты восхождения.

Перелистывая этот реестр, куда туристы заносили более или менее удачные, но всегда искренние выражения и чувства, овладевшие ими при виде совершенно нового мира, я наткнулся на настоящий поэтический гимн Монблану, написанный на английском языке. Поскольку он передает и мои собственные ощущения, попытаюсь перевести его:

Могучий исполин, Монблан гордоголовый,

Ты, что над завистью собратьев воспарил,

Величествен твой вид, на муравья земного

Взирал ты дерзко, но тебя я покорил!

Что бешенство горы? Я гордую вершину

Поверг к своим стопам, презрев животный страх,

Топтал ее я горностаевую спину,

Опасности развеивая в прах.

Кто опьянен борьбой, тот упоен победой

Над дивным хаосом камней и ледников.

Жестокий ураган, ты в свой черед поведай,

Как ночью был готов снести наш летний кров!

Но что это за шум? Гора ли обвалилась

И в бездну рушится камнями, снегом, льдом?

Нет, это лишь лавина гулкая скатилась

И тает в пропасти случившийся содом[1068].

Сверкает вдалеке вершина Монте-Розы.

Червино страшную являет крутизну.

Массива Вельтерхорн расправленные плечи

Юнгфрау застят белизну.

Вы очень высоки, круты, труднодоступны.

Не каждый посягнет впечатать в вас свой шаг...

А сколько храбрецов сорвалось с ваших склонов!

И не смягчила смерть их ни один серак.

Но поглядите вверх, себя намного выше —

Закружит головы вам снежный исполин.

Гоните зависть прочь, она пред великаном

Ничтожна и жалка, ведь он — ваш господин!

К восьми часам мы вышли на дорогу к Шамони. Переход через Боссон был трудным, но обошелся без каких-либо приключений.

За полчаса до Шамони, в шале у водопада Дар, мы встретили несколько английских туристов, казалось, ожидавших нашего прихода. Едва нас заприметив, они поспешили навстречу, трогательно поздравляя с успехом. Один из них представил свою жену, очаровательную и в высшей степени изысканную женщину. Когда мы рассказали ей в общих чертах о перипетиях нашего путешествия, она ответила словами, шедшими от самого сердца:

— How much you are envied by everybody! Let me touch your alpen-stocks![1069]

И эти ее слова верно передали общее настроение.

Восхождение на Монблан очень мучительно. Рассказывают, что знаменитый женевский натуралист Соссюр заразился там болезнью, от которой умер несколько месяцев спустя[1070]. И я не могу подобрать лучшего окончания для своей слишком длинной реляции, чем слова Маркхема Шеруилла[1071]. «Что бы ни говорили, — заключает он свой рассказ о путешествии к Монблану, — но я никому не посоветовал бы решаться на восхождение, результат которого никогда не сравнится с теми опасностями, каким подвергаешься сам и подвергаешь других людей».

А. Г. Москвин

ВОЗВРАЩЕННЫЕ ПОДЛИННИКИ

Публикуемые в этом томе романы Ж. Верна относятся к так называемым «посмертным», то есть к тем, что остались не опубликованными при жизни писателя, хотя работа над ними была закончена. В частности, «Маяк на краю Света» был завершен 17 мая 1901 года, «Охота за метеором» — 15 декабря 1901 года. Рукописи лежали в кабинете и ждали своей очереди, чтобы отправиться в Париж, в издательство Л.-Ж. Этцеля. Оставалось, правда, внести кое-какую правку: сверить написания имен и географических названий, правильность арифметических расчетов и еще некоторые мелочи, что Верн обычно делал после получения оттисков типографского набора.

Впрочем, рукопись «Маяка» автор отправил в издательство за месяц до своей смерти: 25 февраля 1905 года. Луи-Жюль Этцель полагал, что имеет полное право печатать присланный роман в том виде, в каком получил его от автора. Однако Мишель, сын прославленного писателя, воспротивился публикации. Формально он, по завещанию отца, стал наследником всех прав на неопубликованные произведения Ж. Верна, и издателю нужно было его согласие. Л.-Ж. Этцель возражал: автор передал ему рукопись, значит, считал роман законченным. Начался длительный спор, в который вмешались адвокаты обеих сторон. В конце концов в июле 1905 года стороны пошли на взаимные уступки: издатель согласился прислать Мишелю оттиски набора, а молодой Верн удовлетворился внесением в рукопись поправок в целях «улучшения» и оживления текста. Сыну писателя пришлось также согласиться с крайне малым сроком для внесения своей правки. 15 августа первые главы «Маяка» должны были появиться в новом номере этцелевского «Воспитательного и развлекательного журнала», что практически не оставляло Мишелю времени для капитальной переработки романа. Тем не менее за какие-то полтора месяца он проделал достаточно объемную работу, буквально переворошив отцовский текст. Большинство его исправлений касалось упрощения оригинала. Какая-то часть работы была безусловно нужной. Это касается, например, проверки географических названий или приведения в соответствие дат. Вместе с тем сын безжалостно сократил описания, нарушив внутренний ритм верновских фраз, уменьшил количество специфических парусных терминов (к слову сказать, уже непонятных большинству читателей), упростил описания судовых маневров и т.д. Кроме того, он ввел в одну из заключительных глав добавочный эпизод: пытаясь помешать уходу шхуны с разбойниками, Васкес, главный герой романа, предпринимает попытку взорвать руль судна, но только повреждает его. Устранение повреждения тем не менее препятствует отплытию шхуны и в конечном итоге помогает задержать ее прибывшему аргентинскому военному кораблю. Были и другие изменения: убежденный атеист Мишель, например, исключил из отцовского текста всякие упоминания о Боге — даже если это были привычные для моряков тех времен обращения за помощью к сверхъестественным силам.

В целом, как полагают французские литературоведы, «Маяк на краю Света», несмотря на столь незначительную правку, утратил многое из своего первоначального очарования: в частности, потерялись точные верновские описания природы и мореходных ситуаций, потускнел приглаженный неловкой рукой мягкий верновский юмор. Правда, большинство этих изменений в полной мере оценить могут только читатели, знакомящиеся с французским оригиналом романа. В переводе, к сожалению, порой теряются и верновская стилистика, и своеобразный ритм фразы, и тонкости авторского языка. Это, впрочем, относится практически ко всем переводам верновских произведений на русский язык. Почему так происходит? Да потому что более века к Верну относились прежде всего как к писателю-популяризатору, способному выдумать занимательную интригу и окружить главную сюжетную линию массой научных, да и практических, сведений. Иногда верновские идеи могли подвигнуть подлинных ученых на разработку новаторских теорий или способствовать претворению в жизнь технических открытий. Но в большую литературу Ж. Верна не пускали. Его кандидатуру столько раз отвергали на выборах во Французскую академию — высшее литературное сообщество Франции, — что в конце своей жизни в интервью с американским журналистом Р. Шерардом писатель грустно заметил: «Больше всего в жизни я сожалею о том, что так и не занял достойного места во французской литературе»[1072]. (Напомню в скобках, что Французская академия была как раз создана для объединения в своем лоне лучших французских поэтов, прозаиков, эссеистов, критиков и филологов, тогда как высшей научной организацией Франции была Парижская академия наук.)

Именно поэтому и сын писателя посчитал отцовские произведения в значительной степени старомодными и даже устаревшими, а значит, не испытывал никаких угрызений совести, переделывая их.

Публикация подлинных верновских текстов (сначала оригиналов «посмертных» романов, приобретенных городом Нантом, позднее романа «Париж в XX веке» и переписки Жюля Верна с его издателем Пьером Жюлем Этцелем, раскрывшей характер и объем этцелевских изменений в романах знаменитого писателя) позволила говорить о Верне не только как о зачинателе жанра научно-приключенческой литературы, но и как о зрелом литературном мастере, достойном самого высокого места в писательской иерархии. Последнее, кстати, в какой-то мере подтверждается не угасающим во всем мире интересом к произведениям почтенного мэтра, слишком поверхностно отнесенным только к детско-юношеской литературе. И в наши дни Жюль Верн является самым издаваемым из французских писателей. Думается, что переводы подлинных «посмертных» романов будут с интересом встречены не только поклонниками Верна, но и широкой читательской аудиторией. Несмотря на столетие, минувшее со дня смерти Верна, он во многом остается современным писателем. Это касается прежде всего содержащихся в его книгах идей — не столько научно-технических, сколько в области социологии, морали, экологии, философии — общечеловеческих, одним словом. Именно в них заключается непреходящая ценность романов «амьенского затворника».

Работу над «Болидом», как первоначально называлась «Охота за метеором», писатель начал 27 мая 1901 года, через десять дней после окончания «Маяка на краю Света». Впрочем, сама тема — странствий небесных тел по просторам Солнечной системы и их влияния на судьбу людей — интересовала Верна очень давно: видимо, еще со времен работы над романом «С Земли на Луну». Один ее аспект проявился в романе «Эктор Сервадак», где комета, задевшая своим хвостом нашу планету, уносит с собой крупный кусок земной поверхности. На этот же раз небесный гость падает на Землю.

Нельзя назвать новым и сюжетный ход с необычайной ценностью космического пришельца. Уже в «Экторе Сервадаке» Верн намеревался рассказать о столкновении с Землей кометы, ядро которой состояло из «теллурида золота». Падение подобного объекта привело бы к полному обесцениванию золота и краху капитализма. Можно ли поверить, что такой сюжет зародился в голове писателя, который всего за три года до выхода этого романа осуждал Парижскую коммуну?! Разумеется, Эщель-старший, несмотря на весь свой демократизм, не мог допустить подобного финала. Замысел Ж. Верна он назвал «нереальным» и настоял на изменении сюжета. В итоге земные богачи были спасены от падения золотой кометы.

И вот четверть века спустя писатель снова возвращается к теме космического пришельца, состоящего из драгоценного металла. На этот раз болид должен упасть на поверхность планеты, но воспользоваться буквально свалившимся с неба богатством людям не суждено: космический гость приземляется на безлюдном островке близ побережья Гренландии и вскоре погружается в океанские пучины.

Надо сказать, что в своих последних романах Жюль Верн чаще обычного издевается над свойственной человечеству «проклятой жаждой золота», как в свое время назвал алчность древних римлян великий Вергилий. Трижды в последние годы жизни писатель поднимает эту тему (в романах «Золотой вулкан», «В Магеллании», «Охота за метеором»), и всякий раз нежданное фантастическое богатство, ослепительно сверкнув, рассыпается в прах. Но при этом Верн успевал показать тлетворную силу золотого тельца. Драгоценный металл, врывавшийся в спокойную жизнь простых обывателей, непременно приносил с собой раздоры, несчастья, личные трагедии, катастрофы. Видимо, такой поворот в творчестве писателя не слишком устраивал Л.-Ж. Этцеля. Не потому ли автор до последнего откладывал посылку готовой рукописи издателю?..

У Мишеля было около трех лет на подготовку отцовского текста к печати. И он немало потрудился над рукописью, точнее — над машинописным вариантом текста. Большую часть его правки можно назвать формалистическими придирками: перевод прямой речи в косвенную, замена одних глагольных форм другими (например, настоящее время сослагательного наклонения Мишель заменяет будущим простым изъявительного наклонения, вместо личных форм употребляет безличные и т. д.), перестановка слов во фразах (одни фразы разрываются, в других меняется ритмика) и т. п. Мишель без видимой надобности удаляет отцовские определения, эпитеты — не ради сокращения: вместо удаленных слов он вписывает другие, и вряд ли их можно признать более удачными. Разумеется, сын свято верил, что улучшает отцовский текст, делает его «читабельнее», динамичнее, да еще и закравшиеся ошибки исправляет. Правда, при этом непонятно, зачем надо было менять направление полета метеора по небу (у отца небесный гость перемещается с северо-востока на юго-запад, у сына — с севера на юг) и время его пролета, сокращенное Мишелем в три раза, к чему было исправлять время «открытия» метеора и т. д.

Но и этого М. Верну показалось мало. Он экспериментирует с речью отцовских героев. В результате служанка Миге заговорила языком клоунских шарад. Оно, может, получилось и забавно, но за искусственной малограмотностью потерялся подлинный верновский юмор.

В оригинальной рукописи автор едко высмеивает американские обычаи, в частности ту легкость, с какой заключаются и расторгаются семейные союзы. И в этом отношении подлинник подвергся необоснованной правке, выхолащиванию истинно верновского мышления. Осторожный Мишель лишил юную Лу нескольких откровенных суждений, слишком революционных для тогдашней Франции. Разумеется, будучи материалистом, он удалил из текста даже намеки на призыв к Божьему вмешательству и на божественный случай.

У великого писателя именно случай решает судьбу золотого метеорита. Мишель же задумал разделаться с космическим гостем «по-научному». Он вводит в роман новое действующее лицо, ученого Зефирина Ксирдаля, расчеты которого помогают отвести губительный болид от Земли. Тем самым сын уничтожает и основной идейный посыл отца: только случай правит нашими жизнями.

Переделанный Мишелем Верном роман печатался сначала в газете «Журналь» с 5 марта по 10 апреля 1908 года, а книжное издание Л.-Ж. Этцель выпустил в конце того же года.

Первым на несоответствие оригинальных текстов «посмертным» публикациям указал Пьеро Гондол о делла Рива, один из самых серьезных исследователей творчества Ж. Верна. Когда рукописи этих романов были выкуплены нантским муниципалитетом у наследников Верна, стало возможным заглянуть в творческую мастерскую «амьенского отшельника». И оказалось, что Мишель довольно-таки непочтительно обошелся с отцовским наследием. Авторский текст «Охоты за метеором» вышел в свет в 1986 году. Ограниченный тираж этого издания был фактически доступен только членам Общества Жюля Верна. Два года спустя канадское издательство Алена Станке выпустило роман массовым тиражом. В 2002 году авторский вариант романа переиздан парижским издательством «Аршипель»; по этой публикации и выполнен перевод для настоящего собрания сочинений.

Надо ли возвращаться к настоящим верновским текстам? Страстным поклонникам творчества Верна этот вопрос можно не задавать. Ну а как быть с рядовым читателем? Так ли уж нужны ему восстановленные запятые или авторские описания маневров парусных судов, понятные даже далеко не всем нынешним морякам? Подобные «мелочи» и вправду не меняют фабулу литературного произведения, однако порой могут подтачивать литературную репутацию писателя. Что же говорить о тех текстах, где постороннее вмешательство затрагивает саму суть романа, искажает авторский замысел, упрощает характеры героев, нарушает ритм верновской фразы, сглаживает резкость формулировок, создает новые ситуации и новых персонажей? Конечно, подобные творения уже не имеют ничего общего с Жюлем Верном, и создатель научно-приключенческого жанра достоин того, чтобы изначальные версии его романов дошли до читателя.

В США, кстати, Уильям Бутчер, один из крупнейших исследователей творчества французского гения, задумал заново перевести основные верновские романы, восстановив не только все ранее опускавшиеся «второстепенные» детали, но и добавив в приложениях варианты развития сюжетов, отвергнутые Пьером Жюлем Этцелем. (Это стало возможным после публикации переписки Ж. Верна со своим издателем.)

Возвращение исконных авторских текстов сравнимо с расчисткой картин старых мастеров. Какое бы произведение ни находилось под более поздней записью, искусствоведы и реставраторы стремились и будут стремиться выявить самую древнюю живопись. «Расчистка» литературных «записей» менее губительна для позднейших наслоений, потому что возможность сравнения оригинала с «исправленным» текстом остается. В нашем собрании сочинений «посмертные» романы опубликованы в их первоначальном виде, и теперь российский читатель сможет сам оценить обе версии — настоящую, отцовскую, и измененную сыном.

Дело не в том, что правка Мишеля Верна сама по себе плоха. Литературный талант у сына первоклассного писателя был, хотя сравнивать его с отцовским, разумеется, нельзя. Рождались в его голове и оригинальные идеи — достаточно вспомнить хотя бы написанный Мишелем под отцовским именем роман «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака». И действовал он скорее всего из самых добрых сыновьих побуждений, желая прежде всего восстановить интерес к позднему творчеству отца. Известно, что тиражи последних верновских романов резко упали. За сорок лет верновского творчества наука и техника ушли далеко вперед. Фотография, а потом и кинематограф позволяли рядовому провинциалу знакомиться с самыми отдаленными уголками планеты. Развитие железнодорожного и морского сообщения давало возможность совершать далекие путешествия любознательному человеку даже с ограниченными доходами. Многие европейцы отправлялись на службу в заморские колонии, а следовательно, отпадала необходимость в пространных географических описаниях. Кстати, ведь и сами путешественники в конце XIX века писали гораздо больше книг, чем в начале или середине столетия. Издание всевозможных энциклопедий и справочников, нередко снабженных отличными черно-белыми и даже цветными иллюстрациями, делало ненужными экскурсы в историю географии и мореплавания, этнографию, ботанику, зоологию. Вместе с тем развивалась и приключенческая литература. На смену индейским романам Ф. Купера, Майна Рида, Г. Эмара пришли произведения, сюжеты которых развивались в более экзотической среде. Новые авторы нередко сами много путешествовали или долгое время жили в дальних краях; из французов назову хотя бы Лоти, Жаколио, Буссенара. Читательский интерес сместился от познавательно-приключенческого романа к авантюрному (или любовно-авантюрному), где действие развивается в какой-нибудь диковинной стране. Обобщая, можно сказать, что на смену «Таинственному острову» пришел «Остров сокровищ». Жюль Верн, «амьенский затворник», не смог или не пожелал пойти по этому пути, хотя можно предположить, что поиски нового жанра он все-таки вел. Об этом можно судить, например, по «Невидимой невесте», как первоначально назывался роман «Тайна Вильгельма Шторица». Но роман этот Верну при жизни издать не удалось.

Мишель в своих переделках попытался соединить новые литературные веяния с отцовскими сюжетами. Если смычка не удавалась, он становился на сторону нового. Ему казалось, что он прав и отец одобрил бы подобные исправления. Между тем, как в переписке с издателем, так и в публичных выступлениях, Мишель всегда намекал, что любая правка отцовских рукописей делается им в соответствии с замыслами Верна-старшего, якобы высказанными мэтром в беседах с сыном.

Последнее, конечно, было сознательной ложью. Жюль Верн никогда не делился с домашними какими-либо соображениями по поводу своего творчества. Случалось, он помогал Мишелю идти по тернистой литературной тропе. Так, в 1888 году он, видимо, редактировал статью сына «Экспресс будущего», опубликованную 1 сентября того же года в парижской газете «Фигаро». В следующем году в нью-йоркском «Форуме» появился фантастический рассказ «В 2889 году». Авторство его приписывалось Жюлю Верну, хотя настоящим автором был Мишель. Возможно, отец проглядывал и некоторые работы сына, печатавшиеся в «Фигаро» под общей рубрикой «Зигзаги науки».

Может быть, эти единичные эпизоды стали для Мишеля дополнительным стимулом в намерении заняться переработкой неопубликованных отцовских сочинений. Разумеется, он и не думал, что когда-нибудь будут найдены подлинные рукописи отца. И уж совсем забыл про интервью, которое дал Эмилю Берру, редактору газеты «Фигаро» 1 апреля 1905 года, то есть всего через несколько дней после кончины Жюля Верна. Тогда сын признал, что в ящике отцовского стола он нашел несколько рукописей, видимо подготовленных к печати, но еще не успел просмотреть их и ничего не знает об их содержании.

После того как рукописи неопубликованных произведений Верна оказались в общественной собственности, их начали издавать. Вскоре все «посмертные» романы увидели свет в авторской версии. Подлинный Жюль Верн был возвращен французской литературе, а через переводы — миллионам поклонников великого писателя во всем мире. Впрочем, точное число любителей Ж. Верна не поддается подсчету. По сведениям французского Общества Жюля Верна, амьенский мэтр занимает третье место по количеству переизданий, уступая только Библии и Шекспиру.

Подлинный поздний Верн стал известен миру. И что же оказалось? Разговоры о дряхлом полуслепом старике, испытывающем сильные боли и едва водящем карандашом по бумаге, каким он выглядел во многих воспоминаниях, довольно-таки заметно расходятся с действительностью. Ни в живости слога, ни в проработке драматических ситуаций, ни в прорисовке характеров, ни в силе фантазии, ни в изобретательности последние романы Мастера не уступают более ранним сочинениям. Вплоть до 28 апреля 1903 года, когда был закончен последний роман («Властелин мира»), писатель, несмотря на мучившие его недуги, полностью владел своими творческими силами, не многим изменяя многолетнему режиму работы. Теперь, когда авторские варианты так называемых «посмертных» романов переведены на русский язык, любой непредубежденный читатель сможет сам убедиться в приведенной оценке. В своих последних произведениях Жюль Верн столь же неподражаем и велик, как и в принесших ему мировую славу романах 1860-х годов.

А. Г. Москвин

ВЕРН-ДРАМАТУРГ

Творческое наследие Жюля Верна необыкновенно богато. Разумеется, говоря об этом писателе, мы прежде всего вспоминаем романы из цикла «Необыкновенные путешествия» — главное, чем удивительный фантазер и превосходный рассказчик дорог читателям. Другие жанры, в которых работал гений приключенческой литературы, в лучшем случае упоминаются в биографических очерках.

Между тем — и это хорошо известно — Ж. Верн много работал для театра. Им создано не менее тридцати восьми пьес. Не все они были поставлены на сцене. Некоторые, написанные в юности и ранней молодости, считаются безвозвратно утерянными. Но и сохранившегося вполне достаточно, чтобы говорить о Ж. Верне как о состоявшемся драматурге.

С детства будущий писатель рос в атмосфере, способствовавшей развитию интереса к драматическому творчеству. Помимо родных брата и сестер у будущего писателя было немало двоюродных и троюродных сверстников. Летом многочисленная родня часто собиралась либо в Шантене, тогдашнем пригороде Нанта, где в 1840 году Верны купили летний домик и где по соседству находились владения брата и сестры Софи Верн, матери писателя, либо в Гоше, у дядюшки Прюдана. Дети разыгрывали нехитрые домашние спектакли, посвященные памятной годовщине кого-нибудь из родственников, увлекались литературными шарадами, декламировали стихи. Нелишне напомнить, что Пьер Верн, отец будущего мэтра, сам писал неплохие стихи. Эти пропитанные тонким юмором творения пользовались большим успехом в домашнем кругу, однако выносить свое творчество на суд более широкой публики нантский адвокат не собирался. Софи Верн вполне прилично для любительницы играла на фортепиано, так что маленькие домашние спектакли всегда сопровождала музыка.

Первая пьеса была написана Жюлем Верном еще в юности, когда он учился в нантском Королевском лицее. Это была трагедия в стихах, предназначенная для театра марионеток. Свое сочинение он читал лицейским друзьям в книжной лавке Бодена. Потом пришел черед родственников, но, кажется, лишь одна кузина, Мари Тронсон, одобрила ее. Когда же гордый своим творением лицеист предложил трагедию театру «Рикики», директор отверг рукопись под предлогом излишней литературности.

Неудача не остановила юношу. По окончании лицея Жюль по настоянию отца начинает изучать юриспруденцию. Для завершения юридического образования он отправляется в Париж, однако истинным своим призванием студент считает литературу. В подражание романтическим драмам, заполонившим в то время парижские сцены, Верн сам принимается сочинять стихотворные опусы на исторические темы. Впрочем, первый из них, пятиактную трагедию в стихах «Александр VI», он создает еще в Нанте, в 1847 году. Внимание юноши привлекла бурная жизнь испанского кардинала Борха (Борджа), ставшего в конце XV века Папой Римским Александром VI. Следующую драму в стихах, «Пороховой заговор», Ж. Верн написал уже в Париже. На этот раз его героями стали английские заговорщики, неудачно пытавшиеся устроить покушение в здании парламента на короля Якова I. Сюжеты первых произведений Ж. Верн брал из литературных источников, так что отсутствие у театров интереса к его пьесам вполне объяснимо. К тому же на сцене, где безраздельно господствовали знаменитости — Виктор Гюго, Альфред Мюссе, Александр Дюма, Эжен Скриб, — не оставалось места для безвестного провинциала. В будущем, составив себе имя в литературе, Верн никогда не пытался напечатать или поставить на сцене эти несовершенные сочинения.

Видимо, уже в 1848 году Жюль реально оценил свои возможности в драматургии. Параллельно с завершением «Порохового заговора» он обращается к комедийному жанру. Но и здесь первые написанные одноактные пьесы («Морская прогулка», «Миг расплаты», «Тетерев» и др.) до сцены не дошли. Ж. Верн еще раз пытается вернуться к «высокому» жанру исторической трагедии («Драма времен Людовика XV») — и снова неудачно. Молодой автор, однако, не унывает. В письме к матери от 26 января 1851 года он сообщает: «Я работаю, и пусть мои творения не приносят практического результата — я подожду!»[1073]

Решающее значение во всей дальнейшей судьбе писателя, в том числе и в его творчестве как драматурга, имела встреча с Александром Дюма. Знаменитый романист, обожавший сцену, открыл в то время в Париже Исторический театр. Естественно, предназначен был новый храм Мельпомены преимущественно для пьес хозяина театра. Однако в то время серьезное или даже трагическое представление нередко сопровождалось развлекательными комедиями или водевилями. Для подобных постановок годились и сочинения молодых, неизвестных публике авторов. С мэтром исторического жанра Жюля Верна познакомил сын прославленного автора «Трех мушкетеров». Александр Дюма-сын и сам в то время уже стал знаменит; в 1848 году он опубликовал роман «Дама с камелиями», имевший шумный успех. Дюма-сын был всего на четыре года старше Ж. Верна. Познакомились они, видимо, в салоне госпожи де Баррер. Молодой Дюма, сам проживший нелегкую молодость, принял деятельное участие в судьбе талантливого провинциала. Для начала он представил его знаменитому отцу. Верн исполнял при старшем Дюма роль секретаря-любителя. Близкие отношения с маститым писателем (некоторые литературоведы предполагают, что безвестный провинциал вполне мог какое-то время работать на Дюма-отца в качестве «литературного негра») позволяли юноше надеяться на то, что когда-нибудь он увидит одно из своих творений на сцене Исторического театра.

Надежда осуществилась неожиданно скоро. Сначала Верн показал литературному мэтру свои исторические трагедии. «Пороховой заговор» Дюма-отец отверг по цензурным соображениям, а «Драма времен Людовика XV» показалась писателю-антрепренеру недостаточно сценичной. Тогда Ж. Верн начинает сочинять «комедию в стиле Мариво», как он сам определил жанр нового одноактного произведения. «Помогать» ему вызвался Дюма-сын. В мае 1850 года Ж. Верн читает в салоне композитора Адриана Талекси комедию в стихах «Сломанные соломинки», а уже 12 июня пьесу ставят на подмостках Исторического театра. Успех в Париже был скромным, хотя спектакль и прошел двенадцать раз; но в родном Нанте сочинение земляка, сыгранное осенью того же года, получило лестные отзывы. Как в столице, так и в Нанте пьесу представляли как сочинение одного только Ж. Верна, однако сам автор, правда, много лет спустя, признавался, что лучшие места в комедии написаны Дюма-сыном[1074].

Год 1850-й отмечен и другим значительным для Верна событием. Он поселился вместе с молодым композитором, своим земляком, Аристидом Иньяром. Друзья создают музыкальную комедию «Тысяча и вторая ночь», но поставить ее им не удалось. Успех к этой паре придет позже: в 1853 году в Лирическом театре, секретарем которого, кстати, Ж. Верн некоторое время служил, поставлена одноактная комическая опера «Жмурки», в 1855-м — также одноактная опера «Товарищи Маржолены», в 1858-м — «Господин Шимпанзе», в 1860-м — комическая опера «Гостиница в Арденнах». Всё это были непритязательные, в меру остроумные, легковесные комедии, не оставившие следа ни в истории парижского театра, ни в истории драматургии.

Но драматические произведения Верна по-прежнему не доходят до сцены («Киридин и Кидринери», «Ученые», «От Харибды к Сцилле» и др.). К первой трети 50-х годов относится начало работы Ж. Верна над стихотворной комедией «Мона Лиза», перевод которой публикуется в настоящем томе собрания сочинений. Читателю предоставляется возможность самому убедиться в эрудиции молодого писателя, афористичности его стиля, изящном построении фабулы. Однако глубоких характеров автор не создает. В сущности, вся пьеса построена на одном утверждении: гениальный творец не способен предаваться повседневным радостям жизни, привычным для обычного человека страстям.

Сотрудничество с Иньяром привело Ж. Верна к убеждению, что наилучшим путем для достижения литературного успеха на данном этапе будет совместная работа. Сначала Верн объединяется с маститым писателем и журналистом, своим земляком Шевалье, известным в парижских кругах как Питр-Шевалье. Ж. Верн печатается в руководимом Питром «Семейном журнале», и в июньском 1852 года номере этого журнала появляется их совместная одноактная комедия «Замки в Калифорнии». Пьеса эта имеет и другое название, заимствованное из французской пословицы: «Катящийся камень мхом не обрастает». Такое заимствование было модно в середине XIX века (вспомним хотя бы А.Н. Островского), и подобные произведения называли «комедии-пословицы». Но «Замки» не привлекли внимания режиссеров.

Чуть позже Верн сближается с Шарлем Валлю. Вместе они пишут многоактную драму «Башня Монтлери» и одноактную комедию «Приемный сын», не пробившиеся на сцену при жизни авторов. В 1861 году в театре «Водевиль» была поставлена пьеса «Одиннадцать дней осады», также представленная в данном томе. Здесь мы видим в общем-то поверхностную комедию положений, юмористически освещающую мелкие недостатки гражданского законодательства и бытовые несуразности. «Одиннадцать дней» была не хуже и не лучше других верновских пьес — просто ей больше повезло. Для нас она интересна прежде всего тем уровнем мастерства, какого Верн достиг к тридцати годам. Надо прямо сказать, что он не выделялся из серой массы литературных ремесленников Второй империи; конечно, он мог бы оказаться более везучим, и тогда его пьесы чаще бы попадали на сцену. Но кто теперь, кроме историков литературы, помнит имя достигшего невероятных успехов Адольфа д’Эннери? Конечно, вместо союза с посредственным композитором Иньяром Верн мог бы писать тексты, например, для Жака Оффенбаха (некоторые исследователи утверждают, что Ж. Верн будто бы и впрямь начинал сочинять либретто к одной из оффенбаховских оперетт), но опять-таки кто ныне помнит авторов оффенбаховских текстов? Одним словом, крупного драматургического успеха Ж. Верну ничто не предвещало. Он еще успеет в 1861 году написать трехактную комедию «Американский племянник, или Два Фронтиньяка», но поставят ее только в 1873 году, когда несостоявшийся адвокат и биржевой маклер уже станет популярнейшим автором (и не только во Франции).

Встреча с Этцелем круто изменила судьбу Ж. Верна. Грандиозный успех «Пяти недель на воздушном шаре» определил его дальнейший творческий путь. Создание романов из серии «Необыкновенные путешествия» практически не оставляло времени на творчество иного рода. Ж. Верн вспомнил о театре только в 1873 году, когда популярный драматург и либреттист Адольф д’Эннери обратился к нему с предложением инсценировать роман «Вокруг света в восемьдесят дней». Романы Верна, особенно ранние, где большое место занимают диалоги, как нельзя лучше подходят для перевода на театральный язык. Под рукой такого знатока сцены, как д’Эннери, популярный роман превратился в не менее популярное зрелище. В немалой степени успеху спектакля способствовала и музыка Ж.-Ж. Дебиймона. На примере публикуемой в этом томе драматургической версии романа «Михаил Строгов» можно видеть, как верновский роман превращался в яркий многочасовой спектакль с балетом, батальными сценами, выступлениями животных и нетривиальными сценическими эффектами. Понятно, что публика валом валила на такие представления, и они становились крупными событиями в художественной жизни Парижа. Премьера спектакля «Вокруг света в во семьдесят дней» состоялась в парижском театре «Порт-Сен-Мартен» в ноябре 1874 года, а уже в следующем году Верн, д’Эннери и Дебиймон начинают работу над созданием спектакля по роману «Дети капитана Гранта», поставленному на той же сцене в рождественские дни 1878 года. Через два года в театре «Шатле» состоялась премьера «Строгова». Между тем Ж. Верн задумал уже новую пьесу. Там должны были встретиться герои разных его романов: капитан Гаттерас и капитан Немо, Отто Лиденброк и Мишель Ар-дан, доктор Оке и Филеас Фогг. Вместе с сыном Джона Гаттераса верновские персонажи заново переживут свои приключения, обогащенные новыми деталями. Вместе с д’Эннери Верн с увлечением занимался сценической переработкой судеб своих любимых созданий. Пьесу назвали «Путешествие через невозможное». Верновским издателям драматургическое увлечение их автора казалось ненужной тратой времени. Об этом свидетельствует, в частности, отрывок из письма Луи-Жюля Этцеля своему отцу Пьеру Жюлю:

Верн страстно влюблен в «Путешествие...». Но это не его идея. Она внушена д’Эннери. Мне новая вещь Верна кажется глупостью, и, если даже сама пьеса или спектакль окажутся шедеврами, одно название ее наносит серьезный удар по жанру, в котором Верн работает. Он должен писать о необыкновенном, а не о невозможном. Но разве можно отговорить этого бретонца от его вздорных замыслов?[1075]

Однако парижская публика благосклонно приняла новое сочинение творческого дуэта. Премьера трехактной пьесы состоялась в театре «Порт-Сен-Мартен» 25 ноября 1882 года. Успеху в немалой степени содействовала музыка композитора Лагоанера.

«Путешествие...» стало последним театральным достижением «амьенского мечтателя». В 1883 году Ж. Верн решается на самостоятельное выступление, не без оснований полагая, что его выдумке и изобретательности не нужны больше помощники. Он пытался написать пьесу по роману «Упрямец Керабан», в общем-то не очень сценичному. Спектакль в театре «Гаите-лирик» окончился полным провалом, что на несколько лет охладило интерес писателя к сцене. Впрочем, современные критики полагают, что Верн-драматург неплохо справился со своей работой, а сценическую неудачу объясняют нежеланием публики признавать драматургический талант любимого автора «научных» романов[1076].

В 1887 году Ж. Верн решился инсценировать один из самых любимых своих «зрелых» романов — «Матиас Сандорф». К работе он привлек двух опытных людей театра: В. Бюснаша и Ж. Морена. Премьера состоялась 27 ноября 1887 года в театре «Амбипо-комик». Постановка была осуществлена на широкую ногу, но публика не оценила спектакль, и его очень быстро сняли с репертуара. Автор даже не успел приехать из Амьена на представление.

Тем не менее Ж. Верн сделал еще одну попытку пробиться на сцену. Он попытался инсценировать роман «Треволнения одного китайца в Китае» и на этот раз в соавторы вновь пригласил д’Эннери. Однако обе рукописи, присланные Верном (в 1888 и 1890 годах), были соавтором отвергнуты; более того, обе они затерялись.

Оценивая драматургическую деятельность Верна в целом, можно согласиться с внуком писателя, утверждавшим, что дедовские «успехи как драматурга были незначительными»[1077]. Впрочем, это еще не повод, чтобы не интересоваться драматургией Ж. Верна. Настоящему поклоннику творчества одного из основоположников приключенческого жанра интересно проследить первые шаги великого романиста к литературному Олимпу. Кроме того, есть еще один нюанс. Как известно, Этцель часто требовал от своего автора — по различным причинам — исправления текста или настаивал на полном удалении некоторых эпизодов. В театральных постановках по своим романам Ж. Верн, избавившись от этцелевской цензуры, был свободнее и непосредственнее. Например, фабула пьесы «Михаил Строгов» в ряде эпизодов существенно отлична от романа. Это, конечно, не означает, что пьеса лучше романа. Отнюдь! Часто расхождения оправдывались театральной спецификой. Но вместе с тем их наличие иногда объясняется возвратом автора к первоначальным вариантам, отвергнутым издателем романа. В любом случае расхождения становятся свидетельствами работы писателя над темой, опробованием других вариантов развития сюжета, нежели те, что использованы в романе.

ДРАМАТУРГИЯ Ж. ВЕРНА

1847

Александр VI

Пороховой заговор

1848

Морская прогулка

Миг расплаты

Тетерев

Драма времен Людовика XV

Дама с камелиями

Сломанные соломинки

Тысяча и вторая ночь

Жмурки

Товарищи Маржолены

Господин Шимпанзе

Гостиница в Арденнах

Киридин и Кидринери

Ученые

От Харибды к Сцилле

Мона Лиза

Замки в Калифорнии (Катящийся камень мхом не обрастает)

Башня Монтлери

Приемный сын

Одиннадцать дней осады

Американский племянник, или Два Фронтиньяка

Пьесы, созданные на основе романов

Вокруг света в восемьдесят дней

Михаил Строгов

Путешествие через невозможное Упрямец Керабан

Матиас Сандорф

Треволнения одного китайца в Китае

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

I. «Посмертные романы» в авторской редакции

«МАЯК НА ДАЛЕКОМ ОСТРОВЕ»

(получил известность под названием «Маяк на краю Света» («Le Phare du bout du monde»))

Этот роман Жюль Верн начал писать 29 марта 1901 года. Рукопись закончена 17 мая того же года, после чего автор к завершенному роману больше не возвращался. За месяц до смерти писатель отправил рукопись «Маяка» издателю. Тот объявил о предстоящей в августе публикации нового верновского романа в журнале «Magasin d’education et de recreation» («Воспитательный и развлекательный журнал»). Однако после кончины Жюля Верна его сын и наследник затребовал рукопись для переделки и исправлений. Версия Мишеля Верна печаталась в журнале с 15 августа по 15 декабря 1905 года. В декабре того же года в издательстве Л.-Ж. Этцеля вышел книжный вариант исправленного Мишелем отцовского романа.

Версия сына долгое время считалась оригинальным произведением Ж. Верна. Только в 1998 году подлинный верновский текст опубликован монреальским издательством Станке (Editions intemationales Stanke). Через год переиздан парижским издательством «Аршипель» (Editions de l’Archipel). С парижского издания, подготовленного Оливье Дюма, осуществлен настоящий перевод. Ранее оригинальный вариант верновского «Маяка» на русский язык не переводился.

«БОЛИД»

(«Le Bolide»)

Этот роман Верн начал писать сразу же по окончании «Маяка на краю Света». Работа над романом продолжалась с 27 мая по 15 декабря 1901 года. В процессе работы изменилось название романа (по настоянию издателя). При жизни писателя произведение не было опубликовано. После смерти отца Мишель Верн взялся за переделку доставшихся ему в наследство отцовских рукописей. «Охота за метеором» подверглась довольно существенной переработке. Впервые роман был опубликован в газете «Le Journal» в 1908 году (5 марта — 10 апреля). В ноябре того же года версия Мишеля вышла отдельным изданием. Вскоре она была переведена на русский язык.

Только после открытия фонда Ж. Верна в Городском архиве Нанта в 1981 году была найдена авторская версия романа. В 1986 году она была издана небольшим тиражом для членов французского Общества Жюля Верна. В 1994 году авторскую версию выпустило брюссельское издательство «Grama», а в 2004 году «просмотренное и исправленное» издание «Охоты» вышло в парижском издательстве Gallimard. С последнего издания, подготовленного О. Дюма, выполнен первый перевод авторской версии романа на русский язык.

II. Малые и неоконченные произведения

«ВЕСЕЛЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ ТРЕХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ В СКАНДИНАВИИ»

(«Joyeuses miseres de trois voyageurs en Scandinavie»)

В 1861 году Жюль Верн вместе со своими друзьями — композитором Аристидом Иньяром и адвокатом Эмилем Лоруа — отправился в путешествие по Скандинавии. Друзья посетили Стокгольм, Южную Норвегию и были готовы перебраться назад в Швецию, но здесь Верна застало сообщение о рождении сына. Жюль был вынужден срочно вернуться домой.

В том же году Верн начал писать приключенческий роман о путешествии трех французов по Скандинавскому полуострову. Вскоре писателю пришлось отказаться от этого замысла. До наших дней от романа дошла только первая глава. Насколько известно, она никогда раньше не публиковалась на русском языке. Перевод сделан по электронной версии, находящейся в Jules Verne Virtual Library (jv.gilead.org.il).

...ЕЩЕ НЕМНОГО ПОДЛИННОГО ВЕРНА

(отброшенные Этцелем фрагменты главы 13 романа «Черная Индия»)

Роман Жюля Верна «Черная Индия» принадлежит к самым читаемым произведениям великого писателя. Произведение, казалось бы, вдоль и поперек известно и обычному книгочею, и эрудированному критику. И вдруг — неожиданная находка! Уильям Бутчер, американский исследователь творчества мэтра приключенческой литературы, вознамерился издать «подлинного» Верна. С этой целью он тщательно изучает в нантском Городском архиве хранящиеся там рукописи знаменитого бретонца.

Конечно, о купюрах в «Необыкновенных путешествиях» стало известно не вчера. Сведения о тех или иных исправлениях, сделанных автором по требованиям Этцеля, содержались и в частной переписке Ж. Верна, и в различных биографиях писателя. Но речь обычно шла о каких-то небольших фрагментах либо о целиком отвергнутых произведениях (например, о футурологическом романе «Париж в XX веке»). В целом роль Этцеля рассматривалась как работа добросовестного редактора и старшего собрата по перу, способствующая устранению мелких дефектов и незначительных деталей, а также улучшению качества научно-приключенческих романов. Только несколько лет назад публикация трехтомной переписки Жюля Верна и Пьера Жюля

Этцеля позволила оценить размах вмешательства издателя в творчество автора. Разумеется, Этцель прежде всего заботился о рыночном успехе своих изданий. Поэтому многое из его правки (если не большинство) на самом деле повышало «читабельность» верновских книг. Тем не менее не всегда окончательный вариант в точности соответствовал первоначальному авторскому замыслу. Хрестоматийный пример тому — изменение судьбы капитана Гаттераса в одном из ранних томов «Необыкновенных путешествий».

Когда Бутчер взялся за рукопись «Черной Индии», точнее один из черновых вариантов (а у Верна бывало и по пять, и по семь черновиков), он обнаружил почти целую главу, изъятую из романа по указанию Этцеля. Нам показалось интересным познакомить русского читателя с этой главой. Прежде всего она проясняет отношения между писателем и заказчиком, давая понять, чего же требовал издатель от своего партнера: не общего разгула фантазии, а сжатого, по возможности, сюжета, где познавательные сведения сочетались бы с динамичным и захватывающим действием. Повторимся, что по-своему Этцель был прав. Именно его требовательности Верн в немалой степени обязан успехом своих сочинений. Однако любителям Верна интересно будет заглянуть в его творческую мастерскую, увидеть воочию, какие разнообразные сведения хранил он в своем творческом арсенале, скольким из них так и не суждено было дойти до читателя.

Отныне, принимаясь за роман любимого писателя, изданный до 1886 года (П.-Ж. Этцель умер в начале этого года), поклонник верновского творчества будет понимать, что в его руках оказалась лишь вершина айсберга, тогда как значительная часть творческого замысла так и не вышла на поверхность.

Глава из «Черной Индии» интересна и в другом отношении. Здесь Верн продолжает свои футурологические опыты, начатые романом «Париж в XX веке». Свое видение будущего писатель — в различных вариантах — не раз излагал на протяжении 1870—1880-х годов. Вспомним хотя бы роман-предупреждение «Пятьсот миллионов бегумы», или последнюю часть «Матиаса Сандорфа», или написанный вместе с сыном рассказ «День американского журналиста в 2889 году», или публикуемый в настоящем томе «Идеальный город». Сравнение отрывков из различных произведений показывает, что Верн непрерывно думал о будущем человечества, старался представить его светлые стороны и предостеречь от грозящих опасностей, как в романе «Равнение на знамя» (в рус. пер. — «Честь флага»), как в наброске «Научная экспедиция», ставшем основой для романа Мишеля Верна «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака». Думается, что публикуемая глава, не вошедшая в окончательный текст «Черной Индии», покажет читателю эволюцию футурологических концепций любимого писателя о будущем.

Текст Ж. Верна, никогда не публиковавшийся ранее, взят из электронного варианта статьи Уильяма Бутчера и Сары Крозье «Подземный город Верна: Утраченные главы “Черной Индии”» (см.: Butcher W., Crozier S. Verne’s Underground City: The Lost Chapters from «Les Indes Noires» //http://home. netvigator.com/~wbutcher/articles).

Жюль Верн, Поль Верн

«ИЗ РОТТЕРДАМА В КОПЕНГАГЕН НА БОРТУ ПАРОВОЙ ЯХТЫ “СЕН-МИШЕЛЬ”»

(«De Rotterdam a Copenhague, a bord du yacht a vapeur Saint-Michel»)

В 1881 году Жюль Верн в сопровождении брата Поля и сына Мишеля, а также нескольких ближайших друзей решился пройти на яхте «Сен-Мишель III» по Северному и Балтийскому морям до Петербурга. К сожалению, погода не благоприятствовала плаванию, и писатель не увидел русской столицы, до которой так жаждал добраться. Приближение осени, а с нею и сезонных штормов, заставило Ж. Верна прервать путешествие в Копенгагене. Жюль, давно стремившийся привлечь брата, бывалого моряка, к литературной деятельности, уговорил Поля написать о самых примечательных моментах рейса Заметки Поля были опубликованы в августе того же года в малотиражном нантском альманахе «L’Union bretonne» («Бретонский союз»). В конце 1881 года у Ж. Верна появилась возможность опубликовать сочинение брата еще раз. П.-Ж. Этцель сообщил писателю, что роман «Жангада» слишком короток для обычного в серии «Необыкновенные приключения» двухтомного издания. Этцель просил у писателя какой-нибудь короткой новеллы для восполнения объема книги. Жюль предложил рассказ брата о путешествии на «Сен-Мишеле». Издатель согласился, но оригинальное сочинение Поля не удовлетворило Жюля. Он принялся за работу над очерком. Прежде всего весьма серьезной правке подвергся текст Поля. Кроме того, Жюль вставил ряд дополнительных эпизодов, воспользовавшись собственными записями в судовом журнале яхты. Новый текст получил приведенное выше название. Опубликован он был вместе с вышедшим в издательстве Этцеля в ноябре 1881 года окончанием романа «Жангада». Автором очерка был назван один Поль Верн, и долгое время считалось, что это его самостоятельное произведение. Однако в 90-е годы 20-го столетия немецкий исследователь Фолькер Дес провел сравнительный анализ оригинального текста Поля Верна, записей в сохранившемся судовом журнале яхты и окончательного варианта. Дес доказал, что большая часть очерка принадлежит все-таки Жюлю Верну. Свои выводы он опубликовал в статье «Два брата в путешествии — два взаимодополняющих рассказа» в «Бюллетене Общества Жюля Верна» (см.: Dehs V. Deux freres en voyage, deux recits en complement^Bulletin de la Societe Jules Veme. 2000. № 134). Одновременно был перепечатан текст, когда-то присоединенный к т. 2 «Жангады». Правда, Дес не решился поставить Жюля Верна в авторы очерка, но мы полагаем, что это вполне очевидно для читателя. У составителя нет сведений о переводе очерка братьев Верн на русский язык.

«ЭДГАР ПО И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ»

(«Edgar Рое et ses oeuvres»)

Эссе Жюля Верна об американском писателе Эдгаре Аллане По появилось в апрельском номере журнала «Семейный музей» за 1864 год (см.: Мusėе des families. 1864. Vol. 31. № 7). Написано оно, вероятно, двумя годами ранее. В 1971 году в Лозанне очерк был выпущен в книжном издании в качестве дополнения к роману «Ледяной сфинкс»; в 1979 году перепечатан без изменений в выпуске «Забытых текстов» (см.: Textes oublies. Р.: Union generate d’editions, 1979. P. 111—153 (coll. 10/18, № 1294). (Serie «Jules Verne inattendu» //Dir. F. Lacassin.)). На русский язык (с сокращениями) впервые переведен в «Модном журнале» (конец 1865 года).

«ПО ПОВОДУ “ГИГАНТА”»

(«А propos du “Geanf»)

Очерк «По поводу “Гиганта”» впервые напечатан в журнале «Семейный музей» в декабре 1863 года (см.: Muse des families. 1863. Vol. 31. № 3) с иллюстрацией Фельмана. В 1978 году очерк целиком, включая иллюстрацию, был перепечатан в книге Шарля Ноэля Мартена «Жизнь и творчество Жюля Верна» (см.: Martin Ch.-N. La vie et Poeuvre de Jules Veme. P.: Michel de l'Ormeraie, 1978). В 1979 году включен в сборник «Забытые тексты» (см.: Textes oublies. Р. 97—101). Отметим, что за полтора года до первой публикации очерка, в июле 1862 года, в том же вышеназванном журнале появилась заметка без подписи под названием «Еще один воздушный корабль» («Encore un navire aerien»). Вполне возможно, что ее автором был Жюль Верн.

На русском языке очерк впервые опубликован в книге Е. Брандиса «Рядом с Жюлем Верном» (Л.: Детская литература, 1981. С. 66—69). В новом переводе восстановлены небольшие пропуски верновского текста, исправлены некоторые технические термины, а также сделаны стилистические уточнения.

«МЕРИДИАНЫ И КАЛЕНДАРЬ»

(«Les Meridiem et le calendrier»)

Данное сообщение прочитано на заседании Парижского Географического общества 4 апреля 1873 года. Впервые напечатано в «Амьенской газете» («Journal d’Amiens») в № 4968 от 14—15 апреля 1873 года. Впоследствии было перепечатано в «Bulletin de la Societe de Geographie (Paris)» («Бюллетень Парижского Географического общества») (1973. Vol. 6. № 6. Р. 423-433), а также в сборнике «Забытые тексты» (см.: Textes oubli£s. Р. 103—108).

«24 МИНУТЫ НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ»

(«Vingt-quatre minutes еп ballon»)

Полет Жюля Верна на воздушном шаре происходил 28 сентября 1873 года. Отчет писателя о его воздушном приключении впервые опубликован в местной «Амьенской газете», в номере от 29—30 сентября того же года. Озаглавлена заметка была «Путешествие на “Метеоре”». В конце года очерк Ж. Верна появился в виде маленькой двенадцатистраничной книжки с иллюстрациями. Книжка называлась «Двадцать четыре минуты на воздушном шаре». В 1979 году сообщение включено в сборник «Забытые тексты», в раздел «Впечатления и воспоминания» (см.: Textes oublies. Р. 191—195).

В сокращенном виде перевод очерка на русский язык напечатан в книге Е. Брандиса «Рядом с Жюлем Верном» (А: Детская литература, 1981. С. 88— 91; 3-е изд. А: Детская литература, 1991. С. 82—85).

РЕЧЬ НА ОТКРЫТИИ МУНИЦИПАЛЬНОГО ЦИРКА В АМЬЕНЕ

(Discours lors de Гinauguration du cirque municipal)

Жюль Верн произнес свою речь на торжественном открытии нового амьенского цирка 23 июня 1889 года. На следующий день речь была опубликована в местной «Амьенской газете», а еще через день, 25 июня, в газете «Движение Соммы» («Le progres de la Somme»). Текст в обоих изданиях идентичный. Раньше речь Верна на русский язык не переводилась. В 1979 году текст выступления включен в сборник «Забытые тексты» (см.: Textes oublies. Р. 293—304).

«ИДЕАЛЬНЫЙ ГОРОД»

(«Une Ville ideale»)

Эссе представляет собой текст речи Жюля Верна в Амьенской академии наук, литературы и изящных искусств, произнесенной на заседании 12 декабря 1875 года. Исследователи верновского творчества, как, например, Анджей Зыдорчак, анализируя текст, полагают, что вначале выступление должно было состояться в сентябре, но по каким-то причинам его перенесли на более поздний срок. Текст верновской речи сначала появился в местной «Амьенской газете», а потом, в том же 1875 году, был издан отдельной брошюрой в издательстве Жёне (Jeunet). В 1979 году «Идеальный город» был включен в сборник верновских забытых текстов (см.: Textes oubli£s. Р. 257—279). Двадцать лет спустя эссе переиздал амьенский Центр документации по Жюлю Верну (Centre de documentation Jules Verne). В 2005 году, к столетию со дня смерти писателя, выпущено новое издание «Идеального города». На русском языке (в книге Е. Брандиса «Рядом с Жюлем Верном») появились лишь фрагменты верновского выступления. Полный текст «Идеального города» переводится впервые.

III. Драматические произведения

«ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ОСАДЫ»

(«Onze jours de siege»)

Над комедией «Одиннадцать дней осады» Жюль Верн и его соавтор Шарль Валлю начали работать в 1854 году. Закончена она была в 1860 году. Иногда в число соавторов включают известного в свое время драматурга Викторьена Сарду. Впервые поставлена на сцене парижского театра «Водевиль» 1 июня 1861 года. В том же году опубликована отдельной книгой в парижском издательстве Мишеля Леви. Парижский спектакль прошел 21 раз. Пьеса также ставилась в Амьене в 1880 и 1900 годах. Русские переводы комедии нам не известны.

«МИХАИЛ СТРОГОВ»

(«Michel Strogoff»)

Пьеса «Михаил Строгов» создана Жюлем Верном между 1876 и 1880 годами в содружестве с известным в свое время драматургом Адольфом д’Эннери, постоянным соавтором писателя при создании произведений для театра. В основу пьесы положен одноименный роман Верна.

Первое представление спектакля «Михаил Строгов» состоялось в парижском театре «Шатле» 17 ноября 1880 года. Музыку к спектаклю написали Александр Арпо и Жорж Гийо. Спектакль имел шумный успех. В Париже в 1880—1939 годах спектакль прошел более 2500 раз. Текст издан П.-Ж. Этцелем в 1883 году. На русский язык, по нашим данным, пьеса ранее не переводилась.

«МОНА ЛИЗА»

(«Моппа Lisa»)

Эту «комедию в стиле Мюссе» молодой Верн начал писать в 1851 году. Тогда она называлась «Леонардо да Винчи». Со временем название пьесы изменилось на «Джоконда», но и оно не стало окончательным. В 1853 году писатель еще увлеченно работал над текстом этого драматического произведения. В письме матери от 20 ноября 1855 года Жюль сообщает, что намерен представить свое произведение под новым названием: «Мона Лиза». Верн в то время работал секретарем Лирического театра. Несмотря на это, ему не удалось довести дело до постановки. Пьеса так никогда и не увидела театральных подмостков. Несколько раз автор читал ее в 1874 году в Амьенской академии. Печатное издание пьесы появилось только в 1974 году в посвященном Жюлю Верну томе альманаха «L’Heme». Повторно перепечатана в репринтном издании альманаха в 1998 году. В новейшей Библиографии трудов Жюля Верна, которую составили известные исследователи творчества писателя Фолькер Дес, Жан Мишель Марго и Зви Хар’Эль, указано, что над пьесой работал также Мишель Карре. Если так и было, то только на ранней стадии сочинения произведения. На русский язык ранее не переводилась.

IV. Жюаь Верн у себя дома

Под этим общим заголовком публикуются тексты бесед Жюля Верна с иностранными и французскими журналистами и отчеты о встречах с писателем в последние годы его жизни.

Тексты эти в большинстве своем незнакомы русскому читателю, меньшая их часть известна в пересказах или цитатах. О первых публикациях верновских интервью упоминается ниже. В последние десятилетия изданы два сборника, включающие в себя рассказы писателей и репортеров о встречах с Верном. В 1979 году в сборнике «Забытые тексты» (см.: Verne Jules. Textes oublies. P.: Union gėnėrale d’ėditions, 1979 (collection 10/18, № 1294)), выпущенном Франсисом Лакассеном, были опубликованы интервью с Мари Беллок, Адольфом Бриссоном, Марселем Ютеном, Ф.-И. Мутоном и второе интервью с Робертом Шерардом. В 1998 году Даниэль Компер и Жан Мишель Марго издали книгу «Встречи с Жюлем Верном: 1873—1905» (см.: Compėre D., Margot J.-M. Entretiens avec Jules Veme: 1873—1905. Geneve: Slatkine, 1998), где собраны 33 документа о знаменитом писателе. Книга состоит из семи разделов: 1. На борту яхты «Сен-Мишель» (интервью Адриана Маркса и Шарля Раймона. 1873—1875 гг.); 2. Вокруг света с Нелли Блай (глава из книги Н. Блай и газетные заметки о ее путешествии); 3. Жюль Верн у себя дома (интервью с Пьером Дюбуа (1893 и 1895 гг.), Робертом Шерардом (1893 г.), Мари Беллок, Эдмондо де Амичисом, Зигмундом Фельдманном, Адольфом Бриссоном); 4. Вокруг света с Гастоном Штиглером (интервью с Марселем Ютеном, Гастоном Штиглером, Ф.-И. Мутоном); 5. Последние годы (интервью с Э.-П. Фрейбергом, А.-Дж. Парком, Робертом Шерардом (1903 г.), Гордоном Джонсом, критические работы Отона Геркала и Чарлза Доубарна, несколько анонимных газетных публикаций); 6. Прощание (посмертные статьи о Ж. Верне из «Evening Post» и «La Nouvelle Revue», март 1905 г.); 7. Интервью с Мишелем Верном (1905 г.).

Роберт Шерард. «Жюль Верн дома: Его мнение о собственной жизни и творчестве» (Sherard R.H. Jules Veme at home: His own account of his life and work). Американский журналист посетил Жюля Верна в Амьене в конце 1893 года, незадолго до Рождества. Интервью появилось в январском номере журнала «McClure’s Magazine» за 1894 год. Девяносто пять лет спустя известный американский исследователь творчества Верна Уильям Бутчер (William Butcher) перевел текст интервью на французский язык (Jules Veme chez lui: Sa propre version de sa vie et de son oeuvre). Перевод появился в 1990 году в вып. 95 «Бюллетеня Общества Жюля Верна». При переводе верновского интервью на русский язык, кроме оригинала, частично использован и перевод У. Бутчера. В России ранее публиковались лишь отрывки из этого интервью.

Роберт Шерард. «Повторный визит к Жюлю Верну» [Sherard R. //.Jules Veme Revisited). Интервью опубликовано в еженедельнике «T.P.’s Weekly» от 9 октября 1903 года. В 1979 году перевод интервью включен в сборник верновских забытых текстов (см.: Textes oubliės. Р. 387—392). В России ранее печатались лишь отрывки из этого интервью.

Мари Беллок. «Жюль Верн дома» (Belloc М.A. Jules Veme at Home). Интервью английской писательницы и журналистки впервые опубликовано в «Strand Magazine» в феврале 1895 года. В 1979 году перевод этого интервью включен в сборник верновских забытых текстов (см.: Textes oubiės. Р. 355—366).

Гордон Джонс. «Жюль Верн дома» {Jones G. Jules Veme at Home). Интервью опубликовано в лондонской газете «Temple Ваг» в июне 1904 года (No 129).

Позже Уильям Бутчер перевел интервью на французский язык. Перевод опубликован в 1990 году в вып. 95 «Бюллетеня Общества Жюля Верна».

Эдмондо де Амичис. «Посещение Жюля Верна» (Amicis Е. de. Una visita a Jules Verne). Визит выдающегося итальянского писателя в Амьен имел место в октябре 1895 года. Видимо, вскоре Амичис опубликовал свои впечатления в итальянском еженедельнике «Nuova Antologia» (номер от 1 ноября 1896 года), а уже в марте 1897 года они были переведены на английский язык и опубликованы в издававшемся в американском штате Нью-Йорк ежемесячном журнале «The Chautauquan». Перевод сделан по тексту «Воспоминаний» Амичиса («Метопе», 1904).

Нелли Блай. «В гостях у Жюля Верна» (Ву N. Around the World in Seventy-Two Days. N.Y.: The Pictorial Weeklies Co., 1890. Ch. IV: Jules Verne at Home). Нелли Блай — журналистский псевдоним Элизабет Кокрейн (1867—1922). Профессиональную карьеру она начала в 1885 году в газете «Pittsburgh Dispatch»; тогда же выбрала себе псевдоним; в 1887 году перешла в «New York World». Прочтя в 1889 году роман Ж. Верна «Вокруг света в восемьдесят дней», Нелли предложила Джозефу Пулитцеру, издателю газеты, финансировать ее кругосветное путешествие, целью которого стало бы побитие литературного рекорда Филеаса Фогга. 14 ноября того же года мисс Блай отправилась в путь. 25 января 1890 года она вернулась в Нью-Йорк, потратив на свое экстравагантное предприятие 72 дня 6 часов 11 минут и 14 секунд, как высчитали дотошные американцы. В 1895 году Н. Блай вышла замуж за миллионера Роберта Симена и оставила журналистику. Но еще до ухода из газеты Нелли успела написать книгу о своем путешествии — «Вокруг света за семьдесят два дня». Главу из нее, посвященную визиту к Жюлю Верну, мы и публикуем здесь. Знаменитый писатель, узнав о начавшемся соревновании реальной женщины с выдуманным им Филеасом Фоггом, направил телеграмму в Лондон своему знакомому журналисту Роберту Шерарду. Тот передал американке приглашение Верна: посетить его в Амьене, если мисс Блай найдет на то время. Шерард объяснил путешественнице, что она сможет выполнить просьбу создателя Филеаса Фогга, если сядет в Кале не на обычный пассажирский поезд, а на специальный почтовый экспресс. Тогда у мисс Блай будет несколько часов для посещения престарелого автора в его доме. Так Нелли и поступила. Кстати, о встрече Верна с Блай сохранилось свидетельство и сопровождавшего девушку Роберта Шерарда: «Nellie Meets Verne», опубликованное в газете «The World» в номере от 24 ноября 1889 года.

Дойч (?). «Жюль Верн» [Deutsch (?). Jules Verne]. Перевод статьи, которая появилась в издававшейся на немецком языке в Будапеште газете «Unga-rischer Lloyd» (28 февраля 1873 года, вечернее издание № 49). Собственно говоря, статья подписана «-tsch». Чтение «Deutsch (?)» предложил немецкий исследователь Герд Шуберт, введший эту статью в современное научно-библиографическое обращение. Он же считает статью первой публикацией о Жюле Верне на немецком языке. Данный материал, в свою очередь, является несколько сокращенным изложением появившегося двумя днями раньше в парижской «Le Figaro» очерка французского журналиста Адриана Маркса (см.: Marx A  Jules Verne // Le Figaro. 26.02.1873). Ее по праву можно считать самым первым биографическим очерком о Верне. Работа Маркса была в том же году перепечатана в сборнике «Частные портреты» (см.: Marx A. Profils intimes. Р.: Dentu, 1873) и опубликована в качестве предисловия к американскому переводу романа «Вокруг света в восемьдесят дней» (Boston: James Osgood and Company, 1873).

Адольф Бриссон. «Жюль Верн» (Brisson A. Jules Verne). Под таким названием известный французский писатель, публицист и журналист А. Бриссон (1860—1925) напечатал свои впечатления от посещения Ж. Верна в конце 1898 года. Очерк впервые опубликован в парижском «Иллюстрированном журнале» («Revue Blustree») 1 декабря 1898 года. Отрывок из этого очерка («М. Jules Verne en sa bonne ville») перепечатан в сборнике «Забытые тексты» (см.: Textes oubli6s. Р. 367).

Жорж Бастар. «Знаменитый современник : Жюль Верн в 1883 году» (Bastard G. Celebrite contemporaine: Jules Veme en 1883). Французский журналист Жорж Бастар был издателем «Иллюстрированной газеты» («La Gazette illustree»). В этом издании, в номере от 8 сентября 1883 года, он опубликовал эссе о знаменитом писателе, частично используя личные наблюдения. После шестидесятилетнего забвения эта статья была перепечатана в 1974 году в альманахе «L’Heme», посвященном Жюлю Верну.

Жан Жюль Верн. «Воспоминания о моем дедушке» (Verne J.-J. Souvenir de mon grand-pere). Очерк написан в 1974 году специально для посвященного Жюлю Верну тома альманаха «L’Heme». Этот очерк дополняет интересными и нестандартными подробностями биографию деда, опубликованную Жаном Жюлем в 1973 году и переведенную на русский язык в 1978 году.

V. Приложения

Поль Верн

«СОРОКОВОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ НА МОНБЛАН»

(Verne Р. «Quarantieme ascension frangaise аи mont Blanc»)

Очерк впервые был опубликован в нантском журнале «Бретонский союз» (L’Union bretonne) за 1871 год. В конце того же года практически не претерпевший изменений текст появился в этцелевском «Воспитательном и развлекательном журнале» (см.: Magasin d’education et de recreation. № 166 (6 декабря 1871 года), № 167 (20 декабря 1871 года)). В 1874 году очерк был перепечатан в сборнике малых произведений Ж. Верна «Доктор Оке». Во всех изданиях автором очерка назван Поль Верн, брат великого писателя. Разумеется, Жюль занимался правкой этого произведения, но, насколько она была велика, мы не знаем. Во всяком случае, видимо, не столь значительна, как в случае с путевым очерком «Из Роттердама в Копенгаген...». Интересно, что других попыток опубликовать собственные литературные произведения, кроме двух только что названных, у Поля Верна не было. Если оставить авторство очерка за Полем, то придется признать, что у брата писателя также было недюжинное литературное дарование, и очень жаль, что он не сумел развить его. На русском языке очерк Поля Верна был впервые опубликован в 1871 году в виде приложения к роману «Плавающий город». Перевод на русский язык сделала Марко Вовчок.

Примечания

1

Первоначальный вариант романа «Маяк на краю Света», подготовленный Оливье Дюма.

2

Лье — старинная французская мера длины. В своих романах Ж. Верн использует так наз. километрическое лье, равное 4 км.

3

Название придумано автором. На самом деле речь идет о заливе Сан-Хуан-дель-Сальваменто близ северо-восточной оконечности острова.

4

Остров открыт 25 декабря 1615 г. (по другим сведениям — ровно на месяц позже) голландскими мореплавателями Виллемом Схоутеном и Корнелием Ле Мером и назван ими в честь главного сословно-представительного органа Соединенных провинций Нидерландов (Генеральных штатов), отсюда другое название острова — Земля Штатов. Правда, первооткрыватели считали эту землю частью Южного материка. Первым островную природу Земли Штатов установил в 1643 г. голландский капитан Хендрик Броувер.

5

Миля — основная единица измерения расстояний на море; равна 1852 м.

6

Огненная Земля — архипелаг у южной оконечности Южной Америки. В русской географической номенклатуре так же называется и главный остров архипелага.

7

Патагония — часть Южноамериканского материка к югу от 38° южной широты; обычно этот термин применяется к приатлантической части материка.

8

Это утверждение неточно. Хорошим укрытием от восточных ветров служат, например, заливы Эль-Ринкон и Сан-Хосе.

9

Зюйдвестка — морской (рыбацкий) головной убор из прорезиненной ткани, прикрывающий шею.

10

Мыс Горн — крайняя южная точка Южноамериканского континента; расположен на одноименном островке.

11

Автор достаточно свободно обращается с локальной топонимикой. Готовя роман к печати, Мишель Верн устранил большую часть топонимических неточностей, допущенных отцом.

12

Во французском флоте так называли молодых, неопытных матросов. Слово это близко бытующему в русском морском сленге понятию «салага», но без уничижительного оттенка.

13

Как общее правило это утверждение несостоятельно, однако к району, соседствующему с местом действия романа, применимо. Приливы на тихоокеанских берегах архипелага Огненная Земля достигают максимума у мыса Пилар (2,1 м), тогда как на атлантическом побережье архипелага гораздо выше: повсюду более 4 м, и достигают 11,3 м у мыса Вирхенес и 12,6 м в вершине бухты Сан-Себастьян (северо-восточная часть острова Огненная Земля).

14

Нактоуз — прикрепленный к верхней палубе деревянный шкафчик, в котором устанавливается судовой компас.

15

Гафель — наклонное рангоутное дерево, прикрепленное нижним концом к мачте судна для привязывания косого паруса.

16

Ют — кормовая надстройка судна; задняя часть верхней палубы.

17

Речь идет о Магеллановом проливе.

18

Правильно: остров Десоласьон; он расположен у выхода из Магелланова пролива в Тихий океан.

19

Мыс Вирхенес на современных картах чаще называется мысом Данджнесс.

20

Авторское положение залива расходится с реальностью: вход в залив Сан-Хуан-дель-Сальвамьенто, ставший прообразом залива Эль-Гор, находится на северном побережье острова.

21

Брашпиль — специальная лебедка с горизонтальным валом; служит для подъема якорной цепи и якоря, а также швартовки.

22

Клюзы — на парусных судах сквозные отверстия в борту, служившие для проводки кабельтов и якорных цепей.

23

Кат-балка — поворотная балка, служащая для поднятия якоря от клюза до верхней палубы при помощи кат-талей, заложенных за скобу якоря.

24

В отечественной географии этот архипелаг носит название Огненная Земля.

25

Согласно взглядам великого французского ученого Жоржа Луи Леклерка де Бюффона (1717–1788), изложенным в его труде «Эпохи природы» (1778), вся история Земли (а она, по Бюффону, длилась 75 тысяч лет) делится на семь эпох. Одна из них названа ученым плутонической — в честь бога подземного мира Плутона.

26

Остров Эстадос расположен примерно в 12° севернее Полярного круга.

27

Строго говоря, это не так: остров Эстадос расположен в Атлантическом океане.

28

Тем не менее пролив Ле-Мер известен своими водоворотами, значительно осложняющими судоходство.

29

Автор несколько преувеличивает размеры острова.

30

Не совсем точно описана прибрежная акватория. На самом деле Эстадос — не отдельный остров, а небольшой архипелаг. У северного побережья острова имеется несколько небольших островков: Нового Года, Гоффре, архипелаг Кука и др.

31

Аргентинский капитан Луис Пьедрабуэна, долгие годы своей жизни отдавший изучению острова Эстадос, сообщал, что у берегов острова в 1884–1897 гг. происходило по семь-восемь кораблекрушений ежегодно.

32

Гуанако — млекопитающее рода лам семейства верблюдовых. Долгое время было объектом охоты белых поселенцев и теперь почти истреблено.

33

Речь идет о березоволистном нотофагусе (Nothofagus betuloides), или ложном буке, распространенном в Южной Америке. На острове Эстадос растут три вида нотофагусов; распространены они от уровня океана до высоты 500–550 м.

34

Дерево Винтера (Drimys winteri), или магелланова корица, — эндемичное дерево для южных районов Чили и Аргентины; достигает в высоту 20 м и растет на равнинах и в горах. Название напоминает об англичанине Дж. Винтере, капитане одного из судов экспедиции Ф. Дрейка. Винтер первым привез кору этого дерева в Европу, где она стала первым коммерческим источником витамина С.

35

Мишель Верн прочел по ошибке вместо «корица» («canelle») «ваниль» («vanille»). (Примеч. фр.изд.)

36

Автор заметно преуменьшает масштаб облесенности острова.

37

Эрратический блок — обломок горной породы, резко отличающийся по составу от окружающих его пород. Наличие такого блока свидетельствует о том, что он был перемещен из места своего образования. Мишель был в данном случае точнее отца, когда исправил неопределенное понятие «эрратический блок» на более четкое «гряды ископаемых лав».

38

Ж. Верн здесь не прав: на острове Эстадос господствует очень влажный климат океанического типа; осадков в среднем выпадает около 2000 мм в год, преимущественно в виде дождя.

39

Высшая точка острова — гора Бакленд — поднимается над уровнем океана на 1120 м.

40

Верн использует испанское название Фолклендских островов.

41

Кальцеолярии — травянистые растения семейства кальцеоляриевых; название получили за сходство цветка с туфелькой (лат. calceus); родина многих видов кальцеолярий — равнины и горные степи Южной Америки.

42

Ракитник (Chamaecytus) — кустарник из семейства бобовых, обычно вечнозеленый, распространенный в Европе, Северной Африке и Западной Азии. В Новом Свете представителей этого рода не выявлено.

43

Кровохлёбки — растения из семейства розоцветных. В свежем виде малая кровохлёбка употребляется в салатах. Однако, как показали новейшие исследования, подобных растений на острове Эстадос нет.

44

Могут достигать полутора метров в высоту; ни один из четырех видов растения на острове Эстадос не обнаружен.

45

Рыбники племя огнеземельцев, подробнее описанное Ж. Верном в романе «В Магеллании».

46

В этом районе океана распространен патагонский хек (Merluccius hubbsi).

47

Точнее: малая рыба-молот, также называемая акулой-лопатой (Sphyrna tiburo).

48

Речь идет о малоротой (морской) корюшке.

49

Точнее: атлантический бонито (Sarda sarda) — рыба семейства скумбриевых.

50

Дорады — рыбы семейства спаровых; их часто называют морскими лещами. Обитают в восточной части Северной Атлантики, а также в Средиземном море; изредка заходят в Черное море. У берегов Южной Америки не встречаются.

51

Неясно, что автор имел в виду: из 80 видов кефалей ни один не встречается у оконечности Южной Америки. Возможно, Верн просто описался: «mullet» вместо «mullidae» (семейство султанковых), но и эти рыбы живут в более теплых водах.

52

Эти животные в водах Южного полушария не встречаются. Скорее всего, писатель имел в виду какое-то иное морское млекопитающее. Мишель Верн решил, что следует остановиться на морских львах.

53

Двустворки (Bivalvia) — двустворчатые моллюски.

54

Литторины (Littorina littorea) — съедобные моллюски из семейства береговых улиток, живущих в приливо-отливной полосе.

55

Морские блюдечки — моллюски из семейства улиток.

56

Фиссуреллы — брюхоногие моллюски, представители семейства Fissurellidae.

57

Букциниды (Buccinidae) — брюхоногие моллюски, представители семейства трубачей.

58

Видимо, речь идет об американском бекасовидном веретеннике (Limnodromus griseus), зимующем в Южной Америке.

59

Имеется в виду фолклендский зуёк (Charadrius falklanicus).

60

Это могут быть зимующие в Южной Америке желтоногий улит (Tringa flavipes) или улит-отшельник (Tringa solitaria).

61

Вероятно, автор ошибся. Морской жаворонок по-русски называется чернозобиком (Calidris alpina), но в Новом Свете живет только в арктических районах. Здесь должен быть назван исландский песочник (Calidris canutus).

62

В соответствии с разделом Магеллании в 1881 г. он принадлежит Аргентинской Республике. (Примеч. авт.)

63

Сто двадцать шесть футов — 38,4 м.

64

Около 14 км. (Примеч. авт.)

65

Авторское объяснение запутывает читателя. Для судов, идущих с севера или северо-востока и не желающих пройти проливом Ле-Мер, маяк должен оставаться справа по борту (а именно: сначала на юго-западе или юго-юго-западе — в зависимости от курса корабля, а по прохождении траверса маяка — на западе и северо-западе). Соответственно, суда, идущие от мыса Горн в обход острова Эстадос, оставляют маяк по левому борту, и сначала огонь маяка будет виден на северо-западе, а потом он сместится на юго-западные румбы. Иное случится с судами, направляющимися в пролив Ле-Мер: следуя с севера, они должны оставлять маяк с левого борта, т. е. при подходе к острову Эстадос маяк будет виден с юго-юго-востока или юго-востока (в зависимости от курса). Кораблям, прошедшим проливом Ле-Мер с юга на север, маяк вначале вообще не будет виден. Только через какое-то время после выхода из пролива вахтенные с этих кораблей смогут увидеть огонь маяка на юго-востоке (или юго-юго-юго-востоке — опять же в зависимости от выбранного курса). Мишель Верн в своем варианте романа попытался исправить авторскую неточность, но и сам допустил ошибку.

66

Автор имеет в виду сферические отражатели.

67

Вместо этого слова в рукописи оставлен пробел.

68

Карсель Гийом Бертран — французский часовой мастер, придумавший около 1800 г. масляную лампу, питание которой регулировалось особым механизмом.

69

Вместо этого слова в рукописи оставлен пробел.

70

Фок — нижний прямоугольный парус на фок-мачте (передней мачте судна).

71

Кливер — устанавливаемый впереди фок-мачты косой треугольный парус, прикрепляется к снасти, идущей от мачты к концу бушприта.

72

Корвет — в XIX в. трехмачтовый парусный военный корабль, вооруженный 20–30 пушками.

73

Бом-брамсель — прямой парус, поднимаемый на мачте на бом-брамстеньге.

74

Крюйс-брамсель — парус, поднимаемый на кормовой мачте корабля.

75

Лисели — паруса, употребляемые в помощь прямоугольным; ставятся только на фок- и грот-мачтах.

76

Узел — мера скорости морских судов: одна морская миля в час.

77

Фрегат — тип военного корабля различной конструкции и назначения; наиболее известны трехмачтовые парусные, а впоследствии — парусно-паровые суда с полным парусным оснащением и расположенной на двух палубах артиллерией.

78

Нимрод (Нимврод, Немврод) — легендарный герой и охотник древности, упоминаемый в Книге Бытия.

79

Штаг — снасть стоячего такелажа, расположенная в диаметральной плоскости судна и поддерживающая с носа мачту или ее продолжение — стеньгу.

80

Для описываемого автором времени такой корабль был достаточно крупным. Например, прославленный клипер «Катти Сарк» имел водоизмещение 921 т.

81

Барк — парусное судно с «прямым вооружением» (т. е. с прямоугольными парусами) на всех мачтах, кроме последней, несущей косые паруса.

82

Клипер — трехмачтовое парусное судно с особой конструкцией корпуса и длинным бушпритом, что позволяло заметно увеличить парусность, а следовательно, и скорость корабля.

83

Стапели — в судостроении сооружение для постройки либо ремонта судна и спуска его на воду.

84

Новая Англия — крайняя северо-восточная часть США.

85

В ареал обитания афалин (Tursiops truncatus) воды, омывающие оконечность Южной Америки, не входят. Эти дельфины живут в более теплых морях.

86

Дюмон-Дюрвиль Жюль Себастьян Сезар (1790–1842) — выдающийся французский мореплаватель и океанограф. Совершил три кругосветных плавания, двумя из которых руководил (1826–1828, 1837–1840 гг.). Во время одного из них нашел на острове Ваникоро остатки снаряжения экспедиции Ж.-Ф. Лаперуза. В другом — открыл и описал часть побережья Антарктиды (Земля Адели, Земля Луи-Филиппа, Земля Жуанвиля, Берег Клари). Именно в этом плавании французский капитан побывал в Магеллановом проливе.

87

Гаррота (ит. garrota или garotta, исп. garrote) — толстая крепкая палка; средневековые испанские инквизиторы использовали ее как инструмент пытки, закручивая с ее помощью веревку вокруг шеи жертвы вплоть до полного удушения.

88

Пунта-Аренас — порт на юге Чили, на полуострове Брансуик. До 1877 г. являлся местом ссылки.

89

Ламинарии — род крупных бурых морских водорослей, зола после сжигания которых идет на приготовление йода; употребляются в пищу под названием «морская капуста».

90

Пиастр — название испанского песо в Европе, а также испано-американских серебряных слитков, исполнявших в Южной Америке колониальных времен роль разменных денег.

91

Вальпараисо — город и порт в Чили; основан в 1536 г. Население города в XIX в. составляло около 20 тыс. человек (ныне — свыше 300 тыс.).

92

Жюль Верн ошибся. Несомненно, как восстановил Мишель Верн, речь идет о 28 декабря. (Примеч. фр. изд.)

93

Траверз — здесь: направление, перпендикулярное ходу судна.

94

Шхуна — самый распространенный тип парусного судна с двумя и более мачтами, несущими косые паруса.

95

Соломоновы острова — архипелаг в Меланезии, в западной части Тихого океана.

96

Новые Гебриды — архипелаг в Меланезии, в западной части Тихого океана, к юго-востоку от Соломоновых островов.

97

Рангоут — совокупность круглых деревянных надпалубных конструкций и деталей судового оборудования, предназначенных для постановки, раскрепления и несения парусов.

98

Форштевень — вертикальная или наклонная балка набора судна, замыкающая его носовую оконечность.

99

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна и служащий для вынесения вперед носовых парусов.

100

Зарифленные паруса — т. е. свернутые с помощью риф-гатов и риф-сезней (специальных устройств) в целях уменьшения парусности судна.

101

Фор-бом-брамсель — в избранной автором категории парусности верхний парус на фок-мачте. Однако вряд ли шхуна с указанным автором водоизмещением имела подобный парус.

102

Топсель — рейковый парус, поднимаемый над рейковым же или косым; на больших судах ставился над бизанью, на малых (или на судах с косым парусным вооружением) — над фоком и гротом.

103

Обрасопить рей — поставить его в более прямое (относительно мачты) положение по сравнению с предыдущим.

104

Ахтерштевень — жестко связанный с кормовой частью киля брус, который является основным креплением кормы судна.

105

Релинги — поручни.

106

Ванты — снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются с боков мачты, стеньги и брам-стеньги.

107

В рукописи оставлен пробел. (Примеч. фр. изд.)

108

Балласт — здесь: груз, специально принимаемый на борт для улучшения мореходных качеств судна в тех случаях, когда полезного груза для этой цели недостаточно; балластом могут служить вода, камни, чугунные болванки и пр.

109

Полная вода — наивысшая фаза прилива.

110

Малая вода — максимальная фаза отлива.

111

Квадратурный прилив происходит в фазы первой и третей четвертей Луны, когда светила (Луна и Солнце) находятся под прямым углом друг к другу. При квадратурном приливе притяжения Луны и Солнца действуют в различных направлениях, а потому приливная сила минимальна.

112

Полкабельтов — половина кабельтова, составляющего десятую часть морской мили, т. е. примерно 185 м.

113

Туаз — старинная французская мера длины, равная примерно 1,95 м.

114

Речь идет о морской сажени. В английском флоте она равнялась 1,82 м, во французском — 1,63 м.

115

Кабестан — лебедка с барабаном на вертикальном валу для выбирания судовых якорей или швартовки.

116

Бейдевинд — курс судна относительно ветра, при котором угол между направлением ветра и диаметральной плоскостью судна (или направлением движения судна) не превышает 90 градусов.

117

В начале главы на полях Жюль Верн пометил: «1 января 1860 года».

118

Флоры — поперечные днищевые балки между бортами судна. К концам флоров (так называемым скуловым кницам) обычно крепятся шпангоуты.

119

Шпангоуты — криволинейные поперечные блоки корпуса судна, подкрепляющие наружную обшивку и обеспечивающие прочность и устойчивость бортов и днища.

120

Пиллерсы — вертикальные стойки, устанавливаемые в межпалубном пространстве и трюме судна.

121

Взять якорь на кат — подтянуть якорь с помощью талей или специального троса к клюзу, не вытаскивая его на палубу.

122

Фор-стеньги-стаксель — косой треугольный парус, растягиваемый между стеньгой фок-мачты и бушпритом.

123

Бизань (парус) — нижний косой парус, поднимаемый на бизань-мачте (ближайшей к корме мачте судна).

124

Марсель — прямой четырехугольный парус, второй снизу. На крупных кораблях это название относилось к двум рядам парусов — второму и третьему снизу (соответственно: нижний и верхний марсель). Во французском флоте верхний марсель назывался малым.

125

Румб — угловая единица измерения направления в море; одна тридцать вторая часть картушки компаса (т. е. один румб равен 11,25 градуса).

126

Шкоты — снасти, служащие для управления парусами. Шкот привязывают к нижнему свободному концу паруса, не закрепленному за рей или за мачту.

127

Дюйм — традиционная мера длины в англо-американских странах; в метрической системе соответствует 2,54 см.

128

Галфвинд — ветер, дующий прямо в борт судна (точнее: направление ветра составляет прямой угол с диаметральной плоскостью судна).

129

Травить — здесь: ослаблять снасть.

130

Бразильцы говорят на португальском языке. Жюль Верн допускает ту же ошибку, что и Паганель, который — от противного — учил португальский, чтобы разговаривать с чилийцами (см.: «Дети капитана Гранта». Часть I. Глава XV). Мишель Верн не заметил ошибки и сохранил ее. (Примеч. фр. изд.)

131

Климат острова Эстадос морской, и столь низких температур здесь не бывает.

132

Кошка — четырехлапый якорь небольшого размера и веса.

133

Планшир — деревянный брус с закругленной верхней частью, устанавливаемый поверх фальшборта или на леерном ограждении.Планшир — деревянный брус с закругленной верхней частью, устанавливаемый поверх фальшборта или на леерном ограждении.

134

Кубрик — жилое помещение для команды на судах.

135

Умеренной силы ветер, при котором выставленные паруса взяты на два рифа, т. е. их площадь уменьшена вдвое.

136

Часто встречающаяся у Жюля Верна оплошность: слова «восход» и «закат» следует переставить местами. (Примеч. фр. изд.)

137

Максимальные по высоте приливы в Мировом океане наблюдаются в новолуния или полнолуния, когда приливные силы Луны и Солнца складываются. Такие приливы называются сизигийными.

138

Ватерлиния — черта вдоль борта судна, соответствующая его нормальной осадке.

139

Мишель Верн воспользовался возможностью переименовать шхуну, которую Конгре «в честь своего помощника окрестил „Карканте“». Жюль Верн сделает это только в гл. XII. (Примеч. фр. изд.)

140

Фальшборт — продолжение борта над верхней палубой судна, служащее ограждением палубы.

141

Мишель Верн вычеркнул эту мольбу Васкеса. (Примеч. фр. изд.)

142

Полуют — надстройка в носовой части судна; в отличие от юта, не доходит до бортов.

143

Взять на нижний риф — т. е. уменьшить площадь паруса на четверть.

144

Жюль Верн написал: «в котором смешались». Мишель Верн заменил на: «Воды неба смешались с водами моря». (Примеч. фр. изд.)

145

Полветра — такое положение судна относительно ветра, когда тот дует перпендикулярно диаметральной плоскости судна.

146

Булинь — снасть, расположенная у кромки нижних парусов для оттягивания наветренной боковой шкаторины паруса. Операция применяется при маневрировании судна.

147

Бакштаг — курс, при котором направление ветра образует с продольной осью судна угол от 90 до 180 градусов.

148

Створ — условная линия между выдающимися точками берега, пересекающая акваторию. Входной створ служит границей заливов, проливов, портовых акваторий.

149

Крутой бейдевинд — курс судна относительно ветра, при котором угол между направлением движения (или диаметральной плоскостью корабля) не превышает 67,5 градусов.

150

Леер — туго натянутый и закрепленный обоими концами трос, служащий для ограждения борта.

151

Каронада — старинная легкая корабельная пушка; характеризовалась невысокой точностью стрельбы.

152

Мишель Верн расширил эту главу. Заглавие поменялось на «Три дня». (Примеч. фр. изд.)

153

Скула — здесь: плавный или острый переход обводов подводной части корпуса от бортов к кормовой оконечности корабля.

154

Фукусы — род бурых морских водорослей, состоящих из плоской, ветвящейся пластинки длиной до 1 м.

155

Здесь Мишель Верн описывает попытку Васкеса повредить руль, что переносит срок отплытия шхуны еще на один день. (Примеч. фр. изд.)

156

Стаксели — паруса треугольной формы, которые ставятся между мачтами или впереди фок-мачты.

157

Уйти под ветер — в сторону противоположную той, откуда дует ветер.

158

Увалить под ветер — так изменить курс судна, чтобы угол между диаметральной плоскостью судна и направлением ветра увеличился.

159

Перекинуть паруса на другой галс — перенести паруса на повороте, если они не идут сами. Вряд ли Конгре, моряк, по словам автора, достаточно опытный, решился бы на описываемый маневр с командой, в течение долгого времени лишенной судовой практики.

160

Направление морских течений определяется, как говорят моряки, «из компаса».

161

Поскольку долгота судна определяется по показаниям судового хронометра, речь идет об определении широты. Данное определение можно сделать либо расчетным путем (счисление), используя данные о средней скорости судна, либо астрономическим путем (обсервация), наблюдая высоту Солнца. Учитывая большую важность проведенного капитаном Лафайате определения, можно подумать, что речь идет именно об обсервации. Но тогда автор не прав, потому что определение высоты Солнца происходит в полдень.

162

Читателю, видимо, интересно будет узнать подлинную историю маяка (точнее — маяков) на острове Эстадос. Первый был установлен вблизи постоянного поселения на острове Эстадос, основанного замечательным аргентинским исследователем капитаном Луисом Пьедрабуэна (1833–1883) на северо-востоке острова, в заливе Сан-Хуан-де-Сальваменто у мыса Лассерре, участниками экспедиции аргентинского военно-морского флота, которой руководил полковник Аугусто Лассерре. Маяк был построен за четыре с половиной месяца и открыт 12 октября 1884 г. Штат его смотрителей состоял из десяти человек. Однако само сооружение сильно отличалось от описанного французским писателем. Маяк возвели на скалистом обрыве высотой около 60 метров. Это было приземистое восьмиугольное деревянное строение, возвышавшееся над землей всего на 6 метров. Наверху находились семь керосиновых ламп, свет которых распространялся в секторе 94 градусов. Маяк проработал до первого 1 октября 1902 г., после чего был закрыт. Вместо него построили более современный и мощный маяк на острове Обсерватории, расположенном несколькими милями севернее острова Эстадос. Старое здание снесли, однако в конце XX в. по инициативе французской ассоциации «Маяк на краю Света» и ее президента Андре Бронера исторический маяк был воссоздан. Он засиял вновь 26 февраля 1998 г.

163

Виргиния — штат на востоке США, в так наз. Средне-Атлантическом районе, один из тринадцати штатов — основателей Союза.

164

Название города придумано Ж. Верном. Скорее всего писатель произвел его от англ. waste (произносится: «уэйст»). У слова этого много значений, но автор воспользовался одним из следующих: «потери, убыль, ущерб, убыток, порча»; «излишняя трата»; «разорение, порча»; «пустая порода»; «опустошенный»; «лишний, ненужный»; «негодный, бракованный»; «расточать»; «портить»; «опустошать»; «чахнуть; истощаться, приходить к концу». Содержание романа допускает выбор любого из приведенных значений.

165

Потомак — река длиной 590 км (с эстуарием — 780 км), впадающая в Чесапикский залив Атлантического океана. По ней проходит северо-восточная граница штата Виргиния.

166

Как выяснится в четвертой главе, описываемые в романе события относятся к 1901 г.

167

Изначально под «янки» понимали уроженцев шести северо-восточных штатов США (Новой Англии) — энергичных, деятельных, предприимчивых, преданных протестантской морали людей.

168

Фамилия героини может быть переведена как «ходок», «скороход».

169

Массачусетс — штат, расположенный на северо-востоке США, в Новой Англии; один из тринадцати штатов — основателей Союза. Бостон — самый крупный город и столица этого штата.

170

Нью-Джерси — штат на востоке США, один из тринадцати штатов — основателей Союза; Трентон — его столица.

171

Амазонка — женское длинное платье для верховой езды.

172

Жюль Верн первоначально поставил дату «29 октября» и забыл об этом. Здесь мы исправляем его неточность. (Примеч. фр. изд.)

173

Редингот — длинный широкий сюртук особого покроя, первоначально предназначавшийся для верховой езды.

174

Вместо «3 апреля». Первоначальный выбор зимнего периода сохраняется в этой главе. (Примеч. фр. изд.)

175

Пробел в рукописи. Безусловно, речь идет о Гарвардском университете. (Примеч. фр. изд.)

176

Юмор Верна основан на расшифровке названий букв греческого алфавита: последняя буква этого алфавита, омега (?), называется буквально «большое О» (о-мега), тогда как еще одна буква «о» называется «о-малое» (о-микрон).

177

Четыре фута шесть дюймов — около 137 см.

178

Зрительная труба — оптический прибор для рассматривания удаленных предметов, применяемый в любительской астрономии; обычно устанавливается на штатив.

179

У Верна дано неточное название «nimbus». В научной классификации облаков такого типа нет. Речь может идти об одном из следующих типов: Cumulonimbus (кучево-дождевые), Nimbostratus (слоисто-дождевые), Fractonimbus (разорванно-дождевые).

180

Обычно так называют межпланетное тело размером до нескольких сотен метров, влетевшее с космической скоростью в атмосферу, сильно нагревшееся в результате столкновения с молекулами атмосферных газов, раздробившееся или расплавившееся и оставившее за собой в полете светящийся след в течение нескольких секунд. Строго говоря, такие предметы ученые называют метеорными телами, а само явление свечения небесных пришельцев в атмосфере и есть метеор. Падающие на землю «метеоры» называются метеоритами.

181

Так называются наиболее крупные из метеоров; их блеск превосходит яркость всех звезд и сравним только со свечением Венеры; болиды имеют вид огненных шаров, с гулом проносящихся сквозь земную атмосферу; самые яркие из болидов можно наблюдать даже днем.

182

Астероид — малая планета или сравнительно небольшое каменистое тело, обращающееся вокруг Солнца, в основном в так наз. Поясе астероидов, располагающемся между орбитами Марса и Юпитера.

183

Обращаем внимание читателей: в начале романа Верн еще не может определиться с категорией небесного объекта, называя его то болидом, то астероидом.

184

Эта глава, несомненно, должна была быть пересмотрена из-за появления новых дат, что и сделал Мишель Верн. Мы оставили ее без изменений. (Примеч. фр. изд.)

185

Прямое восхождение — небесная долгота звезды, выражаемая обычно в часах и минутах звездного времени; измеряется от точки весеннего равноденствия.

186

Склонение — небесная широта звезды, измеряемая в градусах к северу (+) или югу (-) от небесного экватора.

187

Как часто бывает у Верна, мы встречаемся с «говорящими» фамилиями, недвусмысленно характеризующими героев. Фамилия Хадлсон образована писателем от англ. huddle (произносится: «хадл»), т. е. «спешка, суета; неразбериха».

188

Уменьшительное от имени Луиза. (Примеч. авт.)

189

Верн использует слово «метеорология» (фр. meteorologie) в значении «наука о метеорах». В науке к тому времени метеорологии была уже отдана совсем другая область исследований, хорошо известная современному читателю. Наука о метеорах называется метеоритикой.

190

Здесь доктор Сидни Хадлсон назван Стэнли. Свое первоначальное имя он обретет, да и то с перерывами, только в четвертой, восьмой и девятой главах. (Примеч. фр. изд.)

191

Иллинойс — штат на Среднем Западе США, между рекой Миссисипи и озером Мичиган. Крупнейший город штата — Чикаго.

192

Донжон — в средневековой архитектуре самая высокая башня в крепости, нередко становившаяся последним оплотом оборонявшихся; часто эта башня располагалась в цитадели.

193

В год написания романа в США было 45 штатов, а следовательно, на федеральном флаге красовалось только 45 звезд.

194

Отныне дома астрономов будут располагаться на Элизабет-стрит и Моррис-стрит. В Гренландии есть мыс Моррис. (Примеч. фр. изд.)

195

Здесь даты исправлены автором. (Примеч. фр. изд.)

196

Ранее у дома был № 27/1.

197

Акр — англо-американская мера площади; один акр равен 4047 кв. м.

198

В рукописи это слово пропущено. (Примеч. фр. изд.)

199

Ранее в тексте упоминалась другая дата бракосочетания — 31 мая. (Примеч. фр. изд.)

200

Чимборасо — здесь: провинция в центральной части Эквадора.

201

Ни Джорджия, ни Алабама не являются непосредственными соседями Виргинии.

202

Аллегани — средневысотные горы, северо-восточного — юго-западного простирания, протяженностью свыше 800 км; протягиваются из центральной части Пенсильвании через запад Мэриленда до Виргинии и Западной Виргинии. Высшая точка — Спрюс-Ноб (1482 м). Являются частью системы Аппалачских гор.

203

В отечественной терминологии так называют каменный метеорит.

204

Так в XV в. во Франции стали иронично называть аптекарей и врачей. Выражение «мэтр Алиборон» позже стало обозначать человека невежественного, незнающего, но вместе с тем обнаруживающего немалые претензии, а также педанта.

205

«Панч» («Петрушка») — на самом деле известный английский юмористический журнал, издававшийся в 1841–1992 и 1996–2002 гг.

206

«Ларусс» — издательство учебной литературы, которое в 1852 г. основал Пьер Атанас Ларусс (1817–1875), французский преподаватель грамматики, вместе с бывшим учителем Огюстеном Буайе. В 1856 г. появился составленный Ларуссом карманный толковый «Новый словарь французского языка» с общедоступными пояснениями. Это издание имело большой успех и побудило Ларусса начать выпуск «Большого универсального словаря XIX в.» в 17 томах (выходил в 1866–1890 гг.). Наблюдение за изданием после смерти П.-А. Ларусса осуществлял Клод Оже. Он же в 1889 г. составил «Полный иллюстрированный словарь», предшественник знаменитой малоформатной энциклопедии «Малый Ларусс» (также авторства К. Оже), вышедшей первым изданием в 1905 г. Представляется, однако, что Верн ведет речь об одном из карманных двуязычных словарей, на которых также специализировался издательский дом «Ларусс».

207

Кеплер Иоганн (1571–1630) — великий немецкий астроном, открывший три закона движения планет, впоследствии названные законами Кеплера.

208

Плутарх из Херонеи (ок. 46—126) — знаменитый древнегреческий писатель-моралист, автор «Сравнительных жизнеописаний» выдающихся древнегреческих и древнеримских политических деятелей и полководцев, книги, исключительно ценной богатством содержащегося в ней исторического материала. У Верна речь идет о геоцентрической системе Клавдия Птолемея (обнародована ок. 140 г. н. э.), согласно которой все наблюдаемые на небе светила совершают сложные движения вокруг неподвижной Земли.

209

Диоген из Аполлонии (V в. до н. э.) — древнегреческий врач и философ. Считал метеориты звездами, что падают на землю и угасают.

210

Эгоспотамы — город и река в Древней Греции, на Фракийском Херсонесе; метеорит упал там во втором году 78-й Олимпиады (467 г. до н. э.).

211

Фракия — историческая область в восточной части Балканского полуострова.

212

Галатия — территория проживания древнего племени галатов в Малой Азии.

213

Кибела — первоначально была фригийской богиней Земли; позднее греки отождествили ее с Реей, супругой Хроноса. Часто ее называли просто Доброй Богиней. Особенно почитали Кибелу в малоазиатских землях (Фригии, Галатии) и на Крите. Одним из исходных символов богини был большой конический (или пирамидальный) камень, который современные ученые считают метеоритом.

214

Эмеса — древнеримское название современного сирийского города Хомс, расположенного на берегах р. Оронт, примерно в 160 км южнее столицы страны Дамаска. В древности здесь находился центр культа бога солнца Элагабала (в греческой транскрипции — Гелиогабал). Первоначально его имя на семитских языках означало «горный бог», или «могучий бог»; после эллинизации имени стали придавать значение «могучее солнце». Элагабалу в Эмесе посвятили пышный храм. Символом божества был огромный черный камень конической формы, закругленный книзу. По преданию, этот камень упал с неба и считался нерукотворным изображением солнца.

215

Нума Помпилий (715–672 до н. э.) — второй из легендарных царей Рима; в противоположность воинственному Ромулу отличался миролюбивым характером, к тому же был очень набожным. Легенда приписывает Нуме создание Римского государства, в особенности римских религиозных институтов. Когда к Риму подошла моровая язва, чинившая страшный урон среди соседних италийских племен, с неба будто бы упал священный медный щит (анциле); событие это оракулы сразу же связали с судьбой Рима: щит будто бы должен спасать город от невзгод во все времена его существования. Опасаясь, что щит похитят, Нума приказал сделать еще одиннадцать точно таких же щитов, которые были доверены охране коллегии из двенадцати особых священников (салиев).

216

Кааба (точнее — Ка’ба) — главное святилище ислама, находящееся в Мекке; по форме — куб площадью 191 кв. м и высотой 12,05 м. В северо-восточный угол храма вмонтирован оправленный в серебро так наз. Черный камень ( араб. аль-Хaджар аль-aсуад). Согласно легенде, этот камень упал с неба сразу же после грехопадения Адама, в знак напоминания о рае. Вначале камень был белым, потом почернел из-за грехов людей. Более реалистичное предание утверждает, что Черный камень долгое время использовался в качестве идола, олицетворявшего небесную силу Хубала, главного божества арабского племени курайшитов. Обычно этот камень называют метеоритом, хотя современная наука критически относится к такой точке зрения, потому что наличие трещин препятствует отождествлению священного камня с железным метеоритом; не может он быть и каменным метеоритом, ибо плавает в воде. Видимо, природа Черного камня совершенно иная. По одной из современных гипотез, выдвинутой Элизабет Томсен, Черный камень имеет ударную природу: это не что иное, как обычный песок пустыни, смешавшийся при высокой температуре с расплавленным метеоритным веществом. Подобные образования найдены на северо-востоке Аравийского полуострова, в краю Вабар.

217

Антар — герой арабского эпоса «Роман об Ангаре»; внебрачный сын богатого араба, рожденный от рабыни, он сначала был пастухом, но потом сумел защитить стада от грабителей из соседнего племени и был принят в общину свободных бедуинов; впоследствии стал прославленным воином и одержал много побед, защищая сородичей от набегов враждебных племен. В арабской литературе считается образцом настоящего рыцаря, хотя реальный Ангар, живший в VI в. н. э., вряд ли в точности соответствовал образу, созданному как знаменитыми, гак и безвестными поэтами. Меч непобедимого Ангара, чудесный Дами, был инкрустирован крепким блестящим камнем, по преданию, упавшим с неба.

218

Фунт — старинная мера веса в Европе; в XIX в. во Франции, несмотря на официальное введение метрической системы, еще пользовались в обиходе старинными мерами. Под фунтом понимался, если на то не было особых пояснений, парижский фунт, равнявшийся 500 граммам.

219

Энсисхайм — город на реке Иль, в Эльзасе; сейчас называется Энсисем. Падение энсисхаймского метеорита произошло 7 ноября 1492 г., за полчаса до полудня. Очевидцем этого события стал будущий император Священной Римской империи Максимилиан I, оставивший о том собственноручную запись. Между прочим, у энсисхаймского метеорита одним из первых был определен химический состав; правда, произошло это уже в XIX в. Согласно результатам, полученным французскими учеными, небесный камень на 56 % состоял из кремния, около 25 % приходилось на окислы железа, 12 % — на магний, остальное — на никель, серу и кальций (известь).

220

Эльзас — историческая область Франции, расположенная вдоль левого берега Рейна; после поражения французов в войне с Пруссией (1870–1871 гг.) была присоединена к Германии, в составе которой находилась до 1919 г.

221

Прованс — историческая область на юге Франции; упоминаемая автором гора находится на севере Прованса, в департаменте Буш-дю-Рон, в предгорьях Альп.

222

Железная пена — разновидность вулканических пород, структурой напоминающая металлургический шлак; образуется за счет поверхностного охлаждения лавовых потоков или вулканических бомб. Обычно имеет вид пузырчатых обломков с многочисленными отверстиями, твердая на ощупь и довольно легкая. Цвет у этих обломков черный или темно-серый, что вызвано окислением содержащегося в породе железистого пигмента. Вулканические бомбы обычно уродливы на вид, шероховаты и не имеют определенной формы.

223

Верн ошибся: описываемый им метеорит упал не в Ларини (такого города в Греции нет), а в Лариссе; правда, Ларисса находится совсем не в Македонии (речь идет, конечно, о Греческой Македонии), а в соседней Фессалии, но это уже ошибка использованного Ж. Верном источника.

224

Шартр — старинный город к юго-западу от Парижа, в департаменте Эр и Луар.

225

Эгль (или Л’Эгль) — город к западу от Парижа, в департаменте Орн. Падение метеорита произошло 26 апреля 1803 г. Верн мог бы и не ссылаться на описание Александра фон Гумбольдта, поскольку о падении небесного камня во французской печати сообщали как некий Маре, житель Эгля, так и специальный посланник парижского правительства Жан-Батист Био, выдающийся французский астроном, математик, физик и химик.

226

Гумбольдт Александр фон (1769–1859) — великий немецкий естествоиспытатель и путешественник, исследователь Центральной и Южной Америки, Урала, Сибири, различных стран Европы, автор 30-томного «Путешествия в равноденственные области Нового Света», один из основоположников геофизики, гидрографии, общего землеведения, климатологии, географии растений и эволюционного учения о жизненных формах. Приводимая цитата взята из главного труда А. фон Гумбольдта — пятитомной монографии «Космос» (1845–1862).

227

Харворт — городок к югу от Дарлингтона.

228

Дарлингтон — центр графства Дарем в Восточной Англии.

229

Дарем — город в одноименном графстве.

230

Данди — город в Шотландии, на берегу залива Фёрт-оф-Тей (Северное море).

231

Тукуман — здесь: провинция на севере Аргентины.

232

Вне всякого сомнения, Дуранго. (Примеч. фр. изд.). Здесь: штат в Центральной Мексике.

233

Брийя-Саварен Антельм (1755–1826) — французский гастроном и писатель; прославился книгой «Физиология вкуса».

234

Автор окончательно высказался в пользу астероида. У метеора или болида круговой орбиты не бывает, однако Верн по-прежнему использует эти термины.

235

Запасы нефти в США в 1900 г. составляли примерно 2,9 млрд баррелей, или около 397 млн тонн. Писатель верно уловил тенденцию развития поисков нефти, хотя в своих произведениях и пропагандировал главным образом электрические двигатели. Для сравнения: в настоящее время доказанные запасы нефти в США оцениваются (по данным американского Министерства энергетики) в 21,8 млрд баррелей (около 2990 млн т), что составляет всего около 1,5 % от мировых запасов.

236

Цербер (правильно — Кербер) — так назывался в греческой мифологии трехголовый пес чудовищных размеров, охранявший вход в подземное царство. В переносном смысле «цербер» — свирепый страж.

237

Речь идет о путешественнике Гастоне Штиглере, совершившем (в заочном соперничестве с героем Жюля Верна) кругосветное путешествие за 63 дня. Он написал книгу об этой кругосветке (см: Stiegler G. Le Tour du Monde en soixante-trois jours. P.: Lecene, 1901).

238

Люди, много путешествующие по свету (англ).

239

В ноябре, как известно, околосолнечная орбита Земли пересекает метеорный поток Леонид (светящиеся в земной атмосфере межпланетные частицы проецируются на созвездие Льва). Предваряя следующий абзац, можно напомнить читателю, что Земля на своем пути вокруг Солнца пересекает ежегодно еще один такой метеорный поток — Персеиды (в августе).

240

В расчет вкралась очевидная ошибка. Скорость 3900 км/мин эквивалентна скорости 234 000 км/ч, что дает в пересчете часовую скорость 58 500 лье (километрических).

241

Имеются в виду Гималаи. Там действительно находится самая высокая горная вершина нашей планеты — Эверест (8848 м, по современным измерениям), называвшийся во времена Верна чаще Гаурисанкар; позднее у нас было распространено китайское название этой вершины — Джомолунгма (Мать Богов). Однако Верн эту вершину не упоминает, как и вторую по высоте вершину Гималаев, Канченджангу (8598 м).

242

Сейчас эта вершина называется Дхаулагири; ее высота составляет 8172 м (по другим источникам — 8221 м).

243

Речь идет о священной для тибетцев горе Джомолхари (7314 м), расположенной на границе Бутана и Китая.

244

Приводимые цифры сильно расходятся с названными ранее. Очевидно, это несоответствие Верн оставил, как это было у него в обычае, до окончательного редактирования. Закон изменения плотности воздуха с высотой установил в 1821 г. французский астроном, математик и физик Пьер-Симон Лаплас (1749–1827).

245

Гершель Уильям (1738–1822) — выдающийся английский астроном, немец по происхождению, основоположник звездной астрономии; в области изучения планет отличился открытием планеты Уран (1781 г.), двух ее спутников, а также двух спутников Сатурна.

246

См. примеч. 203. Железные метеориты состоят не из «самородного» железа, а из смеси железа с никелем (причем содержание никеля может достигать 30–50 %), с незначительной добавкой кобальта.

247

Перидот — старый синоним оливина, представителя группы форстерит-фаялитов, имеющих общую химическую формулу (MgFe)^2^SiO^4^. Оливины, название которым дано за оливково-зеленый цвет, бывают как магнезиальными, так и железистыми.

248

Это, естественно. Северная Каролина, один из тринадцати штатов — основателей США.

249

Мастер — в данном случае глава семьи, муж (англ.).

250

Почему-то Верн дает неточные сведения. Дакота в 1861 г. была объявлена федеральной территорией, включавшей в себя помимо позднейших штатов Северная и Южная Дакота часть штатов Монтана и Вайоминг. Но 2 ноября 1889 г. (за 12 лет до написания романа) образовались штаты Северная Дакота и Южная Дакота в современных границах. Что же до упоминаемой далее Оклахомы, то она в 1901 г. была еще федеральной территорией. Штатом она станет только в 1907 г.

251

Оставленный автором пробел. Мишель Верн поместил — ошибочно — слово «оптические». (Примеч. фр. изд.)

252

Галлы — римское название группы кельтских племен, населявших в 1-м тысячелетии до н. э. многие края Европы (север Италии, территории современных Франции, Бельгии, Швейцарии и др.).

253

английская золотая монета, выпускавшаяся в 1663–1813 гг., после чего была заменена золотым совереном.

254

Расчет проведен неверно. Во-первых, если железный шар некоторого объема весит 3773 т (данные автора), то золотая сфера того же объема не может весить 10 083 т. Поскольку золото в 2,474 раза тяжелее железа (принимая общепринятые удельные веса: золото 920-й пробы — 19,3 г на куб. см, железа — 7,8 г на куб. см), золотая сфера должна бы весить 9334 т. Но железная сфера диаметром 10 м (как в тексте) имеет объем 523,6 куб. м, а следовательно, весит 4084 т. Соответственно, золотая сфера того же диаметра весит 10 105 т.

255

Читателю эта формула, возможно, знакома в несколько ином виде: V = 4?R3/3.

256

Отметим, что объем сферы увеличенного радиуса (250 м) превышает объем исходной сферы «Стандарда» примерно в 125 тыс. раз. Очевидно, что таким же образом должен меняться и вес, сильно заниженный здесь автором.

257

Сантим — сотая часть франка, тогдашней денежной единицы Франции.

258

Золотое содержание франка в конце XIX в. составляло примерно 0,29 г чистого золота.

259

Анероид — прибор для измерения атмосферного давления; металлический барометр.

260

Здесь под осью понимается диаметр.

261

Намек на два романа Жюля Верна: «С Земли на Луну» и «Вверх дном». (Примеч. фр. изд.)

262

Это не соответствует действительности. Если говорить о Земле в целом, то самым распространенным химическим элементом на планете является железо (от 29,3 до 34,6 % весовых — по подсчетам различных авторов), далее идут кислород (29,5—30,7 %), магний (12,7—15,7 %) и кремний (14,7—15,2 %). В земной коре соотношение химических элементов иное: кислород (46,6 % весовых и 92 % объемных), кремний (27,7 и 0,8 %), алюминий (8,1 и 0,8 %), железо (5 и 0,7 %).

263

Су — старинная французская монета; с 1795 г. это название перенесли на монету достоинством пять сантимов, т. е. двадцатую часть франка, поскольку в старину 20 су соответствовали ливру, который был заменен франком.

264

Пенни — мелкая английская монетка, составлявшая при традиционной денежной системе 1/240 часть фунта; после перевода британских денег на десятичную систему счета (1971 г.) пенни стало сотой частью фунта.

265

Ж. Верн называет некоторые самые яркие звезды Северного небесного полушария: Сириус, альфа созвездия Большого Пса, имеет звездную величину —1,5; это самая яркая звезда нашего неба, по яркости она уступает только планете Венера (кстати, это одна из самых близких к Земле звезд: до нее всего 8,5 световых лет; Сириус светит в 20 раз ярче Солнца); Вега, альфа созвездия Лиры, имеет звездную величину +1 (она удалена от нас на 27 световых лет, светит в 50 раз ярче Солнца; Вега — первая звезда, которую удалось сфотографировать, — в 1850 г.); Альтаир, альфа созвездия Орла, также характеризуется звездной величиной +1 (эта звезда удалена от нас на 16 световых лет; она светит в 9 раз ярче Солнца).

266

Терция — музыкальный интервала три ступени.

267

Секста — музыкальный интервал в шесть ступеней.

268

В латинском алфавите шестое место занимает буква F (Ф), восьмое — Н (в русском переводе фамилии Hudleson передана как «X»).

269

Известная библейская притча, в которой рассказывается о том, как царь Соломон рассудил спор двух матерей из-за ребенка; каждая из женщин утверждала свое материнство. Тогда царь приказал убить ребенка, после чего настоящая мать стала умолять владыку пощадить младенца: она готова была отказаться от своих претензий, лишь бы жило дитя. Ее-то прозорливый Соломон и признал матерью ребенка.

270

Мы оставляем ошибочную цифру «40», поскольку из-за цифры «30» пришлось бы менять фразу. (Примеч. фр. изд.)

271

Сатурн — один из древнейших римских богов; функции его, правда, не совсем ясны исследователям наших дней. Позднее Сатурн был отождествлен с греческим богом времени Кроносом и стал почитаться как бог «золотого века». Женой Сатурна в позднее время (с III в. до н. э.) считалась отождествленная с греческой Реей богиня Опс, покровительница плодородия, посевов и богатой жатвы.

272

Галапагосские острова (Галапагос; Черепашьи о-ва; архипелаг Колтн) — архипелаг из 13 крупных и множества мелких островов и скал в Тихом океане; в настоящее время принадлежит Эквадору. Большая часть территории архипелага включена с 1959 г. в Национальный парк Галапагос. Координаты центра островной группы, по современным определениям, несколько отличаются от приводимых Верном: 90°30? западной долготы и 0°30? южной широты.

273

Ост-Индия (у Верна этот топоним приводится во множественном числе, как это было в обычае у французских географов) — распространенное некогда в Европе название «старой». Восточной, Индии — в отличие от Западной (Вест-Индии), открытой Колумбом. Множественное число логически объясняется тем, что географы старой школы включали в Ост-Индию также Цейлон (Шри-Ланку), Бирму, Малайю и острова нынешней Индонезии.

274

Земли киргизов — напомним, что в XIX — начале XX в. киргизами называли казахов.

275

Лапландия — под этим общим названием объединяют земли на севере Финляндии (главным образом), Швеции и Норвегии, а также на западе российского Кольского полуострова, коренным населением которых являются лапландцы (лопари), или саамы.

276

Гренландия — самый крупный остров нашей планеты; расположен у северо-восточного побережья Северной Америки. Его площадь составляет примерно 2,2 млн кв. км. В описываемое Верном время был датской колонией. Заселен остров преимущественно эскимосами (инуитами). В 1979 г. получил самоуправление.

277

Лабрадор — крупный полуостров на северо-востоке Северной Америки (площадью свыше 1,6 млн кв. км); является канадской территорией; входит в провинции Квебек и Нью-Фаундленд.

278

Новая Британия — так после 1783 г. стали неформально называть британские владения в Северной Америке, расположенные севернее США. Вообще-то британпы называли их (тоже неформально) Британской Северной Америкой. Название Новая Британия прижилось больше на французских картах. Оно употреблялось вплоть до 1868 г. (именно в этом году издана большая карта Новой Британии Вандермелена). Им воспользовался также французский географ Мальт-Брун, издавший в 1836 г. книгу «Русская Америка, Новая Британия и Канада», где название «Канада» сохранялось только за землями, заселенными франкоговорящим населением, а большую часть нынешней канадской территории французский ученый называет «Новой Британией». В 1867 г. был принят Акт Британской Северной Америки, провозгласивший создание федерального государства в составе четырех провинций: Онтарио, Новой Шотландии, Канады и Нью-Брансуика. Новое государство получило название Доминион Канада, или просто Канада. Жюль Верн не впервые использовал устаревший термин. Например, на страницах рассказа «Один день американского журналиста в 2890 году» (1891) появляется Новая Шотландия.

279

Южный океан — часть акватории Мирового океана, примерно с середины 20-го столетия выделяемая рядом океанологов в самостоятельный водный бассейн. У Южного океана есть все признаки самостоятельности и прежде всего специфические, свойственные только ему водные массы. Условной границей, отделяющей этот океан от Атлантики, Индийского и Тихого океанов, является так наз. «зона антарктической конвергенции», то есть северная граница распространения антарктических поверхностных вод. Характерной чертой Южного океана является подвижность его северной границы (южной границей океана является Антарктида), поскольку упомянутая зона конвергенции (схождения) в теплый сезон смещается к северу, а в холодный сезон опять отступает на юг.

280

Лофотенские острова — архипелаг у северо-западного побережья Норвегии; его площадь — 1,2 тыс. кв. км.

281

Христиания — старое название города Осло, который тогда еще не был столицей, поскольку Норвегия входила в состав объединенного шведско-норвежского королевства.

282

Сан-Леон — теперь просто Леон, город близ тихоокеанского побережья Никарагуа.

283

Земля Клари — точнее: Берег Клари — участок антарктического побережья, являющийся частью Земли Уилкса, ее видел в 1840 г. во время плавания в антарктических водах французский капитан Дюмон-Дюрвиль и назвал землю именем Клари Жаккино, жены командира одного из судов французской антарктической экспедиции. Берег Клари расположен примерно под 66°30? южной широты и между 130° и 135° восточной долготы.

284

Земля Луи-Филиппа — часть побережья так наз. Антарктического полуострова (ранее называвшегося Землей Грейама), открытая в 1839 г. Дюмон-Дюрвилем и названная в честь тогдашнего французского монарха; примерные координаты: 64°42? южной широты и 64°15? западной долготы; находится напротив Южных Шетландских островов, показанных на всех картах Антарктики.

285

Когда Жюль Верн сочинял роман «Болид», до открытия Южного полюса оставалось более десяти лет.

286

Албемарл — самый крупный остров в архипелаге Галапагос. Название дано английским корсаром ХVII в. Уильямом Коули в честь британского герцога Албемарла. Ко времени написания романа остров уже был переименован: он стал называться Исабела — в честь испанской королевы, благословившей Колумба на первое плавание к берегам Америки.

287

Чатем (Сан-Кристобаль) — самый восточный остров в архипелаге Галапагос; его координаты 0°50' южной широты и 89°24' западной долготы.

288

Норфолк — небольшой островок в архипелаге Галапагос, расположенный к востоку от острова Исабела (Албемарл).

289

Инсинуация Жюля Верна. Никакой покупки Галапагосских островов американцы не делали. Безлюдный каменистый архипелаг долгое время оставался «бесхозным». 12 февраля 1832 г. острова были аннексированы Эквадором и с тех пор являются частью эквадорской территории. Буквально накануне написания романа, в 1892 г., эквадорское правительство официально переименовало Галапагосы в архипелаг Колумба. Интересно сопоставить названную автором цену (15 млн франков, что по тогдашнему курсу примерно соответствовало 3 млн долларов США) с реальной суммой, полученной российским правительством за продажу Аляски в 1867 г., — 7,2 млн долларов. Верн здесь, несомненно, иронизирует над царскими чиновниками, явно недооценившими богатств арктических земель, что вскоре после продажи, когда на Аляске было открыто золото, стало очевидным.

290

Мириаметр — дорожная мера длины: один мириаметр равняется 10 тыс. м.

291

Река Святого Лаврентия — река в Канаде; частично по ней проходит граница с США; является стоком в Атлантический океан огромной водной массы системы Великих озер. Длина ее (от истока из озера Онтарио до впадения в залив Святого Лаврентия) составляет 1200 км.

292

Цейлон — прежнее европейское название острова Шри-Ланка. С 1815 г. этот остров являлся британской колонией.

293

В рукописи оставлен пробел. (Примеч. фр. изд.)

294

Речь идет о стоимости добытого за год золота. Например, в 1897 г. во всем мире было добыто 357 350 кг чистого золота. Его стоимость во французских справочных изданиях оценивается примерно в 1230,3 млн франков. Для сравнения, в 1886–1890 гг. в мире добывалось примерно 166 т золота в год.

295

То есть в три раза больше, чем известные на то время извлекаемые запасы золота в недрах.

296

Пробел в рукописи. (Примеч. фр. изд.)

297

В Калифорнии золото было открыто в январе 1848 г., и «золотая лихорадка» осталась далеко позади. В первые годы XX в. там добывали по 22–25 т золота в год. Австралия, где первое золото обнаружили в 1851 г., наоборот, переживала период рекордной добычи: за первое десятилетие XX в. здесь было получено 1039 т благородного металла, то есть добывалось примерно по 100 т в год. Первые находки золота в Трансваале относятся к началу 1850-х годов, но настоящие «золотые лихорадки» эта африканская республика переживала в 1870 г. (открытие в районе Лейденбурга) и 1882 г. («Золотой карьер» в долине Де-Каап). В 1886 г. золото открыли в крупнейшей до сих пор золотодобывающей провинции мира — в Витватерсранде. В начале XX в. в Ранде добывалось около 120 т золота в год. На Клондайке, притоке Юкона, золото открыли в августе 1896 г., но здесь добыча за двадцать лет существования приисков никогда не превышала 20 т в год.

298

В конце ХX в. картографам и геодезистам уже было известно, что представление фигуры Земли в виде сфероида крайне неточно; более правильное приближение, эллипсоид вращения, уже широко использовалось учеными и практиками. В настоящее время и это приближение считается не совсем верным. Оно заменено понятием геоида, то есть тела, наиболее близкого по форме к Земле.

299

Девисов пролив (традиционное написание; в последнее время встречается также написание пролив Дейвиса) — пролив между островами Гренландия и Баффинова Земля, соединяющий моря Баффина и Лабрадор. Назван в честь открывшего его в 1585 г. английского мореплавателя XVI в. Джона Девиса.

300

Море Баффина — полузамкнутое море Северного Ледовитого океана, между Гренландией и восточными берегами Канадского Арктического архипелага; площадь — 530 тыс. кв. км, наибольшая глубина — 2414 м; названо в честь английского полярного путешественника У. Баффина.

301

Гиперборейцами древние греки называли мифический народ, якобы обитавший на Крайнем Севере и слывший очень набожным и счастливым.

302

Парри Уильям Эдвард (1790–1855) — английский мореплаватель, крупный полярный исследователь. В 1819–1824 гг. руководил рядом экспедиций, направленных для открытия Северо-Западного прохода. Обследовал большую часть островов Канадского Арктического архипелага; северо-западная группа арктических островов была названа его именем: архипелаг Парри. Мореплаватель первым прошел пролив Ланкастера и открыл пролив Принс-Риджент. В 1827 г. попытался по льду дойти до Северного полюса в сопровождении еще 26 человек. Попытка окончилась неудачей, но британские моряки проникли дальше всех предшественников в полярные края: они добрались до 82°41? северной широты, после чего вынуждены были вернуться на корабль.

303

Нансен Фритьоф (1861–1930) — выдающийся норвежский океанограф, полярный исследователь, общественный деятель. Пытаясь пробиться к Северному полюсу, совершил в 1893–1896 гг. путешествие на вмерзшем в многолетний лед судне «Фрам» («Вперед»), специально построенном для этой цели; когда выяснилось, что дрейфующие льды проносят корабль мимо полюса, сделал попытку добраться до самой северной точки планеты по льду, но потерпел неудачу. В романе упоминается другое выдающееся достижение ученого: в 1888 г. он впервые пересек Гренландию, причем проделал свое путешествие на лыжах.

304

Сейчас столицей Гренландии является Нук (бывший Готхоб). (Примеч. фр. изд.)

305

Араго Доминик Франсуа (1786–1853) — один из крупнейших французских ученых XIX в., физик и астроном; был также видным политическим деятелем.

306

Леверье Урбен Жан Жозеф (1811–1877) — крупный французский астроном, занимался изучением орбит планет Солнечной системы; при помощи математических расчетов предсказал открытие Нептуна (1846 г.).

307

Одного взгляда на карту достаточно, чтобы убедиться, что остров расширяется к северу: например, на широте 70° его ширина составляет около 32°, а на широте 80° она уже превышает 55°. Правда, длина одного градуса широты уменьшается примерно от 35 км (70°) до 20 км (80°).

308

В то время Данией правил король Кристиан IX (1863–1906 гг.).

309

Даная — в греческой мифологии дочь аргосского царя Агрисия, которому оракул предсказал смерть от руки собственного внука. Царь заточил дочь в подземный медный терем и строго стерег ее. Однако Зевс (римская ипостась — Юпитер) проник в терем золотым дождем, и Даная родила сына (Персея).

310

Точнее, чуть больше 4800 км.

311

Марсовый матрос — на парусном флоте: матрос, которому судовое расписание определяло работу на мачтах и реях.

312

Гольштейн, Шлезвиг — датские провинции, отвоеванные Пруссией у Дании в результате прусско-датской войны 1864 г. Естественно, о каком-либо обратном выкупе этих территорий речь не заходила.

313

Доминион — в прошлом: самоуправляющаяся колония Великобритании.

314

Портсмут — портовый город на северо-востоке США, в штате Нью-Гемпшир.

315

Портленд — портовый город в штате Мэн, самом северо-восточном штате США.

316

Семафор — здесь: телеграфный аппарат, установленный в порту или по соседству, чтобы сообщать о прибытии судов, их маневрах на рейде и вообще для связи с ними.

317

Галифакс — порт и административный центр канадской провинции Новая Шотландия, расположенный на полуострове Новая Шотландия.

318

Залив Фанди — место, где наблюдались самые высокие приливы в Мировом океане, — до 18,2 м.

319

Нью-Брансуик — провинция в Восточной Канаде, пограничная с США.

320

Ньюфаундленд — остров вблизи канадского побережья.

321

Большая Ньюфаундлендская банка — обширное мелководье в западной части Северной Атлантики; в XVI–XX вв. это было основное место лова трески европейскими, а потом и североамериканскими рыбаками.

322

Лихтенау — поселок, который сейчас называется Аллуитсок (расположен под 60°33? северной широты и 45°28? западной долготы). Однако автор скорее всего имел в виду расположенный по соседству более крупный населенный пункт Нанорталик — ныне самый южный город Гренландии.

323

Речь идет о ветре силой пять баллов по шкале Бофорта (29–38 км/ч). Французские моряки называют его также «добрым», или «хорошим», ветром.

324

Диско (69°50' северной широты и 53°30' западной долготы) — остров в море Баффина, у западного побережья Гренландии. Представляет собой базальтовое плато высотой до 1919 м, частично покрытое ледниками. Площадь острова — 8,6 тыс. кв. км.

325

Автор словно забыл, что упомянутый пролив разделяет два острова: Диско и Гренландию.

326

Эрик (правильно — Эйрик) Рыжий — предводитель отряда викингов, переселившихся в 983 г. из Исландии на юг Гренландии, в район современного Юлианехоба.

327

Ирония Жюля Верна беспочвенна. Климат Гренландии в Х—ХI вв. был гораздо теплее нынешнего, так что летом на юге острова обычную картину представляли зеленые луга. Викинги освоили западное гренландское побережье вплоть до 73° северной широты. Древнескандинавские географические сочинения и саги отмечают изобилие скота в Гренландии, прежде всего овец и оленей. Конец существованию гренландских поселений европейцев положило резкое похолодание, наступившее в XIV в.

328

В настоящее время население Гренландии превысило 50 тыс. чел.

329

Уимпер Эдвард (1840–1911) — британский художник, горовосходитель, полярный исследователь; в 1865 г. первым поднялся на альпийскую вершину Монте-Червино (Маттерхорн), в 1880 г. — на вершину Чимборасо в Эквадоре; в 1867 г. совершил первую экспедицию в Гренландию, вернувшись оттуда с большой коллекцией ископаемых растений, в 1872 г. еще раз побывал в Гренландии, проведя там съемку значительного участка береговой линии.

330

Норденшельд (правильно — Норденшельд) Нильс Адольф Эрик (1832–1901) — шведский натуралист и полярный исследователь; известен прежде всего плаванием из Атлантического океана в Тихий, вдоль сибирского побережья, Северо-Восточным проходом на пароходе «Вега» в 1878–1879 гг. (с зимовкой); успешно вел также исследования на Шпицбергене, руководил научной частью шведской экспедиции в устье Енисея; в 1870 и 1883 гг. руководил шведскими экспедициями в Гренландию.

331

Йенсен Йенс Арнольд Дидерих (1849–1936) — датский морской офицер; с 1877 г. вел исследования в американских водах. В 1878–1879 гг. работал в Гренландии, причем посетил внутренние районы, достигнув подножия скалистых гор высотой около 1650 м.

332

Нерс Джордж Стронг (1831–1915) — капитан, английский полярный исследователь, руководитель экспедиции 1875–1876 гг.; полагал, в отличие от некоторых своих современников, взгляды которых в начале своего творческого пути разделял и Жюль Верн (см. его роман «Путешествия и приключения капитана Гаттераса»), что полярное море к северу от Гренландии и островов Канадского Арктического архипелага покрыто толстым слоем многолетнего льда необычайной толщины. Придуманный Нерсом термин «Палеокристический» составлен из греческих слов «палеос» (древний, старый) и «кристаллос» (лед); его можно истолковать как «океан, покрытый мощным многолетним льдом».

333

Вдоль западного побережья гигантского «ледяного» острова и в самом деле идет на север «теплое» течение. Правда, средняя зимняя температура поверхностных вод здесь составляет -1,0 — –1,5°C, средняя летняя — от 0° до (с приближением к берегу) +5°C и даже чуть выше. В летние месяцы температура воздуха над этим течением может достигать +7°. Однако это Западно-Гренландское течение не имеет никакого отношения к Гольфстриму. Основную водную массу образуют огибающие мыс Фарвель воды Восточно-Гренландского течения, выносящие на юг воды Северного Ледовитого океана (правда, с небольшой примесью вод течения Ирмингера, идущих от исландских берегов).

334

Явнобрачные растения — устаревший ныне термин, введенный Карлом Линнеем для обозначения растений, имеющих цветки (в отличие от тайнобрачных, цветков не имеющих) и размножающихся семенами.

335

Жюль Верн сначала написал, не зачеркнув, «охотнее падают на». (Примеч. фр. изд.)

336

Лот — приспособление для измерения глубин. Обычно состоит из груза, подвешенного на маркированной веревке.

337

По современным определениям, координаты поселка Якобсхавн (Илулиссат) таковы: 69°12'38" северной широты и 51°6'37" западной долготы.

338

В рукописи оставлен пробел. (Примеч. фр. изд.)

339

Моравские братья — религиозная протестантская секта, возникшая в XV в. в Чехии (Богемии и Моравии, откуда появились синонимичные названия членов секты — богемские братья, чешские братья). В начале XVII в., после поражения чешских войск в битве при Белой горе и установления австрийского господства в Чехии, были изгнаны из страны; часть их нашла приют сначала в Германии, а потом, в середине XVIII в., переселилась в пределы Российской империи (в Эстонию, потом в Саратовскую губернию), в то же время члены секты начали миграцию в Новый Свет. Сейчас небольшие (от нескольких тысяч до первых десятков тысяч) общины моравских братьев существуют в Канаде и некоторых странах Центральной Америки и Карибского бассейна. Моравские братья в своем учении признавали только два христианских таинства (крещение и причастие), отрицали государство, сословность, имущественное неравенство, проповедовали чистоту апостольской жизни и отказ от насильственных методов борьбы.

340

Отсутствующее слово, представляющееся нам необходимым. (Примеч. фр. изд.)

341

См. примечание 193.

342

Гафель — наклонное рангоутное дерево, прикрепленное нижним концом к мачте судна для привязывания косого паруса.

343

Полукабельтов — половина кабельтова, составляющего десятую часть морской мили, т. е. примерно 185 м.

344

В соответствии с научной терминологией, главного неодушевленного героя романа теперь следовало бы называть не «метеором» или «болидом», а «метеоритом».

345

Как показывают теоретические расчеты и натурные наблюдения, при очень большой (свыше сотни тонн) массе метеорит не успевает ни сгореть, ни сильно затормозить. Он ударяется о земную поверхность с космической скоростью (свыше 11,2 км/с), происходит взрыв, вызванный переходом большого количества кинетической энергии в тепловую, на поверхности Земли образуется кратер, а значительная часть метеорита и окружающие породы плавятся и испаряются.

346

Мы заменили зачеркнутое слово словом «кроны». (Примеч. фр. изд.)

347

Для сведения читателя: к побережью острова Упернавик довольно близко подходит двухсотметровая изобата, но возле самого берега глубины моря, естественно, гораздо меньше — до 50 м.

348

Кук Джеймс (1728–1779) — знаменитый английский мореплаватель. Возглавлял три кругосветные экспедиции британских судов (1768–1771, 1772–1775, 1776–1781 гг.); в последней из них погиб. Изданные дневники Кука пользовались большой популярностью.

349

Росс Джон (1777–1856) — английский полярный исследователь, руководитель двух экспедиций (1818 и 1829–1833 гт.), целью которых было отыскать так называемый Северо-Западный проход из Атлантического океана в Тихий вдоль побережья Северной Америки.

350

Дюмон-Дюрвиль Жюль Себастьян Сезар (1790–1842) — выдающийся французский мореплаватель и океанограф. Совершил три кругосветных плавания, двумя из которых руководил (1826–1828, 1837–1840 гг.). Во время одного из них нашел на острове Ваникоро остатки снаряжения экспедиции Ж.-Ф. Лаперуза. В другом — открыл и описал часть побережья Антарктиды (Земля Адели, Земля Луи-Филиппа, Земля Жуанвиля, Берег Клари). Именно в этом плавании французский капитан побывал в Магеллановом проливе.

351

Ричардсон Джеймс (1806–1851) — английский путешественник, исследователь Африки. В 1849–1851 гг. экспедиция под его руководством пересекла пустыню Сахара с севера на юг.

352

Дюма (Дюма-отец) Александр (1802–1870) — знаменитый французский романист; очень любил путешествовать. В его творческом наследии есть яркие книги, описывающие его странствия, например: «Год во Флоренции» (1841), «Счастливая Аравия» (1855), «Кавказ: Путевые впечатления» (1859), «В России: Путевые впечатления» (1859), «Из Парижа в Астрахань: Новые путевые впечатления» (1860) и др.

353

Картье Жак (1491–1557) — французский мореплаватель и путешественник, исследователь Канады и Ньюфаундленда.

354

Шатобриан Франсуа Рене де (1768–1848) — французский писатель; совершил путешествие к индейцам Северной Америки, сильно повлиявшее на его творчество.

355

Во времена Жюля Верна Антарктида была еще мало изучена. На географических картах на месте этого материка находилось просто белое пятно, и она не считалась частью света.

356

Доре Гюстав (1832–1883) — выдающийся французский художник-график, иллюстрировавший многие великие произведения мировой литературы; был очень популярен во второй половине XIX в.

357

Дюран-Браже Жан Батист Анри (1814–1879) — французский художник-маринист.

358

Риу Эдуар (1838–1900) — французский художник-иллюстратор. С 1859 г. начал работать над книгами о путешествиях, в 1866 г. по заданию журнала «Иллюстрированный мир» путешествовал по Италии, спустя три года — по Египту и России. Свои многочисленные рисунки публиковал в журналах «Иллюстрированный мир» и «Путешествие вокруг света». Именно Риу делал иллюстрации для первого имевшего успех романа Ж. Верна «Пять недель на воздушном шаре», да и в дальнейшем его рисунки не раз сопровождали произведения писателя.

359

Адамар Огюст (1823–1886) — французский художник, создатель жанровых картин и портретов; сотрудник журнала «Путешествие вокруг света».

360

Скорее всего имеется в виду Жирарде Эдуар Анри (1819–1880), живописец швейцарского происхождения, работавший во Франции.

361

Фланден Эжен Наполеон (1809–1876) — французский художник и археолог.

362

Возможно, имеется в виду Лансело Теодор Тюрпен де Криссе (1782–1859), автор жанровых картин, исторических полотен и пейзажей.

363

Гиперборейские земли — земли Крайнего Севера; античные географы называли жителей тех краев гипербореями.

364

Оссиан — легендарный кельтский воин и бард, живший, по преданию, в III в. н. э. В Европе интерес к Оссиану возник после появления в печати «Сочинений Оссиана, сына Фингала» (1765), выпущенных шотландским писателем Джеймсом Макферсоном (1736–1796). Как позднее было доказано, эта книга представляла собственные сочинения Макферсона, искусно стилизованные под средневековые баллады.

365

Эно Луи (1824–1900) — французский писатель и журналист, автор многочисленных путевых очерков. Здесь речь идет о «Путешествии в Лапландию и Норвегию» (1857).

366

Акаст — фессалийский герой, сын царя Иолка Пелия, участник похода аргонавтов. Заняв престол убитого дочерьми отца, Акаст устроил в честь усопшего царя пышные похоронные празднества, многократно воспетые в поэзии и отображенные в произведениях изобразительного искусства. Возможно, Верн все же имел в виду Ахата, самого стойкого из спутников Энея. Имя этого персонажа древнеримского эпоса «Энеида» стало символом верного человека, никогда не покидающего друзей.

367

Калюмет — священная трубка североамериканских индейцев, живших в верховьях р. Миссисипи; предмет ритуальный и символический, в частности, условный знак посланника. В представлении европейцев, во многом сформировавшемся под воздействием приключенческих романов Ф. Купера и К. Мая, являлся «трубкой мира», которую якобы раскуривали у костра представители враждовавших племен, договариваясь о прекращении военных действий.

368

Карр Альфонс (1808–1890) — французский писатель, поэт и садовод-любитель. Его произведения полны юмора и тонких, афористически изложенных психологических наблюдений. До начала литературной деятельности преподавал в парижском Бурбонском лицее.

369

Речь идет об Аристиде Иньяре, молодом композиторе, близком друге Жюля Верна.

370

Эльсинор (правильно — Хельсингёр) — город в Дании у северо-восточной оконечности острова Зеландия. Место действия шекспировской трагедии «Гамлет», отчего его часто называют тем именем, которое употреблял великий драматург.

371

Oдин — верховный бог у древних скандинавов.

372

Тор — в германо-скандинавской мифологии бог грома, бури и плодородия. Часто рисовался в образе божественного богатыря, защищающего богов и людей от великанов и страшных чудовищ.

373

Фрейр — в скандинавской мифологии бог растительности, урожая, богатства и мира.

374

Валгалла (Вальхалла) — в германо-скандинавской мифологии небесное царство мертвых, куда попадают эйнхерии, павшие в бою храбрые воины.

375

Три таинственных бога, которых встретил искатель истины Гюльви и которые согласились отвечать на его вопросы. В этих ответах изложены скандинавская космогония, генеалогия богов, мифологическая история и пророчество о будущем мира.

376

Фрейя — в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви, красоты; сестра Фрейра.

377

Локи — в скандинавской мифологии бог из асов, плут и насмешник, похититель и добытчик, посредник между богами и великанами.

378

Тир (Тюр) — в германо-скандинавской мифологии вначале был богом неба, впоследствии стал богом битв.

379

Браги — в скандинавской мифологии бог-скальд, покровитель поэтов и ораторов.

380

Этот гигантский волк, рожденный от Локи, согласно всем пророчествам, был создан на погибель богам.

381

Речь идет о богинях, определяющих человеческие судьбы. Такие богини известны в мифологии многих древних народов Европы. Парками их называли римляне. В германо-скандинавской мифологии это место заняли норны. Имена норн даны по версии, приведенной в рукописи Ж. Верна, хотя писатель допустил в написании имен ошибки. Правильное написание имени норны настоящего времени — Верданди, норны будущего — Скульд. В рукописи в последнем имени отчетливо различаются буквы «i» и «Ь», однако можно предположить, что писатель просто небрежно переписал раннюю запись, «разложив» букву «к» на два элемента. Существует и другое написание имен богинь: Вирд, Вертенда, Скулд. Этимологически имена норн современными учеными объясняются соответственно как «Судьба», «Становление», «Долг».

382

Имеется в виду «Старшая Эдда», сборник мифологических и героических песен германских народов, долгое время существовавших в устной форме. Самый древний список сборника восходит к XIII в.

383

Грации — в римской мифологии богини красоты, изящества и радости.

384

Фурии — в римской мифологии богини мщения, обитающие в подземном царстве.

385

Геката — в греческой мифологии богиня мрака, ночных видений и колдовства. Имела три головы и три тела, что символизировало ее власть над землей, воздухом и огнем, над рождением человека, его жизнью и смертью, а также над прошлым, настоящим и будущим.

386

Тримурти («три лика») — триада, объединяющая трех главных богов индуистского пантеона (Брахму, Вишну и Шиву) в единое целое. Тримурти часто изображается в виде человека с тремя лицами.

387

Горации — род древнеримских патрициев, известный от самых начал Вечного города. Согласно римской легенде, сохраненной историком Титом Ливием, трое юношей-близнецов из этого рода в VII в. до н. э., во время войны с Альба-Лонгой, вышли на бой с тремя Куриациями, своими двоюродными братьями из Альба-Лонги; этот тройной поединок должен был закончить войну. Двое Горациев пали в бою, а третий, Публий, убил Куриациев и принес победу Риму.

388

Трое Царей (или волхвов) — одно из названий Пояса Ориона (имеются в виду звезды Минтака, Альнилам, Альнитак).

389

Кристина (1626–1689) — дочь шведского короля Густава II Адольфа; в 1632 г., после смерти отца, стала королевой Швеции, однако в 1654 г. отреклась от престола. Путешествовала от одного двора к другому. Больше всего времени провела в Италии, где перешла в католичество, а впоследствии скончалась.

390

Мональдески Джованни (ум. 1657) — итальянский маркиз, обер-шталмейстер и фаворит королевы Кристины. После отречения королевы всюду ее сопровождал. 10 ноября 1657 г. был убит по ее приказу во дворце Фонтенбло во Франции.

391

Балет Густава — первая шведская балетная труппа, которая была создав на при Национальной опере в 1773 г., в правление короля Густава III (1771–1792 гг.). В середине XIX в. получила название Шведский королевский балет.

392

Линней Карл (1707–1778) — великий шведский ученый, естествоиспытатель и путешественник, создатель системы растительного и животного мира, первый президент Шведской Академии наук.

393

Бернадот Жан Батист (1763–1844) — французский полководец, маршал Франции, избранный в 1810 г. наследником шведского престола, а в 1818 г. ставший шведским королем под именем Карла XIV Юхана. Основатель династии Бернадотов, до сих пор правящей в Швеции.

394

Диоген из Синопы (ок. 400 — ок. 325 до н. э.) — древнегреческий философ-киник, практиковавший крайний аскетизм и доходивший в этом до юродства. Герой многочисленных анекдотических преданий. В частности, античная легенда рассказывает, что Диоген в разгар дня ходил с зажженным фонарем по улицам Синопы, а на вопросы удивленных горожан, что он делает, отвечал: «Ищу Человека!»

395

Как недавно установлено, третьим путешественником стал Эмиль Лоруа (1831–1899); тогда это был молодой адвокат, сын префекта департамента Морбиан. Впоследствии Э. Лоруа занимал административные посты (в частности, был префектом департамента Дордонь), избирался в парламент от департамента Морбиан.

396

Конституция Шведского королевства состоит из нескольких так называемых «основных законов». Самый старый из них — Закон о формах государственного правления — принят 6 июня 1809 г. К нему позднее были добавлены Закон о престолонаследии (1810 г.) и Закон о свободе печати (1812 г.). В таком виде Конституция существовала до конца 1974 г.

397

Стуре Старший Стен (1440–1503) — представитель древнего шведского дворянского рода, правитель Швеции (регент) в 1471–1497 и 1501–1503 гг.

398

Даниэльсон Андерс Петер (1839–1897) — мелкий землевладелец, активный шведский политик.

399

Вестерготия (Вестеръётланд) — историческая провинция Швеции с центром в Гётеборге.

400

Koemnestroett (правильнее — kamnersratt, «суд комнаты») — в прошлом: городской суд самой нижней инстанции в Швеции.

401

Radhustroett (правильнее — radhusratt, «ратушный суд») — суд общей юрисдикции в городах, имеющих право на самостоятельное отправление правосудия.

402

Hofroett (правильнее — hovratt или havratt, «придворный суд») — суд второй инстанции, или апелляционный.

403

Речь идет о так называемом «верендском уездном праве» («Varands harads ratt»), происхождением своим обязанном скорее легендам и народным сказаниям, чем реальной исторической значимости события, происшедшего в глубокой древности. Согласно популярному в шведской провинции Смоланд народному сказанию «Бленда», первая запись которого относится к 1637 г., крестьянская девушка Бленда, возглавив ополчение смоландских женщин, привела их к победе на равнине Бревалла над вторгшимся в страну отрядом датских викингов. После сражения героические шведки якобы разбили лагерь на берегу озера Оснен, омывая в его водах свои раны. Маленькая бухта на берегу озера, где находился лагерь, до сих пор носит название Блудвикен (Кровавая бухта).

404

Афзелиус Адам (1750–1837) — шведский ботаник, ученик К. Линнея. Совершил путешествие по побережью Гвинейского залива (1792–1796 гг.) и привез оттуда богатейшую коллекцию африканской флоры. Пропагандировал труды К. Линнея. Основные собственные сочинения: «Виды растений Гвинеи» (1804), «О шведских розах» (1804–1813).

405

Валенберг Йёран (Георг) (1780–1851) — шведский ботаник, географ и геолог, профессор университета в Уппсале. Объехал с экспедициями значительную часть Швеции (Лапландию, Готланд, Сканию), а также Померанию, Швейцарские Альпы и Карпаты.

406

Шведская наука XIX в. знала четырех видных ученых с фамилией Сванберг: 1) Йонс Сванберг (1771–1851), астроном и математик; 2) Ларе Фредрик Сванберг (1805–1878), химик; 3) Адольф Фердинанд Сванберг (1806–1857), математик и физик; 4) Гусгаф Сванберг (1802–1882), астроном. Все они были профессорами в Уппсале.

407

К сожалению, в доступной шведской справочной литературе сведений об этом ученом не оказалось.

408

Фрис Элиас Магнус (1794–1818) — ботаник, автор многочисленных трудов о шведской флоре.

409

Возможно, имеется в виду Свен Нильссон (1787–1883), естествоиспытатель и археолог, профессор Лундского университета, автор, среди прочих сочинений, четырехтомного труда «Скандинавская фауна» (1820–1855).

410

Лунд — город на юге Швеции, основанный в 990 г. Местный университет, один из крупнейших в Скандинавии, основан в 1666 г.

411

Уппсала — древний город в Средней Швеции, в 65 км к северу от Стокгольма; первая столица Швеции. Уппсальский университет — старейший в Скандинавии (основан в 1471 г.).

412

Ихтиофаги (букв.: пожиратели рыбы) — в данном случае имеются в виду находящиеся на первобытнообщинной стадии развития племена, основу питания которых составляют рыбные продукты.

413

Намек на героиню шекспировской пьесы «Венецианский купец» Порцию и ее служанку Нериссу, которые явились на заседание суда под видом законоведа и его писца.

414

Гесиод (VIII–VII вв. до н. э.) — первый известный по имени древнегреческий поэт, создатель эпических поэм «Труды и дни» и «Теогония».

415

«Ашетт» — парижское издательство, которое основал в 1826 г. Луи Кристоф Франсуа Ашетт (1800–1864). В XX в. выкупило права на издание сочинений Ж. Верна и многие из его романов выпустило в иллюстрированном «карманном» варианте.

416

Речь идет о популярных во Франции в середине XIX в. «Путеводителях Жоанна». Автором их являлся Адольф Жоанн (1813–1881), парижский интеллектуал, сначала обучавшийся юриспруденции, но после путешествия по Европе в 1840 г. оставивший университет и занявшийся сочинением популярных книжек по географии, составлением всевозможных географических словарей и путеводителей. Путеводители по преимуществу охватывали французские департаменты, включая Алжир, ставший в XIX в. французской колонией. Наследниками путеводителей А. Жоанна стали знаменитые «голубые путеводители».

417

Речь идет о продукции известного английского издательства Джона Мёррея. Основано оно было Джоном Мёрреем I (1745–1793). В верновские времена издательством руководил Джон Мёррей III (1808–1892), уделявший большое внимание выпуску естественнонаучных книг вообще и книг географического направления в особенности. В частности, Дж. Мёрреем была издана книга Дэвида Ливингстона о его миссионерской деятельности и путешествиях по Южной Африке. В том же издательстве впервые увидел свет знаменитый труд Чарлза Дарвина «О происхождении видов». Мёррей первым на широкую ногу поставил издание путеводителей для массового потребителя.

418

Белез Гийом Луи-Гюстав (1803–1878) — французский писатель-популяризатор. Автор книг по истории Франции, Священной истории, истории Древнего Рима, мифологии и др. Полное название книги, упоминаемой Ж. Верном, таково: «Словарь практической жизни в городе и деревне, содержащий познания общеполезные и ежедневно используемые, а также полезные советы в следующих областях: 1) Религия и воспитание, 2) Законодательство и администрация, 3) Финансы, 4) Промышленность и торговля, 5) Домашняя экономика, 6) Сельскохозяйственная экономика, 7) Телесные упражнения и общественные игры». Впервые «Словарь» был выпущен издательством «Ашетт» в одном томе большого формата в 1859 г., имел большой успех и переиздавался всю 2-ю пол. XIX в. уже в 2-х томах.

419

Гейне Генрих (1797–1856) — великий немецкий поэт и публицист.

420

Название банка отсутствует. (Примеч. фр. изд.)

421

Христиания — старое название города Осло, который тогда еще не был столицей, поскольку Норвегия входила в состав объединенного шведско-норвежского королевства.

422

Фрагменты романа, отброшенные Этцелем.

423

См. в наст. изд. сноску 416  и сноску 417.

424

Машикуль — выступающий элемент в верхней части стен и башен с отверстием-бойницей.

425

Подземная страна (англ.).

426

Провост — шотландское название мэра.

427

Бальи — средневековая судейская должность.

428

Объединенная промышленная школа (англ.).

429

Столовые (англ.).

430

Бары, закусочные (англ.).

431

Смородина (англ.).

432

Особый вид пунша (англ.).

433

Консервы (англ.).

434

«Быть или не быть» (англ.).

435

Сушонг — сорт китайского черного чая.

436

Придумывая все эти причудливые имена, Ж. Верн добивался максимально возможного комического эффекта.

437

Главная или центральная улица (англ.).

438

Расстояние от Дила до устья Мааса составляет около 200 км.

439

Дил — небольшой порт на юго-востоке Англии, севернее входа в пролив Па-де-Кале.

440

Имя и фамилия английского лоцмана изменены. В этом плавании лоцманом у братьев Верн на самом деле был Нельсон Аткинс.

441

Лоцман по Ла-Маншу и Северному морю (англ.).

442

Дюнный рейд — название, данное британскими моряками мелководным прибрежным водам Северного моря у юго-восточной оконечности Англии, которые обильно усеяны песчаными банками.

443

Да (англ.).

444

Во втором случае речь идет о валовой (брутто) регистровой вместимости, определяемой в результате обмера объема судна ниже верхней палубы, а также объемов надпалубных надстроек, предназначенных для перевозки груза и пассажиров. В первом случае авторы имеют в виду чистую (нетто) регистровую вместимость судна, когда из предыдущей величины исключается объем помещений для экипажа, машинного отделения, вспомогательных механизмов и т. д.

445

После того как Джеймс Уатт установил значение лошадиной силы, это понятие стали относить к машине мощностью в 75 кГм*с. Данную величину во Франции стали называть «cheval indiqiee» (условленная, или назначенная, лошадиная сила). Однако впоследствии конструкторы в рекламных целях стали сравнивать свои машины с этой условленной л. с., указывая их мощности в так наз. номинальных л. с.: 200, 300 и даже 500 кГм*с. Более того, с каждым годом величина номинальной лошадиной силы менялась. 5 марта 1867 г. особым правительственным циркуляром устанавливалось, что впредь во Франции номинальные мощности судовых машин будут приравниваться к четырем условленным л. с. (т. е. 300 кГм*с, как и указано в очерке), при условии, что машина может развить такую мощность на рабочем поршне. Эффективная, или реальная, л. с. равна мощности в 95 кГм*с, подсчитанной для вала судовой машины.

446

Речь идет о машине двукратного расширения пара. Компаунд-машина имеет два рабочих цилиндра разного диаметра: цилиндр высокого давления (меньшего диаметра), где происходит первое расширение, и цилиндр низкого давления (большего диаметра). Сначала пар отработает в первом цилиндре, а потом его перепускают во второй, где пар отдает оставшуюся часть энергии. Такая схема позволяет полнее использовать энергию пара и повысить КПД машины.

447

В данном случае, разумеется, автор имеет в виду не белый дуб (Quercus alba), произрастающий в Америке вид дуба со светлым стволом, и не его французского родственника — дуб пушистый (Quercus pubescens), который во Франции называют либо белым прованским (1е chene blanc de Provence), либо просто белым (le chene blanc); речь идет о термине мастеров деревообработки: те «белыми» называют дубы с серовато-бурой древесиной (в отличие от «красных» — с красновато-коричневой древесиной).

448

Рауль-Дюваль Эдгар (1832–1887) — французский государственный деятель; генеральный адвокат; неоднократно избирался депутатом в Национальную ассамблею. Славился красноречием. Был завсегдатаем парижских и руанских салонов. Друг писателя Г. Флобера.

449

В оригинале употреблено английское слово «yachting».

450

Батц (современное название — Бац-сюр-Мер) — известный с IX в. средневековый городок в Бретани, бывший до XVIII в. центром местного церковного прихода. Один из очагов деятельности бенедиктинских монахов, утвердивших здесь культ св. Геноле, которого считают одним из основателей бретонской монархии. Место, где ведется добыча морской соли.

451

Годфруа Робер — амьенский адвокат.

452

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606–1669) — великий голландский художник. Картины, упомянутые в тексте, относятся к его лучшим групповым портретам: «Ночной дозор» (1642) (в настоящее время находится в Амстердамском королевском музее); «Урок анатомии доктора Тюлпа» (1632) (хранится в Маурицхёйсе в Гааге).

453

Поттер Пауль (1625–1654) — голландский живописец, предпочитавший анималистские сюжеты: сцены охоты, изображения пастбищ и животноводческих сцен. В данном случае речь, по-видимому, идет о картине «Молодой бык» (1647).

454

Рубенс Петер Паувелс (Пауль) (1577–1640) — великий фламандский живописец.

455

Ван дер Хельст (Эльст) Бартоломеус (1613–1670) — голландский художник, писавший модные в его время групповые портреты.

456

Ван Дейк Антонис (1599–1641) — выдающийся фламандский живописец.

457

Мурильо Бартоломе Эстебан (1618–1682) — выдающийся испанский живописец.

458

Хоббема Мейндерт (1638–1709) — голландский живописец-пейзажист. При жизни был мало известен; широкое европейское признание пришло к нему только в XIX в., после того как его работы открыли английские художники и французские импрессионисты.

459

Не совсем ясно, кого из голландских художников-пейзажистов имеют в виду авторы: Саломона ван Рёйсдала (1600 или 1603–1670) или его племянника Якоба Изакса ван Рёйсдала (1628 или 1629–1682). Скорее всего, речь идет о более известном в Европе Якобе.

460

Тенирс Давид (1610–1690) — фламандский живописец.

461

Брейгель Ян (1568–1625) — фламандский живописец, сын знаменитого художника Питера Брёйгеля Старшего. Прозвище Бархатный получил за пристрастие к ношению дорогой одежды.

462

Батлер Сэмюэл (1612–1680) — английский поэт-сатирик, автор, в числе прочих сочинений, ироикомической поэмы «Гудибрас», вдохновленной «Дон-Кихотом» Сервантеса.

463

Острова Ворне и Гуре принадлежат провинции Южная Голландия.

464

Разновидность парусной лодки, встречающейся у жителей побережья Ла-Манша; имеет две короткие мачты и бушприт. (Примеч. авт.)

465

Габара (гебара) — старинное плоскодонное грузовое морское судно, предназначенное для прибрежного плавания. Заимствовано европейцами у арабских мореходов.

466

Зирикзе — порт на берегу Восточной Шельды.

467

Флиссинген — город на юго-западе Нидерландов, в провинции Зеландия.

468

На российских картах это бухта Ядебузен.

469

Тексел — самый крупный из Западно-Фризских островов. Расположен между Северным морем и мелководным заливом Ваддензе; однако на этом острове нет сколько-нибудь значительных портов; видимо, авторы имели в виду порт Хелдер в проливе Зегат-ван-Тексел, отделяющем остров Тексел от материка.

470

Зёйдер-Зе — мелководный (3–4 м глубиной) залив Северного моря у голландского побережья; отделен от моря цепочкой Западно-Фризских островов. Образовался в 1282 г. в результате обширного опускания суши; в настоящее время залив перегорожен дамбой; северная часть носит название залив Ваддензе, южная — озеро-залив Эйсселмер; южная часть во 2-й половине XX в. была частично осушена.

471

Фор-стаксель — название дано условно; в оригинале говорится о парусе треугольной формы, устанавливаемом на штаге наклонной фок-мачты. Эта мачта была специфична для легких одномачтовых и двухмачтовых судов Западного Средиземноморья. Ее особенностью был небольшой наклон вперед. (Правда, у «Сен-Мишель III» мачты отклонялись к корме.) По-французски такая мачта называется trinquet (от ит. trinchetto, то есть «треугольный парус»), а устанавливаемый впереди нее парус — trinquette; парус этот работал аналогично «классическому» фор-стакселю, ставившемуся в «большом» парусном флоте перед самой фок-мачтой.

472

Шлезвиг-Гольштейн — в позднем Средневековье графство, входившее в состав Священной Римской империи германской нации, причем северная часть этой ныне федеральной земли ФРГ (Шлезвиг) до конца XIV в. являлась частью Дании. Графство долгое время было яблоком раздора между Данией и Пруссией. В 1773 г. датчане присоединили к своей территории как Шлезвиг, так и заселенный преимущественно немцами Гольштейн, который тем не менее с 1815 г. входил в Немецкий Союз. В 1848 г., после мартовской революции в Германии, обе области попытались силой оружия отделиться от Дании, но Шлезвиг-Гольштейнская война 1848–1851 гг. закончилась победой датчан. И только в 1864 г., когда датчане потерпели поражение от соединенных прусско-австрийских войск, они вынуждены были окончательно отдать эту территорию Германии.

473

Построен по указанию датского короля Кристиана VII. Длина канала — 43 км, его ширина по зеркалу воды — 28,7 м, по дну — 18 м, глубина — 3,45 м. На канале построено шесть шлюзов, имеющих одинаковые размеры: длина — 35,0 м, ширина — 7,8 м, глубина — 4 м.

474

Галиоты — парусные суда, распространенные на северном побережье Европы; в основном были полуторамачтовые (с сильно укороченной бизань-мачтой, вооруженной косыми парусами), хотя встречались и одномачтовые. Грот-мачта галиотов — на голландский манер — была немного наклонена вперед. Некоторые комментаторы очерка видят в верновских «галиотах» голландские кечи, двухмачтовые суда с небольшой кормовой мачтой, расположенной впереди оси руля; кечи отличаются от галиотов тиром парусов; у кечей они бермудского или гафельного типа.

475

Грот — нижний четырехугольный парус грот-мачты, самый большой на судне.

476

Эйдора, конец Римской империи (лат.). (Примеч. авт.)

477

Сен-Клу — замок в окрестностях Парижа, окруженный парковым ансамблем; бывшая летняя королевская резиденция.

478

Вероятно, это испорченное испанское «bueno» (хорошо).

479

«La Surveillante» (фр.).

480

«La Belliqueuse» (фр.).

481

Мадейра — остров в Атлантическом океане, принадлежащий Португалии и служащий базой снабжения океанских судов всех стран.

482

Брайтон — известный английский курорт на побережье Ла-Манша.

483

Лаг — прибор для измерения скорости судна.

484

В древнегреческой мифологии это имя носили несколько персонажей; у римлян — одно из имен богини Дианы, покровительницы Луны.

485

Феб (греч. — лучезарный) — одно из имен Аполлона, бога солнца, солнечного света, искусств, бога-врачевателя, предводителя и покровителя муз, охранителя стад, дорог, путников и мореходов.

486

Автор здесь подразумевает небесный меридиан, т. е. воображаемую линию, проходящую через высшую точку небосвода зенит, противоположную ей точку надир и через оба небесных полюса мира. Нижним иногда называется отрезок небесного меридиана от одного полюса до другого, проходящий через надир.

487

Комета! Комета! Что за прекрасная комета! (англ.)

488

Зунд (от швед. sund — пролив) — другое название пролива Эресунн.

489

Наоборот (лат.).

490

Имеется в виду Национальный музей, основанный в 1807 г.

491

Росен6орг — дворец в Копенгагене; в качестве музея открыт около 1660 г.

492

Торвальдсен Бертель (1768 или 1770–1844) — датский скульптор, крупнейший представитель классицизма в Европе, один из вождей академического направления в искусстве. Здание музея Торвальдсена, где собрано большинство произведений скульптора, построено в 1839–1848 гг. (архитектор М.-Г. Биннесбёль).

493

Имеется в виду реставрация Бурбонов во Франции. Реставрация — официальное название периода 1815–1830 гг. во французской исторической науке.

494

Ленотр Андре (1613–1700) — французский архитектор, выдающийся мастер садово-паркового искусства.

495

Согласно древнегреческому мифу, Ариадна, дочь критского царя Миноса, дала полюбившемуся ей герою Тесею смотанную в клубок нить. Один конец нити Тесей закрепил у входа в Кносский лабиринт, обиталище ужасного чудовища Минотавра, убить которого афинского героя послал критский царь. Убив зверя, герой с помощью путеводной нити выбрался из лабиринта.

496

Кристиан IV (1588–1648) — датский король; в целях распространения датского влияния в Европе вступил в Тридцатилетнюю войну (1618–1648 гг.), оказавшуюся неудачной для страны; датские провинции подверглись разграблению сначала в 1626–1627 гг., а потом в 1644–1645 гг. По договору о мире со Швецией (15 августа 1645 г.) Дания потеряла балтийские острова Готланд и Эзель (Сааремаа). Значительно более успешными были его мирные новации: он основал датские Ост-Индскую и Вест-Индскую компании, модернизировал торговый флот и оставил о себе память возведением многочисленных зданий в стиле голландского Ренессанса в Копенгагене и Христиании, теперешнем Осло.

497

Здание биржи построено в 1619–1625 гг. по проекту братьев Стенвинкель; начинал строительство здания Лоуренс Стенвинкель (1585–1619), а закончил Ханс Стенвинкель Младший (1587–1639), носивший титул главного королевского строителя.

498

Кристианборг — замок, а точнее, дворец, построенный в 1733–1740 гг. на месте средневековой крепости по проекту датского архитектора Э.-Д. Хёйсера. После пожара 1794 г. восстановлен в 1800–1820 гг. К.-Ф. Хансеном; на месте этого здания в 1907–1928 гг. был построен новый дворец.

499

Амалиенборг — дворцовый комплекс, созданный по проекту архитекторов Н. Жардена и Н. Эйтведа; закончен в 1749 г.

500

Здание построено в 1872–1874 гг. по проекту Е.-В. Далерупа.

501

Точнее, дворец, возведенный по проекту братьев Стенвинкель в 1606–1634 гг.

502

Другое название — церковь Спасителя. Построена в 1682–1696 гг. по проекту королевского генерального архитектора Ламберта ван Хавена (1630–1695).

503

Винтообразный шпиль церкви Спасителя соорудил в 1749–1752 гг. архитектор Лоуренс Тур (1706–1759).

504

Между Копенгагеном и Эльсинором по прямой линии около сорока километров.

505

Спардек — на старинных судах верхняя легкая палуба корабля, располагавшаяся от носа до кормы выше главной палубы.

506

В настоящее время в Хельсингёре проживает около 45 тыс. человек.

507

Таормина — курортное местечко на северо-восточном побережье Сицилии.

508

Джентльмены, британская эскадра! Разве вы не видели британскую эскадру? (англ.)

509

Джон Булль — шутливое прозвище англичан.

510

Бассо профундо (букв.: «глубокий бас») — самый низкий голос в хоре.

511

«La Gloire» (фр.).

512

«La Devastation» (фр.).

513

«L'Amiral-Duperre» (фр.).

514

«Le Redoutable» (фр.).

515

«Le Duquesne» (фр.).

516

«Inflexible» (англ.).

517

Нордкап — мыс острова Магерё на севере Норвегии; одно время ошибочно принимался за северную оконечность Европы. На самом деле ею является мыс Нордкин, который находится на побережье континентальной части Скандинавского полуострова.

518

Луидор — старинная французская золотая монета.

519

Всё в порядке! (англ.)

520

Бодлер Шарль (1812—1867) — известен прежде всего как поэт, оказавший большое влияние на развитие французской и мировой поэзии конца XIX — начала XX в. Однако статьи об Э. По и переводы его произведений занимают достаточно важное место в его творчестве.

521

Верн пользовался ненадежными источниками. На самом деле Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 г. в Бостоне.

522

Лафайет Мари-Жозеф (1757—1834) — французский политический деятель. Участвуя в Войне за независимость США (1775—1783 гг.), получил чин генерала американской армии.

523

Еще одна неточность: Джон Аллан жил в Ричмонде.

524

Усыновление произошло в декабре 1811 г.

525

Это не совсем так: По жил на Британских островах с 1815 г. вместе с семьей приемного отца, который находился там по торговым делам. В 1820 г. все семейство вернулось в Штаты, и в 1821—1825 гг. Э. По обучался в различных школах Ричмонда (штат Виргиния). В феврале 1826 г. он поступил в Виргинский университет и пробыл там до декабря 1826 г., после чего вернулся в Ричмонд.

526

Это утверждение, как и сообщение о пребывании Э. По в России, неверно. Источником его является сам писатель, всячески старавшийся героизировать свое прошлое. На самом деле в мае 1827 г. он поступил добровольцем в армию США, где прослужил до апреля 1829 г.

527

Речь идет о греческом национальном восстании против турецкого ига (1821-1829 гг.).

528

Байрон Джордж Ноэл Гордон (1788—1824) — великий английский поэт.

529

В марте 1830 г. Э. По был зачислен в военную академию в Вест-Пойнте, где пробыл до 19 февраля 1831 г.

530

Бракосочетание состоялось 16 мая 1836 г. Невесте ко дню свадьбы не исполнилось еще и 14 лет.

531

Это случилось 3 октября 1849 г.

532

На самом деле Эдгар По прожил сорок лет девять месяцев и восемнадцать дней.

533

Радклиф Анна (1764—1823) — английская писательница, автор так наз. готических романов: «Удольфские тайны», «Итальянец» и др.

534

Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776-1822) выдающийся писатель, композитор и художник, виднейший представитель немецкого романтизма.

535

Читателям следует иметь в виду, что отрывки из произведений Э. По, включенные в статью, не являются их прямым переводом. Перед нами перевод на русский, сделанный с переводов на французский, которые имелись в распоряжении Жюля Верна, не знавшего английского языка. Разумеется, переводы французских литераторов XIX в. несколько отличаются от оригинала. Однако Верн читал именно их, по ним оценивал литературные достоинства рассказов По и судил о творческих особенностях своего кумира. Поэтому представлялось разумным включить фрагменты «французских копий» и в перевод эссе Ж. Верна. Сочинения Эдгара По неоднократно переводились на русский язык, так что читатель, пожелавший сверить цитаты Ж. Верна с русской версией, без труда найдет нужные отрывки в отечественных изданиях.

536

Точное название рассказа, известного в русском переводе как «Убийство на улице Морг».

537

Кребийон Проспер Жолио де (1674—1762) — французский поэт и драматург. Трагедия «Ксеркс» написана им в 1714 г.

538

Ее построили в порядке эксперимента.

539

Стереотомия — в античной архитектуре так называлось искусство обрабатывать крупные каменные блоки.

540

Эпикур (341—270 до н. э.) — древнегреческий философ. Говорить о его теориях в атомистике неверно, поскольку Эпикур был лишь последовательным сторонником основателя этого материалистического учения, другого выдающегося ученого античности — Демокрита, жившего в V в. до н. э.

541

«Первая буква потом в имени стала иной» [лат.). — Овидий. Фасты. V. 536. Пер. Ф. Петровского. Древнеримский поэт Публий Овидий Назон (43 до н. э. — 18 н. э.) объясняет, что, согласно мифу, имя Урион произошло от урины (мочи), но впоследствии Урион превратился в Ориона. Когда критик применил приведенный стих к Шантийи, он намекал на то, что сапожник, став актером, постарался изменить и свое имя.

542

Булонский лес — в прошлом лесной массив в излучине Сены на западе Парижа. Был любимым местом загородных прогулок парижан. Ныне парк, находящийся в пределах городской черты.

543

Борнео — остров в Малайском архипелаге. Современное название — Калимантан.

544

Линия — старинная мера длины, равная двенадцатой части дюйма, т. е. 0,21 см.

545

Сарду Викторьен (1831—1908) — популярный в свое время французский драматург, автор комедий, водевилей, оперных либретто, в частности к знаменитой «Тоске» Дж. Пуччини.

546

В данном случае речь идет о сухопутной, или уставной, миле, равной 1609 м.

547

Маултри — один из фортов, защищавших Чарлстон с моря. Там Э. По находился во время воинской службы.

548

Велень — лучший сорт пергамента; здесь имеется в виду веленевая бумага, т. е. плотная глянцевая бумага, по виду похожая на пергамент.

549

У Эдгара По все время говорится о жуке (the bug), тогда как в тексте Верна появляется скарабей, т. е. один из видов жуков-навозников. Возможно, французские переводчики Э. По ввели слово «скарабей» как синоним слова «жук», ибо еще Плиний Старший именно так толковал название «скарабей». Американские энтомологи утверждают, что, описывая своего «золотого жука», писатель скомбинировал признаки двух реальных видов жуков, обитающих в США.

550

Тюльпанное дерево (Liriodendron tulipifera) — род деревьев из семейства магнолиевых с цветами, похожими на тюльпаны. Один из его видов растет на юго-востоке Северной Америки.

551

Фут — традиционная англо-американская мера длины, равная 30,5 см.

552

Ярд — традиционная англо-американская единица длины, равная 91,4 см.

553

Кидд Уильям (1650?—1701) — капитан британского флота, поднявший черный пиратский флаг и нападавший на суда всех наций в Карибском море. С его именем связано множество легенд о зарытых сокровищах.

554

Купер Джеймс Фенимор (1789—1851) — американский писатель, автор морских и историко-приключенческих романов; последние посвящены преимущественно истории освоения белыми поселенцами северо-востока современных США. В нашей стране наиболее известен цикл из пяти романов о Кожаном Чулке. Верн ценил Купера прежде всего как автора морских романов, которые очень любил читать в юности. Один их них («Кратер») заметно повлиял на сюжет позднего верновского романа «Вторая родина».

555

Прилагательное образовано от слова «логогриф». Логогрифом называется род шарады или загадки, в которой задуманное слово получает то или иное значение в зависимости от порядка расположения букв, слогов, знаков и т. д.

556

В зависимости от технических возможностей переводчиков и издательств шифрограмма в различных изданиях рассказа может несколько видоизменяться.

557

Неопределенный артикль в английском языке.

558

Я (англ.).

559

Ошибка или опечатка: знак ( встречается в криптограмме 10 раз.

560

Определенный артикль.

561

При делении картушки компаса на 32 румба данное направление является промежуточным между северо-северо-восточным и северо-восточным.

562

В русских изданиях Э. По этот рассказ называется «История с воздушным шаром».

563

«Нью-Йорк Сан» — нью-йоркская газета, выходившая в 1833—1950 гг.; в 2002 г. под тем же названием в Нью-Йорке начала выходить совершенно новая газета.

564

См. примеч. 113.

565

Как Э. По, так и Ж. Верн разделяли господствовавшую тогда теорию о шарообразности Земли. Согласно современным понятиям, надо бы говорить о большой оси планеты.

566

То есть 373 159 км. Напомним, что среднее расстояние между Землей и Луной составляет 384,4 тыс. км.

567

Сидерический (звездный) — здесь речь идет о сидерическом месяце, т. е. промежутке времени, в течение которого Луна делает полный оборот на небе, возвращаясь к тем же самым звездам (его длительность составляет 27,32 суток).

568

Магнетический сон — так называется состояние искусственно вызванного медиумом сна, при котором у спящего развиваются особые способности, исчезающие при пробуждении. Известный в XIX в. французский врач Огюст Амбруаз Льебо (1823—1904) лечил с помощью такого сна больных. Он говорил: «Магнетический сон подобен обычному, но вызывается внушением».

569

У По этот рассказ называется «Три воскресенья на одной неделе».

570

То есть 40 225 км. По современным данным, длина экватора составляет около 40 076 км.

571

Здесь Верн путает два понятия: направление вращения Земли и видимое вращение небесной сферы. На самом деле Земля, конечно, вращается с запада на восток.

572

В XIX в. скорость вращения Земли вокруг своей оси считалась постоянной, однако позднее выяснилось, что это не так. Тем не менее для практических целей длина суток оставлена равной двадцати четырем часам (так называемые средние солнечные сутки).

573

По совершенно непонятным причинам восток здесь перепутан с западом. У Э. По указано верное направление — на восток.

574

Читатель довольно легко узнает идею знаменитого романа Ж. Верна «Вокруг света в восемьдесят дней». Напомним, что его герой отправился из Лондона именно на восток.

575

Французское издание «Приключений Артура Гордона Пима» впервые появилось в 1858 г.; переводчиком романа был Шарль Бодлер.

576

Сохраняется французское чтение имени и фамилии. Правильнее было бы Огест Барнард.

577

В подлиннике у Э. По говорится об «аляповатой позолоченной носовой фигуре» («а tawdry gilt figure-head»). Однако Ш. Бодлер при переводе использовал более яркий, как ему казалось, образ. При этом он оставался близок к реалиям французского военно-морского флота середины XIX в. В то время на носу парусных судов, прямо под бушпритом, устраивалась треугольная площадка с решетчатым полом. На этой площадке команда отправляла естественные надобности.

578

«Медуза» — 44-пушечный фрегат, один из самых современных на тот день во французском флоте, 2 июля 1816 г. потерпел крушение — с 400 пассажирами на борту — у берегов Мавритании. Фрегатом командовал Дюруа де Шомаре, бывший эмигрант, не имевший сколько-нибудь значительного судоводительского опыта, а кроме того, глубоко презиравший подчиненных и игнорировавший советы бывалых моряков. Офицеры и находившийся на судне вновь назначенный губернатор Сенегала полковник Шмальц вместе со свитой спаслись на шлюпках, бросив его пятьдесят матросов и пассажиров на плену почти без средств пропитания. В течение двенадцати суток носило по волнам океана плот с умирающими от жажды и голода людьми. Только на тринадцатые сутки плот был обнаружен. Из ста пятидесяти человек в живых остались всего пятнадцать. История эта наделала много шума во Франции. Морской министр был вынужден подать в отставку. Капитана «Медузы» судили и приговорили к трем годам тюремного заключения. История страданий несчастных мореплавателей на плоту описана двумя выжившими офицерами — инженером-географом Корреаром и помощником судового хирурга Савиньи. Их книга вышла в 1817 г. и долгие годы пользовалась широкой популярностью. Еще большую известность трагическое плавание получило после того, как Теодор Жерико написал свою знаменитую картину «Плот с “Медузы”» (1819). Жюля Верна эта катастрофа вдохновила впоследствии на создание романа «Чэнселлор» (1875).

579

Цирроподы — по классификации Ж. Кювье (1830 г.), представители животного мира морей и океанов. Сейчас они называются усоногими ракообразными (Cirripedia).

580

У Э. По — 7 августа.

581

Так в тексте Верна. На самом деле речь должна идти о двух моряках.

582

В океане один градус широты равен 60 морским милям, следовательно, Питерс и Пим продрейфовали 1500 морских миль, или 2778 км.

583

По видовому названию, данному Ж. Верном (le veau marin), можно понять, что речь идет об обыкновенном тюлене (Phoca vitulina).

584

Южные моря — приантарктические части Тихого, Индийского и Атлантического океанов. В наше время эти акватории нередко называют Южным океаном.

585

Десоласьон — остров, лежащий неподалеку от западного входа в Магелланов пролив.

586

Тристан-д’Акунья — архипелаг в южной части Атлантического океана, принадлежащий Великобритании.

587

Уэдделл Джеймс (1787—1834) — английский мореплаватель, исследователь Антарктики; в знак признания его заслуг в изучении региона его именем был назван один из крупных южных водоемов, омывающих Антарктиду, — море Уэдделла. В феврале 1823 г., в исключительно теплый год, Уэдделлу на паруснике «Джейн» удалось достичь 74° южной широты и даже пройти несколько южнее. На этом основании мореплаватель решил, что в районе Южного полюса не может располагаться крупный массив суши, что было опровергнуто позднейшими исследованиями.

588

Исправлением ошибки Уэдделла Верн называет открытие Дюмон-Дюрвилем участка побережья Антарктиды (Земля Адели). См. также в наст. изд. сноску 1 на с. 35.

589

Иногда в просторечии его называют тальк, или жировик. Это самый мягкий минерал в природе, однако в минералогии и камнеобработке под «мыльным камнем» понимают другое вещество — кремнемагниевый минерал тальк-хлорид. Похоже, ни Э. По, ни Ж. Верн в такие тонкости не вдавались, и в их понимании «мыльным камнем» был обычный тальк.

590

Тем не менее в конце жизни, в 1895 г., Ж. Верн все-таки взялся дописывать роман Э.-А. По. Это продолжение под названием «Ледяной сфинкс» увидело свет в 1897 г.

591

Надар — псевдоним Гаспара Феликса Турнашона (1820—1910), французского фотографа, рисовальщика, журналиста и воздухоплавателя. Начинал он как карикатурист в популярном журнале «Шаривари». В 1853 г. увлекся фотографией, чуть позже — аэронавтикой. Был одним из первых воздухоплавателей, летавших на воздушных шарах. В 1858 г. сделал первый в мире аэрофотоснимок. Знакомство с Надаром способствовало пробуждению у Верна интереса к воздухоплаванию и в немалой степени послужило толчком к созданию первого, принесшего писателю широкую известность, романа «Пять недель на воздушном шаре». Надар был президентом, а писатель — секретарем «Общества поощрения воздушных сообщений». Верн вывел его в образе Мишеля Ар дана в романах «От Земли до Луны» и «Вокруг Луны». В 1863 г. Надар построил огромный воздушный шар «Гигант», объемом около шести тысяч кубических метров, с гондолой, весившей 1200 кг. Об этом аппарате и идет речь в очерке Ж. Верна. Однако аппарат не оправдал ожиданий конструктора, и Надар занялся пропагандой летающих машин тяжелее воздуха, что, кстати, тоже нашло отражение в творчестве писателя (см. роман «Робур-победитель»).

592

Аэростатика — наука о построении аэростатов (летательных аппаратов легче воздуха, в т. ч. воздушных шаров) и управлении ими.

593

Во время второго полета (18 октября 1863 г.) «Гигант», приземляясь, потерпел катастрофу, в результате которой многие пассажиры и зрители были ранены.

594

Бабине Жак (1794—1872) — французский физик, математик и астроном, много занимался вопросами метеорологии, усовершенствовал ряд оптических и метеорологических приборов, свыше 30 лет был профессором физики и математики в Высшей политехнической школе, известен также как блестящий популяризатор науки.

595

Понтон д’Амекур Гюстав де (1825—1888) — французский инженер, один из пионеров воздухоплавания. В 1863 г. создал алюминиевую модель вертолета, но до постройки самого аппарата дело не дошло. В том же году опубликовал брошюру «Завоевание воздуха винтом: Очерк новой авиационной системы». Он же придумал название для воздушной машины — «геликоптер», до сих пор употребляющееся в Европе и Америке. Известен также как выдающийся нумизмат. В 1865 г. основал Французское нумизматическое и археологическое общество и до самой смерти руководил им.

596

Лаландель (Ла Ланделль) Габриель де (1812—1886) — морской офицер; после знакомства с Г. де Понтоном д’Амекуром увлекся конструированием вертолетов (он их называл «спиралиферы»). Именно он изобрел слово «авиация». В 1863 г. вместе с Надаром основал «Общество поощрения воздушных сообщений при помощи аппаратов тяжелее воздуха». В свое время был известен как популярный писатель-маринист; опубликовал несколько трудов по авиации, в том числе работу о первых шагах воздухоплавания «В воздухе: Элементарная история авиации», послужившую Ж. Верну одним из основных источников при написании романа «Робур-победитель».

597

К сожалению, каких-либо дополнительных сведений об этом изобретателе в доступных источниках обнаружить не удалось. Интересно, что в третьей главе романа «Робур-победитель» изобретатель фигурирует уже как Люзи.

598

Модель Понтона д’Амекура так и не нашла практического применения, так же как и сконструированная им в 1865 г. модель с использованием в качестве источника питания электрического тока. Первые примитивные вертолеты, машины Луи Шарля Бреге и Поля Корню, появились только в конце 1907 г.

599

Марсово поле — крупнейшая площадь Парижа; прежде — пустырь, служивший местом военных парадов и армейской подготовки; для публики открыта в 1780 г.; особенно популярна была во времена Французской революции; там проходили все революционные торжества и народные праздники; при Второй империи на площади устраивали всемирные выставки. Впрочем, во время написания статьи на Марсовом поле еще существовал ипподром Жокей-клуба.

600

Подзаголовок печатной публикации не дает оснований предполагать обязательное присутствие Ж. Верна на упомянутом заседании Парижского Географического общества, хотя ряд исследователей придерживается именно этой точки зрения. Среди отечественных литературоведов ее разделял, например, Е. Брандис.

601

Кантон — старое название города Гуанчжоу в Южном Китае.

602

Макао — во времена Верна португальская колония на южном побережье Китая, в устье р. Чжуцзян; китайское название — Аомынь (Аомэнь); в 1999 г. вошла в состав КНР.

603

Речь идет о союзной англо-французской эскадре из шести судов под командованием контр-адмиралов Прайса и Феврье де Пуанта, которая в августе 1854 г., во время Крымской войны, подошла к побережью Камчатки и попыталась овладеть Петропавловском-Камчатским. Защитники города во главе с губернатором генерал-майором В.С. Завойко разбили высаженный интервентами десант и вынудили врага убраться восвояси.

604

Бертран Жозеф Луи-Франсуа (1822—1900) — французский математик, член Парижской академии наук, иностранный почетный член Санкт-Петербургской академии наук. Наиболее значительные его работы относятся к области теории подобий, теории вероятностей, математическому анализу и теории групп. Его учебники по элементарной математике, переведенные на русский язык, входили в число основных пособий для гимназий и реальных училищ.

605

Институт Франции — объединение пяти академий: 1) Французской академии (осн. в 1635 г.), занимающейся вопросами французского языка и литературы, 2) Академии надписей и изящной словесности (осн. в 1701 г., под современным названием с 1716 г.), занимающейся изучением надписей, документов, художественной литературы, языков и культур античности, Средневековья, а также эпохи классицизма во Франции, 3) Академии наук (осн. в 1666 г. как Всеобщая академия), 4) Академии изобразительных искусств (осн. в 1648 г.), 5) Академии моральных и политических наук (осн. в 1832 г.).

606

Эдо — старое название Токио.

607

Понтуаз — город во Франции к северо-западу от Парижа, центр департамента Валь-д’Уаз.

608

Севр — юго-западное предместье современного Парижа, расположенное на правом берегу Сены. Долгота к востоку от Гринвичского меридиана — примерно 2° 12'.

609

Бельвю — старинная деревушка в юго-западных окрестностях Парижа, на левом берегу Сены, между Севром и Мёдоном, с красивым видом на реку. Известность получила после того, как мадам Помпадур, фаворитка короля Людовика XV, построила здесь в 1750 г. свой дворец. Территория бывшей деревни теперь входит в состав коммуны парижского пригорода Мёдона. Расстояние между Севром и Бельвю — около полутора километров.

610

Нюрнбергские игрушки — забавные, ярко раскрашенные глиняные и деревянные фигурки; изготовлялись в немецком городе Нюрнберге по меньшей мере с XIV в. Странствующие торговцы-коробейники разносили этот товар по всей Европе, сделав его чрезвычайно популярным во многих странах. Постепенно вошли в оборот также разнообразные волчки, дудочки, погремушки, волшебные фонари и т. д. В начале XX в. в Нюрнберге было 243 игрушечные фабрики и мастерские. В ряде европейских стран возникло оригинальное производство игрушек, аналогичных нюрнбергским.

611

Виллер-Бретоннё — ныне маленький городок в 17 км восточнее Амьена.

612

Аппендикс — патрубок в аэростате для впуска и выпуска газа.

613

Гайдроп — толстый длинный канат, который используется в авиации при посадке некоторых видов спортивных аэростатов, дирижаблей и стратостатов.

614

История здания городского цирка началась в 1845 г., когда на площади Лонгвиль стали сооружать временные деревянные постройки для представлений, которые бродячие цирковые труппы традиционно давали ежегодно во время амьенской ярмарки по случаю дня Св. Иоанна. В 1874 г. появилось деревянное здание постоянного цирка. В нем устраивали не только цирковые представления, но и различные собрания, школьные праздники, концерты и т. д. Тем временем в Амьене росло число сторонников постройки каменного цирка, во главе которых стояли Фредерик Пти, мэр Амьена (1884—1895 гг.), и Жюль Верн. Наконец 17 августа 1887 г. муниципальный совет одобрил финансирование проекта, и стройка началась. Ее стремились завершить к 100-летию Французской революции. Здание цирка было построено по проекту местного архитектора Эмиля Рикье (1846—1906), считавшего себя учеником Гюстава Эйфеля. Цирк обошелся Амьену в 815 тыс. франков (примерно 1,8 млн современных евро). Торжественное открытие состоялось 23 июня, а первое цирковое представление — 26 июня 1889 г. Муниципальный цирк служит городу до сих пор. В 1916 г. в здание попали две немецкие бомбы, одна из которых пробила крышу. Ныне цирку присвоено имя Жюля Верна.

615

Жюль Верн выступал со своей речью в середине первого отделения большого концерта, посвященного открытию нового цирка.

616

Так выглядела скульптурная группа, образовывавшая фонтан.

617

Криптогамы — тайнобрачные растения, к которым относятся папоротники, хвощи, плауны, мхи, грибы, лишайники, водоросли. Трудно сказать, какое именно декоративное растение имел в виду Ж. Верн.

618

Наргиле — восточный курительный прибор типа кальяна, от которого отличается наличием длинного рукава вместо трубки.

619

Симон Жюль (1814-1896) — французский философ, политический и государственный деятель; министр просвещения (1870-1873 гг.), глава Совета министров (декабрь 1876 — май 1877 г.), сенатор; член Французской академии (декабрь 1875 г.).

620

Лессепс Фердинанд де (1805-1894) — французский дипломат и предприниматель. Руководил строительством Суэцкого канала (1859-1869 гг.).

621

Некоторые из названных артистов выступали и на открытии цирка: певцы Оге и Серрасен, скрипачи Гудруа и Десен, а также некоторые другие.

622

Гуно Шарль Франсуа (1818-1893) — выдающийся французский оперный композитор; создатель и виднейший представитель лирической оперы; автор «Фауста» (1859) и «Ромео и Джульетты» (1867). Писал также хоровую музыку, а в конце жизни в основном произведения религиозного характера, самое известное из которых — «Ave Maria».

623

Самаробрива — галльский город, предшественник современного Амьена; название переводится как «Мост на Самаре» (Самара — галльское название Соммы).

624

К игре, к свету (лат.).

625

Каннелюры — вертикальные желобки на стволе колонны или пилястры.

626

Капитель — венчающая часть колонны или пилястры.

627

Антаблемент — верхняя часть сооружения, обычно лежащая на колоннах, которая членится на три части: архитрав, фриз, карниз.

628

Фриз — здесь: средняя горизонтальная часть антаблемента.

629

Волюта — архитектурное украшение в форме спиралевидного завитка с «глазком» в центре.

630

Фронтон — как правило, треугольное завершение фасада здания, портика, колоннады, ограниченное двумя скатами крыши по бокам и карнизом у основания.

631

«Эвоэ!» — радостный возглас, которым в античности участники празднеств в честь бога Диониса приветствовали его появление.

632

Тирс — жезл бога Диониса и его спутников, представляющий собой палку, увитую плющом, виноградной лозой и увенчанную хвойной шишкой.

633

Химера — в греческой мифологии чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом дракона. В средние века так стали называть любых фантастических животных.

634

Рождение современного цирка связано с показом достижений в верховой езде. Именно для показа выездки и конной акробатики в Лондоне в начале 70-х годов XVIII в. был создан первый постоянный профессиональный цирк. А в 1783 г. в парижском предместье Тампль был основан цирк Франкони «Олимпия», где существенную часть программы составляли конные номера.

635

Картуш — украшение над входом в виде щита или полуразвернутого свитка с гербом, эмблемой или словесным девизом.

636

Шантийи — один из красивейших архитектурных ансамблей Франции. Расположен к северу от Парижа, в долине речки Нонет. Изначально представлял собой средневековый замок, перестроенный в стиле ренессанс в конце XIV в. Позднее принадлежал аристократическим родам Монморанси и Конде. Нынешним великолепием его главное здание обязано реконструкции, осуществленной в 1876-1882 гг. для Генриха Орлеанского (1822-1897), сына короля Луи-Филиппа.

637

Первоначально эта труба поднималась на 35 м; позднее ее высоту сократили до 25 м.

638

Пинакль — декоративная башенка на выступающих частях позднероманских и готических церквей; здесь: цилиндрическое архитектурное украшение.

639

Консоль — часть архитектурной конструкции, выступ в стене или заделанная одним концом в стену балка, поддерживающая карниз, балкон и т. д.

640

Антефикс — мраморное или терракотовое украшение в виде пальметты или щита с рельефом, помещавшееся в античных храмах по краям кровли продольных стен.

641

Речь идет о годовщине Французской революции.

642

Генеральные штаты — во Франции до 1789 г. так назывался высший сословно-представительский орган, который составляли депутаты от дворянства, духовенства и третьего сословия. Созывались королями для обсуждения ряда законодательных и финансовых вопросов, но преимущественно — для утверждения налогов и определения их размеров.

643

Имеются в виду упражнения, входившие в репертуар цирка «Олимпия» братьев Франкони.

644

Фриз — здесь: декоративная композиция в виде горизонтальной полосы, расположенная поверху стены, на предмете, на ковре и т. д.

645

Кессоны — здесь: квадратные углубления на потолке.

646

Арабески — европейское название арабского орнамента, образованного путем многократного повторения растительных мотивов.

647

Бове — главное поселение пригородной коммуны, расположенное в 10 км от центра Амьена, в живописной местности у слияния рек Авр и Нуа. На упоминаемом Ж. Верном холме находятся развалины старинного замка, которые в 1835 г. посетил В. Гюго.

648

Камон — небольшой город, расположенный к востоку от Амьена в долине Соммы. Известен с 1153 г. В средние века Камон подчинялся капитулу Амьенского собора. В 1597 г. при осаде Амьена Генрих IV расположил свою артиллерию на высоте, известной с тех пор как Форт-Камон. В 1636 г. городок заняли и сожгли испанские войска. Пострадал Камон и во время франко-прусской войны 1870-1871 гг., когда были взорваны оба его моста через Сомму.

649

Иерихон — один из древнейших городов (основан в 7-м тыс. до н. э.); расположен к северо-западу от Мертвого моря. В 3-м тыс. до н. э. был процветающим городом, но потом его разрушили кочевники; впоследствии неоднократно возрождался и вновь разрушался. Об одном таком эпизоде повествуется в Библии. Евреи, которыми командовал Иисус Навин, осадили город. Шесть дней все мужское население Израиля ходило вокруг города и дудело в разнообразные трубы и дудочки. На седьмой день Иисус приказал израильтянам всем вместе громко закричать. Стены будто бы не выдержали сотрясения воздуха и рухнули. Этот своеобразный штурм вошел в пословицу, хотя в ней упоминаются только «иерихонские трубы».

650

Амьенская академия наук, литературы и изящных искусств была основана в 1746 г. пикардийским поэтом, драматургом и литературным критиком Жан-Батистом Луи Грессе (1709—1777). Включает в свой состав 36 действительных членов, а также членов-корреспондентов и почетных членов, число которых может меняться. С 1835 г. выходят «Записки Амьенской академии».

651

Девятого августа 1875 г. Карто сделал доклад «Прогулки по старому Амьену».

652

Имеются в виду пикардийские скульпторы братья Дютуа — Эме Адриан (1803—1869) и Луи (1807—1874), которые помимо своей основной деятельности, рисовали виды Амьена, его достопримечательности и архитектурные памятники, а также уличные сценки. В кабинете графики Пикардийского музея хранится свыше 5 тыс. рисунков братьев Дютуа.

653

Корсо — главная торговая улица итальянской столицы.

654

То есть мост Лемершье.

655

Лютеция — название маленького городка, существовавшего на месте современного Парижа в античные времена.

656

Анривиль — южная окраина Амьена, возникшая в XIX в. после сноса городских укреплений.

657

Ферагю Огюст Франсуа Жозеф (1816—1892) — французский художник академического направления.

658

Данное суждение Верна о музыке совпадает с идеями, высказывавшимися писателем еще в начале 1860-х годов. Свидетельство о них сохранилось на страницах его футурологического романа «Париж в XX веке», опубликованного только в 1995 г.

659

Здесь Ж. Верн говорит о деревянном цирке Амьена, который только в 1889 г. был заменен на более капитальный. См. также в наст. изд. «Речь на открытии муниципального цирка в Амьене».

660

Здесь перечисляются различные общества любителей музыки Амьена.

661

Сандвичевы острова — старинное название Гавайских островов, которое им дал Дж. Кук в честь Джона Монтегю, четвертого графа Сандвича, первого лорда британского Адмиралтейства (1771—1782 гг.).

662

В городе Клермоне, примерно в 60 км от Амьена, находится известная психиатрическая больница.

663

Ломон Шарль Франсуа (1727—1794) — французский аббат, автор школьного учебника «Элементы французской грамматики». Кроме того, он выпустил учебник латинской грамматики и сборник исторических текстов «О знаменитых людях», по которым поколения французских школьников учили классическую латынь. Статуя Ломона работы амьенского скульптора Форсевиля (см. в наст, изд. сноску 1 на с. 437) была поставлена в I860 г.

664

Речь идет о вензеле Наполеона Бонапарта.

665

В здании Генерального совета проходили заседания Амьенской академии. Ныне в нем располагается префектура.

666

Начиная с 1850-х годов барон Жорж Эжен Осман проводил по поручению императора Луи-Наполеона «расчистку» парижского центра от старых зданий, застраивая освободившиеся пространства многоэтажными домами в духе времени. Кроме того, при этой масштабной реконструкции были устроены обширные площади и проложены новые широкие магистрали, в том числе бульвар, названный в честь автора перестройки городского центра.

667

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 418.

668

Театр в Амьене был построен в 1780 г. После войны с Пруссией горожане захотели его модернизировать, но денег хватило только на реставрацию старого здания. Отделка театральных интерьеров была выполнена в 1874 г. Городские власти получили несколько проектов перестройки фасада, но ни один из них не был принят. Жюль Верн описывает внешний вид театра, как если бы был реализован один из проектов. После Второй мировой войны сильно пострадавшее здание передали в собственность одному из банков.

669

Гарнье Шарль (1825—1898) — один из крупнейших французских архитекторов 2-й половины XIX в.; член Института Франции. В молодости несколько лет работал в Греции. Именно там, на раскопках античного храма в Эгине, он воспринял полихромный стиль, который впоследствии успешно применял не только во Франции, но и за ее рубежами. Был автором проекта парижской Гранд-опера (часто ее называют Дворцом Гарнье), оперы и казино в Монако и т. д.

670

Перистиль — прямоугольный двор, окруженный крытой колоннадой, составная часть многих античных домов.

671

Речь идет о господине Потансье.

672

Дюканж Шарль дю Френ (1610—1688) — известный французский историк и лингвист; уроженец Амьена. Его бронзовую статую установили в 1849 г.

673

Люзарш Робер де (ок. 1180—1223 или 1240) — один из ведущих французских архитекторов своего времени. С 1220 г. участвовал в строительстве собора Богоматери в Амьене.

674

Блассе Никола (1600—1659) — амьенский скульптор, работавший над интерьерами собора Богоматери в Амьене.

675

Деламбр Жан-Батист Жозеф (1749—1822) — французский астроном и геодезист, уроженец Амьена; участник многолетних работ по измерению длины земного меридиана, проводившихся между французскими городами Дюнкерк и Родез и закончившихся в 1799 г.; автор монументальной «Истории астрономии».

676

Фуа Максимилиан Себастьян (1775—1825) — французский генерал и политический деятель времен Империи и Реставрации. Придерживался республиканских, а впоследствии либеральных взглядов.

677

Форсевиль-Дювет Жедеон Альфонс Казимир (1799—1886) — французский скульптор. Долгое время жил и работал в Амьене. В 1874 г. выполнил памятник выдающимся пикардийцам. Однако между автором и муниципальными властями разгорелся спор из-за места установки монумента. Макет памятника много раз переносили с одного места на другое, что вызывало многочисленные насмешки горожан. Только в 1879 г. памятник установили по соседству с улицей Дютуа. Но и это место оказалось неокончательным: в 1961 г. монумент передвинули на площадь маршала Жоффра, где с самого начала и предполагал установить свое творение Форсевиль.

678

Ган Эдуар — амьенский инженер-текстильщик; интересовался также математическими расчетами геометрии узоров на тканях; член Амьенской академии. В 1861 г. основал Промышленное общество города Амьена. Его именем в Амьене названы улица и технический лицей.

679

Пьер Пустынник, он же Петр Амьенский, он же Кукупетрос (ок. 1050— 1115) — талантливый христианский проповедник, уроженец Амьена. Совершив паломничество в Палестину, стал призывать христиан-католиков освободить Святую землю от «неверных». В 1-м Крестовом походе сначала руководил крестьянским ополчением, впоследствии присоединился к армии рыцарей-крестоносцев. После взятия Иерусалима вернулся в родную Пикардию и в 1099 г. основал в Гюи августинский монастырь, настоятелем которого был до самой смерти.

680

Сомма впадает в пролив Ла-Манш.

681

Леноэль был не только врачом, но и муниципальным советником. В течение нескольких лет руководил метеорологической комиссией департамента Соммы. В 1886 г., когда Жюля Верна ранил собственный племянник, был в числе врачей, лечивших писателя. В число последних входил также упоминаемый ниже доктор Пёлеве. Обоим медикам Верн в том же году посвятил по стихотворению.

682

Авр — левый приток Соммы. Долина Авра расположена на юго-восток от Амьена.

683

Селла — левый приток Соммы, который впадает в нее в пределах Большого Амьена. Долина Селлы расположена к юго-юго-западу от Амьена.

684

Бульвары только проектировались, когда Ж. Верн произносил свою речь. Работы завершились совсем не так, как предполагал писатель.

685

Как в 1875 г., так и сейчас эта «магистраль» остается малюсенькой улочкой.

686

Карпантра — город на юге Франции. В XVIII в. там по распоряжению местного епископа Малаки д’Энгеберта была построена лечебница для бедняков, получившая известность на всю страну. Название этого города используется автором в иносказательном смысле для обозначения понятия «больница».

687

Трамвайные пути в Амьене начали прокладывать в 1890 г.

688

Ла-Отуа — северо-западный район Амьена и одновременно городской парк, разбитый на его территории. В 1875 г. парк Ла-Отуа состоял из пяти длинных аллей, выходивших к Сомме. Здесь были устроены площадки для игры в мяч и теннис. Боковой пруд летом использовали для прогулок на лодках, а зимой на нем устраивали каток. В парке было отведено место и для проведения выставок — обширный забетонированный участок.

689

Солецизм — неправильный языковый оборот, не нарушающий смысла высказывания.

690

Градус — словарь греческой и латинской просодии и поэтических фраз, использовавшийся при занятиях классической поэзией в школе. Название происходит от школьного пособия XVII в. «Ступень к Парнасу» («Gradus ad Pamassum»).

691

Гекзаметр — самый распространенный размер в классической поэзии. Античный гекзаметр представлял собой шестистопный дактиль с постоянной цезурой (обычно после седьмого слога) и укороченным на один слог окончанием.

692

Половина латинского стиха: «Immanis pecoris custos, immanior ipse» («Пастырь лютого стада еще лютее пасомых»), служащего названием одной из глав «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго. Это полустишие очень полюбилось Ж. Верну, и он неоднократно вставлял его в свои произведения («Париж в XX веке», «Путешествие к центру Земли», «Замок в Карпатах»), утверждая, что это цитата из «Георгик» Вергилия. Однако У. Бутчер, современный исследователь творчества Ж. Верна, полагает, что на самом деле данный стих является пародией В. Гюго на строку «Formosi pecoris custos, formosior ipse» («Стада прекрасного страж, но сам прекраснее стада»), который действительно принадлежит Вергилию, но взят из его «Буколик» (V. 44. Пер. С. Шервинского). Видимо, Ж. Верн не уловил иронии В. Гюго.

693

«Терпелив, потому что вечен» (лат.) — ответ святого Августина на вопрос, почему Бог так снисходителен и терпелив к тому, что люди без конца грешат.

694

Труднопереводимая игра слов. Экзаменующийся переводит латинское patiens («терпеливый») французским patient, означающим не только «терпеливый», но и «больной». Второе из значений побуждает школяра принять фонетически близкое лат. aetemus («вечный») за фр. (kemuer («чихать»).

695

В соответствии с наполеоновским декретом от 1808 г. руководить университетом должен был председатель университетского совета, которому присваивалось звание гроссмейстера (великого магистра). Гроссмейстера Императорского (Парижского) университета назначал лично император. После Реставрации Бурбонов это звание отменили, но в 1822 г. снова восстановили.

696

В 1875 г. вокзал Сен-Рош только еще строился. Вокзальное здание было разрушено в 1944 г., но затем восстановлено по старым чертежам.

697

Жюль Верн шутит: Делиль, умерший в 1813 г., никак не мог писать про амьенский железнодорожный вокзал. Делиль Жак (1738—1813) — известный в свое время французский поэт и переводчик. Особой популярностью пользовались его переводы латинской классики. Оригинальные стихи Делиля ценились за изящество поэтического языка. Хотя в 1812 г. Делиля и провозгласили «лучшим французским поэтом», после смерти он был очень быстро забыт. Обращение Верна к Делилю объясняется тем, что тот некоторое время жил в Амьене, преподавал в местном коллеже, а в 1762 г. даже прошел низшие степени священнического посвящения.

698

Пре-Каталан — словосочетание, обозначавшее в старину место для народных гуляний в парке или на лугу. Однако, когда в середине XIX в. на окраине парижского Булонского леса под таким названием был открыт изысканный ресторан, оно приобрело совсем другое значение.

699

Веллингтония — гигантская секвойя (Sequoia gigantea pendula). В 1853 г. английский ботаник Джон Линдлей дал калифорнийской секвойе научное название Wellingtonia gigantea, и оно долго сохранялось в английской научной литературе, что некоторыми небританскими натуралистами даже было объявлено «ботаническим колониализмом». Название «веллингтония» удерживалось, несмотря на то что уже в 1854 г. другой ботаник, Жозеф Декень, классифицировал исполина калифорнийских лесов как прибрежное красное дерево (Coast Redwood; Sequoia gigantea). У этого вида есть еще одно название: мамонтово дерево.

700

В 1875 г. в Амьене действительно проходила Третья региональная выставка продукции сельского хозяйства.

701

Моро Эжесип (наст, имя — Пьер Жак Рульо) (1810—1838) — французский поэт-романтик и журналист. Его перу принадлежит поэтический сборник «Незабудка», где и напечатано стихотворение «Вульзия».

702

Вульзия — река в департаменте Сена и Марна, приток Сены.

703

Некоторые из описываемых Верном машин существовали в действительности: механическое пианино А. Вюля, камнедробилка Пёжо, жнейка «Альбаре и К°», копер Ш. Голе и центробежные насосы. Агрегаты, упоминаемые дальше, являются фантазией писателя.

704

Эльбёфский драп — высококачественный драп преимущественно черного цвета, изготовлявшийся в расположенном в низовьях Сены нормандском городе Эльбёфе, на основанной Кольбером в 1667 г. Королевской драповой мануфактуре. Первоначально эльбёфский драп предназначался только для нужд армии, но очень скоро стал популярен и среди гражданских потребителей. Расцвет деятельности драповой фабрики пришелся на середину XIX в.

705

Эту идею Ж. Верн, видимо, позаимствовал из книги французского футуролога Эмиля Сувестра «Мир, каким он будет» (1846).

706

Роберт-дьявол — герой одноименной оперы Джакомо Мейербера (на либретто Э. Скриба и К. Делавиня), впервые поставленной в 1831 г.; опера имела в XIX в. большой успех во многих европейских странах.

707

Мальт-Брюн Виктор Адольф (1816–1889) — известный французский географ, секретарь Парижского географического общества (с 1860 г.), автор капитального описательного труда «Иллюстрированная Франция».

708

Поль и Виргиния — влюбленная пара, герои одноименного популярного в свое время романа Бернардена де Сен-Пьера (1788).

709

Национальная гвардия — вооруженное гражданское ополчение, использовавшееся в мирное время как средство поддержания порядка; впервые появилось в годы Французской революции, воссоздано после Июльской революции 1830 г.

710

Эскулап — древнеримский бог врачевания. Его именем в просторечии часто называют врачей.

711

Отлично, сэр! (англ.)

712

Джон Булль — шутливое прозвище англичан.

713

Бэкингем Джордж Вильерс, герцог (1592–1628) — фаворит английского короля Якова I, фактически руководивший внешней политикой Великобритании. Упомянутый эпизод относится к англо-французской войне 1627–1629 гг.

714

Намек на знаменитое высказывание французского короля Франциска I после битвы при Павии (1525 г.), во время которой он попал в плен к испанцам! «Все потеряно, кроме чести».

715

Панург — один из главных героев романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Большая часть третьей книги романа посвящена посещениям собравшимся жениться Панургом различных предсказателей, колдунов и магов в поисках рецепта успешного брака.

716

В античном романе Апулея «Метаморфозы» («Золотой осел») изложена история царской дочери Психеи. По ночам к ней тайно прилетал бог любви Амур, связавший возлюбленную запретом: никогда не пытаться увидеть лица супруга. Через некоторое время Психея нарушила этот запрет; ей пришлось пройти множество испытаний, чтобы вернуть любимого.

717

Тантал — в эллинской мифологии малоазиатский царь, обреченный богами на вечные муки: когда он хотел напиться, вода ускользала от него, а когда хотел утолить голод, плоды никак не давались ему в руки.

718

Денные красавицы — декоративные вьющиеся травянистые растения из семейства вьюнковых.

719

Речь идет о франко-британском торговом договоре, заключенном 23 января 1860 г.

720

Дебарроль Адриан Адольф (1801–1886) — французский психолог, увлекавшийся хиромантией. Автор многократно переиздававшейся книги «Тайны руки».

721

Нуку-Хива — остров в Океании, в группе Маркизских островов.

722

«Конститюсьонель» — одна из ведущих либеральных газет Франции в XIX в.; основана в 1815 г.

723

«Деба» (точнее — «Журналь де Деба») — самая тиражная в XIX в. и одна из самых влиятельных газет Франции; основана в 1789 г., просуществовала до 1944 г. В ней неоднократно печатались произведения самого Ж. Верна.

724

Пирр (319–273 до н. э.) — царь Эпира; воевал с Римом. Победа над римлянами при Аускулуме (279 г.) далась Пирру ценой огромных потерь. Согласно преданию, огорченный массовой гибелью своих воинов царь сказал: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!» Отсюда возникло выражение «Пиррова победа».

725

В оригинале игра слов: фр. la rivière означает и «река», и «бриллиантовое ожерелье».

726

Пикадилли — одна из центральных улиц Лондона.

727

Гайд-парк — широко известный лондонский парк.

728

Уотерпруф (англ. Waterproof) — непромокаемый плащ.

729

Макфарлан (англ. Mac-farlane) — мужское пальто-крылатка.

730

Флёрдоранжи — здесь: искусственные цветы, напоминающие по виду белые цветы померанцевого дерева; непременная принадлежность свадебного убора невесты.

731

Да (англ.).

732

Опять в подлиннике игра слов: «флёрдоранж» буквально переводится с французского как «цветок апельсинового дерева».

733

Под Новым дворцом авторы имеют в виду Большой Кремлевский дворец. Действие романа «Михаил Строгов» также начинается в Новом дворце, причем там прямо указывается его местоположение в Московском Кремле. Законченный в 1849 г., Большой Кремлевский дворец действительно мог считаться новым по сравнению с другими кремлевскими постройками.

734

Да!. (англ.)

735

Конечно же Верн имеет в виду тюркские народности Средней Азии. Словом «татары» европейцы традиционно обозначали жителей Южной Сибири.

736

Завоевание Средней Азии русские войска начали в 60-е годы XIX в. В июне 1865 г. был взят Ташкент, а два года спустя образовалась Туркестанская губерния, генерал-губернатором был назначен К.П. Кауфман. В 1868 г. русские войска после жестоких боев взяли Самарканд и разбили под стенами Бухары армию эмира. Бухарское эмирство (с 1557 по 1747 г. — ханство) возглавлял тогда эмир Мир Музафаруддин Бахадур-хан (иногда в литературе попадается его сокращенное имя: Сеид-Музафар). Эмиру пришлось признать вассальную зависимость от России и отказаться от претензий на все завоеванные русскими территории, бывшие до того вассалами Бухары. Недовольный этим решением сын эмира Катты-Тюря поднял восстание против отца; на помощь эмиру пришли русские войска. Отряд генерал-майора А.К. Абрамова разбил мятежников и взял в августе 1870 г. их столицу Китаб. Три года спустя между Россией и Бухарским эмиратом был подписан договор о дружбе (28 сентября 1873 г.), благоприятный для эмира: Россия обещала защищать эмират от внешних врагов, а за это русские купцы получали право беспрепятственного проезда и беспошлинной торговли на всей территории эмирата. Свободным проездом пользовались и все русские подданные вообще. Кроме того, бухарский эмир обязался выдавать царским властям преступников, бежавших из России, а эмир Музафаруддин правил до конца 1885 г. Бухара сохраняла независимость до 1920 г. Простое население скорее приветствовало приход русских, особенно в районах, оказавшихся под непосредственной властью петербургского правительства. Также в 1873 г. протекторат России признал хивинский хан, а попытка сдаться России кокандского хана привела к восстанию под руководством Пулат-бека Это восстание русские войска под командованием Кауфмана подавили только через три года, причем жестоко. Коканд потерял даже формальную самостоятельность. В конце 1870-х годов войсками генерала Скобелева были покорены туркменские племена. После этого, вплоть до восстания 1916 г., Средняя Азия была мирным регионом. Это надо иметь в виду, читая «Михаила Строгова».

737

В дальнейшем Огарев называется полковником (как и в романе).

738

В романе Иван Огарев был просто сослан в Сибирь, но после шести месяцев ссылки царь помиловал его, и Огарев получил право вернуться в европейскую часть России. Огарев ненадолго поселился в Перми, но потом бежал в Туркестан, где взбунтовал местное население.

739

Тартарией, или Великой Тартарией, во Франции в XVII—XVIII вв. обычно называли современные южные районы российского Дальнего Востока, иногда добавляя к ним Маньчжурию, Южное Забайкалье и восток Монголии.

740

В романе Иван Огарев присоединяется к цыганской труппе только в Нижегородской губернии.

741

Никакой формальной границы Сибири с Европейской Россией, естественно, не было.

742

То есть в 1873 г. (см. сноску 736).

743

Политес (фр. politesse) — вежливость, учтивость.

744

Очень хорошо (англ).

745

Как и в романе, Ж. Верн неправильно отождествляет Российскую империю со старинным Московским государством, как, впрочем, и жителей империи называет «московитами». Подобные тенденции, возникшие еще в XVI—ХVII вв. и тогда справедливые, иногда просматривались у европейцев и в более поздние времена.

746

В романе Михаил Строгов является уроженцем Омска.

747

Марфа Строгова, мать Михаила, в романе также живет в Омске.

748

В романе эта «пограничная» сцена (естественно, без визирования паспортов) происходит в г. Ишиме (совр. Тюменская обл.).

749

Верн называет своего героя «lе maitre de police», хотя здесь речь идет, разумеется, о становом приставе.

750

Никакие визы на передвижение в пределах России подданным Российской империи были не нужны. Не исключено, что за визу писатель принял услышанное от его русских знакомых слово «подорожная». Это был документ, выдаваемый государственными учреждениями и позволявший использовать казенные транспортные средства. В подорожной указывалось имя и звание ее обладателя, по какой надобности совершается поездка и сколько лошадей проезжающий может затребовать на почтовой станции. С начала XIX в. подорожные обязательно записывались на почтовых станциях в специальные шнуровые книги. Действительно, внешне оформление подорожных до некоторой степени напоминало визовые процедуры.

751

В оригинале непереводимая игра слов: marchand (фр. — купец) — marchant comme ....... (фр. — передвигающийся как молния).

752

Емскик (у Верна: iemskik) — т. е. ямщик.

753

В романе знакомство Михаила Строгова и Нади произошло гораздо раньше. Девушка села во Владимире в тот же поезд, тот же вагон и то же купе, в котором ехал царский курьер. Больше того, в Перми молодые люди сели в один тарантас и проехали вместе добрую половину Западной Сибири.

754

Нижний — Нижний Новгород.

755

Вряд ли читатель должен удивляться столь странной фамилии, которую Ж. Верн явно считал русской.

756

Всё в порядке! (англ.)

757

Эль, портер — разновидности крепкого английского пива.

758

Кларет — красное вино; первоначально так назывались ординарные бордоские вина, но потом название перешло на все невыдержанные вина соответствующей консистенции.

759

Кульба — кулебяка.

760

Колывань — в настоящее время поселок городского типа, районный центр, в 50 км севернее Новосибирска. Основан в 1713 г. на Московско-Сибирском тракте как Чаусский острог. Городом стал 22 июля 1822 г., с 1823 г. — уездный центр. В начале 1840-х годов город «переехал» на новое место, 8 км южнее расположения бывшего острога. Колывань занимала выгодное положение на Московском тракте, что способствовало развитию в городе торговли, однако число жителей в нем было относительно невелико: чуть больше 2,7 тыс. в 1859 г., около 12 тыс. в конце XIX в. Выбор этого городка в качестве узлового пункта придуманного Ж. Верном вооруженного конфликта непонятен. В романе основные военные сцены привязаны к Омску и Томску, по-настоящему крупным городам. Возможно, при инсценировке авторы, решив избавиться от «лишних» театров военных действий, просто-напросто выбрали точку где-то между двумя упомянутыми городами.

761

Здесь: «Ну что ж» (англ.).

762

Навсегда! (англ.)

763

Да, мистер Блаунт! (англ.)

764

Беранже Пьер Жан (1780—1857) — знаменитый французский поэт, автор пользовавшихся широкой популярностью уличных песенок, по большей части юмористического и сатирического содержания.

765

Внешнее противопоставление русских и сибиряков вскоре разъясняется автором: под сибиряками он, как и большинство из нас, понимает русское население Сибири, постоянно проживающее там. Русскими, в понимании Ж. Верна, являются только уроженцы Европейской России.

766

«Се» — французское название третьей буквы латинского алфавита (С); Блаунт называет ту же букву по-английски: «си».

767

О, мой друг, мой дорогой друг!.. Я очень плохой человек... Простите... мои слова... (англ)

768

Иркутск с 1803 г. был резиденцией сибирского генерал-губернатора, а с 1822 г., после административного разделения Сибири на Восточную и Западную, военно-административным центром Восточной Сибири и резиденцией генерал-губернатора Восточной Сибири.

769

В романе праздник победителей происходит в Томске.

770

Разумеется, никаких опоясывающих город укреплений, а следовательно, и ворот в них в Иркутске последней трети XIX в. не было.

771

Никакой нефти под Иркутском нет. Ближайшие к Иркутску нефтяные месторождения расположены в 100—140 км северо-восточнее Усть-Кута (Марковское, Ярактинское) и в 100 км севернее Киренска (Даниловское). Здесь интересно само упоминание о сибирской нефти за много десятилетий до ее открытия. В романе Ж. Верн выражается еще категоричнее: «Известно, что почва Средней Азии — все равно что губка, пропитанная жидким углеводородом» (Ч. 2. Гл. 11). (Причем в романе не сказано о добыче нефти под Иркутском!) Во время создания романа только-только открывались нефтяные богатства Баку, и еще ничего не было известно ни о залежах в акватории Каспийского моря, ни о месторождениях Мангышлака, Западной Туркмении и Эмбинской нефтегазоносной области. Даже уникальнейшие месторождения вдоль побережья Персидского залива еще не были открыты. Можно, конечно, в очередной раз удивляться верновскому «пророчеству», но это будет далеко от истины. Впервые восточносибирская нефть была добыта на границе Иркутской области и Якутии (со склона так называемой Непско-Ботуобинской антеклизы) в 1937 г. на глубине 370—385 м. Промышленные залежи нефти, открытые в 1962 г. и в последующие десятилетия, расположены на глубинах свыше 2 км. Современная Ж. Верну геология не умела делать прогноз нефтеносности столь глубоких (для того времени) горизонтов. Поэтому удивительна проницательность писателя, выхватившего из потока случайной информации чье-то оправдавшееся впоследствии предвидение. Интересно отметить, что сам Верн видел будущее не за нефтью, а за электрическим двигателем, о чем не раз писал в своих романах.

772

Эта выдумка появляется только в пьесе. В романе, наоборот, говорится, что Иркутск построен на возвышенном берегу Ангары.

773

Нефтяной пожар на реке повторяет описание знаменитого феномена, имевшего место в начале XIX в. на реке Камберленд близ города Берксвилл (штат Кентукки, США).

774

В романе Ж. Верн упоминает, что при получении известия о приближении татар жителей города мобилизуют на строительство оборонительных земляных валов (Ч. 2. Гл. 12). Впрочем, французское слово «rempart» может переводиться и как «крепостная стена», и как «земляной вал».

775

В романе финальные события происходят 6 октября.

776

Джокондо Франческо дель, или, точнее, Франческо Бартоломео ди Дзаноби дель Джокондо (1460—1539) — богатый флорентийский торговец шелком, банкир, участвовал в политической жизни Флоренции. До брака с Лизой Герардини, заключенного 5 мая 1495 г., был дважды женат (в 1491 и 1493—1494 гг.), но обе его жены умерли в юном возрасте. Брак с Моной Лизой оказался длительным и удачным: у супругов родилось пятеро детей — трое мальчиков и две девочки.

777

Меридиан — род канапе (небольшого дивана с приподнятым изголовьем), где изголовье соединено с подножием косой спинкой. Название связано с обычаем послеобеденного отдыха, или сиесты. Поскольку отдыхающий располагался на меридиане полулежа, то меридиан скорее можно назвать полудиваном или шезлонгом.

778

Портрет Моны Лизы художник закончил в 1503 г., а проектированием каналов Леонардо да Винчи занялся несколько позже: когда в 1506 г. маэстро был приглашен французским вице-королем в Милан, он занимался там — в числе прочих заданий — и прокладкой каналов в Паданской низменности, о чем свидетельствуют рисунки шлюзов и плотин, оставшиеся в его записных книжках.

779

Над фреской «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи начал работать в 1495 г. по заказу миланского герцога Лодовико Сфорца, прозванного Иль Моро (Мавр), и писал ее на стене трапезной доминиканского монастыря Санта-Мария-делле-Грацие. Распоряжение герцога о необходимости скорейшего окончания «Вечери» было отдано 30 мая 1497 г. К концу того же года художник закончил фреску. Как видим, Верн ошибается, совмещая в своей пьесе одновременную работу Леонардо над «Тайной вечерей» и портретом Джоконды.

780

Жюль Верн намекает на известную легенду о споре, возникшем между двумя знаменитыми древнегреческими художниками — Паррасием (ок. 440—390 до н. э.) и Зевксисом (435—390 до н. э.). Художники поспорили, кто из них лучше отобразит реальность. Зевксис так искусно нарисовал гроздь винограда, что афинские птицы попытались склевать ее. Паррасий, не говоря ни слова, отправился домой, а через несколько дней пришел к сопернику с картиной, тщательно закрытой занавеской от посторонних глаз. «Снимай же скорей занавеску! — нетерпеливо крикнул Зевксис. — Я хочу видеть, что нарисовано на картине!» Паррасий скромно ответил: «А на ней и нарисована только одна занавеска». И тогда Зевксис признал свое поражение: «Я провел лишь птиц, ты же обманул художника». Картины ни того, ни другого живописца не дошли до наших дней.

781

Гонфалоньер (букв.: знаменосец) — в итальянских городах-государствах ХIII—XV вв. должностное лицо, возглавлявшее ополчение городского квартала. Во Флоренции это звание с конца ХШ в. носили также должностные лица в правлении города. Во времена правления рода Медичи (XV—XVII в.) звание гонфалоньера было равнозначно должности главы города, и Верн здесь, видимо, имеет в виду конкретную личность, а таковой в то время во Флоренции мог быть только Пьеро Содерини (1450—1513), избранный в 1502 г. пожизненным гонфалоньером и осуществлявший высшую власть во Флорентийской республике.

782

Дюк (фр.) — герцог. Однако здесь надо отталкиваться от ит. duce, производного от позднелат. ducatus, как в средние века среди прочего именовали и людей, занимавших руководящие военные или гражданские должности, в частности (для гражданских лиц) — административные, судебные или финансовые. Здесь оно относится к Франческо дель Джокондо. Позднее Верн использует то же слово применительно к правителю Флоренции Содерини. Среди части французских ренессансных историков также распространено было обыкновение величать «дюком» дожа Венеции.

783

Речь идет о Юлии II (наст. имя — Джулиано делла Ровере; 1443—1513), избранном Папой Римским 31 октября 1503 г.

784

В оригинале назван король Людовик XII (1462—1515, правил с 1498 г.). В начале его царствования французы захватили Милан, и французский король (через своего наместника) приглашал Леонардо на службу.

785

Речь идет о Поццуоли, городе на 6epeiy Неаполитанского залива. Во времена Древнего Рима здесь был крупный морской порт (Путеолы).

786

Серапис — один из богов эллинистического пантеона. Культ Сераписа как главного бога египетской столицы Александрии возник на рубеже IV—III вв. до н. э. В новом божестве соединились функции богов древнеегипетских (Осирис, Апис) и греческих (Аид, Посейдон, Аполлон, Асклепий). Культ создавался для сближения греческих пришельцев с коренным населением Древнего Египта, но распространение он получил главным образом в греко-римском мире. Во многих средиземноморских римских городах стояли храмы, посвященные Серали-су. Был такой храм и в Путеолах.

787

Омфала — персонаж античной мифологии; малоазиатская полубогиня, лидийская царица, покровительница чувственных удовольствий и женской плодовитости; считалась родоначальницей лидийских царей. Согласно одному из древнегреческих мифов, герой Геракл (в римском варианте — Геркулес) был продан Гермесом в рабство. Его хозяйкой оказалась Омфала. Геракл был настолько очарован ею, что потерял все свое мужество, сложил у ног прекрасной царицы дубину и львиную шкуру и, облачившись в женские одежды, засел за прялку в кругу рабынь, угождая вместе с ними прихотям госпожи.

788

Борджа Чёзаре (1475?—1507) — сын кардинала Родриго Борджа; после избрания отца на папский престол (1492 г.) Чезаре в семнадцать лет, не проходя обрядов церковного посвящения, был назначен архиепископом Валенсии, в двадцать два года стал кардиналом, однако красная мантия не подошла буйному нраву молодого человека. Он сложил с себя высокий церковный сан и поступил на службу к французскому королю Людовику XII, получив от сюзерена титул герцога Валантинуа (Валентино). Отличился во многих военных кампаниях. Впоследствии тщетно пытался создать единое государство на севере Италии; погиб в одном из сражений.

789

Романия — Эмилия-Романья, провинция на севере Италии, к югу от реки По.

790

Леонардо да Винчи состоял на службе у Чезаре Борджа с августа 1502 г. до марта 1503 г. Он был приглашен в качестве военного инженера для осмотра крепостей и укреплений, причем получил право делать в укреплениях любые изменения, какие сочтет необходимым. Находясь на службе у знаменитого кондотьера, Леонардо составил ряд карт, которые оказались документами большого научного значения.

791

Меценат (ум. 8 до н. э.) — римский всадник из знатного этрусского рода; близкий друг Августа; покровитель Вергилия, Горация и других поэтов.

792

Боргетто — улица в Милане, за пределами римской оборонительной стены, близ Восточных ворот (ныне — Порта Венеция), застроенная невзрачными маленькими домиками и заселенная городской беднотой.

793

Иуда Искариот предал Иисуса Христа за «тридцать сребреников» (Мф. 26: 15; Мф. 27: 3). Во французских переводах Евангелий говорится про «trente pieces d’argent». В принципе неопределенное упоминание монеты вообще, а не какой-то определенной денежной единицы давно детализировано историками. В тексте Верна говорится конкретно про «тридцать денье» («trente deniers»), а под этим названием понимают прежде всего старофранцузскую денежную единицу и древнеримский динарий (от названия которого, denarium, и произошло само слово denier). Историки, занимающиеся библейской тематикой, давно пришли к выводу, что выплату Иуде скорее всего произвели тирскими шекелями (сиклями). Шекель в новозаветные времена примерно равнялся греческой тетрадрахме и весил около 11,3 г. В то же самое время драхма равнялась по весу римскому динарию. Иными словами, Верн, если он понимал «denier» как динарий, в четыре раза уменьшил вес «тридцати сребреников».

794

Джотто ди Бондоне (1266 или 1267—1337) — гениальный итальянский художник, порвавший со средневековыми канонами живописи, один из предшественников Ренессанса в изобразительном искусстве.

795

Имеется в виду Гай Фабий Пиктор (IV в. до н. э.) — первый художник Древнего Рима, чье имя дошло до потомков; расписал храм богини здоровья и благополучия Салус, освященный на Квиринале в 302 г. до н. э.

796

Апеллес (ок. 370 — ок. 300 до н. э.) — один из самых известных живописцев Древней Греции; родился в малоазийском городе Колофоне, но с юных лет жил в Эфесе, потом перешел в ученики к знаменитому Памфилу, который и рекомендовал Апеллеса македонскому царю Филиппу II. Апеллес сдружился с Александром Македонским и часто изображал его. Самый известный портрет полководца его кисти находился в храме Дианы в Эфесе. Именно к нему относится фраза, будто бы сказанная прославленным воителем: «Существуют только два Александра: один непобедим, другой неподражаем». Необыкновенной популярностью в античном мире пользовались также Апеллесовы изображения Афродиты Анадиомены («выходящей из воды») и Артемиды с охотничьей свитой.

797

Тимант (IV в. до н. э.) — греческий живописец. Прославился картиной «Жертвоприношение Ифигении»; известен также победой в состязании с Паррасием, сводившемся к спору о том, кто напишет лучшую картину на сюжет «Илиады».

798

Сапфо (VII—VI вв. до н. э.) — легендарная древнегреческая лирическая поэтесса, уроженка острова Лесбос. Главной в ее поэзии стала любовная тема; она воспевала девичью красоту и нежное общение подруг, почему и считается первой проповедницей лесбийской любви. По имени поэтессы назван один из введенных ею метрических размеров — сапфическая строфа.

799

Лаура — поэтический идеал великого итальянского поэта, политического деятеля и мыслителя Франческо Петрарки (1304—1374). Многие историки и биографы Петрарки сомневаются, что поэт был знаком с реальной женщиной. «Лаура» — имя, произведенное от названия растения, благородного лавра, извечного материала для лавровых венков, — является, по их мнению, всего лишь поэтическим образом. Однако немало и таких, кто верит в реальность неразделенной любви Петрарки к какой-то определенной женщине. В качестве лица, вдохновлявшего Петрарку, указывают Лауру (собственно, Лор) де Новее, жительницу Авиньона, впоследствии жену маркиза Гуго (Юга) де Сада (1308— 1348). В сборнике своих стихов «Канцоньере» Петрарка выделил 263 стихотворения, написанных «при жизни Мадонны Лауры»; остальные 103 стихотворения сочинены «после смерти Мадонны Лауры».

800

Клеопатра — родовое имя египетских цариц из династии Птолемеев. Обычно под этим именем подразумевают Клеопатру VII (69—30 до н. э.), соправительницу своего брата Птолемея ХII.

801

Фрина — прозвище афинской гетеры Мнесареты, послужившей знаменитому ваятелю Праксителю моделью для статуи Афродиты Книдской, а художнику Апеллесу — для изображения Афродиты Анадиомены.

802

Беатриче Портинари (1266—1290) — возлюбленная и поэтическая муза великого итальянского поэта Данте Алигьери (1265—1321). Данте был знаком с Биче с детских лет (они жили в соседних домах), однако влюбился в нее только на восемнадцатом году жизни. Хотя он не был женат на Биче (в 1287 г. она вышла замуж за банкира Симоне Барди), идеализированный образ ее навсегда остался в поэзии Данте.

803

Леонардо особо заботился, чтобы лица и глаза портретируемых им персон сохраняли живое выражение, для чего и приглашались музыканты, певцы, танцоры.

804

Имеется в виду написанная в 1845 г. картина французского художника Эме Брюн-Паже «Леонардо, рисующий Мону Лизу». Картина стала широко известна по репродукциям, выполненным с гравюры Шарля Ленуара. Мона Лиза изображена сидящей в центре полотна в окружении пяти молодых певцов и музыкантов.

805

Эта пастораль под названием «Ожидание» сохранилась в тетрадке юношеских стихов Жюля Верна. По мнению исследователей, стихотворение посвящено красавице Эрмини Арно-Гросьер, в которую в то время влюбился юный Верн. В пьесе стихотворение сокращено на два трехстишия и несколько изменено. Позднее, опять-таки в новой редакции, но по-прежнему в восьми строфах, стихотворение было положено на музыку композитором Аристидом Иньяром, другом Верна.

806

Содерини Пьеро (1450—1513) — выходец из знатной городской фамилии; начинал как врач, потом стал приором города (1481 г.) и фаворитом Пьеро Медичи, еще позже — флорентийским политическим деятелем: в 1493 г. был послом к французскому королю Карлу VIII, в 1501 г. стал гонфалоньером справедливости, в 1502 г. избран пожизненным гонфалоньером. Когда Медичи вернулись и республика была уничтожена, Содерини вынужден был покинуть Флоренцию и умер в изгнании.

807

По некоторым свидетельствам современников, портрет Моны Лизы находился в собственности у Леонардо да Винчи до самой его смерти. После кончины художника его наследник Франческо Мельци продал какой-то портрет кисти мастера за четыре тысячи золотых крон французскому королю Франциску I. Сейчас считается, что это было изображение святой Анны, тогда как «Мона Лиза» досталась некоему Салаи, близкому родственнику художника. Впервые «Мона Лиза» отмечена в инвентарной записи художественных ценностей Людовика XIII (1636 г.); тогда же портрету неизвестной женщины и было присвоено название «Джоконда».

808

Леонардо считал портрет Моны Лизы неоконченным, о чем писал в 1568 г. итальянский художник и биограф Джорджо Вазари в своей известной книге «Жизнеописания знаменитейших художников, скульпторов и архитекторов».

809

Сиена — древний город в Тоскане, основанный еще этрусками. В средние века соперничал с Флоренцией. Был одним из центров раннего Возрождения. Эпидемия чумы в 1348 г. опустошила Сиену, поставив ее в политическую и экономическую зависимость от Флоренции; только в 1557 г. город вернул себе независимость.

810

Урбино — город в северо-восточной части Апеннинского полуострова, в провинции Марке; с VIII в. входил в Папскую область; в 1443 г. Папа Евгений IV передал город в наследственное владение графу Оддантонио да Монтефельтро с титулом герцога Урбино. В 1508 г. род Монтефельтро прекратился, и герцогом стал Франческо Мария делла Ровере. В XV—XVI вв. Урбино был одним из центров итальянского Возрождения. Здесь процветал университет; европейской известностью пользовалась библиотека, которую впоследствии Папа Александр VI (кардинал Родриго Борджа, отец Чезаре) перевез в Ватикан.

811

Пьомбино — город и порт в Тоскане, на побережье одноименного пролива, соединяющего Лигурийское и Тирренское моря. Этот древний этрусский город был впоследствии захвачен римлянами, в средние века стал важнейшим портом Пизанской республики. Когда республика пришла в упадок, к власти в городе пришел дворянский род Аппьяни (1399 г.), провозгласивший государственную самостоятельность (впоследствии pnncipato libero, т. е. свободное княжество) и правивший в Пьомбино четыре века. Следы пребывания Леонардо в Пьомбино остались в его записных книжках: это заметки о волновом режиме в районе порта и о розе городских ветров.

812

«Я ничего не значу во французской литературе» (фр).

813

романов с продолжением (фр.).

814

В действительности Верну тогда было шестьдесят пять полных лет.

815

Мало Эктор (Гектор) (1830—1907) — французский писатель; наибольшую известность приобрела его повесть «Без семьи», неоднократно переводившаяся на русский язык. Как и Ж. Верн, сотрудничал с П.-Ж. Этцелем.

816

Имеется в виду Александр Дюма-сын (1824—1895).

817

праздников, торжеств (фр.).

818

Бри — область к востоку и юго-востоку от Парижа, между реками Сеной и Марной.

819

Морле — город на севере департамента Финистер.

820

знание света, знание правил хорошего тона (фр.).

821

Кларети Арсен Арно (1840—1913) — французский писатель и журналист; некоторое время был директором театра «Комеди Франсез»; в 1883 г. издал книгу о Жюле Верне.

822

В действительности Пьеру Верну было 72 года.

823

Гюго Виктор — великий французский писатель, родился в 1802 г.

824

На самом деле мать писателя умерла в 1887 г. Мелкие неточности в датировке многие комментаторы объясняют ошибками журналиста при записи интервью.

825

приветствие; комплимент (фр.).

826

Рафаэль Санти (1483—1520) — величайший итальянский художник.

827

Корреджо (наст, имя — Антонио Аллегри) (ок. 1489—1534) — итальянский живописец, представитель Высокого Возрождения.

828

Борджа (или Борха) Родриго (1431—1503) — испанский кардинал; в 1492 г. избран Папой Римским под именем Александра VI.

829

В 1605 г. заговорщики намеревались взорвать короля Англии и Шотландии Якова I во время заседания английского парламента. Этот вовремя раскрытый заговор получил название Порохового; одним из его наиболее активных участников был Гай Фокс (1570—1606).

830

Гризетки — во Франции XIX в. молодые девушки, работавшие в домах моды в качестве модельерш, швей, разносчиц и т. д., ведшие свободный образ жизни, любительницы развлечений.

831

Латинский квартал — район в центре Парижа; был населен по преимуществу студентами.

832

Массе Феликс Мария (псевдоним — Виктор; 1822—1884) — французский композитор, профессор консерватории; писал лирические и комические оперы, оперетты; наибольшей популярностью из его театральных сочинений пользовались комическая опера «Свадьба Жанетты» (1853) и лирическая опера «Галатея» (1852).

833

Делиб Лео (1836—1891) — французский композитор; сочинял оперы, балеты, романсы, песенные циклы; у нас в стране известен прежде всего как автор оперы «Лакме» (1883) и балета «Коппелия» (1870).

834

Иньяр Аристид (1822—1898) — французский композитор; друг Ж. Верна; в начальный период творчества положил на музыку несколько стихотворений писателя; был автором ряда комических опер, либретто к которым писал Верн. Наибольшим успехом из упомянутых опер пользовалась «Гостиница в Арденнах» (1860).

835

Это произошло в 1850 г.

836

Марсовые — в парусном флоте матросы, по штатному расписанию прикрепленные к работам с парусами на мачтах и реях.

837

Аврал,

Аврал, братва, аврал,

Под синим небом зелен вал,

Аврал, аврал (фр.).

838

Александр Дюма-сын был на четыре года старше Ж. Верна; к моменту их встречи он уже опубликовал два романа: «Приключения четырех женщин и одного попугая» (1845) и знаменитую «Даму с камелиями» (1848).

839

На самом деле премьера состоялась 12 июня 1850 г. в Историческом театре Александра Дюма-отца.

840

См. в наст. изд. с. 453—512. Однако в создании этой пьесы соавтором Верна был Шарль Валлю; при публикации текста комедии (1861) не сделано никаких упоминаний об участи в работе А. Дюма-сына.

841

Премьера комедии состоялась 1 июня 1861 г.

842

Ж. Верн некоторое время работал биржевым маклером.

843

На самом деле писатель вспоминает вторую публикацию — «Путешествие на воздушном шаре» (август 1851 г.), впоследствии переделанную в рассказ «Драма в воздухе». Первой же публикацией был рассказ «Южная Америка. Исторические исследования. Первые корабли мексиканского военного флота» (июль 1851 г.).

844

Ж. Верну в этот момент исполнилось тридцать пять лет.

845

На самом деле в 1863 г.

846

Точнее, в сентябре 1873 г.; отчет об этом полете появился в амьенской газете «Журналь д’Амьен» под названием «Двадцать четыре минуты на воздушном шаре» (см. в наст. изд. с. 411—414).

847

«Синий журнал» — политический и литературный журнал, выходивший в Париже во второй половине XIX — первой половине XX в. в синей обложке.

848

«Розовый журнал» — неофициальное, но весьма распространенное название «Иллюстрированного научного журнала», выходившего в Париже с 1884 по 1954 г.

849

«Журнал двух миров» — один из старейших европейских журналов; основан в 1829 г. Франсуа Бюло; в нем опубликованы многие выдающиеся произведения французской литературы и европейской общественно-политической публицистики. До Первой мировой войны был очень влиятелен в Европе; к числу его подписчиков принадлежали видные представители правящих классов и политической элиты большинства европейских стран; в настоящее время — один из наиболее ценимых французских журналов.

850

Тисандье Гастон (1843—1899) — французский химик, метеоролог, пионер воздухоплавания и издатель. Выпустил несколько научно-популярных книг по химии, фотографии, истории науки и воздухоплавания; с 1873 г. выпускал еженедельный научный журнал «Природа». После смерти Тисандье журнал выходил (до 1905 г.) под руководством Анри де Парвиля.

851

Фламмарион Никола Камилл (1842—1925) — выдающийся французский астроном и популяризатор науки. Огромный успех имела его книга «Популярная астрономия» (1879). В 1882 г. выпустил первый номер ежемесячного журнала «Астрономия», предназначенного всем любителям наблюдений за звездным небом и поклонникам этой древней науки (в настоящее время «Астрономия» издается как научно-популярный журнал, выходящий раз в два месяца).

852

Реклю Жан-Жак Элизе (1830—1905) — французский географ, социолог, анархист; в период Парижской коммуны 1871 г. был бойцом Национальной гвардии. Посетил многие страны, в том числе отдаленные уголки Америки, Африки и Азии. Автор капитальных трудов «Земля и люди: Всеобщая география» (19 т., 1876—1894), «Человек и Земля» (6 т., 1905—1908), в которых попытался дать обобщенную картину развития человечества и описание стран. Ж. Верн был хорошо знаком с Элизе Реклю.

853

Араго Жак Этьен Виктор (1790—1855) — французский писатель и путешественник, брат прославленного ученого и видного политического деятеля Франсуа-Жана Доминика Араго (1786—1853). Известность получил благодаря описанию кругосветного плавания на корвете «Урания» («Прогулки вокруг света в 1817,1818, 1819 и 1820 гг. на королевских корветах “Урания” и “Физисьен”» (1822)); впоследствии занимался литературно-издательской и театральной деятельностью, но ранняя слепота вынудила его отказаться от активной жизни в обществе (1837 г.). Тем не менее Жак Араго сумел совершить еще путешествие в Бразилию, после которого выпустил пользовавшуюся большой популярностью книгу «Воспоминания слепца: Путешествие вокруг света» (1838). Ж. Верн был хорошо знаком с Жаком Араго. Увлекательные рассказы путешественника о дальних странах в немалой степени способствовали развитию у молодого Жюля интереса к экзотическим и малоизученным землям, а стало быть, и становлению жанра научно-приключенческой литературы, первым и наиболее ярким представителем которого был Верн.

854

Под таким названием в 1860 г. парижское издательство «Ашетт» начало выпускать «журнал о путешествиях и путешественниках», как значилось в подзаголовке на обложке. С 1895 г. выходила новая серия журнала. На страницах этого издания печатались путевые очерки о разных странах мира и репортажи очевидцев об исторических событиях. Журнал привлек к сотрудничеству лучших французских художников, а потом и мастеров-фотографов, что в немалой степени способствовало его популярности.

855

«Век» — популярная газета во Франции в XIX в.; основана в 1836 г. как орган конституционных монархистов, в 1848 г. перешла на позиции левых республиканцев; в годы Второй империи являлась одним из ведущих либеральных и антиклерикальных изданий и, наконец, в 1892 г., с очередной сменой владельца, стала защищать интересы крупных промышленников и коммерсантов севера Франции; прекратила существование в 1917 г.

856

Не все исследователи творчества Ж. Верна соглашаются с выдвинутой здесь версией; во всяком случае, писатель еще раз повторил ее в 1901 г.

857

Здесь: развязка литературного произведения (фр.).

858

Некоторые исследователи полагают, что здесь Верн имеет в виду творчество Эмиля Золя.

859

Доде Альфонс (1840—1897) — французский писатель, автор рассказов о быте Прованса и цикла юмористических романов о Тартарене из Тараскона.

860

Мопассан Ги де (1850—1893) — французский писатель, мастер короткого рассказа, один из главных представителей натуралистической школы.

861

Диккенс Чарлз (1812—1870) — великий английский писатель.

862

См. в наст. изд. сноску 2 на с. 377.

863

Речь идет о Французской академии, объединении наиболее значительных представителей национальной литературы (и культуры вообще), науки и политики, самой престижной литературной организации в стране.

864

Лабиш Эжен (1815—1888) — французский драматург, автор популярных в свое время комедий и водевилей (например, «Соломенная шляпка»).

865

Сандо Жюль (1811—1883) — французский писатель и драматург.

866

Полное название: «Лотерейный билет № 9672». Здесь Шерард путает два романа Ж. Верна: «Лотерейный билет», где действие происходит в Норвегии, и «Зеленый луч», сюжет которого связан с Шотландией и Гебридскими островами.

867

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 245.

868

Судя по высоте, Верн имеет в виду водопад Веттифоссен, или Веттис, на реке Урла, возле городка Эвре-Ордал. Современные норвежские справочные издания определяют высоту этого водопада в 275 м. Госта (правильнее — Гёуста) — самая высокая вершина в провинции Телемарк (1881 м).

869

См. в наст. изд. (с. 312—318) одну из глав этого романа, изъятую П.-Ж. Этцелем из окончательной редакции.

870

См. т. 1 настоящего собрания сочинений.

871

См. в наст. изд. примеч. 1. на с. 323.

872

развязка (фр.).

873

См. т. 25 настоящего собрания сочинений.

874

«Фигаро» — одна из ведущих французских газет; основана в 1854 г. как сатирический еженедельник; с 1866 г. выходит как ежедневная газета.

875

На самом деле Верн прибыл на год раньше.

876

Здесь автор называет жену писателя по имени и фамилии супруга, как это было принято в XIX в.

877

Полное название: «Вокруг света в восемьдесят дней».

878

Орден Почетного легиона — высшее государственное отличие Французской республики; учрежден Наполеоном 19 мая 1802 г., сохранился во времена Реставрации Бурбонов и при всех последующих режимах. В 1816 г. орден был разделен на пять степеней. Это деление сохранилось до наших дней: кавалер (chevalier), офицер (officier), командор (commandeur), старший офицер (grand officier), кавалер Большого креста (Grand croix). Верна, таким образом, удостоили четвертой по важности степени награды. Для каждой степени разработан особый нагрудный знак. Эти знаки носятся в торжественных случаях, а в повседневной жизни заменяются более скромными отличиями. Кавалеры носят красную ленточку в петлице, офицеры — розетку и т. д.

879

То есть в 1892 г.

880

В 1903 г. Ж. Верну исполнилось семьдесят пять лет.

881

Предыдущее интервью Шерард брал у Верна в 1893 г., т. е. десять лет назад.

882

Блай Нелли (наст. имя — Элизабет Кокрейн; 1867—1922) — американская журналистка; на рубеже 1889—1890 гг. совершила кругосветное путешествие за 72 суток 6 часов и 11 минут, побив достижение верновского Филеаса Фогга. О своем путешествии выпустила книгу «Вокруг света за семьдесят два дня». См. главу из этой книги в наст. изд. (с. 688—695).

883

Альпака — здесь: легкая ткань на хлопчатобумажной основе с добавлением шерсти альпаки, южноамериканского животного из рода лам.

884

зажиточном, богатом (фр.).

885

Полное название: «Воспитательный и развлекательный журнал» (фр.).

886

У меня солидный задел (фр.).

887

Я ничего об этом не знаю (фр).

888

Я так и знал, что вы непременно спросите меня об этом (фр.).

889

соответствия, связи, сходства (фр).

890

Все это очень мило (фр).

891

Никакой связи (фр).

892

Но ведь это так (фр).

893

Да нет (фр.).

894

находка (фр).

895

туман (фр).

896

Филеас — дружественный (от греч. φϋλίος); т. е. имя и фамилию Филеаса Фогга можно перевести как «Любящий туманы», иными словами — Коренной Лондонец.

897

американский репортаж (фр.).

898

Именно так воспроизведены слова Верна в тексте интервью, хотя, разумеется, в переводе на французский язык сочинения Ж. Верна не нуждались.

899

Мередит Джордж (1828—1909) — влиятельный английский поэт и писатель, автор иронически-сатирических рассказов и повестей, высмеивавших общественный консерватизм, и интеллектуально-философских лирических стихотворений; в своей литературной деятельности прошел несколько разнородных эволюционных этапов.

900

Стерн Лоренс (1713—1768) — англиканский священник, представитель сентиментализма в английской литературе; известность получил как автор двух выдающихся произведений своего времени: «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» и «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

901

с которыми не больно-то знаешь, что делать (фр).

902

один напротив другого (фр.).

903

Здесь: домашняя работница, горничная (фр).

904

шаловливость (фр.).

905

В феврале 1895 г. Ж. Верну исполнилось шестьдесят семь лет.

906

См. в наст. изд. с. 640.

907

См. сноску 5 на с. 640.

908

Юнион Джек — разговорное название британского флага.

909

Вергилий Марон Публий (70—19 до н. э.) — выдающийся древнеримский поэт; главные произведения: «Буколики» («Пастушеские песни»), «Георгики» («Поэма о земледелии») и героический эпос «Энеида», считающийся вершиной римской классической поэзии.

910

Монтень Мишель де (1533—1592) — французский философ-гуманист; главное произведение — книга эссе «Опыты».

911

Верн имеет в виду совершенное вместе с Аристидом Иньяром в 1859 г. путешествие в Великобританию; оно описано в не издававшемся при жизни Ж. Верна раннем романе «Путешествие в Англию и Шотландию задом наперед».

912

Мидлотиан — графство на юго-востоке Шотландии, центром которого является Эдинбург.

913

Xайлэндс, или Верхняя Шотландия — северная, гористая часть Шотландии.

914

Иона — остров в группе Внутренних Гебрид, расположенный западнее крупного острова Малл.

915

Гебриды (Гебридские острова) — архипелаг у западного побережья Шотландии, насчитывающий более 500 островов; делится на две островные дуги: Внешние и Внутренние Гебриды. Во время своего путешествия Верн посетил некоторые из Внутренних Гебридских островов.

916

«Швейцарский Робинзон» (1812) — роман швейцарского литератора Йохана Давида Висса. Верн был знаком с французским переводом этой книги и написал продолжение ее под названием «Вторая родина» (см. т. 9 наст. собр. соч.). В оригинальном тексте интервью роман назван «Семья швейцарских Робинзонов».

917

Капитан Марриет (наст, имя — Фредерик Марриет; 1792—1848) — английский писатель, автор морских романов, темы для которых брал из своего обширного опыта морской службы.

918

Рид Томас Майн (1818—1883) — английский писатель, автор увлекательных приключенческих романов.

919

Стивенсон Роберт Луис (1850—1894) — английский писатель, автор увлекательных приключенческих и историко-приключенческих романов; к лучшим его произведениям относится «Остров сокровищ» (1883), упоминаемый Верном.

920

Роман «Николас Никльби» опубликован в 1839 г., роман «Дэвид Копперфилд» — в 1850-м; «Сверчок за очагом», написанный в 1845 г., входит в цикл «Рождественские повести».

921

Имеется в виду книга, напечатанная на плотной глянцевой «веленевой бумаге», похожей на пергамент.

922

Очевидная неточность: семейство Верн поселилось в Амьене в сентябре 1871 г.

923

На самом деле знакомство Жюля Верна с Онориной де Виан произошло в мае 1856 г., т. е. к моменту разговора — чуть более 38 лет назад.

924

Речь идет об оперетте франко-немецкого композитора Жака Оффенбаха (1819—1880) «Доктор Оке», поставленной в 1877 г.

925

Этот роман Ж. Верн писал с 17 марта по 17 октября 1893 г. Журнальный вариант публиковался с начала 1895 г.; книжные издания вышли в мае и ноябре 1895 г.

926

Во второй половине XIX в. «Грейт-Истерн» был крупнейшим океанским пароходом в мире. Он дважды появляется на страницах верновских произведений. Сначала, в оставшейся при жизни писателя не изданной повести «Путешествие в Англию и Шотландию задом наперед», описывается строительство этого корабля на лондонской судоверфи. Позднее Ж. Верн и его брат Поль совершили на «Грейт-Истерн» путешествие через Северную Атлантику (до Нью-Йорка и обратно). Гигантское судно стало своеобразным героем романа «Плавающий город» (1870—1871), написанного по материалам этой поездки.

927

Россетти Данте Габриэль (1828—1882) — английский художник и поэт; сын итальянского эмигранта; один из основателей английской школы прерафаэлитов.

928

Писатель не имеет в виду количество написанных им романов; двухтомные произведения он считает за две книги, трехтомные — за три.

929

В оригинале приведено английское название романа: «The Child of the Caverns» («Пещерное дитя»).

930

Брайтон — известный английский курорт на побережье Ла-Манша.

931

Променада — место для прогулок, гуляний; в данном случае — широкий бульвар вдоль берега моря.

932

Рид Чарлз (1814—1884) — британский писатель, адвокат по образованию, автор более сорока пьес и четырнадцати романов на социальную тематику.

933

О да!.. В нем и впрямь есть душа (фр.).

934

Роман написан в 1901 г.; в том же году переведен на французский язык.

935

Роман написан в 1898 г.; переведен на французский язык в 1900 г.

936

«До свиданья» (фр.).

937

Дьеп — город на севере Франции, в департаменте Приморская Сена, на побережье Ла-Манша.

938

Эдмондо де Амичис путешествовал вместе с двумя сыновьями-подростками.

939

В год визита Амичиса (1895 г.) Верну исполнилось 67 лет.

940

Верди Джузеппе (1813—1901) — великий итальянский композитор, был на 15 лет старше Ж. Верна, и в год визита Амичиса в Амьен Верди исполнилось 82 года.

941

Во время последнего средиземноморского плавания в Неаполе Жюля Верна посетил австрийский эрцгерцог Луис Сальватор (1847—1915 или 1916), сын великого герцога Тосканского Леопольда II (1797—1870) и брат герцога Фердинанда IV (1835—1908), дальний родственник австрийского императора Франца-Иосифа; этот князь из династии Габсбургов известен своими естественнонаучными исследованиями и скрупулезными историческими трудами. Один из них, географическое и историческое описание Балеарских островов, сиятельный гость преподнес Ж. Верну. В письме от 17 ноября 1884 г. писатель поблагодарил эрцгерцога за подарок. В дальнейшем эта книга послужила Верну ценным источником при описании острова Мальорка и его столицы, города Пальма-де-Мальорка, в романе «Кловис Дардантор».

942

Она растет, растет повсюду (фр.).

943

На самом деле продать яхту «Сен-Мишель III» Ж. Верн решил еще в конце 1885 г. Побудили писателя к этому все возраставшие финансовые трудности. Сделка была совершена 15 февраля 1886 г., тогда как племянник Гастон стрелял в дядюшку 9 марта 1886 г.

944

Имеется в виду роман Ж. Верна «Треволнения одного китайца в Китае».

945

Данте Алигьери (1265—1321) — великий итальянский поэт эпохи Возрождения.

946

В пути (iфр.).

947

Да (фр.)

948

То есть около 158 см.

949

То есть 165 см.

950

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 644.

951

Намек на один из поворотов сюжетной линии романа «Вокруг света в восемьдесят дней».

952

Н. Блай дает размер в дюймах. Это соответствует размеру 20 х 25 см, т. е. несколько меньше современного стандарта А4.

953

Кротуа (точнее — Ле-Кротуа) — небольшая деревушка на правом берегу бухты Соммы; здесь же располагался маленький рыбачий порт. Ж. Верн выбрал его для стоянки своей яхты «Сен-Мишель I».

954

Правильно фамилия французского рыбака читается Дюлон.

955

Это был Альфред Берло.

956

Бухта Соммы — залив на берегу Ла-Манша, куда впадает река Сомма; начинается примерно в 55 км северо-западнее Амьена.

957

Маркс Адриан (Наполеон Адриан) — популярный в конце XIX в. французский журналист, сотрудник парижской газеты «Фигаро»; писал также под псевдонимом Жан де Пари.

958

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 361.

959

Демосфен (384—322 до н. э.) — прославленный древнегреческий оратор и государственный деятель.

960

Лувр — главный художественный музей Франции, расположенный в одноименном королевском дворце.

961

Капитолий — название одного из семи холмов, на которых, по преданию, был основан Рим.

962

Врун; насмешник (фр.).

963

«Одиннадцать сотен женщин» [фр). В статье пародируется истинное название кружка друзей, созвучное упомянутому: «Onze sans femmes», т. е. «Одиннадцать без женщин».

964

Речь идет об основной административно-территориальной единице Франции.

965

Читатель без труда определит ее название: «Эктор Сервадак».

966

«Страна мехов» (русское название романа — «В стране мехов») опубликована в 1872—1873 гг., «Таинственный остров» — в 1874—1875 гг. «Эктор Сервадак» увидел свет только в 1877 г., после публикации «Михаила Строгова».

967

Пюви де Шаванн Пьер (1824—1898) — французский живописец, представитель символизма; писал в основном монументально-декоративные полотна.

968

Пирога с начинкой; паштета (фр.).

969

Речь идет о ранении, полученном Ж. Верном в 1886 г.

970

«Нельская башня» — романтическая драма Александра Дюма-отца; написана и поставлена в 1832 г.

971

Видимо, речь идет об исторической пьесе, посвященной Никола Ферри (1741—1764), карлику лотарингского короля Станислава Лещинского, прозванному Малюткой за свой маленький рост (в двадцать лет — 33 дюйма, или около 84 см).

972

«Талисман» — комическая опера французского композитора Эдмона Одрана, впервые поставленная 30 декабря 1880 г. на сцене театра «Буфф-Паризьен»; гвоздь театрального сезона 1881 г.

973

Строительство Эйфелевой башни было закончено в 1889 г.

974

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 484.

975

Де Бреа Альфред (наст, имя — Альфред Гезенек; 1822—1866) — известный в свое время французский писатель; сын морского офицера. Много путешествовал по различным странам и континентам; с 1857 г. занимался литературным трудом (псевдоним образован от названия острова Бреа у бретонского побережья, где родился писатель). Выпускал романы преимущественно авантюрного жанра: «Месть мулата», «Индийские кочегары», «Приключения маленького парижанина» и др. Последний вышел в издательстве П.-Ж. Этцеля.

976

Сады Монте-Кристо — парковый комплекс, устроенный Александром Дюма-отцом по соседству со зданием Исторического театра.

977

Перрен Эмиль (1814—1885) — французский художник, критик, театральный администратор.

978

Скриб Огюстен Эжен (1791—1861) — один из самых известных в свое время французских драматургов; среди пьес, шедших на российской сцене, — «Стакан воды» (1840) и «Адриенна Лекуврёр» (1849). Сочинил также множество оперных либретто, в том числе опер «Роберт-Дьявол» и «Гугеноты» Дж. Мейербера, «Сицилийская вечерня» Дж. Верди.

979

Адан Адольф Шарль (1803—1856) — известный французский композитор, автор многочисленных опер и балетной музыки; наиболее известное из его сочинений — балет «Жизель».

980

Обер Даниэль Франсуа (1782—1871) — французский композитор, один из основоположников французской комической оперы; в создании оперных спектаклей подобного рода долгие годы сотрудничал с Э. Скрибом; член Французской академии, директор Парижской консерватории. В России наибольшую известность получила его опера «Фра-Дьяволо» (1830).

981

Клаписсон Антуан Луи (1808—1866) — французский оперный композитор.

982

«Тан» — парижская ежедневная вечерняя газета, основанная в 1861 г.

983

См. в наст. изд. сноску 2 на с. 648.

984

«Голуа» («Галл») — монархистская газета консервативного направления, издававшаяся в Париже в 1867—1929 гг.

985

Агентство Кука — туристическое агентство, основанное 5 июля 1841 г. англичанином Томасом Куком в г. Лестере. Первым туристическим маршрутом агентства стало путешествие на поезде из Лестера в соседний городок Луборо; длина этого маршрута составляла всего 11 км. Со временем Т. Кук организовал массовые поездки земляков в Шотландию и Лондон. В 1865 г. агентство, пользовавшееся хорошей репутацией вследствие идеальной подготовки путешествий, переехало в Лондон, где находится по сей день. Считается одним из лучших туристических агентств планеты.

986

См. в наст. изд. сноску 3 на с. 643.

987

Жорж Санд (наст, имя — Аврора (Амантина Аврора Люсиль) Дюдеван, урожд. Дюпен) (1804—1876) — знаменитая французская писательница. Произведения Ж. Санд оказали большое влияние на Жюля Верна в период, предшествующий «Необыкновенным путешествиям». От этого влияния Верн избавился далеко не сразу; в частности, «Путешествие к центру Земли» написано под явным воздействием романа Ж. Санд «Лаура, или Путешествие в кристалле».

988

Ноан — родовое имение Ж. Санд.

989

Очевидно, это были «Англичане на Северном полюсе» (первая часть «Приключений капитана Гаттераса») и «Путешествие к центру Земли».

990

Здесь Ж. Санд отсылает своего адресата к печальному периоду своей жизни, когда в 1865 г. скончался художник-гравер Александр Дамьен Мансо (1817—1865), сначала секретарь, а потом любовник и друг Ж. Санд; их связь длилась 15 лет.

991

Здесь: плоскостное изображение земного глобуса в виде карты полушарий.

992

Речь идет о пятиактной пьесе, написанной Ж. Верном совместно с Адольфом д’Эннери в 1873—1874 гг. Премьера спектакля состоялась в парижском театре «Порт-Сен-Мартен» 7 ноября 1874 г. См. также в наст. изд. сноску 2 на с. 714.

993

То есть несет на мачтах косые паруса.

994

Ял {англ.). Вообще-то ялом называют небольшое гребное или парусно-гребное судно с четным набором весел (два, четыре, восемь).

995

Фок — нижний прямой парус; устанавливается на ближайшей к носу мачте корабля (фок-мачте).

996

Грот — нижний прямой парус, устанавливаемый на главной мачте корабля (грот-мачте); самый большой по площади парус на корабле.

997

Топсели — дополнительные паруса треугольной или четырехугольной формы, поднимаемые в слабый ветер над основными парусами.

998

См. в наст. изд. сноску 2 на с. 55 и сноску 1 на с. 118.

999

См. в наст. изд. сноску 2 на с. 26.

1000

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 28.

1001

См. в наст. изд. сноску 3 на с. 322.

1002

См. в наст. изд. сноску 1 на с. 323.

1003

Сен-Назер — порт в устье Луары.

1004

См. в наст. изд. сноску 4 на с. 44.

1005

«Последнее» к моменту написания очерка; уже в следующем, 1884 г. Ж. Верн на своей яхте совершил большой круиз по Средиземному морю, который и стал его последним морским путешествием. Плавание, о котором упоминает Жорж Бастар, описано в очерке «Из Роттердама в Копенгаген», долгое время считавшимся произведением Поля Верна, брата писателя. См. в наст. изд. с. 319—358.

1006

До постройки глубоководного Кильского канала судоходство между Северным морем и Балтикой (через территорию Шлезвиг-Гольштейна) было доступно только малым судам: они входили в устье впадающей в Северное море р. Айдер, через систему шлюзов поднимались по ней вверх к г. Рендсбургу, а дальше шли озерно-речным путем, место которого заняла впоследствии трасса Кильского канала.

1007

Французский литературовед Пьер Андре Тутэн, составитель верновского тома «L’Heme», считает, что данная особенность была связана с обострениями паралича лицевых мышц писателя.

1008

Лавалле Теофиль (1804—1866) — крупный французский географ XIX в.; более двадцати лет был профессором военной академии в Сен-Сире; считается первым теоретиком военной географии; автор многочисленных публикаций по всеобщей географии и географии Парижа («Физическая, историческая и военная география», выдержавшая за 30 лет семь переизданий; «Атлас военной географии», «География Парижа», «Границы Франции», существенно дополненная и расширенная Лавалле шеститомная «Всемирная география» Мальт-Бру-на), а также по истории (не раз переиздававшаяся шеститомная «История Французов», «История Оттоманской империи», «История Парижа со времен галлов и до наших дней», «Дьявол в Париже» и др.). Жюль Верн, по предложению П.-Ж. Этцеля, дописывал начатую Лавалле «Иллюстрированную историю Франции и ее колоний».

1009

См. в наст. изд. сноску 5 на с. 639.

1010

Д’Эннери (встречаются также написания Деннери, д’Аннери, Даннери), Адольф Филипп (1811—1899) — плодовитый французский драматург (около 200 пьес), сочинявший обычно в соавторстве с собратьями по перу; лучшей его пьесой считается написанная в соавторстве с Эженом Коммоном драма «Две сироты» (1874), переделанная в 1887 г. в роман, ставший очень популярным во Франции. Сочинял оперные либретто, в т. ч. для таких композиторов, как Шарль Гуно и Жорж Массне; много лет сотрудничал и с Жюлем Верном при создании сценических вариантов верновских романов.

1011

См. в наст. изд. сноску 2 на с. 698.

1012

Домой (англ.).

1013

Малларме Стефан (1842—1898) — французский поэт-символист; писал также филологические труды и критические статьи.

1014

Здесь Жан Жюль Верн иронизирует над авторами (прежде всего над М. Море), которые в 1960-е годы пытались анализировать с точки зрения психоанализа различные моменты биографии великого писателя, не имея на то никаких документальных оснований. Жюль Верн, как известно, не оставил после себя ни дневников, ни записей иного рода, слишком откровенно описывавших его личную жизнь. Внук явно намекает: имейся подобные материалы, психоаналитики основательно откорректировали бы относительно бедную на яркие внешние события жизнь великого деда.

1015

Аркёй — южный пригород Парижа.

1016

Отёй — быв. коммуна департамента Сена, в конце XIX в. присоединенная к Парижу; любимое местопребывание многих знаменитых французских литераторов.

1017

Имеется в виду поезд, курсирующий по окружной железной дороге.

1018

Папильотка — жгутик из бумажки, тряпочки или чего-нибудь подобного, на который навертывают волосы для завивки.

1019

Булимия — постоянный неутолимый голод, сопровождающийся слабостью и болью «под ложечкой»; возникает при эндокринных и некоторых других заболеваниях.

1020

Каскетка — легкий французский мужской головной убор типа фуражки или картуза; его носили также офицеры.

1021

Большие Мулы (Гран-Мюле) — урочище на северном склоне Монблана; на высоте около 3050 м впоследствии был построен приют для альпинистов.

1022

Бренва — второй по величине ледник на итальянском склоне Монблана; сегодня его длина составляет около 6 км, площадь — около 725 га; оканчивается ледник на высоте 1400 м.

1023

Бреван — высшая точка (2525 м) массива Красные Пики.

1024

Красные Пики (Красные Шпили, Красные Иглы, Эгий-Руж) — кристаллический горный массив, отделенный от Монблана долиной Шамони. Названием своим обязан характерному цвету гранитов, окрашивающихся в красный цвет под лучами утреннего солнца.

1025

Пещерный перевал — один из вариантов перевода на русский язык названия перевала Бальм. Высота — 2191 м; в настоящее время возле него расположен приют. В 1832 г., совершая путешествие по Швейцарии, там побывал Александр Дюма. Его путевые впечатления опубликованы в парижском «Журнале двух миров» в номере от 15 марта 1833 г.

1026

Экс-ле-Бен — популярный термальный курорт в предгорьях Французских Альп, в департаменте Савойя.

1027

Ледяное море (Море льда, Мер-де-Глас) — крупнейший в массиве Монблана и второй по величине в Альпах ледник, расположенный на северном склоне Монблана; длина его достигает 7 км, толщина льда — 200 м; общая площадь превышает 40 кв. км. Ледник начинается на высоте 3900 м и спускается вниз до высоты 1400 м. Характеризуется значительной скоростью движения: от 120 м в год в его верхней части до 90 м — в нижней. Огромный вес льда и неоднородности движения привели к многочисленным разломам в теле ледника и образованию глубоких ледниковых трещин. Название «Ледяное море» дано леднику англичанами Пококом и Уиндхемом, посетившими это место в 1741 г., при неудачной попытке подняться по нему до вершины Монблана. В 1832 г., совершая путешествие по Швейцарии, на леднике побывал Александр Дюма. Его путевые впечатления опубликованы в парижском «Журнале двух миров» в номере от 1 ноября 1833 г.

1028

Боссон — второй по значению ледник на северном склоне Монблана. Ни на одном другом леднике в окрестностях Шамони нет такого количества мелких и крупных ледяных башенок и пирамид. Поверхность ледника вызывает в воображении представление о зарослях кустарника, отчего ледник и получил свое название: bossons — это диалектный вариант литературного boissons (кустарники). Этот ледник является мировым рекордсменом по перепаду высот его начала и конца. Она составляет 3670 м. Начинаясь от самой вершины Монблана, Кустарниковый ледник спускается до отметки 1180 м, что является самой низкой ледниковой отметкой в Альпах. Длина ледника достигает 7,8 км, а скорость движения льда — до полутора метров в сутки. В XIX в. ледник Боссон был очень популярен у европейских художников и литераторов. В частности, его посетили такие знаменитости, как Виктор Гюго, Жорж Санд, Гёте.

1029

Кормайёр — французское селение в Итальянских Альпах в провинции Валле-д’Аоста, расположенное на высоте около 1220 м над уровнем моря, примерно в десяти километрах юго-восточнее Монблана.

1030

Малые Мулы (Пти-Мюле) — группа скал, высшая точка которых находится на отметке 4690 м.

1031

Шале — легкая постройка в горах, изначально служившая убежищем пастухам; впоследствии домики-шале стали использоваться для отдыха туристов и альпинистов; одновременно так стали называть и уединенные фешенебельные загородные виллы.

1032

Планпраз — обширная лужайка на склонах Еревана, на высоте около 2060 м; сейчас к этому месту построен подъемник.

1033

Купол Гуте — выступ на ребре Монбланского массива (4304 м) по пути к его главной вершине; третья по высоте точка во Французских Альпах; характеризуется очень пологими склонами. Название купола можно перевести как Полдничный или Закусочный (от фр. gouter — слегка закусить; полдничать; пробовать). Первыми покорителями купола Гуте стали в 1786 г. Ж.-М. Куте и Ф. Кюйде.

1034

Первое восхождение на Монблан совершили 8 августа 1786 г. уроженцы Шамони 24-летний минералог-любитель Жак Бальма и 29-летний сельский врач Габриель Паккар. На вершине первовосходители пробыли около получаса. За покорение Монблана женевским ученым, геологом и натуралистом Орасом Бенедиктом де Соссюром была обещана премия в сумме 3 гиней. Эту премию получил Ж. Бальма, который год спустя после первого восхождения 13 августа 1787 г. еще раз побывал на Монблане, но теперь уже в сопровождении самого Соссюра. Впоследствии Бальма удостоился еще и денежной премии сардинского короля Виктора Амедея III. Король также присвоил горовосходителю почетную прибавку к фамилии: «по прозванию Мон-Блан» («detto Mont Blanc»). Паккар же был незаслуженно забыт.

1035

Кито — столица Эквадора.

1036

Южноамериканские Анды в северной своей части состоят из трех главных в основном параллельных друг другу цепей, называемых Кордильерами. В районе Кито протянулись Западная и Восточная Кордильеры, чуть севернее — Центральная Кордильера.

1037

Южный пик — самая высокая (3842 м) вершина в группе так называемых Пиков Шамони; расположен в южной части массива Монблан, пользуется большой популярностью у альпинистов. Первыми на него поднялись 4 августа 1818 г. А. Малчевский, Ж.-М. Бальма и еще пятеро проводников. В настоящее время до вершины можно добраться на подъемнике.

1038

Тесло — род топора с лезвием, расположенным поперек топорища.

1039

Кулуар — узкая крутопадающая расселина в горах; кулуары бывают скальные, ледовые, снежные, осыпные и т. д.

1040

Пик Варан — один из самых примечательных пиков долины р. Саланш; с него открывается великолепный вид на Монблан. Высота — 2544 м.

1041

Саланш — горная речка, начинающаяся на высоте около 2000 м; возле ее слияния с речушкой Фрасс расположен городок Саланш, известный с конца ХVII в.

1042

Репозуар — альпийская деревушка; ныне — горнолыжный курорт, расположенный у подножия горных массивов Баржи и Арави (2752 м).

1043

Бюэ — легкая для восхождения вершина в Альпах (3100 м), прозванная за доступность Дамским Монбланом.

1044

Точное название массива — Южные Зубья, хотя это название закрепилось только в конце XIX в. До этого местные жители называли его Зубьями Цаллена. В очерке речь идет о самой высокой точке массива, которая по-французски так и называется — Высшая верхушка (3256 м). У этого пика есть и другие названия: Западный Зуб, Южный Зуб, Зуб Цаллена и Зуб Шаллана. Первым на эту вершину поднялся викарий Жан Мари Клеман в 1784 г.

1045

Проклятые горы (правильное название — Проклятая гора) — вершина высотой 4465 м в массиве Монблана, находящаяся в 1800 м от главной вершины (по прямой линии). Обычно альпинисты следуют на Монблан через перевал Проклятой горы (4345 м).

1046

Эта широко известная в альпинистском мире катастрофа произошла 20 августа 1820 г. Доктор Хемел в сопровождении еще двух туристов и двенадцати проводников попытался взойти на Монблан. Несмотря на предупреждения проводников, которые пытались отговорить доктора от его намерения, ссылаясь на плохие погодные условия, Хемел приказал идти вперед. Его упрямство не довело до добра. Трое проводников были снесены неожиданно сорвавшейся лавиной в пропасть; их останки были найдены только в конце XIX в. Трагедия этого восхождения более тридцати лет интенсивно обсуждалась в английской литературе о путешествиях в горах. Монблан после этого долго пользовался репутацией «горы-убийцы». Катастрофа, однако, сделала и доброе дело: Сардинское правительство (район Монблана принадлежал тогда Сардинскому королевству) ввело обязательное лицензирование альпийских проводников, а в 1821 г. была создана профессиональная Компания гидов Шамони.

1047

Куте Амбруаз — проводник из Шамони. Вопреки утверждению Поля Верна А. Куте вовсе не погиб: он провалился в ледниковую трещину, но зацепился за выступ льда и был спасен, не получив даже серьезных повреждений. Кстати, это же имя (Амбруаз Куте) носил и один из потомков гида, также работавший проводником в Шамони, только в конце XIX в.

1048

Французское название можно также перевести как «паперть», «подъезд», «портик», «крытый вход».

1049

Дромадер — одногорбый верблюд.

1050

Пеннинские Альпы — хребет в Западных Альпах, на территории Швейцарии и Италии; протяженность около 100 км, максимальная высота — 4634 м.

1051

Здесь имеется в виду Бернский Оберланд, который в русской географической традиции называется Бернскими Альпами. Это горы в системе Западных Альп длиной около 120 км и максимальной высотой 4274 м; от Пеннинских Альп отделены долиной реки Роны.

1052

Монте-Червино — «Оленья гора», горная вершина в Пеннинских Альпах (4476 м), одна из красивейших гор мира. У нас в России известна под немецким названием Маттерхорн. Первовосхождение на Монте-Червино совершил 14 июля 1865 г. англичанин Эдвард Уимпер (1840—1911); три дня спустя, по другому маршруту, до вершины добрался первый итальянский альпинист, пастух и горный проводник Жан Антуан Каррель (1829—1890). Э. Уимпер о своем достижении написал книгу «Восхождение на Маттерхорн». Каррель, кстати, умер при своем 51-м восхождении на Монте-Червино.

1053

Монте-Роза (Розовая гора) — горный массив на границе Швейцарии и Италии. Высшая точка массива — пик Дюфур (4633,9 м), названный так в честь швейцарского генерала (прежнее название — Горнехорн), — является одновременно высшей точкой Швейцарии. Еще три пика массива превышают высотой 4500 м. Первое документированное восхождение на массив совершили горцы из деревни Гресоне в 1778 г. Честь покорения пика Дюфур принадлежит группе британских альпинистов и местных проводников (Чарлз Хадсон, Джон Бир-бек, Кристофер Смит, Джеймс Смит, Ульрих Лауенер, Йоханнес Цумтауг-вальд, Маттеус Цумтаугвальд); это восхождение было совершено 1 августа 1855 г. По преданию, гора была названа Розовой за окраску, принимаемую вершиной на закате и на рассвете. Однако, вероятнее всего, это объяснение возникло гораздо позднее. На самом же деле название горы связано с местным диалектным «rouese», означающим ледник.

1054

Так автор называет не только весь массив Монблана целиком, но и — в более узком значении — только вершинный выступ.

1055

Стоит напомнить читателю, что среди ученых нет согласия о разделении единого в природном отношении континента Евразии на две части света: Европу и Азию. Никаких естественных предпосылок для такого разделения нет. Поэтому граница Европы и Азии «блуждает» по карте на довольно-таки значительные расстояния. В настоящее время большинством географов принят следующий вариант границы: осевая линия Уральских гор — река Урал — северо-западное побережье Каспия (до устья р. Кумы) — Кумо-Манычская впадина — р. Дон. В таком прочтении Монблан действительно оказывается высшей точкой всей Европы. Высота горы, по последним наблюдениям, выполненным в сентябре 2003 г., составляет 4808,7 м над уровнем Мирового океана.

1056

Юра — средневысотная горная система длиной около 250 км, находящаяся во Франции и Швейцарии; максимальная высота — 1718 м.

1057

Мишабельхёрнер — вершина в Пеннинских Альпах, в Швейцарии (4554 м); другое название вершины — Дом. Первым альпинистом, поднявшимся на вершину, стал в 1858 г. Дж.-Л. Девис (с проводниками).

1058

Вайссхорн (Белый пик) — вершина в Швейцарских Альпах высотой 4506 м; первовосхождение совершили в 1863 г. Джон Тиндалл и Дж.-Дж. Беннен.

1059

Тиндалл Джон (1820—1893) — выдающийся английский физик, биолог и натурфилософ; ирландец по происхождению; активный сторонник материализма в науке; соратник Чарлза Дарвина и Томаса Хаксли (Гекели); один из первых исследователей альпийских ледников; известен также как крупный религиозный мыслитель.

1060

Юнгфрау (Девственная гора) — одна из самых известных гор Швейцарии; ее высота — 4158,2 м; первовосходителями на Юнгфрау были братья Йоханн Рудольф Мейер и Хиеронимус Мейер (3 августа 1811 г.), которых сопровождали гиды Йозеф Бортис и Алоис Фолкер. Вместе с Айгером и Мёнхом образует тройку самых высоких вершин в Бернских Альпах.

1061

Мёнх (Монах) — вершина в Бернских Альпах (4107 м); первовосхождение (15 августа 1858 г.) совершили швейцарские альпинисты Христиан Альмер (1826—1898), Христиан Кауфман, Ульрих Кауфман и Сигизмунд Поргес.

1062

Айгер — вершина в Бернских Альпах (3970 м); первовосхождение совершили 11 августа 1858 г. швейцарцы Христиан Альмер, Петер Борен и англичанин Чарлз Баррингтон.

1063

Финстераархорн — самая высокая точка Бернских Альп (4274 м), расположена в кантоне Берн; первыми на нее поднялись 19 августа 1828 г. Якоб Лойтольд и Йоханн Варен.

1064

Минотавр — в критско-греческой мифологии полубык-получеловек, рожденный женой критского царя Миноса от священного быка бога морей Посейдона; содержался в лабиринте, специально построенном для чудовища во дворце Миноса в Кносе.

1065

Оффен6ах Жак (наст. имя — Якоб Эбернгг; 1819—1880) — ведущий французский композитор второй половины XIX в., один из основоположников жанра классической оперетты. За свою жизнь сочинил 97 опер и оперетт, из которых при жизни композитора были исполнены 94. Жюль Верн был близко знаком с Оффенбахом; видимо, и Поль знал его лично. Через три года после публикации очерка Поля в сборнике малых произведений Жюля «Доктор Оке» Оффенбах написал оперетту на сюжет одноименной повести (1877).

1066

«Трубадур» — четырехактная музыкальная драма великого итальянского композитора Джузеппе Верди на либретто Сальваторе Кампарино. Впервые поставлена 19 января 1853 г. Речь идет, бесспорно, о стретте Манрико из третьего акта оперы: «Di quella pira Porrendo foco...» («От страшного пламени этого костра...»), одной из лучших вердиевских мелодий.

1067

«Синяя Борода» — одноактная опера-буфф Жака Оффенбаха, впервые исполненная 5 февраля 1866 г. в парижском театре «Буфф-Паризьен».

1068

Содом — здесь: беспорядок, хаос.

1069

Как завидует вам каждый из нас! Позвольте мне прикоснуться к вашим альпенштокам! (англ.)

1070

Орас Бенедикт де Соссюр поднялся на Монблан 13 августа 1787 г. После этого восхождения он провел семнадцать дней в высокогорной обсерватории на перевале Коль-дю-Жеан, а в 1789 г. поднялся на перевал Св. Феодула над альпийским селением Церматт. Умер он в действительности 27 января 1799 г. в возрасте 59 лет.

1071

Шеруилл Маркхем (1787?—1845) — капитан британской армии; 25—27 августа 1825 г. вместе с доктором Фрэнсисом Л. Кларком и проводником Матьё Симоном совершил восхождение на Монблан (двенадцатое в истории покорения горы); описал эту экспедицию в книге «Письма с Монблана».

1072

См. в наст. изд. с. 633.

1073

Цит. по: Dumas О. Jules Verne. Lyon: La Manufacture, 1988. P. 36.

1074

См.: Gondolo della Riva Р. A propos des «Pailles rompues»^Europe. 1980. № 5. P. 141; Lottman H.R. Jules Verne. P.: Flammarion, 1996. P. 46.

1075

Цит. по: Dumas О. Voyage a travers Jules Verne. Montreal: Alain Stanke, 2000. P. 110.

1076

Cm.: Ibid. P. 130.

1077

Верн Ж.-Ж. Жюль Верн. М., 1978. С. 76.

Content

ЖЮЛЬ ВЕРН
Маяк на далеком острове
•
Болид

Жюль Верн МАЯК НА ДАЛЕКОМ ОСТРОВЕ

Глава первая НАЧАЛО

Глава вторая ОСТРОВ ЭСТАДОС

Глава третья ТРИ СМОТРИТЕЛЯ

Глава четвертая БАНДА КОНГРЕ

Глава пятая ШХУНА «МАУЛЕ»

Глава шестая В ЗАЛИВЕ ЭЛЬ-ГОР

Глава седьмая ПЕЩЕРА

Глава восьмая РЕМОНТ «МАУЛЕ»

Глава девятая ВАСКЕС

Глава десятая ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ

Глава одиннадцатая МАРОДЕРЫ

Глава двенадцатая У ВЫХОДА ИЗ ЗАЛИВА

Глава тринадцатая ДВА ДНЯ

Глава четырнадцатая СТОРОЖЕВОЙ КОРАБЛЬ «САНТА-ФЕ»

Глава пятнадцатая РАЗВЯЗКА

Жюль Верн БОЛИД

Глава первая, в которой мировой судья Джон Прот выполняет одну из самых приятных профессиональных обязанностей, прежде чем вернуться в свой сад

Глава вторая, в которой читатель попадает в дом мистера Дина Форсайта и знакомится с его племянником Фрэнсисом Гордоном и горничной Митс

Глава третья, где речь идет о докторе Сидни Хадлсоне, его жене, миссис Флоре Хадлсон, мисс Дженни и мисс Лу, их дочерях

Глава четвертая, повествующая о том, как в досье о болидах попали два письма, одно из которых было отправлено в обсерваторию Питтсбурга, а другое — в обсерваторию Цинциннати

Глава пятая, повествующая о трех неделях ожидания, в течение которых, несмотря на всю рьяную увлеченность наблюдателей, Дину Форсайту и Омикрону, с одной стороны, и доктору Хадлсону — с другой, так и не удалось вновь у видеть болид

Глава шестая, содержащая более или менее фантастические рассуждения о метеорах вообще и в частности о болиде, первенство открытия которого оспаривают мистер Форсайт и мистер Хадлсон

Глава седьмая, из которой читатели узнают, насколько была огорчена миссис Хадлсон отношением доктора к мистеру Дину Форсайту, и услышат, как добрейшая Митс отчаянно бранит своего хозяина

Глава восьмая, в которой положение продолжает ухудшаться, причем благодаря уэйстонским газетам, одни из которых встали на сторону мистера Форсайта, а другие — на сторону мистера Хадлсона

Глава девятая, в которой рассказывается о том, как прошло несколько дней, предшествующих свадьбе, и делается утверждение столь же очевидное, сколь и неожиданное

Глава десятая, из которой мы узнаем, о том, что миссис Аркадии Уокер пришлось, в свою очередь, весьма нетерпеливо ожидать Сета Стенфорта и что за этим последовало

Глава одиннадцатая, в которой любители цифр получают прекрасную возможность предаться расчетам, как будто предназначенным для разжигания аппетитов рода человеческого

Глава двенадцатая, в которой мы увидим, как судья Прот безуспешно попытается примирить двух тяжущихся, а затем, по обыкновению, вернется в свой сад

Глава тринадцатая, в которой, как и предвидел мировой судья Прот, появляется третий истец, предъявляющий права собственника

Глава четырнадцатая, в которой мы увидим множество любопытных, воспользовавшихся случаем, чтобы не только посетить Гренландию, но и присутствовать при падении удивительного болида

Глава пятнадцатая, в которой в ожидании встречи чудесного болида с земным шаром пассажир с «Мозика» встречает пассажирку с «Орегона»

Глава шестнадцатая, которую читатели прочтут, вероятно, с определенным сожалением, но которую автор, следуя исторической правде, был вынужден написать в ее настоящем виде, в каком она и попадет в метеорные анналы

Глава семнадцатая, заключительная, в которой описаны последние события, имеющие отношение к этой совершенно нереальной истории, и в которой последнее слово остается за мистером Джоном Протом, мировым судьей из Уэйстона

Малые и неоконченные произведения

ВЕСЕЛЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ ТРЕХ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ В СКАНДИНАВИИ

Глава 1

ЧЕРНАЯ ИНДИЯ

Глава 13 Метрополия будущего

ИЗ РОТТЕРДАМА В КОПЕНГАГЕН НА БОРТУ ПАРОВОЙ ЯХТЫ «СЕН-МИШЕЛЬ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ЭДГАР ПО И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

I

II

III

IV

ПО ПОВОДУ «ГИГАНТА»

МЕРИДИАНЫ И КАЛЕНДАРЬ

НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ

МУНИЦИПАЛЬНОГО ЦИРКА В АМЬЕНЕ

ИДЕАЛЬНЫЙ ГОРОД

Драматические произведения

Жюль Верн, Шарль Валлю ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ОСАДЫ Комедия в трех актах

Действующие лица

Акт I

Акт II

Акт III

Жюль Верн, Адольф д’Эннери МИХАИЛ СТРОГОВ Пьеса в пяти актах, шестнадцати картинах

Действующие лица

Акт I

Картина первая НОВЫЙ ДВОРЕЦ

Картина вторая ИЛЛЮМИНИРОВАННАЯ МОСКВА

Картина третья ФАКЕЛЬНОЕ ШЕСТВИЕ

Акт II

Картина четвертая ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ

Картина пятая ТЕЛЕГРАФНАЯ КОНТОРА

Картина шестая ПОЛЕ СРАЖЕНИЯ ПОД КОЛЫВАНЬЮ

Акт III

Картина седьмая ШАТЕР ИВАНА ОГАРЕВА

Картина восьмая ЛАГЕРЬ ЭМИРА

Картина девятая ТАТАРСКИЙ ПРАЗДНИК

Акт IV

Картина десятая ПОЛЯНА

Картина одиннадцатая ПАРОМ

Картина двенадцатая БЕРЕГА АНГАРЫ

Картина тринадцатая НЕФТЯНАЯ РЕКА

Картина четырнадцатая ГОРОД В ОГНЕ

Акт V

Картина пятнадцатая ДВОРЕЦ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

Картина шестнадцатая ШТУРМ ИРКУТСКА

Жюль Верн МОНА ЛИЗА Пьеса в одном действии

Жюль Верн у себя дома Воспоминания и репортажи

Роберт Шерард ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА ЕГО МНЕНИЕ О СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ

Роберт Шерард ПОВТОРНЫЙ ВИЗИТ К ЖЮЛЮ ВЕРНУ

Мари Беллок ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА

Гордон Джонс ЖЮЛЬ ВЕРН ДОМА

Эдмондо де Амичис ПОСЕЩЕНИЕ ЖЮЛЯ ВЕРНА

Нелли Блай В ГОСТЯХ У ЖЮЛЯ ВЕРНА

Дойч (?) ЖЮЛЬ ВЕРН

Адольф Бриссон ЖЮЛЬ ВЕРН

Жорж Бастар ЗНАМЕНИТЫЙ СОВРЕМЕННИК ЖЮЛЬ ВЕРН В 1883 ГОДУ

Жан Жюль Верн ВОСПОМИНАНИЯ О МОЕМ ДЕДУШКЕ

Приложения

Поль Верн СОРОКОВОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ ФРАНЦУЗОВ НА МОНБЛАН

А. Г. Москвин ВОЗВРАЩЕННЫЕ ПОДЛИННИКИ

А. Г. Москвин ВЕРН-ДРАМАТУРГ

ДРАМАТУРГИЯ Ж. ВЕРНА

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания