Идегей

Татарский народный эпос в переводе Семёна Липкина

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

О Токтамыш-хане, о ссоре его с Аксак-Тимиром, а также о том, как Токтамыш-хан приговорил Кутлыкыю-бия и его сына Идегея к смерти.

В стародавние времена,

Там, где была нугаев страна,

А предком Нугая был Татар[1],

Там, где стольный Сарай[2] стоял,

Там, где вольный Идиль[3] бежал,

Там, где город Булгар[4] блистал,

Там, где текла Яика[5] вода,

Там, где была Золотая Орда,

Там, где жили кыпчак и булгар,—

Ханствовал над страною татар

Хан по имени Токтамыш.

Кто был ему друг — того любил.

Кто был ему враг — того губил.

То, чем владел он, были стада.

То, что имел он, были рабы:

В муках текли их года.

Ходила молва из края в край,

Хвалила город его Сарай:

Сотни башен взметнулись там,

Восемьдесят улиц там!

Алтын Таш[6] — Золотой Дворец.

Лёг на жёлтый мрамор багрец.

Славой он был восьми стран —

Не этим дворцом гордился хан.

Сокол охотничий был у него,

Чёрный сокол Тюкли Аяк[7].

Сокола, чьи могучи крыла,

Хан запускал с луки седла,

Чтобы летел, добычу зажав.

Славой он был девяти держав.

А хан Токтамыш был таков:

Белый конь под ним — на земле,

Чёрный сокол пред ним — на седле.

Над гладью неисчислимых озёр

Следил за добычей ханский взор,

Следил, как птицы ручные летят.

Таков был этот азамат[8].

За струёю — речная струя,

За рекою — река Сыр-Дарья,

За Сыр-Дарьёю — Самарканд.

Самаркандом Тимир владел,

Шах-Тимир, державы глава.

Он Токтамышу письмо написал,

Были в письме такие слова:

«Если привольна Яик-река,

Если Идиль-река широка,

Если реки подвластны тебе,

Если за реками — Кук-Тубе,

Если стоит Сарай в Кук-Тубе,

Если ты в Сарае сидишь,

Если ты — хан Токтамыш,

Если тебе я подмогой был[9],

Если ты тот, кто когда-то пил

Лишек моего кумыса,

Если сокол сидит у тебя на шестке,

Чёрный сокол Тюкли Аяк,

Если вблизи и вдалеке

Славой он стал девяти стран,

Славой, гремящей из края в край,

Сокола мне передай!»

Письмо прочёл Токтамыш-хан.

Письмо прочёл, письмо свернул.

Налево один раз взглянул,

Направо один раз взглянул.

Вошёл в его сердце холодный лёд,—

Как сталь благородная, он посинел.

Вошёл в его сердце жаркий огонь,—

Как железо холодное, он потемнел.

Так раскалился добела.

Ответное письмо написал,

И речь его такой была:

«Речная струя, живая струя,

За той рекою — Сыр-Дарья,

За Сыр-Дарьёю — Самарканд.

Если ты — хромоногий Тимир,

Ты, из рода Бырласа[10] эмир,

Если ты в Самарканде сидишь,

Если я в Сарае сижу,

Я — хан Токтамыш;

Если зову я отцом — Туйгуджу[11];

Если мой прародитель — Чингиз;

Если мой сокол Тюкли Аяк

С высоты бросается вниз,

Вверх взлетает, добычу зажав;

Если славой он стал девяти держав,—

Твоим не будет он, Шах-Тимир!

Великий и строгий Шах-Тимир,

Эй, хромоногий Шах-Тимир!

Сокол есть у меня другой,

Белый сокол — Буз Туйгын[12].

Эй, Шах-Тимир с короткой ногой:

Белый сокол не будет твоим!

Третий мой сокол — сокол плохой.

На мышей охотятся с ним.

Эй, Шах-Тимир, мечом не грози,

Если зубы сильны — камень грызи,

Третий мой сокол, бидаяк[13],

Пусть будет твоим, Тимир-Хромец!»

Словам конец — и письму конец.

Луна погасла — кончился день.

Кончился день — упала тень.

Год прошёл, луга расцвели.

На озеро Чирули

Птицы слетелись со всех концов.

От сокола Тюкли Аяк

Самка вывела двух птенцов.

Прозрачными стали утра.

Охоты приходит пора.

Сокольничьего Токтамыш зовёт:

«Сокольничий Кутлукыя!

Чёрный мой сокол — гордость моя —

Мне подарил двух соколят.

Дай, испытаю, как полетят».

Тот вернулся быстро весьма,

На шее — шёлковая тесьма,

Свисают оба конца.

Трепещут у него в руках

Два одинаковых птенца.

Ни одного Токтамыш не взял,

Посмотрел на них и сказал:

«Эй, Кутлукыя, бий Кутлукыя!

Если владыкой считаюсь я,

Если я — хан Токтамыш,

Если мой дом — Булгар и Сарай.

Если мой сокол — Тюкли Аяк,

Если за соколом ты следишь,—

Его птенцов мне отдай!»

Склонился пред ханом Кутлукыя,

Снова подал ему птенцов,

Напоминающих близнецов —

Двух одинаковых детей.

И взял их на этот раз Токтамыш,

Посадил их на кончики ногтей.

И хан Токтамыш взметнул одного,

Чтобы сбросить на жаворонка его.

Другого на селезня сбросить хотел.

Но первый птенец не полетел

И второй птенец не полетел.

Крикнул тогда хан Токтамыш,

От гнева задрожав:

«Если мой сокол Тюкли Аяк

Завистью стал девяти держав;

Если соколом я прославлен был;

Если к соколу ты приставлен был.

Зачем же ты мне суёшь

С безволосыми лапками птенцов,

С кончиком клюва плоским, тупым.

Зачем мне моих птенцов не даёшь?

Считаешь меня слепым?

Себе возьми этих птенцов.

Их породил бидаяк!»

Кутлукыя отвечал так:

«Великий мой хан, владыка мой хан!

Чёрный сокол Тюкли Аяк

Славой стал девяти стран,

Охотничьим соколом твоим.

Но ты вчера стал седым,

Сегодня он стал седым,

Хилым он стал стариком,

И кажутся нам его птенцы

Рождёнными бидаяком.

Рок таков проклятый его,

Но эти соколята — его!»

Встал тогда повелитель страны.

Словно уголья — красны,

Кровью налившись, стали глаза.

Так разразилась его гроза:

«Устроен этот лживый мир,

Оказывается, так:

В Самарканде — Тимир-эмир,

В Белом Сарае сижу я.

Сокол мой — Тюкли Аяк.

За соколом ты, Кутлукыя,

Приставлен следить всегда.

Но два яйца из гнезда,

Оказывается, вынул ты.

Яйца бидаяка в гнездо,

Оказывается, подкинул ты.

Племя сокола моего

Отдал Тимиру, чтоб сгинул ты!

Держи ответ: отчего

Ханский закон отринул ты?»

Ещё сказал Токтамыш-хан:

«Эй, Кутлука, эй, Кутлука,

Суть твоя грязна и низка,

Чьё это время теперь у нас? —

Токтамыша время сейчас!

Эй, Кутлука, держи ответ.

Много Тимир чеканит монет,

Много чеканит монет золотых,—

Продался ты за одну из них!

Сделал ты две головы из одной,

Сделался двум владыкам слугой

Держи ответ, Кутлукыя!»

Держал ответ Кутлукыя:

«Эй, великий мой хан, владыка мой хан!

Если б Тимиру я отдал себя,

Шаху-Тимиру я продал себя,

Сделал бы две головы из одной

Сделался я бы двум ханам слугой,—

Было б мне суждено пропасть.

Если твоя низвергнется власть,

То несчастлив буду и я.

Ты — мой хан, я — Кутлукыя,

Участь твоя — участь моя!»

Неслыханным гневом обуян,

Закричал Токтамыш-хан:

«Эй, Кутлука, эй, Кутлука!

Суть твоя грязна и низка!

Чьё сильно племя? — Племя моё!

Чьё ныне время? — Время — моё!

Взял я в руки держав судьбу!

С алмазной бронёй на лбу

Молодой двукрылый птенец —

Золотой Чингиза венец —

Разве не на моей голове?

Прародителя славный дом,

Чингиз-хана державный дом

Разве не у моих ног?

Словом неумолимым твёрд,

Данью многоплеменной горд,

Повелитель множества орд,—

Разве я сам — не Чингиз,

Разве не владыка владык?

Разве не владею страной

В шестимесячный путь длиной?

Как же посмел сказать твой язык,

Что моё всевластье уйдёт,

А к тебе несчастье придёт? —

Суть объясни мне твоих речей!»

Не поднимая очей,

Высказать всю правду решив,

Руки сперва на груди сложив,

Ответил Кутлукыя:

«Моё дело — сказать, мой хан.

Твоё дело — внимать, мой хан.

Кук-Туба — сердцевина Земли.

Здесь дворец властелина Земли.

В довольстве жил в Сарае народ

Четверо было здесь ворот.

Приходил из далёких стран

За караваном караван.

Выйти не успевал из ворот

Шумный людской круговорот:

Города окружив лицо,

Двигалось замкнутое кольцо!

Шёл дождь или бури слышался крик,—

Но с ямом[14] спешил сюда ямщик.

Смело скакал сюда ездок,

Даже если был одинок,

Пищу находил и покой

На широкой дороге ямской.

Скачет — земля спокойна кругом.

Ляжет на отдых — земля, как дом.

Ничто не грозит жизни его.

Счастье, мир — в отчизне его.

Непобедимой была страна,

Неистощимой была казна.

Бедному люду в те времена

Весь доставался доход.

На лугах умножался скот.

Люди в стране теряли счёт

Запасам монетным своим,

Богатствам несметным своим.

Что ж видим, приблизившись к нашим дням?

Этих богатств не хватило нам!

Эй, владыка-хан, великий хан!

Править умел бы ты страной,

Мощной владел бы ты казной,

Не терпел бы народ мытарств.

Вспомни: была Золотая Орда,

Белая[15] Большая Орда,

Путём шестидесяти государств,—

Теперь караван не входит сюда,

Верблюд не знает твоих ворот,

В долю купец тебя не берёт,

Монет не находит для тебя.

Не значит ли это, великий хан,

Что власть уходит от тебя?

Скажу, не страшась твоей руки:

Сары-Тау, хребет реки,

Был домом, где обитал мой народ.

Мой народ убавил ты.

Дважды переходить Идиль

Мой народ заставил ты,

И там его не оставил ты:

В бестравные солончаки,

В бурые, глинистые пески

Мой народ отправил ты,

Мой многоглавый город Кум-Кент

Сделал песком[16], обезглавил ты!

Эй, владыка-хан, великий хан!

У кобылицы два соска:

Если один пропадёт,

Не будет в другом молока.

Вот верблюд двугорбый идёт.

Если горб один пропадёт,

Силы не будет в другом.

Лишил ты мой народ земли,

У него, значит, счастья нет.

К врагу твои птенцы перешли,—

У тебя, значит, власти нет!

Если я на старости лет —

Сделал две головы из одной,

Стал я двум владыкам слугой,

То, значит, справедливости нет,

Правды нет в державе твоей,

Если ты голову можешь отсечь,

Можешь в крови вымазать меч,—

Ханский меч, Токтамыш, приготовь:

Вот моя голова, моя кровь!»

Перед ханом, слов не тая,

Пал на колени Кутлукыя.

Хан Токтамыш сказал в ответ:

«Гай, татарин ты, гай, татарин ты!

От мангыта[17] рождённый на свет

Нечистый, нагульный татарин ты!

Вчера твоя жизнь — быль.

Сегодня — пепел, пыль.

Вчерашний бий[18] сегодня умрёт.

Уничтожу я весь твой род!»

Двух биев позвал Токтамыш.

С Дюрменом пришёл Чакмагыш.

Сказал Токтамыш-хан:

«Эй, Дюрмен, бий Дюрмен!

Ты возьми свой бердыш,

Кинжал обнажи кривой

Над вражеской головой!

Кутлукыя — лже-бий:

Голову ему отруби!

Была у него жена.

Пери[19] была она.

Подарила ему дитя,

К своим потом улетя.

Найди и убей дитя!

А ты, бий Чакмагыш,

К юрте его поспешишь.

Кресало — имя твое[20],

Так высеки пламя своё!

Кутлукыя — подлый бий:

Дом его разруби,

Разрубив, сожги в огне!»

Стоявший в стороне

Славный бий Джантимир,

В стране своей — старший пир[21],

Отец шести сыновей,

Воспитатель ханских детей,

Советчик в ханских делах,—

Старцем уважаемым был,

Мужем почитаемым был.

Нуждались в его словах

Молодые и старики.

Голенища его широки!

Хан его ставил высоко!

С Кутлукыя, в юные дни,

Кровью окрасил он молоко,

Побратимами стали они[22].

Колено пред ханом он преклонил:

— Владыка мой хан, великий мой хан!

Что останется, если земля уйдёт?

Народ без земли останется!

Что останется, если уйдёт народ?

Страна без людей останется!

Что останется, если страна уйдёт?

Матери молоко останется![23]

А если и молоко пропадёт?

Язык, сосавший белую грудь,

Язык сладкогласный останется!

Язык пропадёт, уйдут слова —

Письмо мудреца останется!

Погибнет мудрая голова,

Но кровь в потомстве останется!

А если потомство погубить,

Всё поколение перебить,

Чужеземец в стране останется!

Судьбою сражённый навсегда,

Потомства лишённый и гнезда,

Блеющий, как дурной баран,

Хан одинокий останется!

Великий мой хан, владыка мой хан!

Кутлукыя — сокольничий твой.

Смилуйся над его головой!

Один из предков его

Врагом-губителем был,

Другой из предков его

Другом-воителем был,

Один из предков был раб,

Другой — правителем был,

А старший дед — Туклас Ходжахмет —

Пиром-святителем был.

В рабстве жил один его дед.

Бием был другой его дед.

Раб ошибётся, бий простит.

Бий ошибётся, хан простит.

Во имя моих старых лет,

Хан мой, прости вероломство его.

А не простишь вероломство его,

Тогда прости потомство его,

Крови ребёнка не проливай,

Смерти ребёнка не предавай!

Так говорил Джантимир-бий.

Не принял владыка эти слова.

Был гнев его крепок, милость — слаба.

Славен стольный град Сарай,

Восемьдесят улиц там,

Сотни башен взметнулись там,

Выше всех — Алтын Таш,

А за ним — Салкын Таш[24],

Место, на котором казнят,—

Виноват ли, не виноват!

Соизволил хан приказать

Сокольничего связать,

На лобное место привести.

И на закате долгого дня,

Около большого пня

Кутлукыя на колени стал.

Бий Дюрмен секиру достал,

Секира блеснула едва,—

Упала с плеч голова.

Не принял хан Джантимира слова,—

Не думал ему Джантимир уступить.

Понял он сразу, как поступить.

Направил путь к юрте своей.

У Джантимира шесть сыновей.

Шестой сын — Кубугыл.

Взял он родное дитя,

В дом Кутлукыя поспешил,

Сына в колыбель положил.

Широки голенища его!

Сына бедного Кутлукыи

Спрятал у себя в сапоге,

Принёс в своё жилище его.

После него Дюрмен пришёл.

В колыбели дитя нашёл.

Крикнул он в тихом жилье:

«Для чего тебе ходить по земле?

Лучше пусть ходит ханский приказ.

Секира, коснувшаяся отца,

Пусть и тебя коснётся сейчас,—

Пройдёт через шею-волосок!»

Так ребёнка смерти обрёк,

Так был убит Кубугыл.

Пришёл Чакмагыш — дом разрубил,

Сухую траву поджёг.

Ханский приказ по земле не пошёл,

А если даже пошёл,—

Дальше Бога приказ не дошёл.

Окровавившая сердца,

Обезглавившая отца,

Секира, что была тяжела,

Сына убить не смогла,

Ребёнка судьба оберегла.

Вместо него умер другой.

Умер ханский приказ.

Бог невинного спас.

Жизнь его была дорога.

Вынув ребёнка из сапога,

Так сказал Джантимир:

«Вступай, без роду, без племени, в мир!»

И дал ему имя: Идегей[25].

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

О том, как Идегей рос под именем Кубугыла и стал судьёй при дворце Токтамыш-хана.

У Джантимира шесть сыновей,

Шестой сын — Кубугыл.

В дому Джантимира Идегей

Рос под именем Кубугыл.

Минул один год ему —

Стала разверзаться земля,

По которой он проходил.

Минуло два года ему —

Стала его принимать

Самая почтенная знать.

Стал он словом своим исцелять,

В слове его была благодать.

Минуло три года ему —

Начал он книги читать.

Четыре минуло года ему —

Удивлял он всех своим письмом,

Поражал он всех своим умом,

Прославился на целый свет.

Пять ему исполнилось лет —

Стал он главой семьи своей —

Пяти джантимировых сыновей.

В шесть — он ловким стал ездоком.

В семь — он сделался метким стрелком,

В восемь — силачом знаменитым стал.

В девять-десять — джигитом стал.

Степью шёл — раздвигалась трава,

Возникала степная тропа.

Шёл в горах — поднимался прах,

Впадина возникала в горах.

В одиннадцать лет — словотворцем стал,

За бедных людей — ратоборцем стал.

Мужем стал он в двенадцать лет,

Во всём народе славен был

И Алпамышу[26] равен был.

И тогда Идегей сказал:

«Мужем я стал, — поддержу народ,

Ибо я для народа — оплот,—

Земли коснулся затылок мой.

Да видит народ от меня добро.

Седой отец меня воспитал,—

Да видит отец от меня добро!»

За табуном следил он в горах,

Был чабаном на сочных лугах.

С ягнятами он степью ходил.

На теле отрепья носил.

Удивлялись его уму,

Воздавали почёт ему.

Безлошадному был он конём.

Заблудившемуся — путём.

Был он жаждущему — питьём.

Был он страждущему — врачом.

Одинокому был он мечом.

Посохом для пешехода он был.

Опорою для народа он был.

В четырнадцать — мудрости был сосуд.

Четырнадцать запутанных тяжб

Разрешил его правый суд.

И тогда хитроумный Кин-Джанбай,

Седой, многодумный Кин-Джанбай,

Шесть изо рта выпускавший письмён[27],

Шесть понимавший чуждых племён,—

Колено, придя, пред ним преклонил!

В пятнадцать лет созвал Идегей

Девяносто сыновей

Девяностоглавой орды.

Молвил: «Вступим в борьбу сейчас.

Если я одолею вас,—

Стану я над вами главой.

Одолеет меня один из вас,—

Станет он главой надо мной!»

Идегей, сказав так,

Свой простой снял кушак,

Как знамя, над площадью вознёс.

Начал борьбу Идегей.

Девяносто сыновей

Одолеть его не могли,

Всех Идегей одолел.

Побеждённым он повелел

Снять одежды, в кучу сложить,

И речь такую повёл:

«Это — Токтамыша престол.

Я сяду, вы будете мне служить».

И потом сказал Идегей:

«Тот, кто скачет среди травы,

Кажется, — хан Токтамыш.

Не склоните пред ним головы.

Если „салям“ не скажет он сам,

Первыми не говорите „салям“».

Вот на сивом коне Токтамыш

Показался вдалеке.

Сокол на седельной луке,

А вокруг степная тишь.

Подъехал он к айдале[28].

Увидал, подъезжая, ребят —

Девяносто их, а один

Восседает, как господин.

Он подъехал — они молчат,

Саляма не говорят,

Не склоняют пред ним головы,

Не ложатся среди травы.

Сказал хан Токтамыш:

«Девяносто вы сыновей,

Не найти благородней, знатней,

Но благородство чуждо вам:

Первыми не говорите „салям“,

Не склоняете головы.

Кто из нас старше: я или вы?»

Идегей, слегка вперёд наклонясь,

На правую руку облокотясь,

Токтамышу так отвечал:

«Вначале был старше ты.

Мы будем старше потом.

Ты сам убедишься в том.

Девяносто при нас парней.

Если возраст их подсчитать,

Сколько им лет и дней,

Выходит, что старше — мы,

И нет превосходства у тебя,

Да и нет благородства у тебя:

Первым не поклонился нам,

Первым ты не сказал „салям“.

Оказался непочтительным ты,

Ай, непочтительным ты!»

Великий хан Токтамыш

Налево один раз взглянул,

Направо один раз взглянул,

Ответа найти не сумел,

Назад коня повернул.

Вступил он в ханский чертог,

Покоя найти не мог.

Лёг в постель — не заснул.

Сна не ведал три ночи он.

Не смыкал свои очи он.

Не выходила из ума

Дума тревожная весьма.

Там, где кончался луг,—

Голо в степи вокруг.

Сидят девяносто парней,

Один другого знатней,

Но превыше всех Идегей,

Ибо умных он был умней,

Ибо честных он был честней,

Говорил о нём так народ:

«Он — прибежище для сирот,

Безлошадному стал он конём,

Заблудившемуся — путём,

Хлебом для голодного стал,

Кровом для безродного стал».

Среди девяноста детей

Был сын Дюрмена Урман.

В душе его жил обман.

С детских лет воровство

Было занятьем его.

Он воровал у детей

Игрушечных лошадей.

Трижды крал — не был пойман Урман.

В четвёртый раз был пойман Урман.

Девяносто знатных детей,

Порешив покончить со злом,

Идегею били челом:

«Вора следует наказать!

Соизволь, судья, приказать:

Арканом волосяным

Злодея к скале привязать,

Голову отрубить ему».

Из девяноста своих парней

Приказал Идегей одному

Сделаться палачом.

Был палачом обезглавлен вор.

Стал известен в стране приговор.

Злом наказано зло,

Возмездие быстро пришло:

Бий Дюрмен потерял дитя.

У парней, секирой блестя,

Вырвал он мальчика-палача.

К хану привёл, за собой волоча.

Токтамышу бил он челом:

«Если я сам — бий Дюрмен;

Если мой сын — бий Урман;

Если сына моего

Обезглавил этот злодей,—

Что мне делать с кровью его,

Что мне делать, великий хан?»

Лежавший пред ханом на земле,

Встал и сказал палач-мальчуган:

«В поле вольном, на айдале,

Нас девяносто и один.

Кубугыл — наш господин.

Я выполнял его слова.

Чем же повинна моя голова?»

Позвал Идегея Токтамыш.

Сказал Идегею Токтамыш:

«Эй, Кубугыл, Кубугыл,

Отца хорошего сын!

За жеребятами ты следил,

Степью с ягнятами ты бродил,

Джантимира сын Кубугыл,

Зачем ты сына Дюрмена убил?»

«Великий хан! — сказал Идегей.—

Таков закон в державе твоей:

Если, трёх укравших коней,

В четвёртый раз попадётся вор,—

Повелевает твой приговор

Вору голову отрубить.

Так и я велел поступить.

Пойман Урман в четвёртый раз.

Мой приказ — это твой приказ,

А дальше будет, как повелишь.»

С места встав, сказал Токтамыш:

«Эй, Дюрмен, верный мой страж!

Этот юноша, Кубугыл,

Твёрдо, правильно поступил.

Он закон соблюдает наш.

Нам ли судить сурово его?

Слово хана — слово его!

Четырнадцать запутанных тяжб

Он распутал на айдале.

Знаменит он в моей земле.

Девяносто детей поборов,

Стал он у них на челе.

Суд его наказует воров.

Мой закон — основа его.

Мне ли судить сурово его?»

Кубугылу сказал Токтамыш:

«Кубугыл! Ты в отрепьях стоишь,—

Отрепья свои сними,

С моими живи людьми,

Останься в моём дворце.

Соболью шубу возьми,

Надень с моего плеча.

Коня в подарок возьми:

Душа его горяча,

Быстрый, пятнисто-чубарый он,

Гордый потомок Тулпара[29] он!

Коня оседлай, сынок,

К седлу привяжи рожок,

Ястреба для охоты возьми!..

Девушку ещё ты возьми:

Стройна и тонкостанна она,

Как выхухоль, благоуханна она,

Как птица трепещет она,

В девичестве блещет она,

Как месяц — левая щека,

Как солнце — правая щека,

Чёрные очи её светлы,

А зовут её Айтулы,

Красою славится она.

Тебе понравится она —

Справим свадьбу, устроим пир,—

Будет вам завидовать мир!

Крым тягаться с нами начнёт —

Пусть нас рассудит твой приговор.

Крым сражаться с нами начнёт —

Крымскому войску дай отпор!»

Так отвечал Идегей:

«Есть конь у тебя? Буду пасти!

Огонь у тебя? Буду блюсти!

Доброму — добрый, злому — злой,

Остаюсь я твоим слугой.»

Став слугою с этой поры,

Принял он Токтамыша дары:

Обновился его удел.

Он соболью шубу надел,

Чтобы красовалась на нём.

Знатный всадник, теперь он владел

Пегим в яблоках скакуном.

Для ударов дал ему хан

Кожей обтянутый барабан.

Возведённый в придворный сан,

Зоркого кречета взял Идегей.

Для любви, для услады своей,

Благоухавшую, как тимьян[30],

В жёны взял он Айтулы,

Ту, чьи очи были светлы,

Ту, чья кожа — упруга, нежна,

Рождена в Булгаре она.

Как месяц — левая щека,

Как солнце — правая щека!

Если шли из Крыма войска,

Уничтожал их Идегей,

Если распря шла у границ,

Повергал он недругов ниц.

Стал служить Идегей земле.

Честно судил и правил он.

От поборов, и войн, и тяжб

Свой народ избавил он.

Землю свою успокоил он,

Казну Токтамыша утроил он:

Было в ней озеро серебра,

Золота поднималась гора.

Благоденствовал народ:

Ел он мясо и пил он мёд.

Приходил из далёких стран

За караваном караван.

Выйти не успевал из ворот

Шумный, людской круговорот.

Шли верблюды, — за вьюком вьюк,

Образуя замкнутый круг.

В те дни, когда муж Идегей

Праведные творил дела,

Жена Токтамыша Джанике

Двух девочек-близнецов родила.

Луноподобная старшая дочь

Была названа Ханеке.

Солнцеподобная младшая дочь

Была названа Кюнеке.

Так на свет появились они.

Из пелёнок вышел в те дни

Сын Токтамыша Кадырберды[31].

Созвал Токтамыш высоких лиц,

Зарезал яловых кобылиц,

Устроил пир для знатных гостей.

Открыл казну для бедных людей,

Игрища, скачки устроил он,

И душу на том успокоил он.

Месяц померк — солнце зажглось.

От Идегея у Айтулы

Милое дитя родилось —

Мальчик с голову коня.

Дождавшись желанного дня,

Созвал Идегей всю чёрную кость,

Рабом Токтамыша был каждый гость,

Сказал: «Родился желанный сын,

Назовём его Нурадын»[32].

Сына повелел Идегей

В пелёнки из камки обернуть,

Но решив, что эта камка

Чересчур для ребёнка жестка,

Сына повелел Идегей

В пелёнки из парчи обернуть,

Но решив, что жестка и парча,

Повелел своего малыша

В куний мех Идегей обернуть.

Чтобы отвагой наполнилась грудь,

Начал он сына на битву брать,

Чтобы преследовал вражью рать.

Чтоб видел сын, чтоб воин был!

На том Идегей успокоен был.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

О том, как Токтамыш повелел своим биям испытать, кто такой в действительности Кубугыл.

Джанике, в одну из ночей,

Токтамышу сказала так:

«Супруг мой, свет моих очей,

Погляди-ка, мой хан, погляди!

Табунщик вчерашний твой,

Вчерашний овчар, а теперь

Советник всегдашний твой,

Словно он бий иль мурза[33],

Что делает Кубугыл,

Погляди-ка во все глаза!

Родился сын у него,

Праздник устроил он,

Как ты, властелин орды,

Когда у тебя, мой хан,

Родился Кадырберды,

Когда я родила от тебя

Двух девочек-близнецов.

С ханским отпрыском Кубугыл

Своего ребёнка сравнил!

Оглянись, мой хан, оглянись!

Завещал тебе знамя Чингиз,

Это знамя в руке у него!

Он сидит, не страшась никого,

Будто он — державы глава.

И щетинится голова!

Погляди-ка, мой хан, мой супруг

Как он судит в твоей стране,

Как стоят твои сорок слуг,

Натянувшись подобно струне,

Как он входит сюда, погляди,—

До начала суда погляди!»

Хан-Сарай, исполненный благ,

Открывается поутру,

А над ним черноцветный стяг

Развевается на ветру.

На престол властелин взошёл.

Попугай, украшая престол,

Заговаривает вслух.

Появляются сорок слуг,

Наклоняются до земли,

Выпрямляясь подобно струне.

Сорок первым, от них в стороне,

Появляется Идегей.

Исполина встречая того,

Поднимается с места хан,

Сам не замечая того,

Ай, поднимается с места хан!

Видала это и раньше Джанике.

Сказала супруга-ханша Джанике:

«Овчар вчерашний твой,

Пастух вчерашний твой,

Ставший бием теперь

Советник всегдашний твой,

Твой судья Кубугыл, поверь,

Оказался твёрже, чем клён!

Воля, которой он наделён,

Твёрже воли твоей!

Известней он в мире, чем ты!

Станом он шире, чем ты!

Мыслью — быстрее, чем ты!

Сердцем — храбрее, чем ты!

Память, видно, твоя слаба.

Забыв о рабьей породе его,

Вскочив, себя превратив в раба,

Ты с места встаёшь при входе его,

Ай, с места встаёшь при входе его!»

Сказал, обидевшись, Токтамыш:

«Не разжигай ты сердце моё

Речью горючей, жена!

Не растравляй ты сердце моё,

Не лги, не мучай, жена!

Пастух вчерашний мой,

Овчар вчерашний мой,

Кубугыл, который теперь —

Советник всегдашний мой,—

Не будет он твёрже, чем клён!

А будет он твёрже, чем клён,—

Воля, которой он наделён,

Не будет твёрже воли моей.

Щетинится его голова,

Но я, а не он — державы глава!

Не будет он станом, как я, широк!

А будет он станом, как я, широк,—

Не будет он саном, как я, высок,

Я — венценосный властелин!

Не будет раб равен мне,

Мне, чьим предком был Тимучин[34]!

Мыслью я быстрей, чем он,

Сердцем я храбрей, чем он,

Шире, чем он, станом я,

Ибо рождён ханом я!

При входе его не поднимусь,

Не то опозорюсь повсюду я,—

Токтамышем не буду я!»

Хан-Сарай, исполненный благ,

Открывается поутру.

А над ним черноцветный стяг

Развевается на ветру.

И хан Токтамыш взошёл

На золотой престол,—

Приколола к престолу Джанике

Иголками ханский подол!

У Токтамыша — страна под пятой,

А над ним — попугай золотой

Разговаривает вслух.

Сорок знатных высоких слуг

Входят, кланяясь до земли,

Выпрямляясь, подобно струне.

Сорок первым, от них — в стороне,

Появляется Идегей.

Мужа встречая того,

Сам не замечая того,

С места вскочил Токтамыш,

Отодвигая престол!

Лопнул проклятый подол.

Иголок пронзительный треск,

Подкладки разорванной блеск

Сделали бóльшим позор.

Потупил он ханский взор.

Он понял свою вину.

Он понял свою жену.

Обида пронзила его насквозь.

Он лёг на постель — ему не спалось.

Три ночи не мог он заснуть,

И очи не мог он сомкнуть.

Ласкаясь к нему, Джанике

Сказала в четвёртую ночь:

«Гони уныние прочь,

Расстанься с тревогой ты

И рану не трогай ты.

Если воля его твёрже твоей,

Мы сделаем волю слабей.

Если сердце храбрей твоего —

Уничтожим отвагу его.

Снова к нам Кубугыл придёт,

Подадим ему сладкий мёд.

Мы в нём тоже усладу найдём:

В медовину мы яду нальём.

Друг он, враг ли — сразу поймёшь.

Если он, обнажив свой нож,

Взметнёт его вверх остриём,

Прежде, чем выпить мёд,—

Окажется он врагом.

Взметнёт его вверх черенком,—

Мы другом его назовём.

Не горюй, мой хан, соверши

Испытанье его души,

Мне печали свои доверь».

В Хан-Сарае — белая дверь.

Справа — страж Ангысын,

Слева — страж Тангысын.

Хану были рабами они,

Идегею — руками они,

Идегею вручили сердца.

Узнавал от них Идегей

Каждую новость дворца.

В Хан-Сарае стало светло.

Хан-властелин сел на престол.

Составляя одно число,

Идегей сорок первым вошёл.

Хан вошёл, «салям» произнёс.

Улыбаясь, хан Токтамыш

Чашу с мёдом ему преподнёс:

Чем-то приправленный мёд,

Жёлтый, отравленный мёд!

Ангысын Тангысыну мигнул.

Тангысын Ангысына толкнул.

Голову со значеньем пригнул,

Идегей загадку смекнул,

Нож обнажил и так сказал:

«С золотой рукояткою нож!

В медовину сладкую, нож,

Ты войдёшь у всех на виду.

Если есть отрава в меду,

Всю отраву себе возьмёшь!»

Так сказав, Идегей обнажил

Свой алмазный, свой острый нож.

В жёлтый мёд его погрузил.

На четыре части ножом

Он тягучий мёд разделил,

Размешал в середине потом

И, вынув, ханше сказал:

«Сито твоё красиво, пестро,

Дурно пахнет твоё ведро».

Так сказав, Идегей ушёл.

Плача, ворот порвав на себе,

Ханша упала на престол.

Сказала: «Понял, владыка мой,

Супруг мой, хан великий мой,

То, что сделал сейчас Кубугыл?

Он и тебя, и меня оскорбил!

Если он вверх взмахнул остриём,—

Он оказался нашим врагом.

Разделил на четыре части мёд.

Кто его замысла не поймёт?

Четыре части — ты понял, мой хан? —

Иртыш, Яик, Идиль, Чулман[35],

На четыре части разрежет край.

Мёд размешал в середине он.

Ясно тебе ли? Отныне он

Возмутит Булгар и Сарай…

Сито, сказал он, и ведро.

Скрытно сказал он и хитро:

К ведру приравнял твою младшую дочь,

А ситом назвал твою старшую дочь.

„Если, мол, сын мой будет не прочь,

Если ровней сочтёт их жених,

Он в жёны возьмёт одну из них…

Ай, в жёны возьмёт одну из них!“»

Ответил хан Токтамыш:

«Смутное сердце моё

Смущать не надо, жена!

В чистое сердце моё

Не лей ты яда, жена!

Другом был мне всегда Джантимир,

Были меж нас любовь и мир,

Мудрым, добрым он был стариком.

От него родившийся Кубугыл

Тоже не будет мне врагом.

Судья и воин Кубугыл,

Хвалы достоин Кубугыл,

Он тягаться не станет со мной,

На меня не нагрянет войной.

Пусть он духом твёрже, чем я,—

Он мне служит, зла не тая».

И ещё сказал Токтамыш-

«Не придёт от него беда.

То, что ты сейчас говоришь,

Не случится никогда,

Ай, не случится никогда!»

Сказала ханша Джанике:

«Если не враг тебе Кубугыл,

Если он мести не затаил,

Если не знаешь ты цены

Верным словам своей жены,—

Созови ты своей страны

Девять самых мудрых мужей.

Празднество большое устрой.

Испытать прикажи поскорей:

Кто же он, кто он такой

Тот, кто везде Кубугылом слывёт,

За Кубугыла себя выдаёт,

Ай, кто он, кто он такой?»

Тут великий хан Токтамыш

В смятение пришёл.

Ответа не нашёл.

Обернулся хан Токтамыш —

Совета не нашёл.

Девять созвал он певцов,

Девять созвал мудрецов,

Одного привести приказал

И слова такие сказал:

«Худай-бирде, мой батыр!

Если тебя по плечу

Ударить я захочу,

Знаю — не сядешь ты.

Одежду с плеча моего

Носить не станешь ты.

Стихи, батыр мой, сложи,

В стихи всю правду вложи».

Слово Худай-бирде сказал.

Не понравилось оно.

«Выйди!» — хан ему приказал.

«Акбалтыра сын — мой Уак

И Мунджира сын — мой Чуак,

С красными огоньками в глазах,

Посеребрённые в жарких боях,

Волки, врагам внушавшие страх!

Пили их кровь не однажды вы

И всё ж умирали от жажды вы!

Скажите стихи, оба войдя!»

Два седоголовых вождя

Руки сложили сперва,

Звонко сложили слова.

Но хан прогнал и этих двух:

Не утешили ханский слух.

«Избранный среди людей,

Аргамак среди лошадей,

Беркут среди дальнозорких птиц,

Охранитель наших границ,

Мечом исфаганским[36] украшен ты,

Врагам многочисленным страшен ты.

Ты против них, как буря, стоял,

Как туман, ты, брови нахмуря, стоял!

Мой батыр Кара Куджа,

Войди в мой дом, стихи скажи!»

Но слово Кара Куджи

Хану не пришлось по душе.

«Выйди!» — он приказал Кудже.

Измучился хан Токтамыш.

Всю душу свою истерзал.

Озираясь, он так сказал:

«Кого только на сборище нет?

Но песни до сих пор ещё нет!

За какие наказан я грехи?

В день, когда беспомощен я,

Некому сказать стихи!»

Дом нугаев в смятенье пришёл,

Никто ответа не нашёл,

Никто совета не нашёл.

Хану стихами сказать не сумел,

Подойти к нему не посмел,

Ханский гнев стоял в ушах.

«Мы не знаем, — все говорят,—

Простите нас, падишах!».

И тогда воззвал Токтамыш:

«Найдёшь дорогу вслепую ты.

Откроешь тайну любую ты.

Трепещет саз[37] у тебя в руке,

Играет стих на его языке.

Рыдает саз в печальный час.

В хороший час смеётся саз.

Сын Туктара, батыр Тугач,

Звонкого дара сейчас не прячь,

Стихами правду мне скажи,

Своё искусство покажи!»

Руки Тугач сложил сперва

Эти потом сложил слова:

«Дума необычайна твоя.

Недоступна мне тайна твоя.

Мысли твоей не достигну я,

Речи твоей не постигну я.

Но теперь стоит у ханских врат

Девяти батыров старший брат,

Бий Кыпчак, твой надёжный оплот.

Он один твою думу поймёт».

Воззвал тогда хан Токтамыш:

«Чужим словам не внимаешь ты,

Брони вовек не снимаешь ты,

Не считаешься с ханским приказом ты,

Лишь на свой надеешься разум ты!

Бий Кыпчак, войди в мой дом,

Слушай, что тебе я скажу.

На каждом боку твоём по ножу.

Ростом в лиственницу твой конь.

Панцирь твой, батыр-исполин,

Из тысячи железных пластин.

Длина копья — двадцать аршин.

Юрта твоя — из пологов двух,

Речью чужой не тешишь ты слух,

Без разумения не войдёшь

В край, в котором живёт чужак.

Сын Мютана бий Кыпчак,

Стихами правду скажи,

В стихи всю правду вложи».

Кланяясь низко, вошёл Кыпчак.

Он вошёл, колено преклонил,

Под колено шапку подложил,

В руки взял медовину он,

Отведал её половину он,

Начал было стихи говорить.

Но сын Камала Кин-Джанбай

Сразу дело смекнул,

Кыпчаку он намекнул:

Отойди, мол, назад,—

Чтобы не говорил невпопад.

Сказал тогда Токтамыш-хан:

«Сорок верблюдов везут с трудом

На себе твой мощный колчан.

Сын Камала, войди в мой дом.

Ростом ты выше райских слуг,

Много пред ханом имеешь заслуг.

Шесть изо рта выпускаешь письмён.

Шесть понимаешь чуждых племён.

Здесь раздавались других голоса.

Ты, Кин-Джанбай, в моём бурдюке —

Капля последняя кумыса.

Вот и последний дай мне совет,

Кин-Джанбай, очей моих свет,

Если плохо Кыпчак говорил,

Сам скажи мне стихами тогда:

Кто он, кто такой Кубугыл!»

Кин-Джанбай тогда сказал:

«Великий мой хан, владыка мой хан!

Ты в эту тайну проникнуть не мог,

И я этой цели постигнуть не мог,

И я этой цели достигнуть не мог!

Тайна эта — как трудный сон.

Не понять нугаям его,

Здесь мы не разгадаем его.

На берегах шести рек

Пребывает один человек.

Прозывается он Субра.

Лицо пожелтело, как у бобра.

Голова, как выдра, седа.

Лёгок меч его, как вода,

Прочности нет в его зубах,

Ноги одеревенели его,

Скоро отвезёт его прах

Конь на деревянных ногах[38].

Сто девяносто пять лет

Он глядит на суетный свет.

Семьдесят семь обошёл он краёв,

Убивал леопардов и львов.

Этот в шубе красивый мудрец,

Этот в куньей шапке певец

Знает, кто такой Кубугыл.

Не знает он — не знает никто!»

Так батыр Кин-Джанбай сказал.

Вызвать певца хан приказал.

Услыхав Токтамыша приказ,

Ханский гонец Баймурат тотчас

Шапку надел, затянул кушак,

Хвост коня скрутил узлом,

Поскакал к Шестиречью верхом.

За шесть дней резвый скакун

Прискакал, убыстрив бег,

К берегам шести рек.

Увидал гонец певца,

Удивился осанке его,

Но был он похож на мертвеца:

Движутся, мнилось, останки его!

Расшатались зубы его.

Не держались губы его.

Щёку, готовую упасть,

Подвязал он белым платком!

Таким он древним был стариком,

Что на коня не мог он сесть,

Если сядет — не сможет слезть.

И тогда гонец Баймурат

Без певца вернулся назад.

Токтамышу сказал Кин-Джанбай:

«Из далёкой стоянки мудрец,

С величавой осанкой певец

На коня верхом не может сесть,

А если сядет — не сможет слезть.

Владыка мой, ласку окажи,

В золотую коляску прикажи,

Шесть коней вороных запрячь.

Цветами осыпать прикажи,

Оглобли украсить прикажи,

Пуховики положить вокруг,

И посади двух своих слуг.

Отказаться сумеет ли тогда,

Не приехать посмеет ли тогда?»

Токтамыш эту ласку оказал.

В золотую коляску приказал

Шесть коней вороных запрячь.

Цветами осыпать велел,

Оглобли украсить велел,

Пуховики положить вокруг

И посадить двух своих слуг.

Шестиречья видны берега.

Входит с речью один слуга:

«В шубе красивой мудрец,

В куньей шапке певец!

Осанка величава твоя,

Не тускнеет слава твоя,

Сто девяносто пять лет

Ты глядишь на суетный свет.

Почестей достойный старик,

Ты в грядущее взором проник.

Мой повелитель Токтамыш

Приглашает тебя в свой дом.

Если ты в доме его погостишь,

Что же ты потеряешь на том?

Если ты дело его разрешишь,

Что же ты потеряешь на том?»

Исполнили слуги свой долг.

Опоясав певца кушаком,

Подвязав ему щёки платком,

Рот закутали в белый шёлк,

Чтобы голос певца не замолк.

Соком цветка намазав глаза,

Чтобы глаза не затмила слеза,

На руку положили алмаз —

Таков был ханский приказ.

В коляску старика посадив

Клятву приняв, что будет правдив,

Рядом поставили костыли,

Старца к владыке повезли.

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

О том, как Токтамыш-хан, выслушав песенное прорицание Субры, испытывал Идегея.

Когда величавый певец,

Согнувшись, вошёл во дворец

Великий хан Токтамыш

С почётом принял его.

Устроил он торжество.

Приглашение разослал

Старикам мудрейшим он.

Вызвать велел и старейшин он,—

Тех, что были мудры,

Повелел на Кук-Тубе

Белые поставить шатры.

Был окружён мурзами он.

Суровыми глазами он

Собрание оглядел.

Сказал: «Для высоких дел

Вас, мудрейших в стране,

Я сейчас пригласил,

Чтобы вы поведали мне:

Хорош или плох Кубугыл?»

Быстро внесли в кадке мёд,

Бражный, хмельной, сладкий мёд.

Кравчим назначен был Идегей.

Он поднёс чашу певцу.

Опрокинул чашу Субра,

Пламя разлилось по лицу.

Голосом, сделанным из серебра,

Молвил величавый Субра:

«Если помчится конь, торопясь,

Выйдет пот из бегунца.

Выйдет из белого хлопка — бязь.

Выйдет слово от мудреца.

Я же гляжу на суетный свет

Сто девяносто пять лет.

Расшатались, исчезнуть спеша,

Кости, зубы мои и душа.

Чтоб не упала, в белый шёлк

Завязана моя щека.

Из такого, как я, старика,

Какой же может выйти толк,

Ай, какой же может выйти толк?

Я спел бы, да стал язык мой сух.

Я спел бы, но петь отвык мой дух.

Влаги в сухой траве не найти.

Жира не сыщешь в сухой кости.

У выживших из ума стариков

Не бывает слуха достойных слов.

Хан их в уши свои не возьмёт,

А хан возьмёт — не возьмёт народ,

А если хан с дороги свернёт,

По которой пошёл народ,

Хан пропадёт, попадёт в тупик…

Я уже слышу сердитый шум:

— Ай, какой многословный старик!

Всё говорит, что взбредёт на ум!

Милость явите вашу мне!

Поднесите-ка чашу мне,

Да не расплескивая мёд…

Лейся, поблескивая, мёд,

Обожги ты грудь мою,

Откашляюсь и запою:

Послушай, хан Токтамыш, меня!

Если конём наградишь меня,

Дай ты мне молодого коня,

Чтобы не потело седло.

Если птицу дашь для взмёта мне,—

Ястреба дай для охоты мне,

Чтоб торока набивал тяжело.

Шубу мне дашь — да будет черна,

Пока не износится мех.

Девушку дашь для поздней любви —

Из красавиц её призови,

Чтобы сладок был её смех,

Чтоб, когда она станет вдовой.

Взял её в жёны муж другой.

Если мне дашь скотину в хомут —

Да будет — холощёный верблюд,

Чтоб тысячи вьюков перевёз.

Дашь кобылицу для молока —

Пусть молоко не сякнет, пока

Нашу траву не тронет мороз.

Милость проявите ко мне.

Чашу поднесите-ка мне,

Да не расплескивая мёд.

Лейся, поблескивая, мёд!

На Идиль-реке, говорят,

Было властителей пятьдесят.

Был и на Яике хан —

Меньшой среди больших,

Большой среди меньших.

Много лет гляжу я на свет.

Ханом был старый твой дед.

Поборов он брал меньше, чем ты,

Наград раздавал больше, чем ты.

Говорят, говорят: „слова скажи“.

Говорят, говорят: „стихи сложи“.

Но что вам скажу, что вам сложу,

Но что же вам в усладу пойдёт

И что же мне в награду пойдёт?»

Хан Токтамыш тогда сказал:

«Дам я шубу соболью тебе.

Ястреба с колокольчиком дам.

Чтобы скакать по раздолью тебе,

Я тебя награжу конём.

Будешь без плети ездить на нём,

Запечатлен его бег на земле.

Я тебе красавицу дам,—

Не видал такой вовек на земле,—

Моей Ханеке нежней,

Моей Кюнеке милей.

Справа можешь сажать её[39],

Павой наряжать её

И на славу ласкать её,

Если, певец, ты скажешь сперва

О сегодняшнем кравчем слова.

Муж Кубугыл перед тобой.

Что он за муж? Кто он такой?»

С этим хан Токтамыш певца

В шубу бобровую облачил,

Чашу с мёдом ему вручил.

Чашу взяв, не пригубил певец,

Оглядел он ханский дворец.

Двух батыров глаза нашли.

Подал знак, чтоб к нему подошли

Идегей и Кин-Джанбай.

Спросил Кин-Джанбая певец,

Сказал, вопрошая, певец:

«Жил-был когда-то хан Тунику.

Много свершил на своём веку.

Кто был ему друг — того любил.

Кто был ему враг — того губил.

Старший из младших владык,

Младший из старших владык

Необозримой земли

Покорство ему принесли.

Когда не смолкали о нём слова,

Когда он сделал набег на Китай,

Старший везир его, Кулатай,

Татского рода глава,

Бесприютного мальчика нашёл,

По степи на коне летя.

Усыновил он это дитя.

Когда приёмыш мужем стал,

Когда владеть оружьем стал,

Поднял он весь татский род,

На Тунику пошёл в поход

И прогнал его, когда победил,

Кулатая на престол посадил.

Ханом сделался Кулатай —

И голову отрубил ему,

Ребёнку, что вырос в его дому,

И Тунику её преподнёс,

Хану вернул престол везир…

Слушай меня, старший батыр!

Я задаю тебе вопрос:

Кто правильнее поступил —

Приёмыш или Кулатай?»

Так отвечал Кин-Джанбай:

«Старший в державе Субра-отец!

В дряхлой оправе Субра-мудрец!

Сто девяносто пять лет

Ты глядишь на суетный свет.

Что я тебе скажу в ответ?

Перед тобой — бессилен я,

Перед тобой — филин я!

Я скажу, что муж Кулатай

Правильно поступил:

Приёмыша он убил,

Законному хану власть вернул».

Тогда на Идегея взглянул

И сказал величавый певец:

«Я не знаю, кто твой отец,

Но ты, не достигший тридцати,

Прославленных сумел превзойти.

Отвечай же мне, Кубугыл:

Кто из них правильней поступил?»

Тут Идегей сказал:

«Старший в державе Субра-отец!

В дряхлой оправе Субра-мудрец!

Много видя, блеснул ты, старик.

Многое зная, сказал твой язык.

Зачем же от мира скрываешь ты

Имя приёмыша-сироты?

Этого не простит тебе мир!

Тимертау звался батыр.

Младший из старших владык,

Старший из младших владык

Унянь — восьмиханной земли

Тунику покорство несли.

Возвысился Тунику до небес,

Китай покорил он, страну чудес,

Стал косо смотреть на свой народ,

Который вознёс его до высот.

Рабством стал бессильных удел,

Сильный рабами завладел,

Край родной стал беден и слаб:

Народ нищает, когда он — раб.

Тунику не держал в уме,

Что народ страдает в ярме.

Но Тимертау-сирота

В каждые входил ворота,

В каждый город, в каждый шатёр

Он сиротские взоры простёр.

Услышал народное горе он.

Бессильных поднял вскоре он.

Он для рабов — дорогой стал.

Для хана — карой строгой стал.

Выгнал он хана Тунику.

Честь и слава за то смельчаку,

Правильно он поступил!

А Кулатай изменил свой цвет,

Он коварным ящером был,

Обезглавил народа слугу!..

Таков, Субра-отец, мой ответ,

А больше сказать не могу».

На Идегея Субра седой

Испытующе взглянул,

Серебряной головой

Одобрительно кивнул

И сказал такие слова.

«И молодая голова

Бывает богата умом.

Можно и в молодой кости

Жирный мозг обрести!»

Древен, и величав, и красив,

Поднял чашу с мёдом Субра,

Идегея и Джанбая спросив:

«Эй, из ханской кадки мёд,

Бражный, жёлтый, сладкий мёд!

Батыры, кто будет пить?»

Задумался Кин-Джанбай,

Не зная, как поступить.

Идегей мигом дело решил:

Всю чашу до дна осушил!

Весело воскликнул Субра,—

Старый прорицатель-мудрец:

«Вот он, истинный молодец,

Вот он, оказывается, батыр!

Ты, оказывается, — батыр!

Скажи, подумай, я подожду:

Захочешь выказать хану вражду,

Как ты выкажешь её?

Сослужить захочешь службу ему,

Проявить захочешь дружбу к нему,—

Как ты проявишь её?»

Идегей, подумав, сказал:

«Дружбу выявить захочу —

На чубарого я вскочу,

На враждебную рать полечу

И враждебную рать растопчу,

И добычу я захвачу,

Дань богатую получу,

Хану её поспешу отдать,

Буду хану во всём угождать.

Если вражду проявить захочу,

Я на чубарого бодро вскочу.

Ястребом на дворец налечу,

Ястребом хана в когти схвачу,

За народ ему заплачу:

Голову ему откручу,

Голову его превращу

В разодранную овцу.

Шапку сделаю из неё,—

Шапка будет мне к лицу.

Отниму у хана казну,

И народу её верну.

Если же слова я не сдержу,

Пусть буду я в прах поверженный сын.

Пусть я прозвание заслужу:

„Отца своего отверженный сын!“»

Обоих батыров испытав,

Величавый Субра сказал,

«Эй, владыка-хан, владыка владык!

Ты мне почёт оказал,

Стихи сложить приказал,—

Но мой не ворочается язык.

Но пусть не ворочается язык,

Попробую, песню спою,

Особую песню свою,

И будет запев мой прост.

Два сокола у тебя,

Но птицы — из разных гнёзд.

Два воина у тебя,

Два мужа — из разных гнёзд.

Старший воин — перед тобой.

Старший воин с отвислой губой,

Старший воин с выпуклым лбом

Неустрашимым выглядит львом.

Мастер он говорить красно,

Счастье слова ему дано,

Даже старцами уважаем он,

Прозывается Кин-Джанбаем он!

Младший воин пред ханом стоит.

Вот он, с волчьим станом стоит!

Ноги крепкие у него,

Руки цепкие у него,

Он — татарин, видать по всему,

Ай, татарин, видать по всему!

Речи звонкие у него,

Губы тонкие у него,—

Красноречив, видать по всему!

Сияют, как месяц, волоса,

Пальцы — как медь, как звёзды — глаза,

Статен, красив, видать по всему!

Длинная шея, широкая грудь,

Сделаны руки, чтоб лук натянуть,—

Меток в стрельбе, видать по всему,

Грозен в борьбе, видать по всему!»

Так сказал престарелый Субра,

Голосом, сделанным из серебра,

Стихов слагатель запел,

Седой прорицатель запел:

«Я — твой старик, я — твой старик,

Дряхлый годами старик.

Слабый глазами старик.

Много на свете видел я.

Чего только не видел я!

В древности правил хан Башлык,

Я — знавший его старик.

Потом пришёл Абыл-хан,

Потом пришёл Кара-хан,

Потом пришёл Ала-хан,

Я — живший при них старик.

Ты на один шесток

Сразу двоих усадил.

Дальний предок твой — Тумавыл,

Я — знавший его старик.

Не выпускавший из рук

Двенадцатипядевый лук,

Чингиз величья достиг,

Я — знавший его старик.

Многие за ним пришли,

В свой черёд за ним ушли,

Не заставляя нас горевать.

Стоит ли всех называть?

Я — всех видавший старик.

Был Яучы одним из владык,

Я — видавший его старик.

Хан Баянду, Саин-хан,

Берке, что мчался, как ураган,

Тот, кто мечом побеждать привык,

Я — всех видавший старик!

Жил Узбек в прошедшие времена.

Золотыми были его стремена.

Я — видавший его старик.

Владел Асылбек золотой уздой,

У Тинибека — чепрак золотой,

Я — обоих видавший старик.

Золотым оружьем владел Джанибек,

А после него сидел Бирдибек,

Я — обоих знавший старик!

Жил я, предкам твоим служа,

Их имена — Туктуга, Туйгуджа,

Я — обоих знавший старик!

Тридцать и девять ханов я знал,

Веков я знал, султанов я знал,

Я подданным быть привык.

Эй, Токтамыш, Токтамыш!

Разве не ты вчера

Бегал, босоногий малыш,

Опалённой степной травой

С непокрытою головой?

А теперь ты ханом сидишь,

На меня сурово глядишь.

Напрасно злобы не трать.

Убьёшь? Но что мне терять?

Загробный дом я найду,

Из дома в дом перейду.

Если ж мой смертный час не пробил,

Если забыл обо мне Азраил,

Не вгонит в трепет меня,—

Крючком не зацепит меня,—

Разве ты мне сказать запретишь:

„Некогда жил хан Токтамыш.

Я — переживший его старик,

Ай, переживший его старик!“

Если б ты знал, как древен мир!

Жил на Уняни Кук-батыр.

Самый сильный из десяти,—

Равных ему нигде не найти.

Радуга есть меж небесных дуг,—

Равен радуге был его лук.

Прозван Небесным Богатырём,

В синий целился окоём,

В небо стрелял батыр иногда —

Падала на стреле звезда.

Воистину Кук-батыр велик:

Я — знавший его старик.

О пяти батырах скажу,

Живших на Инджу и Ванджу.

Тау-батыр был их главой,

Палицей владел он такой:

Весом в пять батманов была,

Ужасом для ханов была!

Сабля его — в сто пядей длиной,

Гору он саблей разрушал.

Целое войско уничтожал,

Прозванный Горным Богатырём.

Я — старик, живший при нём!

Ты послушай такую быль:

Там, где Яик, там, где Идиль,—

Было батыра четыре там.

О лучшем твердили батыре там:

Ярко в лазури щитом блистал,

Ядра гяуров песком считал,

Пушкам в глаза не боялся взглянуть,

Не пробивало ядро ему грудь!

„Непробиваемый ядром“,—

Такого имени он достиг.

Я — видавший его старик!

Многих я властелинов знал,

Многих я исполинов знал.

Сто девяносто пять лет

Я гляжу на суетный свет,

Многих батыров я пережил,

Многих я пережил владык,

Но такого, как муж Кубугыл,

Я — никогда не видавший старик!

Если взгляну я на брови его,—

Выведены каламом они!

Если взгляну я на очи его,—

Ясному небу они сродни!

Если на лик его я взгляну,—

Из гнева явился он!

Если на стан его я взгляну —

Из света родился он!

С лошадиным загривком смельчак,

Посмотри, как широк он в плечах,

Посмотри, как ростом высок!

Выберет иву батыр удалой,

Ту, что воткнута в песок,

Выберет верёвку с петлёй,—

Твоих быстроногих коней угон,

Скоро совершит Кубугыл.

Среди твоих многих земель-племён

Знамя водрузит Кубугыл.

Из коней саврасых твоих

Выберет мощного скакуна,

Выберет двух запасных гнедых.

У нугаев сохранена

Удивительная страна.

Волка безродного зов,

Барса голодного рёв,—

Голос будет таков,

Который стране подаст Кубугыл!

По широкой равнине степной

В сорокадневный путь шириной

Арык проведёт Кубугыл!

Берега Идиля красны,—

Сделает кувшины он,

Сделает из глины он!

К ним приблизит, отвагой дыша,

Кара Тун — исток Иртыша.

У тебя Кубугыл отберёт

Бражный, хмельной, жёлтый мёд,

И с воинами разопьёт.

Чтоб насытить огромную рать,

Стада повелит у тебя забрать,

Зарежет всех твоих овец,

Котлы повесит этот храбрец,

И костёр разведёт Кубугыл!

Из чистого золота твой Дворец.

Двери — из чистого серебра.

Настанет такая пора.

Настанет, поверь, такой день.

Ударит в дверь железный кистень.

Кубугыла широкая тень

Ляжет на стены дворца.

Свой гнев на тебя обрушит он.

Дворец золотой разрушит он.

В пепел он дверь его превратит,

В топливо дерево превратит,

Золота жёлтый избыток твой,

Золота каждый слиток твой

Отберёт, отберёт Кубугыл.

По ложке ты собирал серебро,

Копил по крохотной ложке добро,—

Ковшами его разольёт Кубугыл!

У тебя орду отнимет он, хан,

На твой престол накинет аркан.

Тёмные твои волоса

Поседеть заставит он.

Мутные твои глаза

Покраснеть заставит он.

Жили здесь твои отец и дед,

Но тебя, хан Токтамыш,

Он прогонит на старости лет.

Разрежет он твою ступню,

Волосами её набьёт.

Подобную светлому дню

Супругу твою Джанике;

Сладкогласную Ханеке,

Подобную соловью;

И прекрасную Кюнеке,

Подобную деве в раю,—

В добычу свою превратит,

Веселье их прекратит,

Зачахнет их красота.

Плётка шею твою рассечёт.

Кровью грудь твоя истечёт.

Венценосной твоей голове

Этот муж окажет почёт:

С плеч её отсечёт.

Ужели я не знаю людей?

А ежели я знаю людей,

Этот батыр, Кубугыл,—

Сын Кутлукыи — Идегей!»

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

О том, как Идегей убежал к Аксак-Тимиру.

Так Субра стихами сказал…

Повторяя последний стих,

То затихал, то вздыхал

Сбор старейшин седых.

В смятенье пришёл Токтамыш,

Он слова не мог сказать,

Вставал, садился опять…

Люди, что были хороши,

Приняли в тайники души

Слова, что старец произнёс,

Плакали, не скрывая слёз.

Те, что дурной имели нрав,

Старца слова душой не приняв,

Говорили, над старцем смеясь:

«Одряхлел, поглупел старик…

Чушь болтает его язык!»

Тут воскликнул Кин-Джанбай:

«Оказывается, таков

Таинственный Идегей!

Среди множества наших сынов —

Единственный Идегей!

Да будет он вечно здоров —

Воинственный Идегей!

Испытал Идегея хан:

Высок Идегея сан!

Сановники, бии, мурзы!

Мёд прозрачней слезы

Идегею нальём поскорей.

Когда среди нас Идегей

Оказался мужем таким,—

Окажем ему почёт,

Пусть в чаши мёд потечёт:

Досыта напоим!»

Тут зашумел ханский сбор.

Молчавшая до сих пор,

На хана взглянула Джанике

И хану шепнула Джанике:

«Если Идегей не погиб,

Если сын Кутлукыи живёт,

Пусть ему гибелью будет мёд.

За отцом последует он!

Одну чашу с мёдом подай,

Одну чашу с ядом подай,

И пускай отведает он!

Бии твои держат ножи.

Крепче ножи держать прикажи,

Чтобы не выпали из рук,

Чтобы не притупились вдруг!»

Но стоял, средь ближайших слуг,

Тангысын, напрягая слух.

Он подслушал ханши слова.

Глаз прищурив едва-едва,

Тангысын Ангысыну мигнул.

Ангысын головою кивнул,

И кончив на том разговор,

Незаметно вышел во двор.

Чтобы дело пошло верней,

Перерезал он стремена

На приколе стоявших коней.

И чубарого скакуна,

На котором скакал Идегей,

На дорогу вывел потом,

И дворец обогнув на нём,

У наружных сошёл дверей.

Идегею дал он понять:

«Если вздумаешь пировать —

Первым иди, первым уйди.

Ночь у тебя впереди.

На дорогу я вывел коня.

Твой отец бы понял меня!

Ночь пройдёт, чтобы день открыл

Из ястребиных, чёрных крыл

Тебе приготовленный пух.

Таков мой голос, таков мой слух.

Ещё я скажу слова:

У биев остры рукава,

А ты — единственный сын.

Имя моё — Ангысын.

Остальное сам разумей»[40].

Понял его Идегей.

Посмотрел на знатных мужей.

Увидал в концах рукавов

Блеск обнажённых ножей.

Кин-Джанбай выходит вперёд.

Отравленный жёлтый мёд

Преподносит и говорит:

«Ханский отведай саркыт»[41].

И когда он чашу поднёс,

Отрава, что в ней была,

Идегею ударила в нос.

Воскликнул муж Идегей:

«Ай, ай, мне больно до слёз!

Ты окровавил мой нос!»

Зажимая пальцами нос,

Шагнул он через порог,

А там он увидеть мог

Пятнисто-чубарого коня,

Из рода Тулпарова коня,

По имени Тим Чуар.

Не тратил времени Идегей.

Коснулся стремени Идегей.

Нагнувшись, поднял колчан с земли,

И вот уже конь скрылся вдали.

Обернулись, — а всадника нет,

Скакуна теряется след.

Случившееся понял Субра,

Прорицанье своё изрёк,

В песенное слово облёк:

«Вы теперь не ждите добра.

Если шагнул он через порог,

За Идиль убежит он, кажется!

Если от вас убежать он смог,

До Шах-Тимира, чтобы помог,

Скакуна устремит он, кажется!

Если переплывёт через Идиль,

Если вдали поднимет он пыль,

В Самарканд поспешит он, кажется!

Если до Шаха-Тимира дойдёт,

Шаха-Тимира сюда приведёт,

Хан-Сарай разгромит он, кажется!»

И Токтамыш понял тогда,

Какая грозит ему беда,

И позвал он девять мужей,

Приказал им сесть на коней,

Поскакать во весь опор.

Вышли девять биев во двор.

Что же предстало их глазам?

Сёдла валяются тут и там,

Перерезаны стремена.

Как взобраться на скакуна?

Не видят батыры пути:

С какой стороны подойти?

Не знает один, где стать ногой,

На землю сваливается другой,—

И вернулись батыры назад.

Хан Токтамыш, тоской объят,

С горечью сказал певцу:

«Власти я понял истинный вкус.

Принадлежит мне скакун Ак-Буз.

Кто за узду потянет его,

Тот и владельцем станет его,

Тому — его грива, выходит так!

Строили на века мне дворец,

Из благородного камня дворец,

Чтобы пред ним трепетали сердца.

Но основание дворца —

Бессильная ива, выходит так.

Кому понравится Ханеке,

Или красавица Кюжеке,

Или моя жена Джанике, —

С тем ложиться должна Джанике.

Она ведь красива, выходит так!»

Успокоил его Субра:

«Не уедет он далеко.

Ехать одному нелегко.

Даже недели не пробежит.

Дальше Идиля не убежит.

Девять мужей за ним отправь,

Хитрым хитрости прибавь,

Хитрость, великий хан, примени,

Идегея к себе замани,

Идегея ты обезглавь!

Если за Идиль он уйдёт,

Шаха-Тимира он приведёт,

И твою сокрушит он власть.

А разве, хан, на тебя напасть

Эти двое не захотят?

Ай, подумай, не захотят?»

Обуял Токтамыша гнев.

От гнева оледенев,

Крикнул он: «Кин-Джанбай,

Старший в Совете муж,

Хитрость свою обнаружь!

Не ты ли от хана скрыл,

Кто такой Кубугыл?

Не ты ли, двуликий человек,

Устроил ему побег:

Когда ему яду поднёс,

Щелчок ты дал ему в нос,

Намёк ты дал ему, пёс!

Теперь полети на коне

Приведи Идегея ко мне»

Он сказал девяти мужам:

«Эй, девять мужей, девять мужей!

Сядьте вместе с ним на коней!

Идегея перехитрив,

Заманите вы его,

И казните вы его!»

Вот уже слышен ропот мужей:

«Непогрешим один Аллах!»

Вот уже тише топот коней,

Вот уже пыль светлее в степях.

Переправившись через Идиль,

Лёг Идегей на мягкой земле.

Голова его — на седле,

А тело — под ивой густой.

Утомлённые быстрой ездой

Джантимира пять сыновей

Идегею на помощь пришли,

Под котлом огонь развели,

И на отдых они прилегли.

Девять мужей заметили дым.

Поодаль остановясь,

Подъехать близко боясь,

Не смеют речь завести.

Сидит, как сидел, Идегей,

Не боится один девяти.

Приблизился Кин-Джанбай,

К строке приставил строку.

Молвил стихами так,

Крикнул на всём скаку

Через Идиль-реку:

«Вернись, Идегей, вернись!

Поверь ты мне, старику:

Вернись, Идегей, вернись,

Через Идиль-реку!

Жил некогда хан Тунику.

Когда сирота-батыр

Забрал у него престол,

Свой род Кулатай-везир

По дурному пути не повёл,

Вернул престол Тунику.

У него, Идегей, учись.

Вернись, Идегей, вернись,

Переправься через реку!»

Идегей в ответ возразил:

«Чёрная змея, Кин-Джанбай!

Умным, глупец, себя не считай!

Был велик Тунику-хан,

Славой был тридцати стран,

Но степной сирота-батыр,—

Поразил Тимертау мир:

Поднял рабов, поднял сирот,

Поднял он свой татский род,

Разрушил славу Тунику».

Крикнул Джанбай через реку:

«Эй, Идегей, Идегей!

Не основательны мысли твои.

Силы спокойно исчисли свои.

Хану такому, как Токтамыш,

Кто сумеет противостоять?

Где твоя мощь? Где твоя рать?

Вспомни, чем кончил твой отец.

Ждёт и тебя такой конец.

Вернись, Идегей, вернись!

Тебя Токтамыш зовёт.

Твой дом — славный татский род.

Татского рода главой

Тебя назначает хан.

Тебя возвышает хан!

Ханеке — его старшая дочь.

Кюнеке — его младшая дочь.

Обеих возьми, как одну,

С Токтамышем ты породнись.

Вернись, Идегей, вернись!»

Подал свой голос Идегей:

«С куцым умишком Кин-Джанбай!

Умным, глупец, себя не считай!

Эй, ослоухий, не продолжай!

Дальше на брюхе не подползай!

Сорви ты личину с лица.

Я помню кончину отца.

Но славный мой татский род

Девушку мне подберёт,

Что будет моей женой.

Но славный мой татский род

Счастье своё отберёт,

И будет моей страной».

Подал свой голос бий Кин-Джанбай:

«То, что скажу сейчас, узнай.

Месяц, рождаясь, тускло горит.

В пламени битвы гибнет джигит.

Тот не мужчина, кто с битвы бежит:

Он презираем народом своим.

Начал ты бой джигитом лихим,

Зачем же ты бросаешь бой

Зайцем, что беркутом гоним?

Оставив Идиль за собой,

Зачем, как трус, убежал?»

Идегей ему возражал:

«Месяц, рождаясь, тускло горит.

Жаждет битвы смелый джигит.

Если мужество есть в твоей груди,—

Через реку переходи,

Перейдя, излови меня,

Пленником назови меня!»

Подал свой голос Кин-Джанбай:

«С мощной страной вступил ты в бой.

Стань же, как батыр, впереди,

Через реку переходи.

Что ж ты поодаль стоишь?

Что же ты удаль таишь?»

Подал свой голос Идегей:

«Стал я на единственный путь,

И меня с него не свернуть.

Не дам из рук выпасть копью.

Не сниму кольчугу свою.

Войско я соберу в стране —

Встретится с ханским войском в бою.

И когда я пересеку

С грозным войском Идиль-реку,—

Увидит народ, увидит мир:

Кто заяц и кто батыр».

У Кин-Джанбая лицо темно.

Пышной шубы ворсится сукно.

По-иному решил говорить.

Крикнул он вдруг: «Идегей, вернись!

Лучший мой друг, Идегей, вернись!

Хан-владыка тебя зовёт.

С ханом-владыкой примирись,

Эй, вернись, Идегей, вернись!

Эй, вернись, по речной воде,

Поклонись, Идегей, орде,

Великовершинной орде!

Морду коня поверни вспять,

Дом родной найди опять.

Из рук Токтамыша испей,

Мёдом хмельным насладись.

Из рук его дочерей

Отведай густой кумыс.

Вернись, Идегей, вернись!

Коня тебе жалует хан,

Коня дарит Токтамыш,

С губами, как мягкий сафьян,

С ушами, как срезанный камыш,

С копытами, как тустаган[42],

С клыками, растущими, как чеснок,

С четвёркой крылатых ног,

С чёлкой девичьей, густой,

С крепкой уздой золотой!

Парносердый конь молодой

Во время бега ведёт

Следам своим твёрдый счёт,

Уши, как шило, спешит поднять.

Ветру его не догнать.

Он бежит, сокращая путь.

Жиром покрыта львиная грудь.

Тигриный хребет у него,

Соперников нет у него,

Золото — лука седла,

Золото — его удила.

Садись на него, садись,

Вернись, Идегей, вернись!

Хан взывает с болью к тебе.

Даст он шубу соболью тебе.

Золотой воротник на ней,

Рукава — подола длинней,

Из золота — рукава.

Чтобы взглянуть на неё,

Золотом платят сперва.

Надень, Идегей, надень!

Чтоб скакал ты вокруг озёр,

Чтоб следил за добычей взор,

Ястреба хан для взмёта даёт,

Сизого для охоты даёт.

Он верёвочкой прикреплён,

Колокольчика тонок звон.

Взметай, Идегей, взметай!

Чтобы врагов истреблять,

Саблей будешь ты награждён,

Золотая на ней рукоять…

Носи, Идегей, носи!

Будет кольчуга тебе дана,—

Равных ей не видывал свет.

Каждому звену цена —

Тысяча золотых монет:

Надень, Идегей, надень!

Там, где Идиль, там, где Яик,

Тридцать и девять было владык,—

Лишь один Токтамыш велик!

Сколько хочешь возьми кобылиц —

Кобылицы есть у него!

Стань владыкой одной из столиц,—

И столицы есть у него!

Падишахствуй и пей кумыс,

Но вернись, Идегей, вернись!

Сладкогласную Ханеке

И прекрасную Кюнеке,

В жёны тебе даст властелин.

Радуясь той и другой жене,

На правое колено сажай,

Похлопывай по спине,

Страстно целуй, нежно ласкай,

Рука в руке, под сенью плодов,

Беседуйте в прохладе садов,

Люби, Идегей, люби!

Сказал обиду свою Токтамыш,

А ты обиду свою таишь.

К нам, Идегей, приди да скажи:

В чём же твоя обида, скажи?

С ханом помирись, Идегей,

Эй, вернись, вернись, Идегей!»

К берегу подошёл Идегей:

«Я не вернусь, Джанбай, не вернусь,

Я не вернусь по речной воде,

Не поклонюсь я Белой Орде.

Великовершинная Орда

Не увидит меня и тогда,

Когда меня будет гнать беда!

Не вернусь к твоему хану я,

Мёд его пить не стану я!

Дочери у хана цветут,

Нежно, благоуханно цветут,

Многим они по душе пришлись,

Но не нужен мне их кумыс,—

Пусть лучше губы засохнут мои!

Если коня пожалует хан,

С губами, как мягкий сафьян,

С копытами, как тустаган,

С клыками растущими, как чеснок,

С четвёркой крылатых ног,

Что ветра быстрей в пути,

Золото — лука седла,

Золото — его удила,

Я не возьму у него коня,

Даже если пешком идти,

Не станет сил у меня!

Даст мне шубу соболью хан;

Золотой воротник на ней,

Золотые рукава

Чёрного подола длинней,—

Я не надену шубу врага,

Даже когда на затылке моём

Вырастут внезапно рога!

Ястреба хан для взмёта даст

Сизого для охоты даст;

Он верёвочкой прикреплён,

Колокольчика тонок звон —

Не буду скакать я вкруг озёр,

Не буду метать я до тех пор,

Пока не вступлю на родной порог,

Освободив седло от торок.

Саблю мне пожалует хан:

Золотая на ней рукоять,—

Даже когда согнётся мой стан,

Саблю не стану я надевать!

Будет мне кольчуга дана,

Равных ей не видывал свет,—

Каждому звену цена —

Тысяча золотых монет,—

Не надену её никогда!

Выделит мне кобылицу хан,—

Если бы губы мои запеклись,

Пить я не стал бы её кумыс!

Выделит мне столицу хан,—

В ней падишахом не буду я:

Сам столицу добуду я!

Если хан мне даст жену —

Сладкогласную Ханеке

Или прекрасную Кюнеке,

Если обеих даст, как одну,—

Справа не буду сажать от себя!

Звонко смеясь, подругу любя,

Рука в руке, под сенью плодов,

Беседовать в прохладе садов

Не стану я, не стану я!

К твоему несравненному хану я

Не поверну своего коня!

Пусть он в обиде на меня,

А моей обиды слова

Скажет моя стрела сперва.

Не скажет стрела — не скажут уста,

Я в этом тебе клянусь.

Мужчиной сел я на коня.

Как женщина — не вернусь!

Поплыть хочу — река моя где?

Пойти захочу — земля моя где?

Взлететь захочу — а крылья где?

Пристанище от насилья где?

Захочу улыбнуться — грустно мне!

Захочу повернуться — тесно мне!

Идиль у меня позади,

А цель у меня впереди,

Я ушёл, не сверну с пути.

К Тимиру хочу я прийти.

Если Тимир вручит мне рать,

Чтобы я мог во главе её стать,

Если снабдит обильно меня,

Вооружит он сильно меня,—

Я тогда приравняю Идиль

К развороченному песку.

Переправлюсь через реку.

Отомщу я своим врагам:

Токтамыша я покорю,

Брошу его к своим ногам».

Подал свой голос Кин-Джанбай:

«Эй, вернись, Идегей, вернись,

Айтулы свою приласкай!

Дочь Ал-Гумера она,

А лицо Айтулы — луна[43].

Затоскует, пожелтеет она,

Одиноко постареет она,

Завянет она от горьких слёз!

Пока не ударил мороз,

Вернись, молодой джигит,

Узнай, что она говорит».

Тут сказал Идегей:

«Не поверну я коня вспять,

Айтулы не буду ласкать.

Пусть одиноко стареет она,

Тоскует и желтеет она,—

Мне до этого дела нет.

Что мне сказать сумеет она?

Мне до этого дела нет!

Ты очень хитёр, однако, Джанбай,

Советник Джанбай, собака Джанбай!

Кричишь ты, подальше отойдя.

Послушай, поближе подойдя!

Отца твоего вспомнить хочу.

Был он всегда рабом богачу,

Дающему был он слугой.

А ты, Джанбай, человек такой:

Мерзкий ты человек!

Ты сын — дающему всласть,

Ты раб — имущему власть.

Ты презренной матери сын:

Кто был богат, — её господин!

Не открывай глаза: проколю.

Не говори: язык отрублю!

Головню я воткну тебе в рот!

Где твоя слава, свиньи приплод!

Над девятью — Токтамыш властелин.

Девять вас, а я один,

Девять вас, девять храбрых мужей.

Девять мужей — любо смотреть.

Но подойдёшь — о жизни забудь:

Шеи твоей коснётся плеть,

Кровью истечёт твоя грудь.

Если свой не закончу путь,

Не проеду в просторных степях,

Если меня покинет Аллах,

Тимир не станет мне помогать,

Не подчинит мне сильную рать,

Если по холмам сорока

Не поведу свои войска,

Если не прискачу на коне

К досточтимой ногайской стране,

Если свой не исполню долг,

Если не завою, как волк,

Если не изогнусь, как хорёк,

Там, где нугайской страны порог,

Зычного голоса не подам,

Если не прикажу табунам,

Чтобы слушались только меня,

Если не оседлаю коня,

Что сильнее всех остальных,

Если двух запасных гнедых,

Неосёдланных, не уведу,

Если столицу-орду,

Дверь серебряную её,

Не откроет и не проткнёт

Сабли булатной моей остриё,

Если я, разрубив их сперва,

Юрты не превращу в дрова,

Если прекрасную Ханэке

И сладкогласную Кюнеке

Не приведу я в свой покой,

Их не буду на ложе ласкать,

Если не буду я управлять

Девяностоглавой ордой,

Если не запрещу продавать

В рабство наших малых детей,

Если не стану опорой людей,

Если в пустыне, где долог зной,

На пути — в сорок дней длиной,

Вырыть колодцы не прикажу,

Если не будут построены мной

Сорок ямов на шири степной,

Если слово сдержать не смогу,

Если не отомщу врагу

И дело моё засохнет навек,—

Пусть тогда заглохнет навек

Имя, данное мне: Идегей!

Помни: я — это я.

Вот тебе речь моя:

Другу всегда огонь зажгу,

Но не зажгу огня врагу.

Трусу, противному мне,

Ездить не дам на коне.

Имени отца не узнав,

Сыну я не скажу: салям!

Не узнав, кто он сам, еды не дам.

Я — кречет из горных гнёзд.

Через горы взлечу до звёзд.

Я — дикий конь из степной глуши.

Ты не знаешь моей души:

Я отроду — вот мой закон —

Подчиняться не приучен!

Даже в путах, даже в петле,

Я свободно пройду по земле!

Я крепче дуба, выше сосны:

Мне гром и буря не страшны.

Я — не погибающая ветвь.

Я — не умирающая ветвь.

Привязали к колу скакуна,—

Норов горяч, а стать сильна,—

Этот кол я наземь свалил!

Ворот кольчуги — золотой.

Я кольчугу за ворот схватил

И порвал, и в пыль превратил!

Я для свершенья ратных дел

Непробиваемый панцирь надел.

Будут губить — не погубят меня,

Будут рубить — не порубят меня!

Вечно буду я жить.

На верблюда меня положить —

Не потянет меня верблюд.

Мой вес, попробуй, найди.

Батманы ты не клади,

Не взвесишь — напрасный труд,

Силы пустой размен!

Только один безмен

Скажет мой точный вес!

Много склонил я к земле голов,

Много я сотворил чудес,

Больше не буду тратить слов,

Где слово для похвалы возьму?

Похвалиться, как славен я?

Чингизу древнему самому,

Чингизу древнему равен я!»

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

О том, как Идегей в пути воевал с Кара-Тиин-Алыпом и освободил Акбиляк — дочь Аксак-Тимира, а также сорок рабов.

Струсили девять мужей.

Ускакал от них Идегей.

В руки взял, наточил он сам

Сработанный в городе Шам

Удлиняющийся меч.

Прославленный в пламени сеч

Был единственным Идегей.

Джантимира пять сыновей

Ехать за ним сочли за честь.

Отважных несётся шесть —

Быстрее несётся весть,

К Идегею сбирает людей.

Вот летит он с дружиной своей —

Их семнадцать уже человек.

По ухабам во весь опор

Пролетает чубарый конь.

Перевалы высоких гор

Переваливает конь.

Над крутыми отрогами он,

Над глухими дорогами он

Проносится как стрела.

Ездоку не даёт удила,

Чем дальше, тем лучше бежит.

Подобно туче бежит,

Когда её гонит вихрь.

Зачем прибегать к бичу?

Даже если ты крикнешь: чу![44]

Без плети помчится он —

Крылатая птица он!

Так скакал Идегей:

У ветра медленней бег!

Не выдержали тогда

Семнадцать его человек.

Сломила усталость их,—

И сил не осталось в них.

Тут сказал Идегей:

«Семнадцать, семнадцать мои!

Если на три я вас разделю,

Не разложитесь тройками вы.

Если на два я вас разделю,

Не разложитесь двойками вы.

Если на пять я вас разделю —

Это будет затеей пустой.

Ни один из вас без меня

Другому не станет четой.

Семнадцать, семнадцать мои!

Восемнадцать вас будет со мной.

Восемнадцать — с думой одной,

Восемнадцать — с единой душой,

Восемнадцать — с целью большой.

Пусть помнит каждый из вас:

О жажде сказав, не тужи,

О голоде прямо скажи.

Ты жаждешь? Достану воды.

Голодным добуду еды.

Одежда истлеет в пути?

Клянусь я другую найти.

Погибнет твой конь? Уплачу.

Погибнешь ты сам? Поскачу,

Предам баялыч[45] огню,

Омою, как должно, тебя,

Достойно похороню.

Не умрёт в дороге джигит,

Если к цели не долетит.

Джигит не горит в огне,

Не тонет в морской глубине.

„Завтра“ — забудь! Говори: „сейчас“.

Пока я жив, не умрёшь,

Не умрёшь, не уйдёшь от нас.

Тяготы на себя не возьмёшь.

Ослабеет твой конь худой —

Бесседельного приведём.

Конину сухую найдём —

Для нас она станет едой.

Травинку сухую найдём,

Называемую сэрдой,—

Для нас она станет едой.

Найдём коренья эттик —

От них даже зверь отвык —

Для нас они станут едой.

Мы ведать не будем бед,

Ягоды мы найдём,

Наполненные дождём,—

Для нас они станут питьём,

Сладостным как шербет».

Ещё Идегей сказал так:

«Свояк — не свояк, земляк — не земляк,

Разве не все мы — одно?

Не каждому разве дано

Семнадцать верных друзей?

Семнадцать, храбрых семья,

Семнадцать, радость моя!

Умоемся на заре,

Усядемся на ковре.

В отгадчики вас я беру.

Видел я сон в эту ночь.

Если мой сон к добру,

Истолкуйте его к добру.

А если мой сон дурной,—

Когда ж не к добру мой сон,—

Семнадцать, вокруг меня

Стойте крепкой стеной!

Я ночью сегодня во сне

Сидел на белом коне,

На седле золотом:

За гриву держал я коня.

И кречетом стал я потом:

Охотничья стать была

И белые два крыла.

Взлетал я в горный предел.

Встретился мне серафим.

Поговорил я с ним

И далее полетел.

Навстречу мне — серый гусь.

Подхватываю его

И вот на Синай сажусь,

Грудинкой насытив себя…

Семнадцать! Поведайте мне

Всю правду об этом сне.

Что может он означать?..»

Семнадцать мудрых бойцов

Стали обдумывать сон.

Подходили со всех концов,

Подходили со всех сторон,

Передумали сотни дум,

Пересох у каждого ум,

А сон объяснить не могли.

Был среди них один старик.

Был он опытом умудрён,

В тайну многих вещей проник

Поднялся и молвил он:

«Эй, Идегей, Идегей!

У ребёнка палочка есть,

Значит, сумеет он

На жеребёнка сесть.

Жеребёнок в возраст придёт,—

Четырёх он достигнет лет.

Четырёх он достигнет лет,—

Ретивым станет конём.

Если поскачешь на нём

Вперёд и только вперёд,—

До цели он доведёт!

Если ты сегодня во сне

Сидел на белом коне,

Под тобой — золотое седло,—

Значит, цели достигнешь ты,

Засияет оно светло!

Если нá небо ты взлетел,

Если вышел к тебе серафим,

Если ты беседовал с ним

И была ясна его речь,—

Значит будут с этой поры

Ирены[46] тебя беречь!

Если гусь пролетел в вышине,

Если гуся поймал ты во сне,

Если сел на гору Синай,

Грудинкой насытил себя,—

Это значит: врагов погубя,

Навеки прославишься ты.

С Токтамышем, изгнавшим тебя,

Навеки расправишься ты.

Ты сравняешь с долом его,

Овладеешь престолом его

И его державой-ордой,—

Девяностоглавой ордой.

Мощь её отнимешь ты,

И опять обнимешь ты

Красавицу Айтулы!»

И сказал муж Идегей:

«Эй, семнадцать, семнадцать мои!

Поскорей оседлаем коней.

Если шумом разбудим степь,

Недоступную людям степь,—

Мы поедем дорогой степной!

Если ступающий цок-цок,

В небо взметающий песок,

Сможет, простор топча земной,

Копытами землю развернуть,

И найдёт в глуши степной

Разворачивающийся путь,—

Пустимся по тому пути!

Если взор увидит, остёр,

Огненный, огненный костёр,—

У костра накормим коней!

Если мы вступим без преград

В каменный, толстовратный град,—

Остановимся на ночлег!»

Скачут семнадцать человек,

Восемнадцатый — Идегей.

Ступающий цок-цок,

Взметающий песок,

Сумел, топча простор земной,

Копытами землю развернуть,

И нашёл в глуши степной

Разворачивающийся путь,

И поскакал по тому пути.

Огненный, огненный костёр

Прежде пылал, ездоков маня.

Но вместо огня, вместо огня

Идегей золу нашёл.

Не попал он в каменный град,

Не увидел запертых врат:

Каменную мглу нашёл,

Он страны, кружась, не нашёл,

Вóйска, вооружась, не нашёл.

И поскакал опять Идегей

Посреди безлюдных степей.

Вскоре пред ним предстал тияк[47].

Увидав этот каменный знак,

Всадник к нему поспешил.

Так в дозоре стоял сургавыл[48].

Вот что сказал Идегей:

«Эй, сургавыл, эй, сургавыл!

Разворачивающийся путь

Дрожал под копытами коня.

Огненный, огненный костёр

Сиял перед взорами коня.

И пепел нашёл я вместо огня!

Не вступил я в каменный град,

Не увидел запертых врат,

Я страны, кружась, не нашёл,

Войска, вооружась, не нашёл,

Не нашёл своего врага.

Эй, сургавыл, сургавыл!

Вижу: есть у тебя серьга,—

Где же твой народ, сургавыл?

Где твой сладкий мёд, сургавыл?

Настолько, что ли, ваша страна

Поругана, осквернена,

Что арба не хочет сюда въезжать?

Настолько, что ли, ваша страна

Немилостива и жадна,

Что путник не хочет сюда вступать?

Тияк её — здесь, где же она —

Виденная когда-то страна?

Чья вы земля? Чей вы язык?

Чьей веры здесь течёт родник?»

Так отвечал сургавыл:

«Ты слыхал о муже таком:

Ударишь его топором,—

Голова не отскочит с плеч?

Пустишь ты в дело меч,

От меча не получит ран?

Батыр батыров этот муж,

Землевладыка, великан,

Кара-Тиин-Алып-Юсунчи.

Под тобой — его земля.

Бежит река Сыр-Дарья.

За Сыр-Дарьёй — Самарканд.

Знает о нём подлунный мир.

В Самарканде сидит эмир,

Эмир Бырлас Шах-Тимир.

У него — красавица дочь,

И зовут её — Акбиляк.

Кара-Тиин — наш враг:

С шахом-отцом её разлучив,

С Белым Дворцом её разлучив,

Кара-Тиин её увёз,

Заставив алое лицо

Вянуть от горючих слёз.

Виденный тобой тияк

Кара-Тиином поставлен был…

Сорок привязав кобыл,

Сорок верблюдов погнав,

Сорок погонщиков погнав,

Сорок погонщиков-рабов,—

Сам он у зелёных трав,

Там, где светлый поток бежит,

В объятьях девушки лежит.

Кто теряет голову, тот

Следом за ним идёт.

Кто хочет сбиться с дороги, тот

Его дорогой идёт.

Кто хочет увидеть его, тот,

Увидев, смерть обретёт.

Кто не хочет увидеть его, тот,

Только тот — к цели придёт!»

И когда замолк сургавыл,

Идегей не дрогнул ничуть,

Выбрал Кара-Тиина путь…

Скакуна Идегей торопил.

Устремил внимательный взор,—

Увидел: у проточной воды

Тридцатиглавый белый шатёр

Солнцем спину свою золотил,

По земле подол волочил.

А перед станом, на лугу,

Сорок рабов, среди осок,

Верблюдов гнали: гу-гу!

Кобыл вязали: цок-цок!

Спрятав семнадцать мужей,

Среди береговых камышей,

Идегей подошёл к рабам.

Поклонившись, молвил он:

«Эй, сорок мужей, сорок мужей,

Сорок из сорока сторон!

Где ваша честь — я не пойму!

Зачем вы стали рабами тому,

Кто по сравненью с вами — прах?»

Был старик среди сорока,

Назывался Кулчурой[49].

Был таков ответ старика:

«Все мы, сорок, взяты в полон,

Сорок из сорока сторон.

Вопрошаешь ты: почему

Стали мы рабами тому,

Кто, как и мы, ничтожный прах?

Как сумею ответ держать?

Как посмеешь ты нас винить?

Одна у раба забота: сбежать.

Одна у бия работа: казнить.

Из Кара-Тииновых рук

Ни одному из рабов и слуг

Не удавался ещё побег!

Не в силах ни один человек

Голову гяуру отсечь!

Не видать нам свободы, пока

Не снимут эту голову с плеч!

Тот, кто воздвиг для бездомных дом,

Тот, кто стал для рабов вождём,

Для безлошадного стал конём,

Для заблудившегося — путём,

Для страждущего — врачом,

Для жаждущего — питьём,

Кто посохом для пешехода стал,

Опорою для народа стал,—

Есть, говорят, муж Идегей,

Но как мы его найдём?»

Плакали сорок мужей,

Когда говорил Кулчура,

Взглянул на Идегея старик

И воина жалея, поник,

И ещё сказал Кулчура:

«Волоса твои — луна в ночи,

От лица исходят лучи.

Видимо, ты — достойный джигит.

Перед тобой дорога лежит:

Кто ею пойдёт — гибель найдёт.

А кто не пойдёт — к цели придёт.

Пока ты жив и здоров,

Не стань одним из рабов

Проклятого Юсунчи!

Не знай нашей доли ты!

По собственной воле ты

Не стань рабом Юсунчи:

Берегом, низом скачи!»

Так молвил один из сорока.

Не внял Идегей словам старика.

К берегу не спустился он,

Низом в путь не пустился он.

Истинным был мужчиной он!

Поступью твёрдой и чинной он,

Мужественно, как всегда,

Направился на коне туда,

Где высился величавый шатёр,

Белый тридцатиглавый шатёр.

Остановился он у шатра,

Где были жерди из серебра,

Из кости мамонта — чингарак[50].

Перед широкой дверью лёг

Мелом выбеленный порог,

Стены украшены резьбой…

Видимо, от головы своей

Отказаться решил Идегей!

Спешился, к тополю привязал

Чубарого своего коня,

В руки меч дамасский взял.

«Увижу, каков он, Кара-Тиин

Своими глазами теперь.

Если умру — умру, борясь!»

Так подумав, толкнул он дверь,

Вступил в шатёр, никого не боясь.

Кара-Тиин в шатре возлежал.

Так возлежал в своём шатре,

Что даже Идегей задрожал!

Он возлежал подобно горе,

Сам он — железу подобен был,

Вид его страшен и злобен был,

Вид его приводил в озноб.

Как скалу, он выпятил зоб.

Брюхо выпятил, как скалу.

Голова его — в дальнем углу,

Ноги-грабли достигли дверей

У него, владельца рабов

Руки толще двух коробов.

Встанет он — будет выше звёзд.

Сядет он — скажут: горный уступ.

Грудь раскинута, будто мост,

Кисть раскинута, будто сруб.

Уши его — как два щита.

Биться с ним — одна тщета:

Перед ним и дуб — деревцо!

Прямо взглянешь ему в лицо —

Увидишь собственную беду!

Смотрит Идегей, не дыша.

В голову бросилась душа.

«Это смерть моя», — он решил.

И взглянул опять Идегей.

Он взглянул на стену с резьбой —

Увидал балдахин голубой:

Гурия восседала под ним.

Гурия заблистала пред ним!

Отрадна как слава была,

Нарядна как пава была,

Как белый лебедь бела,

Чарует она и пьянит.

Золотострунный кубыз

В руках у неё звенит.

И, рыдая, поёт она,

Золотая звенит струна:

«Мой отец был Шах-Тимир.

Я — дочерью шаха была.

И была как лебедь бела.

Но вывернул, связал гяур

Лебединые руки мои.

Бесконечны муки мои,

Наказана я судьбой:

Я гяуру стала рабой,

Гнусного старца я раба.

Мой хозяин — Алып-Бабá!»

Сказал тогда муж Идегей:

«Если отец твой Шах-Тимир,

Перед которым трепещет мир;

Если сама ты — Акбиляк,

Белорукая госпожа;

Если тебя связал гяур,

В чёрной неволе тебя держа;

Если Алып-Бабá превратил

Тебя в наложницу свою;

Если я старика убью;

Если я тебя, госпожу,

Благополучно освобожу;

Если тебя отцу вручу,—

Что я в награду получу?»

Так отвечала Акбиляк:

«Если Алыпа ты победишь,

Если меня освободишь,

Если Тимиру доставишь меня,—

Мой отец тебе даст коня,

Он тебе шубу-одежду даст,

Он тебе столицу даст,

Душе твоей — надежду даст,

Для удоя — кобылицу даст,

Край вечнозелёный даст,

Меня тебе он в жёны даст,

Тебя назначит за подвиг твой

Войска своего главой,

Всё, что ты попросишь, даст!»

И сказала ещё Акбиляк:

«Ты с волосами, как месяц в ночи.

Ты, чьё лицо — как солнца лучи!

Видимо, ты — достойный джигит!

Страшный путь пред тобой лежит:

К Кара-Тиину тебя приведёт,

Там тебя погибель ждёт.

Ты заблудился, сбился с пути.

Пока твоя голова цела,

Постарайся её спасти!»

Так отвечал Идегей:

«Есть чубарый конь у меня,—

Сесть попробую на коня.

Лук у меня упруг и туг,—

Натянуть попробую лук.

Есть у меня стальная стрела,

Она раскрашена пестро.

Хвост её — воронье перо.

Не бойся ты старика.

Спит его левая рука.

Левую руку приподними,

Медный его нагрудник открой,—

Попробую пронзить стрелой!»

Так сказав, муж Идегей

На коне очутился вдруг,

Натянул свой упругий лук,

Вставил стрелу с вороньим хвостом.

Акбиляк его поняла:

Алыпа руку подняла:

Медный нагрудник весь раскрыт!

К великану подъехал джигит,

Поспешил он лук натянуть,

Выстрелил в беловолосую грудь,

И в двенадцать обхватов стрела

Сердца достигла взмахом одним,

Сердце Алыпа насквозь прошла,

Камень проткнув, лежавший под ним.

Проснулся Кара-Тиин-Алып.

Мостом раскинутая грудь

Попыталась воздух вдохнуть,—

Не пустила стальная стрела,

Приподняться груди не дала.

Выпяченное, как скала,

Брюхо не оторвёт от земли.

Алып от боли осатанел.

Утопая в крови, почернел.

— Гай! — заорал, закричал Алып.

Выбросил ногу, топнул ногой,—

Развалился белый покой,

Войлок рассыпался, как зола.

Правой рукой стукнул Алып,—

Шестьдесят подпорок расшиб.

Крикнул: «Джигит, берегись меня,

За щиколотку возьму коня!»

Размахнулся Алып-Баба,—

Промахнулся: рука слаба!

У чубарого — длинный хвост,

Длинный хвост: до самых звёзд

Он восходит, как дым густой!

На руку хвост намотал Алып.

Конь тяжелее горных глыб:

Тащит Алып, тащит коня.

Тащит, — не сдвинет с места его!

Лицом повернулся к дороге конь.

Встал на передние ноги конь:

Тащит врага, тащит врага,

Тащит, — не сдвинет с места его!

В руках врага оставался хвост.

Грудь, раскинутая, как мост,

К чёрному камню, видать, приросла,

Не шевельнулась в груди стрела.

Сказал, утопая в крови, Алып:

«Не уходи, Идегей, подожди.

Не выслушав, не уходи.

Триста и шестьдесят лет

Я глядел на суетный свет.

Тысячи съел котлов еды.

Тысячи выпил бочек воды.

С Ирген-Куна сошёл я вниз.

Силы моей боялись враги.

Делал я лук из конской дуги,

Стебли пускал я вместо стрел.

Ни на кого я не смотрел.

Тысячи ханов разных я знал,—

Ни одного не желал признать.

Тысячи станов ратных я знал,—

Ни одну не признал я рать.

Славен сын Туйгуджи — Токтамыш.

Войско его — густой камыш.

Он воевал и владыкой стал,

Его — существующим не считал!

Много свершив прославленных дел,

Шах-Тимир владыкою стал.

Я — на дочь его глядел,

Его — существующим не считал!

Не ведая, когда и где

Уйдёт, иссякнет сила моя;

Не ведая, когда и где

Раскроется могила моя;

Не ведая, когда и где,

От кого мне будет смерть дана,—

Я призвал к себе колдуна,

Истину мне колдун предрёк:

„Если найдётся человек,

Который сможет убить меня,

Это будет муж Идегей…“

Эй, Идегей, Идегей,

Не уходи до поры!

Жили две пэри, две сестры.

Я родился от старшей сестры,

Ты родился от младшей сестры.

Подвигом не гордись, не хвались,

Поводов для гордости нет:

И я родился от пэри на свет.

И ты родился от пэри на свет:

Старшего брата ты убил!

Не уходи, Идегей, подожди,

Не выслушав, не уходи,

Слишком вина твоя тяжка!

Если бы досыта ты всосал

Материнского молока,

Ты б тогда милосердным был.

Жесткое сердце бьётся в тебе:

Старшего брата ты убил.

Ты теперь одинок, Идегей,

Камнем на грудь убийство легло!»

Тут воскликнула Акбиляк,

Алое обнимая седло:

«Батыр, великий, муж Идегей!

Месяцеликий муж Идегей!

Барсова кость, львиная грудь!

Недругов победивший в борьбе!

Руки молодые мои

Да будут подушкой тебе!

Косы золотые мои

Да будут периной тебе!

Твои да будут долгими дни!

Муху — душу мою — сохрани!

Изумивший страну батыр,

Удививший отвагой мир,

Прими в объятия меня!

Поедем к моему отцу.

Мой отец тебе даст коня,

Шубу — на загляденье — даст,

Стольный град во владенье даст,

Край вечнозелёный даст,

Он меня тебе в жёны даст,

Сделает он тебя главой

Многочисленной рати своей.

Поедем, поедем, Идегей!»

Тут рванулся ярый конь,

Вздыбился чубарый конь,—

Нет, не уйти от старика,

Сильная у него рука!

Продолжал хрипеть Алып:

«Не уходи, Идегей, подожди,

Не выслушав, не уходи:

Мылом не выбелить того,

Кто родился чёрным на свет;

Силой не выпрямить того,

Кто горбатым увидел свет;

Мучил тебя хан Токтамыш.

Если к Тимиру перейдёшь —

Свой хребет не распрямишь,

Избавителя не найдёшь.

Храни мои слова в ушах:

Страну твою захватит шах,

Выпьет кровь и разграбит дом,

Имя твоё покроет стыдом.

Он твой род поработит.

Твой народ поработит.

Он твоими руками в бою

Поработит отчизну твою.

Земли твои разрушит он.

Клятвы свои нарушит он.

Тысячи раз обманет он,—

Таким, как ты, не станет он.

И это узнав, уйди, Идегей!

Проклятье моё стрелы острей:

Камень оно пройдёт насквозь!

Оно бы и сейчас нашлось,

Но если я тебя прокляну,

Что я делать буду, батыр?

Если тебя не прокляну,

Чистым покину этот мир!

Не веришь моим словам?

Скажу примету одну:

Из приказов твоих ни один

Не исполнит твой сын Нурадын.

Ссориться ты будешь с ним,

И, поспорив, станешь кривым,

Окривеешь на правый глаз!»

Прохрипев в последний раз,

Отдал душу Кара-Тиин.

Душу выпустил он из рук,—

Хвост не выпустил он из рук,

Крепко мертвец коня держал.

Идегей бичом взмахнул.

Скакуна ногой толкнул.

Разъярился конь, задрожал,

Вздыбился чубарый скакун

И рванулся ярый скакун,—

Но с места сойти не может он

Выхватил Идегей из ножон

Удлиняющийся меч.

Размахнулся мечом с плеча,—

Конский хвост отлетел от меча,

Освободился чубарый конь.

А семнадцать батыров-мужей,

Увидев из-за камышей,

Что Кара-Тиин-Алып

От руки Идегея погиб,—

Подскакали к стану тогда.

Испугали охрану тогда.

Кара-Тиина-Юсунчи

Передние воины все,

И средние воины все,

И задние воины все,

От страха расстроены все,—

Рассыпались на конях,

Будто весь мир им тесен был!

И показались в степи

Сорок верблюдов и кобыл,

Сорок погонщиков-рабов.

Те, кто были рабами вчера,

Преклонили колени свои.

Идегею сказал Кулчура:

«Этот муж, Кара-Тиин,

Поработителем нашим был.

Этого мужа ты убил.

Слепли наши глаза от слёз,—

Ты невольникам волю принёс.

Ты, кто для страждущих стал врачом,

Ты, кто для жаждущих стал питьём,

Для заблудившихся — путём,

Для безлошадного — конём,

Братом для безродного стал,

Пищей для голодного стал,—

Оказалось, ты — Идегей!

Прахом лежа на пути твоём,

Дорожную молитву прочтём:

„Когда ты помчишься в пыли дорог,

Да будет с тобой Хызр-пророк,

Да будет открытым твой путь всегда,

Да будет беглянкой твоей — беда!“»

Так пожелали сорок мужей,—

Сорока рабов голоса.

И молитву приняли небеса,

И мужем стал джигит Идегей,

А чубарый, коней вожак,

Идегеевой рубки принял знак:

Вырос маленький хвост у коня —

Это печать Идегея на нём…

Так чубарый с этого дня

Короткохвостым стал конём.

Вынув аркан волосяной,

В сорок обхватов шириной,

Сорок кобыл Идегей привязал,

Сорок быков запрячь приказал.

Потащили они аркан:

В нём лежал Алып-великан.

Идегей у проточной воды

Вырыл могилу в земле сырой.

Вырыв могилу, похоронил,

Стала могила курганом-горой.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

О том, как Идегей прибыл к Аксак-Тимиру и привёз ему его дочь Акбиляк.

Сорок старых мужей-пастухов,

Сорок освобождённых рабов

Прибыли в Тимиров дом

На быстроногих скакунах.

Принял их великий шах,

Отдав учтивый салям сперва,

Произнесли такие слова:

«Вот радостная весть, Шах-Тимир!

О, сладостная весть, Шах-Тимир!

Если Кара-Тиин-Юсунчи,

Землевладыка, злодей,

Муж, поработивший людей,

Батыр батыров, великан,

Страстью и злостью обуян,

Твою несчастную Акбиляк,

Твою прекрасную Акбиляк

С милым её отцом разлучил,

С Белым твоим Дворцом разлучил,

Её в жестокий плен увёз,

Заставив алое лицо

Вянуть от горючих слёз,—

То безлошадному ставший конём,

Заблудившемуся — путём,

Для жаждущего — питьём,

Для страждущего — врачом,

Тот, кто братом безродному стал,

Тот, кто пищей голодному стал,

Кто посохом — пешеходу стал,

Опорою — народу стал

Тот, кого зовут: Идегей,—

В горе тебе сумел помочь:

Убил Кара-Тиина он,

Освободил от плена он

Акбиляк — твою чистую дочь,

Освободил от рабства нас,

Акбиляк он тебе везёт.

Между вами пути сейчас

Три месяца и десять дней».

Когда зазвенела весть в ушах,

Сказал Тимир, эмир и шах:

«Дальний сей путь покройте вы,

Встречу в пути устройте вы.

Берегите — наказ даю —

Идегея и дочь мою,

Чтоб не дышал им в лица зной,

Чтоб не мешал их вихрь степной!»

Много сказал им добрых слов,

Тридцать тысяч отправил послов.

Ой речная, живая струя!

За той рекою Сыр-Дарья,

За Сыр-Дарьёю — Самарканд.

Сто минуло долгих дней.

Прибыл сюда Идегей.

Справа тридцать биев стоят.

Слева ждут его пятьдесят.

Вышел Шах-Тимир из ворот:

Он спешит увидеть приход

Такого мужа, как Идегей.

Оказался таков Идегей:

Потомок Тулпара под ним,

Пятнисто-чубарый под ним

Гордо ступает по траве.

Царственная шапка-луна,

Беркута крылья на голове.

В белое золото убрана,

Шуба расшитая на нём.

Следуют за его конём

Семнадцать грозных мужей.

Грудь батыра шире арбы.

Плечи созданы для борьбы.

Львиная сила в его руках,

Барсова крепость в его ногах.

У коня взыграла душа.

По майдану[51], не спеша,

Подъехал к Тимиру Идегей,

Поклонясь, произнёс привет.

Рядом с ним, на рыжем коне,

Лучась, как солнечный свет,

Сияя, подобно луне,—

Акбиляк, чиста и светла.

Идегей с коня соскочил.

Девушку снял он с седла,

К Шаху-Тимиру подойдя,

Шаху-Тимиру дочь вручил,

За кончики пальцев её ведя.

Эмир Бырлас Шах-Тимир

Девушкам дочь лелеять велел.

Ситами золото сеять велел,

Лопатами — серебро.

Празднества затеять велел.

Он пригласить Идегея велел

В шатёр, разукрашенный пестро.

Два костра зажечь приказал.

Идегею почёт оказал:

Между кострами велел пройти.

Повелел он чанг-чалгам[52] звенеть.

Повелел дум-думбакам[53] греметь,

На сурнай-курнае[54] играть,

В кожаный барабан ударять,

Неисчислимых рабов собрать

Из всех своих городов и столиц,

Резать приказал кобылиц,

Помоложе, погорячей.

Ровно сорок дней и ночей

Длились игрища, длился пир.

Утром сорок первого дня

Идегея спросил эмир:

Шах-Тимир: «Кто ты такой?»

Ответствовал Идегей:

«Инджу-Дарья — твоя река,

Эта река широка.

Банджу-Дарья — твоя река,

Она не глубока.

Знай, что подлунный свет велик.

Реки мои — Мать-Идиль и Яик.

Булгар — моя страна.

Там чеканят азгари[55],—

Полна монетами казна.

Хан-Сарай — мой родимый дом.

Множество золотых монет

В доме чеканят моём.

Татский неистребимый род;

Нугая лучезарный дом —

Вот откуда мой приход,

Вот каким я прибыл путём!

Славный бий Кутлукыя —

Вот кто моим родителем был.

Хан Токтамыш его убил.

Если несчастный Кутлукыя

Со своей головой разлучён;

Если с великим Идилем я,

С полноводной рекой разлучён,

С благородной страной разлучён;

Если с блеском моих очей,

С Нурадыном я разлучён,

С мужем-сыном я разлучён,—

Если ты не примешь меня,

Где ступит нога моего коня?

В арбакеша[56] я превращусь,

По дорогам с водой потащусь,

Заработаю на еду,

Пропитанье себе найду».

Ответствовал Шах-Тимир:

«Да будет благословен твой приход!

Был в Уняне могучий хан,—

Никогда твой татский род

Не склонял пред ним головы,

Робких не знавал он сердец.

Елкыбай[57], твой большой отец,

Не подчинялся никому,—

Лишь Тимучину одному!

Будь и ты подобен ему,

Перед ханом ты не склонись,

Токтамышу не подчинись,

Что же будет, если ты

Станешь тарханом[58] моим,

Другом желанным моим,

Близким из близких людей?

Хан убил отца твоего.

Из-за меня — кончина его.

Теперь я вижу сына его.

Это — ты, Идегей!

Если грубый хан Токтамыш,

Такого, как ты, не признаёт,

Если он сам тебя отдаёт,—

Оставайся возле меня,

Да будет благословен этот день!

Шубу с плеча моего надень.

Ворот — золото и два

Из ткани шёлковой рукава!»

«Бием ты будешь!» — Тимир сказал.

«Славу добудешь!» — Тимир сказал.

«Подавляй мятежи!» — сказал.

«Охраняй рубежи!» — сказал.

«Оплотом своим тебя изберём.

Если ударишь тебя топором —

Голова не отскочит с плеч.

Шеи — с размаху — коснётся меч —

Шеи не повредит.

Ты сумел победить Юсунчи,

Тебя — никто не победит.

Акбиляк, мою дочь, ты спас,—

Тебе отдам её сейчас.

Прими, Идегей, прими!»

Сделал Тимир, как сказал.

Муж Идегей, что сказал он, — взял.

Дочери шахской супругом стал.

Шах-Тимир ему другом стал,

Сделал бием, главой людей.

Но всё же: кто таков Идегей?

Этого Шах-Тимир не узнал!

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

О том, как Токтамыш-хан с позором прогнал Нурадына.

Токтамыш, властелин держав,

Об Идегее весть услыхав,

Так сказал в один из дней:

«Мой смертельный враг Идегей

Убежал от меня, говорят.

Девять знатных моих мужей,

Устрашась, вернулись назад.

В Самарканде сидит Тимир-Шах.

Он мне враг, и я ему враг.

Пусть, отца безродного сын,

Самарканда он властелин,

Пусть он глава двенадцати стран,—

Он для меня не шах и не хан.

Пусть он мнит, что он велик,—

Свой с печатью алой ярлык

Никогда ему не отдам,

Я не подчиняюсь врагам.

Есть у меня Джанбай-мудрец —

Тот, кем гордится мой дворец.

Есть у меня богатырь-смельчак —

Сын Мютана бий Кыпчак.

Есть у меня престол золотой,

Я владею несметной ордой.

Если Шах-Тимир на меня

Снова поведёт свою рать,—

Есть моя мощь, чтоб его покарать!

Мне враги Идегей и Тимир,—

Ни одного из них не боюсь.

Если вступили они в союз,—

Ровней не станут мне вдвоём:

Дом Чингиза — мой древний дом,

От Чингиза веду я свой род.

Если вдвоём пойдут в поход,—

Оба не станут единой страной,

Не сравняются оба со мной,

Оба моих коварных врага!

Идегей — Тимира слуга:

Как перебежчика позабыть?

Здесь у него остался сын,

Отрок по имени Нурадын,—

С этим отроком как поступить?»

А между тем в краю родном

Нурадын мужал с каждым днём.

Отроки, чей предок Чингиз,

Лучшего друга узнали в нём.

Видя, что ростом он высок,

Что, как муж, он в плечах широк,

Джанике, от злости бледна,

И от зависти зелена,

Хану-мужу сказала так:

«Идегей пустился в бега,

Он теперь Тимира слуга.

Здесь его находится сын,

Со знатными водится Нурадын,

Низкий, не почитает тебя,

Ровней ханам считает себя.

На непорочных твоих дочерей,

На Ханеке и Кюнеке,

Зарится он в гордыне своей.

Хвастовство его слышу я,—

Говорит: „Токтамышу я

Отомщу, потому что убил

Деда старого моего,

Свергну я с престола его,

За отца моего отомщу,

Месть мою в войну превращу“».

Токтамыш, повелитель вельмож,

Нурадына позвать приказал,

И пришедшему он сказал:

«Отпрыск бия на бия похож,

Отпрыск хана на хана похож,

Кречетом будет, как и отец,

Кречета незрелый птенец.

Не подчинившись воле моей,

К Шаху-Тимиру бежал Идегей.

Здесь у него остался сын,—

Будет ли он на отца похож,

На Идегея похож Нурадын?»

Так ответствовал Нурадын:

«Хан-господин, эй, хан-господин,

Эй, послушай ты меня!

Жерёбенок похож на коня.

Малый холмик на гору похож.

Отпрыск бия на бия похож.

Кречетом станет птенец в гнезде,

А пока наш хан — Токтамыш,

Будет его народ в беде,

Будет в рабстве жить человек.

Будут похожи на чью судьбу

Судьбы вдов, сирот и калек?

Речь с правителей я начну:

Развалили они страну.

Страна нища, страна слаба,—

На чью похожа её судьба?

На чужбине теперь мой отец,—

На чужом скакуне беглец.

Кобылицу чужую доит,

И чужой у него верблюд,

И чужой вокруг него люд,

От тебя мой отец ушёл,

Места в стране своей не нашёл,

Оборвал родовую нить,

Был он вынужден так поступить,—

На чью похожа его судьба?

Хан-господин, зорче взгляни:

Горький пот потечёт со лба —

Солью станет, дойдя до ступни.

Холод слова до сердца дойдёт,—

Превратится тотчас же в лёд.

Ветер на дерево дохнёт,—

Он макушку его повернёт.

Слово человека согнёт,—

Голову его повернёт.

Так повелось с давнишних пор:

Хвастуну-бедняку — позор,

Хвастуну-богачу — почёт.

Бий кручину раба не поймёт,

Бия кручину хан не поймет.

Хан судьбу бедняка не поймёт,

Недруг тайну врага не поймёт.

Знатный безродного не поймёт,

Сытый голодного не поймёт,

Здоровый больного не поймёт,

Речистый немого не поймёт,

Друга друг не поймёт никогда,

Если речь его другу чужда.

Ценность злата ценитель поймёт,

Ценность мужа властитель поймёт.

То, что знает мудрый старик,

То и познавший дороги постиг!»

И пока говорил Нурадын,

Токтамыш, страны властелин,

То садился, то вставал.

Он Джанбая к себе позвал.

Попросил: «Дай мне совет.

Был у меня Кутлукыя,—

Отрубил ему голову я.

Идегею не отрубил,—

Недальновидным тогда я был,—

Взял я на голову беду.

Вышло так: Идегеем был

Тот, кого я звал: Кубугыл.

Ныне погоню отправлю я,

Беглеца обезглавлю я,—

На голову получил врага.

Жизнь живущему дорога,

Мёртвому страшен Страшный Суд.

Здесь у меня Идегея сын,—

Страшен мне молодой Нурадын.

Посмотри-ка на мой народ:

Сирота, калека, бедняк,

Раб, который бессилен и наг,—

Ненависть в каждом из них живёт.

На Нурадына я покушусь,—

Этой ненависти страшусь.

Ярый мой враг— Тимир-Шах;

Не этот мой враг внушает мне страх.

С ним Идегей вступил в союз; —

Этого Идегея боюсь!

Если я сына его не убью,

Страх обессилит душу мою».

Молвил советник Джанбай в ответ:

«Славный хан, прими мой совет.

Коль Нурадына ты умертвишь,

С местью придёт к тебе Идегей.

Коль Нурадына ты пощадишь,

Смута начнётся в стране твоей.

Нурадына не обезглавь,

Но и в стране его не оставь,

У себя его не держи,

„Поезжай к отцу, — прикажи,—

Доберись к нему жив-здоров“.

Сразу же после этих слов

На стригунка его посади,

В степь-пустыню его проводи:

Не умрёт, — будет жизнь дана,

А умрёт, — не твоя вина».

Так советник Джанбай сказал,

И двенадцать биев своих

Грозный хан Токтамыш призвал:

«Ставший моих писцов главой,

Дел моих знатоком, Байназар!

Родич и сокольничий мой,

С золотым кушаком Кушназар!

Отрока Нурадына сейчас

С головы оденьте до ног.

Ты, беспечный крепыш Алман-бий,

Ты, держащий бердыш Дюрмен-бий,

Дайте копьё, кольчугу, клинок

Отроку Нурадыну сейчас.

С книгой моей описной Карим-бий,

Ведающий казной Умар-бий,

Отроку Нурадыну сейчас

Дайте сбрую, — таков приказ.

Верный мой юрт-бий Янгура,

Честный мой иль-бий Илтирас,

Отроку Нурадыну сейчас

Дайте аргамака-коня,

Но такого, однако, коня,

Чтоб можно было на нём бежать,

Чтоб можно было его догнать».

Услыхав Токтамыша слова,

Байназар, дивана глава,

Ханский сокольничий Кушназар

Принесли Нурадыну в дар

Шубу с рваным воротником,

Без наушников рваный треух.

Нурадыну со злобным смешком

Беспечный крепыш Алман-бий,

Держащий бердыш Дюрмен-бий

Саблю принесли без ножон,

Был топор, топорища лишён.

С книгою описной Карим-бий,

Ведающий казной Умар-бий

Из пеньки подпругу, а плеть —

Из верёвок, что начали тлеть,

Да из лыка седло без стремян,—

Как приказал Токтамыш-хан,

Нурадыну в дар принесли.

Бий Янгура, бий Илтирас

Так исполнили ханский приказ.

Оба направились к табуну,

Жалкую лошадёнку одну

Увидали, вспугнув коней.

Как стебелёк, шея у ней,

Вздулся живот, на тыкву похож,

Грива облеплена репьём,

Жёсткие космы стоят торчком,

Ноги — врозь, копыта — врозь.

Двое биев двинулись вкось,

Окружённые табуном,

Недоуздок из лыка вдвоём

Накинули на лончака,

Янгура, держа в поводу,

Илтирас, толкая слегка,

К Токтамышу его привели.

Так сказал страны властелин:

«Гай, Нурадын, гай, Нурадын,

Да пребудет с тобою Творец!

Не хотел Идегей, твой отец,

Подчиниться воле моей,

Головы своей не склонил,

Убежал от меня Идегей,

Но я жизнь ему сохранил.

Шубу дал, чтоб её надел,

Дал коня, чтоб в другой предел

Ускакал, расстался с ордой.

Сам ты молод, твой конь — худой,

Если ты по безводным степям,

Нурадын, доберёшься к отцу,

То от нас передай салям».

Как садился отрок в седло,

Ханских слуг орава, крича,

«Гай!» и слева, и справа крича,

Жеребёнка толкала зло.

Нурадын покинул Сарай,

По степному поехал песку.

Он ударил по тебеньку,

Мягкой плетью огрел седок

Жеребёнка лоснящийся бок,

Не жалел жеребёнок сил,

И такое ретивый покрыл

Расстояние за три дня,

Что Нурадын оценил коня,—

Понял: жеребёнок свой род

От могучих чубарых ведёт!

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

О том, как Нурадын прибыл к отцу, и о походе Идегея совместно с Аксак-Тимиром на хана Токтамыша.

За струёю — речная струя,

За рекою — река Сыр-Дарья,

За волною бурлит волна.

Пёстрого вплавь пустив скакуна,

Через жёлтую Сыр-Дарью

Переправился Нурадын.

Он скакал средь гор и долин,

Стала грива коня сухой,

Веки сделались твёрже льдин,

Белой пеной покрылось седло.

Сорок дней и ночей прошло,—

Увидал Самарканд Нурадын.

До ворот доскакал крепостных,

И как будто бы сквозь туман

Увидал украшенья на них,

Увидал у ворот часовых.

Страже сказал, кто его отец.

Въехал в город и, наконец,

Увидал Идегея дворец.

Пред отцом предстал Нурадын.

«Ты ли это, мой милый сын?» —

Отрока вопросил Идегей.

К сыну двинулся он стремглав.

Очи отрока поцеловав,

Лоб обнюхав, приласкав,

Отрока вопросил Идегей:

«Прибыл ли ты один, без друзей?

Ехал ли безопасным путём?

Всё ли спокойно в краю родном?

Здравы ль ровесники твои,

Родичи, сверстники твои?»

Нурадын промолвил в ответ:

«Посылает тебе привет

Наш дорогой родимый край —

Идиль, Яик, Булгар, Сарай,

Чёрные пески Нуры[59],

Уел, Кыел, Илек, Каргалы[60],—

Вся татарская наша земля!

Матушка моя Айтулы,

Город Кум-Кент и вся страна,

Что тебе навсегда верна,

Твой барашек, чья шерсть нежна,

С рогом, как молодая луна,

С выгнутым, словно кубыз[61], хвостом,

Твёрдым при этом, как кетмень,

На Сары-Тау[62], в летний день,

Твой верблюд, чьи горбы жирны,

Рёбра — необычной длины,

Этот с широким желудком верблюд,—

Каранаром его зовут,—

С пожеланием долгих лет

Посылают тебе привет!»

Так сказал тогда Идегей:

«Слышу я уста твои,

Слышавшие Идиля волну!

Вижу я глаза твои,

Видевшие родную страну!

Рот открыл ты, сказал: „Яик“,

„Сары-Тау“ сказал твой язык,

Я от этих радостных слов

Принести себя в жертву готов!»

Услыхал богатырь Идегей,

Каково житьё-бытьё.

Увидал богатырь Идегей

Шубу на сыне — рвань, тряпьё,

Жалкое снаряженье его,—

Понял, каков Токтамыш,

Понял злоумышленье его!

Дал он сыну и дом, и слуг,

Угостил из собственных рук,

Дал коня, чтоб на нём скакать,

Игрищами стал развлекать,

В честь Нурадына устроил пиры,

Были все гости к нему добры.

Много прошло месяцев-дней.

Нурадына позвал Идегей

И сказал: «Говори, дорогой».

Сын ответствовал речью такой:

«Конь, пока не споткнётся в пыли,

Не постигнет сущность земли.

Муж, пока судьба не согнёт,

Прелесть родины не поймёт.

Пока на могучей реке Идиль

Есть у меня родная страна,

Мне Тимира страна не нужна.

Здесь не светит мне небосвод,

Здесь река для меня не течёт».

Произнёс Идегей слова:

«Эй, Нурадын, мой Нурадын,

Цель твоя, скажи, какова?»

Так ответствовал Нурадын:

«Если сказать, то таков закон:

Конь стремится к земле, где трава,

Муж стремится к стране, где рождён.

И пока есть земля, где с моей

Пуповины капала кровь,

Есть Идиль — серебра светлей,

Есть к родному краю любовь,

Есть прогнавший тебя Токтамыш,

Есть прогнавший меня Токтамыш,

Деда казнивший мучитель есть,—

Есть в моём сердце жаркая месть!

Нет греха в отмщеньи святом.

О мой отец, коней повернём,

Устремимся к реке Идиль,

В кущах прибрежных раскинем стан!

И пока дополна колчан

Острыми стрелами набит,

И пока Токтамыш-хан

Не низвергнут, не убит,—

Будем стрелять, будем стрелять!»

«Эй, Нурадын, — сказал Идегей,—

Я по стране тоскую своей.

Хоть тоска в моём сердце есть,

Хоть мне дорога моя честь,—

Ты не те слова говоришь.

Не возвращусь я в ту страну,

Что такого, как Токтамыш,

Властелином своим признаёт.

Пока послушен ему народ,—

Та земля меня не влечёт,

Та вода для меня не течёт».

Так сказал тогда Нурадын:

«Эй, отец, мой отец дорогой!

Там, где над Идилем-рекой —

Города Сарай и Булгар,

Поднимаются млад и стар,

Татары твои, нугаи твои

Свергнуть злобного хана хотят.

Возглашает и стар, и млад:

„Пусть у нас правит Идегей!

Пусть нас возглавит Идегей!

Меч, молоком омытый, — вновь

Пусть омоет ханская кровь!“

Это, нагнав меня в степи,

Мне поведал булгар Бодай-бий.

Эй, отец дорогой, поскорей,

Натянув поводья коней,

Переправимся через Идиль.

В кущах прибрежных раскинем стан.

И покуда есть стрелы-колчан,

И покуда с нами народ,

И покуда земля — наш оплот,

Будем стрелять, будем стрелять!»

Так Идегей тогда сказал:

«Верно ты говоришь, Нурадын,

Вижу, — ты благороден, мой сын.

Если Сарай, если Булгар,

Если Чулман[63], если Нукрат[64],

Дети нугаев, дети татар

Свергнуть Токтамыша хотят,

Если ждёт меня мой народ,—

Будем там, где народ живёт!

Мы внемлем зову родной страны,

А мужем того лишь назвать мы должны,

Кто внемлет слову родной страны!»

Шаху-Тимиру сказал Идегей:

«Был мне Кутлукыя отцом,—

Его обезглавил Токтамыш.

Меня прогнал он, изгнал наш дом

Скитаться заставил Токтамыш.

Две реки — Идиль и Яик,

Адыр[65], где скот числом велик,

Сарай, где чеканят издавна

Множество монет золотых,

Булгар, где полна серебром казна,

Дом татар, всех близких, родных —

Покинуть мне приказал Токтамыш.

Сын у меня достойный есть.

Он для меня — светлая весть,

Нурадына изгнал Токтамыш.

По-иному ныне бурлят

Наши реки Чулман и Нукрат.

Ныне ждёт меня мой народ,

Токтамыша не признаёт.

Дай мне разрешенье, эмир,—

Я к реке Идиль поскачу,

Свой народ соберу, сплочу,

На Токтамыша стрелой полечу,

Поведу на злодея народ,

И пока моя смерть не придёт,

Буду стрелять, буду стрелять!»

Шах-Тимир Идегею сказал:

«Истину ты, Идегей, говоришь.

Кутлукыя был твоим отцом,—

Обезглавил его Токтамыш.

Он изгнал твой татский дом,

И тебя изгнал Токтамыш.

Сына, рождённого тобой,—

Нурадына изгнал Токтамыш.

Учинить задумав разбой,

В Самарканд пришёл Токтамыш.

Я жеребёнка ему подарил,—

Он ответил мне похвальбой,

Хлеб из моих получил он рук,

И, наглец, возгордился вдруг.

Лишь получил он ханство своё,

Сразу явил он чванство своё.

Если он твой корыстный враг,

Он и мне ненавистный враг!

День мой настал, победа близка,

Если такого, как ты, смельчака

Обрела теперь моя рать.

Я соберу свои войска,

Токтамыша пойду воевать,

С Токтамышем расправлюсь я,

И навеки прославлюсь я!»

Так сказал Аксак-Тимир.

Полное издёвки письмо

Токтамышу направил эмир.

Войско воедино собрав,

Полководцев поставил эмир:

Ир Каплана — на правом крыле,

Кыйгырчака — на левом крыле,

Идегея — над всеми главой.

Двинулось войско во весь опор,

Словно шумный вихрь круговой.

Из замечтавшихся тихих озёр

Рыбу на берег извлекло.

Пило воду из родника,

Замутив его слегка.

Там, где среди степи росло

Дерево с синеватой листвой,

Где текли, волна за волной,

Среброструйные ковыли,

Там, наплывая в дали степной,

Двигалось войско — волна за волной.

Там, где устраивалась на ночлег

Впереди скакавшая рать,

Утром воду пила из рек

Позади скакавшая рать,

Шумя и звеня, как саранча,

Шипя, шевелясь, как чёрный змей,

Всё живое давя, топча,

Всех сметая с дороги своей,

Иль заставляя пасть пред собой,—

Двигалось войско на грозный бой.

А полководец Идегей

Не бросает уставших людей,

Не терзает хромых лошадей.

Полноводна Инджу-река[66],

Мелководна Банджу, узка,

Над Ак-Тубе[67] склонился тростник.

Далее — река Яик.

Здесь и стал на отдых Тимир,—

Тот, кто к обману и козням привык.

Степью измученные бойцы

Воду пили из Яика —

Так, что стала мелкой река,

Отступила от берегов.

Шах Аксак-Тимир приказал

На берегу устроить привал.

И когда Идегей верхом

У Яика взобрался на холм,

Увидал Идиля струю,

Родину увидел свою,—

Спешился, землю стал целовать,

Песню сердца стал напевать:

«Здравствуй, Идиль, Отчизна-Дом!

Мир да будет в Доме родном!

Здесь, в этом доме, мой отец

Счастлив стал, как жених и зять.

Выйдя замуж, здесь моя мать

Стала невесткой, стала женой.

Здравствуй, Идиль, мой Дом родной!

Здесь, где моё началось бытиё.

Перерезали пуповину мне.

Здесь полоскали моё бельё,

Здесь я плескался в речной волне.

Здесь доили наших кобыл,

Здесь кумыс я когда-то пил.

О, мой Дом, желанный мой Дом

Между Идилем и Яиком!

О, мой Дом, где птицы звенят,

Радостно ржание жеребят,

О, мой Дом, что хлебом богат,

Дом, где дни мои были светлы,

О, города Ибрагим и Ашлы[68]

Меж городами Казан и Булгар!

Славный Дом моих предков-татар!

Что светлей на земле, чем луна,

Если безоблачен небосвод,

Что милей, чем родная страна?

Выродком окажется тот,

Кто, возвратясь, страны не найдёт.

Еду, еду, в жарком бою

Отвоюю отчизну свою!

О подсолнух в дуб высотой,

Стадо, склонённое над водой,

Листья деревьев-щитов плотней,

Серьги серебряные ветвей,

Яблоко в сердце величиной.

О не ты ль это, Дом родной,

Где я голод свой утолял?

Здравствуй, будь счастлив, родимый край!

Здесь, где рос изумрудный тугай[69],

Мы привязывали кобыл.

Здесь я со сверстниками дружил,

Здесь поудобней садились мы.

Как жеребята, резвились мы.

Здесь, ровесники, мы сошлись.

Здесь мы пили свежий кумыс.

Травы ласкали нашу гурьбу.

Здесь наполняли мы сабу[70]

Идиль-реки сладкой водой…

О мой Дом, что стало с тобой?

Каждый лист на ветвях пожелтел,

Изумрудный тугай почернел.

Токтамышем угнетена,

Чем ты стала, родная страна?

Чем стал и я, печали копя,

Я, отторгнутый от тебя?

Но пока для меня сладка

Дорогая Идиль-река,

С ней — Яик, Нукрат и Чулман

Орошают двенадцать стран,

Но пока у меня есть кров,

Дом, который с детства люблю,—

Я не сдамся, не отступлю:

Превратившего вольных в рабов

Токтамыша я зарублю.

Дом родной, отвоюю тебя,

Благоустрою, восстановлю,

Я избавлю тебя от зол,

Дом родной, я к тебе пришёл!»

И когда отдыхали полки

На берегу Яика-реки,

Хан Токтамыш увидел сон.

Он проснулся, сном потрясён.

Стал раздумывать, стал гадать.

Что же может сон означать?

Был у властелина страны

Старец, разгадывающий сны.

Хан Токтамыш его призвал.

«Эй, предсказатель, — хан сказал,—

Снов толкователь, — хан сказал,—

Сон мне приснился во тьме ночной.

Белый заяц бежал предо мной,

Но упустил я беляка.

В светлом Идиле вода глубока,

В добром Идиле на утре дня

Белого утопил я коня.

От коня избавился я,

И домой отправился я,

Домочадцев собрал и родных,

Пир-горой устроил для них.

На золотой положив поднос,

Ляжку с грудинкой я принёс,

Но получилось ни это, ни то:

Сокол-чеглок спустился вдруг,

Ляжку с грудинкой выбил из рук.

Вырос осокорь на дворе.

Рухнул осокорь на заре,

Девяносто листов разбросал.

Я к насесту орла привязал,—

Взмыл он в страхе до самых небес.

Дунул я в охотничий рог,—

Возвратить я птицу не мог,

Навсегда мой орёл исчез.

Растолкуй, о мудрец, мой сон».

Ясновидец сказал в ответ.

«Без лебедей, — таков закон,—

Лебединого озера нет.

Думаешь, — не гремит перекат

В озере, где чайки кричат?

Думаешь: твоя голова

Будет спокойна, будет жива,

Если живёт на земле Идегей?

Да тебя помилует Бог!

Если ты зайца не уберёг,

Значит, — не приведи Аллах,—

Не удержишь державу в руках,—

Ту, что тебе оставил Чингиз.

Эй, Токтамыш, судьбе подчинись!

Если родного Идиля вода

Мутною стала, — это беда.

Если коня утопил в реке,

Если видны следы на песке,—

Значит, прольётся татарская кровь!

К тяжкому горю себя приготовь:

Если ты пир устроил во сне,

То наяву, значит, быть войне.

Ляжка — это ханша твоя,

А грудинка — дочка твоя.

Если съел их сокол-чеглок,

Значит, уже Идегей недалёк.

Не обесчестил бы Идегей

Двух твоих близнецов-дочерей!

Лишней души в себе не держу,

Если же начал я речь, то скажу.

Осокорь на землю упал,

Этот осокорь — ты сам.

Девяносто листов разбросал,—

Это, поверь моим словам,

Девяносто ратей твоих,

Столько же полководцев твоих,

Столько же знамён боевых!

Улетел в испуге орёл,—

Это, пред правдой согреша,

Улетела муха-душа.

Береги, береги её, хан!»

Токтамыш, повелитель стран,

Выслушав то, что сказал старик,

Головою сперва поник

И сказал, побелев, как снег:

«Идегея ты человек,

Ты наставник его души,

Но живого ты не страши

Мёртвого волка головой.

С прахом я род сравняю твой!»

Палачам разъярённый хан

Приказал провидца схватить,

Бросить старца в узкий зиндан[71].

Слух прошёл средь тысяч людей,

Что походом идёт Идегей,

Всполошился огромный край.

Мстительный сын Камала Джанбай

К хану пришёл с советом дурным:

«Идегей был мужем таким:

Тем, кто был его старше на год,

Говорил: „Всему свой черёд,

Мы восстанем, как время придёт“.

Тем же, кто был младше на год,

„Не торопитесь, — говорил,—

Накопите побольше сил“.

Пир Галятдин, старец святой,

Идегея учителем был,

С детства — руководителем был.

Хан, вниманья меня удостой:

Не предпримет твой враг ничего

Без наставника своего.

Пир Галятдина уговорим:

Лишь приблизится с войском своим

Идегей к реке Яик,

Пусть подскажет святой старик

Чтоб Идегей повернул вспять

С грозной местью пришедшую рать.

Мы же войско своё соберём,

Учиним Идегею разгром».

Принял эти слова властелин.

Был отправлен Пир Галятдин

К Идегею в званье посла.

Вместе с ним — учёный мулла.

Там, где быстрый Яик течёт,

Там, где военного стана привал,

Им оказал Идегей почёт.

Мудрого старца поцеловал,

Выбрал барана пожирней,

Приготовить велел повкусней

Он девятиблюдный обед.

Был он для важных гостей слугой.

Вечер лёг, наступил покой,

Забелел над рекой рассвет,

Розовея, заря взошла.

Тут поднялся Пир Галятдин,

А за ним — учёный мулла.

Пиру-наставнику Идегей

Молвил, встав на колено одно:

«Так мне стоять пред вами дано,

Мудрости внять ваших речей»

Слово Пир Галятдин изрёк:

«Эй, мой сынок, эй, мой сынок,

Ты, кто с войной сюда пришёл,

Слушай, что говорит посол,

Тот, кто с миром к тебе пришёл:

„У Токтамыша, — тебе ли не знать,—

Девяностоглавая рать.

Во главе его мулл стоит

Славный потомок пророка Саид.

Если в чём-то хан виноват,

Если грех Токтамыша тяжёл,

Я прощенья просить пришёл.

Поверни своё войско назад.

От сраженья ты откажись,

К хану приди, мир возлюбя,

В Белый Дворец, сынок, возвратись,

Бием сделает хан тебя!“»

Идегей в ответ произнёс:

«Ты, посланник, что мир принёс,

С воином хорошо говоришь.

Но когда этот хан Токтамыш

Дорогому отцу моему,—

Голову Кутлукые отрубил,

Где, мой наставник, тогда ты был?

Джантимир, почтенный отец

Сыновей отважных шести,

Как и ты, мой наставник-мудрец,

Кутлукыю пытался спасти,

Он-то и есть спаситель мой,

Истинный он учитель мой!

В день, когда я в люльке лежал,

Запеленутый слабый малыш,

И меня убить приказал

Этот самый хан Токтамыш,

И дитя своё Джантимир

В люльку вместо меня положил,

И Токтамыш дитя зарубил,

Кровь младенца из люльки текла,—

Где во время этого зла,

Где, мой наставник, тогда ты был?

В дни, когда из страны родной,

Ханом, овладевшим страной,

Изгнан был мой татский род,

Столько тягот познал и невзгод,—

Где, мой наставник, тогда ты был?

В день, когда приказал властелин,

Чтоб Нурадын, мой невинный сын,

На жеребёнка тощего сел,

Шубу-рвань на себя надел

И в пустыне упал без сил,—

Где, мой наставник, тогда ты был?

В дни, когда беззащитных вдов,

Нищих, калек, сирот, рабов

Токтамыш притеснял, губил,

И когда их мольбы-голоса

Соединяли с землёй небеса,—

Где, мой наставник, тогда ты был?

Ты, желающий мира посол,

В дни, когда мира я не нашёл,

Мира-покоя в стране родной,

Где, мой наставник, тогда ты был?

Да, я воин, пришедший с войной:

День возмездья теперь наступил!

Хан Токтамыш в грехах погряз,

И за него в этот грозный час

Ты не молись, наставник мой,

К хану вернись, наставник мой!»

Речь Идегея пришла к концу,

Он отправил старца назад

И поднялся, гневом объят,

И сказал Тимиру-хромцу:

«Там, где Идиль и Яик бурлят,

Там, где Чулман, там, где Нукрат,

Там, где Булгар, что златом богат,

Чьи монеты знает весь мир,

Там, где богат серебром Адыр,

Там, где чёрных песков предел,

Там, где Уел, там, где Куел,—

Подымается мой народ.

Двинусь и я теперь вперёд.

Жизни врага кончается срок,—

Хана и я ударю разок!

Счастье своёхочу испытать,

Прикажи — поведу я рать!»

Так Тимиру сказал Идегей.

Сына справа поставил он,

Сорок слева поставил он

Воинов, подчинённых ему,

Устремился в ночную тьму.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

О том, как опозорился Аксак-Тимир, вступив в битву с ханом Токтамышем.

Токтамышу Пир Галятдин

Передал Идегея ответ.

Войско собрал хан-властелин,

Выехал из дворца чуть свет,

С ним его девять стариков —

Девять родичей-смельчаков,

Отпрыск Мютана Кыпчак-бий,

Сын Исентея Худайберды-бий,

Кара-Куджа Аргын-бий,

Сын Камала Джанбай-бий,

Бий Янгура — владетель страны,

Бий Илтерас — владетель страны,

Аланов властитель Алман-бий,

Полков предводитель Дюрмен-бий,

Из Кинегеса Карим-бий,

Из Уймавыка Умар-бий,

Из Тарлавыка Тюмен-бий,

Множества были — для дела войны —

Тысяцких, сотских, десятских видны,

И иргавылы на конях,

И сургавылы на конях,

И ясаулы[72] на конях,

Все, кто мог помчаться в поход,

Все, чей род — Чингизов род,

Выехали из дворца.

Не осталось даже юнца,—

Лишь бы способен был сесть в седло,

Сапоги надев наголо.

Неизмеримо было число

Пеших бойцов на всех путях.

Чёрный взметнув Чингиза стяг,

С чёрной пушкой, внушавшей страх,

Выстрелами колебля прах,

Оглашая рассветную тишь,

Войско повёл хан Токтамыш.

Увидав эту сильную рать,

Начал шах Тимир размышлять:

«Двинулся в поход Идегей,

И пока не вернулся он,

Это дело свершу похитрей.

Токтамыш от Идиля идёт,—

От Яика пойду наперёд.

Прежде, чем враг удар нанесёт,

Я удар нанесу ему.

Идегея, власть не деля,

Я в союзники не возьму,

Станет моей его земля,

Станет Идиль-река моей,

И не нужен мне Идегей!»

Так сказал Тимир-хитрец.

Поднял рать Тимир-хромец.

Правое возглавил крыло

Бий Каплан, храбрецов вожак,

Левое возглавил крыло

Именитый бий Кыйгырчак,

Впереди стояли слоны,

А особенно был силён

Белый остробивневый слон.

Шахский был на слоне балдахин,

В нём, на престоле, — шах-властелин.

От Яика до Идиля-реки

Растянулись Тимира полки.

Так свела две рати война.

Каждая — огромна, сильна,

Между ними майдан, как струна.

Наступила на миг тишина.

В латы серебряные одет,

Что слепили, как солнечный свет,

С булавою наперевес,

С девятизубою булавой,—

Девять батманов[73] — вот её вес,—

Вышел для схватки Ир Каплан.

С Токтамышевой стороны

Выехал бий Кыпчак на майдан,

Всадник в лиственницу высотой,

С шлемом увенчанной головой,

Он спокойно держал копьё

В восемьдесят вершков[74] длиной.

Прах заставив дрожать под собой,

В лиственницу длиною своё

В Ир Каплана метнул он копьё.

В восемьдесят вершков длиной,

Панцирь пробить копьё не смогло,

В белое тело оно не вошло.

Ловким оказался Каплан.

Он крюком изогнул свой стан,

Он к Кыпчаку будто прилип,

И железной своей булавой

Он копьё Кыпчака расшиб.

В девяносто вершков длиной,

Девятизубая булава,

Крепко изранив тело коня,

Оземь ударилась, звеня.

Вздрогнул пёстрый конь-аргамак,—

Не пошевелился Кыпчак.

Ир Каплан к нему подскочил

И за медный ворот схватил,

Дёрнул его за медный крюк,

Белого света не взвидев вокруг,

Словно шест, пошатнулся конь,—

Как верблюд, покачнулся конь,—

Даже не шевельнулся Кыпчак,

На врага спокойно глядит.

Вот, держа на вытяжку щит,

К Ир Каплану он подскочил,

За плечо Ир Каплана схватил

И предплечье его свихнул,

Как барана, его скрутил,

И в охапку его загрёб,

Токтамышу под самый нос

Пленного Ир Каплана поднёс.

Гордые слова произнёс:

«Я — Кыпчак-бий, чья сильна рука.

Отчий мой дом — Идиль-река.

Вот моё слово: свой дом врагам

Я никогда разрушить не дам.

Перед Тимиром я не склонюсь,

Не упаду к его ногам.

Ир Каплан — отважен, силён.

Я его захватил в полон.

Вот он, пленный Ир Каплан,

Что с ним делать, — скажи, мой хан!»

Хан Токтамыш сказал тогда:

«Холодна в котле вода.

Если батыра ты поборол,

Сердце у него разорви,

Окуни его труп в котёл,

Крепким камнем его придави,—

Да не страшимся его обид!»

Был Каплан Кыпчаком убит.

Сел Кыпчак на скакуна,—

Лиственница — его вышина,—

Снова в руки взял он своё

В восемьдесят вершков копьё

И на майдан поскакал опять,

Заставляя землю дрожать.

Солнце уже погружалось во тьму.

Не уступил он майдан никому.

На майдане врагов поборов,

Он двенадцать копий сломал,

Уничтожил шесть топоров,

Тридцать девять богатырей,

Что Каплана были храбрей,

В быстрых схватках он победил,—

Одного за предплечье схватил,

Взял другого за воротник,

Третьего из седла извлёк,

Пленника по земле поволок,

Бросил у Токтамышевых ног.

Пораженья не знавший в войне,

На остробивневом белом слоне

Восседавший, вздрогнул Тимир.

Тесным ему показался мир.

Глядя, едва не ослеп эмир,

Кровью глаза его налились,

Чёрные думы в душе поднялись:

«Вижу теперь, что он — богатырь,

Всю захватил он степную ширь.

Ставка его — моей грозней,

Чёрный стяг Чингиза над ней.

Чёрный стяг, осенивший рать,

Дюжине воинов не поднять,

Вьючным верблюдам, чьё двадцать — число,

Чёрный стяг поднять тяжело».

Возвышаясь над ширью степной,

Хан Токтамыш восседал так:

На котёл с холодной водой

Приказал поставить думбак.

Били воины в барабан,

Возбуждали воинский стан.

Тут же сидел батыр Кыпчак:

Тридцать девять богатырей

Одолел этот бий-смельчак!

Токтамыш восседал, возгордясь,

Токтамыш хохотал, развалясь,

Чаши своих расширял он глаз,

Тимир-шаха бойцы не раз

Собирались удар нанести,

А пришлось назад отойти.

Шах-Тимир из рода Бырлас

Посинел, стал губы кусать:

«Оказалось, — злился Хромец,—

Токтамыша один боец

Сорока моих стоит бойцов —

Знаменитейших храбрецов.

Оказалось, эта земля —

Та земля, где погибель моя».

Убоявшись, Тимир трепетал,

Испугавшись, молитву читал,

То вставал, то садился шах,

А в глазах — тревога и страх.

Красный солнечный шар погас.

Выплыл месяц в вечерний час.

В свой шатёр удалился шах,

Неохота ни пить, ни есть,

То он справа пробует сесть,

То он слева пробует сесть,

Голова тревогой полна,

Шаху нет ни покоя, ни сна.

Пробуждается утром трава,

Разливается дня синева.

Там, где близко святой Сарай,

Где Великой степи благодать,

Зашумела татарская рать.

Ставку ханскую утвердив

И майдан в степи оградив,

Начала похлёбку варить:

Десять тысяч наполнив котлов,

Разожгла десять тысяч костров,

А голоса всё шумней и шумней.

Стяг Чингиза взметнула рать:

Крепкоруких пятнадцать мужей

Были не в силах его поднять.

Вьючным верблюдам, чьё двадцать — число,

Стяг Чингиза поднять тяжело.

Был подвешен, столь же тяжёл,

Со студёной водою котёл.

Вот сурная заслушался дол,

Зазвенели в утренний час

Чангкубыз[75] златоглавый и саз.

Оглушили воинский стан

Маленький и большой барабан.

Из Чингизова дома хан,—

Токтамыш на престоле воссел,

Озирая степной предел.

На другой восседал стороне,

На могучем белом слоне

Шах-Тимир, готовый к войне.

Появился на быстром коне,

Равном лиственнице по вышине,

На средине майдана Кыпчак,

Заставляя землю дрожать.

«Кто остался майдан держать?» —

Вопросил с тревогой в очах,

Полководцев своих Тимир-Шах.

Приподнявшись, направо взглянул.

Приподнявшись, налево взглянул

И бойцов он увидел, и мулл,

Всех объял, — увидел он, — страх.

Вспыхнул внутри Тимир-Шах,

Мнилось, пламя его сожжёт,

А снаружи он посинел,

Превратился в холодный лёд.

Он вспомнил свои дела:

«В Самарканде — да знают все —

Я мечетей воздвиг купола.

Я мечетями и медресе

Разукрасил свою Бухару.

Воевал в холода и в жару

Семьдесят ханов я убил,

Семьдесят городов истребил.

Семьдесят мне исполнилось лет.

Где же мои смельчаки? Их нет.

Где бойцы, внушавшие страх?

Утонули в холодных котлах,

Там опухают их сердца,—

Ни одного нет храбреца.

Если начал войну Токтамыш,

Разве перед ним устоишь?»

Тимир-Шаха объял испуг,

Чёрным, как уголь, стал он вдруг.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

О том, как Идегей бился с войском хана Токтамыша.

Молвил — и вот что произошло.

Тучей небо заволокло,

Тьма от чёрной тучи взвилась,

С небесами земля слилась,

Небо разверзлось, земля затряслась.

Молния огненная зажглась,

Возглашая, что Тенгри-Бог

Это яркое пламя зажёг,

Ханы смотрели, окаменев,

Будто увидели божий гнев.

В ужасе прижались войска,

Им казалось: гибель близка.

Пыль взметнулась со всех сторон.

Поднялись пятьдесят знамён:

Так, пятьдесят тысяч бойцов

Возглавляя, пришёл Идегей,

А за ним — семнадцать мужей,

Сорок храбрых, готовых к войне.

На игривом гарцуя коне,

Двинулся Идегей вперёд.

Токтамыш, властелин господ,

Сытых, как спелой пшеницы зерно,—

Им тарханами[76] зваться дано,—

И султаны, чей предок Чингиз,

Сыновья отцов боевых,

Братья отважных братьев своих,—

Заворожённым взором впились

В Идегея, который, в броне,

Гарцевал на мощном коне.

Слился он с чубарым конём,

Шлем орлиный блещет на нём,

Шуба — золото и парча,

Широки два батырских плеча,

Побеждённых он слышит мольбы,

Крепкая грудь шире арбы,

Руки могучи, как лапы льва,—

Вот он, грозной рати глава!

Он послал привета слова

Бию Кыпчаку издали.

Испугал врага Идегей:

Дух его оказался сильней!

Бий Кыпчак сперва побелел,

А потом, ослабев, почернел,

В пятки ушла его душа.

«Видно, сегодня я заболел»,—

Он подумал, с трудом дыша,

Поле боя покинул он.

Идегей, богатырь-исполин,

На майдане остался один.

Саблю из ножен вынул он,

Размахнулся, сжав рукоять,

Криком битвы начал кричать.

Мнилось: разверзлись небеса.

Мнилось: ослепли у всех глаза,

Лик степи стал красней огня.

Идегей пришпорил коня,—

Выступил у Чубарого пот.

Перед Идегеем встаёт

Девяностоглавая рать.

Идегей, продолжая кричать,

Сделал один сабельный взмах.

Вражьи рати почуяли страх.

Врезался в их середину конь,

Извергая из пасти огонь,

Испугавшись, бросилась в степь

Девяностоглавая рать.

Начал Идегей воевать,—

Мир такой войны не знавал!

Так отважно не воевал

Искандер, что Румом владел[77],

Так отважно не воевал

Сам Рустам[78] — уж на что был смел!

Муж Чингиз, чей отец Юзекей[79],

Сказывают, был таков:

Пламень высекал из камней,

Воду высекал из песков,

Высекал он кровь из мужей.

Высекал он дух из врагов,

Но когда ударял Идегей,

Всех вместе взятых был он сильней!

Из огня была рождена

Сабля, в Дамаске закалена,

С молнией сходна круговой,

А на солнце сверкала она

Быстрой родниковой струёй,

И дышала она как дракон.

Идегей, войной распалён,

Раз взмахнул — убил одного,

Десять свалилось возле него,

Вихрь взметнулся, стало темно,

От удара упала в прах

Сотня с десятью заодно,

С сотней — тысяча заодно.

Не различая, где чернь, где знать,

Он с холодной водою котёл

Смертью не соизволил признать.

Был таков Идегея удар,

Что обволакивал шатры

Над котлами шипящими пар.

Радуясь своему торжеству,

Раздвигая, как волк, траву,

Заставляя падать людей,

Устремился вперёд Идегей.

Опрокинул, когда пришёл,

Он с холодной водою котёл,

Всех давя, валя, гоня,

Наземь свалил Чингиза стяг,

И копыта его коня

Раздавили Чингиза стяг.

В трепет муж Идегей привёл

Девяностоглавую рать,

Силы никто в себе не нашёл

Идегею противостоять.

Токтамыш и вся его знать

Бегством кончили этот бой,

Уповая на Божий суд,

В стольном Граде нашли приют,

Заперли врата за собой.

Сразу пришёл в себя Тимир-Шах.

Вспыхнула гордыня в очах.

Вслед Идегею, к битве готов,

Он направил своих слонов.

«Рати, потерпевшей разгром,

Баба покажется богатырём»,—

Так подумал Тимир-Хромец,

И во главе своих полков,

Словно испуганных овец,

Гнал, давил, истреблял врагов.

Саблю заставив пуститься в пляс,

Двигался Идегей вперёд,

Мёртвых не замечал его глаз,

И живых не брал он в расчёт.

Так вступил он в стольный град,

Так достиг он железных врат:

Были в двенадцать обхватов они,

Берегли супостатов они.

В те врата один только раз

Стукнул ладонями Идегей,—

В небо взлетели они тотчас,

Солнце затмилось, спустилась мгла.

Одиноко луна взошла,

В небе двенадцать звёзд зажглось.

С неба врата полетели вкось

И со звоном зарылись в прах.

Нурадын, светлолоб, светлолик,

Подоспел к вратам в этот миг.

Своего отца ученик,

Ратным овладев ремеслом,

На коне огнецветном верхом,

Сквозь врага скача напролом,

Грозно доспехами гремя,

Он упасть заставлял плашмя

Тех, кому умереть суждено.

Превращал в бессильных калек

Тех, кому в муках прожить дано.

Алман-бия, аланов главу,

Так избивал, что завыл Алман.

Байназара, дивана главу,

На него накинув аркан,

Так избивал, что поднял он вой.

Бия Дюрмена, что был главой

Секироносной орды боевой,

Он привязал к железным вратам,

Так его бил по мягким местам,

Что, крича, запрыгал Дюрмен

На глазах у своих бойцов.

Карим-бия, главу писцов,

Так порол он ремнём своим,

Что заикою стал Карим.

Умар-бия орать заставлял,

Чагмагыша, что управлял

Ратным хозяйством огневым,

На лопатки его положив,

Так порол он, что, еле жив,

Тяжело Чагмагыш застонал.

Тех, кого Токтамыш возвышал,—

Илтераса и Янгуру,—

Так избивал, что, забывши стыд,

Зарыдали оба навзрыд.

Сына отец не мог узнать,

Дочку не признавала мать,

Воины не могли понять,

Где своя, где чужая рать.

Глянул на небо Токтамыш,—

Пламень высокий увидел он.

Глянул на землю Токтамыш,—

Крови потоки увидел он.

И когда он панцирь надел,

Недоступный для тучи стрел,

Непробиваемый и копьём,

И когда, несравнимый ни с чем,

Девятиглазый надел он шлем

И конюшему повелел

Вороного коня привести,

И когда, готовясь к пути,

На коня густогривого сел,—

На поводьях, в страхе, в тоске

Ханша повисла Джанике:

«О мой хан, себя пожалей!

Бедную голову твою

Отсечёт в степи Идегей.

Не выезжай ты в степь, я молю:

Венчанную главу твою

Унесёт, отрубив, Идегей».

Ханше хитрый сказал Джанбай:

«Госпожа, не плачь, не рыдай,

Если приходится кочевать,

С тяжким вьюком идёт верблюд.

Если в город врывается рать,

Девушки в испуге бегут.

Если за ворот хватает боец,

Мухе-душе приходит конец.

Если голову сбережёшь,

То и муху-душу спасёшь.

Ханша, ни к чему твоя речь:

Голову должен хан уберечь».

Токтамыш, отстранив Джанике,

Крепко сжав поводья в руке,

К Белой Улице поскакал.

Улица эта, светла-бела,

Лишь для знатных открыта была.

С сотней воинов, на вороном,

Хан спасался во чреве степном.

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

О том, как причитал хан Токтамыш, убежав из Сарая, и о том, как Идегей прибыл в разрушенный Булгар.

«Эй, джигиты! Когда убит

Именитый бий Урман;

И когда из года в год

Наш нугайский нищает род;

И когда батыр Шахназар,

В битве изранен, вернулся с трудом;

И когда пылает кругом

Светопреставленья пожар;

И когда близкокровный наш

Остаётся Алашем Алаш;

И безродный правит, как хан;

И застилает глаза туман;

И когда двугорбый верблюд

Падает, спотыкаясь, на лёд,

И верблюжонок вслед не идёт;

И когда, пустившись в полёт,

Сокола преследует гусь;

Хан, обессилев, кричит: „Боюсь!“;

И когда, внушая страх,

Бий — в погоне, а хан — в бегах;

И когда Идегей-мурза

Двинулся на Сарай, как гроза»,—

Токтамыш, посрамлённый в бою,

Жалуясь на судьбину свою,

Причитает: «О мой народ,

Мой народ, о, что тебя ждёт!

Снова движется вражья рать,

Чтоб тебя у меня отобрать.

Не дождусь я светлого дня,—

Сохранись и после меня!

Род мой нугайский, будь сплочён.

Я с тобою опять разлучён,—

Сохранись и после меня!

Стяг Чингиза, чёрный, как ночь,

Тот, который поднять невмочь

Даже дюжине богатырей,—

Сохранись и после меня!

Мощную мою орду

Дал я разбить себе на беду,

Бочку утратил, в которой мёд,—

Мёда лишившийся мой народ,

Сохранись и после меня!

Свой булат обливавший водой,

О Джанбай, расстаюсь я с тобой.

Я покинул престол золотой,

Я с моей расстался страной.

С Джанике, молодой женой,

С красивощёкой Ханеке

И с черноокой Кюнеке,—

Пусть расцветают после меня!

Триста бесценных копий стальных,—

(Лебедь не мог пролететь мимо них,

Ветка меня задеть не могла),—

Стража, что меня берегла.

Одногорбый верблюд Каранар,—

Сердца защита, хотя и стар,

Быстротой затмевавший коня,—

С вами прощаюсь с этого дня,

В здравье пребудьте после меня!

Дом, где скончался Урман-бий,

Где нищает нугайский род,

Где истекает кровью в степи

Шахназар, батыров оплот,

Где орда моя стала ядром,—

Мне завещанный предками Дом,

Где железом крепких колец

Охранялся мой ханский дворец,—

В здравье пребудь и после меня!

Мать-река, полноводный Идиль,

Полнокровный родной народ,

Дом, в котором дети росли,

Никаких не знали забот,

Ваши богатства я не сберёг.

Вам защитою стать не смог,—

В здравье пребудьте после меня!

На земле, где много щедрот,

Поселил я родной народ,

Ханский дворец в стране я воздвиг,

Летом в юрте я жить привык,

Я на золоте крупных монет

Имя чеканил своё и печать.

Думал — конца моей власти нет,

Буду престолом всегда обладать,

Но я страну свою дал отобрать,—

Пусть благоденствует после меня!

Дом, где с беркутом на руке

Я охотился в час заревой,

Где покрыта земля муравой,

Лебеди в Идиле-реке,

Дом, где с голову скакуна

Золото в моём сундуке,

Где Идиля-реки глубина,

Где джайляу[80] видны вдалеке,

Дом, в который вошла как жена

Дорогая моя Джанике,

Дом, где сроду не бедствовал я,

Где жену приветствовал я,

Перед возлюбленной склонясь,

Где белейшим из покрывал

Я любимую укрывал,—

Были бусы её красны,

Пудра — неслыханной белизны,—

Дом, где вкушал я покой и мир,

Где нугайский род вековал,

Где я справлял свадебный пир,

Где я весело пировал,

Где рекою лилось вино,

Дом, где я в мешке разорвал

Целомудрия полотно[81],

Дом, где я начал свои труды,

Дом, где родился Кадырберды —

Дитятко, сын мой, моя броня,—

Я не спас мой Дом от беды,

Пусть он здравствует после меня!

Не приду я с ближних могил

В Дом, который меня хранил.

Не увижу издалека

Дом, где была моя жизнь сладка,

Но скажу я, сойдя с коня:

„Пусть он здравствует после меня!“

Не загорал на солнце мой лик,

Ноги мои не касались земли,

И когда меня враг настиг,

Горести-беды в мой Дом пришли,

Вспомнил, что сына, — таков мой удел,—

Лаской Кадырберды не согрел,—

Пусть он славится после меня!»

Так причитал хан Токтамыш.

Взял он сто батыров с собой,

Поскакал степною тропой.

Справа — Джанбай, хитёр, величав.

Однодневный путь проскакав,

Так Джанбаю сказал Токтамыш:

«Если уж в путь пустился я,

Если с Сараем простился я,

Если быстрый скакун подо мной —

В битвах испытанный вороной,

Если преследует Идегей

И меня, и богатырей,

Постараюсь я побыстрей

Долгий месячный путь одолеть.

Есть страна и крепость Булгар,—

Там и надобно мне сидеть.

Если же мира-покоя впредь

И в Булгаре не обрету,—

Я утрою свою быстроту,

В дебри лесные помчу коня.

Там по дну оврага бежит,

Волны вздымая, река Ашыт[82].

В чаще лесной, черна, глубока,

Гулко течёт Казань-река[83],

А над нею — каменный град,

Много в Казани высоких врат,

И Казань я силой займу.

Если мира-покоя и там

Сердцу не будет моему,—

Переплыву я реку Чулман.

Перевалю чрез гору Джуке[84].

А за этой горой вдалеке

Ик[85] течёт в затишье лесном.

Поднимусь до истока верхом,—

Вновь окажусь я в степном краю,

Там сохраню я душу свою».

И когда в глубине степной

Бегством спасался Токтамыш,

Идегей овладел страной.

В стольный Сарай Идегей вступил.

Сотни башен взметнулись там,

Восемьдесят улиц там,

Там стоит Золотой Дворец,

Лёг на жёлтый мрамор багрец.

Белая рать стоит кругом,

Белая дверь блестит серебром.

Дверь булатным открыв остриём,

Избивая тех, кто стерёг,

Он вступил в Золотой Чертог.

Попросил Тимира: «Сарай

И его дворец охраняй.

Я же, — так судил мне Бог,—

Следом за Токтамышем пущусь,

Догоню и на всём скаку

Голову у него отсеку.

Так успокою душу страны,

Мир и покой и бойцам нужны».

С шахом простился Идегей,

Взял с собою ратных людей,

Нурадына взял он с собой,

Прямо в древний город Булгар

Поскакал военной тропой.

Вот Булгар перед ним встаёт,—

Он Булгара не узнаёт:

В честь победы не видит ворот;

Из Корана священный стих

Золотом вытеснен был на них.

Там, где стоял минарет двойной,—

Пыль под разрушенною стеной.

Тлеют уголья, всюду зола:

Жизнь как будто здесь не была.

В этой дикой, внезапной глуши

Ни единой не видно души.

Был недавно Булгар таков,—

Шестьдесят мечетей сошлись:

Верх — блистание жемчугов,

Камень породы редкостной — низ

Будто из-под железных бровей

Минареты раскрыли глаза.

Вот подъехал к ним Идегей.

Уничтожила их гроза!

Превратились в груду камней,

Над камнями вздымался дым.

Идегей увидал: под ним

Будай-бий в печали сидел,

Был не старым, а поседел.

Вопросил его Идегей:

«Почему ты сидишь в пыли?

Волосы почему твои

Стали степной полыни белей?

Что с Булгаром твоим стряслось?»

Так ответствовал Будай-бий:

«Видишь ты цвет моих волос?

Серым он стал, как знойная степь.

Сын Чингиза Джучи был смел,—

Разорить мой Булгар не сумел.

Внук Чингиза Байду пришёл,

Нанести он решил удар,

Но священный город Булгар

Покорил, а не разорил.

Отпрыск Талха-Забира пришёл,

Лунных Врат коснулся стопой,

И Врата сравнял он с землёй.

Потому-то моя голова

Стала бела, как в степи трава.

В знойной, выгоревшей степи.

Что же сделать мог Будай-бий,

Если пошёл и ты войной,

А с тобой и наставник твой,

Чей отец — Бабá Туклас.

Ты, Идегей, — свет моих глаз,

Почему же в богатый Сарай,

Почему же к вратам дворца,

Ты привёл Тимира-Хромца,

Чтобы он разрушил наш край?

Не захотел, не смог уберечь

Деньги чеканящий град Атряч[86].

С прахом сравнял вражеский меч

Деньги чеканящий град Булгар.

Здесь Токтамыш прошёл в ночи,

Розовые развалил кирпичи

Там, где лили на целый свет

Золото и серебро монет.

Там, где травы были густы,

Растоптал Токтамыш цветы,

Вторгся в страну, ему вослед,

Князь-урус[87], рыжий, как лис,

С бородою обросшим ртом.

Разорил он, разграбил наш дом,

Наш священный город Булгар,

И ему подчинённый Сивар[88],

И высоковратный Казан,

Джуке-Тау над гладью речной

И Сабы в глубине лесной,

И земель Ашлы закрома,—

Он спалил, сломал все дома.

Отбирал он кожу, сафьян,

Загребал лопатами хан

Множество монет золотых.

Разгромил во владеньях моих

Он четырнадцать городов,

Превратил их в пепел и дым.

Как же после беды такой

Мне, Будай-бию, не стать седым?»

Будай-бий, охвачен тоской,

Голову обхватил, замолчал.

Идегей ему отвечал:

«Не кручинься ты, Будай-бий,

Ты увидишь ещё, потерпи,—

Токтамыша, чьей волей злой

Стал священный Булгар золой,—

Вместе с войском его истреблю,

Кровью бороду хану залью,

Обезглавлю его потом.

С бородою обросшим ртом,

Князя, что ворвался в наш дом

И четырнадцать городов

Истребил огнём и мечом,

И лопатами загребал

Множество золотых монет,_

Я заставлю держать ответ:

Злато вернуть заставлю я,

И врага обезглавлю я.

А когда страну укреплю,

Все твои восстановлю

Я четырнадцать городов.

Так и будет, мой бий Будай,

Не кручинься и не страдай!»

За Токтамышем вслед Идегей,

Чтобы настичь его поскорей,

В лес углубился, где бежит,

Воды сгущая, река Ашыт,

Воды катит Казань-река

В чаще, трудной для седока,

Над рекою — каменный град,

Много в Казани высоких врат,

Но Казань разрушена дотла,

Только щебень кругом и зола,

Только пепел и пыль руин!

Идегей, а с ним Нурадын,

К Сабакулю[89], где розов рассвет,

Двинулись Токтамышу вослед,

Но до рассветов было ль двоим,

Скачущим за врагом своим!

Где Токтамыш? Где рыжий князь?

В тёмной чащобе остановясь,

Идегей сказал: Нурадын,

Эй, Нурадын, послушай, мой сын!

Если Тимир, страны властелин

Пребывает в Сарае моём,

Возвращусь-ка и я в свой дом.

Благодарный, восславлю Хромца

И домой отправлю Хромца

Эй,Нурадын, послушай меня,

За Джуке-Тау помчи коня,

Гору минуешь, а за горой

Ик течёт в чащобе глухой.

Ты взметнись над потоком речным,—

Степь да степь за истоком речным.

На своём коне Сарале

Поскачи по этой земле.

Как взмахнёт хвостом Сарала,—

Чтоб в хвосте не осталось узла,

Скакуна ты поторопи,

Токтамыша настигни в степи.

Не отходят от ханских очей

Сто дородных, сто силачей.

Ты в живых не оставь никого.

Всех ты вырежь до одного.

Если исполнишь мой наказ,

Если наступит победы час,

Ты обретёшь то, что желал.

Коль моей покорятся руке

Розовощёкая Ханеке

И черноокая Кюнеке,

Ханша высокая Джанике,

И душой воспылаешь ты

Ханеке возжелаешь ты,—

Для тебя её сохраню,

Но прикажи своему коню:

«Токтамыша ты догоняй!»

Так сказав, поскакал в Сарай,

С сыном простившись, Идегей.

Он достиг столицы своей,—

Всюду щебень смешан с золой.

Поскакал во дворец золотой,

Двери Хан-Сарая раскрыл,

Подлых проклиная, раскрыл,

Увидал: в кольчуге стальной,

Средь везиров, довольных собой,

Восседает хан Кыйгырчык.

— Где Шах-Тимир? — Идегей спросил.

Так отвечал хан Кыйгырчык:

— Шах-Тимир, владыка владык,

С попугаем вещим своим,

С драгоценным Древом златым,

С золотом, что хранилось в казне,

С троном, верхом на белом слоне,

С множеством красавиц-рабынь,

С достоянием всей страны,—

Этим богатствам нет цены,—

Тучи пыли взметнув над собой,

Ускакал степною тропой,

Удалился в свой Самарканд.

Ныне твоя страна — его.

Власть его и казна его!

Мне повелел наместником стать,

Руку его скрепила печать.

Десять тысяч мне войск подчинил.

Ныне я хочу, Идегей,

Чтобы ты предо мною склонил

Буйную голову свою.

Взысканный славой Идегей,

Орлиноглавый Идегей,

Мне отныне ты подчинись,

Ибо мой прародитель — Чингиз,

Бием будешь, прочих знатней.

Так ответствовал Идегей:

«Если с ног, сам хромоног,

Сбил страну мою Шах-Тимир,

Если этот разбойник-эмир

Дома-Идиля нарушил покой,

Если ты стал Тимиру слугой,

Если Чингиз-прародитель твой,

Если ты — в кольчуге стальной,—

Будешь хорошей дубиной моей!»

С этим приблизился Идегей,

Кыйгырчыка за ногу хвать,

Превратил её в рукоять.

Кыйгырчыковой головой,

Как дубовою булавой,

Двадцать везиров стал ударять,

Тридцать биев стал разгонять,

Ярость в сердце его вошла,

Все упали, крича: «Алла!»

Всех разметая, вышел он,

Из Хан-Сарая вышел он,

Десять тысяч войск поднялись,

Будто ветер взметнул их ввысь.

Все полки Идегей сгрудил.

Колотил он их, колотил,

Истребил дубиной живой.

С поднятой высоко головой

Идегей тревогу забил,

Чтоб услыхали и степь, и град,

Чтобы в стране загремел набат:

«Чей этот день? Столетье чьё?

Идегея столетье, моё!

Чьё это время? Время чьё?

Идегея время, моё!»

Услыхали град и страна:

Власть Токтамыша сокрушена.

Всех собрав подневольных людей,

Освободил рабов Идегей.

Юношей запретил продавать,

Золото начал он раздавать,

Чтоб возрадовались бедняки.

Весь народ приказал созвать,

Живший у Идиля-реки.

Для народа устроил всего

Пиршественное торжество.

Прежде был беспорядок, разброд.

Пребывал без совета народ.

Выбрал опытных, мудрых мужей

Учредил диван Идегей,

Поднял из руин города,

И войска укрепил он тогда.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

О том, как Нурадын убил Токтамыша.

В бегство обратясь, Токтамыш,

Это властный и грозный хан,

Переправился через Чулман.

Вместе с отрядом он достиг

Мест, где берёт начало Ик,

Где степные ветры сильней.

Сотне бронзовошлемных мужей

От преследователей таясь,

Приказал разойтись, боясь,

Что их заметят в голой степи.

Лишь Джанбая держа при себе,

Поскакал навстречу судьбе.

Проскакал не более дня.

Знатный Джанбай сошёл с коня,

Лёг и ухо к земле прижал.

Услыхал он: конь Сарала

Под Нурадыном громко заржал.

Дрожь по телу Джанбая прошла.

У Токтамыша-хана тогда

Стала душа белее льда.

Так Джанбаю сказал Токтамыш:

«Вижу: ты мелкой дрожью дрожишь,

Дорого душу свою ценя,

Ты задумал покинуть меня.

Что же, один в степи поскачу.

Лисьего Лога достичь я хочу,

Коль не спасёт меня Лисий Лог[90],

К Лебединому Озеру я

Своего скакуна помчу.

Если будет со мною Бог,

Через тринадцать лет опять

Буду на троне я восседать».

Так сказав, Токтамыш, одинок,

С тем Джанбаем простясь в пути,

Прискакал дотемна в Лисий Лог:

Здесь он задумал ночь провести.

Ухо к земле Токтамыш прижал,—

Услыхал: Сарала заржал,—

Нурадына неистовый конь!

В страхе Токтамыш задрожал,

К Лебединому Озеру он

Поскакал глухою тропой.

Земли и воды за собой

Оставляя, запричитал:

«Ты, Идиля рукав — Ирмишал[91],

Калтурган — Ирмишала приток,

Видите, как я одинок,—

Где я птицу свою взметну?

Потеряв престол и страну,

Где застёжки я расстегну

Крепкого панциря моего?

Конь моей жизни свалился: арба

Ехать бессильна без него.

Что же мне готовит судьба?

Где, когда, на какой земле

Отыщу я приют в дупле?

Неука-жеребца где найду,

Чтобы опять воссесть в седле?

Не хранила моя голова

Тайн, — кому же теперь я смогу

Тайные доверить слова?

Верных воинов нет со мной,

У кого же в глуши степной

Попросить совета смогу?»

Так, причитая, он скакал.

Пламень душу его сжигал.

Плечи его тяжело давил

Девятиглазый панцирь стальной.

Решил он, — а раскалялся зной,—

Панцирь и телогрейку снять.

Думает: «Голая степь кругом,

Где же мне спрятать в месте таком

Панцирь и телогрейку мою?

Спрячу в емшане, в густых листах.

Если мне поможет Аллах,

Вернусь из степных блужданий я,

Панцирь найду в емшане я!»

Девятиглазый панцирь свой

Он прикрыл емшаном-травой.

Нурадын, чуть блеснул рассвет,

Прискакал Токтамышу вослед.

Что там лежит в емшане густом

Без присмотра в широкой степи?

Панцирь девятиокий в степи!

Панцирь надел Нурадын, поскакал,

Запах емшана в степи вдыхал.

К Лебединому Озеру он

Мчался, думой одной поглощён.

Рос у озера тихий камыш.

Прятался там хан Токтамыш,

Сердце колоколом звенит:

Как он жизнь свою сохранит?

Он сказал: «Себя успокой,

Сердце моё, не стучи дук-дук!

Нужен ли мне твой звонкий стук,

Если объят я страхом, тоской?

Сколько есть Идегеев? Два!

У меня же одна голова!

Здесь, я чувствую, смерть моя.

О копьё моё в два острия,

Там, где битва, не надо стонать,

Помни, что могут тебя сломать.

Надо ль тебе, осина, дрожать?

Если здесь пройдёт моя рать,

Срубят тебя, чтоб из тебя

Сделать для копья рукоять,

Чтобы потом лежать на земле,

Запах опавших листьев вдыхать.

Ярый ветер, не ведай тревог.

Если того пожелает Бог,

Я перестану, замолкнув, дышать.

Не взвивайся, песок, не злись,

Дождь польёт, — успокоишься ты.

Травка степная, не шевелись,

Рать пройдёт, — успокоишься ты.

Не свети мне, солнышко-мать,

Ты погаснешь, как туча придёт.

Не волнуйся, речная гладь,

Ты зимой превратишься в лёд.

Коль мою речь не примешь, вода,

Рассержусь на тебя тогда,

Диких кликну я жеребят,

Выпьют тебя до самого дна,

Станешь болотом, черна, грязна.

Птица, чья шея бела, длинна,

Жалобно помощи не прося,

Не раскрывай с мольбою рта,

Нет у меня такого скота,

Чтоб растоптал твоё гнездо.

Яйца вывела ты в гнезде,—

Сына такого я не обрёл,

Чтобы собрал их в свой подол.

Если я останусь в живых,

Если Аллахом буду ведом,

Если в великий нугайский Дом

Я вступлю властелином-вождём,—

Сокола своего отыщу,

Сокола на тебя напущу,

В небо взлетишь, почуяв страх,

И успокоишься в облаках.

Если озера ты госпожа,

То хозяин я многих слуг.

Вот почему, надо мной кружа,

Не терзай тревогой мой слух.

Тот, кто для битвы погнал коня,

С озером тебя разлучил,

А с родною страной — меня.

Сын Идегея Нурадын

Пусть в тоске блуждает один,

Пусть пожелтеет, как я, вдали

От родившей его земли,

Пусть опустеет его колчан,

Пусть бредёт сквозь дождь и буран,

Не находя приюта нигде!»

Говорил, оказавшись в беде,

Вольнолюбивый муж Токтамыш:

«Был я ханом, — что сделал я?

Торжествовала власть моя.

Я народом-страной владел.

Ядом отравленный мотылёк

От Нурадына улетел.

Жёлтый мой золотой чертог

Видишь, разграбил Идегей,

Голос его грома грозней!

Он в страну ворвался, как волк,

Звонкий мой золотой кубыз,

Самый прекрасный в мире, замолк.

Соколёнок охотничий мой

Золотым колпаком покрыт.

Мой несравненный народ святой

По лодыжку в крови стоит,

А подпруги в девять ремней

Больно врезались в тело коней.

Золотые у них стремена,

Золотая сбруя видна,

Золотой недоуздок у них,

Целы зубы, а сами — как львы.

Но взгляни на коней боевых:

Аргамаки стоят мертвы,

Молча на привязи стоят!

Ты пришёл, Идегей-супостат,

Отнял всё, чем был я богат,

Обнимаешь наложниц моих.

Ждёшь, чтоб я навсегда затих,

Чтоб насладиться, ждёшь ты дня,

Ждёшь, когда обезглавят меня,—

Ты возрадуешься, Идегей!»

К озеру, где полно лебедей,

Приближается Нурадын.

Сердце Токтамыша дрожит:

«Нурадын, Идегея сын,

К цели своей упорно спешит.

Ханского Рода я властелин,

Я без боя не сдамся врагу.

Приближается Нурадын.

Знаю: от смерти не убегу,

В день, для меня роковой, не спасусь,

Даже если с землёю сольюсь».

Приближается Нурадын

К озеру, где густой камыш,

Вольнолюбивый муж Токтамыш

Спрятаться в зарослях не успел.

Муж Токтамыш и Нурадын

Встретились один на один.

Нурадын возгласил привет

И привет услыхал в ответ.

Токтамыш сказал ему так:

«Помни: не каждый конь — аргамак.

Стать верблюдом не может ишак.

Кречетом воробью не взлетать,

Кобылицей корове не стать.

Липовому мочалу вовек

Кожаным не стать ремнём.

Снаряжённому бедно коню

Знатного бия не стать конём.

Жалкой клячей владеет раб,

Да и сам он жалок и слаб.

Ты же — мой раб, и рабом зовись,

Ибо мой предок — сам Чингиз,

Хан — мой отец, и хан — я сам.

Жизнь свою тебе не отдам.

Ты не осилишь меня в бою,

Но и я тебя не убью».

Нурадын сказал: «Не кичись.

Я — не раб и ты — не Чингиз.

Не бессильный я муравей,

Не всесильный ты Сулейман.

Знавший язык птиц и зверей

Плетью хан Каныбек владел,

Золотой была рукоять,

Он Чингизом привык себя звать,

Но Чингизом не стал Каныбек!

Был когда-то хан Тыныбек,

Был золотым его тебенёк,

Хан Чингизом себя нарёк,

Но Чингизом не стал Тыныбек.

Был Узи-бей такой человек:

Ногу в стремя златое вдевал,

Но Чингизом себя Узи-бей

Никогда не называл,

Хоть и Чингизом был Узи-бей.

Не называй меня рабом.

Ты не понял сущность мою.

Пред тобой стоять, пред врагом,

Буду, пока тебя не убью.

Слово скажи в свой последний час,

Сделай выстрел в последний раз.

Славу мне завещал мой дед.

В ночь на вторник, когда слились

Лунный свет и закатный свет,

Был я зачат, мне равных нет:

Я — от них рождённый мурза!

Не спросив разрешенья отца,

Оседлал я коня-бегунца.

Я — непревзойдённый мурза!

Золото и железо — моё

Всюду прославленное копьё,

От знатока арабских книг

Жизни смысл и цель я постиг,

Знатный я, законный мурза!

Пусть я не был ничей ученик,

Тайны постиг я арабских книг

О пророках, чей подвиг велик,

О трёхстах и шестидесяти.

Да ещё о славных шести,

О сподвижниках их узнал,—

Тридцать две тысячи их число,

Я узнал: от земли до небес

Ровно три тысячи лет пути.

Иноверцам для важных слов

Отправлял я своих послов.

Если вдруг ударит буран,

Колоколу не зазвенеть,

Листьям травы не зазеленеть.

Через Идиль, в ночной тишине,

Я перешёл на резвом коне.

Устилал я парчою порог.

Осушал свой казанский рог,

Пенистый пьянящий мёд

Вместо воды постоянно пил.

Я таким человеком был:

Знатных всадников ценных коней

На базарах я продавал.

Пышные шубы знатных людей

Я на щиколотки надевал.

Меч обнажив, гневом объят,

Вражье войско гнал я назад.

Я, познаньями знаменит,

На аргамаке сидящий мурза.

Мне страдающий дорог джигит,

Ибо я — настоящий мурза!

Одаряет моя рука

Трудолюбивого бедняка,

Я — справедливость творящий мурза!

Люди узнали щедрость мою,

Я богатства свои раздаю,

Их назад не просящий мурза!

Если топор я с меткой беру,

То хозяин я топору,

Я — топор держащий мурза!

Сын благородного отца,

Не возьму я себе бойца,

Если мне своё племя-род

Этот воин не назовёт.

Денег в долг не дам никому,

Если его нужды не пойму,

А тому, кто разут и раздет,

Тысячи не пожалею монет.

Друга в беде всегда поддержу,

Но у врага очаг потушу.

Чем же я ниже тех, кто свой род

От самого Чингиза ведёт?

Пусть и вправду твой предок — Чингиз,

Эй, Токтамыш, сын Туйгуджи,

Чем же ты выше меня, скажи?

Некогда был Ходжа Ахмет,

Чей хохолок — одна из примет,

Был от него рождён Ир Ахмет,

От Ир Ахмета — Тимиркыя,

Тот, чей отпрыск — Кутлукыя,

От него рождён Идегей,

Я, Нурадын, Идегея сын.

Родословной горжусь своей!

Указал мне цель Аллах,

Он со мною во всех делах,

Если есть что сказать, — скажи,

Если есть что свершить, — сверши!»

Нурадыну сказал Токтамыш:

«Если песчинки ты соберёшь —

Прочного камня не сотворишь.

Если много рабов соберёшь,—

Полководца не сотворишь.

Голодающим не спасти

Путников, уставших в пути,

От Чингиза веду я свой род.

Пусть Идегей на престол взойдёт,

Голову мне велит отрубить,

Но ему никогда не быть

Падишахом, чей предок Чингиз.

Полководца, равного мне,

Чтобы победу добыть на войне,

Идегей никогда не найдёт,

Не разбираясь в благом и дурном,

Никому не воздаст он добром!»

Вольнолюбивый муж Токтамыш,

Все надежды на жизнь потеряв,

Голову высоко задрав,

К стае гусей обратился так:

«Стая серых вольных бродяг!

Вам не дано, перелётные, знать,

Кто безо всякой вашей вины

С озера вас посмел прогнать,

А меня — из родной страны.

Это решил наш враг Нурадын:

Вам — по озеру не плыть,

Мне — на родине не жить.

Бога, что вечен и един,

Будем вместе с вами молить:

Пусть и Нурадын, одинок,

С опустевшим колчаном стрелок,

Полон тревог, не зная дорог,

В страхе, в растерянности, в беде,

Не находя приюта нигде,

По осенней земле, как листок,

Катится по странам чужим,

Ветром злым и холодным гоним!»

Нурадын Токтамышу сказал:

«Гуся где и когда я согнал?

Птице не сострадая, согнал?

Разве могу стоять я здесь,

Слушать твои проклятья здесь?

Я — Нурадын, Идегея сын.

Семь покорил я горных вершин.

Всё, что ныне извергнул твой рот,—

Чёрным горем проклятье твоё

Пусть на тебя самого падёт!

Изгнан мой славный отец тобой,—

Мне заплатишь своей головой.

Одинокий, верхом на коне,

Я скитался из края в край.

Мой колчан был всегда при мне.

То, что ты содеял, — узнай,—

Метательной обратной стрелой

Наконец вернулось к тебе.

Нам пора приступить к борьбе.

Что придёт и что стало, скажи.

Кто ударит сначала, скажи!

Молод я, ты годами стар,

Первым пусть будет твой удар».

Токтамыш, годами богат,

Выпустил три стрелы подряд.

Слово не подтвердила стрела,

Ни одна сквозь броню не прошла,

Нурадын стоял невредим.

Он сказал: «С оружьем твоим

Вот и встретился я в бою».

И подставил ему Токтамыш

Венчанную главу свою.

Пасть Нурадын заставил его,

Он мечом обезглавил его.

Голова покатилась легко.

Потекла не кровь, а млеко.

То Нурадын свершил, что хотел:

Голову на копьё он воздел,

Поднял над собой высоко.

Молвил: «Теперь скажи слова:

„Может ли раб везирем стать,

И раба признáет ли знать?“»

Отвечала с копья голова:

«Пусть везирем сделался раб,—

Это не значит, что хан ослаб.

Тело моё под твоей стопой,

Но голова моя — над тобой!»

Так Нурадын закончил бой:

Голову сбросил наземь с копья,

Поднял вновь, вскочил на коня

И погнал Саралу домой.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

О том, как Нурадын встретил Джанбая, вступил с ним в спор, и о том, как Джанбай поссорил Идегея с Нурадыном.

Он соратников отыскал,

Вместе с ними вперёд поскакал.

Осокорь вырос в глуши степной,

Рядом с ним — скакун вороной,

Чья повернута голова,

А под ним незнакомец спит.

Нурадын порешил сперва:

«Я сейчас убью чужака»,—

Но отторглась от сабли рука:

«Не мужчина, а баба тот,

Кто на спящего нападёт,

Кто безоружного убьёт».

Так разумно он рассудил,

Спящего Нурадын разбудил.

Просыпаясь в глуши степной,

На мгновенье Джанбай застыл

И, привстав, Нурадына спросил:

«Эй, Нурадын, Нурадын, постой.

Дела не доводи до конца.

На густогривого жеребца

Где ты сел, Нурадын, скажи?

Панцирь девятиглазый мой

Где надел, Нурадын, скажи?

Радостно в доме ханском жилось,

Молоко кобылье лилось,

Где ж Токтамыш, мой властелин?»

Так ответствовал Нурадын:

«На вороного с гривой густой

Там я сел, где дневал-ночевал.

Панцирь девятиглазый твой

Там надел, где врагов убивал.

Хана, что восседал высоко,

Что кобылье пил молоко,

Я выискивал в Лисьем Логу,

К Лебединому Озеру я

Поскакал вослед врагу.

Хана Токтамыша того,

Близкого родича твоего,

Чья была бессильна стрела,

В правой битве сбил я с седла,

Отнял душу я у него.

Эй, Джанбай, простаков ловец,

Мне говорили, что ты певец

И как чичен[92], слыхал, ты хорош,

Если хвалебную песнь в честь меня

Хитроумный Джанбай, ты споёшь,

Я в живых оставлю тебя,

Я не обезглавлю тебя.

Если ж себя восхвалять начнёшь,

Я тебя, нечестивца, убью,

Голову заарканю твою,

И её на скачках вручу

Победителю-силачу!»

Так Джанбай отвечал ему:

«Где слова я для песни возьму?

Я — в растерянности, я — глупец,

Я — не чичен, я — не певец.

Пусть на твой присылают зов

Всех твоих чиченов-певцов,

Но пока ты ждёшь их, тебя

Тлеющим подожгу огнём,

Вспыхнешь и сгоришь ты в нём!»

Произнёс Нурадын слова:

«Не прошлогодняя я трава,

Чтобы там, где высохший дол,

В тлеющем сгореть огне.

Лучше, Джанбай, поведай мне:

Что ты знаешь? Что ты нашёл?»

«Эй, Нурадын, — сказал Джанбай,—

Первенства не ищи, не желай.

Если о том, что знаю, спою,

Если спою о том, что нашёл,—

Пламя охватит душу твою.

На горе, на утёсе крутом,

Воины собрались вчетвером,—

Кто же станет у них вождём?

Шестеро — у них за спиной,

Кто же станет их старшиной?

Пала на землю ночная тень.

Зародится ли новый день?

Эй, Идегей, эй, Нурадын,

Новый день взойдёт ли для вас?

Звёзды, что выше горных вершин,

Не погаснут ли в утренний час?

Четырёх перевалов достичь

Может ли длинный хвост скакуна?

Может ли жить спокойно страна,

Если страха она полна?

Воинов сплотит ли ряды,

Станет ли ханом Кадырберды?

Будет ли наше знамя опять,

Как в былые годы, сверкать?

Тёмный лес пред степью растёт,

Тёмный лес — вольнодумца душа.

Если б знать, что наш день взойдёт,

Что, осенив могучую рать,

Знамя будет реять опять!

Знать, что, покинув небесный свод,

Старый сокол в траву упадёт!

Знать, что серебряное копьё

Попадёт предводителю в рот!

Знать, что воины прежних лет

На военный сойдутся совет!

Знать, что войск четырёх вожаки,

В шубах, чьи бархатны воротники,

Что Джанбай, кем гордится страна,

Как в Токтамышевы времена,

Возглавляя державу, придут,

Возвратив себе славу, придут!

Что заодно придёт Нурадын,

Тот, кого породил Идегей,

Кто не отступит от цели своей!»

Услыхав, что Джанбай говорит,

Подскочил дагестанец-джигит,

Сделал так джигит Маметкул,

Что Джанбая конь подтолкнул,

Меч алмазный джигит обнажил,

Полоснуть Джанбая решил.

Нурадын отвёл его меч.

Начал Джанбай такую речь:

«Там, где даже ворон не сел,

Гуся ты посадил, Нурадын!

Там, где и коршун сесть не хотел,

Лебедя ты посадил, Нурадын!

Кровь мою, раба отогнав,

Ты, Нурадын, поймал в рукав.

Тех рабов, что пошли за тобой,

Ты возвысил и стал их главой».

Маметкулу сказал он слова:

«В завитушках твоя голова,

Как урус, желтовласый раб,

Словно волк, остроклыкий раб,

Словно лис, красноликий раб!

Где твоя совесть? Где твоя честь?

А у меня предводитель есть.

Есть у меня властитель земли,

Тот, кто помыслы знает мои.

Ну, а с вами, черкесы-рабы,

Сыновья государства гор,

Ни к чему мне вести разговор!»

Нурадын сказал: «Эй, Джанбай,

Кто коварней тебя и хитрей?

Если ты умрёшь, Кин-Джанбай,

То земля не станет полней,

Если жизнь обретёшь, Кин-Джанбай,

Жизнь твоя не станет честней.

Что с того, что тебя убью?

Мне ли душу марать свою?

Токтамышу служил, — будешь жить,

Чтоб отцу моему служить».

…Вот пред ним Золотой Дворец.

Голову Токтамыша храбрец

Из перемётной достал сумы,

Бросил к ногам Идегея её,

Молвил отцу слово своё:

«Не давал передышки врагу.

Днём и ночью скакал, и на след

Я напал в Лисьем Логу.

Торопясь, прискакал чуть свет

К Лебединому Озеру я.

Мой густогривый у камышей

Фыркал, пугая диких гусей,

Я притаился, и конь затих.

Хана я, наконец, настиг.

Долго беседа наша текла.

Вынул я меч, и смолкли слова.

Выбил я хана из седла.

Пред тобой — его голова.»

«Эй, Нурадын, — сказал Идегей,—

Смело, честно ты мне послужил.

К цели своей ты путь проложил:

Пусть Ханеке станет твоей».

Пятиглавый шатровый дом

Возвышается вдалеке,

Подъезжает Джанбай к нему.

Плачет ханская дочь Ханеке

В пятибашенном этом дому.

Увидал её Кин-Джанбай

И сказал: «Не плачь, не рыдай.

Твой отец обласкал меня:

Был безлошадным, — дал мне коня,

Был я без шубы, — шубу мне дал,

Дал мне арабских коней боевых,

Дал мне множество шуб меховых.

Прошлых дней не вернуть, Ханеке,

О, не плачь, не рыдай в тоске.

Хана — родителя твоего,

Хана — властителя моего,—

Токтамыша настиг Нурадын,

С плеч его он голову снёс,

Голову Идегею привёз,

Под ноги Идегею швырнул.

Славно послужил ему сын,

И за службу свою Нурадын

У отца попросит тебя:

Нурадын, чей отец — Идегей,

Не отступит от цели своей!

Ханеке, Ханеке, мне внимай:

В час, когда войдёшь в Хан-Сарай,

К поясу привяжи кошму,

Чтоб широким врагу твоему

Показался твой узкий стан.

Увидав тебя, Нурадын

Пусть подумает: ты зачала.

Спросит он: „Чьи это дела?“

А ты: „Это сделал твой отец“.

Если нам поможет Творец,

На отца Нурадын нападёт,

Оба погибнут: и этот, и тот!

Мы избавимся от беды,

Нашим станет престол золотой,

И твой брат, султан молодой,—

Воцарится Кадырберды,

На века Токтамыша род

Власть, престол, страну обретёт!»

Как научил её Кин-Джанбай.

Ханеке вошла в Хан-Сарай,

К поясу привязав кошму.

Нурадын, увидав Ханеке,

(А держал он домбру в руке),

В потрясении произнёс:

«Это что?» — И в ответ ему

Ханеке, погладив кошму,

Молвила: «На этот вопрос

Может ответить твой отец».

И Нурадын поверил ей.

Угля сделался он черней.

В гневе направился туда,

Где на траве сидел Идегей,

Бросился, яростный, с криком: «А!»,

И домбра, что в руке была,

Не выдержала, взвилась,

Идегею попала в глаз.

Вылетел глаз от удара домбры.

Стал Идегей кривым с той поры.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

О том, что сказал Нурадыну раненый Идегей, и о том, как Нурадын покинул его.

Тяжко раненный сыном родным,

Идегей, ставший кривым,

Нурадыну сказал тогда:

«Как Чулпан — рассвета звезда,—

Нурадын, сияй и гори!

Да минует тебя беда,

Гору нартов ты покори!

Думал, когда тебя породил:

Радовать будешь ты мой взор.

Приказал я разжечь костёр,

Приказал я срубить кизил,

Чтоб изготовили колыбель,

В мире невиданную досель:

Сделать донышко из серебра,

А из золота кузовок,

А из бархата — тюфячок.

Навели резьбу мастерски…

Как же меня ты вознаградил?

О, зачем я тебя породил,

Лучше бы не родился ты!

Думал, когда родился ты:

Ныне мечты мои сбылись.

Лучших зарезал я кобылиц,

Шесть пировал счастливых дней,

Угощал учёных мужей,

Угощал и простой народ,

Нищих я кормил и сирот.

Дал тебе имя: Нурадын.

Думал: Светлая Весть — мой сын,

Он моё сердце осветил…

О, зачем я тебя породил,

Лучше бы не родился ты!

Радуясь дорогому сынку,

Запеленать велел в камку.

Думал: холоден куний мех,—

Запеленать приказал мальца

В шкурку из голубого песца.

Думая: лежать под тобой

Не достоин песец голубой,—

Я решил твою спинку и грудь

В шкурку из соболя обернуть.

А когда ты пошёл ползком,

Приказал обвязать пояском,

Нянь прогнал, учёных позвал,

Тех, кто письмо арабское знал:

Пусть их смысл тебе разъяснят.

Чтобы мудростью стал ты богат,

Чтобы с честью служил земле,

Отдал тебя в ученье мулле:

Этот старец был тем знаменит,

Что в обнимку с Кораном спит.

Милый жеребёночек мой,

Чтобы смело вступал ты в бой,

Воином бия сделал тебя.

Попросил, чтоб тебе, мальчуган,

Подарил тюбетейку хан,

Храброму чтобы воздал хвалу.

Чтобы ты привыкал к седлу,

Выбрал я для тебя скакуна,—

Аргамака из табуна.

Чтобы к одежде в урочный час,

Стали плечи твои привыкать,

Выбрал я для тебя атлас.

Чтобы силой грудь налилась,

Научил тебя вражью рать

С богатырской отвагою гнать.

Хану велел помчаться вослед,

Уничтожить его в бою:

Сам накликал на старости лет

Горе на голову свою!

На прикол ты поставил свою

О пяти тополях ладью.

Нурадын, ты единственным был

Жеребёнком пяти кобыл.

На сухую ветвь, Нурадын,

Дикому гусю велел ты сесть,

Ты на высохший ствол повелел

Лебедю сесть, — туда, где сесть

Даже коршун — и тот не хотел!

Ты в пустынной степи сухой,

Где человек не ступал ногой,

Повелел народу осесть.

Где твой разум? Где твоя честь?

Травам велел на лугах гореть,—

Где стада пасти будешь впредь?

Кровь на реку решил пролить,—

Как тебе жажду теперь утолить?

Ты аргамака загнал, Нурадын,—

Где коня дорогого найдёшь?

Сокола ты извёл, Нурадын,—

Где теперь ты другого найдёшь?

Бархат и мех ты осмеял,—

Шубу теперь из чего сошьёшь?

Верных друзей ты растерял,—

Где бойцов отважных возьмёшь?

Ханеке ты женой не назвал,—

Где красавицу к сердцу прижмёшь?

Голова моя снега белей,

Очи — кизиловых ягод красней.

Сына единственного любя,

Душу отдал бы ради тебя,—

Что же ты сделал? Выбил мой глаз!

Где же ты счастье найдёшь сейчас?

Где ты покой найдёшь для души?

От позора и от греха

Как ты душу очистишь, скажи!»

Гордую речь Нурадын повёл:

«Если поставил я на прикол

О пяти тополях ладью,—

Этим страну укрепил свою.

Если я у пяти кобыл

Жеребёнком единственным был —

То хотел, чтоб лилось легко,

Чтобы не высохло молоко.

Если на ветвь, где высох ствол,

Дикого гуся я возвеёл,

То промышлять я птицей хотел.

Если я на высохший ствол,

Где даже коршун злой не сидел,

Лебедя посадил, то смогу,—

Думал, — трепет внушить врагу.

Если в пустынной степи, где вовек

Не ступал ногой человек,

Я осесть призывал народ,—

Я избавлял его от невзгод.

Если в глуши, вдали от дорог,

Прошлогодние травы зажёг,—

Думал: стада я пасти смогу

На зелёном, сочном лугу.

Если кровью окрасил реку,—

К чистому припаду роднику.

Если я аргамака загнал,—

На Тулпара сяду верхом.

Если сокола я извёл,—

С беркутом поохочусь вдвоём.

Если бархат и мех осмеял,—

Я оденусь в китайский шёлк.

Если храбрых друзей растерял,—

Соберу из султанов полк.

Если глядит Ханеке с тоской,—

Я с красавицей лягу другой.

Если стала снега белей

Голова твоя, Идегей,

Очи — кизиловых ягод красней,

Если ты до этого дня

Душу отдал бы ради меня,

То предался ныне греху:

Девственности лишил сноху!

Если выбил я глаз у отца,

То Каабу[93], обитель Творца,

Троекратно я обойду,

Божьему подвластный суду,

Семикратно я обойду

И душевный покой найду,

Тяжкий грех я смою с себя!»

Вынул меч Нурадын из ножон,

В камень-молнию меч облачён.

Сердцу в коробе биться невмочь.

«Проклинаю родного отца!» —

Крикнул, выбежал из дворца,

Меч, оправленный камнем, всадил

В камень, что путь ему преградил.

Камень надвое расколол,

Успокоясь, в дворец вошёл,

Речь такую с отцом повёл:

«Превратил я в возвышенность дол:

Степь ожививший я мурза!

С ханами я садился за стол,

С ними друживший я мурза!

После празднеств, после пиров

Я достиг далёких краев,

Стали мне знакомы, близки

Чуждые говоры и языки,

Много стран-земель обошёл,

Стал известен я как посол,

Славу добывший я мурза!

Я стремился из года в год,

Чтобы радость моих очей,—

Созданный из листьев народ,

Детище солнечных лучей,—

Жил в достатке, благо обрёл,

Я как древо жизни расцвёл,

Всех осенивший я мурза!

На бровях луны, как Зухра,

Я родился, светоч добра,

Пред зарёй, как звезда Чулпан[94],

Я сиял, рассеяв туман,

Как чичен я славен в стране,

Болтуны замолкают при мне,

Мать зубастым меня родила,

Чтоб изгрыз я носителей зла.

Сотворён я из жизни самой!

Как с лопатками сжатыми лев,

Шёл, борясь и врагов одолев,

А пошедших моей тропой

Наградил я счастливой судьбой.

Я уеду, отец, помчусь,

До Тимира я доберусь,

Я скакать прикажу коню,

В семь потов я его вгоню,

А доеду наверняка.

Даст мне шах стальную броню,

Буду её носить, пока

Не рассыплются сотни кусков,

И пока не прикончу врагов

Выпущу стрел двенадцать пучков.

Я с Тимиром вступлю в союз,

Мне поклянётся, и я поклянусь,

Шаху-Тимиру я послужу.

Мне Тимир красавицу даст,—

На колени я посажу,

Буду ласкать, пока мне мила.

Филина буду стрелять и орла

И копьём угрожать врагу.

Шесть одногорбых верблюдов впрягу

Я в шесть арб, и пока здоров,

Арбы золотом я награжу

И на них накину покров».

Нурадын расстался с отцом,

К матери помчался верхом.

Знаменита своим умом,

Нурадыну сказала мать:

«Эй, Нурадын, Нурадын!

Как дела твои мне понять?

Чтоб на озере стали играть,

Там гусей посадил ты, где

Гуси не сиживали на воде.

Ты заставил отца горевать,

С белой, как белый гусь, головой,

Он страдает от боли живой.

Там лебедей посадил ты, где

Не сидели они на воде,

Лебедей заставил играть,

В думы горькие ты окунул

Словно лебедь белую мать».

Нурадын ответствовал ей:

«Слушай, матушка! Белых гусей

Посадил я на озеро, где

И не сиживали на воде,—

Ради народа, земли моей.

И отца моего, клянусь,

С головою белой, как гусь,

Я наполнил болью-тоской

Ради моей земли дорогой.

Где озёрная блещет вода,

Белых я посадил лебедей,

Где не сиживали никогда,

Ради милой земли моей.

И тебя, драгоценная мать,

С головой, что как лебедь бела,

Я заставил скорбеть-горевать,

Чтобы страна счастливой была».

«Нурадын, Нурадын, — опять

Стала старая мать причитать,—

Если кровью реку загрязнишь,

Где ты жажду свою утолишь?

Если спорить с народом начнёшь,

Где ты благо-добро обретёшь?

Если травы сухие зажжёшь,

То куда ты стада поведёшь?

Если спорить с народом начнёшь,

Где ты благо-добро обретёшь?»

Нурадын промолвил в ответ:

«Слушай, матушка, речь мою.

Если воду я кровью залью,

Буду пить медовый шербет.

Коль с народом в спор я вступлю,

Поселюсь я в лучшем краю.

Коль сожгу я сухую траву,

То найду я другую траву.

Коль с народом своим я порву,

Если ссора нас разведёт,

То найду я лучший народ!»

«Нурадын, Нурадын, — опять

Стала старая мать причитать,—

Ты подумай, сыночек, ты ль

Переплыть сумеешь Идиль?

Иль тебе для пути не трудна

За его берегами страна?

Нурадын, да не меркнет твой лик!

Неужели сумеешь ты

Переправиться через Яик?

Иль тебе, сынок, не страшна

За его берегами страна?»

Сын сказал: «Родная моя!

Я с булыжниками двумя,

Их за пазухою держа,

Чрез широкий Идиль, не дрожа,

Переправлялся не раз.

Я с врагом сражался лихим,—

Выходил из битвы живым.

Одолею речную волну:

Я два раза в воду нырну,—

Переправлюсь через Идиль.

Я, покинув его берега,

Если встречу лихого врага,

В два удара его уложу:

Я повсюду путь нахожу!

Взяв тяжёлый булыжник подчас,

Через бурный Яик твой сын

Переправлялся не раз.

С целым войском я бился один,

А выигрывал я войну.

Без опаски в Яик я нырну

И всплыву на другом берегу.

Будет враг, — я приближусь к врагу,

Я расправлюсь, матушка, с ним,

Уложу ударом одним!»

«Нурадын, Нурадын, — опять

Стала старая мать причитать,—

Сто ветвей на одном стволе,—

Все ль задумал спилить-сломать?

Сто врагов у тебя на земле,—

Хочешь всех под себя подмять?»

Отвечал Нурадын: «О мать,

На стволе сто ветвей густых,

Но какая дороже других?

О родная, послушай меня:

В чём отличье коня от коня?

Только в том, что ноги быстрей,

Чем отличен муж от мужей?

Тем, что слово его мудрей.

Много слов на устах болтуна,

Но дороже, выше цена

Тех, чья речь коротка, но умна.

Обогнавший на скачках коней,

Аргамак намного ценней

Толстобрюхого жеребца.

Что за разница для храбреца —

Сто врагов у него иль один?

Всех могу под себя подмять!»

Так сказав, ушёл Нурадын,

Одинокой осталась мать.

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

О годах, как Нурадын, вернувшись, прогнал отца, и о том, как Идегей ушёл в казаки[95].

Нурадына прогнал Идегей,

И страна его стала слабей,

И тогда на ханский престол

Идегей Шадибека возвёл.

Вызывая жалость людей,

Вдалеке от отчизны своей,

Нурадын скитался в степи,

Одинок, метался в степи.

То к Тимиру он путь держал,

То в тоске в Сыганак[96] въезжал,

А оттуда скакал в Сарайчык[97],

Миновав его — в Аждаркан[98],

В Актубу, потом на Яик,

Гнал коня на Кырык Чулан[99],

А оттуда — на Иремель.

Обошёл он много земель,—

До Нуры[100] и до Иртыша.

Без отчизны томилась душа.

Путь изгнанника был тяжёл.

Он с отцом разругался седым,

Он с народом расстался родным,—

Лучшего на земле не нашёл.

Он пристал к толпе кочевой,

Он кочевников стал главой,

Степь да степь — вот его удел,

Успокоить душу хотел.

Так неспешно текли день за днём:

О Джанбае речь поведём.

Где-то долго скрывался хитрец,

К Идегею пришёл наконец,

Молвил слово Камала сын:

«Идегей, ты — солнца восход,

Но чего ты стóишь один,

Если войско придёт-нападёт?

Будешь сломлен врагом лихим!

Сыном был Нурадын неплохим,

Стань и ты хорошим отцом,

Повернись к Нурадыну лицом».

Отвечал ему Идегей:

«Да, ты правду сказал, злодей,

Хорошо ты сказал, змея:

Да чего буду стоить я,

Если войско придёт-нападёт?

Или гибель в битве найду.

Или в плен врагам попаду.

Я согласен со словом твоим:

Сыном был Нурадын неплохим.

Да, ты прав: я с ним помирюсь,

Я к нему лицом повернусь».

Нурадын в степи далеко.

День сменялся тягучим днём.

Идегей вздыхал глубоко,

Говорил о сыне своём:

«Если тень чернеет вдали,

Напрягаю свои глаза:

Эта тень — мой сын, мой мурза!

Если снег белеет вдали,

Напрягаю свои глаза:

То в снегу — мой сын, мой мурза!

Если ростом с верблюда огонь

Полыхает мне прямо в глаза,

На глаза надвигаю ладонь:

Тот огонь — мой сын, мой мурза!

Чем в изгнанье султаном быть,

Лучше там, где родной порог,

Быть подстилкою для сапог.

Чем на небе звездою быть,

Лучше жить в родной стороне,

Щукой плыть в речной глубине.

Где скитаешься ты, Нурадын?

По тебе я тоскую, мой сын!»

Идегей страдал-горевал.

Он отцов державы созвал.

Много мудрых выслушав слов,

К Нурадыну отправил послов:

Пусть отца, что его взрастил,

Воспитал, не жалея сил,

Он отцом своим признаёт,

Пусть утешит бедную мать,

Ибо надо отцов прощать!

Нурадына в степи нашли

И такую речь повели:

«Знай: Камалом рождённый Джанбай,

И Субра, чей отец — Саргантай,

И Кара Куджа, и Булат,

И Мирза, что годами богат,

И Худайберды, сей мудрец,

И твой сильный, свободный отец,—

Нурадын, тебе говорят:

„Возвращайся, — просьба к тебе,

Возвращайся, внемли мольбе.“

Говорим о тебе: „В небосвод

Пусть он сокола властно взметнёт,

Пусть напиток клятвы мужской

Он из чаши испьёт золотой,

Пусть он светится светом добра

На бровях луны, как Зухра,

Пусть он ярко сияет всегда,

Как Чулпан — рассвета звезда.

Пусть, отныне к миру влеком,

Смоет кровь с меча молоком.

Пусть, сойдя с коня, воздаёт

Поседелым мужам почёт,

На одно колено встаёт,

Пусть отца, что его взрастил,

Воспитал, не жалея сил,

Он своим отцом признаёт,

Пусть утешит бедную мать,

Ибо надо отцов прощать“.»

Так ответствовал Нурадын:

«Пусть Камалом рождённый Джанбай,

И Субра, чей отец — Саргантай,

И Кара Куджа, и Булат,

И Мирза, что годами богат,

И Худайберды, сей мудрец,

И мой сильный, свободный отец,

Признаваясь в своей вине,

Обращаются с просьбой ко мне,—

Не вернусь я назад, не вернусь,

Нет, с отцом я не помирюсь!

Для обиды уста я замкну,

В небо сокола я не взметну,

Пить не буду из чаши златой

Я напиток клятвы мужской.

Я с коня своего не сойду,

На колено не припаду,

И почёта я не воздам

Поседелым знатным мужам.

Дух мужчины — китайский шёлк:

Не развяжешь, коль свяжешь узлом.

Вес его на весах не поймём,

Ни в какой сосуд не вместим».

Так сказал он послам седым,

Отвечал ему Пир Галятдин,

И внимал Нурадын мулле:

«Хуже худшего что на земле?

Отрицанье, что Бог — един.

Хуже худшего что на земле?

Отрицать, пребывая во зле,

Что последствий нет без причин.

Хуже худшего что на земле?

О бессмертье души позабыть.

Хуже худшего что на земле?

Без родни девицею быть.

Хуже худшего что на земле?

В раннем детстве осиротеть.

Хуже худшего что на земле?

Сыном быть, а отца не иметь.

Хуже худшего что на земле?

Лить сиротские слёзы во мгле.

Хуже худшего что на земле?

Потерять государство вдруг,

Чтобы выскользнуло из рук.

Хуже худшего что на земле?

Словно птенчик, плакать в тоске,

Как красавица Ханеке

Без надежды на мир глядеть

И на норковой шкурке сидеть.

Льются слёзы, болеет душа,

Выступает холмиком грудь,

Что как лилия хороша».

Убедил его Галятдин,

И вернуться решил Нурадын.

Изменить он решил судьбу

И взобрался на скакуна

С белой звёздочкою на лбу,

Лишь отца своего и мать

Он решил своими признать,

Остальных — чужими признать.

Пред отцом повиниться решил,

Ибо понял, что грех совершил.

Идегей его встретил светло,

Приласкал, целуя чело.

Он сказал, уже не грустя:

«О родное моё дитя,

Воин, знатный мурза, мой сын!

Дорогое моё дитя,

Рослый, статный мурза, мой сын!

Аргамака продолживший род,

Жеребёночек белый, мой сын!

Доброты и покорства оплот,

Богатырь загорелый, мой сын!

В небе шесть парят лебедей,—

Ты взлетел высóко, мой сын.

Ликом с ангелом схож, мой сын!

Башня сторожевая моя,

Ты мой дом стережёшь, мой сын!

Если в шёлк оденешься ты,

Всех сразишь красотой, мой сын.

Выше золота ценишься ты,

Твой колчан — золотой, мой сын!

У тебя светла голова,

Ум державный, — мурза, мой сын!

Словно золото, даришь слова,

О мой славный мурза, мой сын!

Коль учёных собрать прикажу,

Всех на чашу весов положу,

На другую чашу — тебя,

То окажешься ты тяжелей

Именитых учёных мужей,

Златоравный мурза, мой сын!»

Услыхав, что сказал Идегей,

В смысл вникая этих речей,

Сын решил, что на ханский трон

Будет он отцом возведён.

Но отец ему ханства не дал,

Да и сам он ханом не стал.

Нурадын горел как в огне.

Он сказал Идегею в ответ:

«То, что ты говорил обо мне,—

Это истина, спору нет.

Но не сделал ты мой удел

Столь высоким, как я хотел.

Сбруи нет у меня золотой,

Снаряжён я, как воин простой.

Кто я? Бия подвластного сын,

Ибо ханом не стал Нурадын.

Чем от подданных, вспомни сейчас,

Отличается властелин?

Для того, кто придёт после нас,

Я не сделаюсь образцом.

Хочешь быть мне добрым отцом?

Или ханом себя утверди,

Иль меня на престол возведи!

Или жизнь отними ты мою,

Или сам я тебя убью.

Уходи от моей руки,

Уходи, уходи в казаки!»

Нурадыну сказал Идегей:

«Не пойму я цели твоей,

Там, где я родился и рос,

В той стране как с кошкою пёс,

С Токтамышем ссорились мы.

Дрался с ним, как голодный волк,

Ибо в этом я видел свой долг.

У Барака, что был именит,

Я забрал таможенный мыт[101],

Токтамыша, чей предок Чингиз,

С трона ханского сбросил вниз,

Головы лишился злодей.

Я возглавил отважных людей,

Я вершины достиг золотой,

Воедино собрал народ,

Слил его я с Белой Ордой.

Отмечал я тех, кто храбрей,

Возвеличил богатырей.

Тех, кто бился, себя не щадя,

Тех, кто ведал дело войны,

Я поставил по праву вождя

Знатным бием иль ханом страны.

Даже дуб, если он одинок,

Человечьим не станет жильём,

Как бы ни был широк и высок.

Одинокий не станет джигит,

Если даже он смел и силён,

Знатным бием, — таков закон.

Ханом стать, мой сын, не мечтай,

Славолюбием не страдай.

Ты — один без народа, один!

Ты не лезь в вельможную знать.

Не могу я тебя понять:

Что за цель у тебя, Нурадын?»

Идегею ответствовал сын:

«Вижу я твой ангельский лик,

Что б ни делал, — всегда ты велик,

Что б ни делал, — всегда мне отец!

Почему оскорбляешь меня?

Почему унижаешь меня?

Оскорбления не потерплю,

Унижения не потерплю!

Я родился в буранный год.

Если перцем набьёшь мне рот,

Не заплачу я никогда.

Сладость сахара сердцу чужда

Да и горечь перца чужда.

Я острей, чем булатный нож.

Молоком меня обольёшь,—

А не сделаюсь я белей.

Кто я? Лев! Не свалишь меня,

Я свирепей, яростней, злей

Необузданного коня.

Не затянешь арканом, петлёй,

Я быстрей, чем скакун удалой.

Нет, со мной не справишься ты.

Смерть твоя — на моём копье,

От неё не избавишься ты!

Или ханом себя утверди,

Иль меня на престол возведи:

А не то уходи с моих глаз,

Уходи в казаки, уходи!»

Зазвенел Идегея глас,

Грянул гром семи небес,

Был ответ Идегея таков:

«Я ореховых выше древес,

Я до самых расту облаков,

Урагана я не боюсь:

Не сломает, не свалит меня.

Я как ясное лето смеюсь,

Я как молния полон огня.

Нурадын, если я рассержусь,

То заснуть я не дам тебе.

Если я с тобой поборюсь,

Одолею тебя в борьбе,

А поспоришь в беге со мной,—

Побежишь за моей спиной.

Нурадын, Нурадын, смирись,

К невозможному не стремись,

Ты не спорь, судьбе вопреки:

Не гони меня в казаки.

Если я тебя прокляну,

То и камни проклятье пронзит,

Небеса мой вздох поразит

И земли возмутит глубину!»

Тут вздохнул он, громкоголос.

Нурадын зашатался, упал,

Искривились и рот, и нос.

Сын Камала Джанбай произнёс:

«Нурадын — твой единственный сын.

Не сердись на него, Идегей,

Пощади его, пожалей».

И свой гнев Идегей одолел,

Пощадил его, пожалел.

Ожил сын и начал вставать.

Нос и рот распрямились опять,

И сказал он с гневом в глазах:

«Кто я? Облако в небесах!

И пока я дождём не прольюсь,

В небесах я не растворюсь!

Я от матери чёрным рождён:

Будет мылом мыть меня мать,—

Не сумею белым я стать.

От отца я отдельно рождён:

Пусть меня обучал ты с пелён,

Чтоб в большую попал я знать,—

Не дано мне чванливым стать.

Я из тучи вышел кривым:

Как ни будешь меня ломать,

А не сделаюсь я прямым.

Или ханом себя утверди,

Или в ханы меня возведи,

А не то — исчезни из глаз,

Уходи в казаки сейчас!»

Так ответствовал Идегей:

«Если неслух — единственный сын,

Это страшной войны страшней.

Если на душу, Нурадын,

Взял ты грех — с Джанбаем дружить,

С тем, кто души привык душить,—

Этим душу свою не спас:

Зложелатель в урочный час

До твоей доберётся души!

В день, когда я Калтая рубил,—

Чингиз-хана потомком он был,

А усы у него пучком

Надо ртом торчали торчком,

Крепость нашей страны он губил,—

Ты в степи стал ратным вождём,

Чтоб разрушить мой мирный Дом.

Град и крепость, что я воздвиг,

Ты задумал завоевать,

Ты привёл кочевников рать.

Но наступит судьбы поворот,

И другое войско придёт,—

Голове твоей не сдобровать!

Лишь тому, кто в пути, видна

И понятна дороги длина.

Тот, кто познал близь и даль,

Кто и радость познал, и печаль,—

Всем во благо, там, где пройдёт,

На пути своём град возведёт,

Пожирающий огонь сотворит,

Да рождающий злой в нём сгорит!

Плюнешь раз, — от плевка одного

Не получится ничего,

Плюнешь множество раз, — тогда

Мутным озером хлынет вода.

Ты запомни, мой сын, навсегда:

Там, где множество, — там беда!

Эй, Нурадын, Нурадын!

Хорошо дела мои шли

В дни, когда от отчизны вдали

Я, лишённый родимой земли,

Убежавший в чужой предел,

Под рукой Тимира сидел.

Хорошо дела мои шли

В дни, когда я пятьсот убивал,

Десять сотен сражал наповал.

Великана, исполненный сил,—

Я Кара Тиина сразил.

То, поверь, был сам Газазил[102]!

Дочь Тимира, един и благ,—

Акбиляк мне вручил Аллах.

Жеребёночек мой, сынок,

Будешь ты без меня одинок.

Хатам-Тая[103], мой сын, ты щедрей,

Льва стремительней и быстрей,

Ты — Хамзы[104] отважней, добрей,

Ты и сына Али храбрей

На отца совершил ты набег,

А взгляни: белее, чем снег,

Твоего отца голова.

Одарён ты отвагою льва,—

Вот каков мой мурза, мой сын!

Валишь пальцем одним наповал

Всех врагов, — мой мурза, мой сын!

В правой битве наотмашь бьёшь,

Плоть родная, мурза, мой сын!

Слитки золота раздаёшь,

Не считая, — мурза, мой сын!

Словно ястреб, жертву когтишь,

На коне вороном летишь,

Побеждая, — мурза, мой сын!

Ты отнёсся ко мне как к врагу,

Что ж, гони, а я побегу:

Прах дрожит, — о мурза, мой сын!

На исходе мои года:

Пусть, как я, от тебя всегда

Враг бежит, — о мурза, мой сын!

В дни, когда Страшный Суд наступил

И с высоких небес Азраил

Возвестил, что близок конец,—

В белом саване твой отец

Закрывает уже глаза,—

Ты прогнал его, мой мурза!

Коль собраться решат мастера,

Чья земля — Хива, Бухара,

Хиндустан иль далёкий Ямен[105],

И без устали будут ковать,

Дни и ночи будут греметь,

Полагая, что надобно медь

Из ума твоего добывать.

То не медь они обретут:

Чистым златом воздаст им труд.

Если тот, кого гонишь ты,

Это я, — ну что ж, побегу.

Твоему пожелаю врагу

Так бежать от тебя, Нурадын,

Как теперь я бегу, мой сын!»

А затем произнёс Идегей:

«Турумтай — всех проворней, быстрей.

Жаворонок, упав с высот,

Гуся белого не возьмёт.

Знай: из лука аткы[106] — стрела

Стрелы меткие все превзошла,

Но кольчугу ей не пробить.

Ты невежде, источнику зла

Обречён ненавистником быть.

Низвергаясь, как ураган,

Одолеешь ты много стран,

Но не будет вечно твоим

Мир, который необозрим!»

Так покинул Идиль Идегей,

Так запел о судьбине своей:

«Словно волк, по горам я блуждал,

Жеребёнка, голодный, съедал.

Многодумный, бараном я стал,

Обозлясь, я шерстью оброс,

Опозорясь, лаю, как пёс».

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

О том, как Нурадына взял в плен Кадырберды.

Оказалась Идиль-страна

На две части разделена.

Стал отцу Нурадын врагом:

Идегей — на одном берегу,

А джигит Нурадын на другом.

В Хан-Сарае решил Нурадын,

Будто ныне — он хан-властелин.

Понял юный Кадырберды,

Что победа ему суждена.

Верной рати собрал он ряды —

Тех, кого пощадила война.

А когда наступила весна

И на озеро Чирюли

Возвратились птицы опять,

В том урочище Чирюли

Он на смотр приказал собрать

Для войны готовую рать,

Чтобы сил набралась, отдохнув.

Двери белые распахнув,

Нурадын в Хан-Сарае взошёл

На красивый, как роза, престол.

Деревянный и золотой

Засвистел, запел попугай.

И сказал Нурадын молодой:

«Эй, Джанбай, хитрец Джанбай!

Если я — твой хан, ты — мой бий,

Послужи-ка мне, пособи,

В каждый угол страны загляни:

Нет ли заговора-западни?»

Сын Камала Джанбай сказал:

«Всё исполню, как ты приказал».

Поскакал по буграм земли.

Вот и озеро Чирюли,

А в засаде, у самой воды,

Грозные воины Кадырберды.

Вскинув петлю средь бела дня,

Мигом сняли Джанбая с коня,

Мигом в пленника превратив,

На спине его руки скрутив,

Привели к султану в шатёр,

И Кадырберды молодой

С тем Джанбаем повёл разговор:

«Дом нугаев — великий Дом.

Токтамыш господствовал в нём.

Даровав народу покой,

Возглавлял он девять держав.

Токтамышу ты был слугой,

А сегодня, совесть поправ,

Ты к кому в услуженье пошёл?

И кому ты помог воссесть

На мой мраморный в злате престол?

О Джанбай, где твой стыд и честь?»

Так ответствовал хитрый Джанбай:

«Правду сущую ты говоришь.

Был владыкой моим Токтамыш,

Был ему я бием-слугой.

Все мы были тобою горды.

А сегодня, Кадырберды,

Кем ты стал? И я сам — кто такой?

О Кадырберды, пожалей,

Мой султан, ложку крови моей:

Послужить я тебе хочу,

Нурадына тебе вручу».

И Джанбая, чьё дело — обман,

Отпустил молодой султан.

К Нурадыну помчался хитрец

И сказал, вступив во дворец:

«Нурадын, ты сегодня мой хан,

Я сегодня твой верный слуга.

Коль удача тебе дорога,

Дай-ка, сокола мы возьмём,

И на озере Чирюли

Поохотимся мы вдвоём».

На конях отправились в путь.

Прискакали к озёрной воде.

Нурадын оказался в беде:

Не успел он и глазом моргнуть,

Как Джанбай вдруг исчез из глаз.

Не успел он и глазом моргнуть,

Как попал он в петлю тотчас.

Вот лежит Нурадын на земле,

Голова, руки-ноги в петле,

И на миг задохнулся он…

В тёмной яме очнулся он.

Озирается, недвижим,—

Яма камнем прикрыта большим.

Рассмеялся Кадырберды,

Рассмеялся, возликовав.

Приказал молодой султан,

Чтоб сурнай заиграл, созвал

Тех, чьим предком был Чингиз-хан.

И пришли: улус-бий Барын,

И владетельный бий Шырын,

И тумена глава Туйбак,

И отважный воин Кыпчак,

И знатнейший воин Мулай,

И Камала отпрыск Джанбай,

Собралось их девять мужей

Вот и стали ответ держать:

«Нурадын, чей отец — Идегей,

Вздумал: он на престоле сидит,—

Ныне в яме в неволе сидит!

Пусть подумает мудрая знать:

Как теперь Идегея поймать?»

Порешили девять мужей:

Девять смелых у них сыновей.

Переправили через Идиль,

Превратили в послов сыновей,

Перед ними предстал Идегей,

И сказал ему старший посол:

«Опозорился твой Нурадын,

Навсегда утратил престол.

Пленный раб, он у нас в руках.

Чтобы сын твой волю обрёл,

Ты к султану Кадырберды

Должен вместе с нами пойти,

Должен виру за сына внести,

Если хочешь ты сына спасти,

За него ясак[107] заплати.

Не заплатишь — будет убит

Нурадын, твой сын, твой джигит».

Семерых из тех девяти

Не приняв их злобных речей,

Приказал связать Идегей.

Отпустил двоих и сказал:

Семерых послов я связал.

Передайте Кадырберды:

«Как поступит с сыном моим,—

Это дело его ума,

Но оставшимся семерым

За убийство пощады не дам:

Гибель грозит семерым послам».

Возвратились двое послов.

Страх объял семерых отцов,

Пали ниц пред Кадырберды,

И взмолились они всемером:

«О султан, мы предком горды.

От Чингиза свой род ведём.

У врага в плену сыновья,—

Пусть их вызволит помощь твоя».

Стали снова держать совет:

Что сказать Идегею в ответ?

Оказались плохи дела.

К Идегею Кадырберды

Вновь решил отправить посла:

«Если хочешь ты сына спасти,

Семерых послов возврати,

И верну я сына тебе».

Но сказал перед этим послу:

«От людей не заслужим хвалу,

Если пленника просто вернём.

Пораскинуть надо умом».

Нурадына Кадырберды

Вытащить из ямы велел,

И его разуть он велел,

И босого поставить на пол,

Вбить железные колышки в пол,

А когда Нурадын пошёл,

Колышки вонзились в ступни,

Да и в стул были вбиты они.

Нурадын ничуть не струхнул,

И спокойно он сел на стул,

Не скривилось лицо, и в глазах

Не виднелись ни боль и ни страх.

Стал допрашивать Кадырберды:

«Шесть возов с несметной казной

Были в путь отправлены мной,

Что ты с ними сделал, мой враг?»

Нурадын ответствовал так:

«Овладела смута страной.

Шесть возов с несметной казной

Нищим людям раздал я, помог

Им в беде, — да простит меня Бог!»

Вопрошает Кадырберды:

«Иноходец был у меня,

Достигал сердцевины земной.

Как две чаши — глаза у коня.

Где, скажи, мой конь вороной?»

Нурадын отвечает так:

«Иноходец твой вороной

Достигал сердцевины земной.

Как две чаши — глаза у коня.

Но когда была битва-резня,

Я тебя с вороного свалил,

И я сам на лихого вскочил,

Восседая на славном коне,

Я с тобою схватился в войне».

Вопрошает Кадырберды:

«У меня был булатный дом,

Мой двенадцативратный дом,

Мой приют, мой приятный дом,—

Что ты сделал с ним, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«В дни, когда я грустил-горевал,

О свободе мечтал-тосковал,

Я спалил твой булатный дом,

Твой двенадцативратный дом».

Вопрошает Кадырберды:

«Что ты сделал с шубой моей?

Вся из чёрных она соболей,

Восемь вышивок ярких на ней,

В девяти местах тиснена.

Ты скажи, Нурадын, где она?

Панцирь мой — из железных колец.

Такова Нургыбе[108] цена:

Девять девушек, тыща овец.

Где мой панцирь, скажи, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«Ты о шубе своей не жалей,

Что из чёрных была соболей,

Восемь вышивок было на ней,

В девяти местах тиснена:

Мне дарована Богом она.

Панцирь твой — из железных колец,

Такова Нургыбы цена:

Девять девушек, тыща овец.

Дал его мне Тенгри-Творец,

И когда я с тобой воевал,

Этот панцирь я надевал».

Вопрошает Кадырберды:

«Где, скажи, Токтамыш, мой отец,

Девяти держав властелин?

Что ты сделал с ним, Нурадын?»

Вопросил и хитрец Джанбай:

«Сотворённой для ратных дел,

Я двуострой секирой владел,—

Что ты сделал с ней, Нурадын?

Алджасманом названный меч,

Тот, что сбрасывал головы с плеч,

Тот, что, вытащен из ножон,

И звенел, и сверкал, обнажён,—

Где тот меч, скажи, Нурадын?

Где черноокая Кюнеке,

Розовощёкая Ханеке,—

Где они, скажи, Нурадын?

Слитки золота, жемчуг, алмаз,

Изумруд, — где они сейчас?

Ты куда их девал, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«Там, где со мною сражался враг,

Там и секиру я бросил в прах.

Гнал я днём и во тьме ночной

Токтамыша, который владел

Девятидержавной страной,

Там, где брал начало Иртыш,

Притаился в кустах Токтамыш.

Алджасман обнажил я, меч,—

Тот, кто сбрасывал головы с плеч,

Тот, что вытащен из ножон,

И звенел, и сверкал, обнажён.

Обезглавил отца твоего,

Кровью бороду залил его.

А как голову с плеч я свалил,

Я затылок его просверлил.

Смерть нанёс властелину я.

Голову отца твоего

Обернул в брюшину я,

В перемётную спрятал суму,

Бросил её, когда привёз,

Под ноги отцу моему.

Тут моя поутихла злость.

„Ханская кость — запретная кость“, —

Так решил я в душе своей,

И отнёс в Сарайчык, в мазволей,

Голову твоего отца.

А черноокую Кюнеке,

Розовощёкую Ханеке,

Сделал по воле Творца

Девушками моего дворца.

Жемчуг твой, изумруд, алмаз

Да и весь золотой запас

Я народу раздал моему…

Сын Камала, коварный Джанбай,

Отойди-ка прочь, не болтай.

Нет, послушай меня, подойди.

Вот нечаянно, погляди,

Жеребёнок в колодец упал,—

Жаба сделалась жеребцом.

В яму вдруг Нурадын попал,—

Сын Камала стал толмачом.

Ты на поле пашешь чужом.

Не смотри, — твой глаз проколю.

Не болтай, — язык отрублю.

Как змея, заползу в нутро,

И нутро твоё погублю.

Ты любому служить горазд,

Сын тому, кто еду тебе даст,

Раб тому, кто казну тебе даст.

Пусть на семь поколений вперёд

В жалком рабстве иссохнет твой род!

Как пятнадцатою луной

Был святой Рамазан озарён,

Как четверг закатился ночной,

Наступила святая джума[109]

И ночная рассеялась тьма,

И на праздничный небосклон

Вышли вместе Солнце с Луной,—

Я тогда был на свет рождён.

От высоких душ сотворён…

В страхе ты стоишь предо мной,

Именитый Кадырберды!

Если взял бы я в руки свои

Стрелы меткие, луки свои,

Разве я б не отправил тебя,

За твоим родителем вслед,

В дом, откуда возврата нет?

Почему ты поверил, скажи,

Криводушным, погрязшим во лжи?

Ты призвал на помощь обман.

Сделал так, что я бросил колчан,

Ты подверг меня пыткам, султан!

Кто разумную речь произнёс,

Тот об этом не будет жалеть.

Выше дерева я возрос,—

Не согнусь, задев облака.

Я крепчайшего крепче сукá,

Вихрь ударит, — я не свалюсь.

Я быстрее любого коня:

Коль забросишь аркан на меня,—

Побегу, не остановлюсь.

Твёрже я, чем любой укрюк[110]:

Коль пропустишь его через нос,—

Я стерплю, не боясь этих мук.

Я меча-бусгынчыка кривей,—

Ни за что не стану прямым.

Я солёных морей солоней,—

Даже сахаром я не сладим.

Токтамыша, отца твоего,

Государя страны одолев,

Я — его уничтоживший лев.

Всадишь ты в моё сердце нож,

Много раз его повернёшь,—

О пощаде не стану взывать.

Безоружного убивать,

Мужа спящего убивать,

Лишь бессильный решится боец,

Лишь трусливый убийца, подлец!»

Кончив речь свою, Нурадын

На врага спокойно взглянул.

Колышки, что воткнуты в стул,

Заострённые, в бёдра впились,

И на пол, сквозь одежду его,

Капли крови лились и лились.

Был Кадырберды поражён,

Нурадыном был восхищён,

Им любуясь, сказал храбрецу:

«Богатырь, к своему отцу

Возвратись, невредим и здоров».

После этих правильных слов

Приказал его развязать,

Для него коня оседлать.

На коня его посадил,

До Идиля его проводил.

Конь вспотел, — сквозь седло и потник

Пот в кровавые раны проник,

Нестерпимой сделалась боль,

Словно в раны насыпали соль.

Чтоб в пути не стоять, — день и ночь

Гнал коня Нурадын во всю мочь.

Крикнул через Идиль Идегей:

«Ты ли это, мой сын Нурадын?

Возвратись ко мне поскорей,

Ради сына послов я прощу,

Семерых молодцов отпущу!»

Нурадына Кадырберды,—

Верхового на плот посадил,

По волнам Идиля пустил.

Широко вода разлита.

Вот и встретились два плота.

Песню счастья запел Идегей,

И сказал он в песне своей:

«Если семь сольются ночей,—

Не померкнет земля вовек.

Если семь многоводных рек,

Слившись, выйдут из берегов,

Если буря, взметая гладь,

Будет лодку рвать и бросать,—

Словно облако, ты поплывёшь,

Вал бушующий пересечёшь,

Нурадын, мой сын, мой мурза!

Ты орлёнка взметнул в небеса,

Ты его повторил полёт,

Нурадын, мой сын, мой мурза!

Ты крыло лебединое в плот

Превратил, ты Идиль переплыл,

Нурадын, мой сын, мой мурза!

И крыло ты гусиное в плот

Превратил, ты Яик переплыл,

Нурадын, мой сын, мой мурза!

Ты столкнись-ка с моим плотом,

Постарайся ко мне подойти,

Семерых на плоту моём

Хорошенько ты угости,

Нурадын, мой сын, мой мурза!»

И удвоив свою быстроту,

Плот придвинулся близко к плоту,

Перепрыгнул батыр Нурадын

На широкий отцовский плот,

Семерых он взял в оборот,

Их избил и сбросил в Идиль.

Нурадын, судьбою храним,

Увидав отца своего,

На колено упал перед ним,

И целуя руку его,

Он прощения попросил.

В кровь его проник конский пот.

Нурадын свалился без сил,—

А когда он в сознанье придёт?

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

О том, как молодой султан Кадырберды поднял войско, пошёл на Идегея, и о том, как Идегей пал в этой битве.

В это время Кадырберды

Повелел созвать свою знать,

Чтобы властное слово сказать:

«До тех пор, пока жив Идегей,

Никогда не станет моей

Золотая Идиль-страна,—

Надо встать, сейчас не до сна!

Или я, или Идегей!

Хватит спать, — на коней, на коней!»

Кликнул клич молодой султан,

Чтобы ратный сплотился стан,

Стяг отцовский взметнул высоко:

У него сломалось древко,—

Значит, новое нужно древко!

Дум-думбак загремел, чтоб поднять

Для сраженья ханскую рать.

Кин-Джанбай с советом пришёл:

«Нынче будет поход тяжёл.

Погляди: разозлился Идиль,

Широко разлился Идиль,

Будет трудно его перейти.

Мой султан, давай подождём,

Пусть Идиль покроется льдом,

По замёрзшей реке мы пройдём.

Наш противник стал староват,

Идегею за шестьдесят,—

Может, лучше отложим поход?»

Но султан эту речь отклонил,

Он решения не изменил:

«Если реку покроет лёд,

Кто замёрзшую не перейдёт?

Ждать, пока Идегей умрёт?

Но, скажи, надо ль быть храбрецом,

Чтобы справиться с мертвецом?

Надо летом Идиль пересечь,

Надо взять Идегея живым…

Бии, вам говорю свою речь:

Не страшитесь, бии мои,

Храбрецы лихие мои!

День настал, — да свершится месть.

Голова для этого есть,

Чтоб с размаха её отрубить!

Надо время поторопить:

Нурадына свалил недуг,

Он страдает от тяжких мук.

Идегея малая рать

Занята полевым трудом.

Хватит вам, храбрецы, отдыхать,

Эй, по коням! В поход пойдём!

Через бурный Идиль перейдём.

Если при смерти Идегей,—

Идегея возьмём живьём!»

Молвил слово Кадырберды,—

Молодого Кадырберды

Поддержали шесть областей,

Согласились войну вести

Шесть наследников биев шести.

Знатных биев семь сыновей.

Половина тарханов, те,

Земли чьи отобрал Идегей,

Ханскому сыну были верны,

Приготовились к делу войны.

Клич раздался тогда боевой:

«Наш султан, ты правду сказал,

Поведи, мы пойдём за тобой!»

Снарядили быстрых коней,

Снарядили храбрых мужей.

Войско поднял Кадырберды

И повёл до речной воды,

Переправился через Идиль.

Но предчувствовал Идегей,

Что придёт враждебная рать,

Приказал он бойцов собрать,

Чтоб готовы были к войне.

На своём походном коне,

На своём Тарлан-Бузе верхом

Поскакал на битву с врагом.

Мощь его, несмотря на года,

Бушевала, точно вода,

Берега затопившая вдруг.

Ратоборцам стоять повелел,

Тарлан-Буза плетью огрел.

Там, где нужно, натягивал лук,

Там, где нужно, грозил ружьём,

Там, где нужно, разил копьём

Или сабли своей остриём.

То он справа валит врагов,

То он слева жалит врагов,

То, как волк, он режет овец,

Чтоб пришёл отаре конец.

Было утро, спустилась мгла —

Пыль густая на землю легла.

Эта битва была тяжела,—

Тяжела работа была.

Скоро стали для дела войны

Берега Идиля тесны.

От копыт не осталось коней,

От голов не осталось мужей.

Мертвецов валялись тела,

Сосчитаешь, — нет им числа.

На удар отвечал удар,

Друг друга пришлось убивать

Двум войскам свободных татар,

Когти, зубы пришлось вырывать.

А была ли в этом корысть,—

Чтобы горла друг другу грызть?

Был у воинов ум помутнён.

Этот пал, пополам рассечён,

Тот затоптан, к земле примят…

Опустился на землю закат,

Потемнел небосвод над рекой.

Очень мало осталось в живых

На одной стороне и другой.

Идегей был мужем таким:

Если смерть приближалась к нему

И в лицо дышала ему

Мертвоносным дыханьем своим,—

Идегей не кидался вспять,

Если смерть начинала гулять,

И сто тысяч сильных мужей,

Как рабы, склонялись пред ней,—

Не склонялся один Идегей.

Кин-Джанбай, при свете звезды,

Обратился к Кадырберды:

«Идегею за шестьдесят.

Ослабел, устал супостат.

Обе рати гибнут в бою,

Истощая силу свою,

Так не лучше ль тебе, властелин,

С ним сразиться один на один?»

Кин-Джанбаю Кадырберды

Так ответил, гневом объят:

«Идегею за шестьдесят,

Но отважный муж Идегей

Не похож на прочих мужей:

Он средь них — единственный муж,

Он средь них — воинственный муж!

Идегею подчинена

Золотая Идиль-страна,

Значит, нет ему равных в стране,

С ним сразиться выпало мне.

Волком я на него наскочу

И за голень крепко схвачу,

Разорву сухожилье его,

Всем явлю бессилье его,

Словно лев, я ринусь к нему,

Вырву дух и себе возьму,

Налечу на него, как пурга,

Полюбуюсь паденьем врага,

Если славу добыл он в борьбе,

То и славу я вырву себе!»

Так султан сказал, разъярён.

Саблю выхватил из ножон,

К Идегею помчал коня,

Молвил слово Кадырберды:

«Надо мной четыре звезды[111]

Предвещают рождение дня

И при свете царственных звёзд

Иноходца серого хвост[112]

Стал в четыре обхвата теперь.

Чёрным дням нет возврата теперь!

Все согласны: Кадырберды

Будет ханом, главою орды,

Пораженья не ведает он,

Славу предков наследует он,—

Чтоб сразиться, родился день!

На себя кольчугу надень,

Ты секиру в руки возьми,

Перед всеми предстанешь людьми,—

Чтоб рубиться, родился день!»

Так ответствовал Идегей:

«Чтобы над головою твоей

Воссияли четыре звезды,—

На земле не родился день!

Чтоб хвоста твоего скакуна

Увеличилась толщина,—

На земле не родился день!

Чтобы стал главою орды

Слабосильный Кадырберды,

Чтоб на троне поднялся он,

С Токтамышем сравнялся он,—

На земле не родился день!

Чтоб с секирой, в кольчуге стальной

Ты сумел схватиться со мной,

Чтобы первым удар мне нанёс,—

На земле не родился день!»

Молодой султан произнёс:

«Я как облако в страшный мороз

На тебя прольюсь, леденя,

Дело есть к тебе у меня,

Это дело — битва-резня!»

Так ответствовал Идегей:

«Я с тобой, у которого снег

Из морозных сыплется век,

Чьи ресницы льдинок белей,

С тем, кто ищет для битвы меня,

Кто пришёл, всё вокруг леденя,—

Состязаться ещё могу.

Моему надо помнить врагу:

Лев, хотя он годами стар,

Нанести способен удар,

Хватит сил, чтоб врага поразить,

Чтобы свечку одну погасить!»

Так тягались при встрече мужи

И, явив красноречье, мужи

Друг на друга, подняв топоры,

Налетели, как две горы.

Крепких лат зазвенела медь.

Щит, с другим столкнувшись щитом,

Словно гром, начинал греметь.

Вся земля разверзалась тогда,

Две горы, казалось, тогда,

В бой вступили, себя не щадя,

И в живых остались хотя,—

По земле провели они шрам!

Два врага двум подобны горам,

На земле пламенеет порез…

Поднял палицу Идегей,—

Шесть батманов был её вес,—

Но ударил секирой своей

Идегея Кадырберды.

Зазвенел Идегея щит,

И услышав, что он трещит,

Идегей поднял палицу вновь,

Но секирой ударил вновь

Быстрый на руку Кадырберды,—

Просочилась сквозь латы кровь.

Молодой султан был удал:

Захотел секирой своей

В третий раз нанести удар,

Но отважный муж Идегей

Трижды палицу покрутил,—

Хоть была она тяжела,

Весом в шесть батманов была,—

И ударил, да так, что спина

Раскололась у скакуна.

Покачнулся султан, чуть дыша,

А из темени брызнула кровь,

Вместе с кровью ушла и душа.

Мёртвый султан свалился в прах.

Охватил его биев страх.

Повернул коня Идегей,

Поскакал он к рати своей.

Тут воскликнул мурза Барын:

«Токтамыш был наш властелин,—

Прекратился теперь его род.

Кто на ханский престол войдёт?

Ханом теперь кого назовём?

Кто теперь сохранит наш Дом?

Если, Идиль-страну захватив,

Идегей останется жив,

Он замыслит вас погубить.

Токтамышевы бии, тогда

Разразится над вами беда,

Перестанете биями быть.

Что вы скажете мне в ответ?

Кто на ханский престол взойдё?

Станет ханом у нас только тот,

Кто, помчась Идегею вослед

И догнав, обезглавит его,

Кто в живых не оставит его!

Чтоб его догнать, смельчаки,

Будем быстры, будем ловки.

Полдуши ещё теплится в нём,—

У него и её отберём!»

И когда так сказал Барын,

Шесть вельмож, шесть знатных мужей,

И двенадцать ратных мужей

Идегею помчались вослед,

Боевых погнали коней,

Ищут, рыщут: где Идегей?

Но вблизи Идегея нет,

И вдали Идегея нет!

Мчатся, настичь его спеша.

Вот и озеро гладко блестит.

Возле зарослей камыша

Увидали следы от копыт:

Начались у озёрной воды,

Но теряются дальше следы.

Шесть вельмож, шесть знатных мужей,

И двенадцать ратных мужей,

Говоря: «Убежал Идегей!»,

Повернуть решили коней.

Но сказал им Барын-мурза:

«Нас обманывают глаза.

Да, следов потерян конец,

Но, видать, Идегей-хитрец,

Пятя коня и тихо дыша,

Скрылся в зарослях камыша,

Не поворачивайте коней.

Если жив ещё Идегей,

Мы его в камышах возьмём.

Попытаемся, позовём,—

Быть не может, чтоб Идегей

Не откликнулся из камышей».

Возле камышовых стеблей

Громко Барын запричитал:

«Был великим муж Идегей,

Был могучим наш аксакал,

И владел он таким конём:

Пятна белой глины на нём.

Мужем таким был Идегей:

Многих старше, он был всех мудрей.

Говорил он всегда тому,

Кто моложе его был на год:

„Погоди, единственный мой,

Выстрелю я, как время придёт“.

Говорил он всегда тому,

Кто был старше его на год:

„Подожду, единственный мой,

Первым стреляй, пришёл твой черёд“."

Услыхав, что Барын говорил,

И поднявшись из камышей,

Так ответствовал Идегей:

„Серого скакуна я свалил,

Я секирою раздробил

С золотыми застёжками щит.

Мною Кадырберды убит.

Неужели я вас побоюсь,—

Никуда не годные вы,

Пугала огородные вы!

Погодите, я появлюсь,

Вашей кровью омою своё,

В битвах прославленное копьё,

Саблей взмахну — и гром разбужу,

Молниям засверкать прикажу!“

Вырвался вперёд Идегей —

И задрожали близь и даль.

Обнажил он сабли своей

Грозную дамасскую сталь.

Как взмахнёт он левой рукой,—

Кровь течёт багряной рекой,

Как взмахнет он правой рукой,—

Души вылетают из тел.

И, хотя на коне не сидел,

Бил, крушил, громил Идегей.

Шесть вельмож, шесть знатных мужей,

И двенадцать ратных мужей

Окружили со всех сторон

Пешего, чтобы был сокрушён!

Стрелами шестью поражён

И двенадцатью копий пронзён,

Вёл такую войну Идегей:

Кровью, чьи ручьи растеклись,

Головы камышей налились.

Речь такую повёл Идегей:

„Страх неведом душе моей,

Не пугайте, я не боюсь.

Если настал мой смертный час

Никуда не скроюсь от вас,

И от смерти я не спасусь.

Ради родной земли я жил,

Счастьем народа я дорожил,

Только добру я службу служил.

Понял ли меня мой народ?

Ради него я бился в бою,

Вихрям грудь подставлял свою.

Если не понял меня мой народ,

То не пришёл моей смерти черёд,

Буду стоять я там, где стою!“

По одному убивая врагов,

Воин-богатырь Идегей,

Глубоко их поранив коней,

Уничтожил двенадцать мужей,

Но раскрылись раны его

Что ни миг — он слабей и слабей.

Тут подъехал к нему Барын,

Саблей обезглавил его,

Тело окровавил его.

Отделилась от плеч голова

И, катясь, сказала слова:

„Что тебе я сделал, Барын?

Пусть в роду твоём ни один

Брата никогда не найдёт.

Пусть погибнут твой дом и род!

Хана я сверг, чей день померк,

Я и ханского сына низверг

Ханом и ты не станешь вовек.

Ты отверг и мир, и любовь.

Не молоко ты пролил, а кровь,

Кровью моей упился ты.

Но чего же добился ты?

Вот увидишь, что будет с тобой,

Если восстанут, двинутся в бой

Аждаркан, Казань и Крым,

Чтобы тебе и людям твоим

За погибель мою отомстить:

Платой крови будешь платить!“

Эти слова сказав, голова,

Повернувшись к солнцу сперва,

Произнесла запёкшимся ртом:

„К свету будущий день не придёт,

Если сами к нему не придём“.

Так сказав, испустила дух.

Стало темно и тихо вокруг.

Голову, что отрубил Барын-бий,

На копьё нацепил Шырын-бий.

Смута настала в Идиль-стране.

Гибли в междоусобной войне

Множества отцов и детей,

Как предсказал муж Идегей,

Тёмный день на землю пришёл.

Сотворённый Чингизом престол

Стал престолом, где кровь лилась.

Ханский дворец исчез из глаз.

Край разорённый стал пустым.

Отошли друг от друга тогда

Аждаркан, Казань и Крым.

Золотая распалась Орда.

СЛОВАРЬ

Абыл-хан — имя полулегендарного хана.

Адыр — пересечённая оврагами степь или предгорье.

Аждаркан — Астрахань; название города происходит от собст. имени Хаджи-тархан.

Азамат — зрелый мужчина; доблестный муж, герой.

Азгари — продолговатая монета, чеканившаяся в Булгаре.

Азраил — ангел смерти.

Айдала — открытое место в степи; дикое поле.

Ак-Туба — рукав Нижней Волги и населённый пункт на ней; вторая столица Джучиева улуса (Золотой Орды) г. Сарай-Берке также находился на реке Ак-Туба.

Аланы — название племён на Северном Кавказе.

Алаш — название одного из кыпчакских родов, позднее — казахский род.

Али — четвёртый халиф, двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда.

Алпамыш — сказочный герой, великан; основной персонаж героического эпоса ряда тюркских народов.

Алтын-Таш — Золотой Камень.

Арбакеш — возница, кучер.

Асылбек — среди золотоордынских правителей нет такого хана — в эпосе, видимо, речь идёт об образе "истинного властелина" — подлинного правителя.

Аткы — разновидность лука, применяемого на охоте на мелкую дичь.

Атряч — город в Волжско-Камской Булгарии, на его территории. Теперь одноименная деревня (Большие Атряси, Апастовский район Татарстана).

Ашлы — город в Камско-Волжской Булгарии, по русским источникам — Ошель.

Ашыт — река на территории современного Татарстана.

Баба — старик, дед, предок.

Байду — Бату (Саин), русское Батый, внук Чингиз-хана от его старшего сына Джучи; умер Бату в 1255 г.

Банджу — река Сыр-Дарья.

Барак — джучид Борак-хан, в 1422—1427 гг., соперничая с Улуг-Мухаммедом и др., побывал на ханском престоле.

Барын — один из знатных родов, представитель которого входил в состав четырёх карачи — ханского совета наравне с кланами аргын и кыпчак.

Батман — мера веса, равная, приблизительно, четырём пудам.

Башлык-хан — имя древнего полулегендарного хана.

Баялыч — растение, применяемое для окуривания (дымом) при "очищении" от злого духа и грехов.

Баянду — видимо, один из эпитетов Бату-хана (Саин-хана).

Белая Орда — одна из частей Джучиева Улуса (Золотой Орды).

Берке-хан — ордынский хан, сын Джучи, правил в Орде в 1257—1267 гг.

Бидаяк — худший вид сокола, ржанец.

Бий (бек) — старейшина рода, глава удела, правитель, соответствует русскому — князь.

Бирдебек-хан — хан Орды, сын Узбек-хана, после 1367 г., во время смуты, претендовал на ханство, побывал на престоле.

Буз-Туйгын — серый (белый) сокол.

Булгар — город, столица государства Камско-Волжских булгар в низовьях Камы, входившего в 30-х гг. XIII в. в состав Золотой Орды.

Бырлас — барлас, тюрко-монгольское племя, из которого происходит Тимир (Тамерлан).

Вазир (везирь) — государственный советник, главный министр.

Газазил — ангел, изгнанный из рая.

Галятдин — возможно, имеется в виду известный учёный-богослов Ала ад-дин Тафтазани, пользовавшийся авторитетом в Сарае.

Гяур — неверный, немусульманин.

Девяностоглавая орда — большая, главная юрта, главный ханский шатёр.

Джайляу — летнее пастбище.

Джанибек-хан — хан Орды (1341—1357), сын Узбека. При нём начался процесс феодального дробления, междоусобиц в Орде.

Джуке-Тау — буквально — Липовая гора, местность на Каме, где в домонгольскую эпоху был одноимённый город камско-волжских булгар.

Джума — пятница, день отдыха мусульман.

Джучи — старший сын Чингиз-хана, умер в 1227 г. Его удел при его сыне Бату становится самостоятельным государством под названием Джучиев Улус, ставшим позднее известным как Золотая Орда.

Диван — ханский совет; ханская канцелярия.

Дум-думбак — вид барабана, на который была натянута шкура верблюда или коня.

Елкыбай — видимо, легендарное имя, от корня елкы — лошадь, отсюда — владелец конных табунов (самый богатый скотовод).

Зиндан — темница.

Зухра — то же, что и Чулпан — утренняя звезда, планета Венера.

Ибрагим — город в Камско-Волжской Булгарии, по русским источникам — Бряхимов.

Идиль — река Волга; название страны.

Ик — река на восточной границе современного Татарстана.

Илек — река на Южном Урале.

Инджу — река Аму-Дарья.

Ир-Ахмет — букв.: муж Ахмед, см. Туклас-Ходжахмет.

Иргавыл — род войск.

Ирген-Кун — топоним не удалось идентифицировать.

Иремель — название горы в нынешнем Башкортстане.

Ирены — государственные мужи.

Ирмышал — название реки, впадающей в Идиль.

Искандер — Александр Македонский.

Исфаганский меч — меч, изготовленный в иранском городе Исфахане.

Кааба — святилище ислама, находится в Мекке.

Кадырберды — сын Токтамыша, в 1419 г. убивший Идегея.

Казан-река — по-татарски: Казан-су, ныне р. Казанка, на устье которой стоит г. Казань.

Калам — тростниковое перо.

Кара-хан — имя одного из древних полулегендарных ханов; в фольклоре фраза "кара хан" могла означать и "великий хан".

Каргалы — название нескольких местностей и рек.

Калтурган — название реки, впадающей в Ирмышал.

Кырык Чулан — название местности, буквально — сорок чуланов.

Князь Урус — предводитель русских ушкуйников, совершавших грабительские походы на города Волжской Булгарии.

Кубыз — деревянный струнный музыкальный инструмент.

Куел — название реки (определить не удалось).

Кыйгырчак — сын Урус-хана, убитого Токтамышем.

Кыпчак — тюркский племенной союз, куда входило большинство тюркоязычного населения Джучиева Улуса.

Кыпчак-бий — предводитель (князь) кипчаков, собирательный образ.

Лисий лог — название местности (Тулкили), видимо, в Западной Сибири.

Майдан — площадь; поле битвы.

Мангыт — название одного из тюрко-монгольских племён, значительная часть которых входила в состав Джучиева Улуса.

Мурза — дворянин.

Нарты — герои кавказских сказаний.

Нугай — Ногай, влиятельный Ордынский темник (ум. — 1300 г).

Нугаи — тюркоязычная народность, относящаяся к кыпчакской группе, сложившаяся в XIV–XV вв., в южной части Орды, на территории бывшего владения темника. Так называли, наравне с самими ногайцами, и поволжских татар, соседние народы на востоке (казахи, узбеки и др.).

Нукрат — река Вятка.

Нура — название реки, идентифицировать не удалось.

Нурадын — имя сына Идегея. В дальнейшем слово "нурадын" стало означать титул официального наследника хана; царевич-соправитель.

Нургыба — "Лучистый" — название ханского панциря.

Пир — старейшина, духовный наставник.

Пэри — фея, искусительница.

Рамазан — девятый месяц мусульманского лунного календаря, месяц поста.

Рум — византийская империя. Здесь — Греция.

Рустам — герой поэмы Фирдоуси "Шах-намэ".

Саба — сосуд, кожаный сосуд для квашения кумыса.

Сабакуль — название озера в Западной Сибири (ныне в Курганской области).

Сабы — ныне районный центр в Татарстане (Богатые Сабы).

Саз — струнный музыкальный инструмент.

Саин-хан — почётное имя Бату (Байду) хана.

Сайдак — колчан лука.

Салкын Таш — Холодный Камень.

Сарай — столица Золотой Орды. Хан-Сарай — ханский дворец. Было два таких города: Сарай-Бату и Сарай-Берке.

Сарайчык — золотоордынский город севернее Каспийского моря.

Сарда — трава сныть.

Саркыт — остаток напитка в чаше. Считалось большим почётом испить остаток ханской чаши.

Сары-Тау — Жёлтая Гора; прежнее название горы, где ныне стоит город Саратов.

Сивар — название одного из крупных городов Камско-Волжской Булгарии.

Синай — в Библии и Коране — священная гора.

Сулейман — библейский царь (Соломон), который якобы знал язык зверей и всякой живности, управлял ими.

Сурнай и курнай — духовые музыкальные инструменты.

Сыганак — Сыгнак, главный город Белой Орды.

Сургавыл — род войск; разведчик, оставленный войсками в арьергарде.

Талха-Забир — согласно татарским преданиям последователи пророка Мухаммеда, якобы распространившие ислам среди булгар.

Тархан — освобождённый от податей вассал хана.

Татар — средневековый этноним, не всегда ясный по содержанию. В эпосе он иногда означает этнос господствующей элиты в Орде.

Таты — этноним, употребляющийся иногда в эпосе как синоним к татарам.

Тимир-хан — среднеазиатский правитель (1336—1405), известный мирозавоеватель Тамерлан (от персидского Тимур-Ленг), на тюркских языках Аксак-Тимир — хромой Темир.

Тимучин — первоначальное (исконное) имя Чингиз-хана (1155—1227), завоевателя и основателя Монгольской державы.

Тимьян — тмин (растение).

Тинибек-хан — хан Орды (1341), один из сыновей Узбек-хана, претендовавший на престол после смерти отца; убит своим братом Джанибеком.

Токтуга — видимо, ордынский хан Токтакия, сын Урус-хана.

Токтамыш — хан Орды (1376—1395), временно сумел восстановить единство государства Джучидов, но потерпел поражение от Тимир-хана (1395 г.) на Тереке. Убит Идегеем.

Тияк — камень, на котором род совершал жертвоприношения, или камень-указатель на подобные места.

Тугай — прибрежные заросли камыша, ивняка.

Туйгуджа — Туй-Ходжа (или Тули-Ходжа) оглан, отец Токтамыш-хана, убит своим братом Урус-ханом (1376 г.).

Туклас-Ходжахмет — по генеалогической легенде предок Идегея, но иногда называют: Бабá-Туклас. В некоторых преданиях он отождествляется с поэтом-мистиком Ходжа Ахмедом Яссави.

Тулпар — сказочный крылатый конь.

Тумавыл — согласно генеалогическим преданиям один из дальних предков Чингиз-хана.

Тумен — десять тысяч воинов.

Тунику — легендарный тюрко-монгольский хан.

Турумтай — мелкая разновидность соколиных, отличающаяся быстротой полёта, ловкостью.

Тустаган — изящная деревянная чаша.

Тюкли-Аяк — "Пушистая Лапа", кличка сокола.

Уел — Уил, название реки на Южном Урале.

Узбек-хан — Гийас ад-дин Мухаммед Узбек-хан (1312—1341) правитель государства Джучидов в период его наивысшего могущества.

Узи-бий — речь, видимо, идет об Узбеке, последнем могущественном правителе державы Джучидов.

Улус-бий — улусный правитель, т. е. удельный князь.

Унянь — Онон — река в Монголии; название страны.

Хамза — ученик пророка Мухаммеда. Отважный воин, убит в бою.

Хатам-Тай (Хатым-Тай) — легендарный араб, прославленный своей щедростью.

Хиндустан — Индия, точнее, весь Индостанский субконтинент.

Хызр-Ильяс — легендарный пророк, нашедший воду бессмертия, оберегающий путников (по-христиански — Иона).

Чангарак — верхнее кольцо, поддерживающее купол юрты.

Чангкубыз — струнный музыкальный инструмент.

Чан-Чалгы — род бубна с бубенчиками.

Чеглок — маленький сокол.

Чичен — певец-импровизатор; мастер слова.

Чу! — восклицание, соответствует русскому: айда!

Чулман — тюркское название реки Камы.

Шадыбек — хан Орды, правивший в 1401—1407 гг.

Шам — Сирия; в столице Сирии Дамаске выделывалась лучшая в мире сталь.

Шырын-бий — предводитель одного из четырех знатных родов, представители которых, наравне с кланами кыпчак и аргын, входили в состав ханского совета.

Юзекай — исторический Есугей (ум. 1155), монгольский нойон (князь), отец Тимучина — будущего Чингиз-хана.

Юрт-бий, иль-бий — удельные князья.

Яик — прошлое название реки Урал.

Ям — почта, почтовая служба и почтовые станции.

Ямен — Йемен.

Ясак — выкуп; исторически: дань, подать.

Ясаул — воин, нёсший охранную (полицейскую) службу.

Ярлык — указ, фирман, повеление хана; ханская грамота.

Яучи-хан — вариант имени Джучи-хана.

О трагедии эпоса и трагедиях людских

Эпос «Идегей» трагичен не только по содержанию, трагична и его судьба.

Он, по-народному просто и красочно изображая бескомпромиссный конфликт между сильными личностями, обуреваемыми страстями, одновременно эпически широко и художественно виртуозно повествует «попутно» о гибели целого государства. Дела и деяния героев эпоса, бессмысленные по большому счёту устремления, кончились их гибелью. Держава Джучидов — Джучиев Улус (известный позднее под названием Золотая Орда), — судьба которой была прежде всего в центре внимания Сказителя, также канула в Лету.

Недолго существовали Ногайская Орда, Большая Орда — территориальные наследницы Джучидов. Сами ногайцы, в среде которых первоначально сложился сюжет эпоса, так же распавшись, в значительной своей части растворились в составе других народов — татар, башкир, казахов, каракалпаков, крымских татар и т. д.

Дастан, т. е. эпос «Идегей», по этой причине ставший общим для ряда родственных тюркоязычных народов, несмотря на свои художественные достоинства и наличие многочисленных версий, каждая из которых могла бы войти в золотой фонд фольклора любого народа, до сих пор не стал достоянием как широких кругов читателей, так и пытливого ума научной общественности.

Мало того, более сорока лет он был объектом вульгарных обвинений во всех возможных и невозможных грехах. И перевод его, публикуемый ныне, дошёл до читателя лишь через пятьдесят лет. Поэтому необходимо рассказать о том, как сам эпос, сложившийся в XV—XVI столетиях, повествующий о трагических событиях конца XIV века, стал в середине и второй половине нашего XX столетия жертвой необоснованных гонений.

Собиранием и изучением сюжетов эпоса «Идегей» тюркологи и татарские учёные стали заниматься давно (самые ранние записи отдельных сюжетов памятника и использование материалов его в исторических сочинениях на татарском языке восходят к началу XVII в.). Первые попытки научного осмысления эпоса связаны с именами В. В. Радлова, П. М. Мелиоранского, А. Н. Самойловича. Интенсивное собирание его версий и составление сводного текста стало возможным лишь в 20—30-е гг. нашего века[113].

Первая попытка опубликовать более или менее полный текст одной версии эпоса кончилась неудачно, т. к. Нигмат Хаким и А. Н. Самойлович стали жертвой репрессий 30-х гг. И лишь в 1941 г., благодаря целеустремлённому труду выдающегося литератора Наки Исанбета, был опубликован наиболее полный по объёму и лучший по качеству сводный текст памятника («Совет эдэбияты», №№ 11—12).

Следует отметить, что Н. Исанбетом была выполнена поистине титаническая работа. Им были учтены и изучены известные отрывки произведения, собраны среди населения десятки новых версий и вариантов и был воссоздан реконструированный сводный текст эпоса.

Деятельность Н. Исанбета в изучении и публикации эпоса «Идегей» в какой-то степени похожа на подвиг Элиаса Леннрота, собирателя и составителя знаменитой «Калевалы». Однако, если судьба была благосклонна к Э. Леннроту и «Калевале», то она оказалась весьма суровой не только по отношению к эпосу «Идегей», его исследователям, но и к культуре татарского народа в целом. Из-за начала Отечественной войны было приостановлено издание отдельной книгой полного текста памятника. В рукописном виде остался и перевод его на русский язык, выполненный Семёном Липкиным. Однако беда заключалась не только в этом. Пока недавно опубликованный памятник осмысливался в научно-литературных кругах, пока назидательные мысли дастана способствовали воспитанию чувства необходимости единства страны в борьбе с иноземными захватчиками, пока татарский народ совместно со всеми братскими народами страны честно сражался за свободу и целостность державы, в верхах партии и правительства готовили ему иную участь. Буквально за несколько месяцев до Победы народ, бережно хранивший в своей памяти сюжеты и песни эпоса, был ошеломлён постановлением о том, что для него «вреден» не только этот «ханско-феодальный» эпос, но ему также следует забыть правду о его средневековой истории. Слова и текст постановления ЦК ВКП (б) от 9 августа 1944 г. «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации» сформулированы, как видно из заглавия, вполне наукообразно и корректно.

Но результаты его оказались мертвящими и в духовном, и в научном аспектах. Ибо вслед за этим «монаршьим вердиктом» последовал «княжеский указ», то есть специальное постановление Татарского областного комитета партии от 6 октября того же 1944 г. под более конкретным названием: «Об ошибках и недостатках в работе Татарского научно-исследовательского института». В нём умножились ряды «недостатков и ошибок», определялись жертвы; затем последовали наказания и избиения «виновных».

Так началась очередная передача «эстафеты», т. е. тумаков по ступеням, которая превратилась, в конечном счёте, в новую «охоту ни ведьм»… татарского происхождения.

Почему «татарского»? Да по тому «признанию», что «эти ошибки выразились в приукрашивании Золотой Орды и популяризации ханско-феодального эпоса об Идегее», который организовывал грабительские походы на Русь[114].

У трезвого и честного читателя возникнут вопросы: Причём тут Русь, когда в памятнике речь идёт о борьбе Идегея с ханом Токтамышем, о распрях между отцом и сыном, затем о гибели их всех? Разве нет разницы между историческим Идегеем и его фольклорным образом, воплощением художественного вымысла?

Читателю, мало-мальски знающему отечественную историю, сегодня вполне ясно, что 1944 год, год рождения названного постановления, был одновременно также и годом избиения ряда народов — балкарцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, крымских татар, турок-месхетинцев и др. На повестке дня у Сталина стоял вопрос и о казанских татарах, к которым у него было особое отношение. Как вспоминает поэт Семён Липкин, свидетель «неожиданного» рождения постановления 1944 г., антитатарское настроение у Иосифа Виссарионовича имело давнюю историю[115].

Особенность и целенаправленность сталинского подхода к «татарскому вопросу» нашли яркое отражение в его последовательной борьбе с так называемой «султангалеевщиной» и дальнейшим ограничением «суверенитета» татар в тесных рамках фиктивной автономии. Поэтому есть все основания полагать, что в 1944 г. у «отца народов» вполне могло появиться желание подыскать и для казанских татар новое «местожительство». Но как собрать разбредшееся по всему Союзу пятимиллионное население?!. Поэтому и пришлось «ограничиться» лишь постановлением, которое было призвано подвергнуть татарский народ духовному избиению.

Именно с этого времени почти во всей советской исторической литературе, включая школьные учебники и самые популярные литературоведческие публикации, начинается новая волна татарофобских инсинуаций, которая своей однобокостью «переплюнула» и ура-патриотическое направление дореволюционной русской историографии.

С этого периода и начинается возня по бесконечному пересмотру различных этапов истории татарского народа. Вместо подлинной гражданской, социально-экономической и объективной культурологической истории огромные материальные и интеллектуальные ресурсы тратятся на бесконечные этногенетические изыскания. Делается всё, чтобы доказать, что «татары — не татары», а «только лишь булгары», тем более они «не имеют никакого отношения» к… крымским татарам! Как будто этническая принадлежность далёких предков, а не современное состояние народа — его самоотверженный труд в тылу, героизм на фронте, подвиги (джалиловцев) во вражеских застенках — а только «кровь» определяет его качество и право на существование.

Этногенез татарского народа, как всякой крупной нации, имеющей богатую и сложную историю, решается, естественно, неоднозначно. Ибо в течение более десяти — двенадцати веков поволжский регион, где оформилось «национальное лицо» современных татар, был подлинным «котлом народов», где перемешались, «перекипели» многие этнические компоненты. Многоэтническим фактически было и булгарское общество, в недрах которого сложились истоки материального бытия, хозяйственной жизни современных казанских татар. Но покорённые монгольскими ханами в 1236 г. булгары более двухсот лет жили в составе Золотой Орды. Здесь преобладающим этническим компонентом были кыпчакоязычные тюркские племена, которые, будучи доминантами в политическом, в какой-то степени и в культурном отношении, «поглотили» булгар и отдельные части финно-угорского населения региона в языковом плане. Так сложились этнически современные казанские татары. Поэтому нет достаточного основания решать вопросы их этногенеза лишь по принципу «или-или…», здесь более уместен принцип «и-и…».

Следующим слабым моментом однобоких этногенетических увлечений, порождённых постановлением 1944 г., является то, что часто искажается или же недостаточно освещается ряд аспектов гражданской, военно-политической истории татар периода становления Казанского ханства.

Что касается утверждения постановления о воспевании якобы в эпосе «Идегей» идеи вражды татар с русскими, то это является другой разновидностью исторической инсинуации. Если не считать лишь мимоходного упоминания о грабительском похода «рыжебородого князя» на булгарские города, русские как таковые в эпосе не фигурируют вообще. Названный же случай, скорее всего, относится лишь к одному из многочисленных грабительских набегов новгородских ушкуйников[116], с которыми, кстати, упорную борьбу вели и сами русские князья.

Необходимо указать, что такие приёмы Сталина и его последователей искусственно противопоставлять одни народы другим, во всём нерусском выискивать лишь антирусское и, избивая народы, говорить и действовать прежде всего от имени русских, оказались в 20—40-е гг. теми семенами, всходы и плоды которых достались нам сегодня, в 80—90-е гг., в виде серии как межнациональных конфликтов, так и антирусских выступлений на местах.

Необходимо также отметить, что метод Сталина запугивать нерусские народы страны обвинениями в антирусских устремлениях срабатывал почти безотказно и основательно. Этим, видимо, объясняется тот факт, что и на пятом году перестройки руководители республики проявляют удивительную пассивность в деле официальной отмены несправедливого постановления 1944 г.

Если вспомнить факты почти поголовного уничтожения нескольких поколений национальной интеллигенции в результате «борьбы с султангалеевщиной» в 20-х, страшных репрессий 30-х гг., неоднократной смены письменности (сначала на латиницу, затем на кириллицу), чем осуществлялся отрыв народа от многовековой культуры, и присовокупить к ним результаты духовного избиения деятелей науки, культуры после постановления 1944 г., то становится вполне понятной природа вышеотмеченной пассивности…

Таким образом, эпос «Идегей» является, образно говоря, и горем, и гордостью татарской культуры в целом. Горем потому, что именно «через него» духовная культура подвергалась выхолащиванию, что способствовало появлению нескольких пластов национальных нигилистов — «родных» манкуртов. Печальным остаётся тот факт, что «успех» опыта с «Идегеем» давал возможность сталинско-ждановской инквизиции преследовать эпическое наследие и других братских народов — башкир, казахов, калмыков, киргизов, узбеков, туркменов и других…

Гордостью же он является потому, что вопреки попыткам унизить его, исказить содержание, дастан «Идегей» продолжает оставаться великим творением народной мудрости.

Так, о чём вдохновенно поёт и размеренно повествует Он, таинственный Сказитель «Идегея»?

Благодаря влиянию вышеназванного постановления, примитивности существовавших прежде в фольклористике приёмов толкования содержания и назначения эпических произведений, расхожими стали представления о том, что в данном дастане «идеализируются» история и ханы Золотой Орды, воспеваются достоинства и удаль «феодалов». На самом деле через весь эпос красной нитью проходит идея о пагубности междоусобицы — борьбы будь то на уровне столкновения государственных интересов сильных личностей, либо на основе разлада между людьми из-за корысти, пустой в конечном счёте амбиции. На этой, в сущности, почве сталкиваются хан с беком, сановники с придворными, отец с сыном. В представлении Сказителя всё это происходит из-за борьбы за власть. Социальную первопричину столкновения интересов людей он, естественно, не видит, или видит весьма туманно. Поэтому мотивы социального гнёта он затрагивает лишь мимоходом. Не будем винить его за то, что он не смог, в отличие от нас, определить подлинную первопричину феодальной междоусобицы, в которой борьба за власть составляет лишь верхнюю часть айсберга. На зато он, в отличие от нас, жизненно ярко и художественно красочно изображая людские страсти, без схематизма рисует картину распада государства, гибели целой страны — Золотой Орды.

Если причину гибели страны Сказитель ищет в междоусобной борьбе, то форму её выражения он видит в обезглавленности государства, ослаблении власти. Поэтому в эпосе особое символическое значение приобретает отрубленная голова хана: «Голова покатилась легко, Потекла не кровь, а молоко…»

Причину неожиданной метаморфоаы — превращения обычной крови в необычное, в данном случае, молоко — поясняют высокомерные, но достаточно многозначительные слова казнённого монарха: «Тело моё под твоей стопой, Но голова моя — над тобой».

Таким образом, государева голова в представлении Сказителя, сына своей эпохи и своего сословия, это не просто часть тела, а — символ, имеющий особое значение: «Если песчинки ты соберёшь,— Прочного камня не сотворишь» (Песнь XIII).

Вместе с тем, вкладывая такие многозначительные слова и мысли в уста хана Токтамыша, которому не отказывается и в патриотических, т. е. положительных чувствах (Песнь XII), Сказитель с нескрываемым пафосом говорит о падении власти чингизидов:

Наземь свалил Чингиза стяг,

И копыта его коня

Раздавили Чингиза стяг

(Песнь XI).

Это объясняется тем, что в эпосе, сложившемся в среде ногайских правителей XV—XVI вв. отразилась официальная интерпретация, согласно которой их знаменитый предок был якобы тираноборцем. С этим связаны мотивы о справедливости, которую будто бы установил Идегей после захвата Сарая.

Одновременно Сказитель, веривший этой официальной версии, сумел усмотреть в поступках Идегея нечто опасное, даже зловещное для судьбы страны, государства, например, высокомерность, спесь, непостоянность, склонность к предательству[117]. Поэтому не случайно, что после описания оказанных Тимуром Идегею почестей, Сказитель ставит такой многозначительный вопрос: «Но всё же: кто таков Идегей? — Этого Шах-Тимур не узнал!» (Песнь VII).

Для понимания своеобразия оценки Сказителем личности Идегея несомненный интерес представляют и такие строки:

Угълын алып унына,

Кырык ирен алып сулына

Тенге карай юнелде…

То есть: «Сына поставив справа, сорок мужей поставив слева, он направился в сторону ночи» (Песнь IX подсточный перевод). Вообще через весь эпос проходит мотив наступления заката, темноты, тьмы…

Такая интерпретация образа Идегея, бека-тираноборца, сумевшего восстать против ханской власти, требует более осторожного подхода к позиции Сказителя в оценке роли Идегея. Сказать, что он идеализирует Идегея, это — почти ничего не сказать. Если быть внимательным, певец не отказывает в доблести, положительных качества и его основному противнику — Токтамышу (видеть в царях только отрицательных «типов», а в пастухах — только положительных героев, это изобретение нашего социалистического «реализма»…). Трагичная противоречивость тираноборца Идегея заключается в том, что он одновременно оказался и зловещим разрушителем, губителем государства, страны, в глазах Сказителя в этом он явно уступает Токтамышу. Данную мысль певец проводит весьма своеобразно: доблестный герой-тираноборец оказался двоюродным братом убитого им же великана Кара-Тиина, родившегося от пэри, т. е. нечистой силы. Следовательно, Идегей тоже родственник нечистой силы. Поэтому здесь многозначительно звучат слова-проклятия умирающего Кара-Тиина:

Не уходи, Идегей, подожди,

Не выслушав, не уходи,

Слишком вина твоя глубока!

Если бы досыта ты всосал

Материнского молока,

Ты б тогда милосердным был.

Жестокое сердце бьётся в тебе:

Старшего брата ты убил.

Ты теперь одинок, Идегей,

Камнем на грудь убийство легло!

(Песнь VI.— Подчёркнуто мной — М. У.)

Следовательно, отсутствие милосердия и жестокость делают людей одинокими, враждебными, а людская вражда — источник междоусобиц, братоубийства.

А начало всему было положено убийством невинного грудного ребёнка по ханскому произволу Но убит был не приговорённый к смерти. Именно спасённый от смерти в детстве Идегей, не знавший материнской ласки («Если бы досыта ты всосал..!») и обезглавил хана. Ещё более символичен последний бой между Идегеем и Кадыр-берды; царевич погиб, Идегей — наполовину. Его добивает Барын-бий. Род последнего тоже не имел продолжения…

Так, одна жестокость вызвала другую, сумма жестокостей — общую трагедию — страдание всего общества, гибель всей страны. В этом, на мой взгляд, и заключается основная идея Сказителя.

Примечательно, что обо всём этом Сказитель рассказывает не только увлечённо, художественно ярко, но и вдумчиво размеренно, философски глубоко, через трагедию личностей изображая трагедию целой страны и населявших её народов. Этим объясняется, видимо, тот факт, что эпос «Идегей», созданный первоначально в ногайской среде, стал общим для ряда народов, входивших в ХIII—XV вв. в состав Джучиева Улуса — Золотой Орды. Именно поэтому в события, происходившие преимущественно на Нижней Волге, вкрапливались реалии булгаротатарской тематики. Именно по этой причине эпос сохранился как составная часть исторической памяти казанских татар.

Такова и весьма сложная, и очень простая история дастана «Идегей». Сам эпос так же прост, как просты конечные судьбы его героев. Одновременно он весьма сложен, как диалектически противоречива отображаемая им действительность. Поэтому не будем делать из одних персонажей его только героев, а из других — лишь политические жупелы. В этом отношении загадочный Сказитель, видимо, более справедлив, чем некоторые новейшие исследователи. Ибо он выше своих героев: в «положительном» видит отрицательное, а отрицательного не унижает дешёвыми эпитетами. В этом его величие как художника. А художник он очень своеобразный, многогранный. Он не только тонкий «психолог», умевший анализировать людские души, он одновременно и великий эпик, сумевший изобразить события 15—20-летней продолжительности на огромной территории — от Сарая на Волге до Самарканда в Средней Азии, от Северного Кавказа до Среднего Поволжья.

Наконец, не будем требовать от Сказителя седой старины «политической зрелости» наших дней. Поэтому давайте внимательно прочтём эту трагическую и поучительную «историю», в которой очень много знакомого и самого «обыденного». Ибо трагедии, похоже, вечны. Различия заключаются лишь в вариантах, оттенках и… жертвах.

М. УСМАНОВ, доктор исторических наук, профессор

1990 год.

Примечания

1

Татар — средневековый этноним, не всегда ясный по содержанию. В эпосе он иногда означает этнос господствующей элиты в Орде.

2

Сарай — столица Золотой Орды. Хан-Сарай — ханский дворец. Было два таких города: Сарай-Бату и Сарай-Берке.

3

Идиль — река Волга; название страны.

4

Булгар — город, столица государства Камско-Волжских булгар в низовьях Камы, входившего в 30-х гг. XIII в. в состав Золотой Орды.

5

Яик — прошлое название реки Урал.

6

Алтын-Таш — Золотой Камень.

7

Тюкли-Аяк — "Пушистая Лапа", кличка сокола.

8

Азамат — зрелый мужчина; доблестный муж, герой.

9

Тимир помог Токтамышу в молодости стать ханом.

10

Бырлас — барлас, тюрко-монгольское племя, из которого происходит Тимир (Тамерлан).

11

Туйгуджа — Туй-Ходжа (или Тули-Ходжа) оглан, отец Токтамыш-хана, убит своим братом Урус-ханом (1376 г.).

12

Буз-Туйгын — серый (белый) сокол.

13

Бидаяк — худший вид сокола, ржанец.

14

Ям — почта, почтовая служба и почтовые станции.

15

Белая Орда — одна из частей Джучиева Улуса (Золотой Орды).

16

Игра слов: кум — песок.

17

Мангыт — название одного из тюрко-монгольских племён, значительная часть которых входила в состав Джучиева Улуса.

18

Бий (бек) — старейшина рода, глава удела, правитель, соответствует русскому — князь.

19

Пери — фея, искусительница.

20

Имя Чакмагыш (от Чакма) означает "кресало".

21

Пир — старейшина, духовный наставник.

22

Старинный обычай побратания: решившие побрататься испускали по каплям свою кровь в чашу молока и пили из неё.

23

Молоко матери считалось священным. Верили, что даже при падении дома-государства материнское молоко не исчезает и народ не перестаёт быть народом.

24

Салкын Таш — Холодный Камень.

25

Имя Идегей происходит от слова "сапог".

26

Алпамыш — сказочный герой, великан; основной персонаж героического эпоса ряда тюркских народов.

27

Т. е. говоривший на шести языках.

28

Айдала — открытое место в степи; дикое поле.

29

Тулпар — сказочный крылатый конь.

30

Тимьян — тмин (растение).

31

Кадырберды — сын Токтамыша, в 1419 г. убивший Идегея.

32

Имя Нурадын означает "Светлая весть".

33

Мурза — дворянин.

34

Тимучин — первоначальное (исконное) имя Чингиз-хана (1155—1227), завоевателя и основателя Монгольской державы.

35

Чулман — тюркское название реки Камы.

36

Исфаганский меч — меч, изготовленный в иранском городе Исфахане.

37

Саз — струнный музыкальный инструмент.

38

Конь на деревянных ногах — носилки для покойника.

39

Обычай: справа сажают самого близкого человека.

40

Имя Ангысын означает: "Пусть поймёт".

41

Саркыт — остаток напитка в чаше. Считалось большим почётом испить остаток ханской чаши.

42

Тустаган — изящная деревянная чаша.

43

Имя Айтулы означает: "Полная луна".

44

Чу! — восклицание, соответствует русскому: айда!

45

Баялыч — растение, применяемое для окуривания (дымом) при "очищении" от злого духа и грехов.

46

Ирены — государственные мужи.

47

Тияк — камень, на котором род совершал жертвоприношения, или камень-указатель на подобные места.

48

Сургавыл — род войск; разведчик, оставленный войсками в арьергарде.

49

Имя Кулчура означает: раб, слуга.

50

Чангарак — верхнее кольцо, поддерживающее купол юрты.

51

Майдан — площадь; поле битвы.

52

Чан-Чалгы — род бубна с бубенчиками.

53

Дум-думбак — вид барабана, на который была натянута шкура верблюда или коня.

54

Сурнай и курнай — духовые музыкальные инструменты.

55

Азгари — продолговатая монета, чеканившаяся в Булгаре.

56

Арбакеш — возница, кучер.

57

Елкыбай — видимо, легендарное имя, от корня елкы — лошадь, отсюда — владелец конных табунов (самый богатый скотовод).

58

Тархан — освобождённый от податей вассал хана.

59

Нура — название реки, идентифицировать не удалось.

60

Уел — Уил, название реки на Южном Урале.

Куел — название реки (определить не удалось).

Илек — река на Южном Урале.

Каргалы — название нескольких местностей и рек.

61

Кубыз — деревянный струнный музыкальный инструмент.

62

Сары-Тау — Жёлтая Гора; прежнее название горы, где ныне стоит город Саратов.

63

Чулман — тюркское название реки Камы.

64

Нукрат — река Вятка.

65

Адыр — пересечённая оврагами степь или предгорье.

66

Инджу — река Аму-Дарья.

Банджу — река Сыр-Дарья.

67

Ак-Туба — рукав Нижней Волги и населённый пункт на ней; вторая столица Джучиева улуса (Золотой Орды) г. Сарай-Берке также находился на реке Ак-Туба.

68

Ибрагим — город в Камско-Волжской Булгарии, по русским источникам — Бряхимов.

Ашлы — город в Камско-Волжской Булгарии, по русским источникам — Ошель.

69

Тугай — прибрежные заросли камыша, ивняка.

70

Саба — сосуд, кожаный сосуд для квашения кумыса.

71

Зиндан — темница.

72

Иргавыл — род войск.

Сургавыл — род войск; разведчик, оставленный войсками в арьергарде.

Ясаул — воин, нёсший охранную (полицейскую) службу.

73

Батман — мера веса, равная, приблизительно, четырём пудам. [Пуд — это 16 кг. Следовательно, 9 батманов = 144 кг. — Прим. lenok555]

74

[Вершок — старинная русская мера длины, равная 1/16 аршина или 4,4 сантиметра (применялась до введения метрической системы). 80 вершков = 3,5 м. — Прим. lenok555]

75

Чангкубыз — струнный музыкальный инструмент.

76

Тархан — освобождённый от податей вассал хана.

77

Искандер — Александр Македонский.

Рум — византийская империя. Здесь — Греция.

78

Рустам — герой поэмы Фирдоуси "Шах-намэ".

79

Юзекай — исторический Есугей (ум. 1155), монгольский нойон (князь), отец Тимучина — будущего Чингиз-хана.

80

Джайляу — летнее пастбище.

81

Т. е. лишил жену невинности.

82

Ашыт — река на территории современного Татарстана.

83

Казан-река — по-татарски: Казан-су, ныне р. Казанка, на устье которой стоит г. Казань.

84

Чулман — тюркское название реки Камы.

Джуке-Тау — буквально — Липовая гора, местность на Каме, где в домонгольскую эпоху был одноимённый город камско-волжских булгар.

85

Ик — река на восточной границе современного Татарстана.

86

Атряч — город в Волжско-Камской Булгарии, на его территории. Теперь одноименная деревня (Большие Атряси, Апастовский район Татарстана).

87

Князь Урус — предводитель русских ушкуйников, совершавших грабительские походы на города Волжской Булгарии.

88

Сивар — название одного из крупных городов Камско-Волжской Булгарии.

Сабы — ныне районный центр в Татарстане (Богатые Сабы).

89

Сабакуль — название озера в Западной Сибири (ныне в Курганской области).

90

Лисий лог — название местности (Тулкили), видимо, в Западной Сибири.

91

Ирмышал — название реки, впадающей в Идиль.

Калтурган — название реки, впадающей в Ирмышал.

92

Чичен — певец-импровизатор; мастер слова.

93

Кааба — святилище ислама, находится в Мекке.

94

Зухра — то же, что и Чулпан — утренняя звезда, планета Венера.

95

Здесь: Странствующие воины.

96

Сыганак — Сыгнак, главный город Белой Орды.

97

Сарайчык — золотоордынский город севернее Каспийского моря.

98

Аждаркан — Астрахань; название города происходит от собст. имени Хаджи-тархан.

99

Кырык Чулан — название местности, буквально — сорок чуланов.

Иремель — название горы в нынешнем Башкортстане.

100

Нура — название реки, идентифицировать не удалось.

101

Мыт — пошлина.

102

Газазил — ангел, изгнанный из рая.

103

Хатам-Тай (Хатым-Тай) — легендарный араб, прославленный своей щедростью.

104

Хамза — ученик пророка Мухаммеда. Отважный воин, убит в бою.

Али — четвёртый халиф, двоюродный брат и зять пророка Мухаммеда.

105

Хиндустан — Индия, точнее, весь Индостанский субконтинент.

Ямен — Йемен.

106

Аткы — разновидность лука, применяемого на охоте на мелкую дичь.

107

Ясак — выкуп; исторически: дань, подать.

108

Нургыба — "Лучистый" — название ханского панциря.

109

Джума — пятница, день отдыха мусульман.

110

Приспособление для ловли скота.

111

Четыре звезды — намёк на четырёх сыновей Токтамыша.

112

Серый хвост иноходца в четыре обхвата — намёк на коня Кадырберды и на те четыре улуса (области), которые пошли за Кадырберды.

113

Краткую справку см.: Идегей. Татар халык дастаны. Казан, 1986, с. 5—10 и 245—249 (послесловие на рус. яз.).

114

История Татарской АССР. Т. 2. Казань, 1969, с. 460—461.

115

Семён Липкин. Бухарин, Сталин и «Манас». — Огонек, 1989, № 2, с. 22—24.

116

Фахрутдинов Р. Г. Очерки по истории Волжской Булгарии. М., 1984, с. 120—121, 124 и др.

117

О таких склонностях исторического Идегея см.: В. В. Бартольд. Отец Едигея. — Соч., т. II, ч. I. М. 1963, с. 797—804.

Content

Идегей
Татарский народный эпос в переводе Семёна Липкина

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

СЛОВАРЬ

О трагедии эпоса и трагедиях людских

Примечания