Трамп Эна

Леди Джейн

Леди Джейн

В сорок лет Матвей весил почти сто килограммов. Закончив филфак, он не пошел в аспирантуру. Он работал грузчиком; разнорабочим на стройке; монтажником-высотником (1 день); поваром у монтажников-высотников; опять монтажником-высотником с той же бригадой на «Родине-матери» в Киеве – впрочем, выше постамента не поднялся. Это также был единственный период, когда он работал далеко от дома; вернувшись, больше не выезжал, разделив возраст на километраж и решив, что пусть теперь ездят к нему. К нему ездили: немногие из оставшихся старых друзей (некоторые с детьми) и кое-кто из молодых новых. В квартире у него был порядок. Комнату он разделил на две перегородкой из гипрока: собственно комната – она служила для приема гостей, размещающихся на матрасах на полу, – и небольшой отсек со столом и компьютером, куда мало кто попадал. Зарабатывал он редактурой переводных романов, которую поставляли ему посредством интернета бывшие однокурсницы, разлетевшиеся по московским издательствам (город был в двухстах километрах от Москвы). Выручки от этой нерегулярной и низкооплачиваемой работы ему хватало. От одиночества он не страдал, не страдал и от гостей: пил с ними водку и мог выкурить косяк; курить табак он бросил лет десять назад. Вдумчиво слушал, особенно молодых, направляя разговор немногими, но всегда новыми для тех поворотами. У девушек он с возрастом поимел явившийся новостью уже для него успех и охотно отзывался на инициативу телесного сближения, сам ее никогда не проявляя: в молодости он был неуклюж, что привило вынужденную скромность, в детстве жил без родителей с бабушкой – а это наградило внутренней самостоятельностью.

Последовательный список его полулюбовных-полудружеских связей.

Комсомолка Маша в начале двухтысячных – толстая красивая девочка с потребностью в руководстве, которую Матвей удовлетворял не вполне, не имея встречной потребности, довольствуясь руководством самим собой. Она насовсем исчезла где-то в середине 2005го, с новым бойфрендом в Подмосковье – с другого конца диаметра.

Очаровательная хиппи из молодых, чье инкогнито раскрывать здесь не место. Этой не угодил консервативный характер его политических убеждений; Матвей был дисциплинарным анархистом коммунистически-советского толка. Анархизм их сблизил; коммунизм разделил. То есть это был конфликт поколений.

Старая подруга наркоманка Ксюша, которая долбилась у него в гостевой комнате грязным раствором, который он однажды выбросил; которая за то вынесла у него из квартиры музыкальный центр, который он потом выкупил из ломбарда, и две сумки книг, которые, не сумев толкнуть, принесла обратно. О ней он страдал больше всех: Ксюша исчезла после недолгой встречи после долгого перерыва – и не только из его поля, а видимо вообще из числа живых. Она ему снилась мучительно ярко. Он убеждал ее позвонить мужу – тоже старому другу – сообщить о том, что жива, – она отвечала:

– Что-то не хочется.

Катя Дихтер, самая удивительная из девушек, которые вообще ему встречались, которая писала ему электронные письма, которые он, как издательский работник, кропотливо сохранял, а потом удалил сразу все. О ней можно многое сказать; можно и ничего. Мир о ней еще услышит.

И т. д.

Он думал – а если бы так было раньше? Ничего же по существу не изменилось. «Каким ты был, таким остался, – моряк степной, поляк лесной…» Может быть, всё теперь было бы по-другому. Может быть, он не отказался бы от аспирантуры, и потом пошел преподавать в университет (и в него влюблялись бы обделенные (обледенные – такая была опечатка) мужским обществом студентки). Или, может быть, он не бросил бы заниматься физическим трудом, зарабатывая на прокорм детей. В детях он не проявил инициативы, а девушки – они тоже как-то не проявили. Нельзя сказать, что он не давал себе отчета – подсчета – что сами эти девушки были детьми. Но поскольку он не был их преподавателем, то и этический аспект отсутствовал. К тому же – что такое этот подсчет? Дети – настоящие дети, те, ночевавшие у него на матрасах с теми из его знакомых, что предпочли отдыху в Турции туристические знакомства с родным краем, – относились к нему хорошо. Они все на него лезли. Он был большой. Он к ним относился хорошо.

Галка, в которую он был влюблен со школы, с Борей жили на Гагарина на другом конце города. Они совсем не изменились – меньше чем он, даже по видимости; оставались такими же поджарыми, как ящерицы, вроде бы и работали там же. Боря сторожем в теплосетях – устоявших при всех сменах караула, Галка делала педагогическую карьеру в том же Дворце творчества юных, в который устроилась смотрителем при ёжиках. Она закончила пединститут без отрыва от производства. Возвысилась, кажется, до больших высот заведования всей секцией, то есть бесчисленными смотрителями самых разных кружков. Они (Галка с Борей в согласованный отпуск) как раз ездили – но не в Турцию, а в более экзотические страны. Видели маоистов в горах Непала. Видели и видели. Политикой они не интересовались – интересовались экзотикой. Боря – сохранивший свой хайр – бросил музыкальные упражнения, в пользу сначала радиовещания, а потом, когда появился, – интернет. Всё это в свободное от работы время – которого было: трое суток из четырех. Так же, как не давали себе труда расписаться, они не обременили себя детьми. Он их не видел.

Так же, как сказал давно о Ксюше (пропавшей) – не муж; совсем другой человек. «Я с ней впервые начал говорить». Так же о Галке мог сказать он. Галка – довольно-таки разбитная особа, еще в девятом классе флиртовавшая с половиной зрелых мальчиков параллели, почему-то – опять «не давала себе труда» – делать это с Матвеем. Вероятно, он для нее не существовал как потенциальный партнер. Так же было и потом – когда Матвей охладел к ней. Галкины узы были крепки, и любой другой, сделавший только намек на движение вбок, мог рассчитывать на удвоенное, сравнительно с прочими, охмурение. Тут она просто не обратила внимания. Иной раз заходили они с Борей, прогуливаясь поблизости, но Борю, самодовольного совсем на другой, чем сам Матвей, лад, он не любил, так что в компании из троих было двое скучающих – Матвей и она. Так всё и сошло. Вряд ли следует это отнести на счет Галкиной мудрости – то есть что-нибудь вроде того, что всегда понимала, что она – не она: лишь катализатор для давно готового, ждущего только случиться, процесса. Галка была глупа. То, что и нужно. Матвей говорил. Она молчала.

Он не помнил, слышал ли хоть раз ее голос – в разговорах с собой, ну хоть какое-то «да?» или «направо». Зато он помнил свой голос. Торопливо, захлебываясь, останавливаясь только чтобы вдохнуть – и тут же вновь обрушиться под лавиной рвущихся прозвучать мыслей. Вот что он встретил потом в Кате Дихтер – когда у самого это давно прошло – и ни у кого больше уже не встречал такой обращенной на всё существующее страсти. И ни с кем больше – кроме как с Катей Дихтер – он не ощущал это «прошло». Тут он пожалел. Еще бы. Так что он только и мог делать то, что ей было нужно – молчать; на свой, конечно, манер, попробуй-ка помолчи в письмах. Он мямлил, тужился, поддерживал подаренные ею с невозможной щедростью темы, и всегда чувствовал себя на целую молодую жизнь позади, а потом мягко, как мог, прекратил поддерживать ее своим вниманием – с твердой уверенностью, что она перенесет это так же безболезненно, как он свое к Галке охлаждение. Запнется, да; прервется на полузвуке, и будет мучиться в тишине, пока накопленная под напряжением страсть не прорвется, уже – в деле.

Матвей – хочется сказать «грыз ручку за столом». Да, ручек уже не было. Сидел за компьютером. Гостей не было.

Он работал – сверял перевод с французским переводом же с оригинала; правил, в режиме «записывать исправления», и в открытом в другом окне письме записывал спорные случаи со своими обоснованиями замен. Сейчас он прекратил работать. Он думал о Кате Дихтер: о ее безоглядном, как и всё остальное, рывке к православию, закономерном, но от того не менее фальшивом. Он сам проделал этот путь; тем меньше считал возможным предлагать ей вывод. Если она действительно так похожа на него, то, когда пройдет полный круг, они встретятся.

Но скорее всего нет. Что-то он не помнил возвращений.

Он перестал думать о Кате Дихтер, потому что думал о себе. С тех пор, как перестал курить, и до самого сего дня таскать свое тело было необычайно легко. Несмотря на выросший живот: но он был соразмерен всему остальному. Основной вес ушел в ноги. «Каменная задница» – сказала с восхищением молодая хиппи; необычайно женственная и милая, сталкиваясь с чем-то неведомым, в основном непримиримо противоречащим предыдущим ее стандартам и убеждениям, она – вся – становилась восхищением. Что не мешало ей потом – в письмах и статьях – грубить, иногда по-девичьи неумно.

А иногда и очень умно.

Она еле успевала за Матвеем. Двадцать лет назад, в пору филологических и смежных штудий, Матвей был неверующим христианином. Десять лет назад, работая на стройках, он был левым активистом. И здесь, и в Украине (в Украине было иначе, чем здесь). Сейчас, возвратившись к необременительной сидячей работе, он много гулял. Политическую эстафету приняли подросшие за это время новые юноши и девушки, с ними был он знаком. Сам не участвовал ни в «Еде вместо бомб», ни в стоянии с листовками у проходной единственного оставшегося в живых станкостроительного завода. Молодую хиппи это возмущало; Матвей возражал, что, как и прежде в религии, измерив и взвесив, выбрал между коллективным самообманом – и своим разумом и опытом. Нет, не «вышел на пенсию». «Команданте, ваши штаны скоро смогут ходить. – Что ж, я научу их и стрелять!» Но сперва пусть научатся ходить. Так говорит Каменная Задница. «Что же ты будешь делать, пока они будут учиться?» – Он поворачивал к реке.

Молодая хиппи не хотела учиться. «А чем копают веганы землю?» – интересовался Матвей. «Веганы копают ее вилами. А я землю не копаю». Она держала сайт, будучи сразу – идеологом, модератором и ведущим журналистом. Она хотела сразу стрелять. Причем в метафизическом смысле. – Ага, вот так всегда.

Матвей глянул в редактуру. Роман был про голландцев, путешествующих «автостопом» по Евросоюзу – свежак. Мировой желудок переварил и испражнился мэтрами нонконформизма: на видные посты; в официальный полусленг; усвоил и вторую волну, усердно подбирающую оброненное первой; и, пресытившись, икнул – чего бы пожрать. На первый план вышла дотоле никем не замечаемая скандинавская литература; прочие выступившие из-за широких спин предшественников последыши-европейцы. Тусклые цветы обочины. Их отличали завидное отсутствие осточертевших вопросов и необычайная скоропись вялотекущего сюжета. Полиция прикрыла коммуну, фактически уже распавшуюся внутри себя из-за эгоизма и гедонизма участников, обрадованно всплеснувшихся навстречу властно-общественному тренду – последней возможности для последних сохранить «хорошее лицо». Он исправил переводчиково «хорошую мину при плохой игре» – начав было объяснять в следующем пункте письма ответственному редактору, почему крылатые фразы уводят от географически и исторически иных, чем местные, смысловых конструкций. Все зачеркнул. Да, вот тут слово – эгоизм.

Теперь думал сразу о многих. О Кате Дихтер; о себе; о Кате Дихтер и о себе. Только о себе. Так себе Лао-Цзы, проповедующий познание вселенной не выходя за двери собственной конуры. Матвей не был тем, чем казался, и сейчас пытался решить, многим ли его обдуманное самоограничение отличается от наложенной ею на свою прыть епитимьи в виде целостной погребальной погребающей системы. Решил: не отличается совсем. Тогда – что? (он закрыл файл, поработает после) Разрушить перегородку в комнате и вместе с ней все устои; начать все с нуля? Он так уже делал много раз. Пойти в комитет по занятости населения. Устроиться на станкостроительный завод.

Пойти-ка погулять.

* * *

Девушка, чье имя не следует называть, чтобы не множить список, – о Матвее (не ему): «Толстый, спокойный человек». С нею не сошлись. Он этого инстинктивно избежал. Но самопознание. Он подумал (еще за компьютером): благодаря ей он понял – а) окружающие считают его добрым. С привычкой закорачивать многие пути (он когда-то шахматами занимался) сразу постановил не предпринимать действий для коррекции этого с тем, что в себе видел. Следующее можно было обдумать более внимательно. Вот это б) – то, что он сам знал об этой девушке; именно: она, инстинктивно же, будучи по меркам его и его знакомых материально обеспеченной, ищет спутника, способного удовлетворить ее запросы. То есть она трахалась со всеми. Но оставалась из них, лишь по видимости спонтанно, с некоторыми.

Это возвращало его к вопросу о детях. Теперь он решил – меряя шагами, вверх-вниз, холмы пространства, которое он знал и терпел – а новых путей не искал, – то, что у него их нет, следствие биологического выбора девушек – других и на другое нацеленных; но, получается, выбор единственный.

А это значило – он был прав в вопросе а) – не важно, что они там себе думают, и не стоило трудиться, быть как-то специально холодней или резче. Равно как ничего не значит его так называемый успех. Он им нужен для чего-то – для жизни, для направления и развития. В этом смысле все-таки преподаватель. Но сам по себе не может являться целью ни для какой женщины. Человек зрелый, до сих пор лишенный социального статуса – не так низкого – сколько зыбкого. Ускользнувший из всех систем координат эгоист. Вот это слово.

То есть в биологическом смысле он мёртв.

Матвей подпрыгнул над поребриком. Один раз он видел, собаку и ее хозяина. Собака – бультерьер, маленький плотный зверь. Он прыгал на поводке, как мячик. И так же, бежал за ним через дорогу, пружинил и отталкивался от земли человек! Вот торжество биологического восторга.

Открытие его развеселило – как всегда веселила умственная игра, сцепки, по которым пробираясь, как по воткнутым в отвесную стену крюкам, доползаешь до такого захватывающего дух вида! Как, с некоторых пор, не пугало и не тяготило автономное существование, достигнутый устойчивый договор между собой и средой. Терпим и сносен отделенный от себя в пользу всего, что не он, кусок. Он сам так сделал – сам. Достаточно решить, что сам; снять с другого невыносимую тяжесть ответственности за свое су… Сумасбродство. Тем более, что тот другой и не собирался тяжесть выносить. И она провисала в воздухе.

Тогда достаточно просто не отводить глаза; всё еще раз пройти самостоятельно. И взять на себя.

Тогда исчезает ноющее ощущение в области сердца, возникавшее всякий раз, как он думал про друга. Оно было хорошо – означало, что жив. Не друг – тот исчез так давно, что можно было записать его вместе с исчезнувшей Ксюшей. Из двух один. Уехал в Магадан. Но жив – он сам. Оно пропало. Боль больше не возникала. Взросление есть умирание; происходит по частям. И первым забываешь слово: «предательство». Друга нет; но Матвей воздвиг ему памятник. Сам поставил, сам решил. Памятник стоит, и уже ничего не означает, становится предметом интерьера. К тому же, оказывается это удобно. Такая открытая дверь, щель между собой и миром, в которую, этот мир, пищит, но – лезет. Иначе можно было задохнуться. А значит – спасибо ему. И больше ничего.

Сердце болело. Матвей с удивлением это отметил. С радостным удивлением. Жив, жив! Прыгая по лужам, он так, почти уже на бегу, влетел в автобус. Решение было мгновенным. Он засмеялся вслух, нашаривая и протягивая кондуктору мелочь. Опять, как в детстве, едет к любимой девушке всё обсудить!

На этот раз добиться ответа.

* * *

– Пришел Че Гевара, – сказал Борис. Он ничуть не удивился. Как будто каждый день к нему приходят Че Гевары. Между тем они с Матвеем не виделись не меньше двух лет.

В комнате – большая кровать и компьютерный столик. Матвей поискал, где сесть, не нашел и присел на угол кровати. Она податливо прогнулась под ним. Водяной матрас? Сколько он знал Борю, столько тот был горазд на неожиданные покупки. В школе щеголял в «Доктор-Мартенсах» – это когда за чешскими кроссовками ездили в Москву стоять в очередях. А он выменял их у каких-то заграничных панков. С которыми познакомился по переписке по адресу из журнала «Ровесник». И сам потом был панк. Продвинутый был парень.

Борис тем временем, повернувшись к Матвею жопой, щелкал мышью перед монитором. – Вот, смотри, – сказал он, не поворачиваясь.

Матвей посмотрел со своего места. – Красивая, – сказал. Это первое слово, которое он произнес здесь. За два года.

– А вот это. Это… – Фотографии сменялись на экране монитора. – Бомбей, – приговаривал Боря. – Смотри, какие коровы. Говнище там. На Ялту похоже.

Так могло продолжаться часами. – Стой, – сказал Матвей. – Вот эту останови. Кто это?

– Просто баба, – сказал Боря. – Это Сулавеси. Индонезия. В прошлом году. Там были соревнования их местных… катамаранов. Такие лодочки, очень легкие. Необычные очень – у них выступают с бортов в стороны… длинные такие палки с уключинами. Сейчас я тебе покажу… Смотри, вот это свинья – бабирусса. Смотри, какие клыки – как у мамонта! Она встречается только на Сулавеси. Больше нигде в мире.

– Где Галка?

– В школе. – Боря наконец повернулся. – А я тебя видел, – сказал он. – Из окна троллейбуса. Ты шел с какой-то бритой бабой.

– С какой бабой? – Матвей поискал и не вспомнил никого бритого. – Когда это было?

– Да на прошлой неделе. Может раньше.

– Это не баба. Это мужик.

– Пидорас, что ли?

– Ладно, – сказал Матвей. – Мне некогда.

– Так ты подожди, – Боря наконец отодвинулся от компьютера. – Чаю хочешь? Галка принесла пу-эр. Работаешь? Висишь всё? Снег, поди, с крыш сбрасываешь. Пролетарий наш.

– Я к Галке пойду. У меня нет времени.

– Она сейчас придет, – сказал Боря. – Я сидел недавно, посмотрел в окно. А там сбрасывал снег какой-то, таджик, что ли. Я посмотрел еще раз – а он упал. Веришь? Я видел, как он летит. С третьего этажа. Упал, встал и пошел. Сам видел.

– А зимой я знаешь что тут видел? Горностая. – Лицо Бори вдруг пошло морщинами в появившейся улыбке. – Пошел гулять в лес после работы. Жалко, фотоаппарата не было. – Боря сам себе умилился. – Горностая, надо же, – сказал он вместо Матвея.

– Ладно, не буду ждать. В другой раз зайду.

– А что тебе от Галки надо было? Вопрос какой? Ты скажи, может я знаю.

– Ты меня в школе помнишь?

– Ну, помню. Конечно. Как ты Галку охмурял. Все помнят.

– А она помнит? Как ты думаешь?

– А вот не знаю, – сказал Боря. – Возможно, что нет. У нее много было таких… покойников. Она это так называла. Ты это, что ли, хотел спросить?

– А Чистякова ты помнишь?

– Кто это? А, этот, из «НОМа».

– Из «Ноля». Нет. Тот Федор. Я про другого говорю.

Щелкнула дверь.

– Галка! – крикнул Боря. – Ты Чистякова помнишь?

* * *

Галка заглянула. – Сейчас, – сказала она, и закрыла дверь. Так же, как Боря, она не удивилась, не поздоровалась. Он не видел, ни в школе, ни потом, чтобы они и с Борей особо разговаривали. Два самовлюбленных человека. Они жили вместе больше двадцати лет.

Галина вошла. Она была в строгом жакете и короткой юбке, открывавшей не такие уж красивые ноги. Прямо при Матвее она стала переодеваться. Он отвернулся. Двухкомнатная квартира. Во второй комнате Борина мать. Мать на всех готовила, это все, что о ней знал Матвей. С Бориных слов.

– Чё ты сказал? – Галка была уже в халатике. Запахнулась и завязала пояс.

– Да это не я, это он сказал. Говори, – великодушно уступил Матвею Боря.

– Я пойду чай поставлю. – Галка вышла.

– Пошли в кухню, – предложил Боря.

* * *

Галка у плиты, к ним спиной. Достала из холодильника кастрюлю, включила газ. Чайник сразу же начал шуметь.

– Купил через интернет, – рассказал Боря. – В магазине нет чайников. Нашел один – в строительном – на самой верхней полке. Он там, наверное, стоял с Советского Союза. Такой чайник кондовый. Эмалированный, как кастрюля. С вот таким горлом. И стоит – четыреста рублей! Нет, спасибо. И полез в интернет. А там этих чайников – со свистком – от двухсот рублей – и до двух тысяч. И дальше. Я выбрал самый дешевый. Пошел потом, оказывается, у них тут служба доставки. Но доставка стоит триста. А оказалось, они тут рядом с нами. Я пошел – там такими буквами: «ЗАКАЖИ». Ну вот, я пришел забирать заказ. Смотрю – а этот чайник из фольги. Старый у меня был – он выкипал раз пятнадцать. Так что вода в нем уже становилась ржавая, пока закипала. А этот один раз выкипит…

– Не срал, – сказал Матвей.

– Что?

– Вспомнил. От моего дома к ВэСэЗэ. Там магазин на горке на повороте. Называется – «Ларсен».

– А, – сказал Боря. – «Улыбок тебе». Или еще – «Ленинград». Засунь два пальца в рот и скажи.

– Концерт группы «Ленинград», – сказала Галка. – Двадцатого у нас.

– С бабой этой, – Боря сморщился. – Я не пойду.

– Я пойду, – сказала Галка. – Шнур – мой кумир. – Она стрельнула глазами в них – наконец-то.

– Пошли погуляем, – сказал Матвей.

– Не пойду, – отказалась Галка. – Я с работы, устала.

– Тогда давайте водки выпьем.

– Он не пьет. – Действительно, Боря не пил совсем. Никогда не пил. Матвей забыл. – А у тебя есть, что ли?

– Нет. Я могу сходить.

– Идите в жопу, – сказал Боря. – Если хотите выпить, уходите. Я вообще спать собирался, если б он не пришел. Я со смены.

– Я сейчас поем, – сказала Галка Матвею. – И пойдем. У тебя деньги есть?

– Немного, – сказал Матвей.

* * *

Они вышли. Шел снег – которого не было. Он шел и таял. Галка, в берете и коротком пальто, как всегда подобранно и со вкусом. Снег сразу же осыпал ее. На ней он не таял. Руки она засунула – рука в руку. То есть в рукав. Матвей забыл, что хотел сказать.

– Возьми меня под руку, – предложил он.

Галка пожала плечами. Все-таки расцепила руки и вцепилась ему в локоть. Она жалась к нему.

– Только пошли быстрей, – сказала она. – У меня сейчас ноги промокнут.

Матвей понятия не имел, куда идти. В жизни не топтался по кабакам. Они просто шли по улице. Дома за домами. Когда они начинали здесь жить, с Борей, это был самый край города. Сейчас город потянулся сильно вперед.

– Поехали в центр, – сказала Галка, которой надоело. Она выпустила локоть Матвея и опять свела в замок руки.

В центре, на улице, которая раньше известно как называлась, а теперь носила комическое именование «Дворянской», кафе стояли вплотную.

Они спустились в подвал. Матвей выбрал наугад. Конечно, промахнулся – гремела музыка, уже с середины лестницы. Галка сразу подошла к стойке.

– Мне пива, – сказала она. – Подогрейте.

– Водки, – сказал Матвей, – сто граммов.

– Присаживайтесь, – сказал бармен. – К вам подойдут.

Они сели. Музыка орала так, что Матвей сомневался, что Галка что-либо сможет услышать.

– Здесь чаевые надо давать, – сказала Галка, – ты в курсе?

– Надо так дам, – сказал Матвей.

Подошла официантка. Молча она вручила каждому по меню в кожаной обложке. Матвей нащупал деньги в кармане. Слава, что он собирался зайти в магазин затариться на неделю. Дома-то еще деньги оставались, ничего.

Галка выбрала себе пива и сухари – скромно. Опять попросила подогреть. Матвей начал с водки. Потом они молчали. Песня кончилась, началась следующая. Им принесли заказ. Матвей выпил свою водку. Галка тянула пиво понемногу. Сухари оказались не сухарями, а целой горой промасленного хлеба, политого сверху сыром и майонезом.

– Хочешь? – Галка подвинула к нему блюдо. Матвей покачал головой. Водка была плохая.

– Девушка, – позвал он. – Принесите еще, пожалуйста, сто граммов. Такой же.

Галка глянула на него с любопытством. Пива у нее был – почти целый стакан. Принесли графин. Матвей налил себе на этот раз чуть-чуть.

Галка жевала сухари. – Ну как твои барышни? – спросила она с набитым ртом.

– Какие? – Матвей ждал, что водка подействует. Что-то не действовало. Он налил еще.

– Всякие, – сказала Галка.

Матвей выпил вместо ответа. Взял сухарь и зажевал. Такой же поганый, как водка. – Нормально, – сказал он.

– Что – нормально? – спросила Галка.

– Все в порядке, – сказал Матвей. Что-то стронулось внутри. – Слушай, – сказал он, – давно хочу тебе сказать. Двадцать лет примерно. – Он сам не заметил, как стал перекрикивать музыку. – Давай, уходи от Бори и пойдем жить ко мне.

Галка взяла сухарь. – Что ж ты не говорил? – спросила она. – Все бог, да дорога, да Диззи Гиллеспи. Возьми мне еще сухарей.

– Какой бог, – сказал Матвей. Он чувствовал себя очень трезвым. Он поднял графин, поболтал. Пиво Галкино было всё в сохранности. – Всё теперь по-другому.

– Что?

– Детей мне родишь, – сказал Матвей. – Ты.

– Я не могу, – сказала Галка. – У меня яичники.

– Хорошо, – сказал Матвей. Он повернулся. – Девушка! Можно еще водки?

– Ты нажраться хочешь? – спросила Галка. – Я тебя домой не поведу.

– Я редко пью. Кроме того, на меня не действует. До бутылки – безопасно. Я тебя потом проведу обратно, если захочешь. Это всё, что ты запомнила – бог, да Диззи Гиллеспи? Ты, видно, тогда много что понимала. Да и теперь не похоже чтоб что-то изменилось.

– Наезжаешь, – сказала Галка. – Ты и тогда наезжал, и теперь наезжаешь. – Она промокнула рот салфеткой. Пивом запила меланхолично.

– Не помню, чтоб я тогда наезжал, – сказал Матвей. Он вылил остатки водки из графина, и тут же официантка принесла новый. Матвей выпил. – Двадцать лет – это не срок. – Ясность мыслей была необычайная. – Бывает, у людей жизнь уходит, чтобы что-то понять. Я вот понял.

– На нас смотрят, – сказала Галка. – Спокойно. Это мои подчиненные.

Она поднялась. – Уходим.

– Подожди, расплатиться надо.

– Я в туалете.

Они пошли по улице. Графин Матвей держал в руке. Он рассчитывал, что денег, которые он оставил сверх положенного, должно хватить, чтоб покрыть унесенное. Можно было бы зайти в магазин за маленькой, но сейчас это было неуместно.

Он отпивал понемногу из графина. Галка косилась на него. Матвей пёр вперед как танк. Нет, как комбайн. К нему можно было прикрепить плакат «Мир-труд-май». Он молчал. Галка сама взяла его под руку.

– Давай сдадим хату и уедем жить на Гоа.

– Кому? – Матвей остановился. – Нет, чью хату?

– Твою. У Борьки мать живет, там сдать невозможно. Все хипаны на Гоа теперь живут. Ты же хиппи?

– Нет, на Гоа мы не поедем.

– Здравствуйте, Галина Сергеевна!

Матвей прошел вперед и там остановился. Галка позади него разговаривала с какой-то женщиной. Он огляделся. Вот так теперь будет всегда. Так? Всегда?

Он запрокинул графин и допил остатки.

Галка догнала его и взяла под руку. – Пошли, – сказала она, – скорей отсюда.

– Подожди. – Матвей огляделся, куда бы поставить графин. Но передумал. – Пошли. – Он двинулся вперед, размахивая пустым графином.

– Пошли к тебе.

Матвей остановился. – Может быть, лучше сейчас прямо к Боре зайти? Сказать ему.

– Что? – сказала Галка.

– Нет, правильно. – Матвей пошел. – Вообще не нужно туда больше заходить. Тебе. Надо будет – пусть приходит. Я ему всё объясню. Не маленькие.

– А вещи? – спросила Галка. Ее всё это забавляло.

– Ты что, с ума сошла? Ну вот смотри, тебя террористы похищают. А ты им – «вещи, вещи прихватите!» – Галка расхохоталась. Матвей чувствовал огромное возбуждение. – Вот – вещи. – Он показал ей графин. – Хочешь – пойдем сейчас на вокзал?

– Зачем?

– Незачем. Делать нужно то, что и делаешь. Ты работаешь – вот и работай. Тут революция через десять лет будет. Куда уезжать? Чтобы потом оттуда писать? «Письма из далека»? Жаль, что детей не может быть. Хотя и это не важно. Но нужно проверить. Ты к врачу ходила? Хочешь, вместе пойдем. Завтра.

– Ты какой-то дурак, – сказала Галка. – В сорок лет детей не рожают.

– Не важно, – повторил Матвей утерянную мысль. – Детей хватит. Они все время рождаются. К тому же, у тебя есть. Свои, чужие, без разницы. У меня нет этой потребности. И не потому, что родителей не было. Я наблюдал – смотрел за теми, нормальными, у которых родители были нормальные. Что-то это им не сильно помогло. Но если тебе нужно.

– А вот скажи, – сказала Галка. – Почему люди – вот такие, как ты. Спокойные, надежные. Они всегда толстые. А?

Матвей остановился. – Толстый, спокойный человек, – процитировал он. – Так одна девушка сказала.

– Опять девушка!

– Нет. Никаких девушек. Но мыслительные штампы. Я вообще не видел никого более спокойного, чем твой муж. Ну, Боря.

– Да ну… Борька – спокойный? Это сплошная истерика. Я вообще не понимаю, почему я от него до сих пор к маме не ушла. Каждый день собираюсь.

– Бори тоже нет, – сказал Матвей.

Они пришли.

* * *

– Нет, есть, – сказала Галка. Они пили чай. В кухне.

– Я сейчас часто вспоминаю один эпизод. Это когда он был рок-идол. Он тогда еще играл фашиста. Это только отчасти была игра. Борька же на самом деле всех презирает. Всегда презирал. Мальчик-ботаник, без реальных оснований возвыситься. Так что это словно специально для него было придумано. И время еще подошло. Все же на Москву глядели – аж шеи выворачивали – а тут им заинтересовалась Эля Шмелёва. Шайба в Москву ездил, возил демозаписи, и она сразу пальцем ткнула – вот. На самом деле он тогда переиграл сверхчеловека. Думал, теперь всегда так будет. Ему надо было к этой Эле с поклоном, а он сохранял возвышенный вид – играю, мол, помаленьку. Но Шайба тогда тоже на него ставку сделал, его это так впечатлило. Что наши могут кого-то в Москве поразить. И вот Шайба устроил ему концерт, в ДэКаВэСэЗэ. Народу набилось – пэтэушники эти, пьяные. По жизни они бы ему, ботанику, морду били – а тут он на сцене, над всеми на два метра. И вот Боря стоит, типа настраивается. Зал гудит, начинай уже! Все идет по плану! Им-то без разницы – Эля там или Летов, им нажраться и поорать.

И тут он кидает в зал дымовые шашки. Штук шесть, одну за другой в проходы. И в тот же миг свет гаснет.

Это они с Шайбой так придумали.

Никто и не понял ничего. Все ломанулись к дверям. А двери закрыты. Я тогда на балконе стояла, меня предупредили. Хотя и мне про двери Боря не сказал. Но страшно, реально. Они на самом деле по краю ходили – еще чуть-чуть, и трупы были бы. Норд-Ост. Но они успели. Дверь распахнулась. Панки очумелые на улицу вынеслись.

А там Боря стоит. Шайба все усилители, всё, заранее на улицу вынес. Еще пару дымовых шашек, прожектор. И Боря им спел. Одну песню, потом всех свинтили. Это был триумф. Шайбу с таким грохотом тогда из ДэКаВэСэЗэ выперли. И больше Боря уже так никогда не поднимался.

– Мне неинтересно про Борю, – сказал Матвей.

– А мне интересно, – возразила Галка. – Я с ним всю жизнь прожила. Жизнь-то позади. И я не понимаю – почему? Ночью проснусь, думаю – почему с ним? Не с другим кем-нибудь? С тобой, например?

– Я тебе не подружка, – сказал Матвей. – Слушать про твоих мужиков.

– А что ты хочешь? Фить-фить? – Галка сделала кольцо из пальцев. Сунула указательный палец и поводила: туда-сюда.

Матвей встал. Сходил в комнату, принес матрас и подушку. Кинул в кухне в угол. – Я здесь спать буду, – сказал он. – А ты можешь там.

– Я пошутила, – сказала Галка. – Я сейчас пойду. Мне завтра на работу. У меня там вся косметика, всё.

– Давай еще поговорим.

– Говори.

– Жизнь не позади. У меня нет. Ни разу не было. Всё идет. Иногда стопорится. Но это только к перемене направления. Делать надо то же самое. Вот чаша. – Он взял со стола графин. Открыл створку кухонного шкафчика, поставил на верхнюю полку. Закрыл. – Чем наполнить. Чаша одна. А потечет поток – совсем другое.

– Потому что у тебя другие часы, – объяснила Галка. – У баб вообще все по-другому. Гораздо короче. Это только по-видимости мы там… ну, одноклассники. А на самом деле. Мы люди даже разного поколения. Тебе нужно выбрать девчонку двадцатилетнюю. Вот ей это будет понятно.

– Ты Чистякова помнишь?

– Кого?

– Это мой… – Матвей поискал слово. – Мистер Хайд. Инь – ян. Он был плохой, я хороший. Теперь, когда он пропал, уже очень давно, я за двоих. Я и плохой, и хороший.

– И что?

– Ничего. Хотел узнать – кто-нибудь еще помнит? Кроме меня? Я с такой силой оттолкнулся – сам чуть не улетел. А сейчас не пойму. Было ли от чего отталкиваться-то? Или это всё тоже был я? Ясам Яодин? Сам себе захотел, сам сделал харакири, кишки вынул, сам потом вставил и зашил обратно.

– Тогда помню, – сказала Галка. – Вот с ним я могла быть, – сказала она оживленно. – Вместо Борьки. Мы с Белкой ездили к нему. На твою дачу. Здорово, что ты мне напомнил! Как это было всё интересно. Ты мне просто возвратил молодость! Я и забыла, что в моей жизни было всякое такое. Значит, не совсем я еще пропащая. Что с Белкой, ты не знаешь?

– Работает на телевидении. Помощником режиссера, чем-то таким. Папа ее туда устроил. Какой-то охранник он там… или вахтер? Я ее встретил, когда тут была постановка… о выборах.

– Белка – и на телевидении! – Галка засмеялась. – Я бы ее больше, чем техничкой, не приняла. Слушай, как интересно встречать старых знакомых! Если бы ты не пришел, я бы завтра пошла на работу, как всегда, как день и год назад. А теперь нет. Я еще может устрою им приподвыверт. Ты прав, ничему не конец! А давай водки выпьем. За это? Мы же собирались. Ну, где твой графин?

– Надо на улицу идти, – сказал Матвей. – Подождешь? У тебя носки промокли.

– Давай, одна нога здесь, другая там. Я пока квартирку посмотрю. Тут что-то изменилось с последнего раза?.. И я поставлю ботинки на батарею сушиться.

* * *

Одиннадцать часов. Куда идти? Он пошел от дома наугад. Кучкуется компания возле кафе – но хватит одного графина – компания галдела позади. Так идти, вперед и вперед, и никогда не возвращаться, оставив за спиной в квартире женщину, носящую облик его первой любви.

Он подумал еще раз то, что подумал, и отмахнулся как от профессиональной деформации, вызванной редакторской работой. Оснований вернуться – никаких, кроме произнесенного им вслух слова. Но в этом случае и нет никаких других оснований. Людей на улице, кроме той компании, никого. Он резко повернул.

– Вы не знаете, где водки в это время можно купить?

Ему подсказали ларек через остановку, в том направлении, куда он и шел. С водкой в кармане куртки он вернулся обратно. Подходя к дому, поискал свет в своих окнах. Света не было. Снега, кстати, тоже не было. Он счистил мокрую массу ногой со скамейки у подъезда, сел, отвинтил пробку и выпил из горла. Каменная задница. Не промокает. Выпил еще. «За это». Если она там, то она и будет там. А если ее там нет, то ее уже нет. Он подождал, пока все, кроме него, не растаяло в алкогольном звоне, и выпил еще раз. За это.

* * *

– Я сплю, – сказала Галка в темноте. – Иди сюда.

* * *

Они проснулись на полу, на матрасе, в гостевой комнате. – Хорошо погуляли, – сказала Галка. – Вся жопа в смоле.

Матвей, прикрывшись одеялом до пояса, молча наблюдал за тем, как она носится по квартире, хватая и бросая свои вещи. Когда это происходило уже десять минут, спросил:

– Опаздываешь?

– Не то слово, – огрызнулась Галка. – Уже можно никуда не идти.

– Тогда сядь. Я сейчас схожу в магазин.

– За водкой?

– За едой. Я вчера собирался. В доме ничего нет. Если, наоборот, еще успеваешь, я сейчас сделаю яичницу.

Галка перестала метаться. Посмотрела на него.

– Да, ты изменился. Я тебя не таким помню.

– Я тебя тоже. – Матвей вдруг улыбнулся. – В смысле, люблю.

Галка, в юбке и лифчике, села на матрас. Вдруг заплакала.

– Бо-орю жалко.

Зазвонил телефон. Через пять звонков перестал. Через минуту зазвонил снова. Матвей встал, надел трусы, ушел за перегородку.

Галка плакала и слушала.

– Нет, – говорил Матвей. Он сказал это четыре раза разными словами. Потом: – Ну позвоните позже. В два часа.

Он вышел.

– Работодатели, – объяснил он. Посмотрел на Галку.

– Ну, одевайся тогда. Иди к Боре.

Галка шмыгнула носом. Вдруг моментально скоординировалась.

Пошла в ванную. Вышла умытая, потускневшая сравнительно со вчерашним днем. – Хорошо выгляжу? – спросила, отставив ногу. – Я на работу пойду.

– Я тоже, – сказал Матвей. – Вчера должен был сдать. А там ждут.

– Мобильник у тебя есть?

– Не пользуюсь. Позвони с домашнего.

– С работы позвоню.

Она накинула жакетик.

Матвей встал, проводил ее до прихожей.

Галка одевалась.

– Деньги есть? – спросил он.

– Доберусь. – Галка мотнула головой.

Матвей остался один. Походил по комнате, убрал матрас, бутылку отнес в кухню и поставил в мусорное ведро, вынес матрас, сваленный в углу кухни, тоже убрал. Упал, отжался. Встал, пошел, сделал чай. Перенес его в маленькую комнату, вышел и вставил диск в проигрыватель в гостевой. Маккартни 2005 года, «Хаос и созидание на заднем дворе». Вернулся, сел за стол.

Content

Трамп Эна Леди Джейн