Виктор Тюрин

Свой среди чужих

© Виктор Тюрин, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

***

Виктор Тюрин

Родился в Германии, в семье военного, но большая часть своей жизни прожил в Беларуси, в Минске. Закончив среднюю школу, был призван в армию. Вернувшись домой, работал и учился. Работал слесарем-сборщиком, электромехаником, инженером. Любит сочинять, смотреть «в глубину веков» глазами своих героев и путешествовать.

***

Все персонажи этой книги, а также имена, которые они носят, вымышлены. Всякое сходство с реальными лицами случайно.

ГЛАВА 1

– Ну, здравствуй, лейтенант.

– Здравия желаю, товарищ подполковник.

Он внимательно посмотрел на меня, после чего сказал:

– Похоже, у нас с тобой будет нелегкий разговор.

Я промолчал.

– Садись. В ногах, как говорится, правды нет, – и он сел, положив рядом с собой объемистый пакет, который держал в руке.

Вслед за ним опустился на кровать и я.

– Из рапортов мне известно, как погибли ребята. Ты ничего не хочешь добавить?

– Что добавлять? Бумаги написаны с моих слов.

– Ясно. К этому могу только добавить одно: найдены, опознаны и похоронены тела только трех человек. Михаила Кораблева. Павла Швецова, Григория Мошкина. Насчет остальных разведчиков можно предположить, что гитлеровцы закопали их тела просто в лесу, – подполковник помолчал, потом продолжил: – Судя по твоему каменному лицу, несложно догадаться, о чем ты думаешь, Звягинцев: опытных и проверенных людей взяли и послали на смерть. Так?

– Разве не так? Вы сами прекрасно знаете, что у нас свои задачи, отличные от армейской разведки. И на своей работе мы принесли бы намного больше пользы, чем просто по-дурному умереть.

– Выбирай выражения, лейтенант! Сейчас идет война! Тяжелая, суровая, на истребление, требующая от нас всего, без остатка! Или ты до сих пор этого не понял?!

Взгляд у подполковника потяжелел, а голос стал злым. Слушая его, в свою очередь, я тоже почувствовал злость, так как давно убедился, что командир имеет собственный взгляд на окружающую действительность, и рассчитывал на его понимание, но вместо этого он стал мне высказывать прописные истины. Из-за этого мне захотелось его поддеть, уколоть побольнее.

– Войну мы будем вести наступательно, с самой решительной целью полного разгрома противника на его же территории. Это выдержка из полевого устава РККА. А вот еще одна, из того же устава. В любых условиях и во всех случаях мощные удары Красной Армии должны вести к полному уничтожению врага и быстрому достижению решительной победы малой кровью. Как-то они не сочетаются это с вашими словами, товарищ подполковник. Почему?

Сказал и сразу подумал о том, что зря сказал. Эмоции до добра не доводят, да и тема скользкая. «Сейчас командир понесет на меня. И будет прав».

Я уже приготовился к лавине гнева, который обрушится на мою голову, но к моему удивлению, Камышев сумел быстро взять себя в руки и продолжил разговор, как будто ничего не случилось.

– Знаешь, Костя, как человек, который родился и воспитывался в стране Советов, ты ведешь себя так, словно не понимаешь простых вещей, которые советский человек впитывает с молоком матери. Я бы еще понял твои умственные завихрения, если бы ты воспитывался в буржуйской семье, но оба твои родителя настоящие, проверенные временем, верные делу партии коммунисты. Я даже знаю, что твой отец еще при царском режиме в тюрьме сидел, а ты… Ну не знаю, как тебе еще сказать! Понимаешь… Сейчас у нас не может быть ничего своего личного, так как я, ты и миллионы других людей – мы представители советского народа. Мы все идем вперед, вместе шагаем к светлому будущему, и ты идешь с нами, вот только почему-то… не в ногу с остальными людьми. У тебя все как-то по-своему. Ты и с нами, и в то же время… – сам по себе. – Какое-то время он молчал, глядя на меня и пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова, но, не дождавшись никакой реакции, продолжил: – Ладно. Не о том я хотел сказать. Сейчас идет война, Костя, и наши жизни не имеют той ценности, как в мирной жизни. Все, весь советский народ, отдаем самих себя для победы, в том числе и свои жизни, так как мы защищаем светлое будущее, и не только нашей страны, а всего мирового пролетариата! Понимаешь ты это?

– Если отбросить лишние слова, товарищ подполковник, то из сказанного вами можно сделать один простой вывод: люди в этой войне используются только как расходный материал.

Я снова не удержался, но мне давно хотелось это сказать, к тому же я знал, что дальше Камышева мои слова не пойдут. Взгляд подполковника снова потемнел, ему явно хотелось ответить резкой отповедью дерзкому лейтенанту, от слов которого так и веяло застенками Лубянки, вот только он был настоящим профессионалом, который, пройдя Испанию и Финляндию, видел много того, что расширило его сознание и дало свое, более правильное понимание советской действительности. Он не мог не признать, что немалая доля правды в словах этого лейтенанта есть, хотя они выглядели предательской клеветой на военную политику партии и правительства. К тому же он знал и ценил Звягинцева, несмотря на все его странности, как хладнокровного, смелого и опытного бойца, отлично показавшего себя в деле. Именно поэтому, несмотря на провокационные слова, от которых отдавало предательством, подполковник понял, что они были вызваны не трусостью или предательством, а той частью Звягинцева, которую он до сих пор не мог понять. Он понимал, что Костя по-своему видит этот мир. Вот только почему он его так видит, было для него загадкой, как и необыкновенные военные таланты Звягинцева.

– Чтобы подобных слов я никогда не слышал! Ты понял меня, лейтенант Звягинцев?!

Теперь в его словах звучали точно отмеренный гнев и негодование, то есть то, что необходимо выразить коммунисту и офицеру, который услышал подобные слова.

– Так точно, товарищ подполковник!

Камышев какое-то время смотрел мне в глаза, потом, отведя взгляд, долго молчал. Я тоже молчал, так как высказал личное мнение о бессмысленной гибели ребят, которые своей жизнью заплатили за чужие ошибки. Наконец командир снова заговорил:

– Знаешь, не у меня одного сложилось такое мнение о тебе. Васильич в свое время сказал мне про тебя так: «Звягинцев, он вроде свой и в то же время как бы чужой нам человек».

– Это вам мешает?

– Мешает. Сильно мешает! Как я могу быть полностью уверен в тебе, Костя, если не могу до конца понять, кто ты есть на самом деле! Ты воюешь так, словно уже прошел такую, как эта, войну. Иначе по-другому никак не объяснить твой боевой опыт. Тебя прямо сейчас поставь на мое место, и ты отлично справишься с этой работой, а тебе еще и двадцати лет нет!

– К чему этот разговор, товарищ подполковник?

Опять пристальный взгляд, который спустя несколько секунд потух и стал сонным и равнодушным. Я просто физически почувствовал, как устал этот человек. Душою и сердцем устал.

– Ни к чему, Костя. Просто выговориться захотелось. Теперь о тебе. Я выбил для тебя у начальства отпуск на две недели, но перед этим ты в обязательном порядке пройдешь полное медицинское обследование в госпитале.

– Это еще зачем?

– Сдержаннее надо быть, лейтенант, в своих словах, и тогда никто не усомнится в состоянии твоего душевного спокойствия.

«Особист. Из-за тех слов. Видно, приложил к рапорту свое особое мнение».

– Понял, товарищ подполковник.

– Хорошо, если понял. А это тебе. Держи, – и он протянул мне темно-коричневую коробочку, которую достал из кармана.

Я взял. Открыл. На подушечке из бархата лежал орден Красного Знамени и две звездочки. Закрыл крышку и поднял на него глаза.

– Мне лейтенанта дали?

– Правильнее сказать: присвоили воинское звание.

Я криво усмехнулся:

– А почему без торжественного строя и развернутых знамен?

– Тебе это надо?

– Нет, – я подкинул в руке коробочку. – И это мне… тоже не нужно.

Мне хотелось так сказать, но я оборвал фразу на половине, потому что иначе мне назначат дополнительное обследование уже не в госпитале, а в психбольнице. Камышев только бросил на меня внимательный взгляд, но ничего говорить не стал, а вместо этого стал разворачивать сверток. Спустя минуту на табуретке, прикрытой бумагой, стояли стаканы, бутерброды с салом и колбасой, а рядом с ними краснели боками четыре крупных помидора. На кровати рядышком лежали две бутылки водки.

– Эх, соль забыл, – скользнув взглядом по помидорам, раздосадованно буркнул Камышев, распечатывая бутылку. Быстро разлил по полстакана водки. – За наших товарищей, за наших боевых друзей. За тех, кто уже не вернется, но всегда останутся в наших сердцах.

Мы выпили. Закусывать не стали, только посмотрели друг на друга, а затем отвели глаза в сторону. Командир разлил остатки водки.

– За нашу удачу, Костя.

Опрокинув стакан в рот, я только сейчас почувствовал вкус водки. Взял бутерброд. Какое-то время мы закусывали, потом Камышев сказал:

– Я новую группу принял. У них командир недавно погиб. Хорошие парни. Опытные. Через неделю уходим.

– Куда?

– Западная Украина.

– Почему не в Беларусь?

– Приказы не обсуждают.

– Там вам удача точно не помешает.

– Открывай!

Я распечатал вторую бутылку, но только разлил по половине стакана, как подполковник сказал:

– Разливай все. Награду обмоем.

Достав из коробочки орден и звездочки, я бросил их в стакан с водкой, затем опрокинул его в рот. Поставив стакан на табуретку, взял бутерброд с салом и стал медленно жевать.

Камышев выпил вслед за мной, потом впился зубами в помидор, какое-то время аппетитно его ел. Вытерев руки о газету, он как бы невзначай сказал:

– Не вижу в тебе радости, Звягинцев. Или ты не рад?

– Почему? Рад. Только устал я сильно за это время, товарищ подполковник, вот поэтому она как бы незаметна. И не столько физически, сколько душою, – оправдывался я чисто автоматически, при этом прекрасно понимая, что он мне не поверит.

В ответ Камышев криво усмехнулся:

– Вот-вот. А ты говоришь: зачем тебе обследование?

Он встал. Я вскочил за ним следом.

– На сегодня всё. Документы на тебя и направление в госпиталь лежат в канцелярии. Вопросы есть, товарищ лейтенант?

– Никак нет, товарищ подполковник.

Оказавшись в госпитале, я первым делом поинтересовался у своего лечащего врача, сколько мне предстоит лежать.

– Вы куда-то торопитесь, товарищ Звягинцев? – с легкой улыбкой поинтересовался у меня Валентин Сергеевич.

У него было лицо героя-любовника с правильными чертами лица, ухоженными усиками и аккуратной прической. Еще от него излишне сильно и резко пахло одеколоном.

– Не тороплюсь, но хотелось бы знать.

– Неделю. Потом вас осмотрит психиатр, профессор Думский, и даст свое заключение.

– А раньше он меня не может осмотреть?

– У него другое место работы и очень загруженный график работы, поэтому к нам он приезжает раз в неделю, именно для таких консультаций.

– Ясно. Еще один вопрос. У вас работает врач по имени Таня. Где ее можно найти?

– Она у нас больше не работает.

– Почему? – я настойчиво и испытующе посмотрел на доктора, которому явно не хотелось отвечать на мой вопрос.

– М-м-м…. Ее отца осудили, – его глаза забегали, он не хотел встречаться со мной взглядом.

– Где она сейчас?

Валентин Сергеевич пожал плечами:

– Не интересовался. Извините, мне надо идти. Полно дел.

Спустя девять дней я покинул госпиталь с заключением военно-медицинской комиссии: здоров. Никаких отклонений не обнаружено. Годен к военной службе.

Выйдя за ворота госпиталя, я прищурился на солнце, вылезшее из-за тучи, и с удовольствием подумал о том, что у меня впереди две недели отпуска.

«Погода вроде неплохая. Самое время загулять, душу порадовать».

С деньгами у меня проблем не было. Только с последней экспроприации я взял около ста двадцати тысяч рублей, к тому же за последние полгода моей службы должно было накопиться прилично денег по одной простой причине: времени, чтобы их тратить, у меня просто не было. Теперь оно у меня появилось, а значит, пора начинать их тратить. Дойдя до ближайшего телефона-автомата, позвонил на квартиру Сафроновых. Мне никто не ответил. Повесил трубку.

«Костик, наверно, на своих курсах, – решил я, так как насчет Олечки даже не задавался подобным вопросом. Та жить не могла без компании, предпочитая проводить все свое время, сидя в кафе с подругами, устраивать шоп-туры по магазинам или принимать ухаживания очередного кавалера. – Может, зайти в институт? Посмотреть, кто сейчас учится».

Мысль мелькнула и почти сразу исчезла, так как институт и все связанное с ним было жизнью настоящего Кости Звягинцева, которую я честно отрабатывал. Только в самом начале мне было интересно, но уже к концу первого года учебы я откровенно стал тяготиться ролью студента-первокурсника. Соответствовать образу жизни советского комсомольца было нелегко, причем не из-за учебы, а политической мишуры, которая здесь называлась общественной жизнью. Для этого нужно было получить соответствующее воспитание и иметь сознание маленького, одного из миллионов, «винтика», встроенного в государственный механизм социалистического строя, а я всегда был сам по себе. Хотя я очень старался выглядеть советским студентом Костей Звягинцевым в этом мире, но жить двойной жизнью, как оказалось, делом было очень нелегким. Мне помогали выживать, сами того не зная, мои приятели: Сашка Воровский и Костик. Они стали для меня своеобразной отдушиной. Хотя оба были детьми своего времени, но при этом представляли собой самостоятельные личности, которые избежали политического зомбирования и поэтому имели свою жизненную позицию по самым спорным вопросам. Если Воровский прожил около пяти лет за границей, и ему было с чем сравнивать советскую действительность, то Костик, по причине своего разгильдяйского характера, вообще плевал на политическую сторону советского бытия. Если я сознательно отделял себя от советской жизни, то парни, сами не зная того, жили двойной жизнью, даже не подозревая, что противопоставляют себя государственной политике страны.

Я знал, придя в институт, что сразу пойдут разговоры о войне, о тех, кто погиб, и кто где воюет, вот только мне это было неинтересно, так как ребята понимали эту войну по-своему, не так как я. Да, она была моим призванием. Я не раз думал на эту тему. Почему именно мне интересно сеять вокруг себя смерть? И ведь не маньяк. Кровь понапрасну проливать не буду. Рейды, зачистки, засады – все это было, но при этом я не перешел границу, не стал убийцей, получавшим удовольствие от пролитой крови. Я умел наслаждаться жизнью в полной мере, но мне, как и наркоману, были нужны мгновения натянутых до предела нервов, кипящая от адреналина кровь, копошащийся внутри страх, придававший большую остроту… и, наконец, радость победы над врагом. На втором месте стояла достойная оплата моего тяжелого и кровавого труда, так как любой контракт рано или поздно заканчивался, и тогда начиналась полоса мирной и спокойной жизни, для которой нужны были хорошие деньги.

«Наверно, я уже родился наемником, или жизнь, найдя подходящую заготовку, выточила из меня человека войны».

Дальше подобных мыслей я так никуда и не пришел в той жизни, а сейчас я вообще об этом не думал, а просто воевал в силу своих умений и способностей. Меня далеко не все устраивало, но при этом надо было откровенно признать, что мне очень здорово повезло с Камышевым. Командир оказался не только отменным бойцом, но и настоящим человеком. Я уже не раз думал о том, что из него получился бы отличный «вольный стрелок».

«Впрочем, не о том думаю. Да и неинтересно мне с моими однокурсниками, а если честно говорить, их детские понятия о жизни меня уже задолбали. Вот с Сашкой Воровским я бы поговорил. А так…»

Я покрутил головой. Оглянулся на ворота госпиталя, из которых только что вышел, увидел во дворе белые халаты медперсонала и неожиданно вспомнил о Тане. Пока я лежал в госпитале, за это время успел познакомиться кое с кем из женщин-врачей. В разговорах мимоходом упоминал о враче Тане, с которой случайно познакомился, когда навещал здесь пару раз своего раненого командира. Одни из врачей сразу и резко уходили от разговора, дескать, ничего общего с дочерью «врага народа» они не имели, а поэтому ничего о ней не знают, да и знать не хотят. Другие жалели ее, говорили, что она добрый и отзывчивый человек, и хотя всего год работает, но показала себя, как хороший специалист, вот только не повезло ей с отцом. Именно из объяснений ее подруг мне стало известно, что девушке в какой-то мере сильно повезло. Четыре года тому назад ее отец получил назначение в столицу, а к нему – новую высокую должность в НКВД. Подруги Тани не знали подробностей, но спустя пару лет после переезда в столицу ее родители развелись, поэтому арест отца не затронул по большому счету ни его детей, ни жену. Несмотря на это, ее матери, заведующей одного из столичных магазинов, как и дочери, пришлось уволиться с работы. По собственному желанию. Затем я вспомнил о нашей неожиданной встрече два дня назад.

После нескольких сумрачных дней с постоянно моросящим дождиком, от вида которого вполне можно впасть в депрессию, неожиданно разошлись тучи и выглянуло солнце, засверкав в лужах и каплях на стеклах окон. Все ходячие больные, кто с папиросами, кто так, сразу устремились во двор. Сестры пытались загонять их в палаты, но все без толку. Правдами и неправдами те просачивались на улицу, несмотря на все угрозы и предостережения. Я тоже вышел. Сначала какое-то время стоял недалеко около главного входа и дышал сырым и свежим воздухом, временами щурясь на солнышко. Чуть позже, когда лестницу оккупировали курильщики и воздух пропитался табачным дымом, я чуть поморщился и пошел вглубь двора, осторожно обходя лужи. Остановился, оглядываясь по сторонам. Неожиданно мимо меня пробежала медсестра Маша из нашего отделения. Я уже хотел ее окликнуть, но проследив взглядом направление, не стал, а вместо этого неторопливо пошел за ней. У ворот стояла Таня. Она не сразу заметила меня, оживленно говоря с Машей, а стоило увидеть, оборвала разговор на полуслове, сердито и недовольно посмотрев на меня.

– Здравствуйте, Таня.

– Здравствуйте, – довольно сухо поздоровалась со мной девушка.

– Не хочу перебивать ваш разговор. Только один вопрос. Вы не уделите мне потом несколько минут вашего внимания?

В ее глазах появилось недоумение, но видно, для себя что-то решила, потом кивнула головой и сказала:

– Хорошо.

Я отошел в сторону метров на пять и отвернулся от продолжавших разговор девушкек. Какое-то время я стоял в перекрестии любопытных взглядов раненых. Большинство из них сейчас думали обо мне, как о шустром парне, которому стоило увидеть красотку, и он сразу решил за ней приударить.

– Так что вы хотели мне сказать? – раздался голос у меня за спиной.

Я повернулся. Она смотрела на меня настороженно, но при этом с каким-то вызовом. Я усмехнулся про себя.

– Хотел сказать, что рад снова вас увидеть. Еще хотел сказать, что знаю о случившемся с вашим отцом. Сочувствую. И последнее. Как насчет того, чтобы сходить в кино и поесть мороженого, после того как меня отсюда выпишут?

Девушка, видно, ожидала от меня других слов, потому что было видно, как она растерялась.

– В кино?

– В кино, – подтвердил я. – Почему красивой девушке и молодому парню не сходить в кино? У меня будет две недели отпуска, после того, как меня выпишут из этой богадельни. Так что в любое время.

– А вы не боитесь…

– Если вы про отца, то не боюсь. Или вы о чем-то другом хотели сказать? Извините, что перебил. Так как все-таки насчет кино?

Она какое-то время растерянно смотрела на наглого парня, идущего напролом, потом улыбнулась краешками губ и сказала:

– Хорошо. Когда вас выписывают?

– Завтра меня должен принять профессор Думский, и тогда…

– Если все будет хорошо, то вас выпишут на следующий день после его осмотра. М-м-м… Тогда… сделаем так. Четверг вас устроит?

– Меня все устроит. Время и место скажите.

– Давайте… Двенадцать часов. Вот вам адрес… Все запомнили? – я кивнул головой. – До свидания.

– До свидания, Таня.

Несколько секунд смотрел вслед стройной фигурке девушки, потом повернулся и медленно пошел к главному корпусу госпиталя, провожаемый завистливыми взглядами раненых.

Все эти воспоминания быстро пронеслись у меня в памяти, затем снова улеглись на свои места.

«Все лишние мысли прочь. Думаем только о культурно-развлекательной программе на ближайшие две недели», – с этой мыслью я пошел по улице.

Найдя улицу, я стал высматривать номер нужного мне дома. Нашел. Дошел до подъезда, посмотрел на часы. До того как девушка должна спуститься, оставалось еще пятнадцать минут. Номера квартиры она мне тогда не сказала, а попросила подождать у подъезда. Я не простоял и нескольких минут, как стал накрапывать дождик.

«Совсем некстати, – с этой мыслью я шагнул в полумрак подъезда и чуть не столкнулся с выходящей на улицу парой, мужчиной и женщиной. Сделал шаг назад, и понял, что это Таня вышла с офицером. Подполковник-летчик.

– Здравствуйте, Костя, – поздоровалась она, увидев меня.

– Здравствуйте, Таня.

– Познакомьтесь. Это Вениамин Александрович.

Подполковник оказался хорошо сложенным, моложавым мужчиной лет сорока. От него сильно пахло одеколоном, словно он только что вышел из дверей парикмахерской. Выражение лица подполковника при виде меня не изменилось, но судя по выражению его глаз, в его друзьях мне точно не придется состоять. Если, конечно, прямо сейчас не попрощаюсь, а затем не развернусь и не уйду.

– Костя, – я протянул ему руку.

– Вениамин, – он попытался с силой сжать мою руку, но спустя несколько секунд почувствовав, что его ладонь словно сжали клещами, сразу ослабил хватку. Возникло некоторое напряжение. Женщины очень хорошо чувствуют подобные вещи, поэтому Таня попробовала разрядить ситуацию:

– Вы знаете, Костя, Вениамин Александрович приехал в Москву для награждения. Ему вчера в Кремле вручили звезду Героя Советского Союза. И орден Ленина.

– Поздравляю вас, – при этом я постарался изобразить на лице улыбку.

– Спасибо, – сухо ответил поклонник девушки.

В этом у меня уже не было сомнений. Его взгляды, которые он бросал на меня, которого, судя по всему, уже определил в конкуренты, и на девушку, говорили о том, что подполковник ревнует.

– Мы с Костей собрались погулять. Вы не хотите пойти с нами?

– Спасибо за приглашение, но отпуск короткий, а у меня еще много дел. Все же, Таня, мне не хочется с вами прощаться, поэтому я очень надеюсь, что вы примете мое приглашение.

– Большое вам спасибо, Вениамин Александрович, но я свое решение менять не буду. Извините.

– И все же…

– До свидания, Вениамин Александрович, мы пойдем.

– До свидания, – попрощался он, при этом обжигая меня злым взглядом.

«Старая истина права: красота женщины выбивает у мужиков мозги почище пули», – подумал я.

Мы сходили в кино, потом посидели в кафе. В разговоре с девушкой я случайно узнал, что она усиленно изучает французский язык и мечтает когда-нибудь поехать в Париж. Пришлось ее удивить знанием французского языка. Говорила она плохо, но очень старалась. Время пролетело незаметно, и уже спустя пять часов мы подходили к ее подъезду. Напротив я увидел стоящую машину. Такси. Девушка тоже ее увидела и нахмурилась. Не успели мы подойти к подъезду, как распахнулась задняя дверца такси, и из машины вышел подполковник. Краем глаза я успел заметить, что кто-то сделал попытку его удержать, но тот стряхнул руку и решительно направился к нам. Он был выпивший, но не пьян. Следом за ним из машины вылез плотный и кряжистый майор – летчик, и зашагал вслед за своим приятелем. Подполковник загородил нам дорогу. Делая вид, что меня здесь просто нет, летчик сразу обратился к девушке:

– Таня, вы простите меня за мою настойчивость, но я не мог не увидеть вас снова. Дело в том… Понимаете, как какой-то мальчишка, я похвастался перед своими боевыми товарищами, что познакомлю их с самой красивой девушкой Советского Союза, а так как я из тех людей, что раз слово дал, то это навсегда, поэтому прошу войти в мое положение и…

– Извините меня, Вениамин Александрович, но я уже вам сказала. Я не пойду.

Подполковник заводился все больше и больше.

– Не могу я принять от вас отказа, Таня! Вы…

– Идите с вашим приятелем к машине, Вениамин Александрович, и уезжайте! Очень прошу вас! И вы, Костя, тоже идите. Спасибо вам большое за урок французского языка.

Несмотря на то что у подполковника на лице читалось явное желание врезать мне в челюсть, он сумел каким-то образом сдержаться. Как-никак боевой офицер. Все же сдаваться он не желал, но только снова открыл рот, как девушка нанесла ему последний удар, расставив приоритеты своего отношения к обоим мужчинам:

– До свидания, Костя. Прощайте, Вениамин Александрович, – при этом она внимательно и пристально посмотрела на подполковника.

Тот бросил на меня свирепый взгляд, потом перевел взгляд на девушку и сказал:

– До свидания, Таня, – и развернувшись, пошел к машине.

Вслед за ним потопал майор, подарив мне напоследок злой взгляд. Таня посмотрела на меня и сказала:

– За меня не волнуйтесь, идите, – после чего вошла в подъезд.

Развернувшись, я зашагал к остановке трамвая, но не прошел и ста метров, как впереди, у тротуара, в метрах десяти, остановилось такси.

– Стой, лейтенант! Разговор есть!

Я остановился, ожидая, когда парочка приятелей вылезет из такси. Подполковник почти вплотную подошел ко мне, в то время как его приятель остановился за его спиной, в нескольких метрах от меня.

– Слушаю.

– Ты чего к ней липнешь, лейтенант?! Других баб тебе мало?! Их в Москве вон сколько!

– Ты бы ехал, подполковник, в ресторан. Там тебя дружки и водка ждут.

– Не тебе мне указывать, сосунок, что мне делать! Меня вчера лично сам товарищ Калинин наградил в Кремле!

Мне уже было понятно, что подполковник от меня так просто не отстанет, поэтому решил сократить время нашего разговора до предела. Уж очень не хотелось выслушивать оскорбления, которые в конечном счете приведут к драке.

– Ты мне надоел. Подотри радостные сопли и иди, куда шел!

– Да за эти слова! Я тебя, крыса тыловая!.. – и он попытался выхватить из кобуры пистолет.

– Веня! – раздался за спиной подполковника предупреждающий крик майора, но ревность и злоба, замешанные на водке, сделали того слепым и глухим к любым доводам.

Я был готов к подобному повороту событий, и стоило подполковнику расстегнуть кобуру, как он получил тычок пальцами в горло, после чего, захрипев, рухнул на колени. Майор, до этого ни словом, ни делом не принимавший участия в событиях, кинулся на меня с кулаками. Судя по его рывку и бешеным глазам, он сейчас напоминал тупого быка, летящего на красную тряпку. В последнюю секунду уйдя с линии атаки, я ударил его ребром ладони пониже уха. У летчика словно ноги отнялись, и он с глухим шлепком упал на мокрый тротуар. Повернувшись, я махнул рукой водителю такси, который все это время, стоя у дверцы машины, наблюдал нашу стычку с открытым ртом. Через десять минут, с помощью шофера, погрузив незадачливую парочку в такси, я пошел к трамвайной остановке.

Немногочисленные жители столицы, в большинстве своем женщины, которые видели нашу стычку, даже испугаться толком не успели. Никто не издал ни звука, ни крика. Они только таращили большие от удивления глаза.

Я находился в кабинете начальника отдела уже минут пятнадцать, после того как доложил о драке. За это время полковник выкурил две папиросы и сейчас доставал третью из коробки. Прикурил. Затянулся, выпустил струю дыма.

– Натворил ты дел, Звягинцев. Кстати, мне уже звонили. Твоя драка в комендантскую сводку попала, а значит, прокуратура это дело без внимания не оставит. То, что ты пришел и рассказал, это правильно, но если бы ты вообще без драки обошелся, было бы еще лучше! Ведь ты не просто так вышестоящему офицеру в морду дал, а Герою Советского Союза, который получил награду из рук самого товарища Калинина. Кое-кто может преподнести это как политическую провокацию. Ты это понимаешь?

– Понимаю, товарищ полковник.

– Что мне теперь с тобой делать, лейтенант? Ведь буквально месяц тому назад мы с Камышевым о тебе говорили. Перед самым его отъездом. Хвалил он тебя. Сказал, что ты смелый, хладнокровный офицер, который никогда не теряет голову в минуты опасности… Мы даже думали со временем тебя на командира группы ставить. И старшего лейтенанта дать. Вот где было во время драки твое хладнокровие?! А?! Нет, ты мне ответь, глядя прямо в глаза?!

– Честное слово, товарищ полковник, я был совершенно спокоен. Два выпивших дурака…

– Какая разница, какие они были, лейтенант! Был бы ты при девушке, то еще можно было понять твое рукоприкладство, а так нет! Не понимаю! Ты, Звягинцев, советский комсомолец и боевой офицер! Орденоносец! Как ты мог опуститься до уличной драки?!

– Мне что, их надо было пристрелить? Или вы считаете, что надо было убежать?

– Пристрелить! Убежать! Что ты как мальчишка?! Ты что, не понимаешь, что допустил важнейшее нарушение армейской дисциплины?! Ударил вышестоящего по званию офицера!

– Так не просто так, а за дело.

Глаза полковника стали злые и жесткие.

– Товарищ лейтенант!

Я подскочил со стула и стал навытяжку.

– За грубое нарушение воинской дисциплины – трое суток ареста!

– Есть трое суток ареста!

Полковник испытующе посмотрел на меня, но я смотрел на него честно и преданно. Мои актерские способности за эти годы значительно выросли, и теперь я, наверно, мог играть любые роли в заштатном театре какого-нибудь провинциального городка. Если он мне поверил, но только наполовину, так как был профессионалом, но когда начальник отдела продолжил говорить, то в его голосе уже не было стали:

– Сидеть будешь не на гауптвахте, а в казарме. Я отдам распоряжение, чтобы тебя там, в части, на довольствие поставили. Свободен, лейтенант!

Я не знал, что после моего ухода начальник отдела срочно попросился на прием к начальнику управления. Как и не знал, что на следующий день, ближе к вечеру, состоялся разговор, который стал новой поворотной точкой в моей судьбе.

– Товарищ комиссар, прибыл по вашему вызову, – выйдя на середину кабинета, вытянулся начальник отдела, вглядываясь в усталое лицо хозяина кабинета, при этом пытаясь понять, что он услышит. Хорошие или плохие новости его ждут?

– Садись, Степан Тимофеевич, – после того как полковник сел, хозяин кабинета тяжело вздохнул. – Тяжелый день сегодня выдался. Два совещания, а потом еще к наркому пришлось идти. Да. Да! Из-за твоего Звягинцева! Занозистый, скажу я тебе, оказался вопрос с твоим лейтенантом. Вроде бы все просто, тем более что сразу выяснилось, а затем подтвердилось, что не твой лейтенант драку начал. Вот только тот подполковник получил в Кремле самую высокую награду нашей Родины из рук товарища Калинина. И это еще не все! Он, оказывается, ходит в друзьях его сына, Василия Сталина! Как только об этом узнали некоторые излишне бдительные товарищи, то сразу попытались перевести обычную драку в акцию с политической подоплекой. Именно поэтому мне пришлось идти и лично просить товарища наркома за Звягинцева. Расписал его как героя. Рассказал, что он один из всей разведгруппы уцелел и ценные сведения передал командованию, за что лейтенанта к Красному Знамени представили. Он меня выслушал, а затем спросил: почему ваши люди по Москве болтаются? У нас что, война закончилась, и больше дел нет? Я ему говорю, что лейтенант только что вышел из госпиталя, а мне в ответ, причем сердито так: раз он такой герой, то ему место на фронте, пусть там подвиги совершает. Затем, идите, говорит. Только я вышел, как в приемной мне его порученец бумагу дает. Беру, а это уже готовый приказ: в течение суток вывести лейтенанта Звягинцева из состава сотрудников Четвертого управления НКГБ и отправить в распоряжение отдела кадров Западного фронта. Вот такие дела. Ну, чего смотришь?!

– Зачем, товарищ комиссар?! Зачем опытного разведчика отправлять на передовую, если он и так рискует жизнью в тылу врага? Ведь еще неизвестно, где хуже!

– Твоя правда, вот только с ней теперь к наркому пойдешь ты сам.

Полковник покачал головой.

– Не пойду, товарищ комиссар. Вот только жаль из-за пустяка такого человека терять. Для нас такие люди на вес золота, если можно так выразиться.

– Сделать ничего не могу. Я уже отдал приказ в кадры. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ комиссар!

К концу второго дня ареста меня в спортзале нашел дневальный и сообщил, что мне надо подойти в канцелярию.

– Зачем, Коробкин?

– Сообщение у них для вас есть, товарищ лейтенант.

Сполоснулся, затем оделся и неторопливо отправился в канцелярию.

– Для вас телефонограмма, товарищ лейтенант, – вытянулся до этого сидевший за столом сержант.

– Давай.

Взял листок. Прочитал: «Лейтенанту Звягинцеву. Вам завтра надлежит прибыть в отдел кадров, к 9 утра. Начальник отдела».

«Отдел кадров? Неужели… перевод?!»

Мысли по поводу моей дальнейшей судьбы у меня были разные, но подобного варианта развития событий даже не рассматривал, почему-то считая, что начальство меня отстоит. Без излишнего самодовольства я считал себя ценным сотрудником, да и начальник отдела в своем разговоре со мной дал это понять. Вот только почему-то на следующее утро я оказался ненужным здесь человеком, о чем говорило полученное мною направление в 33-ю армию Западного фронта.

ГЛАВА 2

Над головой начальника отдела контрразведки СМЕРШ 33-й армии Западного фронта висел портрет Сталина. Полковник был не один. На одном из стульев, стоявших по другую сторону стола, сидел майор. Перед обоими стояли стаканы с чаем и раскрытая коробка с папиросами, а рядом с ней пристроилась пепельница, сделанная из гильзы снаряда. Перед начальником отдела контрразведки армии поверх других бумаг картонная папка. Это, как нетрудно было догадаться, было мое дело. Войдя, вскинул руку к козырьку фуражки.

– Товарищ полковник, лейтенант Звягинцев прибыл для продолжения службы.

– Молодец, что прибыл. Знакомься. Это старший оперуполномоченный, майор Брылов. Он твой непосредственный начальник.

Майор встал. Он был среднего роста, но при этом имел мощные плечи и широкую грудь, на которой висели орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Лет навскидку сорок – сорок три. Глаза спокойные, но при этом цепкие и внимательные. На лице шрам, переходящий с щеки на подбородок.

«Боевой дядька», – почему-то сразу подумал я.

– Степан Трофимович, – представился он, протягивая мне ладонь.

– Звягинцев Константин Кириллович.

Руки мы жали явно не для знакомства, так как, судя по силе, с которой старший оперуполномоченный сжал мою ладонь, это была своеобразная проверка. Судя по всему, Брылов подобный прием уже не раз применял, потому что полковник, явно знакомый с таким испытанием, сейчас с интересом наблюдал за мной. Рука майора была словно из железа, поэтому мне пришлось очень сильно постараться, чтобы противостоять его нажиму и не дать расплющить мне пальцы. Спустя полминуты майор отпустил мою руку, и, удовлетворенно кивнув головой, с явным удовольствием сказал полковнику:

– Ничего не скажешь, крепок-то молодец. Сколько ему годков?

Хозяин кабинета усмехнулся и, не заглядывая в мое дело, сказал:

– Двадцать.

Майор неспешно сел, достал из коробки папиросу, закурил, а полковник тем временем кивнул головой на стоящий стул, сказал:

– Садись, лейтенант. Говорить будем.

Судя по всему, эти офицеры хорошо друг друга знали, уж больно домашняя обстановка была в кабинете. Вполне возможно, что они даже были хорошими друзьями, потому что полковник был такого же возраста, что и майор, только, может, чуть постарше. Лицо интеллигентное, умное. На груди два ордена. «Красная Звезда» и «Отечественной войны».

– Рассказывай, Константин Кириллович, как ты у нас оказался. Судя по твоему делу, ты хорошо воевал, да и награды сами за себя говорят. Характеристику тебе, скажу я так, отменную дали. Просто кладезь всяческих достоинств. И вдруг – раз! – отправляют в действующую армию. Что смотришь удивленно? – полковник постучал пальцем по папке с моим делом. – Тут говорится только о том, что ты избил двух вышестоящих офицеров из-за женщины. Подполковника и майора. Причем оба, насколько можно судить по бумагам, выгораживать себя не стали и признали себя зачинщиками. Хм. Обычно такое дело кладут под сукно и забывают о нем навсегда, а от тебя решили избавиться. Так в чем там было дело, лейтенант?

– Не избивал я их. Ударил по одному разу. Это первое. Подполковник был Героем Советского Союза и получил награду в Кремле из рук товарища Калинина. Это второе. Но это вы, наверно, уже знаете, а вот то, что подполковник был другом Василия Сталина, этого в деле нет. Это третье.

Об этом мне стало известно в беседе с начальником отдела, к которому я пошел, перед тем как явиться в отдел кадров. Услышав об этом, полковник и майор переглянулись, почти одновременно ухмыльнулись, но уже в следующую секунду их лица приняли прежнее выражение.

«Точно. Друзья-приятели», – сразу подумал я.

– Теперь понятно, а то мы гадать уже начали… Хм. Раз все ясно, поговорим об основных задачах, стоящих перед войсковой контрразведкой. Они заключаются в одной фразе: всемерно оказывать помощь командованию для обеспечения победы над врагом. Более конкретные задачи вам поставит товарищ майор, а заодно расскажет о вашем новом назначении.

– Обо всем мы поговорим, лейтенант, у меня, а вот насчет твоего направления скажу прямо сейчас. Ты направляешься на должность оперуполномоченного отдела контрразведки СМЕРШ по обслуживанию 174-й отдельной армейской штрафной роты.

Снова внимательные взгляды. Как отреагирует на эти слова наглый лейтенант, избивший вышестоящих офицеров?

«Все же сумели сунуть меня в дерьмо», – с некоторой обидой подумал я, после чего как можно равнодушнее поинтересовался:

– Что это значит: по обслуживанию?

– Это значит, что ты в постоянный состав офицеров штрафной роты не входишь, а являешься прикомандированным, хотя и будешь состоять в ней на всех видах довольствия. Ясно?

– Так точно, товарищ майор.

– В твоем деле отмечено, что ты владеешь двумя языками. Немецким и французским. Как хорошо?

– Немецкий язык – в совершенстве, французский – средне, так как у меня не было хорошей языковой практики, – секунду подумав, добавил: – Немного знаю английский язык. Сам его изучал.

– Да ты у нас знаток иностранных языков. Молодец! Теперь иди к полковнику Калите Трофиму Степановичу. Он у нас главный по политчасти. Ты комсомолец?

– Так точно, товарищ майор.

– Тогда к комсоргу загляни… Впрочем, Трофим Степанович сам тебя направит. Когда закончишь со всеми делами, жди меня у входа. Иди.

Я вскочил.

– Разрешите идти, товарищ полковник?!

– Идите.

Помимо обстоятельного разговора с подполковником, который явно знал, как я здесь оказался, мне пришлось выслушать много всего, но в основе его речи можно было выделить жесткое предупреждение: если нечто подобное повторится, то быть мне не офицером при штрафной роте, а рядовым в этой самой роте.

– Надеюсь, товарищ лейтенант, вы меня поняли в достаточной степени?!

– Так точно, товарищ подполковник!

Разговор с секретарем комсомольской организации был слабой копией с заместителем по политической части, после чего я был направлен в отдел политпропаганды, где получил кипу листовок и газет двухдневной давности, а затем отправился на вещевой склад. Нагрузившись полученным по аттестату обмундированием, я еще минут сорок сидел в ожидании майора и все думал о том, что жизнь меня качает словно маятник, из стороны в сторону. Неожиданно вспомнил о нашем разговоре с начальником отдела, когда тот обмолвился, что за меня просили на высшем уровне, но как видно… не судьба. Плетью обуха не перешибешь.

«Ладно. Что есть, то есть. Так, что я про штрафные роты знаю? Да почти ничего. Постоянный и переменный состав. Политзаключенных не брали. Уголовники? Вроде тоже нет. А так…. Самострельщики. Дезертиры. Предатели?.. Стоп. Как я сразу не подумал. А где прежний особист? На повышение пошел или…»

– Чего пригорюнился, лейтенант?!

Я вскочил. Передо мной стоял майор Брылов.

– Горюю о своем пропавшем отпуске, товарищ майор. Из двух недель всего лишь один день отгулял.

– Сочувствую, лейтенант. И сразу вопрос: за что тебе такой роскошный подарок сделали? Я, например, за последние два года о нем только слышал, но ни разу не видел.

– Удалось как-то живым вернуться из немецкого тыла. Ну и начальство на радостях наградило и дало отпуск.

– Так за это тебе «Красное Знамя» дали?

– Так точно.

– Хм. Пошли к госпиталю. Там полуторка нас ждет.

По дороге в госпиталь он мне рассказал, что уже неделю на их участке фронта не ведется никаких военных действий, что штрафная рота расположена в полуразвалившемся кирпичном заводике на окраине небольшого городка, и ее командир, капитан Чистяков, в общем, неплохой мужик.

В расположение дивизии мы поехали на полуторке, которая везла медикаменты и перевязочные материалы. Майор, как и положено большому начальнику, сидел в кабине, а мы со старшиной медицинской службы – в кузове. Когда машина остановилась, я спрыгнул, после чего старшина передал мне мои пожитки.

– Сейчас пойдем ко мне. Поужинаем. Чаю попьем. К себе завтра с утра пойдешь. Вернее, поедешь, – майор иронически оглядел все мои вещи, – а то, не дай бог, надорвешься. Заодно со старшим лейтенантом Васиным познакомлю. Через него шло формирование штрафников. Хоть молодой парень, да толковый, глядишь, чего и подскажет.

Мы уже пили чай, когда пришел старший лейтенант. Лет двадцать пять. Подтянутый, стройный, жилистый. Лицо серьезное. На груди две медали «За боевые заслуги».

Четко, по уставу, кинул руку к фуражке:

– Здравия желаю, товарищ майор!

– И тебе не хворать. Садись, Саша. Чай будешь? – по-домашнему встретил его Брылов.

– Спасибо, Степан Трофимович. Только чуть позже. Я так понимаю, что нового товарища надо в курс дела ввести?

– Правильно понимаешь, товарищ старший лейтенант. Знакомьтесь.

Я встал, протянул руку:

– Костя.

– Саша. И чего тебе, Костя, в Москве не сиделось? – спросил как бы просто так, а в глазах любопытство так и плещет.

– Меня просто попросили сюда приехать. Сказали, что товарищ Васин с работой не справляется. Надо ему срочно помочь. Я что? Надо, значит сделаем. Вот и приехал, – я сказал это с таким серьезным видом, что Васин невольно бросил взгляд на майора, а когда увидел на его лице улыбку, понял и расхохотался.

– Шутник.

Посмеялись, после чего Брылов сказал:

– Теперь по делу говорить будем. Начну я.

То, что он рассказал, мне совершенно не понравилось. Как оказалось, моей основной задачей была вербовка стукачей. На роту, по его словам, на основе полученного опыта по вербовке, мне должно хватить десятка информаторов, но чем больше удастся их навербовать, тем будет лучше для дела. Правда, тут же отметил он, главное не переборщить, выслушивая доносы.

– Нельзя сразу верить тому, что тебе говорят, а поэтому надо обязательно проверять сказанное по другим источникам. Это будет твоей первоочередной задачей, Звягинцев. Если ты будешь знать, что думают солдаты, то тогда сможешь вовремя пресечь противоправные действия. Теперь второе. Не сторонись, общайся с людьми. Говори с ними, интересуйся их делами. Хоть за ними и вина большая есть, но они наши, советские люди, так что помни об этом всегда, лейтенант. Еще вот что. У тебя там особый, тяжелый народ, поэтому спуску не давай, но при этом соблюдай меру. Понимаешь?

– Иначе могут в спину выстрелить?

– Соображаешь. Было и такое. Теперь третье. Это членовредительство. К сожалению, «самострелы» у нас, пусть не так часто, но встречаются, поэтому после боя ты лично должен осмотреть раненых. В основном это касается ранений в конечности. Так что только после твоего заключения врачам разрешается обеззараживать раны и накладывать повязки.

– Хорошо хоть, в задницу заглядывать не придется.

Васин рассмеялся, а майор усмехнулся краями губ, но глаза остались строгие, тем самым говоря, что шутку он принял, но сейчас не дружеские посиделки, а служебный разговор.

– Отставить смешки. Старший лейтенант, поясните своему товарищу, что ему надо знать о переменном составе штрафной роты.

Старлей оказался внимательным, дотошным и цепким к мелочам контрразведчиком, при этом он умел коротко и четко обрисовать характер человека. Так я узнал, что большая часть штрафников прибыли из различных армейских частей Западного фронта. По большей части они попали сюда из-за пьянок и драк, по меньшей части – за воровство и трусость. Среди них оказалось четверо разведчиков. Трое из них не смогли вытащить из «поиска» своих убитых и раненых товарищей и поэтому пошли под трибунал.

– А один разведчик, старшина Самохвалов, попал под трибунал за то, что его послали в тыл, получать «наркомовские». Получил тот канистру с водкой, а на обратном пути заглянул к знакомой санитарке из медсанбата. Пока они там шуры-муры разводили, канистру кто-то и увел. Должностное преступление налицо, но при этом Самохвалов разведчик заслуженный, «языков» не раз притаскивал, награды имеет. По этому случаю даже специальное заседание трибунала состоялось: лишать его орденов или их оставить? Решили оставить. Или взять Сошкина Илью Трофимовича. 49 лет. Колхозник. Служил в обозе артиллерийской бригады. Стоял на посту и, видно, задремал, а какая-то паскуда взяла и свела коня. Есть еще в роте полтора десятка узбеков из 97-го стрелкового полка. Когда их подняли в атаку, они просто попадали на землю, руками головы закрыли – и все! Как их ни пытались поднять, пинками и угрозами, ничего не получилось. Командир полка, недолго думая, прислал всех к нам. Есть еще бывший курсант авиационного училища Кузькин Максим. Пока учился, все эти полгода воровал у своих ребят, пока эту суку за руку не поймали. Из особого дерьма – пяток воров и с десяток дезертиров. У меня на них всех бумаги есть. Там все расписано. Фамилия, краткие данные и состав преступления. Завтра поедешь, я тебе ее отдам. М-м-м… В общем и целом – это всё.

Свое отношение к будущей службе я мысленно выразил одним словом: дерьмо!

– Спасибо, – поблагодарил я Васина, а сам подумал, что мне надо отсюда делать ноги. Вот только, как и куда, об этом надо было хорошо подумать.

– Тут вот еще какое дело, Костя, – снова заговорил майор. – Ваша штрафная рота через трое суток уйдет на передовую, так что времени на знакомство у тебя в обрез. Командир роты – хороший мужик. Фронтового, как и пехотного, опыта у тебя с гулькин нос, поэтому первое время держись его и понапрасну не геройствуй. А то был тут до тебя один… Николай Ястребков. Молодой, горячий, вот его и потянуло на подвиг. Один из взводных погиб в самом начале атаки, так он людей возглавил и получил… две пули в живот. Еще живого в госпиталь привезли. Уже там умер, на операционном столе.

– Какой из меня герой, товарищ майор…

– А ордена и медали за что тогда получил? – перебил меня Васин, усмехаясь. – За красивые глаза?

– Да я даже не знаю. Может, и за красивые глаза. Я же все это время в тылу отсиживался.

– Как в тылу?! – старший лейтенант резко повернул голову к майору. – Вы же мне сами сказали, Степан Трофимович, что присылают боевого офицера!

У того сначала губы задергались от смеха, потом он не удержался и рассмеялся во весь голос.

– Он… правду… Ха-ха-ха! Говорит… Только он… в немецком тылу сидел! Ха-ха-ха!

Не успел я прибыть в расположение и доложиться командиру роты, как тот меня с ходу огорошил:

– Вовремя прибыли, лейтенант. Мы уже завтра выступаем. Чистяков Николай Васильевич.

– Звягинцев. Константин. Уже завтра? Мне сказали, что через трое суток…

– Вчера вечером я тоже так думал. Что у вас за тюк?

– В политотделе дали. Листовки и газеты.

– Замполиту Семечкину отдадите. Он сейчас придет. Садитесь. Расскажите о себе.

Во время моего короткого рассказа капитан несколько раз кивал головой, словно отмечал наиболее важные для себя детали. Так оно и было на самом деле.

– Вот что я скажу тебе, лейтенант. Фронтового опыта у тебя нет, да тебе он вроде как и не нужен. В атаку тебе не ходить, а вот с людьми постарайся найти общий язык. Это тебе необходимо, поверь мне. Народ у нас тут разный, дерганый и резкий, с пол-оборота завестись может, поэтому гайки закручивай по всей строгости, но только не сорви резьбу. Помни постоянно, что они наши советские люди, которым Родина дала еще одну возможность искупить свою вину. Кровью. А кому и смертью. Ты, в первую очередь, об этом должен помнить. Жаль, что времени у тебя на знакомство с людьми совсем нет, а с другой стороны и хорошо! Никто на тебя зла не затаит. Вот вроде и все. Штрафники сейчас на занятиях, а вечером построение будет, я им тогда тебя и представлю.

– Я тут кое-что для знакомства захватил. Вы как?

– Узнаю руку Степана Тимофеевича, – усмехнулся капитан. – Вот где настоящий мужик! Кстати, он родом из сибирских казаков. Не знал? А насчет застолья придется погодить… Хотя у тебя что, водка или самогон?

– Водка.

– Тогда ничего. Тогда можно.

С офицерами роты, за исключением политработника – старшего лейтенанта, которому передал агитационную литературу, я познакомился только вечером, когда они вернулись с учебных занятий, проводимых с солдатами. Все командиры были молодыми парнями, правда, в большинстве своем успевшими прослужить кто полгода, кто год. Из необстрелянных было только два младших лейтенанта, выпускников ускоренной школы командиров. Саша Капустин и Вася Сысоев, прибывшие в часть неделю назад, купились на льготы, которые им пообещали по прибытии в дивизию. Один месяц службы – за шесть (в обычных строевых частях месяц – за три), двойной денежный оклад, досрочное присвоение званий и много всего другого. Сначала разговор крутился вокруг меня и моих наград, потом, когда приняли по третьей, перешел на женщин, а уже затем все принялись обсуждать самую животрепещущую для них тему. Куда их бросят?

Мне кое-что уже было известно о положении, в котором находились войска Западного фронта. Несколько сорванных наступлений и понесенные при этом большие потери говорили о многом, а значит, и о том, что мест, где надо выправлять положение, много. Именно поэтому, сидя за столом, разомлевшие от водки офицеры сейчас говорили (гадали) о том, куда нас пошлют. Направлений было столько, что даже опытный командир роты Чистяков не знал, куда их бросят, хотя при этом большинство из них почему-то было уверено, что нас бросят на штурм большого села. Синявино. Именно там фрицы за последние три дня уже две атаки наших войск отбили. Мы бы сидели и дальше, благо у лейтенанта Овсянникова оказался в заначке спирт, но командир разогнал всех спать.

Трещали подброшенные поленья в печках-буржуйках, и едва было слышно, как шумели на ветру сосны. В офицерском бараке установилась тишина. Несмотря на выпитую водку и усталость, сразу заснуть мне не удалось. Не нравилось мне мое положение – и все тут! До этого времени моя жизнь в большей или меньшей степени меня устраивала. Работа в группе Камышева давала определенную свободу действий и возможность проявить инициативу, да и методы ведения войны были несколько схожи с теми, что мне пришлось вести в свою бытность наемником. К тому же война не напрягала, так как была для меня своего рода работой, которую я знал и умел хорошо и качественно выполнять. Еще мне здорово повезло с командиром, который, в отличие от многих других офицеров, был самым настоящим профи, успевшим повоевать в Испании и Финляндии. Вот только все разом поменялось, и я оказался на передовой, причем вынужденный заниматься не своим делом. Хотя некоторые товарищи считали, что я еще хорошо отделался, мне самому так не казалось. Устав никто не отменял, но отправлять профессионала на фронт, а я считал себя таким, было то же самое, что забивать микроскопом гвозди. Обычно я держал эмоции в узде, но теперь чувствовал, что сложившаяся ситуация больно ударила по моему самолюбию.

«В принципе, со мной сейчас сделали то же самое, что и с нашей группой. Если там нас, профи, послали на смерть под видом совершаемого подвига, то теперь из меня хотят сделать… нечто вроде… ассенизатора при куче отбросов. Обидеть меня нелегко, а вот разозлить… А! Как был чужим среди своих, так им и остался. Ладно, сначала осмотримся, а потом буду решать, что делать».

Хотя хмурые, черно-серые тучи висели прямо над головой, дождя не было. Не выспавшийся, так как не мог долго заснуть, я стоял и смотрел на штрафников, ежившихся на сыром и холодном ветру, при этом ловя на себе их ответные взгляды.

– Строиться!!!

После команды штрафники наспех делали по две-три короткие и быстрые затяжки, и торопливо становились в строй, возбужденно перешептываясь, гадая о том, куда их пошлют.

– Отставить разговоры! – послышалась команда.

Спустя десять минут капитан Чистяков, получив рапорты командиров подразделений об их готовности, подал отрывистую команду:

– Справа по четыре! Вперед – марш!

Колонна тронулась. Обогнув развалины кирпичного заводика, рота вышла на залитую жидкой грязью проселочную дорогу. Все время нас гнали ускоренным маршем, и только дважды были сделаны короткие остановки. Люди шли, оскальзываясь в жидкой грязи, тихо чертыхались, а когда ударил проливной дождь, уже я принялся материться. Про себя. Когда мы прибыли на место, многие штрафники, особенно люди в возрасте, после команды «Стой!» просто садились на мокрую землю, хрипя и тяжело дыша. Не успел я оглядеться по сторонам, как увидел, что в сгущающихся сумерках к нам со стороны бараков идет группа людей. Только когда они подошли поближе, стало видно, что это два офицера и несколько сержантов. К ним навстречу сразу пошел наш капитан, а после короткого разговора, повернувшись, скомандовал:

– Командирам подразделений развести людей по землянкам, после чего собраться в штабном бараке! Лейтенант Звягинцев, идите сюда!

Сержанты-квартирьеры, не теряя времени, повели подразделения штрафников к месту их расположения. Как мне потом стало известно: с жильем нам сильно повезло. Оказалось, что до недавнего времени эти землянки занимала войсковая часть, два дня тому назад ушедшая на передовую. В чахлом мелколесье и кустарниках по обе стороны дороги прятались рубленые служебные бараки и добротные солдатские землянки, которые теперь использовались для размещения подтягивавшихся к фронту подразделений.

Я подошел к офицерам. Майор и капитан. Только я кинул ладонь к фуражке, как майор заговорил первый, не дав мне отрапортовать:

– Костромин, забирай своего лейтенанта, а я с командиром роты – в штаб.

Перед входом в барак мне была вручена длинная щепка, которой я счистил со своих сапог полкилограмма жидкой грязи, после чего капитан показал мне на стену, где была прибита доска с крючками. Вешалка. С большим удовольствием снял вслед за хозяином тяжелую, отсыревшую шинель и повесил ее на крючок. Только успел развернуться, как наткнулся на удивленный взгляд и неожиданный вопрос:

– Тебя откуда перевели к нам, лейтенант?

– Четвертое управление НКГБ.

– М-м-м… И каким ветром такого героя-орденоносца к нам занесло?

– Попутным, товарищ капитан.

Тот покачал головой:

– Ну-ну. Значит, я так понимаю, в нашем деле ты ни ухом, ни рылом. Курсы?

– Нет. Прямо направили в действующую армию, а затем в штрафную роту.

– Я так понимаю, что ты по немецким тылам ходил.

– Вроде того, – неопределенно ответил я.

– Понятно. Тебя хоть немного просветили, чем заниматься будешь?

– Со мной беседовали майор Брылов и старший лейтенант Васин.

– Тогда будем считать, что курсы переподготовки ты прошел. Я так понимаю, что немецкий язык ты знаешь?

– Знаю.

Капитан задумался, потом вскинул на меня глаза, словно впервые увидел:

– О, черт! Не представился. Заместитель начальника контрразведывательного отдела дивизии. Костромин Сергей Васильевич.

– Звягинцев Константин Кириллович.

– Садись, лейтенант. Сейчас чай пить будем и разговоры разговаривать.

С наслаждением сел, радуясь теплу и сухости. Хозяин быстро залил заварку горячим кипятком, придвинул один из стаканов мне, потом достал из стола блюдечко с колотым сахаром и две пачки печенья, после чего крикнул:

– Коломиец!

Дверь открылась, и на пороге вырос солдат.

– Ужин тащи лейтенанту.

– Есть!

Спустя несколько минут передо мной стояла полная миска каши с тушенкой и толстый ломоть хлеба. При виде еды я чуть слюной не захлебнулся. Капитан чуть улыбнулся, увидев, с какой скоростью я замахал ложкой, после чего сказал:

– Ты ешь-ешь, а я тебе пока про обстановку расскажу.

Когда он закончил краткий рассказ, начиная с нюансов моей новой службы и кончая положением на фронте, я все съел, допил чай с печеньем и стал чувствовать себя, если можно так сказать, довольным жизнью человеком.

– То, что ты прямо сейчас прибыл, это хорошо. Надо оформить передачу трех твоих штрафников в дивизионную разведку, под ответственность начальника дивизионной разведки, майора Ершова.

– Разве так можно? – удивился я.

– Нет. Но… Лучше я тебе все расскажу, меньше вопросов будет. Ершов у нас язвенник. Ну и скрутило его недавно, попал в госпиталь. А его заместитель, бывший штабной офицер, в свое время окончил курсы переподготовки и был направлен к нему замом, остался за него. Именно он отправлял разведчиков в поиск, которые потом у тебя в штрафной роте оказались. Когда поиск сорвался, он испугался, взял и бумагу на разведчиков накатал. Дескать, они виноваты, товарищей на нейтралке бросили, а сами сбежали. Дело у следователя вопросов не вызвало, так как разведчики свою вину признали, и поэтому их сразу сунули в штрафную роту. Через несколько дней Ершов вернулся в дивизию. Узнал про эту историю, первым делом набил морду своему заместителю, потом попробовал вернуть своих разведчиков. Вот только у нас вход – копейка, а выход – рубль. Может, этим дело и закончилось бы, только вот наше командование готовит наступление, а у немцев неожиданно были замечены какие-то хитрые перемещения в тылу. Срочно понадобился «язык», причем не унтер с передовой, а офицер из штаба. Узнав об этом, майор Ершов пошел к комдиву с рапортом, в котором сказано: дескать, «языка» с него требуют, а в поиск отправлять некого, так как трое его самых опытных разведчиков сейчас находятся в штрафной роте. На его счастье, в это время в штабе находился член военного совета фронта, прибывший к нам с инспекцией. Узнав об этом, он дал разрешение: взять трех штрафников-разведчиков в поиск, а если сумеют притащить нужного «языка», то это дело им зачесть и вернуть в свою часть.

– Ясно. Так что за бумагу писать нужно?

– Да я уже написал. Тебе осталось только переписать своим почерком и подпись поставить. Теперь следующее. Знай, что ответственность, если что-то пойдет не так, ляжет на всех.

– Почему?! За них теперь майор Ершов будет отвечать.

– Да потому что есть особый циркуляр, согласно которому отправлять штрафников в тыл врага категорически запрещено. Вдруг сбегут? Кто отвечать будет? В первую очередь, конечно, майор Ершов, но при этом нас с тобой точно не забудут.

– Так вроде все согласовано наверху? Или я что-то не понимаю?

– Похоже, не понимаешь. Если эти трое не вернутся, то майор Ершов первым пойдет под трибунал, но следователи, которые будут заниматься этим делом, обязательно спросят меня: если вы знали про циркуляр, то почему допустили подобное? Как вы, опытный контрразведчик, не сумели разглядеть в них врагов? И так далее. То же самое ждет тебя, лейтенант. Те же вопросы. Так что ты уже сейчас думай, как на них отвечать будешь.

«Интересное дело, получается…» – но додумать мне не дала неожиданно открывшаяся дверь.

В комнату вошел подполковник. Капитан нахмурился, но уже в следующую секунду вскочил, вытянулся, а за ним следом я стал по стойке «смирно». Судя по застывшему лицу капитана, гость был незваный и… опасный.

– Товарищ подполковник… – начал докладывать он, но сразу был остановлен небрежным жестом, после чего тот прошел к столу, на ходу осмотрелся, потом прошелся быстрым и цепким взглядом по капитану, а потом по мне. Неожиданно взгляд задержался на моих наградах, при этом что-то мелькнуло в его глазах. В свою очередь, я насколько мог, попробовал проанализировать его личность. Лет сорок. Подтянутый, плечистый. Лицо каменное, глаза холодные, ничего не выражающие, словно у змеи. Его уверенность говорила о больших полномочиях. Вывод: опасный во всех отношениях человек.

Подполковник повернулся к хозяину кабинета, достал красное удостоверение СМЕРШ.

– Подполковник Быков. Из ОКР наркомата внутренних дел. Вам, капитан, должны были обо мне доложить!

– Так точно, товарищ подполковник! Получил приказ оказывать вам всяческую помощь!

– Вот и хорошо. А вы кто? – вдруг неожиданно повернув ко мне голову, спросил меня подполковник.

– Лейтенант Звягинцев. Назначен оперуполномоченным ОКР СМЕРШ в отдельную армейскую штрафную роту.

– Орден Красного Знамени за что получил?

– За успешное выполнение боевого задания в тылу противника! – отчеканил я.

– Четвертое управление?

– Так точно!

– Когда прибыли в расположение дивизии?

– Вместе со штрафной ротой, товарищ подполковник. Час назад.

– Свободны, лейтенант!

– Есть!

Натянув сырую шинель, я вышел под моросящий дождик в кромешную темноту. С трудом нашел барак, который определили для офицеров штрафной роты. К моей большой радости, в нем было так же сухо и тепло, как у капитана-контрразведчика. По углам стояли две печки-буржуйки, раскаленные докрасна, а в шаге от двери лежали заготовленные дрова, сложены в небольшую поленницу. Парни, собравшись в группу, сейчас что-то оживленно обсуждали. Стоило им увидеть меня, как раздались веселые возгласы. Только успел снять шинель и отчистить от грязи сапоги, как вспомнил, что не забрал бумагу, которую мне надо переписать.

«Хрен с ним! Всё завтра!»

– Звягинцев! Костя! Есть новости?! Чего тебе твое начальство сказало?!

Я присел на топчан, сделал серьезное лицо и сказал:

– Трех штрафников, которые разведчики, переводят обратно в разведку.

Если на остальных лицах проступило явное удивление, то командир роты только усмехнулся. Он, похоже, уже эту новость знал, но промолчал. Не его это дело, понятно. Сразу посыпались вопросы, на которые я быстро ответил, затем спросил сам:

– А у вас какие новости?

У парней было две новости. Штурмовать рота будет поселок Синявино, как они и раньше думали. Меня удивило только одно: им в смертельный бой идти, а они радуются этой новости, но спустя какое-то время понял, что не новости радуются, а какой-то непонятой мной определенности в их судьбе.

«Какая вам, к черту, разница, где вас убьют. Под Синявино или какой-нибудь другой деревне».

Зато вторая новость стала для меня неожиданностью, хотя бы потому, что в первую очередь ее было положено знать мне по роду службы, а не офицерам штрафной роты. Оказывается, прошедшей ночью был вырезан передовой дозор. Следы двух человек от окопов вели на нейтральную полосу, в сторону немцев.

«Хм. Теперь понятно, почему здесь появился подполковник из ОКР. Но зачем присылать человека из Москвы? Своих, что ли, мало? Или это дело… не их масштаба. Как-то слишком быстро он здесь появился, словно по их следам шел. М-м-м… Значит, произошло что-то крайне важное. Впрочем, не буду себе этим голову забивать. Не мое это дело. Не мое».

Вскоре усталость взяла свое, и я заснул почти сразу, как только голова коснулась изголовья топчана. Вот только выспаться всласть мне не дали, так как я очнулся от того, что меня кто-то тряс за плечо и тихонько бубнил одно и то же:

– Товарищ лейтенант. Товарищ лейтенант. Товарищ…

Открыл глаза. Передо мной стоял Коломиец, ординарец капитана-контрразведчика, с фонариком в руке.

– Здесь я, – зло буркнул я. – Чего надо?

– Вас капитан Костромин к себе требуют.

– Сколько времени?

– Около часа ночи.

Я матерно выругался, правда, про себя. Сел, после чего натянул сапоги, надел так и не просохшую шинель, после чего вышел вслед за солдатом в сырую и холодную темень. Пока мы шли, с меня слетели остатки сна, после чего я стал анализировать неожиданный и срочный вызов. Так как меня здесь знали считанные люди, то я остановился на подполковнике из Москвы, из-за его непонятного внимания к простому лейтенанту. Не постучавшись, толкнул дверь, но стоило мне переступить порог, как понял, что мои предположения оправдались на сто процентов. Капитана не было, а за его столом сидел подполковник Быков. Напротив него оседлал табурет незнакомый мне старший лейтенант с тонкой папочкой в руке. Оба в упор смотрели на меня.

– Товарищ подполковник…

– Проходи, лейтенант. Времени нет, поэтому перейдем сразу к делу. Садись.

Я сел на свободную табуретку.

– Ты знаешь, что прошлой ночью двое предателей ушли к немцам?

– Так точно. Знаю.

– Их надо найти.

Его слова заставили меня лихорадочно просчитывать неожиданное задание, которое мне собрались поручить.

«Найти! Легко сказать. А как это сделать? И почему я? Впрочем, чего гадать? Посмотрим, что он дальше скажет».

Подполковник, видимо, ожидал моего удивления и вопросов, которыми я его должен был засыпать, но, не дождавшись, невольно переглянулся со старшим лейтенантом и снова посмотрел на меня.

– Вы не удивлены?

– Удивлен. Просто жду объяснений.

– Ваша выдержка соответствует данной вам характеристике по прежнему месту службы. Очень хорошо. То, что вам будет поручено, является важной государственной тайной. Я прибыл сюда по личному распоряжению наркома внутренних дел товарища Берии, – этими словами он предупредил меня, что я теперь буду делать только то, что он прикажет, и это без каких-либо возражений. – Мошкин.

Старший лейтенант открыл папку, достал лист бумаги и, ни слова не говоря, протянул мне. Я быстро пробежал глазами текст. Это была подписка о неразглашении государственной тайны, в конце которой стояла сноска, говорившая о том, что если я нарушу запрет, то меня поставят к стенке. Когда я подписал бумагу и положил перед ним, взгляд у подполковника Быкова, которым он смотрел на меня, был холодный, безразличный и смертельно опасный. Такой бывает взгляд у снайпера, глядящего на цель через оптический прицел.

Вдруг в дверь постучали, после чего на пороге появился незнакомый мне человек в маскхалате.

– Товарищ подполковник…

– Проходи. Знакомься. Вот с ним в тыл пойдешь.

Незнакомец был крепок и широк в плечах. Взгляд внимательно-изучающий. Подошел ко мне. Я встал.

– Василий.

– Костя, – в тон ему ответил я.

Мужчина усмехнулся, потом бросил взгляд на подполковника. Тот коротко бросил:

– Садись. Мошкин.

Старший лейтенант достал из папки две фотографии и подал мне.

– Это фотографии предателей. Смотрите и запоминайте, – впервые я услышал голос старшего лейтенанта.

– Запомнил, – но только успел отдать фото, как он мне вручил еще одну фотографию. С нее на меня смотрел полковник немецкой армии.

– Это полковник абвера Густав фон Клюге, – прокомментировал этот снимок уже подполковник. – Именно с ним предатели должны встретиться. Теперь о задаче, которая перед вами стоит, лейтенант. Вам необходимо сопровождать и выполнять приказы товарища Василия. На все время задания он становится вашим командиром.

– Приказ понял, товарищ подполковник.

– Прямо сейчас вас переправят через линию фронта. Что вам нужно?

– Немецкая форма и соответствующие документы. Товарищ Василий знает немецкий язык?

– Знает. Идите. Вас проводят.

За дверью меня ждал незнакомый мне сержант, который уверенно повел меня в темноте по липкой, жидкой грязи, которую я уже начинал ненавидеть. Спустя час, переодетый в немецкую форму и маскхалат, с немецким автоматом за спиной, я вместе с товарищем Василием стоял в траншее рядом с группой разведчиков. Кроме них был командир роты Сапелов и начальник дивизионной разведки майор Ершов. С ними меня познакомил капитан Костромин, стоявший вместе с ними, а вот Быкова среди них не было, зато был старший лейтенант Мошкин. Командир разведчиков, который, так же как и я, получил неожиданный приказ: умереть, но доставить этих двух человек в тыл фрицам живыми и невредимыми, был излишне напряжен. Его можно было понять. Просто так, без подготовки, взять и перевести людей через нейтральную полосу. Подойдя к нам, он сразу спросил:

– В поиск раньше ходили?

Мы оба покачали головой. Нет. Не ходили. Было видно по его глазам, что наши ответы не сильно порадовали офицера-разведчика.

– Ладно, – сердито процедил он сквозь зубы. – Тогда скажу вам одно: слушать мои приказы беспрекословно. Выступаем.

Переход через нейтральную полосу был для меня не в новинку, но все это касалось только сознания, а не тела, которое автоматически напрягалось, стоило взлететь осветительной ракете или немецкому пулемету дать отрывистую, лающую очередь. Все это заставляло меня вжиматься в мокрую землю и дрожать каждым нервом от холодного и липкого внутреннего страха, накатывающего каждый раз. В какой-то момент немцы то ли заметили нас, то ли это была случайная очередь немецкого пулеметчика, но она достигла цели. Непроизвольный вскрик получившего пулю разведчика сделал свое дело. В небо полетели осветительные ракеты.

– Назад! Уходите! – закричал нам офицер-разведчик. – Мы прикроем!

Мы, не раздумывая ни секунды, кинулись бежать. Немцы, сосредоточив огонь на разведчиках, не сразу поняли, что от группы отделились два человека, которые сейчас бегут к своим траншеям. Именно эта минута или полторы дала нам возможность избежать пули в спину. Разведчикам повезло намного меньше. Как я узнал позже, из шести разведчиков только двое, раненые, приползли к нашим окопам спустя два часа, остальные остались лежать на нейтральной полосе. Не успел я оказаться в окопе, как меня и товарища Василия сразу потащили по ходу сообщения, уводя из опасной зоны. Пули то и дело свистели над нашими головами, а спустя еще десять минут мы сидели в блиндаже командира роты. Начальника дивизионной разведки здесь не было, зато был один из тех, кто организовал эту авантюру. Старший лейтенант Мошкин.

– Как вы? – спросил он.

Я пожал плечами, а товарищ Василий ответил вопросом на вопрос:

– Быков знает?

– Так точно. Он ждет у себя, а вас, лейтенант, мне приказано определить на ночлег, до особого распоряжения товарища подполковника.

«Это понятно. Меня, как хранителя военной тайны, сейчас фиг куда выпустят. При себе держать будут».

– Мне надо переодеться.

– У меня приказ. Идемте.

– Полковник, вы допустили непростительную ошибку! Вы должны были взять этих людей! Взять сразу, как только они покинут Москву! Что вы можете сказать в свое оправдание?! – хозяин кабинета уперся бешеным взглядом в своего подчиненного.

– То, что говорил раньше, товарищ комиссар! У нас в управлении сидит предатель! Они были предупреждены, после чего поменяли маршрут. К тому же их вели люди Берии. Столкновение с ними сразу бы нас выдало.

– Люди Берии? Вы мне об этом не докладывали. Почему?

– Только вчера мне стало это окончательно ясно, товарищ комиссар! Потом надо было проверить, так ли это. В этом деле нам нельзя ошибаться.

– Да! Ошибаться нельзя! Но и времени у нас нет! Если хотя бы часть документов… Ты что, не понимаешь, что произойдет, если всплывут эти документы! Не понимаешь, да?! В самый разгар войны!

– Прекрасно все понимаю, товарищ комиссар, вот только спешка ни к чему хорошему не приведет. К тому же не мы одни в таком подвешенном состоянии.

– В подвешенном состоянии? Как ты изящно выразился! Да нас не только подвесят, но и распнут, как того Христа!

Хозяин кабинета, находясь в крайнем возбуждении, сначала резко вскочил, но спустя секунду снова сел, наклонился, задвигал ящиками стола, затем поставил на столешницу початую бутылку коньяка и стакан. Набулькал сначала половину стакана, секунду подумал и долил, потом взял стакан и одним махом опрокинул себе в рот. Пару минут сидел, потом поднял глаза на своего заместителя:

– Коротко расскажи мне, как обстоят дела на сегодняшний день.

– Я думаю, что ни американцы, ни англичане архива не получат. Те, у кого сейчас архив, предложили бумаги американцам, видимо, только с одним расчетом: узнать его цену. Они прекрасно знали, что сделку им до конца не довести, так как каждый посольский работник у нас под строгим надзором. Еще один шаг – и они бы засветились, и они решили затаиться, а теперь вот снова выплыли, но уже в связи с немецкой разведкой. Этот вариант был нами просчитан, хотя, честно говоря, я в него не сильно верил, но судя по всему, немцы сумели им предложить столько, что те откинули всякий страх. К этому могу еще добавить следующее. Люди Берии активно занимаются этим делом и идут на шаг впереди нас. Не сегодня, так завтра к этому делу подключится контрразведка. Переход, а затем прибытие людей Берии – все это было у них на виду, поэтому обязательно заинтересуются.

– У Берии кто этим вопросом занимается?

– Подполковник Быков.

– И как у них дела?

– Собирались отправить в тыл к немцам по горячим следам майора Васильева, доверенное лицо Быкова, и лейтенанта Звягинцева. Он наш бывший сотрудник. Но судя по последним данным, заброска в тыл по горячим следам им не удалась.

– Этот Звягинцев, он что теперь… – хозяин кабинета сделал многозначительную паузу.

– Нет, товарищ комиссар, не переметнулся. Насколько я могу судить о сложившейся ситуации, лейтенант оказался там чисто случайно. Его как оперуполномоченного СМЕРШа придали штрафной роте.

– За что? – лаконично спросил хозяин кабинета.

– Набил морды подполковнику и майору. Судя по полученным сведениям, лейтенант прирожденный диверсант и разведчик, только поэтому его не отправили рядовым в штрафную роту.

– Хм. Мы его можем использовать?

– Скорее нет, чем да. Вполне возможно, что он обижен на свой перевод. Парень молодой, к тому же, судя по его характеристике, у него независимый и упрямый характер, при этом хладнокровен, не теряет головы в опасных ситуациях, не боится крови.

– Да-а, – задумчиво протянул хозяин кабинета, – так мы и теряем специалистов, а потом кричим, что нет профессионалов. Ладно. Что мы можем сделать, чтобы повернуть ситуацию в свою сторону?

– У нас сейчас осталось две зацепки, товарищ комиссар. Вычислить предателя у нас в управлении и попробовать действовать через него. Еще можно попробовать через штаб партизанского движения связаться с партизанским отрядом… Хотя нет. Так мы проявим себя.

Комиссар задумался. Может, плюнуть на все и выйти из игры? Еще не поздно. Вот только он твердо знал, что под него копают. Причем давно и глубоко. Исчезновение двух его агентов говорило о многом, зато если он найдет и представит хоть часть этого архива Сталину, то ему никакие враги будут не страшны.

«Правда, есть и другой вариант. Меня очень быстро уберут. Но кто мне мешает в этом случае подстраховаться?»

– Ищи крысу! Даю добро на ВСЕ твои действия! Ты меня понял?!

– Так точно, товарищ комиссар!

ГЛАВА 3

Немецкая разведка не зря ела свой хлеб. Сначала немецкая артиллерия довольно точно ударила по дальним объектам – танковому корпусу и двум пехотным дивизиям, которые были сосредоточены в ближнем тылу для прорыва, нанеся технике и человеческому составу армейских частей серьезные потери, после чего стала основательно перепахивать две передние линии обороны. Здесь к пушкам присоединились минометы, после чего немецкая пехота, под прикрытием танков и бронетранспортеров, кинулись в атаку, и вскоре в первой линии траншей закипел рукопашный бой, который продолжался недолго, сыграли свою роль неожиданность и мощный артобстрел. Уже с большим трудом была захвачена вторая линия обороны, после чего немецкие танки и пехота под прикрытием артиллерии, продолжавшей обстреливать наши тылы, ударили по нашим войскам. Потеря связи между частями, случайная гибель командира и ряда офицеров пехотной дивизии (один из снарядов угодил прямо в штабной барак) внесли хаос и сумятицу в полки и подразделения. Сейчас был не 41-й год, когда бойцы и командиры бежали в панике, а конец 1943-го, поэтому даже сейчас, находясь в невыгодном положении, фашистам преградили путь. Ценой крови, мужества и силы духа русских людей, которые бросались с гранатами под танки, выкатывали пушки на прямую наводку, стреляя в упор по вражеской бронетехнике, отстреливались до последнего патрона, но не отступали. Видя это, немецкие генералы кинули в прорыв свежую моторизованную дивизию и полк самоходных артиллерийских установок, благодаря которым германские войска вырвались на оперативный простор, сумев углубиться где на десять, где на двенадцать километров, сведя к нулю все разработанные планы по наступлению на этом участке фронта. Бесполезную попытку остановить гитлеровцев попробовал командир бригады, стоявшей в резерве, но был просто смят и раздавлен ударом железного кулака.

Авиация бездействовала уже несколько дней по причине плохой погоды, поэтому рассчитывать на ее поддержку не имело смысла, как и на дальнобойную артиллерию. Чтобы остановить немецкие части, были срочно переброшены и вступили в бой резервы от соседей. После ожесточенного боя на новой линии обороны установилось шаткое затишье. Обе стороны, не теряя времени, лихорадочно закреплялись на захваченных позициях, при этом настороженно следя за действиями противника. Наш главный штаб и разведывательное управление, проводя совещания, пытались понять, как немцы сумели не только прорвать нашу оборону, но и сорвать тщательно планируемое наступление. Из Ставки для проверки была быстро сформирована и послана комиссия, чтобы разобраться на месте с теми, кто мог допустить подобный провал.

Дикий грохот не только разбудил меня, но и заставил мгновенно вскочить на ноги. По нашим позициям била немецкая артиллерия. Напротив меня судорожно пытался попасть в сапог старший лейтенант, спавший напротив меня. Я его прозвал «битюг». Длинное лицо, напоминавшее лошадиную морду, широкие плечи и выпуклая грудь, говорящие о большой силе. Он был один из трех офицеров в помещении, куда меня определили на постой, а вернее – под охрану. Кроме «битюга» здесь ночевали Мошкин и еще лейтенант, из команды Быкова. Сейчас все трое лихорадочно одевались, мне же нужно было только надеть сапоги, так как вчера, уставший до предела, я улегся спать, почти не раздеваясь. Надевая сапоги, я одновременно пытался понять, что это: просто артиллерийская пристрелка или предвестник наступления. Среди московской группы царила растерянность, сейчас она хорошо отражалась на их лицах. Они не понимали, что происходит, впрочем, так же как и я.

– Что это?! – спросил Мошкин.

– Немцы стреляют, – подал голос лейтенант, натягивая шинель.

«Битюг» тем временем уже бежал к выходу, на ходу застегивая ремень.

– Звягинцев, может, ты…

В этот самый момент фашисты перенесли огонь, и один из снарядов разорвался где-то недалеко от нас. Мошкин прервался на полуслове и кинулся к распахнутой настежь двери.

Если сначала разрывы снарядов были слышны вдалеке, то сейчас они стали рваться рядом с нами. Я замер. Спустя какое-то мгновение я услышал свист, затем раздался взрыв, и… послышались дикие крики раненых и умирающих людей. Несколько ударов сердца – новый свист и новый разрыв. Земля закачалась под ногами, а с потолка посыпалась земля. Снаружи вперемешку с разрывами были слышны крики и стоны. Новый разрыв снаряда, упавший совсем рядом с бараком, заставил меня пошатнуться, так как земля снова попыталась уйти из-под ног. Страх сжал мое сердце, уж очень не хотелось умирать. Я рванулся к двери. Новый свист снаряда был какой-то особенный. Он словно парализовал меня, пригвоздив меня к месту. Ударившая по глазам вспышка черно-красного огня, вместе со страшным грохотом, сначала ослепила и оглушила меня, а в следующую секунду что-то тяжелое и острое ударило в грудь, сбив с ног. Сознание погасло прежде, чем я упал на землю. Я не слышал и не чувствовал, как новый снаряд, разметав угол барака, обрушил крышу и похоронил меня в развалинах. Не слышал, как ревели моторами танки и бронетранспортеры, рвались снаряды и строчили пулеметы. Не слышал, как стонали, кричали от боли и умирали люди.

Очнулся я от пронзительно-острой боли в левом боку и, не удержавшись, застонал и только секундой позже понял, как кто-то за моей спиной, упираясь и пыхтя, пытается вытащить меня из-под обломков. При этом голова зверски болела, а в ушах словно били колокола. Я хотел послать этого спасителя по матушке, как вдруг услышал немецкую речь:

– Отто, помоги, черт бы тебя побрал! Чего стоишь, как истукан!

– Ты его еще немного подтащи, чтобы я мог ухватиться! Вот! Все! Схватил!

Новый рывок, и боль прошила меня, словно разряд тока. Я застонал.

– Ты не дергай так! Смотри, бревно крениться стало! Давай разом! Раз! Два! Три!

После этих слов последовал новый рывок, затем что-то заскрипело и рухнуло. Меня положили на землю.

– Уф! Тяжелый, какой! – надо мной наклонился рядовой вермахта с широкими плечами и с широким грубым лицом. – Ты кто, парень?

– Дитрих. Димиц.

Сказал, а в голове, несмотря на неожиданную ситуацию, все же промелькнула мысль, причем с откровенной издевкой в отношении самого себя: «Добрался я все-таки до немецкого тыла».

– Из двадцать седьмого батальона, что ли?

– Из двадцать седьмого, – повторил я за ним, надеясь, что он не потребует у меня документы.

– Вас тут порядочно полегло. Тебе еще повезло, унтер. Живой.

– Вы как, господин унтер-офицер? – поинтересовался моим самочувствием второй солдат.

По сравнению со своим напарником, крепким и плечистым парнем, он выглядел как вчерашний школьник. Худой, долговязый, в очках. В глазах страх и жалость.

– Не знаю, – при этом я усиленно прислушивался к ощущениям. Плечо жгло, но терпимо. Не мутило, но голова кружилась.

– У вас осколок в плече сидит и голова разбита. Сидите пока, я сейчас за санитаром схожу.

Санитаром оказался пожилой фельдфебель с большим красным носом, с брезентовой сумкой через плечо и белой повязкой с красным крестом на рукаве.

– Ну, что тут у нас? – добродушно прогудел он, осматривая меня и вдруг неожиданно для меня, ухватившись за осколок, с силой рванул. Я заорал как от боли, так и от неожиданности.

– Ну-ну. Всё. Хватит кричать! Я его уже вытащил. Что стоите! Раздевайте его живо! Сейчас рану почищу и дезинфекцию проведем.

После всех этих процедур мне помогли одеться, после чего санитар занялся моей головой.

– Чем это тебя приложили? Или ты на прочность лбом русскую броню пробовал?

– Может, и пробовал. Не помню. Ай! – морщась, ответил я.

– Да не дергайся ты, славный солдат вермахта!

– Да я…

– Господин фельдфебель Вангер! – закричали откуда-то со стороны. – Там тяжелораненый! Срочно нужна помощь!

Я узнал голос. Это кричал солдат, похожий на школьника.

– Вот так всегда, – недовольно буркнул санитар, а затем крикнул: – Иоганн, иди сюда! Живо!

Когда солдат прибежал, санитар сунул тому конец бинта:

– Домотай! И смотри мне! Аккуратно! Куда идти?

– Туда! – он махнул рукой, показывая направление. – Там Пауль!

После перевязки он помог мне подняться.

– Я вам помогу…

– Не надо. Куда мне идти?

Бывший школьник, а нынче солдат вермахта, рукой показал мне направление.

– Туда идите, господин унтер-офицер! Там лазарет! Большая палатка…

– Спасибо, приятель.

С этими словами я потихоньку двинулся в указанном мне направлении. По тому месту, где я шел, прошел сильный бой. Громоздились сгоревшие остовы танков и бронетранспортеров, стояли искореженные пушки, рядом с которыми лежали грудами ящики из-под снарядов, валялись пробитые осколками каски и разбитое оружие. Все что могло, здесь уже сгорело. Мертвецов, на мое счастье, было не так и много, видно благодаря немецким похоронным командам. Правда, встречались места, при виде которых начинал ворочаться желудок. Одним из таких мест была воронка от снаряда, сразу у входа в землянку. Бревенчатый накат у входа завалился вместе с поддерживающими его стенками, обрушив первую треть блиндажа. Мешанина из человеческих тел, земли и обломков бревен заставила меня отвернуться, заставив пару раз сглотнуть подкатывающий к горлу комок.

Кругом была слышна немецкая речь. Двое фрицев-связистов раскручивали с катушки телефонный провод, но при этом вместе с ними двигался солдат – охранник, который постоянно оглядывался по сторонам, держа наготове винтовку. Проехали четыре бронетранспортера. Один из пулеметчиков по-приятельски помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ. За ними двигалась пехота. Не меньше батальона. Фрицы с завистью косили на меня глазами. Впереди их ждал страх и боль, а я уже отвоевался, иду в тыл. Документы немецкого унтер-офицера у меня были настоящие, вот только участвовал мой полк в этом наступлении, мне было неизвестно. Даже более того. За это время (две недели, как эти документы попали к нашим контрразведчикам) полк могли отвести на переформирование.

«Что-то надо делать с солдатской книжкой. Только что?»

Я надеялся, что санитар и его двое солдат-помощников обо мне быстро забудут, так как у них, похоже, и без меня забот хватает, поэтому я собрался свернуть где-нибудь в сторону по пути в медпункт. Там меня ждала обязательная проверка документов. Вот только плохо, что я не знал этой местности, так как пробыл здесь все ничего – двое суток. Увидев с левой стороны развалины, я стал намечать, как мне до них добраться, как раздался крик, полный страха и отчаяния:

– Нет!!! Не стреляйте! Не…

Длинная автоматная очередь его резко оборвала.

«Кого-то шлепнули. Нет. Мне туда точно не надо», – но только я так подумал, как услышал ломаную русскую речь:

– Шнель! Бистро! Русский свин! Строись! Цвай шеренг!

Эти приказы прозвучали из-за разбитого, наполовину обрушенного сарая, стоявшего слева от меня. В нем раньше хранили сено. Это было видно по трухе, перемешанной с грязью. Идти там мне не следовало. Меня могли узнать. Я замешкался, пытаясь понять, что мне делать дальше. В этот миг, нарастая, послышался глухой рев двигателей каких-то тяжелых машин, движущихся мне навстречу. Пока я раздумывал, в какую сторону пойти, показались грузовики с солдатами, за которыми двигалась колонна тяжелых машин с прицепленными к ним пушками. Я остановился, пропуская их, одновременно анализируя ситуацию. Дело в том, что вместе с немецкой формой, документами и оружием мне дали только общую информацию. Причем сообщил ее мне Василий в короткой, лаконичной форме, в траншее, перед отправкой в тыл. По его словам, за линией фронта, в 22 километрах, есть небольшая деревня Аховка, где староста является ставленником партизан. Именно он должен был свести нас с партизанским отрядом. После чего мы должны были совместно с народными мстителями захватить предателей и немецкого полковника, который прилетает для встречи с ними на какой-то местный аэродром. Откуда он все это знает, мне было неизвестно, но информация явно заслуживала уважения.

Деревню я знал. Пароль тоже. Дорогу найду. Приду, после чего партизаны выведут меня на цель. И что дальше? При неудачной операции – меня расстреляют. Если все пройдет хорошо, то тут возможны варианты. Может быть, даже смогу войти в команду подполковника Быкова и укатить вместе с ним в Москву. Вот только в этом было одно «но». Носитель важной военной тайны, который неизвестно сколько времени болтался в немецком тылу. Чревато неприятными последствиями. Сразу вспомнят дело об избиении вышестоящих офицеров… Так что выбора особого у меня не было. Так и сделаем.

«Напрягаться не буду, а просто изображу активность».

Все эти мысли ходили по кругу у меня в голове и никак не могли упорядочиться, пока я провожал взглядом военную колонну. Замыкающим в колонне проследовал легковой автомобиль в сопровождении охраны. Водитель-мотоциклист и пулеметчик были в черных прорезиненных плащах и защитных очках.

«Мне бы такой транспорт, – сразу подумал я, стоило мне его увидеть. – Живо бы до леса домчался».

Не успел я так подумать, как вдруг неожиданно раздался чей-то громкий голос, назвавший знакомую мне фамилию:

– Товарищ Мошкин!!! Какая встреча! Вы не рады меня видеть?!

От удивления я даже застыл на пару секунд на месте. Это как понять? Обойдя сарай, я покрутил головой по сторонам и только после этого осторожно выглянул. У входа в деревянный барак, неизвестно каким образом оставшийся целым, стояло два немецких офицера (капитан и лейтенант) и мужчина в наброшенной на плечи немецкой шинели. Его я узнал сразу. Это был один из двух предателей, фотографии которых мне показал тогда Мошкин. Эта троица сейчас стояла напротив пленных, выстроенных в две шеренги, которых окружало около десятка солдат, вооруженных винтовками и автоматами. Еще два автоматчика стояли поодаль. За ними в грязи, раскинув руки, лежало три трупа. Два офицера и солдат.

– Выходи! Выходи вперед, Мошкин! Не стесняйся! Поздоровайся с господами офицерами! – затем предатель повернулся к капитану и сказал: – Господин капитан, этот офицер работает в СМЕРШе. Он человек Берии. Приехал из Москвы.

Лейтенант перевел это капитану. Тот какое-то время изучал пленного с ног до головы. Причем взгляд у него был колючий и оценивающий. У меня даже мелькнула мысль, что тот оценивает Мошкина сразу в двух вариантах: как человека и как мишень. Девяносто процентов я бы поставил на то, что фриц был сам контрразведчиком.

Капитан отдал команду, после чего фельдфебель рявкнул, и один из солдат с автоматом подбежал к первому ряду и вытолкал стволом человека. Да, это был он, старший лейтенант Мошкин, собственной персоной. Неожиданно пошел дождь, и капитан, бросив кислый взгляд на небо, развернувшись, вошел в барак, за ним следом шагнул лейтенант, а последним – предатель. Пока охранники строили пленных в колонну по четыре человека, чтобы гнать дальше, Мошкина тем временем фельдфебель и солдат завели в барак. Второй солдат остался стоять у двери. Мне было интересно, о чем они там говорят, но еще интересней была мысль о том, что выведи я этого иуду и Мошкина к нашим частям, то у меня был шанс стать героем. Вот только это было нереально. Тут самому бы выкрутиться, а уж с такими довесками…

Бок уже не так сильно жгло. Неожиданно захотелось есть. Горячего наваристого супа.

Я проглотил слюну. Вещмешок с продуктами остался в разбитом сарае, как и автомат. Из оружия – пистолет на поясе да ножи. Опускались сумерки. Ливень превратился в мелкий холодный дождик. Еще раз обдумал свое положение. Идти в сторону наших позиций – самое настоящее самоубийство. Что немцы, что наши после этой кровавой бойни настолько озверели, что спрашивать не будут, а просто пустят пулю в лоб. Да и линии фронта четкой нет. Нет, надо идти к немцам в тыл и попробовать выйти на партизанский отряд. Был еще один вариант. Где-то спрятаться, а затем дождаться нашего наступления. Не оставят же наши генералы такую ситуацию. На фига им клин, вбитый в нашу оборону, а значит, будут выправлять линию фронта. Вот только как пережить второй раз этот дурдом? Значит, вперед! Стоп! Документы! Я достал из внутреннего кармана солдатскую книжку, затем пролистал ее. Хм. Похлопал по карманам, выудил зажигалку и поджег книжку с краю, после чего вывалял ее в грязи, а затем почти то же самое проделал с шинелью и кителем. Дрожа от холода, я оделся, после чего направился в сторону немецкого лазарета. Как я и рассчитывал, несмотря на хваленый немецкий порядок, около полевого госпиталя был самый настоящий хаос. Две большие палатки были битком набиты ранеными, которые стонали, кричали и ругались. Еще в одной палатке шли операции. Врачи и фельдшеры просто не успевали принимать раненых. Подойдя к группе легкораненых солдат, я без особого труда выудил у них сведения, которые были мне нужны. Раненых было много, поэтому только спустя два часа меня осмотрел врач, а затем отправил на перевязку. Там же сидел пожилой и усталый фельдфебель, который потребовал мою солдатскую книжку. Он взял ее двумя пальцами, затем брезгливо перелистал ее, после чего записал в журнал, без лишних вопросов, мои данные, причем по большей части с моих слов. После перевязочной меня отправили в одну из двух больших палаток, где к этому времени оказалось несколько свободных мест. Меня покормили и оставили отдыхать. На вопросы соседей я почти не отвечал, ссылаясь на сильную головную боль. Еще спустя какое-то время прибыли три закрытые машины, куда положили тяжелораненых, а так как санитаров не хватало, то легкораненым предложили ехать в качестве сопровождающих. Несколько солдат, и я в том числе, дали свое согласие. Мне надо было отсюда срочно убираться. В дополнение к своей испорченной солдатской книжке мне дали справку с фиолетовой печатью. В ней говорилось, что согласно моим ранениям я отправлен в тыловой госпиталь на излечение. Я поинтересовался, куда мы едем, а когда получил ответ, обрадовался. Населенный пункт назывался Кондратьево. Карты у меня с собой не было, но на зрительную память я никогда не жаловался, поэтому хорошо помнил название ряда деревень и их соотношение к Аховке. От Кондратьево до Аховки было четыре-пять километров. Просто отлично!

В госпитале задержался на сутки, а потом просто сбежал, прихватив на кухне три банки консервов и буханку хлеба. Спустя три часа я был у цели, вот только то, что мне довелось увидеть, совсем не понравилось. Стоило мне выглянуть из-за дерева, расположенного на опушке леса, где-то в трехстах метрах от деревни, как я зло выругался. Надо мной словно злой рок висел. На фоне трех десятков домов стояли два грузовика, толпа крестьян, мужиков и баб, окруженные дюжиной немецких солдат. Крестьяне смотрели и слушали немецкого лейтенанта, который что-то им читал по бумаге. Рядом с ним стоял мужчина в пальто, с белой повязкой на рукаве, который переводил сказанное офицером. После того как лейтенант закончил читать, он повернулся к большому сараю, стоявшему на окраине деревни и громко крикнул:

– Donnerwetter!! Живее!!

В следующую секунду из-за сарая показались два солдата с канистрами в руках, которые время от времени плескали бензин на его стены. Несколько женщин из толпы жалостно заголосили. У мужчин лица напряженные, хмурые, злые, а пальцы сжались в кулаки – они бы уже кинулись в драку, вот только в руках у немецких солдат – винтовки. Как говорится: плетью обуха не перешибешь, и все равно нашлись две совсем отчаянные головы. Сначала из толпы на солдат кинулся мужик в драной телогрейке, из которой торчала вата, но получил стволом винтовки в живот, утробно застонал и, согнувшись, упал на колени. Второго ударили прикладом в лицо, и он рухнул на землю как подкошенный, а тем временем поджигатели отбежали от сарая. Один из них понюхал свои ладони, затем тщательно вытер их об отсыревшую шинель и только после этого достал спички. Чиркнул и бросил горящую спичку на бензиновую дорожку. Все это происходило в гробовом молчании, и только тогда, когда огонек побежал к сараю, люди закричали.

Только когда огонь полностью охватил сарай, лейтенант дал какую-то команду. Немецкое оцепление рассыпалось, и фрицы как ни в чем не бывало принялись собираться. Несколько женщин и мужчин кинулись к лежащим на земле сельчанам, но большинство так и осталось стоять, глядя, как пламя пожирает сарай. Стоило мне увидеть, что несколько солдат грузят туши свиней в одну из машин, то окончательно понял, что происходит, хотя до этого уже знал о подобных мерах из инструкции по умиротворению оккупированных районов № 9 от 15 октября 1942 года. В свое время (в группе Камышева) мне нередко приходилось изучать подобные документы. Выдержка из этой инструкции гласила: «Уничтожение отдельных партизанских отрядов не решает проблемы ликвидации партизанского движения в целом, ибо практика показывает, что это движение возрождается снова, как только карательные части меняют дислокацию. Только полное уничтожение материальной базы в труднодоступных, в силу природных особенностей, районах может отнять у партизан способность к возрождению новых отрядов. Ввиду этого охранным частям предлагается произвести изъятие и вывоз продовольствия из всех труднодоступных районов. Продовольствие, которое в силу тех или иных причин не может быть вывезено, должно безжалостно уничтожаться. Не может быть пощады в отношении кого бы то ни было! Только коренное истребление материальной базы приведет к умиротворению территории. Населению должно быть разъяснено, что виновником его бедственного положения является контакт с партизанами».

Немцы не спеша загрузили ящики, корзины и мешки на машину, после чего расселись и уехали. С откровенной злобой я проводил глазами машину с гитлеровцами.

«Вот же сволота фашистская! Из-за вас меня крестьяне голыми руками разорвут, стоит только показаться в этой форме им на глаза! И сразу вилами! Два удара – восемь дырок! Мать вашу! Охренеть, как мне весело живется!»

Люди тем временем бросились к сараю и попробовали тушить пламя. С одного угла им удалось его сбить, и они сразу стали разбирать и оттаскивать обгорелые бревна и доски. В толпе радостно закричали, стоило им увидеть, что мужчинам удалось вынести несколько мешков, но только они успели это сделать, как обвалилась прогоревшая крыша. Пламя взлетело чуть ли не до небес, и колхозники отхлынули в разные стороны, но затем снова стали вилами и граблями разгребать и растаскивать бревна, пытаясь спасти то, что еще не сгорело.

«Это надолго, – подумал я, после чего, отломив от буханки кусок, стал с аппетитом жевать, а затем вскрыл ножом банку консервов. За едой продолжал внимательно наблюдать за колхозниками и только поэтому вовремя заметил, как крепенький дедок отозвал одного из подростков, что-то ему сказал, после чего тот быстро зашагал в сторону леса. К тому моменту, как я прикончил тушенку, он добрался до леса. Я сразу двинулся за ним. Подросток быстро шел, но при этом соблюдал осторожность. Несколько раз останавливался, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к лесным звукам. Было видно, что даже в сумерках он легко ориентируется, но при этом было видно, что по лесу толком ходить не умеет. Пару раз оскальзывался, а один раз споткнулся, да так, что только чудом не упал. Когда он в очередной раз резко остановился и стал внимательно вглядываться в полумрак, я понял, что мы пришли к границам партизанского лагеря. Паренек тихонько свистнул пару раз, потом после короткой паузы еще раз свистнул. Раздался легкий шорох, затем негромкий голос спросил:

– Сенька, ты?

– Я, дяденьки. В деревне беда. Дед меня прислал. Немцы приехали…

– Давай сюда, парень. Здесь расскажешь.

Мне незачем было прислушиваться к разговору, и я осторожно стал обходить дозор сбоку, настороженно оглядываясь по сторонам. Что, если у них кроме постов, секреты расставлены? Так оно и оказалось. Партизан, сидевший в секрете, в метрах тридцати от места, шевельнулся, видно повернулся, прислушиваясь к разговору. Вычислив его местонахождение, я подкрался к нему, затем точным ударом в висок отправил его в бессознательное состояние. Аккуратно положив тело на землю, а рядом с ним винтовку, я двинулся в сторону лагеря. Вскоре деревья расступились, и я оказался в партизанском лагере. Землянки. Три деревянных сруба. Чуть дальше поляна, где под навесом кроме грубо сделанных столов и лавок стоял нахохлившийся часовой. Рядом стояла военная полевая кухня. Только я успел все это рассмотреть, как дверь одного из бараков распахнулась, вырезав в темноте светлый прямоугольник. В проеме показался парень, который побежал к одной из землянок. Часовой встрепенулся и перехватил его на бегу вопросом:

– Гришка! Чего там случилось?!

– Да Аховку фашисты разграбили!

– Вот суки фашистские! – с чувством выругался, услышав эту новость, часовой.

Спустя пару минут из землянки, куда нырнул посланец, выскочило два человека, на ходу надевая телогрейки, и быстрым шагом направились к бараку.

«Начальство собирается. Совещаться будут».

Часовой, сонное и скучное существование которого было резко нарушено новостью, вместо того, чтобы по всем правилам нести караульную службу, стал с каким-то настороженным вниманием следить за дверью партизанского штаба и поэтому не заметил, как за его спиной возникла темная фигура. Засунув его под стол, чтобы не сильно бросалось лежащее на земле тело, я подошел к срубу и открыл дверь. Зашел. При свете двух ламп-коптилок, сделанных из латунных гильз, сидело четверо мужчин и парнишка из Аховки. Трое из них сидели за столом, а еще один командир вместе с парнишкой сидел на лавке, стоящей у стены. Все пятеро сейчас таращили на меня удивленные глаза. Перед ними стоял самый настоящий фриц.

– Здравствуйте, товарищи. Послан в ваш партизанский…

– Ты, гад, откуда здесь взялся?! – вскинулся на меня, приподнимаясь с места, плотный, ширококостный мужчина в армейской шинели без знаков различия, перетянутой портупеей, сидевший на лавке, при этом его рука уже расстегивала кобуру.

– Погоди, Мирон Иванович! – перебил его сидевший за столом мужчина в свитере домашней вязки и надетой поверху телогрейке. – Дай человеку сказать!

– Расскажу. Только вы своих часовых смените. В секрете и на внутреннем посту. Не дай бог застудят парни свои мужские достоинства на сырой земле, а потом девушки их любить не будут.

После этих слов меня обожгло сразу несколько злых взглядов.

– Мирон Иванович, распорядись, – отдал приказ командир отряда, продолжая смотреть на меня внимательным и цепким взглядом. – А вы садитесь. У нас с вами, похоже, долгий разговор будет.

Усевшись на лавку, я коротко изложил свою историю, главным козырем в которой был пароль к старосте деревни. Командование отряда, в общих чертах, знало о готовящейся операции, поэтому после короткого разговора-допроса меня довольно вежливо попросили сдать оружие, потом накормили и определили в землянку под охрану.

На следующее утро я снова предстал перед партизанскими командирами. То, что мне сразу вернули оружие, говорило о том, что моя личность полностью подтверждена нашим командованием, после чего сразу пошел разговор о деле, при этом теперь для партизан я был товарищем Константином, человеком из Москвы. Стоило мне это услышать, как сразу понял, что там, за линией фронта, считают сложившуюся ситуацию прямо по пословице. Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Меня решили использовать по полной программе, полностью возложив на меня всю ответственность. Мне это не понравилось, но ничего сказать я не успел, как мне в руки сунули бумагу.

– Товарищ Константин. Вот, возьмите радиограмму. Это то, что мы получили ночью из центра. Прочитайте.

Смысл текста был прост и незамысловат: захват полковника фон Клюге проведут партизаны, а товарищ Константин отвечает за документы. Головой отвечает. Мне оставалось только покачать этой самой головой. После чего мне сразу подумалось о подписанной мною расписке с расстрельной статьей. Цела бумажка или где-то лежит, втоптанная в грязь? Знать бы наверняка! Уж очень не хотелось иметь дело с секретом особой важности. Уже то, что начальство разом плюнуло на все секретные циркуляры и приказы, в которых определялось отношение к военнослужащим, вышедшим из немецкого плена, говорило о том, что полковник и документы представляют собой важную государственную тайну. Ведь будь по-другому, я должен быть арестован и допрошен в соответствии со всеми положенными инструкциями, и если бы партизанским командирам показалось, что я вру и увиливаю, то меня бы тут и шлепнули бы, как немецкого шпиона. А вместо этого не только не арестовали, но и решили доверить секретные документы! Чудо чудное, диво небывалое! Все это я прокрутил в голове, потом отдал радиограмму.

– Что от меня требуется?

– Место для засады мы уже определили. Людей подобрали. Вы, товарищ, в бой не лезьте. Ваше дело разобраться с документами и пленными, которых мы захватим, – он немного помолчал. – Теперь нам остается только ждать, когда наш человек с немецкого аэродрома знак подаст. Сами видите, уже третьи сутки тучи сплошные над головой висят. Никаких полетов нет. Поэтому пока отдыхайте. Мы вам одежду приготовили.

– Я пойду в немецкой форме.

– Почему? А впрочем, это ваше дело! Людей я предупрежу.

Засаду партизаны приготовили грамотно, со знанием дела, вот только как всегда бывает, неожиданно выплыли детали, которые никакими точными планами и детальными разработками не учтешь. Вместо легкового автомобиля с охраной на дороге оказалась колонна из четырех автомобилей и мотоцикла с пулеметчиком, но хуже всего было то, что одной из машин оказался полугусеничный бронетранспортер с двумя пулеметами.

Метко брошенная граната буквально перевернула мотоцикл, выбросив фрицев на дорогу, а с другой стороны затрещал пулемет и ударили винтовки, прошивая борта и кабину ехавшего сзади тентованного грузовика. Пулеметчика сняли сразу, но на его место мгновенно встал другой, а в добавление к пулеметам поверх бортов транспортера застрочили автоматы солдат, но неожиданность сыграла свою роль, и оборона фрицев была сломлена уже спустя несколько минут. Сначала противотанковая граната сорвала гусеницу, лишив путей отхода, а прилетевшая следом пара метко брошенных гранат довершили дело. Из всей колонны только легковой автомобиль выглядел более или менее достойно, не считая нескольких пулевых отверстий, спущенных шин и пары стекол, разбитых случайными осколками. Когда его водитель понял, что их не расстреливают на месте, он сделал все для того, чтобы остаться живым. Открыл дверцу и с диким криком «Не стреляйте!! Я сдаюсь!!» – мешком вывалился наружу. Вот только зря он старался, так как во время короткого боя партизаны понесли существенные потери. Позже мне стало известно, что в этой засаде погибло четверо партизан и еще трое получили ранения, именно поэтому они выскочили на дорогу злые как черти. Глаза бешеные, пальцы застыли на спусковых крючках. Им очень хотелось отомстить, добив до конца всех гитлеровцев, а тут еще строгий приказ: всех в автомобиле захватить живыми, во что бы то ни стало!

– Суки фрицевские, бросай оружие! Сдавайтесь, гады! – раздались со всех сторон крики.

После такого приглашения дверцы автомобиля почти разом распахнулись, и на землю полетело оружие.

– Выходи, фашисты! Живо, суки!

Три немецких офицера вылезли из машины и сейчас неподвижно стояли и со страхом смотрели на приближающихся партизан, но стоило партизанам приблизиться, как обер-лейтенант, чья левая рука была до времени прикрыта дверцей, вдруг вскинул ее и стал стрелять. Как оказалось, он был левшой и имел второй пистолет. Он просто высадил обойму в подходивших к машине партизан, за что получил несколько пуль в грудь и свалился в дорожную грязь.

– Не стрелять!! Мать вашу!! – сразу заорал командир отряда, прекрасно понимая, чем для него чревато невыполнение приказа высшего командования и кинулся вперед. – Это приказ!! Не стрелять!! Живыми брать!

Я видел, как он при этом бросил мельком взгляд на партизан, лежащих на земле, и заскрипел зубами от злости. Один из них лежал на спине, смотря в небо пустым взглядом, второй умирал, хрипя и булькая, с простреленной грудью. Третий, стоявший поодаль, со злым и кривым от боли лицом, держался за простреленную руку. Он, а за ним комиссар, который подбежал к машине, практически закрыли собой немецких офицеров. Только это спасло немцев от немедленной расправы. Партизаны, матерясь сквозь зубы, медленно опустив оружие, стали расходиться, как неожиданно раздалось несколько выстрелов. Все, как один, мгновенно повернули стволы в сторону звука, но уже в следующую секунду стало все понятно: кто-то из партизан пристрелил забытого на какое-то время немца-шофера. То, что случилось на дороге, меня не удивило. Кому как не мне знать, что дисциплина в большинстве партизанских отрядах хромала на обе ноги. Настороженные и злые партизаны принялись осматривать трупы и собирать трофеи, а двое бойцов под присмотром комиссара тем временем обыскали обоих немецких офицеров, после чего подвели их к командиру. Стоя рядом, я внимательно оглядел немцев. Офицеры удивленно косились на мою немецкую форму, но при этом благоразумно помалкивали. Полковника абвера я сразу узнал, а вот второй офицер, в звании подполковника, был мне незнаком. Только я открыл рот, чтобы его спросить, как раздался крик молодого партизана, залезшего в бронетранспортер.

– Эй! Сюда! Тут наш!

На его крик кинулось сразу несколько человек, подбежавших к бронетранспортеру. Командир отряда, до этого разглядывавший немцев, повернул голову в его сторону:

– Что там за наш, Сашка?!

– Не знаю. Один в нашей форме. Пленный, что ли… У второго немецкая форма, но без погон, – неуверенно ответил молодой парень.

Стоило мне услышать эти слова, как я быстро зашагал к бронетранспортеру. Мозг быстро связал полковника абвера и старшего лейтенанта Мошкина, так как оба они имели прямое отношение к тайне. Если Мошкин хоть и стал для меня в какой-то степени неожиданностью, но все равно не такой большой, как мертвец в военной форме без знаков различия. Им был предатель с фотографии, который несколькими днями ранее опознал старшего лейтенанта в группе пленных.

«Почему их вместе везли? Или один был под охраной, а для предателя другого места не нашлось? Но почему они тогда в бронетранспортере, а не в грузовике с солдатами. Хм. А куда фрицы второго предателя задевали?»

Долго ломать голову над этими вопросами я не стал, так как все эти загадки были не для моего ума. У меня было свое, четко очерченное задание. Спрыгнув на землю, я подошел к пленным немецким офицерам. Командир, все это время стоявший рядом с фрицами, бросил на меня вопросительный взгляд, собираясь узнать у товарища из Москвы его особое мнение. В ответ я сделал многозначительное лицо, мол, потом поговорим, после чего обратился к немцам:

– Господа, здравствуйте. Насколько я понимаю, вы господин Густав фон Клюге?

– Вы хорошо осведомлены, господин русский разведчик, – ответил мне немецкий полковник. – Может, вы для начала представитесь?

– Вам это не нужно. Где документы?

– Какие документы? – при этом полковник усмехнулся краешками губ.

Он уже понял, что засада была организована именно на него и его не убьют прямо здесь, на грязной лесной дороге, поэтому вспыхнувший в нем страх смерти почти погас и теперь только тлел где-то глубоко внутри него. Он им нужен живой. Его повезут в Москву. А там видно будет.

– Вам лучше знать. Вы же ради них сюда приехали.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Пусть так, – и я повернул голову к стоящему рядом с ним подполковнику. – А вы кто будете?

– Барон фон Болен.

– Вы имеете какое-либо отношение к полковнику?

– Нет.

– Значит, вы для меня бесполезны.

Подполковник вздрогнул. Он видел бросаемые на него время от времени взгляды партизан и понял, что в эти самые секунды решается его жизнь, но при этом повел себя как мужчина.

– Моя смерть ничего вам не даст.

Эта фраза из уст человека, почти приговоренного к смерти, была достойна уважения. В его глазах клубился страх, но при этом у него хватало силы воли держать себя в руках.

«Ничего мужик, крепкий», – подумал я, а вслух сказал:

– В лагере разберемся. Руки обоим связать. Заберем с собой.

– Обоих? – сразу уточнил командир отряда.

Я его понимал. Ему очень хотелось отдать на расправу своим парням этого лощеного гитлеровца, чтобы они как-то могли поквитаться за убитых товарищей.

– Обоих. Все найденные документы и бумаги, кроме военных книжек, должны быть переданы мне, Никита Семенович. А сейчас…

– Эй! Народ! А он дышит! Точно, еще живой!

Я обернулся на крик. Оказалось, что когда партизаны стали тащить из бронетранспортера тела Мошкина и предателя, старший лейтенант вдруг неожиданно застонал. Быстро подойдя к телу, я склонился над ним. Сейчас он смотрел прямо на меня, но, похоже, ничего не видел, потом снова закрыл глаза и провалился в забытье. Партизан, исполняющий роль санитара, вопросительно посмотрел на меня.

– Чего смотришь?! – зло бросил ему я. – Окажи ему помощь!

Тот коротко кивнул головой и принялся за дело. Я обернулся к командиру отряда.

– Никита Семенович, подойдите.

Подойдя, тот бросил взгляд на тела, лежащие на земле, потом посмотрел на меня. В его взгляде читался вопрос: что еще? Я ткнул пальцем в труп предателя.

– Это человек, которого мы искали. Запомните его лицо. Возможно, потом вам придется давать показания.

Партизанский командир скривился, словно у него неожиданно заныл зуб, бросив на меня неприязненный взгляд. Зачем меня в свои дела вмешиваешь, говорил он глазами, но вслух ничего не сказал, только кивнул. Я его понимал. Его отряд понес весьма ощутимые потери в людях, а тут еще вешают на шею обязательства, связанные с важной государственной тайной. И как потом все это для него обернется?

– А что второй? – спустя несколько секунд спросил он.

Стоило мне увидеть тело Мошкина, то я сразу решил его не признавать, вот только теперь, когда оказалось, что тот может выжить, передо мной снова встал тот же самый вопрос: признать или нет? Колебался до последней секунды и все же решил сказать: нет. Если что, решил я, скажу, что не хотел светить контрразведчика перед партизанами. Ведь неизвестно, с какой миссией он оказался в тылу врага. То ли пленного, то ли разведчика.

– Не знаю этого человека, – после чего пошел к автомобилю и стал внимательно, с особой тщательностью, обыскивать его под неприязненными взглядами партизан, которых к машине не подпускал комиссар. Единственным результатом поисков стали два портфеля из кожи, желтого и коричневого цвета, лежавшие на заднем сиденье. Забрав их, подошел к командиру отряда: – Мы можем идти.

Сразу после того, как мы вернулись на базу, командир составил шифровку, но отсылать ее не стал, а почему-то показал мне. Текст короткий: задание выполнено. Полковник захвачен.

– Вы ничего не хотите добавить к тексту?

– Нет.

– Воля ваша. Будете допрашивать немцев?

– Фон Клюге – нет, а вот с другим, подполковником, поговорю. У вас есть человек, знающий немецкий язык?

– Сейчас никого нет. Девушка была. Учительница. Только ее в начале лета убило.

– Ясно.

Сейчас я исходил из одного мудрого правила: меньше знаешь – крепче спишь. Мне нельзя было влезать еще глубже в это дело, от которого явно попахивало дерьмом. Меня по-любому будут крутить на допросах, так зачем давать следователям лишние шансы утопить меня. Именно поэтому портфели пленных немецких офицеров и все бумаги, которые были найдены, были сложены в мешок при командире и комиссаре, и теперь все это находилось в штабе, под охраной часового.

Подошло время ужина. Я только вышел из землянки, чтобы похлебать горячего, как ко мне подбежал совсем молодой партизан, почти мальчишка, с лицом, полным важности, видно от оказанного ему доверия, передал приказ:

– Командир отряда приказал вам срочно прибыть в госпиталь!

– Куда? – невольно спросил я, озадаченный подобным распоряжением.

– В госпиталь! Срочно! – в следующий миг, наткнувшись на мой недовольный взгляд, сбросил с себя важный вид и уже совсем по-детски попросил: – Идемте быстрее, дяденька! Никита Семенович очень ждет!

В землянке, отведенной под госпиталь, стояло шесть топчанов. На двух дальних топчанах лежали раненые партизаны, которые сейчас спали, сладко похрапывая. На третьем лежал старший лейтенант Мошкин. Рядом с ним стояла женщина-врач, вытиравшая ему лицо влажной тряпочкой, а на соседнем топчане сидели двое: командир отряда и его заместитель по политической части Тихорук Василий Александрович. Только я хотел спросить, ради чего меня сюда позвали, как Мошкин, до этого лежавший молча, вдруг заметался, а затем вдруг заговорил… на отличном немецком языке. Я замер, удивленно глядя на него. У меня были хорошие учителя и богатая языковая практика, как во времена своего студенчества, так и в тылу у немцев, поэтому со временем изучил особенности нескольких немецких диалектов и, к примеру, мог отличить берлинца от австрийца. Именно поэтому спустя несколько минут, слушая невнятный бред контрразведчика, мог дать голову на отсечение, что старший лейтенант ГБ Мошкин является жителем Берлина. Или очень долгое время там прожил. Я удивленно уставился на партизан: что это такое происходит? Командир при виде моего явного удивления усмехнулся:

– Вижу, товарищ Константин, что вы тоже удивлены. Хм. Просто загадка какая-то. Одет в нашу форму, а говорит по-немецки. Мы чего вас позвали, товарищ. Вы послушайте его, может из его слов хоть что-то станет понятно.

– Хорошо.

«Мошкин» то выдавал скороговоркой слова и обрывки фраз, то вдруг начинал метаться и тогда резко замолкал. Сначала мне ничего не было понятно, но со временем удалось выделить из его бреда четыре слова, повторяющихся с бессистемной периодичностью. «Третий этаж». «Архив». «Мое». «Не отдам». После коротких раздумий я постарался сложить обрывки предложений, после чего можно было сделать только один вывод: он где-то хранит какой-то архив и не собирается его никому отдавать.

«Может, подтолкнуть его к откровению? В бреду – может и выболтать», – но потом покосился на партизанских командиров и решил на время отложить эксперимент.

– Так что он говорит? – перебил мои мысли комиссар.

– Бормочет про какие-то три документа, которые должен сохранить, – выдал я собственную импровизацию перевода.

– Точно, – подтвердил мои слова командир отряда. – Все время тройку повторяет.

– Так он что, немец? – поинтересовался комиссар.

– Я не специалист, но, похоже, что так, – со специально добавленной ноткой неуверенности сказал я, потом повернулся к женщине-врачу: – Как он?

– Шесть осколков. Крови много потерял. Два из них вытащила, а остальные побоялась доставать. Слабый он очень. Не выдержит боли, умрет.

Внимательно посмотрел на «Мошкина». Сейчас тот лежал неподвижно с закрытыми глазами, только пальцы жили своей отдельной жизнью, комкая одеяло. На фоне его бледного и мокрого от пота лица два багрово-красных пятна на щеках смотрелись особенно ярко. Я снова задумался.

«Неужели он немецкий шпион? Хм. Если так, то тогда ясно, почему он ехал в бронетранспортере с иудой. Вот только почему он тогда оказался среди пленных? Или он, как и я, в бессознательном состоянии попал в плен. А чего? Вполне годная версия. Погоди! А почему его предатель опознал как человека Берии? Или они не связаны? Да и фиг с ними. Не мое это дело».

Пока я думал, командир с комиссаром сидели молча, наверняка думая о непонятном человеке, пока комиссар неожиданно не сказал:

– Он их постоянно повторяет, а значит, для него они очень важны, Никита Семенович. Ты не думаешь, что они заключают в себе важную государственную тайну? – и он посмотрел на командира, потом на меня. Увидев кислое выражение наших лиц, осознал свою ошибку и решил исправить положение, сменив тему.

– Марина Васильевна, вот вы медицинский работник. Что вы скажете насчет того… М-м-м… Насколько можно верить словам раненого в таком состоянии? – поинтересовался политрук.

– Вы же знаете, Василий Александрович, что я не настоящий врач, а только фельдшер. Могу только сказать, что в горячке больной чаще всего говорит о том, что его тревожит или он чего-то боится. Вот только это могут быть разные воспоминания. Недавние или давно прошедшие. Например, три года назад. И вообще, здесь хороший специалист нужен.

Командир отряда встал. За ним поднялся комиссар.

– Бред, он и есть бред, – утверждающе сказал командир, но при этом выжидающе посмотрел на меня. Что скажу?

Я пожал плечами.

– Вы остаетесь? – поинтересовался он.

– Посижу, послушаю. Может, что-то пойму.

Командир кивнул и пошел, сопровождаемый замполитом, к выходу. Я присел на топчан, где до этого сидели товарищи командиры, и задумался о том, что вся эта история попахивает еще хуже, чем я думал.

– Товарищ, вы здесь еще побудете? – неожиданный вопрос врача вырвал меня из мыслей.

Я поднял глаза.

– Могу побыть.

– Я отлучусь ненадолго. Дождитесь меня, пожалуйста.

– Хорошо.

Спустя минуту после ее ухода я нагнулся к Мошкину и негромко сказал по-немецки:

– Отдай архив. Мое.

Его воспаленный мозг не сразу, а спустя какое-то короткое время откликнулся на них:

– Мой архив! Интернациональная улица… Третий этаж… Мой! Никому не отдам! Мой! – его отрывистая и бессвязная речь в очередной раз оборвалась.

В течение получаса он еще дважды бредил, но то, что говорил, представляло собой повторение ранее сказанного, после чего, дождавшись врача, я ушел. Весь вечер я раскладывал по полочкам, что мне случайно удалось узнать, после чего подвел итоги.

«Мошкин – это хорошо законспирированный немецкий агент. Непосредственно он не связан с перебежчиками, так как в противном случае тот бы его не сдал фрицам. Работал Мошкин по делу… м-м-м… Скажем, назовем его для простоты “Архив”. Этот архив, предположительно, лежит в одном из домов на улице Интернациональная. Город? Девяносто процентов из ста, что это Москва. Что там? Хм! Проявленный интерес к нему немцев… Секретная документация, схемы, чертежи? Скорее всего, что нет, чем да. Иначе бы он отснял все на микропленку и отправил бы обычным путем, с каким-нибудь курьером. Нет. Здесь что-то другое. И еще… Почему он постоянно упоминает третий этаж?»

На следующий день мне стало известно, что «Мошкин», так и не придя в сознание, умер около часа ночи. Узнав, я откровенно обрадовался этому факту, особенно после разговора с командиром и комиссаром.

– Так ничего и не выяснил, товарищ Константин?

– Как вы сказали, Никита Семенович, это был бред умирающего человека.

– Полностью с вами согласен, товарищ. Вот и наш комиссар тоже такого же мнения. Правда, Василий Александрович?

– Да. Согласен, – кивнул заместитель по политической части. – К тому же он умер, и все непонятное ушло вместе с ним.

– Согласен. Забыли, – поставил я точку в нашем разговоре.

Партизанские командиры, услышав мой вердикт, даже повеселели. Вопрос решен! И теперь это непонятное дело, от которого явственно пахло допросами у следователя госбезопасности, было полностью закрыто.

Выйдя из штаба, я направился к землянке, где держали под стражей пленного подполковника. Просто интересно было с ним поговорить, к тому же все равно делать было нечего.

– Здравствуйте, господин подполковник.

– Здравствуйте… – он сделал паузу в надежде, что я представлюсь, а когда понял, что ответа не будет, продолжил: – У вас отчетливо прослеживается берлинский акцент.

– Мне уже не раз говорили. У вас, кстати, тоже не чисто немецкое произношение.

– М-м-м… Скажем так. Швейцарский вариант немецкого языка. Я родился и вырос… Впрочем, это неважно. Могу сказать только одно: у нашей семьи много родственников в Швейцарии.

– Вам повезло. Будет где отсидеться, когда закончится война. Впрочем, не о том разговор. Мне нужно знать все о вашей служебной деятельности. Коротко, четко и понятно. Сразу говорю, что мне не надо секретов, вроде подготовки покушения вашими генералами на Гитлера. Надеюсь, вы…

Я шутил насчет заговора, намекая на то, что все, что не касается его военной деятельности, и даром не нужно, а нужна только четкая и конкретная информация, и именно от нее будет зависеть его жизнь, вот только от моих слов подполковник неожиданно дернулся, словно я его наотмашь хлестнул ладонью. Я даже сразу не понял, что случилось, и только спустя несколько секунд сообразил, что этот фриц сам, лично, участвует в заговоре генералов, пик которого придется где-то на лето 1944 года. Хотя я сам с некоторым опозданием откликнулся на его неожиданное, пусть и не прямое, признание, но сразу решил, что хуже не будет, и решил изобразить знающего человека.

– Удивил вас, подполковник? Да знаем мы про заговор, знаем, но мешать не будем, так что пусть все идет, как идет.

Немец уже пришел в себя, хотя и понял, что выдал себя, но так же, как и я, попытался исправить положение:

– О чем вы говорите?! Какой заговор?!

– Вы знаете. Я знаю. И хватит об этом. Теперь мы будет говорить о том, что ценного вы можете нам предложить в обмен на вашу жизнь.

– Я пленный. Вы не можете меня расстрелять.

– Партизанский отряд потерял четверых бойцов. У каждого из них остались друзья-приятели, а возможно, и родственники, которые хотят вашей смерти, и то, что вы сами никого не убили, для них ничего не значит.

– Вы меня решили запугать?

– Нет. Мне это не нужно. Просто мне нужны сведения, которые помогут сохранить вам жизнь. В противном случае я скажу командиру отряда, что вы не имеете никакого отношения к нашей операции, и тогда уже он будет решать вашу судьбу.

Пару минут немец думал, потом заговорил:

– Как я уже говорил ранее: я – барон Арнольд фон Болен. Сын и зять немецких промышленников и финансистов. Наша семья богата и влиятельна, – при этих словах я усмехнулся: немец решил купить меня. Стоило подполковнику это понять, как он резко сменил тему. – Я служу в Управлении тыла и прибыл сюда с инспекцией…

После короткого разговора-допроса, вместе с изученными ранее документами, я понял, что немец оказался в одной машине с фон Клюге совершенно случайно. Как и полковник, он собирался лететь в Берлин, где было его основное место службы. Из того, что он мне рассказал, стало понятно, что ничего интересного она для меня не представляет, и уже собирался завершить нашу беседу, как фон Болен с улыбкой на губах заметил, что каштаны в Париже ему нравятся больше, чем елки в русском лесу. После моего вопроса оказалось, что этой осенью барон провел почти месяц во Франции, в служебной командировке. В той жизни мне не раз довелось бывать в этой стране, и мне стало интересно, как живут французы сейчас. Немец оказался хорошим рассказчиком, интересно и живо описывая парижские кафе и французских девушек. При этом он ввернул фразу по-французски, я ему ответил, после чего, довольные друг другом, мы перешли на французский язык, а спустя какое-то время разговор случайно коснулся живописи, и я обнаружил в его лице неплохого знатока картин. Разница во взглядах по направлениям в живописи вылилась в горячий спор, после чего наша беседа затянулась надолго, и к концу мы уже болтали словно старые приятели, если не считать того, что были офицерами вражеских армий.

ГЛАВА 4

Всю следующую неделю мне пришлось провести в партизанском отряде, и все из-за того, что на нашем участке фронта начались затяжные бои. Советские войска восстанавливали статус-кво, то есть выбивали немцев с захваченных позиций, а кое-где даже продвинулись вперед. Все это пространство на десятки километров представляло сейчас собой жуткое зрелище: сожженные дотла деревни, позиции, несколько раз переходящие из рук в руки, постоянный рев артиллерийских орудий и сотни неубранных трупов, оставшихся лежать на изрытой снарядами и минами земле. Ко всему добавились авиационные налеты, так как временами небо очищалось от туч, и тогда в ход шли штурмовики, истребители и бомбардировщики, пока вдруг в какой-то день не наступила тишина. Отдельные разрывы и отзвуки далекой стрельбы в счет просто не шли. Через день командиру отряда пришел приказ: подготовить место для высадки десантной группы. Ни он, ни я этому не удивились, так как цель всей этой операции сводилась к одному: доставить полковника и его портфель в Москву. В том, что полковника не рискнули перевозить самолетом, был определенный смысл, так как партизанский отряд находился недалеко от линии фронта, а зенитная артиллерия у фрицев действовала весьма эффективно.

Следующим вечером группа партизан была направлена для подготовки сигнальных костров, а уже утром они вернулись с двенадцатью десантниками и шестью грузовыми контейнерами. В большей степени это были боеприпасы, медикаменты и продовольствие для отряда. Все население партизанского лагеря вышло их встретить. Все десантники были одеты в теплые ватные комбинезоны и белые маскировочные халаты, так как уже неделю лежал снег. Парашютисты были вооружены автоматами ППШ и двумя легкими пулеметами Дегтярева. У каждого имелся нож и гранаты. Их лица были мне незнакомы, за исключением одного человека. Это был товарищ Василий, с которым меня пару недель тому назад отправляли в тыл врага. Его появление меня не столько удивило, сколько насторожило, так как он мог оказаться, как и «Мошкин», немецким шпионом, а спустя несколько часов меня уже вызвали на допрос. В землянке кроме товарища Василия был еще один человек. Мужчина лет сорока пяти, с простым лицом и седыми висками. Взгляд внимательный и цепкий. На столе стояли два портфеля, а рядом выложенные из них документы, которые сейчас внимательно просматривал контрразведчик. Знаков различия у них не было, поэтому я просто сказал:

– Здравствуйте, товарищи.

Оба в ответ кивнули.

– Садитесь, лейтенант, – предложил мне незнакомец. Как только я сел, он сразу продолжил: – Я следователь. Зовут меня Василий Терентьевич. Нам с товарищем майором необходимо знать, что случилось с вами за все время вашего нахождения в немецком тылу.

Я рассказал им почти все, умолчав только о Мошкине. Не зная, кто он, они вряд ли сильно им заинтересуются, тем более что командир отряда и комиссар тоже должны молчать. В крайнем случае, если спросят, скажу, что человек нес какой-то бред, который я толком так и не понял. Судя по всему, они о нем уже знали, но не заострили на нем своего внимания и ограничились только одним вопросом:

– Вы хорошо помните людей на показанных вам в свое время фотографиях? Это точно не был второй из предателей?!

– Нет. Это был неизвестный мне человек. Кстати, если у вас есть эти самые фотографии, то можете показать их партизанам. Они подтвердят мои слова.

– Не надо нам указывать, что нужно делать! – неожиданно зло бросил мне следователь. – Лучше ответьте: вы заглядывали в портфель полковника фон Клюге?

– Нет. Его портфель все это время находился под охраной часового в штабе. К этому добавлю, что полковник по прибытии в партизанский лагерь был еще раз обыскан, и все бумаги, найденные при нем, были помещены в портфель. Все это может подтвердить командование партизанского отряда.

– Всему свое время, лейтенант, а пока идет разговор о вас, поэтому мы вернемся снова к вопросу: что вы делали в тылу у немцев почти двое суток?!

Затем я снова и снова рассказывал, как очнулся под завалом, затем прятался, и как потом вышел к партизанам.

– Пусть так, как вы рассказываете, вот только почему я должен вам верить?

– Ваше право.

– Право мое, а жизнь ваша, – усмехнулся следователь. – И вы должны это понимать, лейтенант!

– Понимаю, но ничего добавить не могу, только замечу, что за двое суток сделать из человека немецкого агента невозможно.

– При желании все можно сделать, особенно если все как надо изложить на бумаге, – снова усмехнулся следователь. – Теперь мне хотелось бы узнать: о чем советский комсомолец и офицер может разговаривать с фашистом? Причем, как утверждают свидетели, вы дважды вели с гитлеровцем разговоры.

Это была моя ошибка, но отказать себе в двух разговорах с умным человеком, который к тому же неплохо разбирается в живописи, я не мог. Уж больно тоскливо было сидеть в холодном и промозглом лесу.

– Я студент второго курса. Собираюсь свою жизнь связать с искусством, а подполковник, как оказалось, неплохо разбирается в живописи. А больше ни о чем мы с ним не говорили.

Следователь переглянулся с товарищем Василием, и только когда тот кивнул головой, сказал:

– Свободен, лейтенант.

Вечером того же дня меня неожиданно перевели на жительство в землянку, отведенную для парашютистов. Этот факт был напрямую связан с продолжавшимися весь день допросами, начиная от командира отряда и кончая женщиной-врачом. Мое обособленное положение в отряде и немецкая форма держали от меня партизан поодаль, на расстоянии, а если к этому приплюсовать два продолжительных разговора с фашистом, то вполне смогу сойти за крайне подозрительного типа. Только мне было понятно, что все эти допросы нужны были контрразведчикам для выяснения возможной утечки информации, а людям же было невдомек, из-за чего их допрашивают, и они по простоте души решили, что дело во мне. Именно так я понял бросаемые на меня косые взгляды партизан.

Еще спустя сутки группа стала готовиться к переходу линии фронта. Детали мне были неизвестны, но из обрывочных фраз десантников стало понятно, что место намечено и нас с той стороны ждут. К тому же нам пообещали огневую поддержку, а при необходимости – атаку штрафной роты. Вот только фронт на участке перехода был нестабилен, а значит, немецкие позиции не были толком разведаны, поэтому шанс натолкнуться на врага, где ты его не ожидаешь, рос в геометрической прогрессии. С другой стороны через такую линию фронта пробираться проще – есть много сквозных «дырок» в немецкой обороне.

Партизанские разведчики не только вывели нас из леса, но и частично разведали немецкие позиции. Я присутствовал вместе с остальными бойцами при разговоре командира десантников с партизанами, которые более десяти часов наблюдали за немецкими позициями. Несмотря на нарочитую уверенность, написанную большими буквами на лице командира разведчиков, в его глазах читалось нечто противоположное. Его можно было понять. Не имея понятия о секретах и минных заграждениях в полосе противника, ему только и оставалось идти вслепую, надеясь на собственную интуицию и удачу.

– Так… – говорит он, ставя крестик. – Что на дороге?

– Две колонны грузовиков проследовали, товарищ командир, а как стемнело – никого. Вот только у села Вилкино, что наполовину сожгли, фашисты устроили пулеметный пост. Три солдата там постоянно находятся. Надо обходить их по дуге или пробовать снять. Вот только правее немецкие танки и бронетранспортеры стоят… Еще там стоят два бензозаправщика.

– А левее, на проселочной?

– Там немецкие пехотные части окопались.

– По всему выходит, товарищи, идти нам придется через сожженную деревню. Другого пути, похоже, у нас нет. По показаниям нашей разведки, которые получили по рации несколько часов назад, в деревне Вилкино расположены наблюдательный пост и два пулеметных расчета. Возможно, сидят снайпера. Если все так, то у нас есть хороший шанс пройти незамеченными, – командир десантников провел на карте карандашом жирную черту, потом обвел всех взглядом. – Обстановка всем ясна? Вопросов нет? Тогда приказ: всем соблюдать полную тишину. Да и вы все сами прекрасно понимаете, что только в этом случае у нас есть хороший шанс проскочить через немецкие порядки. Сашко и Казачков! – перед командиром встали два десантника. – Головой отвечаете за пленных!

– Так точно, товарищ командир! – одновременно ответили бойцы.

Потом пошло распределение бойцов на время движения. В арьергарде шли пулеметчик и два автоматчика. Мне, как товарищу Василию и следователю, командир определил место сразу за головным дозором. За нами шли пленные, в сопровождении двух бойцов.

Мы вышли в четыре часа утра. Не успели мы подобраться к пулеметной точке, как неожиданно натолкнулись на полевую кухню, где старательный повар (на моих часах было пятнадцать минут пятого) начал стряпать для солдат завтрак при свете фонарей.

– Иоганн, где этот бездельник Брейгель? Вчера ему говорил, причем дважды, чтобы с утра у меня был запас дров! Где дрова?

– Не кипятись, Клаус! Сейчас я его найду, и он живо натаскает тебе целую поленницу.

– Если он через пять минут не будет здесь с дровами, я его так отделаю поленом, что, как говорят русские, родная мать не узнает!

Партизанские разведчики ничего о кухне не говорили, а значило, что та приехала сюда в полной темноте, уже поздним вечером. Если немецкий пост через полчаса должен был смениться и тогда, после того как он будет снят, у нас была бы фора в полчаса, то теперь придется убирать повара с его кухонными работниками. Они, конечно, могли ничего и не заметить, но рисковать в таком деле не стоило. Командир коротко объяснил четырем бойцам их задачи, после чего те бесшумно растворились в темноте. Нам оставалось только ждать, вслушиваясь в громкое бурчание повара. Вскоре появился пропавший помощник, на чью голову вылился поток ругани, после чего полилась вода в емкость, что-то грузили, размешивали. Вскоре до нас донесся дымок из трубы кухни. Где-то впереди пролаял немецкий пулемет и в небо полетели осветительные ракеты. Мы вжались в снег. Спустя десять минут послышались глухие звуки, которые моему уху были хорошо знакомы. Наши парни резали фрицев, вот только в какой-то момент что-то пошло не так. Глухой удар, короткий вскрик и протяжный стон, правда, сразу прервавшийся. Тело напряглось, готовое действовать при малейшей опасности. Вернулись все четверо, вот только один из них теперь не боец. Половина его лица была обварена кипятком. Он с трудом сдерживал стоны. Разбираться не стали, а отослали его назад, к партизанам, а сами сразу двинулись дальше. Мы вошли в деревню и стали осторожно пробираться мимо пепелищ и обугленных остатков изб. Добрались до половины деревни, как впереди ударил черно-огненный взрыв, сопровождающийся криком боли. Дозор напоролся на мину! Мы замерли. Мозг отчаянно работал, просчитывая ситуацию. Единственный выход из этого положения – срочное отступление. Разворачиваться и бегом назад. Часть из нас сумела бы прорваться, пока немцы находились в растерянности. Вообще-то правильнее было идти по окраине деревни, рядом с немецкими позициями, так там точно не должно было быть мин, но теперь было поздно об этом думать. Назад! Срочно назад, на прорыв! Моя интуиция громко завыла, требуя от меня немедленных действий. Прошло несколько секунд, и над сожженной деревней повисли осветительные ракеты, где-то сбоку ударила короткая пулеметная очередь. Свет ракет осветил закаменевшие черты наших лиц. Я видел, что командир бросил быстрый взгляд на товарища Василия, а затем стал отдавать приказы:

– Зимин! Осадчук! Проверьте, что там впереди, с парнями, а затем пойдете дозором впереди! Меняем маршрут. Идем по краю деревни.

«Все же решил идти вперед. Идиот».

Спустя несколько минут немцы подняли тревогу. Судя по крикам, кто-то наткнулся на трупы. После чего послышались команды офицеров, а затем неожиданно для меня тяжело взревел танковый двигатель. Секунды хватило, чтобы понять, что немцы собираются нас просто расстрелять из пушки. Выбора больше не было, как и шансов выжить. Впереди нас ждали два пулеметных расчета. Пусть их было немного, с десяток, вот только теперь они знали о нашей группе. Правда, нам немного повезло. За минуту или две до поднятия общей тревоги наши разведчики первыми сумели обнаружить один из пулеметных расчетов и расстрелять его из автоматов, но уже в следующее мгновение над деревней повисло сразу три осветительных ракеты, залив мертвенно-белым светом обугленные остатки деревни. Ударила пушка танка. Снаряд разорвался где-то впереди нас. Не успела осесть от взрыва земля, как короткими очередями забил немецкий пулемет, заставив нас прижаться к земле. Новый свист снаряда, и снова вздыбилась земля, мешая белый снег с черной промерзлой землей, и полетели в разные стороны вырванные из нее мерзлые комки вперемешку с осколками. До наших позиций оставалось, наверно, метров триста-четыреста. Вроде близко, а на самом деле очень далеко. Успеешь несколько раз умереть, пока добежишь. Пуля она такая, самого быстрого бегуна легко догонит. Зажглась еще одна осветительная ракета; опускаясь, она осветила белым мертвым светом передний край обороны немцев.

– Осадчук! Климкин! Подавить пулемет! – отдал команду командир десантников; не успели выдвинуться названные бойцы, как он повернулся к товарищу Василию. – Как только пулемет замолкнет – уходите! Мы вас прикроем!

Новый грохот разрыва снаряда. Он ударил впереди нас, а вслед за ним смешались пулеметные и автоматные очереди. Последовал взрыв гранаты, потом второй, чей-то вскрик разрезал воздух, а затем раздался хриплый и полный боли голос одного из десантников:

– Командир, фрицам хана!

Командир приподнялся, повернул голову, видно хотел что-то сказать, но тут совсем рядом с нами разорвался новый снаряд, выпущенный из танка, а уже в следующую секунду коротко вскрикнул и ткнулся лицом в снег. Рядом с ним кто-то глухо и протяжно застонал. Все это время я держался чуть в стороне от группы, лежа за обгорелым бревном и пытаясь лихорадочно понять, что мне делать. Не успела вздрогнуть земля от нового разрыва танкового снаряда, как за нашей спиной раздались топот множества ног и короткие, лающие команды немецких офицеров.

«Вот и все, Костя Звягинцев. Как говорится, приплыли…»

Мои похоронные мысли перебило непонятное движение одной из фигур, до сих пор неподвижно лежащей на снегу. Та вдруг неожиданно ожила и покатилась по снегу в мою сторону. Присмотрелся.

«Ха! Так это наш барон в бега подался!»

С шипением взлетели две осветительные ракеты, и почти сразу ударила пушка танка. Следом ударили немецкие автоматы – немцы старались прижать нас к земле. Все снова вжались в снег, явно не понимая, что делать дальше. Барон, демонстрируя удивительное хладнокровие, не обращая внимания на свист осколков, приподнял голову, скользнул взглядом вокруг себя и снова перекатился, затем еще раз, и оказался где-то рядом со мной. Снова приподнял голову и только тогда увидел меня. Я не видел выражения его глаз, но даже в этот момент ощутил его испуг, разочарование и… надежду. Только теперь я понял, как ему удалось уйти от своих охранников. Один из бойцов, поставленных охранять пленных, раскинув руки, лежал в неестественной позе. За ним виднелось еще несколько замерших человеческих тел, только непонятно, живых или мертвых. В этот самый миг опомнилась наша артиллерия, и по немецким позициям ударили наши пушки и минометы. Воздух наполнился свистом снарядов и шипением мин. Десятки близких разрывов, ударивших по ушам, заставили сначала сжаться, а потом дико заколотиться сердце. Дикий грохот от разрывов бомб, снарядов и мин заполнил воздух. Взрывы следовали один за другим. Неожиданный артиллерийский налет заставил немцев за нашей спиной зарыться в землю. Нам дали шанс! Надо уходить! Прямо сейчас! С трудом преодолев инстинкт самосохранения, который с силой прижимал мое тело к земле, я заставил себя оторваться от земли, подползти к подполковнику, а затем достал нож и разрезал веревку на его руках, а после чего подтолкнул: давай двигай, фриц, к своим собратьям. Немец быстрым движением вытащил кляп изо рта, кивнул мне головой, после чего неловко, дергаясь всем телом, как паралитик, пополз в сторону своих позиций. Несмотря на то что прошло всего несколько минут, мне казалось, что я лежу на снегу долгое-долгое время.

«Надо драпать!» – и я быстро пополз вперед, к десантникам, которые только-только начали подниматься и осматриваться.

– Товарищ командир, надо уходить! – привстал на колени один из десантников, опираясь на пулемет.

– Уходим! – отдал приказ товарищ Василий. – Пленных… Где второй?!

В это время я наклонился над немецким полковником. Тяжелое, судорожное дыхание. В левой части груди на белом балахоне расползлось темное пятно. Глаза закрыты. Поднял голову:

– Оберст ранен!

– Мать твою! – выругался товарищ Василий и, бросив на меня бешеный взгляд, приказал: – Тащи его, лейтенант! Как хочешь, но тащи! Головой отвечаешь! Помогите ему! Вперед! Уходим!

Разрезав веревку на руках фон Клюге, мы с одним из двух оставшихся в живых десантников поставили немца на ноги, после чего, забросив его руки нам на плечи, поволокли бессознательное тело по снежному полю. Сзади нас, прикрывая спины, торопливо шел пулеметчик. Перед нами, уже далеко впереди маячили темные фигуры следователя и контрразведчика. Мы успели проскочить около ста метров, как в воздух взвились новые осветительные ракеты, залив все вокруг белым светом. Я тут же рухнул на землю, потянув за собой раненого, а за ним и десантника. Следом за нами шумно плюхнулся в снег, тяжело отдуваясь, пулеметчик. С немецких позиций сразу ударило несколько пулеметов, пересекаясь в воздухе очередями трассирующих пуль. Только спустя несколько секунд мне стало понятно, что внимание немецких пулеметчиков сосредоточено на не успевших вовремя упасть бежавших впереди контрразведчиках. Осторожно чуть приподнял голову. В следующую секунду погасли ракеты. Рывком встал на колени, потом на ноги, поддерживая находящегося в бессознательном состоянии полковника. Быстро переглянувшись с десантником, который поддерживал немца с другой стороны, мы двинулись вперед ускоренным шагом. Где скользя, где увязая в снегу, мы спешили как только могли, так как на кону стояли наши жизни. Лицо мокрое от пота, сердце колотится по ребрам, мышцы словно налились свинцом, а ты спешишь, торопишься, потому что хочешь жить. Даже несмотря на то, что мир сосредоточился на самом себе и цели, черной линии окопов, я успел заметить, что из пары упавших на землю контрразведчиков на ноги вскочила только одна фигура и побежала вперед. Кто это был, из-за бесформенного белого балахона было не разобрать, да мне в этот момент это было неинтересно. Пулеметы фрицев били не переставая, расчерчивая темноту белыми полосами трассеров. Второй наш забег закончился где-то в семидесяти метрах от наших окопов. Дальше мы уже ползли, волоча полковника за обе руки. В окопы нас уже втянули солдаты. Только я привалился к стенке окопа, как меня вдруг внезапно охватил какой-то непонятный страх, от которого внутри словно обдало холодом. Стало знобить. Страх за свою жизнь, долго сдерживаемый внутри, наконец, выполз наружу.

«Отходняк пошел».

Со мной это было уже много раз, так что симптомы мне были известны, как и то, что спустя пять-десять минут приду в норму. В очередной раз коса смерти прошла над моей головой. Я слышал вопросы, но не отвечал на них. Вместо меня отвечали десантники. Спустя минуту сквозь солдат, окруживших нас, пробились офицеры. Мне было плевать, кто из начальства там прибыл, поэтому даже не повернул головы в их сторону. К этому же напряжение уже стало спадать, но ее место сразу заняла усталость, тяжелым грузом навалившаяся на мои плечи. Захотелось спать, глаза слипались, и я слышал голоса, как сквозь вату.

– Где немецкий полковник?! – раздался чей-то голос.

Ему указали на тело в белом маскхалате, прислоненное к стенке окопа.

– Чего рты раззявили, мать вашу?! – заорал прибывший начальник на солдат. – Его срочно в медсанбат! Лейтенант Тараторкин!

– Я, товарищ майор!

– Лейтенант, головой отвечаете за пленного! Вы меня поняли?!

– Так точно, товарищ майор!

Среди солдат началась легкая суматоха, которая всегда бывает при неожиданном появлении начальства.

– Макеев! Возьми людей и сопроводи разведчиков на КПП!

– Слушаюсь, товарищ майор!

Меня потрясли за плечо, а потом, когда встал на ноги, какое-то время вели по траншеям и переходам. Оказавшись в теплом помещении, я почти заснул, как меня растолкали и сунули в руки миску с парящей кашей и кружку с горячим чаем. Второй раз меня разбудил какой-то сержант.

– Товарищ. Товарищ, просыпайтесь. Вас там вызывают.

Мне очень хотелось послать его подальше, но я пересилил себя, встал, а затем вышел за ним в темноту. Спустя минут пятнадцать мы, наконец, добрались до барака, где жили контрразведчики. В помещении было тепло и сухо, благодаря двум железным бочкам, стенки которых отсвечивали багрово-вишневым цветом. В углу барака лежала приличная поленница дров. Четыре топчана, стол и два стула. В стенку вбито несколько гвоздей, изображавших вешалку. Освещение барака составляли две коптилки и отблески огня из самодельных печек. В тусклом, колеблющемся свете сидело двое незнакомых мне офицеров. Капитан и младший лейтенант. До моего прихода о чем-то оживленно говорившие, при виде меня они встали.

– Лейтенант Звягинцев, – представился я.

Я чертовски хотел спать, поэтому не собирался придерживаться всех правил субординации, только вот капитану это явно не понравилось, и он только открыл рот, чтобы начать воспитывать меня, но наткнувшись на мой жесткий взгляд, похоже, передумал.

– В отношении тебя, Звягинцев, у меня строгий приказ. Из этого барака – ни ногой. Только по нужде. Еду будут приносить тебе сюда. Младший лейтенант Васильев будет находиться постоянно с собой. Все ясно, лейтенант Звягинцев?!

– Так точно, товарищ капитан! А что с формой? Или мне так и ходить в немецком обмундировании?

Капитан на секунду задумался, а потом отчеканил:

– Разберемся.

– Как скажете. Тогда я ложусь спать. Какой топчан свободный?

Следующие три дня я только и делал, что спал, ел, отвечал на вопросы следователя и играл в карты с младшим лейтенантом Васильевым. Товарища Василия, а вернее майора Васильченко, как он мне представился, видел только раз, на самом первом допросе. Он немного послушал, а затем ушел.

Следователь сухо и по-деловому вел допросы. В большей степени его интересовали два момента. Мое нахождение в немецком тылу, что я там делал, а также где находился в момент бегства второго пленника. То, что получил врачебную помощь и находился в немецком госпитале, я скрыл, рассказывая, что прятался от немцев и шел двое суток к деревне, где жил староста – партизанский связной.

– Насчет побега пленного могу сказать только то, что говорил раньше. Так как нас обстреливали со всех сторон, я лежал, как и все, лицом в снег.

– Вы, опытный разведчик, так себя вели?! Не верю!

– Не верите мне, товарищ лейтенант, спросите у других товарищей. Все они тоже опытные разведчики.

– Спросили и знаем, что вы неоднократно вели дружеские беседы с гитлеровским подполковником, который каким-то образом сумел сбежать. Нетрудно свести эти два факта вместе. Или вы так не думаете?

– Слово «неоднократно» здесь не проходит, так как мы с ним говорили только два раза. И говорили с ним только о французском Лувре и о картинах.

– О чем? Каком-таком лувре?

– Лувр – это художественный музей в Париже.

После моих слов лейтенант ожег меня злым взглядом. Шибко умный? Ничего! В его глазах читалось: дали бы мне тебя обработать по-настоящему, часа так на два, и ты бы у меня в ногах валялся, прощения просил со слезами на глазах!

– И вы дважды говорили с ним о его посещении музея?! Да это просто смешно!

– Мы говорили с ним о картинах и художниках.

– Ах, о картинах и художниках?! Ну, тогда понятно, – с издевкой произнес следователь. – Тогда мне интересно знать, почему вы в таком случае не стали разговаривать с фон Клюге?! Хотя бы о тех же картинах.

– Зачем? Чтобы вы меня сейчас спрашивали: о чем я говорил с немецким военным разведчиком?

Я улыбнулся, а лейтенанта просто перекосило от злобы.

– Не рассуждать!! Отвечать только на поставленные вопросы!! – заорал он.

Я промолчал, продолжая улыбаться. В этот момент в барак зашел Васильев.

– Идет допрос!! Выйдите, младший лейтенант!! – заорал на него выведенный из себя следователь.

– Мне что, свои папиросы даже забрать нельзя? – спокойно спросил он.

Следователь понял, что зашел несколько далеко, и поэтому уже спокойнее сказал:

– Васильев, забирай свои папиросы и проваливай! Видишь, я работаю!

Тот неспешно подошел к своему топчану, достал из-под подушки пачку папирос, потом повернулся к следователю и сказал:

– Что ты работаешь – не вижу, зато слышу, – после чего пошел к двери.

Дверь за младшим лейтенантом закрылась. Следователь с минуту смотрел на раскрытую папку с бумагами, потом помял несколько раз руками лицо и сказал уже спокойным голосом:

– Расскажите мне, что вам рассказал немецкий подполковник. Все подробно, до мелочей. Я слушаю.

За все время я подписал девять протоколов допросов. Самые большие сомнения, как я мог понять, у следователя вызывало мое нахождение в тылу у немцев, хотя при этом он сам прекрасно понимал, что завербовать человека за двое суток, а затем снова забросить его уже агентом практически невозможно. Когда, в конце концов следователь понял, что ходит по кругу, допросы прекратились. На четвертый день утром вместо следователя пришел майор Васильченко. Так уж случилось, но я впервые увидел его без головного убора. У него оказалась гладковыбритая голова, придававшая ему строгий вид. Майор, усевшись за стол, некоторое время пристально смотрел на меня, потом сказал:

– Скажу сразу: непонятный ты мне, лейтенант. Весь твой послужной список говорит о тебе как об инициативном и боевом офицере. И награды твои боевые сами за себя говорят. Только вот за последнее время тебя словно подменили. Какой-то ты стал равнодушный, без огонька в душе. Все время стараешься в стороне держаться. Это, кстати, отметил и наш следователь, который допрашивал тебя в партизанском лагере. Почему так?

– Никак нет, товарищ майор. Я не равнодушный, а просто дисциплинированный офицер, который четко выполняет приказы командования. Приказали мне добраться до партизан, я добрался. Приказали мне сохранить документы и полковника фон Клюге – я сохранил. То, что не стал проявлять инициативу во время перехода линии фронта, так для этого во главе группы был поставлен соответствующий офицер. Или я чем-то не прав?

– Дисциплинированный… Ну-ну. Именно из-за своей дисциплинированности ты и оказался на фронте.

«Интересно, что ему от меня надо?»

– Свою ошибку я понял и осознал. Можете мне поверить, товарищ майор, больше подобное не повторится.

– Осознал, говоришь. Это хорошо. – Наступила короткая пауза, за которой последовал неожиданный вопрос: – И как тебе в новой должности?

– Да я в ней и двух дней не пробыл, так что сказать мне просто нечего, – с показным равнодушием ответил я, до сих пор не понимая цели этого разговора.

– И то верно. Вот только мне странно, как такой интеллигентный парень, студент, стал опытным диверсантом? И в разведке отличился. Из трех заброшенных разведгрупп ты единственный, кто умудрился остаться живым. У тебя что, талант прорезался?

– У меня хорошие учителя были, товарищ майор. К тому же я комсомолец и советский человек, а значит, слова «Родина в опасности» понимаю как приказ, согласно которому надо сделать все для уничтожения врага!

При этом я заметил, что мои пафосные слова не произвели на майора особого впечатления, скорее всего, он даже пропустил их мимо ушей. Его интересовала моя реакция. Вот только на что?

– Наслышан я о твоих подвигах, Звягинцев, наслышан. Имеешь два ордена и две медали. Все знаю. Вот только затем офицер-орденоносец вдруг раз и превратился в особиста, прикомандированного к штрафной роте. Какой резкий поворот судьбы!

Вопроса в его словах не было, поэтому я только пожал плечами, дескать, всякое в жизни бывает! Тот с понимающим видом покивал головой, а затем задал новый неожиданный вопрос:

– На что вы рассчитывали, лейтенант, когда избивали офицеров старшие вас по званию?

Этот вопрос неожиданно подтолкнул меня к мысли о вербовке. Похоже, майор подталкивал мое сознание к совершенной по отношению ко мне несправедливости, чтобы затем посмотреть мою реакцию. Получив направление, в сторону которого мне надо было двигаться, я включил образ обиженного молодого человека, который героически воевал, а вместо признания заслуг его засунули в штрафную роту.

– Передо мной тогда были не старшие офицеры, а подвыпившие мужики, нарывающиеся на драку! Что я должен был – ждать, пока они мне наваляют?! – это должно было прозвучать по-мальчишески, с легкой обидой на случившуюся со мной несправедливость. За что со мной так поступили? Я честно заслужил лейтенантские погоны. Полгода в партизанах. Шесть ходок за линию фронта. Два ордена и две медали. Я не прятался за чужие спины и бил врага не жалея своей жизни. Я тоже считаю себя героем. При этом мне, то есть Косте Звягинцеву, сейчас 20 лет и два месяца. Он еще совсем молодой парень, а значит, он имеет полное право обидеться, пусть даже несколько и по-детски. Если я все правильно рассчитал, то контрразведчик должен был понять, что лейтенант Звягинцев обижен таким несправедливым решением командования, а своей подчеркнутой дисциплинированностью и официальностью старается это подчеркнуть. Как интеллигент. Именно так. Он же из интеллигентной семьи. Лейтенант решил теперь делать только то, что ему приказали, и ни шага в сторону. Пусть так все и выглядит.

Если это действительно так, то я убью сразу двух зайцев. Сниму с себя ненужные подозрения и укачу отсюда обратно в Москву.

– Лейтенант Звягинцев! Вы, прежде всего, советский офицер, а значит, должны блюсти свою честь! К тому же перед вами были не подвыпившие мужики, а старшие по званию офицеры, один из которых Герой Советского Союза! Да, я знаю, что не вы первым начали эту драку. Только благодаря тому, что подполковник Митин оказался честным и принципиальным человеком, с вас не сняли погоны, лейтенант! Вот только это не оправдывает вас! Вы, боевой офицер, поступили, как сопливый мальчишка!

– Зачем вы все это мне говорите, товарищ майор государственной безопасности? – при этом я постарался набычиться, придав лицу недовольное и упрямое выражение. – Я уже свое наказание понес. Буду честно воевать здесь, на фронте.

– Мне нужно понять, насколько глубоко вы осознали свою ошибку. Вы понимаете меня?

– Вам-то лично это зачем? – прикинулся я недоумевающим дурачком.

– Вас ведь не устраивает такое положение?! – ответил он мне вопросом на вопрос, который должен был прозвучать для меня неожиданно, поэтому пришлось сделать вид, что растерялся.

– Что-то я вас не понимаю, – но совсем ничего не соображающим придурком выглядеть было нельзя, поэтому моя растерянность быстро исчезла. – Впрочем… догадываюсь. Вы хотите меня взять к себе. Так?

Майор удовлетворенно кивнул головой. Он так и думал, что амбициозный молодой человек, считающий, что его предало собственное начальство, клюнет на его предложение, как голодная рыба на приманку. В нем есть сила, воля, жестокость. Он научился убивать, и в то же время глубоко внутри него сидит интеллигент. Сейчас он считает, что его, героя, незаслуженно обидели, кинули в грязь. Если такому в нужный момент подать руку помощи, то он будет готов за вас хоть с чертями в аду сражаться.

– Я согласен, – сказал я, а сам подумал: «Клюнула рыбка. Клюнула!»

Майор мало знал меня, поэтому сделал выводы исходя из моего дела и из того, что видел. То есть видел он молодого человека, студента, сумевшего за два года превратиться в разведчика-профессионала. Вот только сам Звягинцев из интеллигентной семьи, что для майора Васильченко было показателем слабости человека. Он считал, что у таких людей нет железного стержня, а значит, из него никогда не получится настоящего борца за счастье народа. Нет, такие люди тоже нужны для строительства коммунизма, но на самом острие борьбы могут стоять только такие люди, как он сам. Сам по себе майор был неплохим человеком, прошедшим через голодное, безрадостное детство. Затем была бурная молодость в годы Гражданской войны. Вернувшись в родной город, пошел на завод. Был членом партийного бюро родного предприятия. В органы его направили по партийному набору, когда Берия стал во главе наркомата НКВД и началась очередная чистка кадров. Получив первый опыт борьбы с японско-германскими шпионами и врагами народа, он понял, что в первую очередь надо отринуть малейшие сомнения в своей работе и безоговорочно верить проводимой партией и правительством политике. Иван Павлович Васильченко был примерным семьянином, любил жену и детей, считал себя опытным работником и искренне верил, что его работа приближает светлое будущее всего человечества. Преданность и работоспособность Васильченко высоко ценил его начальник, подполковник Быков Илья Иванович. Он почти полностью доверял ему, но при этом ему не хотелось, чтобы разговор с лейтенантом проводил майор, так как тот был излишне прямолинеен и мог наломать дров, но и откладывать беседу было нельзя. Звягинцев понравился подполковнику своим ненатужным спокойствием еще тогда, в первую их встречу, а он доверял своей интуиции. Два осколка, полученные от разрыва снаряда, не вовремя уложили его на больничную койку, но не это его волновало, а то, что он не выполнил данное ему поручение. Сначала он не смог перехватить предателей, которые сумели ускользнуть от него, перейдя линию фронта, а затем сорвалась отправка в тыл майора Васильченко. Он понимал, что его ничего хорошего не ждет, когда он выйдет из госпиталя, и тут вдруг неожиданно узнает, что лейтенант каким-то образом сумел добраться до партизанского отряда и готов выполнить порученное ему дело. В положении подполковника это было просто чудо! Он ухватился за Звягинцева, словно утопающий, который готов ухватиться за соломинку, лишь бы выжить, а спустя еще трое суток получает еще один царский подарок. Полковника фон Клюге. И сведения, что один из предателей мертв. Спустя неделю его доверенное лицо, майор Васильченко, подтвердил всю эту информацию. После чего подполковник дал свое разрешение на разговор с лейтенантом Звягинцевым. К тому же за это время сотрудники Быкова собрали всю нужную ему информацию о Звягинцеве. Все говорило о том, что, несмотря на молодость, Звягинцев – опытный, решительный и жесткий человек, не теряющий головы в сложных ситуациях, а главное, не боящийся проливать чужую кровь. Если такого человека привязать к себе и влить в свою группу… К тому же лейтенант знал маленький кусочек тайны, и это тоже был немаловажный повод, чтобы держать его при себе. Если его как следует приласкать, как думал подполковник, Звягинцев станет его личным ручным волкодавом. Он будет есть из его рук и рвать горло тому, на кого Быков укажет.

В отличие от Быкова у меня был свой план, и его первая часть, похоже, начала реализовываться. Я возвращаюсь в Москву, где постараюсь показать себя как можно лучше по службе, а это значит, буду делать то, что прикажут. То, что меня собирались использовать в качестве волкодава, не вызывало ни малейших сомнений. Вопрос заключался только в том, в кого мне придется стрелять.

ГЛАВА 5

В тылу армий и дивизий был свой мир, устроенный и уютный, в отличие от передовой. Здесь тебя кормили, одевали, а за это требовали только работу по специальности. Ты не мерз в передовом окопе, не ползал в маскхалате по снегу под немецкими пулями, не совал голову в землю при разрывах снарядов и авиабомб. Здесь тебя никто не пытался убить. Жизнь была тихая и размеренная. Все это я узнал из рассуждений Степы Васильева, который, несмотря на молодость, оказался рассудительным и спокойным человеком. Вот только при отбытии на фронт, прощаясь со своей девушкой, он пообещал ей вернуться героем, с орденами и медалями на груди, а для этого ему надо совершать подвиги, но вместо этого на него повесили составление всех служебных документов. Дело в том, что, к своему несчастью, парень имел великолепный почерк и по неосторожности проявил умение грамотно и правильно составлять документы. Он по-хорошему завидовал мне, так как считал меня настоящим героем, и был откровенно рад, когда для меня все закончилось хорошо. Вот и сейчас, когда мое заключение в бараке закончилось, он сам по своей инициативе решил мне показать, где что есть.

– Вон смотри, Костя! В этом бараке у нас сидят пропагандисты. Они вместе с немцами-антифашистами выезжают к передовой и агитируют немецких солдат. Вон тот барак наш. Там сидит начальство, следователи и шифровальщики. Левее – то место, куда мы сейчас с тобой идем. Лазарет. Там дальше редакция, которая тискает как листовки для немцев, так и сочиняет передовицы в дивизионную газету для наших бойцов. Еще дальше, отсюда не видно, – узел связи, а за ним ремонтные мастерские.

Я шел, слушал его, а сам думал о том, что тыловики считаются, как и мы, на фронте, имеют военные звания, форму, а кое-кто медали и ордена, а в то же время живут здесь почти гражданской жизнью. Едят, пьют, заводят романы, устраивают пьянки по различным поводам. Нет, я понимал, что тыл необходим для армии, но при этом чувствовал легкую обиду, хотя при этом понимал, что сам бы не смог так сидеть. Без кипящего в крови адреналина и перехватывающего дыхание риска мне война не война.

Сегодня был первый день, как оказался на свободе после домашнего ареста, так я называл свое трехдневное заключение в бараке. Только сегодня утром транспортным самолетом Васильченко улетел в Москву. Все это время он сидел здесь вместе с полковником фон Клюге, ожидая, пока врачи не дадут добро на перевозку. Мне он ничего об этом говорить не стал (о его отлете стало известно от Васильева), а только сказал, чтобы я ждал вызова. Это было понятно. Из Москвы сначала должен прийти официальный запрос, и только после этого последует перевод. Теперь мне нужно было вернуться в свою часть и отбыть там какое-то время. Неделю или две. Так как попутка отправлялась только на следующий день утром, то мне дали день, чтобы привести себя в порядок. Первым делом я собирался отправиться в баню, но вовремя вспомнил про повязку, которую мне наложили в партизанском лагере.

– Где тут госпиталь? – спросил я Васильева. – Мне надо снять повязку.

– Я тебя провожу! – живо откликнулся на мой вопрос Степа и кинулся к вешалке за шинелью.

– Тебе что, делать больше нечего? – лукаво спросил я его, хотя прекрасно знал, почему его туда тянет. Мне уже довелось от него слышать, что в дивизию прибыла красивая врачиха, и теперь туда совершает ежедневное паломничество чуть ли не треть всех офицеров дивизии.

– Прогуляюсь хоть немного, а то засиделся за бумагами, – при этом молодой парень даже немного покраснел. Я постарался скрыть усмешку. Мне нравился этот прямой и открытый парень. Одевшись, мы отправились с ним в госпиталь. Пока шли, мне показалось, что людей кругом как-то уж слишком много. Когда я спросил об этом лейтенанта, тот ответил, что сегодня в дивизию прибывает пополнение, вот и прибыли офицеры со всех подразделений. Еще через несколько минут мы подошли к большому бревенчатому бараку, над крышей которого из двух торчащих труб белесыми клубами тек густой дым. У входа несколькими группками толпились, поеживаясь в наброшенных на плечи шинелях, раненые. Они, торопливо затягиваясь, курили, потом бросали окурки в снег и бежали обратно, в тепло.

– Вот мы и пришли…

Голос Степы неожиданно перебил раздавшийся за моей спиной громкий и веселый крик:

– Костя!! Звягинцев!!

Стоило мне обернуться на крик, как я сам восторженно заорал:

– Сашка!! Воровский!!

Мы подбежали друг к другу, несколько секунд пристально вглядывались друг в друга, затем крепко обнялись.

– Ты как здесь?! Ты откуда?! – почти одновременно спросили мы друг друга и тут же рассмеялись.

– Ого! Так ты у нас, Сашка, уже старший лейтенант! – первым начал говорить я. – И наградами, наверно, полгруди завешено! Ну, рассказывай, парень, как ты дошел до такой жизни!

– Нет! Это ты рассказывай! Уже лейтенант! Ты где? Неужели в нашей дивизии?!

Нам козыряли проходившие мимо солдаты, улыбались или бросали удивленные взгляды офицеры – мы никого не замечали, пытаясь рассказать друг другу в нескольких словах то, на что ушло два года нашей жизни. Первым это понял я и предложил перенести нашу встречу в более уютное, а главное, теплое место.

– Костя, ты прав! Мне прямо сейчас надо быть у заместителя командира дивизии по тылу, – тут он задумался на какое-то время. – Вот что! Приходи… Погоди, ты знаешь, где узел связи?!

– Приблизительно знаю.

– Я ему покажу, – влез в наш разговор Степа.

– Извини, Саша. Это Степан Васильев. Скажем так, сослуживец. А это Александр Воровский, мой большой друг. Мы с ним вместе учились в институте.

– Рад знакомству, – Воровский и Васильев пожали друг другу руки.

– Слушай, давай подходи к четырем часам. Там командиром лейтенант – связист Цадель Семен. Если буду опаздывать, извини, друг, дел много, он тебя примет. Он мой хороший приятель. Всё! Побегу!

– Знаешь, Костя, – Васильев задумчиво посмотрел вслед моему другу, – я тоже хочу поступить в институт. Вот только пойду учиться на геолога. Это самая настоящая мужская профессия! Представляешь, тайга, горы, степи! Быть там, где еще не ступала нога человека…

– Это ты уже загнул, парень!

– Я имел в виду необжитые места!

Разговаривая, мы подошли к входу и, открыв дверь, пошли по коридору. Судя по всему, здесь когда-то была школа. По коридору сновали сестры и врачи в белых халатах, медленно брели раненые бойцы. Дальше я пошел один. Васильев остался в коридоре у входа, недалеко от ординаторской.

– Извините, а где здесь перевязочная? – спросил я младшего лейтенанта медицинской службы, крепко сложенную женщину лет сорока пяти с приятным лицом, на котором выделялись добрые синие глаза. Взгляд мягкий, добрый и отзывчивый. Увидев его, так и хочется, прослезившись, упасть ей на грудь и поведать о своих детских шалостях. По крайней мере, мне так сейчас подумалось.

– Предпоследняя дверь. Там помещение разделено на два отделения. Одно из них – перевязочная.

– Спасибо.

В бараке было тепло. По дороге я снял вязаные перчатки и расстегнул шинель. Толкнув дверь, вошел. Большая комната была перегорожена и разбита на несколько помещений своего рода занавесками. Здесь, как я понял, располагались перевязочная и процедурная. На лавке, стоящей вдоль стены сидело два офицера и несколько солдат, дожидаясь своей очереди. Трое раненых солдат, морщась и кривясь от боли, сейчас медленно одевались у самодельной вешалки, натягивая на себя кто гимнастерку, кто шинель.

– Следующие двое! – скомандовала медсестра, выглядывая из-за занавески.

В ожидании своей очереди я разделся, потом сел на край лавки. На меня поглядывали с интересом, но спрашивать никто не стал. Я слышал, как солдаты между собой говорили о пополнении, которое должно к ним прибыть, и одновременно гадали о том: сколько новых солдат получит дивизия. Спустя полчаса мне сделали легкую повязку, затем сказали, что у меня все нормально заживает и больше приходить к ним не надо. Одевшись, я ушел.

В половину четвертого подошел к избе, которая именовалась узлом связи. Узнав, что я друг Воровского, лейтенант Семен Иосифович Цадель принял меня с распростертыми объятиями. Он оказался большим любителем книг, но еще больше любил стихи.

Мне здорово повезло, что лейтенант Васильев оказался непьющим человеком и у него оказалась в запасе бутылка водки, которую он мне пожертвовал, так что я пришел в гости не с пустыми руками. Сеня оказался веселым, говорливым и жизнерадостным человеком.

Говорили обо всем, только тему войны он избегал и говорил лишь о той, мирной жизни, которая осталась у нас за спиной. Рассказывал о своей семье, о прогулках, о мороженом, о Волге, о разных смешных случаях, случившихся с ним или его многочисленными родственниками. Он был умелым рассказчиком, за его словами вставали живые образы людей. Он и к своим девушкам-радисткам хорошо относился, старался их опекать и защищать, насколько это было возможно. Вот только защитник из него получился плохой, как он сам признавал, потому что был излишне интеллигентен и мягок характером. В этом он мне признался, после того когда мы опрокинули внутрь по сотке спирта и закусили рыбными консервами с галетами. Вскоре пришел Воровский. Вид у него был предельно уставший. Скинув шинель, он минут пять стоял у печки, отогревался, рассказывая, как принимали пополнение, а Семен тем временем готовил закуску для стола. Две банки тушенки, хлеб, три больших соленых огурца, полфляжки спирта и бутылка водки. Воровский, удивил нас, притащив приличный кусок соленого, с чесночком, сала. На вопрос, откуда взял, просто отмолчался. Сели за стол, выпили, а потом рекой потекли вопросы и рассказы о двух годах военной жизни. Воровский возмужал, раздался вширь. На левой стороне его широкой груди висел орден, две медали и золотистая нашивка за тяжелое ранение. Я ткнул в нее пальцем.

– А этим тебя за что наградили?

Сашка замялся, а потом усмехнулся и ответил:

– Не сейчас. После войны расскажу. Договорились?

– Как скажешь. Вот только до ее конца нам с тобой дожить надо.

– Доживем, Костя. А твои где награды?

– Два ордена, две медали. Две красные нашивки. Почему не на груди? – я усмехнулся и повторил Сашкины слова: – После войны тебе расскажу.

Мы весело рассмеялись. Насчет остальных вопросов о службе отвечал уклончиво. Дескать, по немецким тылам время от времени шастаю. Лейтенант-связист с моим приятелем понимающе переглянулись и больше вопросов не задавали. Два часа, что были отпущены Воровскому, пролетели незаметно. Как нам ни хотелось расставаться, но пришлось, так как Сашке надо было ехать в свое подразделение с пополнением, а на следующее утро мы с сопровождающим меня лейтенантом Васильевым отбывали в расположение моей дивизии.

Странно, но в дивизии меня не ждали, хотя с ними связались и дали знать, что я живой. Вот только после исчезновения лейтенанта Звягинцева и по сей день я официально считался без вести пропавшим, так как дивизия никаких официальных бумаг на мой счет не получила, поэтому когда я оказался в кабинете майора Брылова, на его лице было весьма удивленное выражение, стоило ему меня увидеть.

Войдя, вскинул руку к козырьку фуражки.

– Товарищ майор, лейтенант Звягинцев прибыл для продолжения службы.

– Вот те раз! Я уже и не думал, что тебя, Звягинцев, снова к нам направят!

Майор встал из-за стола, затем перевел взгляд на Васильева. Тот сделал шаг вперед, отдал честь.

– Младший лейтенант Васильев. Сопровождал лейтенанта Звягинцева к месту службы. Вот сопроводительные документы, – и он передал тоненькую папку майору.

– У вас еще что-то есть, лейтенант?

– Никак нет, товарищ майор. Разрешите идти?

– Идите!

Не успела за лейтенантом закрыться дверь, как Брылов обошел стол и какое-то время смотрел мне в глаза, затем присел на столешницу.

– Ну, рассказывай, где тебя все эти три недели носило?

– Товарищ майор, там, в бумагах, все есть.

– Мне не бумаги важны, а человек. Рассказывай.

Пришлось коротко рассказать ему о моих странствиях. По окончании рассказа он неопределенно хмыкнул, потом уселся за стол и буркнул:

– Прямо хоть роман приключений пиши. Ладно, садись, а я бумаги полистаю.

Листал он их довольно долго. Прочитав, он снова возвращался к прочитанному тексту. Потом сложил бумаги в папку, закрыл ее и хлопнул по ней ладонью.

– И что мне с тобой делать? – спросил он.

– Как что делать? – недоуменно переспросил я. – Я здесь, что уже не служу?

– Не служишь, так как до сих пор числишься пропавшим без вести, поэтому, несмотря на эти бумаги, тебя придется проверить.

– Проверяйте, – легко согласился я. – Только медленно и очень тщательно.

После моих слов он внимательно на меня посмотрел, затем, видно, что-то сообразил, хмыкнул, потом неожиданно спросил:

– Кое-что краем уха слышал. Тебя в Москву, что ли, обратно забирают?

– С чего вы так решили, товарищ майор? – теперь уже с некоторым удивлением поинтересовался я у него.

– Тут официальный запрос на тебя пришел, как обычно, а я отписал, как положено. Вот только в таких случаях, как твой, бумагу одну не присылают, вместе с ней следователь приезжает, чтобы на месте уточнить, что за человек. Да и вид у тебя больно спокойный. Обычно после таких дел люди нервные становятся, а ты, наоборот, выглядишь довольным жизнью.

– Точно не скажу, потому что сам толком ничего не знаю, – неопределенно ответил я.

Контрразведчик понимающе усмехнулся:

– Зато мне, лейтенант, все ясно.

Четыре следующих дня, можно сказать, я отдыхал. Следователь, предупрежденный майором, допросы проводил с ленцой и по времени долго их не затягивал. На пятый день, утром, пришел приказ о моем переводе. Получив паек на дорогу и проездные документы, я сел на попутку, после чего поздним вечером, сменив три машины, добрался до вокзала. Тут мне крупно повезло и с отправлением и с билетом, так как уже спустя час я сидел в поезде, идущем на Москву. Без пересадок. Поезд был переполнен, поэтому место нашлось только в общем вагоне. Правда, проводница клятвенно обещала перевести меня, как только освободится лежачее место. Судя по тому, что я видел, пройдя половину вагона, большинство людей ехали из эвакуации домой. Было много вещей и детей. Большинство пассажиров или спали, или просто лежали, глядя в потолок. Кое-кто из пассажиров ел, разложив скудную еду, другие перебрасывались в карты или просто разговаривали. В вагоне было накурено, душно, был слышен плач детей. Я присел с краю на скамейку, а сидор поставил под ноги. Соседи, кто не спал, только равнодушно покосились на меня, но с вопросами не лезли. Было видно, что ехали люди издалека и уже устали от долгой дороги. Где-то далеко за спиной был слышен отборный мат и шлепанье карт.

«Блатота едет», – подумал я, проваливаясь в сон. Не знаю, сколько проспал, но разбудил меня чей-то крик. Где-то минуту спросонья соображал, что за крики, пока не понял, что кто-то из картежников смухлевал и его теперь за это били. Народ в вагоне притих. Я тряхнул головой, прогоняя сон, и вдруг неожиданно для себя разозлился. Человек отдыхает, а эти твари расшумелись. Вскочил на ноги. Пройдя больше половины вагона, я добрался до источника шума и, остановившись, усмехнулся.

«Вот же сука эта проводница. Мест у нее нет».

Вместо забитого вещами и людьми купе сидело четверо уголовников. При виде меня двое уголовников бросили бить своего подельника и злобно уставились на меня. Еще один урка, сидевший в углу, у окна, до этого с кривой усмешкой наблюдавший за избиением, в свою очередь перевел взгляд на меня. На столе стояла бутылка, наполовину заполненная мутным первачом, стаканы, закуска, деньги и разбросанные карты.

– Чего тебе, служивый?! – с усмешкой спросил меня уголовник, сидевший у окна. Под распахнутым пальто виднелись рубашка и пиджак, но при этом брюки были заправлены в хромовые сапоги, а во рту тускло блеснула золотом фикса.

«Я тут в тесноте сижу, а эти твари как белые люди едут».

– Пасти заткнули, шавки! И ни звука тут! – я специально провоцировал их на драку.

В светлых, серо-стального оттенка глазах уголовника, только что бившего своего собрата по профессии, плеснулась ярость, а в следующую секунду в его руке блеснул нож, выхваченный из голенища сапога. Он даже не сказал, а прошипел:

– Ну, падла, тебе не жить, – и ударил. Вернее, попытался ударить, так как его удар ушел в пустоту, а сам уголовник захрипел, синея лицом, получив удар по горлу.

– Порву, сука! – с криком на меня бросился второй уголовник, но уже в следующую секунду отлетел назад, крича от боли, и рухнул на подельника, которого избивал пару минут тому назад. Нижняя часть его лица была залита кровью, обильно струившейся из сломанного носа. На крики боли прибежала проводница, несколько мужчин, среди которых было трое солдат-фронтовиков. Женщина побледнела, увидев залитых кровью и хрипящих уголовников. Бросив на меня испуганный взгляд, виновато пробормотала:

– Я что… Я ничего… Думала, они как люди…

– Мне плевать, что вы думали, когда сажали этих уродов. Когда ближайшая станция?

– Скоро! Через… пятнадцать минут, товарищ офицер!

Я повернулся к четвертому уголовнику, продолжавшему сидеть:

– Своими ногами уйдете, или вас отсюда вынесут. Выбирайте.

Того просто передернуло из-за моих слов. Его взгляд, направленный на меня, был полон дикой злобы.

– Тебе не жить, сука.

– Чего разговаривать с этой уголовной мордой, товарищ лейтенант! Набить ему рожу и выкинуть с поезда! – зло выкрикнул из-за моего плеча солдат.

Пассажиры тут же поддержали его гневными криками.

– Зря ты так сказал, парашник, – усмехнулся я, глядя в глаза урке. – Вставай! Мы с тобой в тамбуре этот разговор закончим.

Бандит попытался изобразить на лице наглую усмешку, но это ему плохо удалось. Он видел, что этот лейтенант только что проделал с его подельниками, и прекрасно понимал, что его ждет. Он медленно встал и только сделал шаг по направлению ко мне, как сильнейший удар в солнечное сплетение, выбив из легких воздух, сложил его пополам. Вытаращив глаза и кривясь от боли, он просипел:

– Ты же сказал… в тамбуре…

– Я передумал, – бросил я ему, нанося мощный удар в челюсть, который распрямил бандита, бросив его обратно на вагонную полку. После чего я повернулся к толпившимся за моей спиной мужчинам: – Товарищи! Не в службу, а в дружбу! Выкиньте это дерьмо в тамбур, а затем на станции из вагона!

– Это мы мигом, товарищ офицер! Хватай их, мужики!

Довольные пассажиры, которым уже до смерти надоели уголовники, с матом и грубыми шутками поволокли избитых и растерянных уголовников по проходу. Я огляделся. Поморщился, после чего повернулся к побледневшей и растерянной проводнице, которая прибежала на крики и шум.

– А вы чего столбом стоите? Приберитесь здесь! Живо!

– Да! Сейчас! Все сделаю, товарищ офицер! – женщина с каждым словом кивала головой, наподобие китайского болванчика, а затем, сорвавшись с места, побежала к своему купе.

Не успел поезд остановиться на станции, как я закрыл глаза и, вытянувшись во весь рост на нижней полке освободившегося купе, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

В столицу поезд пришел поздно вечером. К вечеру мороз еще больше усилился. Пока я прошел вокзал и привокзальную площадь, меня дважды останавливал военный патруль. Приходилось снимать перчатки, расстегивать шинель и лезть во внутренний карман за документами, теряя драгоценное тепло. Если честно сказать, то меня эти задержки не раздражали, так как меня все это время не покидало чувство удовлетворенности от того, что я добился, чего хотел – вернулся в Москву. Теперь мне надо было устроиться здесь так, чтобы снова не оказаться на фронте. В свою нетопленную квартиру я не пошел, а остановился на сутки в гостинице. Переночевав, прямо с утра отправился в управление. Большая часть дня у меня ушла на представление начальству и оформление документов. Меня не только поставили на вещевое и денежное довольствие, но и дали неожиданный, но очень приятный бонус: один день на устройство личных дел, который полностью ушел на генеральную уборку квартиры, закупку продуктов и приведение себя в порядок.

На следующее утро мой непосредственный начальник, майор Иван Павлович Васильченко, официально представил меня сотрудникам, моим будущим коллегам, и тут выяснилось, что за неделю до меня в группу майора вошел еще один новичок – капитан Быстров Вячеслав Антонович. Бывший командир взвода пешей разведки. Остальные трое оперативников были в звании старших лейтенантов. Молодые, веселые, задиристые парни. На фронте из всех троих воевал только один из них – Максим Тарасов. Он, как и капитан Быстров, служил в полковой разведке, но был тяжело ранен. После госпиталя был неожиданно для себя направлен на курсы, а затем сюда. Имеет две медали. «За отвагу» и «За боевые заслуги». Один из лейтенантов оказался «потомственным чекистом». Так себя назвал Боря Матвеев. Как оказалось, отец у него еще с Гражданской войны в ЧК работал. Третий оперативник, Матвей Прохоров, начинал работать в милиции, но после совместной операции с ГБ по задержанию банды уголовников, среди которых затесалось двое немецких агентов, был направлен на курсы, а затем сюда, на Лубянку. Несмотря на их молодость, опыт работы у всех троих парней был солидный и боевой. Им не только доводилось вступать в схватки с немецкими парашютистами, но и выслеживать внедренных к нам вражеских агентов.

После знакомства Васильченко объяснил мне задачи, которые решала контрразведка НКВД СССР. Как оказалось, что ее задачи во многом схожи с контрразведкой СМЕРШ НКО. Интересоваться, зачем нужно дублировать задачи двумя военными ведомствами, не стал. Не мой уровень. После короткой лекции расписался в нескольких бумагах о сохранении военной тайны. После чего мне, опять же под расписку, вручили несколько методических пособий, такие как «Инструкция по организации розыска агентуры разведки противника» или «Материалы по распознаванию поддельных документов». Затем нашел комсорга и встал на учет в комсомольской организации. Заплатил взносы. Опять, уже в который раз, встал вопрос об общественной нагрузке. Сказал, что обязательно над этим подумаю, и ушел. Вернулся в комнату к оперативникам, где мне выделили стол. Некоторое время просто разговаривали. Парней больше всего интересовало, за что я получил свои награды, после чего каждый занялся своей работой. Я решил, пока есть время, почитать инструкции, но не успел добраться даже до середины брошюрки, как меня вместе с капитаном неожиданно вызвал к себе Васильченко.

– Садитесь, товарищи офицеры. Ставлю перед вами задачу…

Суть задания на первый взгляд была проста. На подходах к Москве сутки назад был расстрелян армейский патруль, пытавшийся задержать группу неизвестных лиц, а сегодня, пару часов назад, лесник из подмосковного лесного хозяйства позвонил в местное отделение НКВД и сообщил о трех подозрительных типах. Он их приметил во время своего обхода возле заброшенного дома, стоящего на самом краю леса.

– Как вы видите, район один и тот же. Да и расстояние между ними вполне подходит, – он провел пальцем по карте. – Где-то около двадцати километров. Сколько их точно и кто они, вам и предстоит узнать. Выезжаете прямо сейчас. Брать живьем. Стрелять на поражение в случае крайней необходимости. Капитан Быстров, вы назначаетесь старшим. Вам будет придана местная милиция и взвод солдат. Машина ждет. Вопросы есть?

– Дом рядом с лесом или поодаль? – поинтересовался капитан.

– Поодаль. Там вырубка была.

– Маскхалаты и ватники нам не помешали бы, товарищ майор, – заметил я. – Там, наверно, кругом чистое поле.

– Сейчас позвоню – получите. Еще вопросы?

Мы с капитаном переглянулись, затем Быстров сказал:

– Больше вопросов нет, товарищ майор. Разрешите идти?

Догадаться было несложно, что начальство этим заданием хотело посмотреть, как новички поведут себя в настоящем деле.

Спустя три часа мы были на месте сбора, в деревне Шлыково, где нас встретил начальник местного отделения НКВД, старший лейтенант, вместе с двумя своими сотрудниками. Перезнакомились, после чего были представлены майору милиции. Пока перебрасывались общими фразами, приехал крытый брезентом грузовик. Из кабины машины ловко выпрыгнул армейский старший лейтенант. Подошел к нам. Кинул ладонь к козырьку:

– Здравия желаю! Старший лейтенант Ведерников. Прислан для огневой поддержки операции.

– Сколько с тобой солдат, лейтенант? – поинтересовался Быстров.

– Двадцать два бойца, товарищ капитан.

– А у вас, товарищ майор? – поинтересовался Быстров у милиционера.

– Семь человек, вместе со мной. Двое оперативников, остальные – постовые милиционеры.

– За домом кто-нибудь следит?

– Мой сотрудник сейчас наблюдает за домом, – ответил старший лейтенант НКВД.

– Пошлите к нему человека. Пусть узнает: что да как?

Лейтенант отошел к своим людям, чтобы отдать приказание, а Быстров между тем обратился к леснику, который стоял немного поодаль:

– Товарищ, подойдите поближе.

Когда тот подошел, спросил:

– Как вас звать-величать?

– Кондратий Иванович Хвостев.

– Скажите, Кондратий Иванович, дом насколько близко к лесу стоит?

Лесник какое-то время подумал, а потом уже обстоятельно ответил:

– Метров сто там будет до леса, товарищ командир. Только там не лес, а молодая поросль растет. За ней ну никак вы не укроетесь. Так что голое место там вокруг избы, как моя коленка. Вот ежели стемнеет, то тогда да. Подкрадетесь.

– Ясно. А сколько вы людей видели?

– Трех. Хотя… может, и боле будет.

– А когда стемнеет, как думаете?

Лесник задумчиво посмотрел на небо, потом сказал:

– Часа через полтора, товарищ командир.

Капитан отвернулся и обратился к стоящим рядом с ним офицерам:

– Где-то в полутора километрах от нас, за лесом, в заброшенной избе прячется группа немецких агентов. Если это те гады ползучие, кто вчера расстрелял армейский патруль, то отстреливаться они будут до последнего. Вот только плохо, что мы до сих пор точно не знаем: сколько их там? Теперь хочу услышать ваши предложения, товарищи офицеры. Начнем с вас, товарищ майор.

Милицейский начальник помялся, потом неуверенно сказал:

– Думаю, нужно дождаться темноты. Людей можем зазря положить, если сейчас их штурмовать будем.

Армеец рассуждать не стал, а лихо отрапортовал:

– Как прикажете, так и будем действовать, товарищ капитан!

Быстров посмотрел на начальника местной НКВД, затем на меня и с еле уловимой усмешкой спросил:

– А вы что скажете, коллеги?

Я уже прикинул наши возможности, поэтому сразу сказал:

– Я бы попробовал взять их, как столько стемнеет. Только не штурмом, а в одиночку.

– Даже так? – усмехнулся Быстров, оценивающе глядя на меня. – Впрочем… почему бы не попробовать.

Майор милиции и оба старших лейтенанта удивленно на меня уставились. Никак не могут понять: с чего это этому лейтенанту героя из себя корчить? То ли у молодого парня это самое геройство в заднице играет, то ли он действительно специалист в подобных делах? Вот только понять по его каменной физиономии ничего нельзя. Майор, опытный сыскарь, успевший повоевать, после тяжелого ранения снова вернувшийся на свое прежнее место, после некоторого раздумья решил, что парень совсем непрост. Быстров какое-то время задумчиво меня разглядывал, а потом сказал:

– Решено. Идем вдвоем.

– Не доверяете, товарищ капитан? – усмехнулся я.

– Думаю, лишним не буду. Как-никак два года оттрубил в дивизионной разведке. У меня на личном счету было одиннадцать «языков», пока меня… Впрочем, это неважно. Значит, так, товарищи офицеры. Ждем результатов от нашего наблюдателя, а затем мы с лейтенантом выдвигаемся к цели.

Ждать пришлось около двадцати минут, но ничего нового мы так и не узнали. Никаких новых лиц не было замечено. Решили, что как начнет темнеть – начать окружение дома, а до этого никакого движения. С расстановкой сил командирам определиться самим, но упор сделать на лес, так как если агенты будут прорываться, то только в сторону леса. Пока мы переодевались, смеркалось.

Сначала двигались осторожно, пригибаясь к самой земле, а потом поползли по-пластунски. Направление выбрали на ту сторону дома, где окно было заколочено досками. Человека на чердаке я заметил не сразу, а просто сначала уловил какое-то неясное движение. Замер. За мной замер Быстров. Проследив мой взгляд, чуть заметно кивнул головой. Он тоже что-то заметил. Несколько минут наблюдали за чердаком. В какой-то момент мы даже заметили бледное пятно лица. Тот, подавшись вперед, как-то уж пристально вглядывался вдаль. Заметил или ему просто что-то видится? Быстров нахмурился, и я его понимал. Если они что-то заметили, то прямо сейчас будут прорываться в лес. Вот только как там дело с нашими? Замкнули кольцо окружения или нет? Впрочем, чего гадать! Нам надо как можно быстрее доползти до дома. Оказавшись под бревенчатой стеной, замерли, прислушиваясь. Было тихо. Неужели уже сбежали? Но тогда почему стоит тишина?

Осторожно приблизились к выбитому окну и сразу услышали обрывок негромкого разговора.

– Какого хрена мы здесь затихарились, Клин? Или ты думаешь, что нас не ищут?

– Понятное дело, что ищут. Вот только не в тех местах.

– Гм. Что ж, тебе виднее, Клин.

– Хорош бока греть! Вылезай да осмотрись кругом, потом хавать будем.

«Если это агенты, то почему говорят как урки?»

Вопрос как возник, так и исчез, стоило мне услышать тяжелые шаги. В вязкой от напряжения тишине было слышно, как потрескивали дрова в костре. Скользнув под заколоченным окном, я подобрался к углу избы, держа в руке нож. Стоило заскрипеть двери, как тело автоматически напряглось в преддверии схватки. Сейчас он переступит порог. Сделает шаг, другой… В следующее мгновение послышался шум. Это с чердака спрыгнул наблюдатель.

– Слышь, Клин, нас, похоже, засекли. Плохо видно, но вроде там, – судя по еле заметной паузе, агент указал направление рукой, – какое-то движение. Братва, надо срочно рвать отсюдова!

На его слова первым откликнулся тот, кто стоял у двери. В его голосе прозвучали панические нотки:

– Клин! Я же тебе говорил! Надо…

– Заткнись, падла! – резко оборвал его главарь. – Еще слово вякнешь – урою! Гадом буду! Теперь так. Игла, ты не стой у двери, а выйди и осмотрись. Шпалер держи наготове. Мы с Быком сейчас затушим костер и соберем жратву. Снова в лес пойдем. Там отсидимся.

Под ногами предателя заскрипел снег. Шаг, второй, третий. Секунды его растерянности при виде внезапно возникшей перед ним белой фигуры мне вполне хватило. Он еще только открывал рот для крика, как нож вошел ему в шею, вот только все равно раздался выстрел. Громкий, неожиданный, резко ударивший по ушам звук. Да и что тут сделаешь, если эта тварь держала палец в напряжении на спусковом крючке. В два прыжка я оказался стоящим сбоку у двери, с пистолетом наготове.

– Клин, менты!! – раздался вопль.

– Заткни пасть, сука!

Рядом со мной уже стоял Быстров, держа в руке пистолет.

– Похоже, это обычные уголовники, лейтенант, – тихо, почти прошептал капитан.

– И мне так кажется.

– Эй, гниды! Бросай оружие и выходи наружу с поднятыми руками! Даю минуту! После чего забросаем гранатами!

Неожиданно со стороны раздался шум. Мы с капитаном почти одновременно повернули головы в сторону леса. В нашу сторону, ломаной и редкой линией, тяжело переваливаясь в снегу, бежали солдаты со своим бравым командиром.

– Всё! Время прошло! – крикнул капитан.

– Начальник! Мы сдаемся! Не шмаляйте! Мы выходим! – на два голоса завопили бандиты.

Когда первый из них оказался на пороге, Быстров закричал ему:

– Три шага вперед! Мордой в снег, сука фашистская!

Со вторым бандитом разобрался я. Тот получил рукоятью пистолета по лицу и рухнул в снег с воплем:

– За что, начальник?!

– Кто забросил?! С каким заданием?! Живо колись, падлы фашистские! – стал сразу допрашивать Быстров своего пленника, при этом тыча ему в голову стволом пистолета. – Молчать не советую! Мне и одной фашистской гниды хватит! А второго я в расход пущу!

– Начальник, погоди!! Гадом буду, только я честный вор!! 58-ю мне не шей!! – дико заорал Клин, понявший, что их приняли за немецких агентов. – Побег на себя возьмем! И только!

Мы переглянулись с Быстровым. Все-таки это уголовники. Спустя несколько минут подбежал лейтенант со своими солдатами. Несмотря на то что все они здорово запыхались, вид у всех был боевой.

– Взяли?! Ух, здорово! – воскликнул лейтенант, затем развернулся к лежащему на земле зэку с разбитым носом. – Все, гад фашистский, отпрыгался! Теперь к стенке тебя, шкуру продажную, поставят!

Быстров бросил быстрый взгляд на разошедшегося лейтенанта и отдал приказ:

– Лейтенант, пусть твои солдаты обыщут дом. От подпола до чердака. Да пусть еще огонь разожгут. Погреться не мешало бы.

Дом и зэков быстро обыскали. В подтверждение слов бандита, ничего из шпионских атрибутов не было найдено. Ни документов, ни карт, ни батарей к рации. Вот только оружие у всех троих было неплохое. Три пистолета ТТ и три хороших ножа. К ним два рюкзака, набитые продуктами. Галеты, сало, крупа, консервы. Причем они были явно не из ограбленного по дороге деревенского продмага, хотя при этом на них были старые, рваные и прожженные во многих местах ватники, потрепанные треухи и кирзачи. Одежда беглого зэка.

После сигнальной ракеты, отменяющий облаву, к нам подошли майор милиции и начальник местной НКВД. Стоило начальнику милиции посмотреть на вражеских агентов, как он весело, от души рассмеялся. Мы с Быстровым недоуменно на него посмотрели: что смешного он в них углядел? Но непонятная ситуация длилась недолго.

– Ха-ха-ха!! Фомкин, ты что, в немецкие шпионы подался?! Масть решил сменить?!

– Начальник! Ты же меня знаешь! – заблажил чердачный наблюдатель. – Скажи им! Я честный вор! Побег на себя возьму! И это всё!

О побеге группы заключенных начальник местного отделения милиции уже знал, так как получил ориентировку на Фомкина, бывшего жителя одной из местных деревень, а ныне дважды осужденного за кражи государственного имущества. Знал и самого уголовника, так как, будучи еще старшим лейтенантом, взял его на месте преступления, после чего тот получил свой первый срок. У Фомкина Михаила здесь жила мать, известная на всю округу самогонщица. Вот он и решил с двумя своими подельниками какое-то время пожить у нее, пока все не утихнет. Так они оказались в этих краях. С оружием и продовольствием тоже все решилось просто. Чисто случайно они наткнулись на шпионский грузовой контейнер, который распотрошили. Все, что могли, взяли с собой, а остальное бросили.

– Что там было?!

– Документы разные. Все чистое, незаполненное. Форма офицерская. Карты. Продукты. Оружие. Патроны.

Отвечали беглые зэки охотно, так как прекрасно знали, что за побег им добавят по два-три года, а за предателей родины могут и к стенке поставить.

– Место показать можете?

Уголовники переглянулись, но ответил один Клин, бывший у бандитов за главаря:

– Врать не буду, не знаю, начальник. Где-то ближе к окраине леса, но точно не скажу. Если только вот, Фома. Он местный.

– Ты знаешь, где контейнер?!

Тот шумно глотнул, потом спросил:

– Начальник, а снисхождение нам за это будет?! Все-таки помощь…

После сильного удара в лицо уголовник, оказавшись на земле, торопливо заговорил:

– Начальник! Ты чего! Я же только спросил! Конечно, проведу, начальник! Я помню это место!

Спустя сутки мы вернулись в управление. Без шпионов, зато с грузовым контейнером. Почему агенты не подобрали его, был только один ответ. Не смогли найти. Я так и не узнал, что в ходе облавы, где-то в километре от обнаруженного груза, было найдено три спрятанных парашюта. Переночевав дома, я пришел в управление и сел писать отчет о проделанной работе. Сидеть в теплом кабинете после двух суток, проведенных на морозе, было приятно, вот только взгляд на бумаги, лежащие передо мной, не давал ощутить полное удовлетворение. Впрочем, уже буквально через два часа меня вызвали в дежурную комнату, где собиралась следственная группа, которой было поручено дело по ограблению склада с оружием в одной из воинских частей, где был убит солдат, стоящий на внутреннем посту.

Появился я в управлении уже только через неделю. Работы было много, причем не только оперативной, но и бумажной. Время от времени приходилось выезжать на «проверки». Так мы называли звонки от людей, которые просили проверить того или иного человека. Среди них было немало «пустышек», но именно по такому звонку мы с Максимом Тарасовым взяли власовца, который каким-то образом сумел добраться до Москвы и решил отсидеться у матери. Приехал он под видом сержанта-фронтовика. Участкового вполне убедил шрам на животе и бумага из госпиталя, в которой говорилось, что боец получил множественные осколочные ранения живота, согласно которым был комиссован. Вот только не сумели мы эту сволочь взять живьем. Каким-то звериным чутьем тот понял, что мы пришли по его душу, и начал отстреливаться, а последний патрон пустил себе в висок. Следующие два дня меня не трогали. Все это время я приводил свои бумаги в порядок, потому что майор Васильченко строго заявил: если прямо сейчас не приведу бумаги в порядок, то буду иметь бледный вид. К вечеру второго дня я озверел, закопавшись в бумагах. На третий день утром пришел Быстров, но садиться не стал. Я только поставил чайник. Мы с ребятами собирались завтракать.

– Чай пить будешь? – спросил я его, при этом понимая, что он неспроста стоит и не раздевается.

– Нет. И ты тоже не будешь, – с ехидной улыбкой сообщил он мне. – Пять минут на сборы. Нас машина ждет.

– Куда едем?

– В область! Собирайся! – коротко бросил капитан и зашагал к двери.

Уже по пути он просветил меня по этому делу. На военный грузовик с продовольствием было совершено нападение. Водитель и солдат-охранник были убиты. Причем это было уже второе нападение.

Уже на подъезде к хутору мы услышали выстрелы.

– Тормози! – скомандовал Быстров шоферу. Мы вылезли из машины и пошли разбираться, кто тут в войну играет. Понять, что происходит, для нас, имеющих большой военный опыт, не стало проблемой. Солдаты (около взвода) с дюжиной милиционеров окружили хутор, где засела вооруженная банда. Прямо перед тем, как мы появились, очевидно, прошел неудачный штурм. Солдаты во главе с лейтенантом кинулись в атаку, но тут с чердака ударил немецкий пулемет МГ-34. Пулеметчик оказался опытным стрелком. Несколькими короткими очередями сумел срезать лейтенанта, сержанта и трех солдат. Их трупы сейчас четко смотрелись на окровавленном снегу. Потеряв командира, бойцы в спешке отступили и залегли. Из офицеров остался только младший лейтенант милиции, причем совсем зеленый.

– Лейтенант, подойдите, – позвал милиционера Быстров.

Увидев красное удостоверение с тиснеными золотыми буквами СМЕРШ, он побледнел и вытянулся в струнку, после чего четко отдал честь.

– Младший лейтенант Лысенко, товарищ капитан государственной безопасности.

Милиционер был растерян и испуган, хотя старался держаться молодцом.

– Что тут произошло, лейтенант? Где старшие офицеры?

Тот, несколько комканно, рассказал нам, что дежурный в отделении получил звонок о частой стрельбе в стороне хутора. После чего он позвонил в местное отделение ГБ. Там сказали, что знают об этом, и люди выехали на вызов. Потом его начальник, капитан Лисковец, приказал ему брать полуторку и постовых милиционеров, а затем выехать к хутору. Когда они приехали, здесь уже был армейский взвод из воинской части, расположенной в пяти километрах отсюда. Почему лейтенант начал атаку, ничего сказать он не смог, а судя по неподвижному телу лейтенанта, лежащему на снегу, мы никогда об этом не узнаем. Решил героем себя показать? Медаль заработать? Может быть.

– А что твой капитан сам не приехал?

Младший лейтенант милиции пожал плечами:

– Третьего дня банду брали, так ему плечо прострелили. В госпиталь он идти наотрез отказался. Вот…

– Ясно. А почему нас не дождались? – спросил я.

– Не знаю, товарищ лейтенант государственной безопасности. Нас для оцепления вызвали.

– Идиот! Видно, в героя решил поиграть! – в сердцах высказался Быстров об армейском лейтенанте. – Мало того что сам по-дурацки погиб, так еще людей положил.

– Сколько их там? – спросил я.

Младший лейтенант виновато сказал:

– Не могу точно знать. Трое, а может, и четверо бандитов.

– С другой стороны хутор кто-нибудь прикрывает? – недовольно спросил Быстров, продолжая смотреть на трупы, грязно-серыми пятнами выделявшиеся на снегу.

Я его понимал. Стружку за проведение операции командование будет снимать со старшего офицера.

– Так точно! Там, с другой стороны, сержант. И отделение солдат.

– Надеюсь, он не такой быстрый, как лейтенант?

– Никак нет, товарищ капитан. Тот сержант, сразу видно, дядька самостоятельный.

– Будем надеяться, – невесело усмехнулся капитан.

Я уже обдумал сложившуюся ситуацию и понял одно, что бандиты просто так не сдадутся, а значит, будут еще трупы. Вот только мне среди них быть не хотелось. Если их там четверо или пятеро, то с какой стороны ни штурмуй – потерь не избежать.

– Что будем делать, Звягинцев?

– Надо отвлечь пулеметчика, а затем подобраться поближе и забросать гранатами дом. Другого выхода не вижу.

Капитан громко хмыкнул, потом бросил невеселый взгляд на трупы и неожиданно сказал:

– Знаешь, лейтенант, скажу тебе так: что там, на фронте, что здесь – идет самая настоящая война. Знаешь, когда меня после госпиталя в Москве оставили, я думал, что все как-то по-другому будет.

– Решил, что как на службу ходить будешь. В 9 часов пришел, а в 6 часов с работы ушел. Так, что ли? – съехидничал я.

– Нет, конечно, – усмехнулся Быстров, но спустя несколько секунд, бросив взгляд на хутор, помрачнел. – Ладно. Все это лирика.

Он развернулся и посмотрел на лейтенанта милиции.

– Ты, лейтенант, бери своих и солдат, после чего начинайте обстреливать чердак. Да так, чтобы эта сволочь головы не могла поднять. Команду стрелять даст этот офицер, – и Быстров кивком головы указал на меня. – Задание понял?

– Так точно, товарищ капитан! – бодрым голосом отчеканил он.

Теперь, когда ответственность взял на себя старший по званию офицер, милицейский лейтенант выглядел бодрым и где-то даже веселым.

– Вот и хорошо. Пришли мне сюда солдата с гранатами. Выполняй.

Когда милиционер ушел, я спросил у Быстрова:

– Сам решил пойти?

– А кого еще посылать? Сам же видишь! Все, как один, птенцы необстрелянные!

– Вижу. Я прикрою.

У солдата, который принес гранаты, я забрал винтовку, после чего, спрятавшись за деревом, стал высматривать пулеметчика в полумраке чердака. Сейчас ни его, ни пулемета не было видно. Для меня было странным, что бандиты никак не отреагировали на перемещение солдат. Ни одним выстрелом. Я бросил взгляд на напряженное лицо Быстрова, потом повернул голову в сторону и крикнул:

– Бойцы! Огонь по чердаку!!

Загрохотали выстрелы, в одно мгновенье взорвав тишину. В ту же секунду Быстров рванулся вперед. Не успел он сделать и двух десятков шагов, как в чердачном окне появился ствол пулемета. Бандит явно нервничал под градом пуль, так как успел дать две коротких очереди, но они взбили снежные фонтанчики левее и сзади бежавшего к дому капитана. Я прицелился и выстрелил в серую темноту чердака над самым пулеметным стволом. Вдруг неожиданно ствол пулемета резко дернулся и задрался в небо, а еще через минуту капитан, добежав до дома, бросил в разбитое окно, одну за другой, две гранаты. Дом содрогнулся.

– За мной, в атаку!! – заорал я и помчался к хутору. Из дома в ответ выстрелили всего три или четыре раза. Недалеко от меня кто-то крикнул от боли, но я рвался вперед. Перемахнув забор, винтовку я бросил еще раньше, с пистолетом в руке я уже подбегал к дому, как увидел в проеме разбитого окна чье-то перекошенное, залитое кровью лицо. Несколько раз выстрелил прямо в него, и спустя несколько секунд в доме грохнул третий взрыв.

«Сука! Он же, гнида, хотел гранату в меня бросить!» – пришла ко мне запоздавшая мысль, когда я уже прижался к бревнам стены. Сердце колотилось так, словно хотело выбраться наружу. В горле пересохло.

– Быстров, ты где?! – закричал я, так как упустил его из виду во время атаки.

– Не боись, лейтенант! Меня так просто не убьешь! – весело закричал откуда-то из-за дома капитан. – И не спи там! Давай дело быстрей заканчивать!

Вот только заканчивать было нечего. Когда капитан ворвался в дом с группой бойцов, то нашел только трупы. Как оказалось, бандит с гранатой, которого я убил, оказался последним. Всего в доме насчитали пять трупов. Чуть позже нашли хозяина с женой в подполе, сизых от холода.

– Кого мы теперь будем допрашивать? – спросил я с кривой усмешкой капитана.

Тот в ответ досадливо поморщился, понимая, что теперь связать нападения на военные машины и банду будет намного труднее. Правда, огорчались мы недолго, до допроса хозяев хутора. Оказалось, что бандиты уже несколько раз наведывались к ним за самогоном и соленьями, рассчитываясь с ними армейскими консервами. Нетрудно было сличить маркировку и понять, что можно с полной уверенностью объединять эти два дела в одно. Через пару дней мы передали собранный материал местным органам НКВД и отправились в Москву.

ГЛАВА 6

С командировками и дежурствами у меня смешались дни и недели. Приезжал домой, отсыпался и снова ехал в управление, где меня ждали отчеты о проделанной работе, которые было необходимо сдать еще на прошлой неделе, новые командировки, выезды в составе опергруппы, тренировки в спортзале и тире. В коридоре как-то столкнулся с комсоргом, который с ходу потребовал от меня заметку в стенгазету и пятьдесят рублей в фонд помощи, который собирает наша комсомольская организация, то ли в пользу безработных, то ли беспризорных. Отдав деньги и клятвенно пообещав, что заметка будет готова к концу недели, я уже собрался идти дальше, но оказалось, что у комсорга есть ко мне еще претензии. Оказалось, что я пропустил подряд два занятия по политической грамотности, и теперь он собирается поставить вопрос о моей политической незрелости на ближайшем комсомольском собрании. Я разозлился.

– Послушай, Васюков. Я работаю! Прихожу на работу к восьми и ухожу в лучшем случае в семь-восемь вечера, а то и в полночь! За последние две недели дважды был на выезде. Не было меня в управлении в это время. Понимаешь? Не было!

– Это не оправдание! Чтобы победить на идеологическом фронте – нам нужно учиться! Каждый день! Как говорил товарищ Ленин: учиться, учиться и еще раз учиться!

Мне очень хотелось сказать ему, что тот, вместо того, чтобы заниматься делом, занимается хренью и при этом отвлекает от дела занятых людей, но вместо этого пришлось покаянно пообещать, что как только разгребу самые важные дела, то сразу займусь своим политическим образованием. После этого разговора я пошел по коридору в нашу комнату и почти сразу наткнулся на своего непосредственного начальника. При виде меня Васильченко как-то нехорошо улыбнулся. По крайней мере, мне так вначале показалось, но уже спустя пару минут заулыбался и я.

– Отдохнуть, Звягинцев, не желаешь?

– Желаю, товарищ майор. Еще как желаю. Вот только…

– Завтра у тебя выходной день.

– Вы это серьезно? – не сразу поверил я своему счастью.

– Серьезно, лейтенант.

В комнате я посмотрел на отрывной календарь. Первый выходной день у меня пришелся на вторник. К тому же я ушел с работы рано, еще семи не было. Тарасов, сидевший за отчетами, оторвал взгляд от бумаг и завистливо сказал мне на прощание:

– Счастливчик. А мне тут разгребать эту кучу до самой ночи. Эх! Иди уже, Костя, не трави душу.

Первой новостью стало письмо, которое я нашел в своем почтовом ящике. Судя по штемпелю, оно пролежало около двух недель. В нем была копия заключения о смерти Натальи Витальевны Скворешиной в результате сердечного приступа. Секунд пять не мог понять, какое отношение имеет ко мне смерть этой женщины, и только брошенный взгляд на адрес заставил меня вспомнить. Калуга. Умерла бывшая хозяйка этой квартиры – моя фиктивная жена. Теперь ее больше не было, осталась только эта бумажка. Нетрудно было догадаться, что заключение о смерти прислала ее сестра. Заглянул в конверт. Больше никаких бумаг в нем не было.

«Теперь я официальный холостяк», – усмехнулся я и выбросил смерть уже незнакомой мне женщины из головы. Сейчас меня больше волновала горячая ванна. Приведя себя в порядок (почти полчаса отмокал в ванне), я пожевал тушенки, запил ее горячим чаем и завалился спать. Проснулся и вспомнил, что у меня впереди целый день отдыха. Сердце приятно заныло от предвкушения грядущего праздника. Пожалел, что в Москве нет ни Костика, ни Сашки Воровского, после чего решил составить программу отдыха. В нее входило обязательное посещение ресторана и женщина. Мельком подумал о Татьяне, но почти сразу отмел ее кандидатуру. Красивая и умная девушка, но за ней ухаживать надо, а мне нужна страстная, горячая женщина, поэтому я, недолго думая, позвонил на квартиру профессора. Хозяин дома должен быть на работе, в своем институте, а Олечка, возможно, будет дома. Вот только мои ожидания не оправдались. Трубку снял профессор.

– Кто звонит? – голос резкий, недовольный.

– Костя Звягинцев. Не забыли меня?

– Помню! – зло вскричал профессор. – Еще как помню! Я тебя в своем доме принимал, а ты… ты с этой сучкой, моей женой, спал! Теперь ты еще имеешь наглость звонить…

– Стоп! Я только с фронта приехал, а вы мне такое заявляете! – приврал слегка я, лихорадочно вспоминая, когда мне в последний раз довелось видеть Олечку.

«Четыре месяца назад я… встречался с Костиком, а с ней…» – но додумать мне не дал возмущенный вопль профессора.

– Этот капитан тоже так заявил, когда я его застал в своей постели! Эта тварь, шлюха, которую я ввел в свой дом…

– Я четыре месяца не был в вашем доме! Это вам понятно?! – при этом я добавил в голос командного тона.

Какое-то время ничего не было слышно, кроме громкого сопения разгневанного профессора, и мне стало понятно, что тот до конца не уверен, был ли я любовником его жены или нет.

– Так что вам надо, Звягинцев? – наконец недовольно буркнул он.

– Меня интересует Костик. Где он сейчас? Если он в армии, тогда дайте номер его полевой почты.

– Какая-то зенитная… или пулеметная дивизия, – сухо буркнул профессор. – Подождите. Сейчас посмотрю, где его письмо, и продиктую адрес полевой почты.

Пока тот искал письмо, я подумал: «Если он у зенитчиков, то ему повезло. Все-таки не на передовой. Гм. Интересно, а где теперь Олечка обитает?»

Записав адрес полевой почты, я положил трубку. Ситуация несколько осложнилась. Я был немного знаком с парой ее подруг, но их телефоны уже давно потерялись, кроме Светы, с которой мы несколько раз встречались. Набрал ее домашний номер, но телефон не отвечал, и тогда я позвонил на работу. На месте ее не оказалось, но девичий голос сказал, что Светлана Николаевна сейчас на заднем дворе – товар принимает.

– Надолго?

– Не знаю. Может, еще минут двадцать,… а может, и полчаса.

– Спасибо, – сказал я и положил трубку.

Выходить на улицу мне жутко не хотелось. Я достаточно намерзся за эти недели, но и есть консервы не было никакого желания, так как основным продуктом у нас в командировках была эта самая тушенка. Правда, перебирая банки, я нашел какие-то рыбные консервы, но и они не вызывали желания питаться дома. Хотелось жареной картошечки, сочной горячей отбивной, соленых огурчиков и прочих прелестей ресторанной кухни. Да так хотелось, что дважды слюну проглотил.

«Что-то надо делать. Время около одиннадцати. Гм, – я задумался на минуту. – Все. Решено. Иду обедать. Все остальное будем решать… после сытного обеда».

Я уже слышал, что в начале этого года открылось несколько коммерческих ресторанов и один из них, под названием «Аврора», находился не так далеко от моего дома.

Спустя полтора часа сытый и довольный жизнью, потягивая коньяк, я наблюдал за клиентами ресторана. Их было немного в будний день, к тому же деньги, что мне пришлось выложить за обед, составляли почти половину лейтенантского жалованья, так что далеко не каждый мог позволить себе ресторан. Первым делом внимание привлекла компания из трех молодых офицеров. Быстро жуя, они негромко, но очень оживленно что-то обсуждали. Не фронтовики, сразу определил я. В их глазах не было злой бесшабашности и глухой тоски, которая сразу выдавала человека, прибывшего с фронта. Вообще в зале сидело два десятка человек. Для большого зала ресторана это было почти ничтожное количество посетителей.

«Может, мне просто подъехать к Светлане на работу? Пообщаюсь, заодно узнаю, что там случилось с Олечкой. М-м-м… Решено. Так и сделаю».

Расплатившись по счету, я прошел через зал. Забрав у гардеробщика свою шинель, неторопливо надел ее, потом стал у зеркала, чтобы надеть шапку. Неожиданно хлопнула входная дверь, и в зеркале отразилась фигура подтянутого капитана, который быстро прошел в зал.

«Не раздеваясь поперся. Чего… – не успел я так подумать, как понял, что мне его лицо несколько знакомо. – Где-то я его видел… Вот только где?»

Стоило мне убрать мысленно с лица усы, как я сразу вспомнил это лицо. На фото. Это было лицо второго предателя, чью фотографию показывал мне Мошкин месяца полтора назад. И теперь этот иуда находится в Москве. В этом самом ресторане.

«Идти за ним в зал?»

Не успел я поставить перед собой этот вопрос, как капитан снова показался в вестибюле. Скользнув по мне внимательно-настороженным взглядом в тот момент, когда я протягивал гардеробщику гривенник, он быстро прошел мимо. Брать в одиночку я его не рискнул, так как было совершенно очевидно, что он настороже и готов стрелять при малейшей опасности. Об этом говорила его правая рука, находящаяся в кармане шинели.

«Что делать?»

Слепой случай свел нас вместе. Чего мне сейчас меньше всего хотелось, так это приключений на свою задницу, а они будут, подсказывала мне интуиция. Может, плюнуть… Мысль возникла и сразу исчезла, так как я не тот человек, чтобы предателя родины просто так отпустить. Планов по его захвату у меня, естественно, не было, кроме одного: если будет дергаться, пристрелить его нафиг! Выйдя из ресторана, я почти сразу увидел иуду, который сейчас стоял на углу и наблюдал за входом в ресторан. Он явно кого-то ждал и хоть внешне держал себя в руках, мне было заметно, что он нервничает. Правда, сейчас он вытащил руку из кармана и, греясь, похлопывал руками в перчатках.

Я оглянулся по сторонам с видом никуда не торопящегося человека, и тут мне в глаза бросилась огромная очередь около продмага, находящегося на другой стороне улицы. Вот только тянулась она не из дверей, а со двора, и что меня в ней удивило, так это большое количество стоящих в ней мужчин. Неторопливо подойдя к хвосту очереди, я стал так, чтобы видеть краем глаза немецкого агента.

– За чем стоим? – поинтересовался я у женщины, стоящей в хвосте очереди.

– Водку без талонов дают, – буркнула женщина, не поворачивая ко мне головы, закутанной в пуховой платок.

– Сколько она сейчас стоит без талонов?

– Вы что, с неба свалились? – обернулась ко мне женщина и, увидев перед собой молодого офицера, устало усмехнулась. Лицо у нее было сравнительно молодое, но при этом худое и изможденное. – Вы, похоже, недавно в Москве. Тридцать рублей бутылка. По две бутылки в руки дают.

– Действительно дешево! Мне приходилось и по пятьсот за бутылку платить.

– Так у нас на рынке столько же стоит. Вставайте, товарищ офицер. Очередь быстро идет.

– Уговорили, – в свою очередь усмехнулся я. – Постою.

Не успел я простоять и трех минут, как за мной выстроилось несколько человек. Один из них инвалид. Левый рукав его солдатской шинели был заткнут за ремень. Не успел встать, как сразу обратился ко мне с вопросом:

– С какого фронта, лейтенант?

– С Центрального.

– Ну и как там?

– Воюем, – и я криво усмехнулся.

– Довоевались уже. Так довоевались, что дальше некуда, – зло буркнула стоящая за инвалидом старая женщина.

После ее крамольных слов разговоры в конце очереди сразу примолкли, зато дальше народ просто бурлил новостями, стараясь как можно быстрее поделиться со стоящими рядом с ним людьми. Кто-то из женщин хвалился, как ей удалось в этот месяц хорошо карточки отоварить, другая рассказывала о том, как они с мужем в деревню ездили без пропуска менять вещички на картошку, третья сетовала на горькую судьбу соседки. Та на днях сразу две похоронки получила – на мужа и на сына. Где-то впереди какая-то женщина громким визгливым голосом ругала колхозников за сумасшедшие цены на рынках…

За мной уже выстроилось человек двадцать, когда предатель посмотрел на часы, после чего развернулся и пошел по улице, в обратную сторону от ресторана. Мне только и оставалось, что следовать за ним следом, так как пока ничего другого в голову не приходило.

– Нет. Не буду стоять, – словно сожалея, протянул я. – С другом договорился встретиться. По времени не успеваю на нашу встречу.

– Так если вы быстро обернетесь, мы очередь подержим. Правда, бабоньки? – неожиданно предложил инвалид, стоявший через два человека после меня.

Я ничего не успел ответить, как из очереди торопливо вышел незаметный мужчина в черном мешковатом пальто и шапке-ушанке, до этого стоявший далеко впереди меня, и торопливо пошел по улице вслед уходившему капитану.

– Мужчина, вы вернетесь?! – раздался голос одной из женщин. Но тот даже не обернулся на крик. Народ с некоторым недоумением проводил его взглядами. Водка дешевая, а он не хочет стоять.

– Спасибо. Если получится – вернусь, – с этими словами я вышел из очереди и пошел по улице, держа в поле зрения черное пальто.

Кое-какие навыки слежки у меня были, вот только практики кот наплакал. Засаду устроить или часового снять – это мое, а незаметно кого-то преследовать, тем более по городским улицам – не мой профиль, особенно если это человек, натасканный для подобных дел. Когда преследователь в черном пальто неожиданно резко свернул за угол, я сразу последовал за ним. Народу было немного, только поэтому я отметил вышедшего из телефонной будки приземистого, плотного мужчину, одетого в телогрейку и треух, а его брюки были заправлены в кирзовые сапоги. Вроде ничего необычного, вот только переглянулись они с мужчиной в черном пальто. Не просто скользнули друг по другу рассеянным взглядом, а именно переглянулись так, словно передали друг другу невидимый пароль – опознание. Только теперь мне стало понятно, что я чуть было не вмешался в секретную операцию, которую проводили наши контрразведчики.

«Ловите, парни, ловите. Теперь это не мое дело», – с этой мыслью я резко поменял направление. Увидев впереди сквер, я вдруг неожиданно вспомнил это место. Здесь недалеко была пивная, в которую мы ходили, будучи студентами. В первый раз меня сюда привел Костик, а потом мы нередко приходили сюда уже компанией. Сашка Воровский, Костик и я. Как я помнил, раньше в этом заведении вкусно и дешево кормили. Да и пиво было тогда здесь не «балованное». С водочкой, да под бутерброды с колбасой и жирную селедочку, посыпанную лучком, шло оно просто замечательно.

«Водочки, грамм сто для снятия стресса приму, а после этого к Светлане поеду».

Пивная была открыта. Мазнул глазами по названию «Павильон-закусочная № 27», подошел, толкнул дверь. Не успел сделать и пары шагов, как понял, что война и здесь наложила свою лапу. Исчезла куда-то Зинаида Ивановна, пышная и румяная, приветливая хозяйка этого заведения, нередко отпускавшая студентам в долг, а вместо нее теперь стоял за стойкой мордатый мужик с вороватыми глазами. Подойдя к стойке, брезгливо огляделся. Раньше за спиной буфетчицы стояла пирамида из банок с крабами, которая теперь исчезла, а на витрине, некогда радовавшей глаз свежими и разнообразными закусками, теперь лежали кучками тощие бутерброды с серой, непонятно из чего сделанной колбасой, вареная картошка и нарезанная крупными кусками селедка. Посредине павильона, у стены, появилась железная печь. Раньше здесь было весело и шумно, правда, иногда и скандалили, но потом мирились, заливая мир водкой и пивом. Обежал глазами помещение. Сейчас, в дневные часы, людей здесь было немного. За длинными столами сидели три компании, и одна из них блатная. Гуляла компания молодой шпаны. Говорили по «фене», стараясь показать всем, что они – солидные уркаганы. Смятые папироски в зубах. Нож, воткнутый в стол. Если из других посетителей никто на меня не обратил особого внимания, то шпана проводила меня подозрительными взглядами. Откуда он, такой гладкий, здесь взялся? Взяв у буфетчика водку и тарелку с нарезанной селедкой и двумя тоненькими кусочками хлеба, я сел за стол, заваленный обрывками бумаги, рыбьих костей и свернутых кульков с окурками, которые служили пепельницами. Уселся напротив двух крепких мужичков рабочего вида. Обоим было лет за пятьдесят. На ногтях черная, несмываемая кайма въевшейся за десятки лет работы грязи. Один из них в этот самый момент разливал шкалик водки в пиво.

– Привет, мужики! – поздоровался я.

– Здорово! – вразнобой ответили они, с любопытством оглядывая меня. Не обращая больше на них внимания, опрокинул в себя водку, которую занюхал кусочком хлеба. Посидел пару минут, чувствуя, как разливается во мне тепло, и только затем стал прокручивать сложившуюся ситуацию в голове, пока не пришел к выводу, что все сделал правильно, кроме одного. Мне надо было сразу сообщить об этом своему начальству, так как дело этих предателей было в ведении отдела подполковника Быкова. Да и эти товарищи, интересно, из какого управления? Прокрутил их в голове. Нет. Точно никого из них я раньше никогда не видел.

«Мой выходной накрылся медным тазом, – эту грустную мысль я сопроводил быстрым взглядом в сторону буфетчика. – Раз так, может, напоследок еще сто граммов принять? А смысл?»

Недовольный, я поднялся из-за стола и только направился к выходу, как один из работяг живо повернулся ко мне и спросил:

– Вы что, совсем уходите, товарищ офицер?

– Совсем.

– А это как? – задал он новый вопрос, при этом его приятель жестом показал на тарелку с кусочком хлеба и селедкой.

– Это все вам.

– О, как подвалило нам, Петрович, – тут же высказался мужичок, до этого разбавлявший пиво водкой.

Когда я уже выходил, за моей спиной кто-то пьяным голосом пропел:

Посмотрела на часы —

Половина третьего.

Капитана проводила,

А майора встретила…

«Все-таки засекли! Мать вашу!» – эта мысль молнией проскочила в моем мозгу, стоило мне перешагнуть порог и увидеть стоящую у бордюра напротив входа черную машину. В следующую секунду дверцы автомобиля распахнулись, и из нее вылезли двое мужчин, которые направились ко мне быстрым шагом. Одного из них я сразу узнал – мужик в телогрейке, стоящий тогда на перекрестке. Это он меня выследил. Сейчас он шел следом за широким в кости мужчиной в кожаном пальто и бурках. Лицо у человека в кожанке было хмурое, а взгляд – внимательный и цепкий. Остановившись напротив меня, он достал и показал мне удостоверение «НКО. Главное управление контрразведки СМЕРШ». «Ватник» встал сбоку, при этом держа руку в кармане.

– Майор Сиротин, – представился «кожаное пальто». – Прошу предъявить ваши документы, товарищ лейтенант.

– Здравия желаю, товарищ майор. Лейтенант Звягинцев, – и я продемонстрировал ему свое удостоверение.

Вместо того чтобы расслабиться при виде коллеги, мужчина, наоборот, напрягся, а глаза стали злыми и колючими. Я догадывался, почему так насторожился майор. Абакумов и Берия к этому времени стали, если можно так выразиться, противниками, борясь за внимание Сталина. Абакумов стал заместителем Сталина как наркома обороны, что значительно повысило его статус. Теперь он стал независим от Берии и превратился из подчиненного в его соперника. В противовес военной контрразведке 15 мая 1943 года нарком внутренних дел Лаврентий Берия инициировал создание своего отдела контрразведки (ОКР) СМЕРШ НКВД СССР. СМЕРШ Наркомата внутренних дел должен был обеспечить наведение общественного порядка по всей территории СССР, охрану тыла в непосредственной близости от фронта и на освобождаемых от оккупантов территориях, безопасность особо важных объектов и коммуникаций, охрану мест заключения, организацию спецсвязи… Не говоря уже о борьбе со шпионажем и диверсиями. Если посмотреть проще, то обе эти организации занимались одним и тем же делом, поэтому в глазах контрразведчиков Абакумова я выглядел не как их коллега в борьбе со шпионами, а как конкурент. И это еще было мягко сказано.

– Кто ваш начальник?! – резко спросил он.

– Звоните в управление, товарищ майор.

– Ладно. Тогда другой вопрос: что вы здесь делаете, лейтенант?!

– У меня выходной день. Наслаждаюсь отдыхом.

– Это тоже подтвердят в управлении? – усмехнулся майор, вот только усмешка у него была кривая. Он не верил мне.

– Так точно. Я могу идти?

– Нет. Вы поедете с нами.

– На каком основании?

– Мы проводим секретную операцию, и вы оказались в нее замешаны, а вот насколько серьезно, нам еще предстоит выяснить.

– Сначала вам придется переговорить с моим начальством, товарищ майор, – ответил я, одновременно прикидывая, сколько у меня есть шансов вырубить обоих контрразведчиков. Получалось, что немного. «Ватник», стоящий настороже, стоит мне только дернуться, в ту же секунду выхватит пистолет и выстрелит. Убивать у него, конечно, приказа нет, но прострелить предплечье или ногу вполне может.

– Вы поедете с нами, лейтенант, а там и позвоните, – заявил майор уже в тоне приказа.

– Подчиняюсь приказу старшего по званию, – ответил я недовольным тоном.

Машина несколько минут покрутила по переулкам, потом выехала на улицу и остановилась.

– Выходите, лейтенант, – скомандовал мне майор-контрразведчик.

Не успел я ступить на снег, как у меня за спиной встал «ватник». Даже не видя его, я знал, что тот сразу сунул руку в карман, где лежал пистолет. Быстро огляделся по сторонам, пытаясь понять, где мы находимся. Прохожих было мало. Несколько женщин, идущих по своим делам, да на противоположной стороне улицы неторопливо шел мужчина в бобровой шубе и шапке пирожком, держа объемистый портфель. Довольно далеко, метрах в пятидесяти, у телефонной будки стояла молодая пара. То ли ссорились, то ли спорили, но было видно по их резким жестам, что говорили они явно на повышенных тонах. Совершенно незнакомая улица…

«Да нет, знакомая, – сразу поменял я свое мнение, стоило мне мазнуть взглядом по табличке с названием улицы. – Интернациональная».

– Идемте! Нам сюда, лейтенант! – позвал меня майор, стоя у подъезда дома.

– Куда сюда? Я думал, что мы едем в управление!

– У меня есть более простой способ убедиться в правдивости ваших слов, – жестко заявил майор.

– Сказано иди, значит, иди, – раздраженно и зло буркнул у меня за спиной «ватник».

Я шагнул к подъезду. Сразу за входной дверью нас встретил еще один сотрудник. Мужчина в черном мешковатом пальто. При виде меня он ничего не сказал, только усмехнулся.

«Значит, это он меня еще там, в очереди, засек».

– Ничего нового? – спросил майор сотрудника, дежурившего в подъезде.

– Никак нет, товарищ майор.

– Идемте, лейтенант.

Не успели мы зайти в квартиру, расположенную на втором этаже, как в прихожую вбежал оперативник. Судя по его бледному лицу и растерянным глазам, можно было понять, что случилось нечто весьма неординарное.

– Товарищ майор, разрешите доложить! Задержанный…

– Молчать! В комнате все расскажешь. Трефьев! – он полуобернулся к стоящему за моей спиной «ватнику». – Проследи!

Тот понятливо кинул, после чего майор вышел за испуганным сотрудником в комнату, плотно закрыв за сбой дверь. Дом был старой постройки, а значит, звукоизоляция стен и дверей была на уровне, поэтому, несмотря на разговор на повышенных тонах, разобрать, о чем там говорили, было нельзя. Прошло немало времени, пока снова не появился майор с перекошенным от злости лицом. Брошенный на меня взгляд не предвещал мне ничего хорошего. Что у них там случилось?

– Трефьев, остаешься здесь за старшего! – резко и зло бросил своему сотруднику Сиротин. – Я – в управление! Лейтенант, ты идешь со мной!

Судя по тому, что меня перестали охранять, стало понятно, что выстроенное против меня обвинение каким-то образом сорвалось. Я не знал, что немецкий шпион имел двойную страховку: кроме ампулы с ядом в воротнике, который при его захвате опытные контрразведчики сразу оторвали, у того имелась вторая порция отравы под зубной коронкой. Шпион все тянул, не решаясь ее использовать, но за него все решили контрразведчики, начав его обрабатывать. Один из ударов в челюсть привел яд в действие.

По приезде майор, оставив меня сидеть в комнате дежурного, ушел докладываться начальству. Когда он снова появился, то его бледное лицо было покрыто испариной, которую тот непрерывно вытирал несвежим носовым платком.

– Идемте.

Приведя меня в кабинет, Сиротин несколько минут сидел, глядя отсутствующим взглядом куда-то в пространство, потом словно очнулся, бросил на меня раздраженный взгляд и только тогда снял трубку. Дозвонившись до моего начальства и коротко переговорив, он передал мне трубку. Недовольным голосом Быков дал мне разрешение на дачу показаний, после чего я около полутора часов просидел у следователя, затем покинул Управление «коллег» и поехал докладываться Быкову. Тот сначала выжал из меня все, до последней подробности, и только после этого отпустил домой, правда, уже в восьмом часу вечера. Выходной день безвозвратно пропал, и единственной компенсацией стало разрешение подполковника выйти на работу на пару часов позже.

Выйдя из управления, я поехал домой, но из головы не выходило название улицы. Интернациональная. И «Мошкин». Шпион привел людей Абакумова в квартиру по улице Интернациональная и был схвачен. Вроде все логично, вот только эта квартира располагалась на… втором этаже, а «Мошкин» в бреду утверждал, что это был третий этаж. Может, бредил? А если нет? Тогда можно предположить, что квартира, расположенная на втором этаже, является всего-навсего ловушкой, и тогда… тайник немецкого шпиона находится в квартире на третьем этаже. Почему именно этого дома? Не знаю, но интуиция говорила мне, что я на верном пути.

«Вот только стоит ли мне во все это лезть?»

Несмотря на подобные мысли, в глубине души я уже знал, что доведу дело до конца, тем более что у меня была такая возможность. Вернувшись, я переоделся в гражданскую одежду, после чего отправился в гости к одному человеку.

Еще в мою бытность студентом мне случилось познакомиться с вором-домушником Тимохой. Тот сразу пришел мне на ум, как только я подумал о квартире-двойнике. Вот только найду ли я его сейчас? Именно этот пункт в моем плане был самый слабый. Не сразу я нашел воровскую хазу, адрес которой мне в свое время дал вор. Теперь все зависело от того, на месте ли Тимоха, а главное, в каком состоянии он находится. Полтора часа мне пришлось потратить на поиски, пока я нашел нужный мне дом. Электричества в нем не было, зато в окнах мелькал колеблющийся свет – горели свечи. Толкнул калитку, затем прошел через двор и постучал в дверь. Спустя минуту дверь со скрипом отворилась, и на пороге обрисовался в тусклом неровном свете женский силуэт. Какое-то время женщина всматривалась в меня, потом подвыпившим голосом спросила:

– Тебе чего, красавчик?

– Тимоха нужен. Скажи, Студент пришел.

– Жди, Студент.

Спустя пару минут на пороге показался Тимоха. На его плечи было наброшено пальто. Зябко передернув плечами, он несколько секунд вглядывался в меня и только потом воскликнул:

– Здорово, Студент! Какими судьбами?

Быстро оглядел его. Определив, что тот не пьяный, достал руку из кармана и раскрыл ладонь. На ней лежало золотое женское украшение. Тот бросил взгляд на драгоценность, потом снова посмотрел на меня.

– И чего?

– У меня рыжье есть. Получишь его, если сговоримся по делу.

Вор оглянулся на дверь, закрыта ли она, и только потом спросил:

– Что за дело?

– Отойдем в сторону, там и объясню.

Когда я замолчал, он пару минут молчал, соображал, потом спросил:

– Адрес скажи.

Стоило мне назвать адрес, как он радостно оскалился:

– Так это барский дом. Чего уставился? Из старых домов, при царе построенных. Один кореш мне… А! Ладно, знаю я такие дома. Тебе что там надо?

– Пока сам не знаю.

– Ты, паря, даешь!

– Так пойдешь или нет?

– Отвечаешь, что хавира пустая?

– Отвечаю!

Собрался Тимоха, к моему удивлению, быстро, и спустя час мы уже подходили к дому. После короткого обсуждения было решено проникнуть в дом через второй подъезд. В квартире наверняка оставили засаду, но при этом могли оставить пост на улице или в подъезде. Если за домом наблюдали, то нас вполне могли посчитать за жителей, поздно возвращавшихся домой. Пройдя через чердак, мы спустились на третий этаж. Я ему еще по дороге объяснил, что не знаю номера квартиры, на что вор буркнул: «Там разберемся».

– Стой на месте, – тихо скомандовал он мне, когда мы ступили на лестничную площадку, а сам, осторожно передвигаясь по площадке, стал щупать коврики у двери. Что он делал, угадать было нетрудно. На улице снег, и жильцы квартир вытирают о половики ноги. Отсюда вывод: если в квартире живут люди – половик мокрый или влажный. У одной из квартир Тимоха остановился и кивнул головой в сторону двери. Испытующим взглядом посмотрел на меня, как бы оценивая, нет ли у меня мандража, после чего тихо спросил:

– Ну, что, идем?

Я кивнул. Тимоха оказался виртуозом своего дела, затратив менее пятнадцати минут на вскрытие двух сложных дверных замков. Осмотревшись, я вошел вслед за ним в квартиру, а затем аккуратно прикрыл за собой дверь. Натянув на руки перчатки, я сунул вторую пару Тимохе в руку. Тот удивленно посмотрел на меня, потом на перчатки, но говорить ничего не стал, а просто натянул их на руки. Некоторое время мы вслушивались, заодно привыкая к темноте, и только потом прошли в комнату. Вокруг меня сомкнулась тяжелая, вязкая тишина, но вору она, видно, такой не казалась, потому что он быстро, ловко, почти бесшумно обошел всю квартиру, при этом задергивая тяжелые шторы на окнах, и только после этого включил фонарик. Следом за ним я щелкнул выключателем фонарика. Домушник навел луч на стол, потом провел по нему пальцем и тихо сказал:

– Месяца три, а то и больше здесь никого не было. Так что ищем?

– Осмотрись сам. Нужны места, где можно спрятать ценные вещи. И еще раз повторяю. Ничего не брать. Ничего. Ты меня понял?

– Да говорил ты уже. Чего повторяешь? – недовольно буркнул вор.

Он сначала заглянул на кухню, потом обшарил взглядом гостиную, подсвечивая себе фонариком, после чего исчез в спальне. Дожидаясь его, я остался сидеть на стуле в гостиной. Когда он вернулся, бросил на него вопросительный взгляд, но тот, проигнорировав его, сразу направился в ванную, а спустя пять минут вышел из нее с довольным видом, неся портфель в руке.

– Не это ищешь?

Я только пожал плечами.

– Что там?

– Сам сказал никуда не лезть, а я свое слово привык держать.

Портфель оказался довольно тяжелым. Открыв замки, заглянул. Тот наполовину был заполнен холщовыми мешочками. Самому стало интересно. Достал один, под любопытным взглядом вора, а потом ссыпал содержимое в ладонь.

– Тьфу, – не скрывая своего разочарования, буркнул Тимоха. – Старинные монеты. И даром не нужны, пусть даже золотые. Спалиться на них – раз плюнуть. У меня кореш на таком товаре враз спалился. Четыре года потом лес валил.

Я закрыл портфель.

«Это совсем не то. Вот только что коллекция монет здесь делает? Может, от настоящего хозяина квартиры осталась? Или… заначка “Мошкина”. Точно! Отложил сукин сын на черный день».

– Я его заберу, но это не то. М-м-м… Знаешь, я вот что сейчас подумал. Это, вполне возможно, может быть чемодан или большая коробка.

Тот бросил на меня взгляд, в котором явственно читалось: с каким придурком меня судьба связала! После чего резко развернулся и пошел в прихожую, а спустя несколько минут, разворошив в кладовой хлам, состоящий из старой обуви, узлов и баулов, достал потертый, старый чемодан. Положил его на пол, без слов ковырнул каким-то крючком замки и откинул крышку. Там лежали плотно упакованные два ряда папок. Стоило мне бросить на них взгляд, как моя интуиция сразу напряглась в предчувствии грядущих неприятностей.

– Тимоха, выйди пока в комнату.

Вор скользнул взглядом по коричневому картону, потом по мне и уже хотел что-то сказать, но стоило ему наткнуться на мой взгляд, он только негромко матюгнулся и ушел в гостиную. Открыв верхнюю папку, я перебрал несколько листов, потом закрыл и положил на место. Так же быстро просмотрел вторую и третью папки. Остальные смотреть не имело смысла, после чего я с минуту тихо, но зло матерился. Отведя душу, закрыл чемодан и позвал вора.

– Закрой замки и давай поставим его на место.

Мы поставили чемодан к дальней стенке, завалили его хламом. Я повернулся к Тимохе.

– Об этом ни слова, а еще лучше будет, если ты на пару недель уедешь куда-нибудь подальше.

Тот на мои слова зло ощерился:

– Ты, Студент, меня на что подписал, а?! Что-то политическое?!

– Успокойся. Держи. Это за работу и за молчание, – я вытащил руку из кармана и протянул ему замшевый мешочек.

Тот настороженно взял, развязал тесемки, высыпал содержимое на ладонь и, не удержавшись, ахнул от восторга.

– Вот это да! Рыжье! И каменья настоящие?

– Отвечаю!

– Кучеряво живешь, Студент!

– Так уедешь?

Тот только кивнул головой, не отрывая взгляда от золотых украшений. Потом поднял голову и уже довольным голосом сказал:

– Студент, как такое дело подвернется – дай знать!

Спустя полчаса мы с ним расстались. Особой опасности с его стороны я не видел. Он только знал меня в лицо. И больше ничего. Привезя домой портфель, я первым делом поинтересовался его содержимым. Коллекция оказалась не только большой, но и разнообразной. Помимо коллекции я нашел три мешочка, которые были наполнены золотыми монетами царской чеканки, лежавшими вперемешку со старинными серебряными и золотыми медалями. Увидев их, решил, что это определенно заначка фрица, но окончательно утвердился в этой мысли только тогда, когда нашел на самом дне портфеля небольшой замшевый мешочек. Не успел взять его в руки, как сразу понял, что тот хранит бриллианты. Высыпал немного на руку. Немного полюбовался игрой граней, после чего ссыпал их обратно в мешочек. Спрятав портфель, стоял некоторое время посредине комнаты, не зная, на что решиться. Мне прекрасно было понятно, что, влезая в это дело, я становлюсь на скользкий путь, но если все получится удачно, то я заслужу почет и уважение Быкова, а значит, прочно застолблю себе место в управлении.

«И при этом останусь в стороне. Или… нет».

Несмотря на все свои сомнения, я спустя час уже находился на Интернациональной улице. Посмотрел на часы. Стрелки показывали без пятнадцати час. Войдя в телефонную будку, снял трубку и набрал номер оперативного дежурного. На мое счастье, дежурил майор Васильченко, и поэтому долго не пришлось ничего объяснять. Выслушав, он приказал мне продолжать наблюдение за домом, но никоим образом не вмешиваться и ждать подъезда оперативной группы. Положив трубку, я довольно усмехнулся, но сразу передернул плечами. Бр-р-р! Холодно, однако. Спустя пятнадцать минут подъехали две машины. Из первой вылез капитан Быстров. Я подошел к нему. Судя по его сонному и хмурому лицу, его выдернули из кровати.

– Что, лейтенант, в Шерлока Холмса решил поиграть?! Мать… – и капитан витиевато выругался. – Тебе что, больше всех надо?!

– Никак нет, товарищ капитан, – официально ответил я, при этом делая вид, что обиделся.

– Извини. Погорячился. Сейчас Быков подъедет, а пока обрисуй обстановку в общих словах.

Я повторил ему все то, что уже рассказал Васильченко. Решил наблюдать за домом, так как мне все это довольно странным показалось, а спустя полтора часа наблюдения вдруг заметил, как в квартире на третьем этаже мелькнул луч фонарика.

– И все? Ты в своем уме, Звягинцев?! А если у хозяев квартиры пробки перегорели?! Тогда что?

– Так света там до этого вообще не было, а потом фонарик засветил. Луч мелькал там… – я посмотрел на часы, – минут двадцать, не меньше.

– Хм, – задумался капитан. – А из подъезда кто-нибудь выходил?

– Из первого подъезда точно никто не выходил, товарищ капитан. Из второго… – я сделал вид, что задумался, – вроде выходили.

– Что значит вроде, лейтенант?

– Так темно на улице. Много тут увидишь?

– Ладно, – недовольно буркнул Быстров. – Приедет подполковник – пусть сам с тобой разбирается.

Спустя десять минут подъехала вторая машина, которая привезла подполковника. После того как я изложил все Быкову, тот минуту смотрел на белевший в темноте фасад дома и коротко бросил:

– Окна покажи.

Я показал, после чего он внимательно осмотрел дом, затем, слегка повернув голову к стоящему за его спиной капитану, негромко приказал:

– Быстров, бери двух человек и эксперта. Попробуйте пройти чердаком. Если тот закрыт, возвращайтесь.

Спустя какое-то время от Быкова прибыл человек.

– Мы нашли следы на чердаке, товарищ подполковник, – отрапортовал оперативник. – Они привели нас к квартире номер 12, находящейся на третьем этаже.

После этих слов лицо подполковника приняло выражение гончего пса, взявшего след.

– Блокировать оба подъезда! Звягинцев, за мной!

Спустя пять минут мы с Быковым стояли на лестничной площадке третьего этажа. У двери квартиры стоял эксперт вместе с капитаном. Увидев подполковника, Быстров подошел к нам.

– Эксперт говорит, что дверь квартиры недавно вскрывали, товарищ подполковник.

Быков нахмурился. Его мысли нетрудно было прочитать. Неужели опоздали?!

– Вскрывайте дверь!

Если исходить из времени вскрытия замков, то вор-домушник превосходил эксперта как минимум в два раза. Стоило щелкнуть второму замку, как технический специалист быстро отошел в сторону, после чего последовал кивок Быкова в сторону двери, и в темный проем с оружием наготове быстро шагнул Быстров с сотрудником. Через несколько минут мы уже все стояли среди ярко освещенной гостиной, за исключением одного из оперативников, оставшегося дежурить на площадке. Не надо быть экспертом, чтобы не заметить на полу мокрые, смазанные отпечатки ног, и вскоре из ванной раздался голос одного из сотрудников:

– Здесь что-то было!

На его голос сразу пошел эксперт. Подполковник заиграл желваками. Он явно нервничал, хотя старался не подавать вида. Я присел на тот же стул, на котором сидел, придя в эту квартиру в первый раз. Вдруг неожиданно из прихожей раздался взволнованный голос оперативника:

– Товарищ подполковник! Идите быстрее!

Быков резко метнулся в коридор, а спустя несколько минут раздался его громкий и довольный голос:

– Быстров! Двух человек к подъезду! Еще двух оставить дежурить в квартире! Если что заметят, докладывать сразу! Сам едешь со мной!

Хлопнула входная дверь. Как я понял, про меня забыли. Встав, я сказал находящемуся в комнате оперативнику:

– Если что, я домой пошел.

– Счастливый, – недовольным голосом протянул тот. – Интересно, когда нас сменят, кто-нибудь знает?

Я пожал плечами и пошел к двери. Придя домой, вспомнил разрешение начальника опоздать на работу на два часа, поставил будильник на девять часов утра, затем с жадностью съел банку тушенки, запил водой и лег спать. Утром меня разбудил телефонный звонок. Мне очень не хотелось вставать, но он звонил и звонил, не переставая. У меня и сомнений не было, что это звонят с работы. Не успел поднести трубку к уху, как услышал злой и раздраженный голос майора Васильченко:

– Чтобы через час был на работе!

– Товарищ…

Услышав гудки, я положил трубку и посмотрел на часы. Семь часов и восемнадцать минут. Быстро умылся, оделся и приехал в управление. Прошел проходную, поднялся на свой этаж, но не успел дойти до своей комнаты, как в коридоре появился майор Васильченко, с темными кругами под глазами, которому о моем приходе, без всякого сомнения, позвонил дежурный. Ни слова не говоря, он потащил меня в кабинет подполковника. Я представлял, что сейчас происходит, но только приблизительно, поэтому не отказался бы от того, чтобы мне все разъяснили подробно и в деталях. Уже одно то, что меня не вытащили ночью из постели, говорило о том, что пока все идет вроде бы хорошо, правда, вид майора говорил об обратном. Сизый дым, стоявший облаком в кабинете Быкова, полная пепельница окурков и четыре недопитых стакана с чаем, стоящих на столе, говорили о том, что он всю ночь провел в своем кабинете. Лицо подполковника было бледным и не лучилось радостью.

– Здравия желаю, товарищ…

– Садись, лейтенант, – махнул рукой Быков. – Нет у нас сейчас на это времени!

Я сел. С минуту подполковник изучал меня, потом покачал головой и спросил:

– Ты хоть представляешь, что натворил?

Я сделал удивленно-недоумевающее лицо, после чего отрапортовал:

– Никак нет, товарищ подполковник!

Он устало усмехнулся:

– Взял и столкнул лбами два управления! Сейчас понимаешь?

– Никак нет! Но если так случилось, то я же не просто так, товарищ подполковник, а для пользы дела старался, – прикинулся я непонимающим «ванькой».

– Это и так понятно, – буркнул сбоку Васильченко, дымя папиросой. – Вот что теперь дальше будет?

Я прекрасно понимал, в чем заключался этот далеко не риторический вопрос. Если компромат действительно имеет большую ценность, то есть определенная вероятность зачистки всех участников операции, для того чтобы не допустить даже намека на его существование, не говоря уже о том, чтобы кому-то знать о содержимом хотя бы одной из папок. Ведь по нынешнему времени это была самая настоящая сверхбомба, которая может капитально подорвать устои целого государства. Если положить на одну чашку весов компромат на ряд первых лиц государства, а на другую – жизнь десятка обычных сотрудников… Как вы думаете, что перевесит? Я не сомневался, что именно об этом как раз и думали оба офицера. Правда, я рассчитывал на более приемлемый вариант развития событий. Ведь если все сложится хорошо и Быков окажется в фаворе у наркома, то мне, если судить по справедливости, тоже причитается кусок сладкого пирога.

– Ты мне вот что скажи, лейтенант, как тебе в голову пришла мысль о засаде?

Это было самое слабое место в моем плане. В принципе, если бы они задались целью меня уличить, то им бы это наверняка удалось, вот только сейчас они не в состоянии были вникать и анализировать, так как на кону стояли их судьбы. И этот вопрос был задан чисто из проформы, потому что они привыкли докапываться до сути.

– Из-за злости, наверно. Поломали мне выходной день. Наверно, хотелось доказать… А если честно говорить, то не знаю. Вот только когда меня майор Сиротин вез в управление, я спокойно все обдумал и решил, что все как-то просто произошло. И шпиона взяли, и на явочную квартиру вышли. Вот только эта сволочь не была похожа на немецкого резидента. Дерганый он был какой-то, напряженный. В ресторан входил, а рука с пистолетом в кармане. Он явно кого-то искал или к нему на встречу должен был прийти человек. Люди майора Сиротина должны были это сразу понять и следить за ним дальше, а не брать его. Но и тут у них что-то пошло не так. Верно? Ведь шпион умер? – задал я неожиданный вопрос.

Быков переглянулся со своим заместителем.

– Смотри, Васильченко, какой умный у тебя подчиненный. Не успеешь оглянуться, как подсидит тебя.

– А вы думаете, товарищ подполковник, что я держусь за это место?! Да чтобы вы знали…

Его слова так и повисли в воздухе, так как в этот самый момент раздался телефонный звонок. Подполковник чуть помедлил и только потом снял трубку:

– Подполковник…

В следующую секунду он вскочил и вытянулся. Вслед за ним на ноги вскочил майор, а затем я. Лица у обоих, что у майора, что у подполковника, стали предельно напряженные. Две следующие минуты только и было слышно в кабинете:

– Да. Так точно! Да. Так точно! Будет сделано!

Только когда трубка легла на аппарат, подполковник шумно вздохнул и почти довольным голосом сказал:

– Ну, вот и все закончилось, – после чего схватил со стола стакан с остывшим чаем и с удовольствием, в несколько больших глотков, выпил. Мы с майором стояли и молча ждали продолжения. Вот только оно оказалось неожиданным, и по большей части для меня.

– Лейтенант Звягинцев, выражаю вам от лица командования благодарность за проявленный профессионализм и отвагу в деле по выявлению фашистской агентуры, окопавшейся у нас в тылу!

Я сделал довольно-торжественное лицо, вытянулся и четко отрапортовал:

– Служу Советскому Союзу!

После чего подполковник, как мне показалось, замялся, что было само по себе удивительно для такого прямого и жесткого человека, и после некоторого колебания сказал:

– Правильный ты человек, Звягинцев. И отличный боец! Храбрый, цепкий, сообразительный. Нам такие люди позарез нужны, вот только появились некоторые обстоятельства, из-за которых тебя от нас переводят.

– Товарищ подполковник, а что я не так сделал?! – воскликнул я, честно говоря, немало удивленный подобным поворотом событий. На такой ход я не рассчитывал и только позже понял, что стоит за внезапным переводом. К сожалению, мне не были известны все подводные течения в реке под названием «Сталин и его окружение», поэтому исходил из двух вариантов: или плохо, или хорошо. Вот только неожиданно образовался третий вариант. Предугадать его я никак не мог, но догадаться, почему так получилось, вполне было можно. Если оставить меня, главного виновника провала операции, которую проводили люди Абакумова, в управлении, то это значит бросить прямой вызов главе СМЕРШа. Это прекрасно понимали Сталин и Берия, а раскачивать лодку, в которой они все сидели, лишний раз никому не хотелось.

– Объяснять не буду. Думаю, со временем сам поймешь.

– А куда меня переводят, хоть скажете?

– Верь – не верь, лейтенант, но этого даже я не знаю. А сейчас иди в отдел кадров.

– Спасибо за всё, товарищ подполковник. Разрешите идти?!

Тот невесело усмехнулся.

– Иди, лейтенант.

Я отправился в отдел кадров, чтобы спустя двадцать минут выйти оттуда с круглыми глазами. Несмотря на различные варианты, которые успел прокрутить в голове, именно такого крутого зигзага судьбы я даже не мог предположить. Не совсем понимая, что меня ждет впереди, зашел напоследок в свой, теперь уже бывший, кабинет, где тепло попрощался с товарищами. Ребята удивились моему неожиданному переводу, но спрашивать не стали. Раз промолчал, значит, так надо.

Операция «Архив» получила свое название еще полгода назад. Ее разработкой с самого начала стал заниматься отдел подполковника Быкова.

Все началось с того, что в один прекрасный день генерал из ведомства Абакумова получил некую информацию: найден архив, который содержал компрометирующие материалы на высокопоставленных лиц Советского Союза. Ниточка слухов и предположений о возможном существовании подобного компромата тянулась из далеких тридцатых годов. Все эти слухи были связаны тем или иным образом с Бокием Глебом Ивановичем, начальником СПЕКО (Спецотдел). Этот отдел занимался радиоперехватом, дешифровкой, разработкой шифров, охраной государственных тайн и многим другим. Несмотря на то что Бокий был только начальником отдела, он, исключение из правил, подчинялся непосредственно только Центральному Комитету партии. Уже в те далекие годы ходили слухи, что компроматы на всю партийно-правительственную верхушку заносились в специальную «черную книгу», которая хранилась у Бокия. Когда началась большая чистка, начальник спецотдела был арестован, несколько месяцев находился под следствием, а затем особая тройка НКВД вынесла ему «расстрельный» приговор, приведенный в исполнение в тот же день, вот только «черная книга» так и не была найдена.

Неожиданно она снова возникла, словно феникс из пепла. Обладатели архива, долгие годы державшие в тайне эти документы, собрались продать ее фашистам. Долго искали подходы, пока, наконец, не вышли на немецкую разведку. Основным звеном в этой цепочке стал старший лейтенант Мошкин или немецкий разведчик Пауль Гроссер. Проживший в России более шести лет, Гроссер, более чем кто-либо, понимал, что война Германией проиграна. Будучи весьма практичным человеком, он все чаще задумывался, что ему дальше делать, если Рейх рухнет, пока на него не вышли хозяева этих самых документов. Стоило ему понять и убедиться, какое мощное оружие попало ему в руки, он приложил все силы, чтобы выйти на настоящих хозяев архива. Спустя два месяца, наконец, он сумел выйти на них, и после того, как узнал, где находится архив, зачистил всех, кто хоть в какой-то степени был посвящен в эту тайну. Затем он отправил двух своих агентов через линию фронта с образцами компрометирующих материалов, якобы полученных им от неких высокопоставленных лиц, которые хотят продать архив. Гроссер преследовал две цели. Давал Германии оружие, которое могло внести такой хаос и развал в верховные ветви власти советского государства, что по его действию оно было сравнимо с секретным оружием победы, которое Гитлер обещал немцам. При этом немецкий разведчик не собирался забывать о себе, так как деньги, полученные за архив, он собирался присвоить. Да и новое звание с Железным крестом в придачу не помешает. Когда полковник абвера фон Клюге прилетел из Берлина, чтобы лично удостовериться в подлинности доставленных документов, то уже спустя сутки он составил и отослал шифрованное донесение своему шефу, адмиралу Канарису. Германской армейской разведке был предоставлен отличный шанс отыграться за все свои неудачи, вот только нелепая случайность спутала все карты. Партизанская засада и внезапное исчезновение Гроссера и полковника фон Клюге заставили Канариса действовать быстро, чтобы попробовать исправить ситуацию. Второй агент, перешедший линию фронта с образцами архива, по фамилии Шмыглов, уже через несколько дней был сброшен в Московской области. Ему была поставлена задача как можно быстрее выйти на след владельцев архива.

Одновременно с армейским СМЕРШем к разработке операции «Архив» приступили контрразведчики Лаврентия Берии. Они получили эти сведения от своего высокопоставленного информатора, служившего в ведомстве Абакумова.

До того самого дня, когда судьба столкнула меня с немецким шпионом, успехи поисков контрразведчиков обоих управлений были мало результативными из-за того, что старший лейтенант Мошкин, играющий немалую роль в операции «Архив», был немецким агентом. Большим успехом, как посчитали люди Берии, стал захват полковника фон Клюге, которому хватило четырех дней плотной физической обработки, чтобы рассказать все, что он знал, следователю. Они считали, что уже находятся в шаге от завершения операции, вот только это короткое расстояние стало для них непреодолимым из-за того, что Пауль Гроссер в разговорах с полковником подал информацию в частично искаженном виде. Во-первых, архив «Мошкин» считал своей собственностью и не собирался делиться ею до того самого момента, пока не получит за него деньги. Во-вторых, у него в тайнике-квартире хранилось кое-что еще, доставшееся ему во время чистки внутри НКВД в 1937-38 годах. Это время потом в истории назовут Большим террором. Именно тогда у него появилась очень дорогая и ценная коллекция старинных монет, а также ряд ценных предметов искусства, которые со временем он продавал, а на деньги покупал бриллианты. Это был своеобразный билет в лучшую, безбедную жизнь, и он не собирался никому его отдавать. Он скрыл это ото всех, вот только не от меня. А дальше все было просто. Армейские контрразведчики сумели вычислить Шмыглова, который был у них в разработке, но брать его не стали в надежде, что тот их выведет на архив. Все шло по плану, пока я не появился. Сначала они приняли меня за немецкого агента, но когда на поверку человек оказался сотрудником конкурирующей стороны, то это могло означать только одно: люди Берии подобрались к архиву настолько близко, насколько это возможно. Другую версию контрразведчики Абакумова просто не рассматривали, хотя бы потому, что времени на анализ сложившейся ситуации у них просто не было. Майор Сиротин, созвонившись с начальством, получил прямой приказ: срочно форсировать события. Скоропалительность и непродуманность действий контрразведчиков привели к гибели немецкого агента и провалу операции.

Когда был найден чемодан, Быкову стоило только приоткрыть его, как он понял, что они нашли то, о чем уже долгие годы ходили смутные слухи. У него, человека с железными нервами, вдруг неожиданно и резко заколотилось в груди сердце, при этом одновременно он почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки. Он прекрасно представлял, что эта куча невзрачных картонных папок может легко привести к пуле в затылок. Ему пришлось приложить немалое усилие, чтобы подавить чувство внезапно поднявшегося в его душе страха и осторожно, словно это была ядовитая гадюка, вытянуть одну из картонных папок. Нескольких секунд подполковнику хватило, чтобы убедиться в подлинности документов, после чего он закрыл папку и бросил ее в чемодан. Быков выпрямился и замер. Теперь он отдаст приказ, и больше ничего от него не будет зависеть. Там где-то наверху будут решать: жить ему или умереть. Наткнувшись на непонимающий взгляд Быстрова, который не знал, что они ищут, неожиданно разозлился на себя, на свою неуверенность и страх:

– Капитан! Срочно пошли людей на улицу! Пусть проверят подходы и сразу доложат!

После полученного доклада о том, что ничего подозрительного не замечено, последовал новый приказ:

– Капитан, оставишь засаду, а сам берешь еще одного человека и едешь со мной!

Спустя полчаса Быков уже входил в кабинет наркома внутренних дел. Лаврентий Берия молча выслушал доклад подполковника, потом бросил на него острый, испытующий взгляд и только потом спросил:

– Быков, ты в папки заглядывал?

– Только в одну, товарищ Берия. И только затем, чтобы убедиться, что мы нашли то, что искали.

– Хорошо. Иди.

Еще через час автомобиль Берии понесся по ночным улицам столицы. Он был в курсе, что Абакумов уже был у Сталина с докладом. Несмотря на то что именно его люди довели операцию «Архив» до конца, всесильный нарком волновался. В этих папках лежала бомба замедленного действия, которая могла взорваться в любой момент. Не успел он приехать, как его сразу провели в кабинет вождя.

– Рассказывай, Лаврентий.

– Товарищ Сталин, может, сначала нам сюда папки с документами принесут?

– Хорошо. Пусть несут.

Дежурный офицер охраны внес чемодан и вышел. Берия открыл замки, а затем откинул крышку. Сталин покосился на папки, уложенные в два ряда, и вдруг неожиданно произнес:

– Значит, он все-таки собрал.

При этом он покачал укоризненно головой, а затем обратился к наркому:

– Говори, Лаврентий.

Внимательно выслушав наркома, Сталин неожиданно поинтересовался:

– А как вышли на немецкого агента?

Берия смешался, так как торопился и не выяснил всех подробностей операции, но фамилию лейтенанта запомнил со слов Быкова.

– Лейтенант Звягинцев, товарищ Сталин. Он выследил немецкого агента. Служит в отделе подполковника Быкова.

– Так это я про него слышал от Абакумова?

– Наверно, товарищ Сталин.

– Почему так неуверенно говоришь, Лаврентий?

– Я ведь не знаю, что вам говорил генерал Абакумов, – с тщательно скрываемым волнением ответил нарком.

– Верно. Не знаешь, – хитро усмехнулся Сталин, внимательно смотревший в это время на наркома внутренних дел. – Да не волнуйся так, Лаврентий. Я тебе больше верю в этом деле.

Берия облегченно выдохнул воздух. Сталин некоторое время молчал, потом спросил:

– Теперь скажи мне: как много людей знает об этих папках?

– Из моих: только подполковник Быков, товарищ Сталин.

– Что он знает?

– Он заглядывал только в одну папку, чтобы убедиться в подлинности…

– Хорошо. Иди, Лаврентий.

Не успел нарком дойти до двери, как его неожиданно остановил голос Сталина:

– Ты, Лаврентий, этого лейтенанта переведи из управления куда-нибудь. Подальше.

Берия развернулся к вождю, пытаясь понять, что могут значить эти слова, как хозяин кабинета снова заговорил:

– Он молодец. Свое дело хорошо сделал. Нашей советской стране нужна такая боевая молодежь.

ГЛАВА 7

На следующее утро я прибыл со всеми бумагами в Первое Управление НКГБ СССР или Управление внешней разведки. Дежурный, внимательно посмотрев на документы, сначала сверил мою фамилию со списком, лежавшим у него на столе, и только потом отправил меня в отдел кадров. Мне там дали ворох анкет, которые я только начал заполнять, как прибежал какой-то сержант. Уточнив мою фамилию, он сразу потащил меня по этажам наверх. Мы вошли в приемную и, пройдя мимо нескольких офицеров с папками, сидевших в ожидании приема, остановились у письменного стола, где сидел капитан-порученец и что-то писал. Стоило нам подойти к его столу, как капитан поднял голову. Сержант только вскинул руку к козырьку и собрался докладывать, как дежурный офицер коротко бросил ему:

– Свободны, сержант.

Скользнув по мне ощупывающим взглядом, порученец уточнил:

– Лейтенант Звягинцев?

– Так точно!

– Проходите, лейтенант. Вас ждут.

Я открыл дверь и вошел. В глаза сразу бросился большой портрет Сталина, висящий на стене, в массивной раме. Под ним стоял большой письменный стол, к которому примыкал стол для заседаний, по обе стороны которого стояло по три стула. Один из них сейчас занимал плотно сбитый мужчина с крупным, солидным носом и бурыми, прокуренными усами. Хозяин кабинета, обладавший несколько грубыми чертами лица, смотрел на меня цепким прищуренным взглядом уверенного в себе человека.

Вызов к руководителю внешней разведки не известного никому лейтенанта был для меня по меньшей мере неожиданным. Уже потом я догадался, что такому приему был обязан предварительному звонку Лаврентия Берии.

– Здравия желаю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Лейтенант Звягинцев прибыл для прохождения дальнейшей службы!

– Проходите и садитесь, лейтенант Звягинцев. Для начала давайте я вас сразу познакомлю. Майор Карпов Вячеслав Иванович. Он будет какое-то время курировать вас, лейтенант. Он же обрисует задачи, стоящие перед нашим управлением. Мне же просто хотелось поговорить с вами. Узнать, что вы за человек. Расскажите о себе.

Для изложения автобиографии и службы в армии мне хватило десяти минут.

– Со второго курса института ушли?

– Так точно.

– Доброволец. Очень хорошо, – неожиданно похвалил он меня. – Награды сами за себя говорят. И три иностранных языка. Немецкий, французский и английский. Отлично. Как вам, Вячеслав Иванович?

– Сначала проверю, а потом уже выскажу свое мнение, товарищ комиссар, – рассудительно ответил ему майор.

– Вот и забирайте его, – закончил нашу встречу хозяин кабинета. – Проверяйте. Инструктируйте. Вводите в курс дела.

В кабинете майора была открыта настежь форточка, несмотря на приличный мороз, не опускавшийся ниже пятнадцати градусов последние две недели, вот только это не придавало особой свежести атмосфере кабинета. Казалось, что каждый сантиметр этого помещения, от пола до потолка, источает ядреный табачный дух. Не успел он сесть за стол, как сразу выдвинул ящик, достал початую коробку папирос, потом покосился на меня и спросил:

– Куришь?

– Нет.

– Вот и хорошо, – заключил майор, после чего закурил, пару раз хорошо затянулся, выдохнул дым и продолжил: – Я с Гражданской курить начал. Несколько раз бросал, но так и не смог. Ладно. Это к делу не относится, а теперь давай, лейтенант, излагай мне все снова и очень подробно. Так сказать, все основные факты автобиографии.

После моего рассказа майор некоторое время задумчиво молчал, куря уже четвертую папиросу подряд.

– Студент. Комсомолец. Доброволец. Партизан. Диверсант. Орденоносец, – начал наш разговор с перечисления майор. – А еще, возможно, будущий сотрудник нашего ведомства. Вроде все правильно. Вот только одно мне непонятно, Звягинцев: почему ты до сих пор в партию не вступил?

Я сделал вид, что замялся, потом сказал:

– В партизанах, товарищ майор, было не до того. Уверенности не было. Ведь я там только учился воевать. Все боялся, вдруг где-то ошибку допущу, а мне товарищи потом скажут: мы ему доверие оказали, в партию приняли, а он нас подвел. Потом, когда попал в группу подполковника Камышева, наш парторг Мирошниченко говорил со мной о приеме в партию, но, честно говоря, я не торопился с этим. Все считал, что слишком мало сделал, чтобы заслужить звание коммуниста. А потом… группа погибла.

– Хм. Ясно. Потом ты избил двух стоящих выше по званию офицеров, и тебе, Звягинцев, уже было не до вступления в коммунистическую партию. Как говорил мой отец: не до жиру – быть бы живу. Только вот что мне интересно. Судя по всему, ты, лейтенант, выглядишь как человек, не теряющий головы в опасных ситуациях. А тут что? Кровь в голову ударила?

– И на старуху бывает проруха, товарищ майор. Так говорит мой отец.

– Что ж, от ошибок и случайных порывов никто не застрахован. Тебе сколько лет, Звягинцев?

– Двадцать лет и четыре месяца, товарищ майор.

– Может, твоя молодость и сыграла с тобой злую шутку. Первый день отпуска. Расслабился. Ладно, это дело прошлое. Теперь вопрос по существу. Хорошо стреляешь?

– Хорошо, товарищ майор. Также неплохо владею ножом и знаю приемы рукопашного боя.

– Радиодело знаешь?

– Нет. Мое – это мост взорвать или часового снять.

Я ожидал и дальше подобных вопросов, но майор вдруг неожиданно спросил меня на беглом немецком языке, где ему найти женщину по имени Вильгельмина Годфрид, которая должна жить на этой улице. Я сразу включился в игру и ответил ему, что такая женщина у нас не проживает, а затем поинтересовался, не имеет ли он в виду Аннели Годфрид, известную всему району шлюху. Майор хитро усмехнулся и задал новый вопрос. Какое-то время, минут пятнадцать, мы с ним говорили на немецком языке, пока он не сказал:

– Язык вроде знаешь. Французский и английский языки на таком же уровне?

– Французский более-менее. Английский хуже.

– Но объясниться сможешь?

– Да. Я пойму и меня поймут.

– В общем, для себя я все уточнил, а сейчас иди и оформляй документы.

Я вскочил.

– Разрешите идти?!

– Иди.

Спустя несколько часов, потраченных на заполнение анкет и оформление документов, меня снова направили к Карпову. На этот раз сесть он мне не предложил, а, наоборот, сам встал.

– Лейтенант Звягинцев, вы получаете направление в западноевропейский отдел. Кто, что и зачем, вам объяснит ваш непосредственный руководитель. Вы с ним встретитесь завтра утром. Теперь слушайте и запоминайте: вам предстоит подъехать…

Условия и обстановка в разведшколе оказались чем-то схожими с загородным санаторием. Школа размещалась в лесу в трех добротных деревянных двухэтажных домах. Помимо них было несколько деревянных строений для подсобных нужд. Территория была огорожена высоким забором. На верхнем этаже дома располагались пять спальных комнат, душевая и туалет, на нижнем – два учебных класса и столовая. Спальные комнаты были сравнительно большие. В них находились два стола для занятий, две кровати и два шкафа для одежды. Перед кроватями – коврики.

Военную форму и оружие мне пришлось сдать в первый день нашего приезда. Вместо этого я получил добротное пальто, зимнюю шапку, костюм, ботинки и три рубашки. Свою настоящую фамилию и какие-либо автобиографические данные категорически запретили называть кому-либо из курсантов и преподавателей. Вместо этого я получил новое имя и фамилию. Коля Казанцев. Даже спецпредметы, которые мы изучали, имели не названия, а шифры: СП-1, СП-2… Общение друг с другом нам разрешалось, но только на посторонние темы. Когда мне сказали, что обучение будет длиться год, то я возликовал в душе. Не успею закончить учебу, как войне через пару месяцев придет конец.

«Хм. Есть шанс, что попаду за границу. Впрочем, не буду загадывать».

Годичная программа включала в себя изучение иностранных языков, специальных дисциплин, марксизма-ленинизма, страноведения. Ежедневно шесть часов занятий. Обычно первые три урока отводились иностранным языкам. У нас было три группы слушателей, которые изучали английский, французский и немецкий языки. Сначала я занимался исключительно немецким языком, но спустя пару недель меня неожиданно подключили к занятиям по английскому языку. Кроме изучения обязательных предметов, у нас два раза в неделю проводили факультативы, где мы дополнительно изучали литературу, историю и культуру стран, в которых нам придется работать. Мне опять досталась двойная нагрузка – Германия и Швейцария. Сначала мы готовили обзорные работы по этим странам, а потом защищали их, отвечая на самые разные вопросы. Темы были различные: от повседневной жизни горожан какой-то страны до выстраивания политической структуры мэрии небольшого городка. Меня не включили в группу парней, которых готовили на разведчиков-радистов, что меня немало порадовало. Их учили находить и устранять неисправности в передатчиках. Много часов у них отводилось обучению работе на телеграфном ключе и приему на слух цифрового и буквенного текста по азбуке Морзе.

Основным методом нашего обучения были беседы, которые проводили с нами сотрудники разведки и контрразведки. На общий курс теории разведывательного дела нам отводилось около пятидесяти часов, где давались основы ухода от наружного наблюдения, вербовки, работы и организации связи с агентурой. Спустя какое-то время руководство по результатам различных тестов и, исходя из физических данных курсанта (немалую роль играет его внешность), окончательно определилось с нами, после чего, помимо общих занятий, мы стали работать по индивидуальным программам. Единственный предмет, которым почти все курсанты занимались с удовольствием, являлось автодело. Мы не только изучали теоретическую и материальную часть, как наших, так и зарубежных моделей автомобилей, но и занимались их вождением.

После трех месяцев занятий в школу вдруг неожиданно приехал майор Карпов. Об этом я узнал, когда меня срочно отозвали с занятий. Когда я зашел, в кабинете находился майор и преподаватель, отвечавший за мою индивидуальную подготовку.

– Здравствуйте, товарищ Карпов, – вежливо поздоровался я, так как на территории школы никто не ходил в военной форме, даже охрана.

– Здравствуйте, товарищ Звягинцев. Приехал узнать о ваших успехах.

Я усмехнулся уголками губ. Ага! Держи карман шире! Нужен я тебе зачем-то!

– Будете экзаменовать? – поинтересовался я.

– Нет. Все, что нужно, мне уже рассказали. Преподаватели отзываются о вас хорошо, чему я очень рад.

– Я же бывший студент. Так что учиться для меня привычное дело.

– Дмитрий Николаевич, не оставите вы нас вдвоем?

– Я и сам собирался идти. Дел по горло, – с этими словами преподаватель вышел из кабинета.

– Садитесь, Звягинцев.

Сам Карпов сел за письменный стол, достал коробку папирос, положил на столешницу, но уже в следующую секунду спрятал их обратно в карман и, криво усмехнувшись, пояснил:

– Меня очень просили здесь не курить. Ладно, перетерплю. В общем, так… Вам, лейтенант, придется срочно выехать в Берн.

Нынешняя спокойная жизнь меня вполне устраивала, так как последние два года судьба изрядно помотала меня по городам и весям. Правда, изучение предметов по шесть часов в день, семинары и практические занятия отнимали львиную долю времени, но это было намного лучше, так считал я, чем сидеть в окопе на передовой. К тому же выходной никто не отменял, а Москва под боком. Я уже настроился, что просижу здесь до конца войны, и на тебе – не успел как следует выучиться, а уже работу по специальности предлагают. С другой стороны, если говорить честно, сидение в школе мне прилично надоело. Хотелось настоящего, живого дела, хотелось риска и адреналина в крови. Вот только говорить об этом я никому не собирался.

– Так я вроде только учиться начал, товарищ Карпов.

– Меня заверили, что с языком у вас не просто все хорошо, а отлично, товарищ курсант, так же как и физическая подготовка. Ее оценили на пять с плюсом. Да и ваш куратор похвалил вас и сказал, что вы на «отлично» усвоили основные правила разведки. Так что теперь самое время проверить ваши знания на практике. Или вы не уверены в своих силах?

«Да что там, в этом самом Берне случилось, что срочно понадобилось присутствие курсанта-недоучки?!»

Впрочем, свое недоумение я оставил при себе, а вместо этого натянул на лицо маску добровольца, готового погибнуть за дело Ленина – Сталина прямо сию минуту, после чего отчеканил:

– Никак нет, товарищ Карпов! Готов выполнить любой приказ!

– Так-то лучше, Звягинцев. Теперь вопрос. Вам что-нибудь говорит фамилия фон Болен?

При ее упоминании меня словно холодом обдало. Тело напряглось. Сразу возникла мысль: «Неужели барона опять взяли в плен и тот проговорился?!»

Бросил цепкий взгляд на Карпова, пытаясь прочесть по его лицу, что стоит за его вопросом. На первый взгляд, майор не был напряжен, а значит, не ловит меня на этот вопрос. Тут что-то другое. Или все-таки играет со мной в кошки-мышки? Разведчик как-никак, мать твою!

«А! Куда тут денешься с подводной лодки!»

– Говорит, товарищ Карпов.

– И что она вам говорит, Звягинцев? – с некоторой ехидцей спросил меня Карпов.

Именно эта нотка ехидства успокоила меня. Я прислушался к себе. Интуиция молчала.

– Меня уже пытались обвинить в том, что я вел разговоры с врагом, с этим самым бароном Арнольдом фон Боленом, товарищ Карпов. Потом пытались завести на меня дело о том, что я якобы отпустил его при переходе разведгруппой линии фронта. Вы из-за этого приехали?

– И из-за этого тоже, – как-то туманно и частично подтвердил майор мои опасения, после чего выдержал паузу и продолжил: – Знаете, лейтенант, мне тоже непонятно, зачем вам понадобилось разговаривать второй раз с немецким подполковником. Может, объясните?

– Случайно выяснил в первом разговоре, что его, как и меня, интересует живопись. Именно об этом мы и говорили с ним второй раз.

– Хм. Не понимаю я этих увлечений… ну да ладно. Теперь проверим твою сообразительность. Попробуй связать все факты воедино и изложи свою версию.

Окончательно успокоившись, я стал раскладывать в голове цепочку из известных мне фактов. Что именно произошло в Швейцарии в феврале-марте 1944 года, я просто не знал. Заговор немецких генералов должен произойти где-то в первой половине лета. Так как могли быть связаны швейцарская столица и барон? Единственным связующим звеном была его многочисленная швейцарская родня.

– Насколько мне известно, у него в Швейцарии есть многочисленные родственники. Вот только где они проживают и какие посты занимают – не знаю. Именно это должно связывать Арнольда фон Болена и Берн.

– Молодец. Почти с ходу решил задачу наполовину, а насчет второй половины я сейчас просвещу.

Из его короткого рассказа мне стало известно, что в феврале 43-го года в столице Швейцарии американский разведчик Аллен Даллес встретился с князем Гогенлоэ, фельдмаршалом Браухичем, генерал-полковником Цейтцлером, которые выступали на этой встрече от имени германских промышленников и правых социал-демократов. Тогда обсуждались вопросы возможных путей завершения войны и послевоенного устройства Германии и Европы в целом. Речь шла о том, что Германия может согласиться на мир, если западные державы не допустят советской оккупации Германии. Если тогда переговоры не привели к успеху, то в апреле уже этого, 1944 года, немцы сделали новую попытку: в Берн прибыл представитель от заговорщиков-генералов. Спустя два дня он отбыл назад, но о чем шла речь, нашей разведке установить не удалось. Когда об этой встрече было доложено Сталину, то она вызвала у него негодование по поводу возможного предательства союзников и, как следствие, последовал жесткий приказ в самое ближайшее время разобраться с этим делом. Теперь нетрудно было догадаться, что в этой истории оказался замешан барон. Только каким образом? Ответ мне стал известен через минуту. Оказалось, что вместе с эмиссаром на переговоры прибыл барон Арнольд фон Болен, оказавшийся дальним родственником семьи, чье поместье было предоставлено для переговоров Аллену Даллесу.

– Уяснили задачу, лейтенант?

– Так точно, товарищ Карпов. Нужно встретиться с Арнольдом фон Боленом и узнать о результатах встречи с Даллесом.

– Все правильно. Вот только барона сейчас в Швейцарии нет, но спустя месяц его снова ожидают в Берне. Как раз к этому времени ты там будешь! Проклятье, как курить хочется! – и он сердито посмотрел на меня, словно это я запретил ему курить в кабинете. – На этом всё! На сборы пятнадцать минут. Машина стоит у ворот.

Переход через границу по тайной тропе контрабандистов прошел буднично, без особых проблем. К концу перехода я был выжат как лимон, так как пришлось идти быстрым шагом шесть часов, ночью, да еще по горной местности. Заплатив вторую половину оговоренных денег проводнику, я переночевал у его родственников, после чего отправился в столицу Швейцарии. Еще при отправке меня предупредили, что никаких контактов с нашими разведчиками в Швейцарии я иметь не буду, так как моя миссия носила разовый характер: попробовать наладить контакт с бароном и узнать все, что можно, о встрече Даллеса с представителем генералов-заговорщиков. Расчет моего начальства был прост: если недоучившийся курсант провалится, то никого за собой потянуть не сможет. Те люди, которые отправляли меня на это задание, не знали моей подоплеки отношений с бароном, но даже при этом я оценивал успешность своего задания в отношении тридцати-сорока процентов из ста, так как в человеческое благородство уже давно не верил. Думаю, что мое начальство так же оценивало мои шансы.

Добрался я до Берна без особых проблем. Деловая, но не суетливая жизнь столицы Швейцарии сразу поразила меня своим внутренним спокойствием. Будто и нет войны, охватившей всю Европу, словно не прямо сейчас умирают солдаты на поле боя, не горят печи концлагерей, не страдают люди, лишенные родного дома или получившие похоронку на близкого человека. Горожане шли по своим делам, гуляли, сидели за столиками в кафе или играли с детьми в парках. Война прошла мимо них. Они знали ее только из газетных статей. Я словно попал в другой мир. Впрочем, подобные чувства мне уже приходилось испытывать раньше, в той жизни, когда, возвращаясь домой, я словно переступал невидимую границу, разделявшую мир и войну. Тело и разум, еще не привыкшие к тишине и покою, автоматически продолжают просеивать окружающее пространство в поисках потенциальной опасности. При этом я знал, что пройдет время и все пойдет своим чередом, или, как говорится в Библии, «все возвращается на круги своя».

После того как вселился в отель, я пошел на почту и получил конверт. В письме было только несколько строчек, отпечатанных на пишущей машинке. Местожительство барона и места, где чаще всего его можно увидеть. Письмо уже само по себе являлось знаком, что тот находится в Берне. Просмотрев короткий список, выбрал ресторан, где барон обычно предпочитал обедать. Для посторонних лиц, которые могли наблюдать за нами, встреча должна выглядеть случайной. Встретились два приятеля, которые давно не виделись. До этого мне не приходилось бывать в Берне, поэтому всю вторую половину дня ходил по городу, заодно изучил подходы к ресторану, в котором должна была состояться наша встреча с бароном. Остаток вечера я провел в кафе, находящемся рядом с моей гостиницей. Плотно поужинав, сидя с чашечкой кофе, я долго смотрел, как опускается на город ночь, пока не почувствовал, как внутри меня растаял ледяной комок тревожного напряжения. Впервые за долгое время я не изображал советского студента Костю Звягинцева, а стал, пусть на короткое время, самим собой.

На следующий день я отправился на встречу с бароном. Плана разговора из-за скудности сведений у меня не было, а только наброски, которые дали мне наши аналитики при отправке в Швейцарию. Основным стимулом для его принуждения к работе с советской разведкой должны были стать угрозы. Дескать, он, находясь у партизан, спас свою жизнь тем, что выдал им секретные сведения. Я не считал, что они смогут принудить барона работать с советской разведкой, зато хорошо знал, какие доводы подполковник воспримет в достаточной степени серьезно.

Быстро обежал глазами зал. Народа было немного. Барон не заметил меня, так как прямо сейчас просматривал меню, принесенное официантом. Дождавшись момента, когда тот отпустит официанта, быстро направился в его сторону. Не успел я подойти к столику, как он поднял глаза и замер, увидев меня.

– День добрый, господин барон.

– Вы? Здесь?

– Если разрешите, я присяду, и мы сможем, как культурные люди, поговорить.

Он бросил растерянный взгляд по сторонам, потом неуверенным жестом указал мне на стул:

– Садитесь.

Какое-то время мы сидели и смотрели друг на друга. Я давал ему время оправиться от удивления и начать думать. Насколько мне удалось изучить подполковника, тот был волевым и рассудительным человек, а значит, безрассудных действий от него ждать не приходилось.

– Мне, кажется, я догадываюсь, зачем вы здесь, – наконец сказал барон.

– Знаете, еще две недели тому назад я не знал, что мне придется вас когда-нибудь увидеть. И еще скажу, правда, вы мне сейчас просто не поверите. Я рад предоставленной мне возможности вас видеть.

– А я вас – нет! И это тоже правда! – в глубине его глаз зажглись огоньки гнева.

– В вас сейчас говорят эмоции, а не рассудок.

Барон с минуту испепелял меня взглядом, но потом пару раз глубоко вздохнул и взял себя в руки.

– Интересное начало… Кстати, как мне вас называть?

– Отто Шнитке. Сразу хочу задать вопрос… – начал я говорить, но сразу оборвал фразу, так как подошел официант с салатом и супом для барона. Заказав у него чашку кофе, я продолжил: – Как вы видите себя после окончания войны?

Фон Болен посмотрел на меня, как на сумасшедшего:

– Я вас абсолютно не понимаю. Чего вы от меня хотите?

«Неправильно начал разговор. Надо продумать и сменить направление беседы».

– Разговор у нас не для лишних ушей, поэтому давайте перенесем его на свежий воздух. Вы пока ешьте, а я попью кофе.

Обед барону я явно испортил. Он поковырялся в салате, быстро съел суп, явно не задумываясь над его вкусом, потом быстро выпил кофе. Мы вышли на улицу, а затем, свернув в близлежащий сквер, какое-то время шли по аллее. Постепенно успокоившись, барон первым начал разговор:

– Я человек деловой и поэтому хотел бы сразу внести ясность. Кто вы, мне известно, а вот зачем я вам – не понимаю, поэтому скажу сразу: я весьма далек от планов Генерального штаба. Может, теперь вы расскажете, чем я мог заинтересовать… вашу разведку.

Подполковник был сильным и уверенным в себе человеком. Вот и сейчас, как тогда в партизанском лесу, он снова показал себя настоящим мужчиной, расставив все точки над «i».

– Я все объясню, но для начала хочу задать вам один вопрос личного свойства. Что вы выберете, когда на одной чаше весов будет лежать верность Германии, а на другой – ваше личное благополучие, жизнь ваших дорогих и близких людей?

Фон Болен резко остановился. В глазах – гнев, пальцы сжались в кулаки. Ему очень хотелось кинуть мне в лицо оскорбление, а еще лучше ударить меня, но он сдержался.

– Я был о вас лучшего мнения. Угрожать жизни моих близких… это такая низость, что я даже выразить…

– Бросьте. Никто не собирается им угрожать. Призовите свой разум, барон, обдумайте еще раз, что я вам сказал, а затем попробуйте снова ответить на мой вопрос.

Это был не просто вопрос, а проверочный тест. Насколько я мог судить о немце, то в первую очередь тот был бизнесменом, любящим мужем и отцом, а только во вторую очередь патриотом. Впрочем, я мог и ошибаться. Если он сейчас скажет, что все отдаст во имя Германии, то на нем можно будет ставить крест как на будущем компаньоне. Именно так. Пока я добирался до Швейцарии, у меня было много времени обо всем подумать. О своей жизни и о том, что меня ожидает в будущем. Строить жизнь в Стране Советов во время правления Сталина мне совсем не улыбалось, и я решил: хватит плыть по течению. К тому же такого удачного стечения обстоятельств может больше и не быть. У меня были кое-какие знания из будущего, а у немца – большие деньги и весьма широкие связи в деловом мире. Если это объединить, то можно организовать неплохой бизнес. Вот только надо выяснить: кто он? Фанатик или делец?

– Я немец и люблю Германию, мою родину, но мои близкие для меня – это всё, – четко и твердо ответил барон после нескольких минут напряженного обдумывания ответа на мой вопрос.

– Именно это мне и хотелось от вас услышать, господин барон. Теперь я поясню свой вопрос. Мне хотелось говорить с деловым человеком, а не фанатиком фашизма, потому что только так мы сможем найти общий язык.

– Это вряд ли! У нас может быть общее мнение в отношении искусства или… семейных ценностей, но какие, помилуй бог, могут быть общие цели у немецкого офицера и русского коммуниста?

– Не разочаровывайте меня, господин барон. Обычно деловые люди интересуются предложениями, которые им делают, а уже потом делают выводы. Или вы не такой?

– Если я правильно вас понимаю, то вы хотите предложить мне какое-то общее для нас дело?

– Как ни удивительно, но у меня есть очень неплохие предложения. Вот только с этим пока не будем спешить. Мне просто хотелось бы знать, что если мое предложение будет выгодно для вас, вы сможете отбросить политическую чепуху и будете рассуждать, как практичный человек.

– Не сомневайтесь. Я практичный человек. Если у вас будет деловое предложение, выгодное для меня, то я его приму, – подполковник сделал паузу. – Давайте не будем ходить кругами, а перейдем к делу. Чего вы от меня хотите?

– Мне нужно все знать о переговорах представителя генералитета с Алленом Даллесом. Мы знаем, что такие переговоры были, и вы при этом присутствовали.

Барон какое-то время смотрел на меня, потом вдруг неожиданно спросил:

– Как вы собираетесь использовать эти сведения?

Этим вопросом он поставил меня в тупик. Я думал, что он начнет говорить о долге и совести, а он…

– Даже не знаю, что вам ответить. Хм. Думаю… что командованию нужны эти сведения, чтобы убедиться в лояльности или предательстве союзников. Вы что, смотрите на это в другом разрезе?

– Да. Я хочу убедиться, что с моими товарищами ничего не случится.

– Ничего точно не могу сказать, но думаю, нас нисколько не интересует кучка генералов-заговорщиков, а вот планы союзников насчет заключения союза с Германией очень даже интересны.

– Хорошо. Именно в таком ключе я вам расскажу о состоявшихся переговорах. Только предупрежу сразу: никаких документов в их процессе не было составлено или подписано, так как они полностью провалились. Теперь слушайте…

Спустя двадцать минут он закончил и сказал:

– Вкратце это всё. Никаких записей при встрече не велось, никаких бумаг не было подписано, поэтому никаких письменных свидетельств предоставить вам не могу.

Я задал ряд вопросов, уточняя детали, а заодно откладывая в памяти главные узловые моменты переговоров, после чего сказал:

– Мне нужно от вас две вещи. Первое. Вы как можно быстрее выходите из рядов заговорщиков. Второе. Найдите для меня другой источник информации, который может вас заменить.

Теперь барон уже оторопело уставился на меня.

– Послушайте… как вас… Шнитке! Вас что, в самом деле заботит мое благополучие?! Вы ведь только что получили, что хотели! Что вам еще нужно?

– Господин барон, господин барон. Вы уже забыли, что я вам говорил о возможных деловых предложениях? А я нет! Мне не нужен в компаньонах мертвец.

– Почему мертвец? – сразу насторожился барон.

– Скажу коротко: останетесь в рядах заговорщиков – станете мертвецом. Объяснять не буду. Пока не буду.

Барон замотал головой, словно хотел таким образом привести в порядок свои мысли.

– Не понимаю я вас! Вы опять говорите какими-то загадками!

– Со временем, господин барон, – усмехаясь, успокоил я его, – вы все узнаете.

– Мне нужно знать все прямо сейчас!

– Я уже вам все сказал.

Какое-то время он испепелял меня взглядом, но потом сдался и буркнул:

– Даже если все так, как вы говорите, что я должен сказать своим товарищам?

– В таких делах я не советчик, но еще раз повторю: чем быстрее покинете их ряды, тем больше у вас и вашей семьи будет шансов уцелеть.

– Я должен понимать ваши слова…

– Еще раз подумайте о вашей замене.

– Я и сам не стремлюсь с вами сотрудничать, – раздраженно заявил подполковник. – Зачем вам это надо, тут я могу догадаться. Хотите таким образом снять меня с крючка?

– Вот видите. Когда хотите, вы можете логично мыслить.

После чего мы договорились с ним о встрече через две недели. Именно через это время у него будет возможность снова приехать в Берн.

Изложив все, что услышал от барона на бумаге, я оставил письмо на почте. Кроме этого, дал самую плохую характеристику на барона, которую только мог выдумать. Высокомерен, ненадежен, импульсивен, возможны срывы психологического характера. Такая характеристика говорила о немалом риске работы с ненадежным информатором, что автоматически исключало его из надежных и постоянных источников информации.

Спустя двое суток, снова наведавшись на почту, получил новые указания: продолжить с максимальной осторожностью разработку барона, когда тот вернется в Швейцарию, а пока мне было приказано заняться изучением контактов человека, адрес и приметы которого мне указали в письме. Им оказался крепко сложенный человек средних лет, журналист, аккредитованный при американском посольстве. Джеймс Нортон. За все время, пока я за ним наблюдал, он только дважды посетил пресс-центр, организованный специально для иностранных журналистов, зато рестораны и шлюх посещал часто и с большой охотой. Кроме этого, он довольно часто наведывался в кафе возле здания кантонального правительства, которое служило излюбленным местом встреч представителей многочисленных секретных служб. Случались и такие казусы: один и тот же секрет становился достоянием англичан, американцев и швейцарцев. Все зависело только от ловкости продавца. Местная полиция не трогала завсегдатаев кафе, так как здесь нередко бывали люди из контрразведки швейцарской Конфедерации. Как я сумел убедиться за время слежки, знакомств у американца хватало. Умение расположить к себе собеседника и неплохое знание немецкого языка были неплохим подспорьем в его шпионских делах. Слишком много и часто он общался с совершенно разными людьми, поэтому мне удалось установить только один его постоянный контакт. Он предпочитал один и тот же столик в ресторане «Нарцисс», причем каждый раз его обслуживал один и тот же официант. Если сказать честно, то самого факта получения или передачи информации я не видел. Впрочем, передо мной такую задачу и не ставили, да и понятно, ведь у меня не было ни опыта, ни достаточной квалификации.

Иностранные журналисты все были на виду, как у швейцарской секретной службы, так и у разведок других государств. Особенное внимание уделяли тем, кто имел прямую связь с посольством, так как лучшего способа хранения и передачи секретной информации и пожелать было нельзя. Ни для кого не было секретом, что американские и английские корпорации, которые продолжали вести дела с нацистами в течение всей войны, пользовались услугами своих дипломатов, которые находились в нейтральных странах. Для немцев все было проще. В Швейцарии во всех крупных городах на улицах пестрели вывески филиалов берлинских, мюнхенских и прочих немецких фирм, которые, и это ни для кого не было секретом, являлись прикрытием германских спецслужб.

Все, что сумел собрать по журналисту, ушло письмом через почту. То, чем мне приходилось сейчас заниматься, не вызывало во мне большого воодушевления, но теперь я трудился на благо своего будущего, а значит, мне требовалось показать себя с хорошей стороны, так как довести свой собственный бизнес-проект «Барон» до победного конца можно было, только находясь здесь, в Швейцарии.

Кое-какую теорию по методике слежения за объектом в городских условиях я получил еще в разведшколе и теперь отрабатывал и шлифовал полученные данные на практике. В итоге я знал наперечет все бордели и кабаки в Берне, но стоящей информации так и не получил. Мне было непонятно, зачем американец был нужен нашей разведке, пока в Берне снова не появился барон фон Болен. Направляясь к ресторану, месту нашей встречи, я сразу отметил автомобиль, стоящий прямо у входа. Не такси. Машина имеет мощный мотор. Зачем она стоит прямо у входа в ресторан? Водитель кого-то ждет? Но почему именно сейчас? Стоило мне это перебрать в своей голове, как моя интуиция тихо взвыла. Швейцарцы? Немцы? Американцы?

Дойдя до газетного киоска, стоящего на перекрестке, я стал медленно перебирать свежую прессу, одновременно перебрасываясь словами с продавцом. Со стороны должно было казаться, что горожанин, прогуливаясь, решил купить свежую газету, а заодно поинтересоваться свежими новостями у продавца. Выдерживая свою роль обычного гуляки, спустя пять минут со свежей газетой в руках я перешел улицу и двинулся дальше, вот только не в ресторан, а мимо него. По другой стороне улицы, рядом со стоящей у входа машиной, шла довольно миловидная девушка. Делая вид, что заинтересовался ей, я скользнул глазами по автомобилю. За рулем сидел… официант из ресторана «Нарцисс».

«Человек Нортона. А я-то гадал. Хм. Получается, что журналист как-то связан с бароном? Или тот… работает на американскую разведку?»

Пройдя вперед, дошел до сквера и сел так, чтобы боковым взглядом видеть автомобиль, после чего развернул газету и сделал вид, что читаю. Это место я приметил еще раньше: хороший обзор входа в ресторан. Так я просидел минут двадцать, а барон так и не появился. Я уже встал, собираясь уходить, как вдруг увидел его выходящим из ресторана, а в следующую секунду обе двери автомобиля с правой стороны одновременно распахнулись. Судя по всему, барон приехал намного раньше и сидел в ресторане, обедал, а когда понял, что время встречи вышло, решил уйти. Вот только далеко уйти ему не удалось. «Официант» обратился к нему с каким-то вопросом. Похоже, спросил насчет дороги, так как немец протянул руку, показывая ему направление, и в этот самый миг второй агент, плечистый и рослый малый, подойдя почти вплотную к барону, нанес барону короткий и точный удар в солнечное сплетение, после чего тот согнулся пополам, беззвучно открыв рот. Когда я подошел к ним, бравые заокеанские ребята уже затолкали моего барона на заднее сиденье машины. «Официант» уже готовился сесть за руль, как увидел меня. Видно, и у него была хорошо развита интуиция, так как он сразу сунул руку за борт длинного плаща, но выдернуть ее не успел, захрипев после сильного тычка в горло. Верзила, уже успевший сесть в машину рядом со своей жертвой, попробовал выскочить, но, получив резкий удар в лицо ногой, завалился обратно. Мне хватило несколько минут, чтобы привести обоих в бессознательное состояние, после чего закинуть «официанта» в машину и уехать под испуганными взглядами немногочисленных прохожих и посетителей за столиком, стоящим у окна.

Место для разговора с кем-нибудь по душам я нашел еще в первые дни своего пребывания в Берне. На всякий случай. Теперь оно мне пригодилось. Сомнений в том, что меня скоро будет искать местная полиция, не было, так как добропорядочные швейцарцы уже наверняка сделали звонок в местное полицейское отделение. Это усугубляло и без того мое шаткое положение нелегала. Единственным плюсом в этой ситуации было то, что в этом ресторане я еще не был.

Приехав на место, я обыскал обоих агентов и машину, и нашел два пистолета, один из которых был с глушителем, запасные обоймы к ним, кастет, короткую дубинку, три пачки презервативов, початую бутылку с фруктовой водой, три сотни швейцарских марок, две пары наручников. При этом не нашел ни одного документа. Барон к этому времени пришел в себя и теперь молча наблюдал за моими действиями. Я повернулся к нему.

– Мы имеем двух американских агентов, которых привели именно вы. Вопрос. Отчего вы, дорогой господин, стали интересны американской разведке?

Задав вопрос, я стал внимательно наблюдать за лицом барона, пытаясь уловить возможные проявления лжи, но кроме растерянности и недоумения на нем ничего не было.

– Не знаю. Честное слово, не знаю.

Я повернулся к агентам, которые сейчас сидели на земле, скованные друг с другом.

– А вы что скажете мне на этот счет, господа из-за океана?

«Официант» оказался сообразительным и сразу попытался выкрутиться:

– Вы нас не за тех людей приняли! Нас наняли для того, чтобы получить у этого господина долг. Он задолжал деньги. Мы ничего не знаем. Нас наняли. Это всё.

В какой-то мере это объясняло наличие оружия, свинчатку и дубинку. Вот только меня такое объяснение не устраивало. Мне был нужен тот, кто послал их на дело. Но что делать с этими янки? Слишком было много свидетелей, и когда полиция найдет их трупы, то уже будет искать убийцу. Мне только этого для полного счастья не хватало! С другой стороны, если оставить их живыми, уже мне придется бежать и как можно дальше, так как американцы не простят мне эту выходку и будут искать меня не только сами, но и с помощью местной полиции. Впрочем, ответ отыскался сразу, стоило мне взглянуть на пистолет с глушителем, который я держал в своей руке.

– Дергаться не советую, – при этом я выразительно качнул стволом пистолета, после чего подошел к барону.

– Мне нужен адрес, по которому я смогу вас найти сегодня вечером.

Тот негромко, почти прошептал адрес, а затем коротко объяснил, как добраться до загородного поместья его родственников.

– Теперь уходите.

Когда фон Болен ушел, я вернулся к своим пленникам, которые внимательно наблюдали за мной.

– Господа, как вы находите мой английский? – спросил я их на английском языке.

Оба агента сделали вид, что не поняли меня.

– Не понимаете. Тогда, может, вы швейцарцы? – вопрос был задан уже на немецком языке.

«Официант» сразу радостно осклабился. Такой вариант развития событий его устраивал.

– Да. Мы швейцарцы. Нас наняли для…

– Кто нанял?

– Мы… работаем через посредника. Поступает заказ…

– Всё! Можешь дальше не продолжать, – я усмехнулся. – Раз не хотите по-хорошему…

В прежней жизни, будучи наемником, мне не раз приходилось сталкиваться с американцами. Так вот они, в большинстве своем, почему-то пребывали в непонятной для меня уверенности, что все остальные народы чуть ли не обязаны им всем, а вот они – только Господу Богу! Вот и сейчас эти двое заокеанских господ, налитые до бровей своим превосходством, пытались изобразить из себя героев, но уже спустя пятнадцать минут после начала допроса превратились в обычных запуганных мужиков, которые, роняя слезы и сопли, наперебой стали рассказать мне все, что знали.

Эта история началась совсем недавно, в конце апреля 1944 года, когда обер-лейтенант Люфтваффе Вильгельм Йохнен со своим экипажем в воздушном бою сбил два английских бомбардировщика и в погоне за третьим пересёк границу Швейцарии, но при этом его истребитель был поврежден и совершил посадку на швейцарской авиабазе Дюбендорф.

Дело в том, что ночной истребитель был оснащён секретным радиолокатором «Лихтенштейн SN-2» и пушечной установкой «неправильная музыка» на борту. Немцы сначала вознамерились совершить диверсионный рейд на швейцарский аэродром, чтобы уничтожить истребитель, но стоило начальнику внешней разведки бригаденфюреру СС Вальтеру Шелленбергу узнать об этой операции, как он срочно решил вмешаться. Воспользовавшись хорошими личными контактами с руководителем швейцарской разведки бригадиром Массеном, Шелленберг добился взаимовыгодной сделки: Германия согласилась продать Швейцарии 12 ночных истребителей, а швейцарская сторона в присутствии немецких представителей должна была уничтожить самолёт Вильгельма Йохнена.

Американцы узнали об этой сделке несколько дней назад и попробовали договориться со швейцарцами, но те наотрез отказали. Одновременно с полученной информацией они узнали, что буквально на днях в Швейцарию приедут германские представители, для того чтобы лично наблюдать за уничтожением самолета. По чистой случайности в один вагон вместе с людьми Шелленберга сел барон, и надо же было такому случиться, что один из эсэсовцев из комиссии оказался его хорошим знакомым. По приезде, когда представителей встретили и повезли в гостиницу, барон не отказался от приглашения и поехал вместе с ними. Американский агент, следивший за встречей, сделал правильные выводы в отношении барона. Очень хороший знакомый. О чем и доложил своему шефу. Об этой сделке кроме американских спецслужб, естественно, узнали и представители американских корпораций. Как они могли упустить такой лакомый кусок пирога? И тогда американскому разведчику Джеймсу Нортону было сделано завидное предложение: сто тысяч долларов в обмен на секретный радиолокатор «Лихтенштейн SN-2». Тот прекрасно понимал, что шансов у него мало, но громадная сумма притягивала агента как магнитом, так как американский разведчик несколько дней тому назад крупно проигрался в карты и теперь на нем висел долг, который ему нужно было отдать через три дня. Где взять деньги, он даже не представлял, а тут был шанс.

Нортон исходил из ошибочного варианта, считая, что немцы снимут все секретное оборудование с самолета и увезут с собой. Такой вывод он сделал из-за наличия в германской комиссии авиационного инженера. Еще он понимал, что времени у него мало, раз немцы уже прибыли в Берн, но чтобы что-то предпринять, срочно нужна была информация. К людям Шелленберга ему не подступиться, так как сразу по приезде те оказались под охраной швейцарской секретной службы. Единственным источником возможной информации оставался этот немец. Американец сомневался, что тот имеет отношение к ведомству Шелленберга, но кое-что он все же может знать.

Из объяснений мне стало понятно главное: американский разведчик повелся на деньги и стал действовать по собственной инициативе, а значит, связать его с бароном, а уж тем более со мной практически невозможно. Взяв с собой «официанта», я оставил другого пленника в наручниках. Спустя двадцать минут «официант» позвонил из телефонной будки своему боссу и назначил встречу, после чего занял заднее сиденье, правда, уже в бессознательном состоянии. Приехав в условленное место, я стал дожидаться прихода американца. Джеймс Нортон появился несколькими минутами позже и, увидев знакомый автомобиль, сразу направился к нему, но не успел сделать и нескольких шагов, как остановился, увидев за рулем незнакомого человека, а уже в следующую секунду на него смотрели два пистолетных ствола. В тишине переулка, расположенного на окраине города, раздалось несколько выстрелов. Прошитое пулями тело американского разведчика еще только падало на землю, как автомобиль сорвался с места и исчез за ближайшим углом. Вернувшись на место, где оставил второго пленника, я разрядил пистолеты, после чего заставил американцев оставить свои отпечатки на их рукоятках. Демонстративно опустил оружие в бумажный пакет, после чего сказал:

– Ваш босс, Джеймс Нортон, был убит полчаса тому назад из этих самых пистолетов, на рукояти которых отчетливо зафиксированы ваши отпечатки пальцев. Я вас обрадовал? Нет? Тогда у меня есть для вас еще одна радостная новость. Через два дня эти пистолеты с вашим описанием окажутся в главном управлении полиции Берна. Надеюсь, вы правильно меня поняли? Если так, то время пошло!

ГЛАВА 8

Уже два дня я жил в поместье одного из родственников барона, расположенном в пяти километрах на юг от Берна, в местности, где множество деревьев напоминали естественные рощицы. Дом был явно не новый, уже имеющий свою историю. У калитки висел старый уличный фонарь, правда, модернизированный, со вставленной внутри электрической лампочкой. За калиткой начиналась дорожка, выложенная булыжником, которая вела к вилле, сложенной из красного кирпича, а над черепичной крышей гордо вздымался выкованный из железа петух. Дорожка вела и дальше вокруг дома, к гаражу, домику для гостей, подсобным помещениям, за которыми раскинулся сад, а уже за ним темно-зеленой полосой росли ели, а между ними, как белые вкрапления, тянулись в небо стройные серебристые березки.

В самый первый вечер, после нападения, я рассказал барону в общих чертах историю, в которую тот оказался поневоле замешан. Тот несколько минут ее обдумывал, потом искренне поблагодарил меня, при этом заявив, что такого рода услуга останется в его памяти навсегда. Это было естественной реакцией благодарного человека на оказанную ему услугу, вот только слова, мне так показалось, были не казенные, а искренние, идущие от самого сердца. В ходе дальнейшего разговора мне стало понятно, что его опасения и настороженность ко мне, как к большевику-фанатику, как-то сами по себе отошли в сторону, и когда в процессе дальнейшего разговора была затронута тема искусства, мы неожиданно сами для себя горячо заспорили о достоинствах и недостатках голландских мастеров живописи шестнадцатого-семнадцатого веков.

На следующий день, вечером, он уехал, но перед этим мы посетили еще одного его родственника, оказавшегося немалым чином в полицейском столичном управлении. Барон представил меня как немецкого солдата, его дальнего родственника, дезертировавшего из армии Рейха, после того, как его семья погибла во время налета американской авиации. В результате этого разговора мне был обещаны настоящие швейцарские документы. Если честно сказать, это я попросил барона достать мне надежные бумаги для проживания в стране. Мне это было нужно, чтобы задержаться как можно дольше в Швейцарии. Следующим моим шагом было письмо, в котором я сообщал, что получил возможность легализоваться. В то время получить документы на жительство в Швейцарии было неимоверно трудно, поэтому ответ, как я и ожидал, пришел положительный. Теперь мне нужно было отладить постоянную передачу информации своему начальству, и тогда можно будет заниматься своими делами.

В следующий свой приезд Арнольд фон Болен представил мне свою замену. Он и сам прекрасно понимал, что, работая на чужую разведку, все глубже сажает сам себя на крючок, и поэтому постарался как можно быстрее найти человека, на которого можно будет переключить внимание советской разведки. Им оказался Карл Лемке, чиновник министерства иностранных дел, который, как оказалось впоследствии, часто бывал в Берне по служебным делам. Лемке при нашей первой встрече находился в подавленном состоянии и сразу, с первых минут, поделился со мной своим горем. Оно заключалось в тяжелой болезни его единственной дочери. В этот приезд он получил ответ из специализированной клиники, расположенной в Цюрихе, который подарил ему надежду, но при этом одновременно ее лишил. Швейцарские врачи посмотрели медицинскую карту его дочери, а затем сказали, что у них есть хорошие шансы поставить ее на ноги, вот только на такое лечение нужны очень большие деньги. Находясь в отчаянном положении, несчастный отец был готов продать душу дьяволу, чтобы только получить нужную ему сумму, что уж тут говорить о продаже секретных сведений. Спустя неделю дочь Карла Лемке перевезли в Швейцарию и положили в клинику. Таким образом, я получил источник постоянной и ценной информации, которую разбавлял время от времени сведениями, полученными от барона. После того как я легализовался и получил работу сторожа в одном из пригородных имений опять же одного из родственников барона, командование решило расширить направления моей деятельности и дало указание следить за лицами, которые на данный момент интересовали советскую разведку.

Какое-то время я жил обычной жизнью жителя Берна, совмещая ее с разведывательной деятельностью, пока не наступило 20 июля 1944 года, день неудавшегося покушения на Гитлера. Несмотря на то что барон так и не поверил до конца моим словам, он все же вывез семью в Швейцарию, а сам на время покушения находился в служебной командировке на севере Германии. Передовицы швейцарских газет были полны сообщений о заговоре. На улицах и в кафе горожане только и говорили о неудавшемся перевороте. Не меньше разговоров вызвали казни и репрессии заговорщиков, прокатившиеся по Германии. Мне даже приходилось слышать о том, что счастливое спасение Гитлера – это предзнаменование того, что Германия снова воспрянет, словно феникс из пепла, и уничтожит всех своих врагов. Впрочем, большинство здравомыслящих людей прекрасно понимали, что это одно из свидетельств агонии Третьего рейха.

«Как там барон? Не потянули его с собой бывшие соратники?» – каждый раз думал я, читая очередные новости из Германии.

Только на исходе третьей недели мне удалось встретиться с фон Боленом. Выглядел он как человек, который выздоровел после долгой и тяжелой болезни. При виде меня сразу ухватился за мою руку и долго ее тряс, при этом непрестанно благодаря. Так неожиданно я узнал, что 39-летний промышленник и финансист не чужд обывательской сентиментальности. Как позже рассказал мне барон, ему пришлось все же давать свидетельские показания и участвовать в очных ставках, и то, что он увидел в тюрьме, его долго мучило как наяву, так и в ночных кошмарах. Он каждую минуту боялся, что за ним придут, но ничего не произошло. Все это время он вставал и ложился с идущей от всей души молитвой к Богу, чтобы тот его защитил.

– Я понял. Понял, что вы мне очень благодарны! Теперь успокойтесь, и мы просто поговорим о наших делах.

– Извините меня. Я редко бываю излишне эмоционален, но не поблагодарить вас от всего сердца просто не могу. Вы для меня сделали…

– Лучше давайте выпьем, господин барон, за ваше второе рождение! – перебил я его.

– Да! Обязательно! Прямо сейчас! Что будем? Коньяк? Виски?

– Коньяк.

После приличный дозы коньяка подполковник успокоился, и я решил, что это самый подходящий случай, чтобы поговорить о будущем.

– Это все осталось в прошлом, а теперь нам надо подумать о будущем.

Барон стер с лица улыбку и уже деловым тоном поинтересовался:

– Если я все правильно понимаю, то вы хотите озвучить какие-то конкретные предложения?

– Вы все правильно понимаете, господин барон.

– Для вас, мой дорогой Отто, я теперь только Арнольд.

– Тогда, с вашего разрешения, Арнольд, я вернусь к старому вопросу: кем вы себя видите после войны?

– Сложный вопрос. М-м-м… то, что война закончится не в пользу Германии, уже стало очевидным. Последний шанс что-то изменить для нашей страны был упущен 20 июля, так что германскую экономику… ожидает крах. Мы, промышленники и финансисты, видим это, и уж поверьте мне, предпринимаем все что можем. Кем я себя вижу? Пока не могу сказать, но думаю, что нашей стране по-прежнему будет нужен металл и уголь. Так что, когда все утрясется, снова вернусь в сталелитейную и угольную промышленность. Но в любом случае первое время буду жить здесь, в Швейцарии. У меня есть здесь поместье, недалеко от Цюриха. Кстати, давайте купим вам здесь дом. Как вы на это смотрите?

– Спасибо за предложение, но мне сейчас не об этом надо думать.

– Понимаю. Гм. У вас есть… как это лучше выразиться… обязательства перед своим командованием. Вообще, как-то странно получается. Я говорю с вами, со своим врагом, и при этом не испытываю никакой ненависти, а даже наоборот, все большую признательность. Кстати, давно хотел вас спросить. Скажите, Отто, а что эти янки собирались со мной сделать потом? Вы меня понимаете?

– Понимаю. Скажу сразу – убивать они бы вас не стали, а вот избить или сломать руку вполне могли. Гм. Потом… могли заставить вас написать нечто вроде расписки – согласия о работе на американскую разведку.

– Вы так просто об этом говорите. Избить. Сломать руку. Написать расписку о работе на Америку. Черт возьми! Вот только сейчас я это мысленно представил, и у меня сразу мурашки по коже побежали. Хоть я нахожусь в звании подполковника германской армии, но при этом я глубоко гражданский человек…

– Еще добавьте: добрый католик, любящий муж и отец.

– Может, вам и смешно, Отто, но я действительно такой, чуточку старомодный и немножко сентиментальный немец.

Теперь, когда у меня появились постоянные источники информации, мне дали канал связи для передачи срочных документов. Им стала пожилая женщина, немка Клара Мольтке. В 38-м году, после ареста мужа-антифашиста, она бежала в Швейцарию, где ее сестра содержала маленькую гостиницу. Уже потом, спустя полгода, она узнала, что ее мужа повесили. Через нее я не только передавал документы и другую срочную информацию, но и получал указания, в каком направлении вести работу, а вся остальное шло через специально оборудованный тайник. Несмотря на то что работал в одиночку (наверно, поэтому моим псевдонимом и стал «Одиночка»), по характеру специфики получаемых указаний мне стало понятно, что меня включили в состав какой-то разведгруппы. Вот это мне совсем не понравилось. Ведь чем больше о тебе знает людей – тем легче провалиться, или, как говорят немцы: Was wissen zwei, wisst Schwein[1]. Стоило мне это понять, как я усилил бдительность и стал как можно тщательнее проверяться, идя к месту встречи. Кроме этого, заранее стал внимательно изучать назначенное место встречи. Агент, как меня учили в школе, должен непрерывно изучать окружающую обстановку и оценивать степень опасности: обращать внимание на запасные выходы в людном ресторане или за секунды продумывать план бегства. Так и я отмечал в своей памяти проходные дворы на случай бегства. Дома, скверы и подъезды, подходящие для засады. Вместе с этим помечал в своей памяти людей, которые работали рядом с местом встречи (табачный или газетный киоск, бакалея, парикмахерская).

Сегодня должна была состояться моя четвертая встреча с курьером. В этот раз у меня с собой были документы, которые никак не могли попасть в чужие руки, так как при их анализе господам из германской контрразведки будет совсем несложно вычислить источник. Вывернув из-за угла, я придал себе вид гуляющего молодого человека, одновременно начав анализировать окружающую обстановку. Сразу бросилась в глаза женщина-цветочница, которой еще вчера не было на этой улице. Конечно, ее вчерашнее отсутствие не показатель. Причин много. Здоровье, дети и все такое. Вот только она неправильно выбрала место. В нескольких шагах от входа в кафе. Правильнее было бы стать на перекрестке, метров двадцать левее, где проходит основной поток народа.

Идя неторопливым, прогулочным шагом, изредка бросал ленивые взгляды по сторонам, всем своим видом изображая молодого человека, у которого масса свободного времени. В какой-то мере так оно и было, так как я пришел за час до назначенного времени встречи. Вот бакалея, которую вчера отметил. Хозяйка, стоя на пороге, о чем-то живо болтала с покупательницей, как видно своей старой клиенткой или подругой. С табачным киоском тоже было все в порядке, как и сам продавец газет, маленький, щуплый мужчина с острым носом, стоявший на своем месте. Вчера он постоянно крутил головой, разглядывая прохожих и изредка здороваясь со знакомыми, но теперь, проявляя явное любопытство, время от времени бросал взгляды на цветочницу.

«А она, похоже, здесь чужая», – как только эта мысль сформировалась в моем сознании, я не пошел дальше по улице, а свернул за угол, где, как уже знал, находилась парикмахерская.

За последние несколько месяцев у меня был накоплен большой практический опыт в наблюдении за объектами. Анализировал, сравнивал, обобщал и в результате научился автоматически вычислять людей, которые не вписывались в обычную картину уличной жизни. Агенты криминальной швейцарской полиции и секретной службы отлично играли роли горожан, дворников или продавцов, но при этом действовали всегда группой. Не знаю, кто писал для них методику по слежке, но при определенной наблюдательности, швейцарцев нетрудно вычислить по коротким взглядам, которые те время от времени бросали на своих коллег. Сидит такой тип и пьет за столиком кофе и читает газету. Ничего особенного. Но если к нему присмотреться, то можно увидеть, как тот изредка бросает взгляд на угол улицы, где сидит чистильщик обуви, в нескольких метрах от входа в отель. Чем ему интересен простой чистильщик обуви? Да тем, что он должен подать сигнал, когда объект выйдет из гостиницы. Стоит внимательному и опытному глазу нащупать такую цепочку, то тогда вычислить всю остальную группу не составит большого труда.

Швейцарцы внимательны, аккуратны и стараются обложить объект так, чтобы у того не оставалось ни малейшего шанса оторваться от слежки. Немцы такие же аккуратисты, как их швейцарские коллеги, но при этом не имеют таких возможностей, поэтому часто прибегают к услугам сотрудников полиции или агентов секретных служб, которым платят более чем щедро. Вот только нередко среди таких агентов появлялись ликвидаторы. Эти профессионалы работают жестко, не боясь последствий, убивая и похищая людей. Американские и английские шпионы старались все делать чужими руками, но при необходимости действовали нагло и напористо, зная, что все им сойдет с рук. Ничего в этом удивительного не было, ведь за их спинами стояли транснациональные корпорации, связанные через швейцарские банки с немецкими фирмами и предприятиями.

Под звон входного колокольчика я толкнул дверь в парикмахерскую. Отсюда нельзя было контролировать вход в кафе, но зато можно было видеть часть стеклянной витрины, а через нее несколько столиков и людей, сидящих за ними.

– Что вам угодно, молодой человек?

– Подравняйте меня немного. У меня через час свидание с девушкой, – добавил я доверительно.

– Эх, молодость, молодость, – вздохнул пожилой парикмахер. – Садитесь. Не волнуйтесь, молодой человек! Я мастер своего дела и постараюсь сделать вас настолько красивым, что не только ваша девушка, но и другие молодые особы не смогут от вас отвести глаз.

Под болтовню парикмахера и стрекот его машинки я стал внимательно наблюдать за кафе. Мой взгляд сразу привлекла молодая пара, сидящая за столиком прямо у окна. Молодые люди сидели напротив друг друга, держались за руки и о чем-то шептались, обмениваясь нежными улыбками. Прямо голубки. В другой момент я бы так и подумал, если бы молодой человек, сидевший лицом к окну, не бросал иногда быстрый и цепкий взгляд на цветочницу.

«Засада. А кто “крыса”? Клара? Или кто-то другой нас сдал?» – я задумался.

Клара как человек мне нравилась. Спокойная и приветливая женщина.

«Вот только плохо, что она знает меня в лицо. При этом совершенно ясно, что она под контролем, иначе откуда бы здесь взялась цветочница и эта сладкая парочка. Швейцарцы, похоже, решили проследить цепочку. Интересно, они будут меня отслеживать или сразу брать? Впрочем, это зависит от того, что им обо мне известно. М-м-м… Привезут они ее сюда под охраной. А вот где остановятся? Думается мне… что где-нибудь поблизости. На параллельной или рядом лежащей улице. Швейцарцы, как и немцы, педантичны, так что надо искать черные машины, у которых задние стекла закрыты шторками».

– Как вам понравилось то, что вы видите в зеркале, молодой человек?! Ведь вы только что получили новое, красивое, мужественное лицо! – парикмахер прямо рассыпался в лестных эпитетах, рассчитывая на хорошие чаевые. И не прогадал.

Выйдя из парикмахерской, я сразу стал прочесывать близлежащие улицы и буквально спустя пятнадцать минут наткнулся в тенистом переулке на два черных автомобиля. Со стандартными шторками на задних стеклах. Оба водителя, прислонившись к капоту одной из машин, о чем-то негромко говорили. Стоило мне их увидеть, как исчезли последние сомнения. Укрывшись за афишной тумбой (старательно делая вид, что заинтересовался репертуаром столичного драматического театра), я пытался понять, что мне следует делать дальше. Бросил взгляд на часы. До встречи оставалось пятнадцать минут. Осторожно выглянул из-за тумбы и сразу понял, что мои предположения полностью оправдались. Дверцы второй машины распахнулись, и двое агентов не спеша повели дворами Клару Мольтке по направлению к месту нашей встречи. Выглядела она неплохо, вот только если раньше у нее было веселое, улыбчивое лицо, то теперь…

Один из сопровождавших ее агентов шел чуть впереди, а второй охранник шел рядом с Мольтке. Крепкие, сильные молодые мужчины в хорошо пошитых костюмах. Какое-то время следил за ними взглядом, а потом, выдержав расстояние, пошел следом. План моих дальнейших действий сложился в голове почти сразу, стоило мне бросить взгляд на крайний подъезд близлежащего дома, мимо которого они только что прошли. Быстро обведя взглядом двор, я направился к выбранному месту засады. Я почти не сомневался, что эти педанты будут возвращаться тем же путем. Подойдя к подъезду, еще раз бросил взгляд по сторонам.

«Очень даже неплохо. Эти деревья отлично закрывают обзор для близлежащих домов. Будем ждать».

Ниточка, которая тянулась ко мне, должна быть оборвана. Это решение пришло ко мне не сразу, а после того, как я проанализировал сложившуюся ситуацию. Курьер представляла для меня определенную угрозу. Если меня все-таки возьмут, то очной ставки с Мольтке мне не миновать, а там… Короче, ничего хорошего.

Прошло не меньше часа, когда я увидел, что курьер, сопровождаемая охранниками, идет обратно. В тот самый момент, когда они все втроем прошли мимо подъезда, я толкнул дверь и вышел, одновременно вскидывая руку с пистолетом. Не успел ствол совместиться с головой агента, шедшего рядом с Кларой, как я нажал на спусковой крючок. Он краем глаза отметил мое появление, но отреагировал на мое появление как-то неправильно. Я снова нажал на курок. Клара только и успела издать слабый вскрик, перед тем как упасть на землю. Агент, шедший чуть впереди и уже начавший разворачиваться, одновременно выхватывая оружие, свою пулю поймал виском и без звука упал, широко раскинув руки. Быстро подойдя, я сделал еще по одному выстрелу по распростертым на земле телам, после чего быстро вышел со двора, а затем долго петлял по городу, уходя от возможного преследования. Только убедившись, что слежки нет, я уселся на скамейку в первом попавшемся сквере и стал обдумывать то, что мне показалось странным. Охранник не насторожился при виде меня, а среагировал только на оружие. Отсюда мог быть только один вывод: курьер дала неправильное описание моей внешности.

«Значит, у швейцарцев на меня вообще ничего нет. Это не просто хорошо, а здорово. Молодец, Клара! Извини меня, подруга, но другого выхода просто не было. Пусть земля тебе будет пухом!»

Если в этот раз для меня все сложилось хорошо, то это было не поводом для радости, а зарубка на память о том, что безопасность в моем положении – есть понятие размытое и неопределенное. Моя мысль насчет «крысы» была неверной. Просто муж сестры Клары оказался тайным осведомителем полиции и спустя какое-то время написал на нее ложный донос, так как считал себя патриотом, а ее предательницей интересов Рейха. Швейцарские полицейские со всей тщательностью проверили его донесение и, найдя некоторые странности в поведении Мольтке, решили, что это не их дело, а контрразведки. Таким образом, курьер попала в поле зрения спецслужб.

Тайник я решил пока не вскрывать, а воспользовался аварийным вариантом, предназначенным на самый крайний случай, поэтому в ближайший вторник в половине первого подошел к урне и бросил смятую коробку из-под папирос определенной марки. В ней лежала одна сломанная папироса, в мундштуке которой находилось мое зашифрованное послание, в котором сообщалось, что пропал курьер. Спустя два дня придя на почту, я получил письмо с приказом срочно сменить квартиру и затаиться на неделю, пока они будут разбираться со сложившейся ситуацией, и только потом снова прийти за письмом.

Спустя неделю я открыл письмо с новыми инструкциями, а когда расшифровал их, то мне сразу захотелось послать всех куда подальше. Число знающих меня людей, как человека, имеющего отношение к советской разведке, росло в геометрической прогрессии. Новое задание заключалось в том, что мне нужно было в течение двух дней прибыть в условленное место на границе, а затем дождаться перебежчиков из Рейха. Мужчина, женщина и ребенок. Вот только когда они появятся, только бог знает. Может, через день появятся, а может, и три дня пройдет. Но приказ есть приказ. Получил – выполняй.

Спустя два дня я приехал в местечко, находящееся в четырех километрах от границы. При мне были две удочки, объемистый рюкзак и свернутая палатка. Все это снаряжение я взял, стоило мне узнать, что те места славятся отменной рыбалкой. По пути меня подвез старик-управляющий одного из близлежащих поместий, который всю дорогу учил меня, как надо правильно ловить рыбу. Он был из тех людей, которые любят болтать и совсем не интересуются чужим мнением. Подобное поведение мне было только на руку, поэтому я старательно делал вид, что внимательно его слушаю. Спустя минут сорок он остановил свою кобылу и показал рукой в сторону небольшого леска, сквозь который проглядывала голубая лента реки.

– Тебе туда, парень! Удачной рыбалки!

– Спасибо, господин Мейстер, за советы! Теперь точно наловлю много рыбы! Хорошего вам дня!

Управляющий махнул рукой, прощаясь, затем тронул вожжи, и лошадь, стронувшись с места, неспешно побрела дальше. Помахав еще раз рукой на прощанье, я повернулся и торопливо пошел к реке, с видом человека, старающегося не потерять ни одной минуты из будущего удовольствия. Пройдя лесок, спустился по обрывистому берегу к реке. С деловым видом поискал место для ночевки, а когда нашел, пошел и нарубил лапника. Поставил палатку. Достал снасти, котелок, плед. Следующие несколько часов старательно изображал рыбака, полностью захваченного своим любимым делом, хотя никогда рыболовством не увлекался. За всю свою жизнь был на подобных мероприятиях с десяток раз, и всегда в теплой компании приятелей. Ближе к вечеру развел костер. Сварил уху, поел и лег спать. Так должна была выглядеть обычная картина «человек ловит рыбу» для чужого взгляда. Поспал четыре часа, после чего осторожно вылез из палатки и двинулся в сторону границы. Вышел с запасом времени, так как дорогу представлял слабо. Добравшись, сориентировался и стал наблюдать за местностью. Было уже совсем светло, когда я двинулся в обратный путь. Если говорить честно, то я давно так хорошо, расслабившись, не отдыхал. Загорал, купался, хотя вода в реке была довольно холодной. В обед для лучшего аппетита выпил немного водки. Потом был ужин, сон и новый поход к границе. На этот раз я пришел не зря. Только начало светать, как в серой предрассветной мгле увидел четыре фигуры. Три взрослых человека и ребенок. Встав, быстро пошел вперед, при этом нахлобучив шляпу на самые глаза. Подойдя к группе, помахал рукой в знак приветствия и назвал пароль:

– Родственники тети Марты?

После моих слов повисла настороженная тишина, и только спустя десяток секунд один из мужчин хриплым от волнения голосом сказал:

– Да. Извините, что так поздно. Телега сломалась.

– Ничего. У меня недалеко своя повозка стоит. Доберемся быстро.

После этого мне показалось, что они все дружно и с облегчением выдохнули. Один из мужчин, проводник, ни слова не говоря, сразу развернулся и пошел к деревушке, как я знал, расположенной где-то в километре отсюда.

«Ночевать к родственникам пошел», – подумал я, а вслух спросил:

– С вещами помочь?

Мужчина отрицательно мотнул головой, но его жена все же решила попросить помощи:

– Если можно. Пожалуйста.

Взял корзинку из ее рук, и мы пошли в ночь. Никто из них, даже их дочь, девочка лет двенадцати, за все время пути не произнес ни слова. На рассвете мы пришли на место моей стоянки. Я внимательно осмотрелся, но ничьих следов пребывания, кроме своих, не обнаружил. Разогрел вчерашнюю уху, достал пару банок консервов, колбасы, хлеба и накормил беглецов, после чего отправил их спать. Проснулись они уже ближе к вечеру. Поели каши с тушенкой, после чего я достал из рюкзака еще одни резиновые сапоги и мешковатую брезентовую куртку.

– Одевайтесь. А это ваша удочка.

Тот понятливо кивнул головой и сказал:

– Понятно. Рыбаком буду.

Когда мужчина переоделся, я протянул ему документы:

– Читайте и запоминайте.

Они с женой минут пятнадцать внимательно изучали их, а затем спрятали в одежде.

– Теперь мы собираемся и идем на станцию. Билеты я уже купил. Идти от силы полчаса. Не доезжая до Берна две остановки, сойдем. Я доведу вас там до хутора. Дальше не моя забота.

Мужчина только согласно кивнул, а его жена, прижав руки к груди, тихо поблагодарила:

– Спасибо вам большое. И удачи вам в этом благородном деле.

Вещи из чемодана, который нес мужчина, перекочевали в мой вместительный рюкзак, поэтому выглядели мы почти обычно. Двое рыбаков. Жена одного из них с большой корзиной и девочка, у которой на коленях стоит котелок, где плавают три маленькие рыбки. Полицейский патруль, проходя по вагонам, удостоил нас только мимолетного взгляда.

До хутора мы добрались еще засветло.

«Мужик явно хозяйственный», – подумал я при виде большого дома с постройками, окруженного двухметровым забором.

Постучал в ворота. Спустя несколько минут левая створка ворот отошла в сторону, и мы увидели на фоне хозяйского дома пожилого, но крепкого мужчину в сопровождении двух парней. Меня сразу насторожил один из них, так как ни лицом, ни фигурой он не вписывался в семейный ансамбль. Лицо вроде доброжелательное, на губах легкая улыбка, а в глазах – холодная настороженность. После обмена паролями хозяин представился.

– Меня зовут Марк, а это мой сын. Давид. Это племянник. Его зовут Леон.

В шпионских делах родственные чувства мало что значат. Что он тут делает?

– Вы не волнуйтесь, – заметив мою настороженность, попытался успокоить меня хозяин. – Леон нам давно помогает.

– Хорошо. Я свою задачу выполнил. До свидания.

– Вы разве не останетесь ночевать? Время позднее.

– Не волнуйтесь за меня. У меня палатка. В кои веки вырвался на природу, поэтому хочу на утренней зорьке с удочкой посидеть, а уже завтра поеду в город.

– Удачи вам! До свидания!

Отойдя метров двести от хутора, я нашел заросли кустов. Спрятавшись за ними, стал настороженно вслушиваться в июньскую ночь. Трещали цикады, стрекотали кузнечики, какой-то зверек прошуршал в кустах. Мое поведение объяснялось одной-единственной причиной, которая называлась племянником Леоном. Его взгляд, холодный и настороженный, резко отличался от испуганно-растерянных взглядов отца и сына. К тому же он обладал атлетическим сложением, в отличие от приземистых и кряжистых фигур хуторян. Впрочем, была еще одна причина, правда, косвенная. Я успел бросить взгляд на часть двора за спиной хозяина. Там рядом с домом, недалеко от входной двери стояла будка, а собаки не было. Конечно, та могла помереть от старости, а могли и… прирезать. Чужие люди. К тому же непонятно, зачем хозяину брать с собой сына и племянника? Но все становится на свои места, если этот племянник является чужим человеком и находился вместе с ними для контроля действий и слов хозяина, а его сын был взят для сглаживания общей картины. Но это я так думал, а ведь все могло обстоять по-другому, поэтому мне нужно было проверить свои сомнения. К тому же если после пропажи курьера что-то случится с беглецами, то именно меня могут в этом обвинить. Сначала курьер, а затем и это. Появится сомнение, а потом могут и в предательстве обвинить. А оно мне надо? Не успел я все это обдумать, как услышал шаги двух торопливо шагавших человек. Чуть приподняв голову из-за кустов, я увидел в густеющих сумерках две фигуры. «Племянника» и шагавшего вместе с ним незнакомого мужчину. Оба крутили головами по сторонам, без сомнения, выискивая меня. Я пропустил их, затем вскочил и метнул нож в спину чуть приотставшего врага. Тот не сразу понял, что произошло, почувствовав тупой удар в спину, и только через секунду, когда боль стала огнем разливаться по спине, хрипло закричал. «Племянник», выхватив пистолет, почти мгновенно развернулся в его сторону, но ему потребовалась еще одна секунда, чтобы увидеть в сумерках меня, своего противника. Именно это мгновение расставило все по своим местам – кому жить, а кому умереть. Клинок вошел гитлеровцу в мягкую ткань горла, пронзив трахею и распоров яремную вену. Крика не было, только глухое бульканье – это умирающий, захлебываясь собственной кровью, не в состоянии был вымолвить ни звука. Подойдя, склонился сначала над одним телом, а затем над другим. К моему сожалению, оба были мертвы, хотя одного я намеревался только ранить.

«Совсем распустился ты, парень. Когда последний раз тренировался?» – укорил я сам себя.

Информацию мне получить не удалось, зато настроение немного улучшило найденное у фашистов оружие. Хорошие, качественные боевые ножи и пистолеты с глушителями. Это улучшало мое положение, но отнюдь не сделало радостным. Идти напролом, ничего не зная – это не мое! Пустым геройством я уже давно не страдал. Еще с начала службы в Афганистане. Потом жизнь наемника научила автоматически анализировать все происходящее, отфильтровывая малозначительные детали, выискивая признаки возможной опасности, и просчитывать все возможные риски. Именно эта постоянная настороженность и готовность к бою помогала мне выжить все те годы. Больше двадцати лет в той жизни было посвящено войне, а я все оставался в живых. Мало того, меня за это время ранили только трижды, и только последнее ранение поставило окончательную точку на военной карьере.

Спрятав рюкзак, удочки и резиновые сапоги в кустах, я направился к хутору. Подобравшись к забору, я увидел, что в доме горит свет, но при этом занавески были задернуты. Некоторое время прислушивался. Сейчас во дворе должен был находиться часовой. Вот только где он, сука, затаился? Если бы луна не светила так ярко, то можно было попробовать перелезть через забор, а так я сразу окажусь на виду, и поэтому стал терпеливо ожидать, пока противник себя не проявит. Спустя какое-то время открылась входная дверь дома и на пороге появилась темная фигура на фоне тусклого света. Он сделал несколько шагов, огляделся и сделал приглашающий жест рукой. В следующую секунду от навеса, где была сложена поленница дров, отделилась еще одна темная фигура и пошла к дому. В руках у него был автомат.

«Ликвидаторы, – неожиданно пришла догадка. – Зачищают всех под ноль».

Слышал я о них, а вот видеть не приходилось. Это открытие подтолкнуло меня к немедленному действию. Пригнувшись, я прошел вдоль забора и вышел к тому навесу с поленницей, где до этого прятался гитлеровец. Здесь я находился вне их поля зрения, после чего перемахнул через забор и замер, вслушиваясь. Нож держал в руке, готовый воспользоваться им в любую секунду. Спустя пару минут послышались еле слышные шаги. Фриц выбрал хорошее место. Навес, под которым он прятался, давал глубокую тень, и его практически не было видно. Потом негромко хлопнула входная дверь. Гитлеровец прошел мимо колоды с торчащим из нее колуном и остановился в трех метрах от меня. Сначала скользнул беглым взглядом по поленнице и забору, и только потом развернулся ко мне спиной, став наблюдать за воротами и двором. Сделав короткий шаг и выйдя из-за поленницы, я метнул нож в тускло белеющую шею фрица. Часовой словно всхлипнул, затем пошатнулся и упал на колени. Несколько секунд он так стоял, пока сознание цеплялось за жизнь, и только потом упал лицом на землю. Подкравшись, я первым делом выдернул нож, тщательно вытер его о куртку мертвеца, после чего оттащил тело за поленницу.

Осторожно подкравшись к дому, я притаился у входной двери, приготовив пистолет.

Теперь все зависело от слепой удачи. Прошло несколько минут. Стоявшая вокруг тишина вызывала во мне только тревожное ощущение. Она словно укрывала собой где-то совсем недалеко прячущуюся опасность. Впрочем, ощущение опасности щекотало нервы не только мне. Чуть скрипнула дверь, и на пороге показалась фигура гитлеровца с оружием в руках. Я дважды нажал на спусковой крючок. Пум! Пум! Тело дернулось, навалилось на дверь и, широко распахнув ее, с глухим шумом упало с крыльца. Застыв в ожидании, я был готов стрелять в темный проем двери и в окно, если там кто-то покажется. Мое положение было намного более выгодным, чем у моих врагов, засевших в доме, так как я имел широкое пространство для маневра, а они были ограничены стенами. Наступившая тишина меня все больше настораживала. Из дома не доносилось ни звука. Мой противник должен был хоть как-то отреагировать на исчезновение четырех человек. Или я уже всех положил? Бросил взгляд на часы. На все, начиная от первого броска ножа и кончая двумя выстрелами на пороге дома, у меня ушло около двадцати минут, так что вполне возможно, что ликвидаторы, оставшиеся в доме, еще просто до конца не осознали смерть своих коллег. Рыбак далеко успел уйти или свернул на какую-нибудь тропу… Эти мысли в какой-то мере внесли ясность в сложившуюся ситуацию, и я стал осторожно подкрадываться к двери, замирая на каждом шагу и пропуская сквозь себя малейшие звуки окружающего меня пространства.

Несмотря на то что я почти предугадал судьбу хозяев хутора, мне не раз пришлось проглотить стоявший у горла комок, когда увидел четырех людей, лежавших в самых неестественных позах. Особенно жутко было смотреть на мертвых детей. Юношу и девочку, лет десяти. Наверно, с минуту стоял, приходя в себя, и только потом огляделся. Где беглецы? Не успел этот вопрос возникнуть у меня в голове, как я увидел в полу люк. Гитлеровцы загнали беглецов в подпол, после чего разделились. Одни остались убивать хозяев, другие отправились за мной в погоню. Подошел. Откинул люк и сразу услышал чье-то тихое всхлипывание.

– Живо вылезайте! У нас совсем нет времени!

Следующие три дня, проведенные с семейством, находящимся на гране нервного срыва, были для меня жестоким испытанием, сродни тропическому болоту, в котором мне как-то пришлось просидеть несколько часов, скрываясь от преследования, в мою бытность наемником.

После того, как я передал семью беглецов с рук на руки, мне было приказано перейти на запасную квартиру и не искать контактов, пока не разберутся, что произошло на хуторе. Моим словам поверили с трудом, и то только потому, что их подтвердили живые свидетели. Случай с пропавшим курьером, а теперь засада на хуторе. Причем все это связано непосредственно со мной. Естественно, что со стороны все это смотрелось весьма подозрительно. Убивать меня не будут, а отправят обратно в Союз, где уже на месте со мной будут долго и тщательно разбираться компетентные органы. Мое предположение подтвердилось тремя днями позже. Мне было предложено передать контакты с моими информаторами другому человеку, в течение двух недель.

«Вот оно как. Значит, время пришло. Пора исчезать».

Официальной датой моей смерти, зарегистрированной в полицейских протоколах, стало 7 августа 1944 года. Дежурному в полицейский участок около десяти часов утра поступило около десятка звонков от граждан, сообщивших о стрельбе в одном из домов на Кенигштрассе. К месту происшествия сначала приехала полиция, а спустя какое-то время приехала специальная машина и увезла два тела в морг. «Скорая помощь», прибывшая чуть позже, оказала первую помощь раненому, которого обнаружили на месте преступления, а затем в сопровождении полицейского отвезла его в больницу. После того, как все произошло, около дома, где произошла перестрелка, собралась приличная толпа, так как в благонамеренном и деловом городе Берне такие события случались крайне редко. Близко к дому их не пустили полицейские, перекрывшие подходы с обеих сторон улицы. На все вопросы любопытных горожан они коротко отвечали:

– Ничего не знаем. Следствие разберется.

Люди отметили, что помимо полиции были еще люди в штатском, которые, предъявив специальные жетоны дежурившему полицейскому, вошли в дом. В толпе сразу пробежал слушок, что дело совсем не простое, раз приехали агенты секретной службы.

В ходе расследования было составлено несколько протоколов со слов свидетелей. Позже к ним приложили отчеты и фотографии эксперты. После чего неспешно началось следствие, которое в итоге ни к чему не привело, а еще через пару месяцев дело сдали в архив. Как и было запланировано, так как вся эта история на семьдесят процентов была хорошо разыгранным спектаклем в двух действиях, куда входила инсценировка перестрелки и моя смерть. Помимо настоящих полицейских, все остальные роли играли специально нанятые актеры. Все это провернуть, как оказалось, совсем несложно, благодаря связям барона и моим деньгам. Конечно, проще было бы исчезнуть, но тогда меня запишут в предатели, что скажется на моих родителях, а возможно, и на людях, с которыми мне приходилось сталкиваться в жизни. Мое убийство товарищи из разведки сразу свяжут с исчезновением курьера и нападением на хутор, после чего снимут с Кости Звягинцева обвинения и начнут искать в своих рядах «крысу».

Еще года полтора тому назад, после долгих и осторожных поисков, мне удалось найти в Москве канал сбыта. Если деньги хоть как-то тратились, то золото и драгоценности, полученные в результате акций, лежали у меня мертвым грузом. Саквояж бывшего заместителя директора базы Голованова увеличил количество хранившихся у меня драгоценностей больше чем в два раза. А это были улики. Очень опасные улики, от которых мне нужно было как можно быстрее избавиться. Именно тогда я стал искать точку сбыта в криминальной среде и вышел через вора-домушника Тимоху на Михаила Артемьевича Думского. На вид это был совсем ветхий старичок с седыми, нависшими над глазами бровями, начинавший работать с антиквариатом еще при царе. Как мне туманно объяснил тогда вор, что старик давно завязал с воровским миром, но иногда помогает хорошим людям. Правда, в определении хороший ты или плохой человек, добавил Тимоха, все зависит от самого Думского. Как бы то ни было, у нас с ним все сложилось, и за все время нашего сотрудничества старик ни разу не подвел меня. Через него ушли картины, антиквариат, драгоценности и накопившаяся за эти годы большая часть денег, а взамен я получал бриллианты. Стоило мне узнать о командировке в Швейцарию, как сразу мысленно похвалил себя за такую предусмотрительность, хотя подобным обменом я заранее готовился к денежной реформе, которая должна была состояться осенью 1947 года. Я не боялся, что останусь без денег, так как в 1946 году собирался провернуть еще два налета на подпольных миллионеров, которые должны были мне принести как минимум полмиллиона рублей. Данные по этим двум архивным делам, записанные мною по памяти, сейчас лежали в тайнике моей квартиры, и я надеялся, что акты экспроприации пройдут не хуже, чем мое самое первое дело. Вот только с коллекцией монет какое-то время не знал, что делать. Для начала показал ее Думскому, но тот сразу заявил, что покупателя на столь редкий товар ему придется искать долго, и я встал перед дилеммой: спрятать здесь или все же попробовать забрать с собой. Даже по тем любительским знаниям по нумизматике, что достались мне от хозяина тела, я смог выделить из полутора сотен монет порядка четырех десятков, которые уже сейчас имели большую стоимость. Обдумав все еще раз, я выбрал третий путь: забрал только самые дорогие монеты, стоимость которых смог найти в специализированных каталогах, а остальные спрятал в надежном месте. В Швейцарию я приехал состоятельным человеком, имея при себе мешочек с бриллиантами и второй, намного тяжелее и больше – со старинными монетами и орденами. Все это было положено на сохранение в один из столичных банков. Когда во время очередной встречи с бароном я предложил ему деловое сотрудничество на паях, Арнольд фон Болен какое-то время молча глядел на меня, а потом, хитро улыбнувшись, спросил:

– Если я вас правильно понял, то вы собираетесь вложить в общее дело свою долю денег?

Его интонация и улыбка говорили сами за себя: откуда у русского коммуниста могут быть деньги? Это просто смешно! До этого я не говорил напрямую о деньгах, но уже в следующую нашу встречу построил маршрут нашей прогулки так, чтобы тот проходил недалеко от банка, где находилась моя ячейка. Когда наш разговор снова коснулся совместного бизнеса, я сказал, что готов представить ему доказательства своей платежеспособности.

– Что, прямо сейчас и предоставите? – улыбнувшись, поинтересовался барон.

– Вы сомневаетесь, господин барон? – вернув ему не менее хитрую улыбку, в свою очередь, спросил его я.

– У меня нет привычки, особенно в таких делах, верить кому-либо на слово.

– Я на это и не рассчитывал. Вон видите – здание банка? – когда барон утвердительно кивнул головой, я продолжил: – Давайте зайдем. Хочу вам кое-что показать.

Фон Болен сразу перестал улыбаться и как-то по-новому посмотрел на меня. Неужели этот коммунист не шутил? Именно такой вопрос читался в его взгляде.

Когда клерк, сопровождавший нас в отделение банковских ячеек, ушел, я вставил ключ, замок щелкнул. Выдвинув ящик, я подозвал стоящего в отдалении барона. Когда тот подошел, я достал замшевый мешочек. Развязав, осторожно вытряхнул часть содержимого себе на ладонь. При свете ламп камни вспыхнули, словно усыпанные брызгами ослепительного белого света.

– Как вам? – поинтересовался я, глядя на вытянутое от удивления лицо барона.

– Мой бог! Не ожидал! Просто не ожидал увидеть нечто подобное! Думал, какие-то военные секреты…

– Так вы думали, что я планами советского Генерального штаба буду торговать?

– Ну-у-у… – замешкался барон, явно не зная, что сказать.

– Возьмите один камешек. На выбор. Проверите у местных ювелиров.

Фон Болен осторожно взял один камень двумя пальцами из россыпи бриллиантов и так же осторожно опустил его в жилетный карман. Ссыпав бриллианты в мешочек, я достал второй, объемный и увесистый, мешочек. При виде него в глазах барона засветились огоньки любопытства. Развязал тесемки и достал монету.

– Это все старинные монеты? – несмотря на очевидность, уточнил барон.

– Очень старинные монеты и ордена. У меня есть несколько фотографий. Я их вам отдам. Проверьте, но вот насчет этой монеты, что сейчас держу в руке, могу сказать сразу: ее сестренку в 1941 году продали за 4250 долларов. Это американский серебряный доллар 1804 года. Еще имейте в виду, что с каждым годом эти монеты будут только прибавлять в цене.

Спрятав мешочек в стальной ящик, я достал оттуда несколько фотографий монет и орденов, после чего протянул фон Болену:

– Возьмите. Поинтересуйтесь у специалистов.

Выйдя из здания банка, мы какое-то время шли молча. Немец был в легком шоке и теперь пытался понять, как ему относиться к этому сразу ставшему таким непонятным русскому. До этого было все просто. Коммунист. Русский шпион. Один из тех, кто собирается утопить истинный миропорядок в крови капиталистов. А теперь? Кто перед ним?

Я понимал, что немецкому промышленнику трудно будет сломать сложившийся в сознании стереотип, поэтому не торопил его. Наконец барон заговорил:

– Вы меня удивили… Нет! Неправильно! Вы меня поразили своим деловым подходом! Да и как можно нечто подобное ожидать от коммуниста с их лозунгом: грабь богатых и раздавай бедным! От вас я такого точно не ожидал!

– Это еще не все, дорогой барон. Наибольшее удивление у вас еще впереди.

– Вы меня и так поразили – дальше некуда.

Я ему коротко описал, что будет с ним и его семьей, если он останется в рядах заговорщиков. Его очень расстроили мои слова, но он постарался не подавать вида.

– Зачем вы мне это говорите?

– Хочу уберечь от смерти своего будущего компаньона.

– Откуда вы можете это знать? – в его голосе чувствовалось явное раздражение. Он сомневался в моих словах и в то же время был готов поверить в них, так как русский уже показал себя весьма непростым человеком.

– Сейчас отвечать не буду, но вот это письмо, которое вы вскроете через три месяца, подтвердит все только что сказанное мною сейчас.

– Я вас не понимаю!

– Вы же знаете выражение: всему свое время. Так что наберитесь терпения и приготовьтесь ждать.

Спустя три с половиной месяца мы с фон Боленом снова оказались в кабинете его двоюродного брата, в сейфе которого хранилось письмо.

– Доставайте и читайте.

Тот достал конверт, потом посмотрел на печать, которую он еще тогда, три с половиной месяца назад, оттиснул на сургуче, запечатав им конверт. Пожал плечами, надорвал конверт и развернул сложенный вдвое листок. Текста там было совсем немного, так как у меня в памяти об этом событии сохранились лишь отрывочные сведения, но барон просто прикипел глазами к листку. Несколько минут он читал и снова перечитывал шесть строчек, написанных от руки широким размашистым почерком. Он просто не мог поверить своим глазам.

– Как? – спросил он меня, подняв глаза, сиплым, севшим от волнения голосом.

– Теперь я могу вам ответить, так как доказательство того, что вы услышите, сейчас у вас в руках. У меня есть дар предвидения. Мои мать, бабка и прабабка ведьмами были, видно, от них мне передался дар, хотя по мужской линии до этого ничего подобного не было. Теперь хотите – верьте, хотите – нет.

– Я бы не поверил, вот только это письмо… – немец, не договорив, потряс листком в воздухе, – полностью подтверждает ваши слова! Вы непонятный, загадочный и непредсказуемый человек! Не знаю… Нет! Вы мне дважды спасли жизнь, поэтому я должен благодарить бога, что мы встретились в этой жизни! Уже это переполняет меня благодарностью…

– Не будем тратить на это время, а лучше давайте вернемся к нашим делам. Как я говорил раньше: я хочу предложить вам совместное предприятие. Хотя оно лежит далеко от ваших профессиональных интересов, но мне думается, что предложение будет вам не менее интересно.

В моей прошлой жизни я много чего почерпнул из истории картин. Особенно меня заинтересовали те, что стали дорогими и известными всему миру художественными произведениями. Провалившись во времени, у меня появилась возможность приобрести картины художников, чьи имена впоследствии станут известными на весь мир. За эти годы все, что мог, я вспомнил и записал. Картины. Аукционы. Цены. Прямо сейчас у меня в кармане лежал список картин и фамилий еще неизвестных художников, которые через десять-тридцать лет будут стоить сотни тысяч долларов, а затем и десятки миллионов, но это был список только одного из четырех направлений, которыми я собирался заняться в будущем. Неторопливо сунув руку во внутренний карман пиджака, я нашарил листок, потом достал его и расправил. Так как я заранее готовился к этому разговору, то изложил все довольно быстро и лаконично. Все это время барон внимательно слушал, не проронив ни слова, а потом минут пять молчал, мысленно укладывая в голове полученную информацию.

– Знаете, Отто, я не раз думал о том, чтобы перевести свое хобби на крепкую деловую основу, но так и не собрался. Так что по большому счету меня даже убеждать не нужно. Сам прекрасно понимаю, что это очень хорошее вложение денег! Так мы с вами компаньоны?!

– Вы еще в этом сомневаетесь, Арнольд?

– Теперь уже нет. М-м-м… Знаете… среди моих знакомых есть полковник СС Вильгельм Модлиц. У него диплом искусствоведа. Образованный, начитанный, по-своему умный человек, далекий от политики. В свое время с воодушевлением принял идеи Гитлера, но судя по всему, в последнее время в них разочаровался. Вилли по интеллекту гораздо выше любого армейского офицера. Вот только со временем он привык красиво жить и сорить деньгами. Почему я о нем сейчас вспомнил? Он одно время занимался произведениями искусства, привезенными из Европы, и даже кое-что помог мне приобрести… по сходной цене. Правда, последние полтора года наши пути не пересекались, но мне думается, что надо попробовать с ним поговорить. Как вы смотрите на это, Отто?

– Не называйте меня больше Отто, Арнольд. С новыми документами я получил новое имя – Александр Бурш.

– Поздравляю! За это дело надо выпить! Ваш фужер, Александр! А теперь… Прозит!

Пригубив фужер с коньяком, я поинтересовался:

– А он точно не фанатик?

– Одно время мы с Вилли довольно часто общались. Иногда он ставил меня в тупик резкими отзывами о некоторых руководителях рейха, но при этом никогда не трогал фюрера. М-м-м… В общем и целом у меня о нем сложилось впечатление как о трезвомыслящем человеке, хотя при этом, не сочтите за каламбур, он любитель выпить. Да и в карты не прочь поиграть.

– Это его проблемы, а как с ним можно связаться?

– Попробую найти его телефон, но для этого вам придется подождать.

Барон поставил фужер с остатками французского коньяка на сервировочный столик, после чего встал и подошел к письменному столу. Какое-то время перебирал бумаги, потом нашел записную книжку. Полистав ее, снял трубку, а спустя несколько минут я услышал:

– Добрый вечер, Вилли. Ты еще не все деньги спустил за карточным столом?

После короткого разговора, к которому я почти не прислушивался, Арнольд повернулся ко мне и сказал:

– Думаю, что Вилли все правильно понял. Мы договорились с ним встретиться.

– Если вы с ним договоритесь, то пусть начинает подыскивать для нас картины. В первую очередь нас интересует коллекция картин во дворце Иммерхоф. Особенно картины Густава Климта. Они сгорят в 1945 году.

– Несмотря на то что я вам верю, мне очень странно слышать подобные слова.

– Привыкайте, дорогой барон, привыкайте. Кстати, нам нужно будет определиться с местом хранения произведений искусства.

– Насчет этого не волнуйтесь. Вы, надеюсь, не забыли о моей вилле под Цюрихом. Именно там хранится моя коллекция картин.

– Отлично! В таком случае я на днях еду в Лондон. Думаю за тысячу фунтов купить там две картины пока еще неизвестного миру художника.

– Желаю удачи! И все же… – барон замялся.

– Говорите, Арнольд.

– Вы знаете, когда закончится война?!

– Знаю, но не скажу. Объясню это так: нельзя простому человеку знать тайное, начертанное небесами, – при этом я помрачнел лицом, придав ему таинственное выражение. Немец, услышав подобные слова, чуть ли не в струнку передо мною вытянулся. Что тут скажешь? Подтвержденный мною мистический дар предвидения и впитанная с молоком матери вера в Бога перебороли трезвость ума и практичность дельца.

ГЛАВА 9

В который раз я начал жить снова, с чистого листа. Оказавшись в другом времени, первое время мне пришлось идти со всеми в ногу, лишь потому, что нужно было врастать в чужую жизнь. Казалось бы, родная страна, но жизнь в ней по большей части оказалась для меня такой же непонятной и необъяснимой, как Африка в свое время. Моя практичность, индивидуальность и внутреннее неприятие политики Страны Советов сделали меня изгоем чуть ли не с первых дней пребывания в новом времени. Мне пришлось выживать, как в чужой стране, чему помог немалый опыт человека, воевавшего в различных точках земного шара. Стоило мне освоиться, как я окончательно понял, что хочу идти своей дорогой, а не общим строем вместе со всеми, навстречу утопическому будущему под названием коммунизм, а знание иностранных языков явно подталкивало к тому, что пора искать свое счастье за рубежом. Теперь, когда благодаря счастливому стечению обстоятельств я оказался за границей, мне нужно было найти способ остаться здесь, при этом ни в коем случае не запятнать имя Кости Звягинцева, что мне, в конце концов, удалось сделать.

Теперь, когда Костя Звягинцев умер, а вместо него появился гражданин Швейцарии Александр Бурш, я стал строить свою жизнь исходя из своего опыта, пожеланий и способностей. Первым делом из Берна переехал в Цюрих, где стал совладельцем антикварного магазина, после чего уехал в Англию. Вернувшись, стал вживаться в роль антиквара и добропорядочного обывателя, одновременно начав подыскивать нужных мне для будущих дел людей. От них мне требовалось беспрекословное подчинение, умение владеть оружием и знание языков. В Швейцарии, где население использует три языка: немецкий, французский и итальянский, найти полиглота было несложно, зато людей, не боящихся проливать свою и чужую кровь, пришлось поискать. Найти я их нашел в конце концов, хотя такое определение можно оспорить, так как наша встреча стала делом слепого случая. Да и как по-другому можно назвать встречу двух грабителей со своей жертвой, которую они подстерегли на темной улочке.

Когда мне дорогу перегородил широкоплечий верзила, держащий в руке нож, я уже не сомневался, что у меня за спиной сейчас нарисовались фигуры одного или двух его подельников. Что могли увидеть грабители? Молодого мужчину, щеголевато одетого и довольного жизнью, судя по его сытой роже. Скорее всего, они решили, что я служащий одного из крупных банков, который отдаст все сам, стоит лишь его хорошо припугнуть. Вот только они не знали, что у этого молодого человека боевой опыт составляет почти три десятка лет, а тело в моменты опасности превращается в боевой механизм, крушащий все на своем пути. Первой неожиданностью для грабителей стало то, что их жертва, вместо того чтобы слезно просить его не убивать, сама напала на них. Резко сократив расстояние, я нанес мощный удар ногой. Подошва ботинка с жесткими краями рантов врезалась в голень державшего нож бандита. Тот с воплем согнулся. Нанеся сокрушительный удар другой ногой по оседающей фигуре, я резко ушел влево, уходя от бросившегося на меня второго грабителя, держащего в руке короткую дубинку. Я атаковал его сбоку, подбивая руку с дубинкой вверх и одновременно нанося хлесткий удар по печени свободной правой рукой, тем самым заставив налетчика с натужным стоном сложиться пополам. Дубинка, выпавшая из ослабевшей руки бандита, громко стукнула, упав на брусчатку. Громила с трудом, но сумел подняться и сейчас, глядя на меня со звериной ненавистью, был уже готов броситься на меня, как я поднял обе руки вверх и, нагло улыбаясь, заявил:

– Парни, а вам случайно работа не нужна?

Так я нашел себе подручных, которые, как оказалось, не были профессиональными уличными грабителями. Швейцарец Курт и немец Вальтер. Так они назвались при знакомстве, хотя при этом нетрудно догадаться, что это были не их настоящие имена. Судя по блатному жаргону, жестам и повадкам Курта, почти сразу стало понятно, что тот связан с криминальным миром, и только намного позже я узнал его историю из пьяной исповеди. Оказалось, что последние восемь лет он входил в одну из групп контрабандистов, которая несколько месяцев тому назад при переходе границы наткнулась на засаду германских пограничников. Имея связи среди пограничной охраны с обеих сторон границы, швейцарцы почти всегда проходили границу без проблем, но на этот раз все пошло не так. Началась стрельба, в ходе которой контрабандисты, потеряв двух человек и товар, все же сумели оторваться от преследования и уйти. Уже потом они узнали, что один из немецких пограничников скончался от раны, полученной в перестрелке, а спустя какое-то время прошел слух, что на трех контрабандистов, оставшихся в живых, немцы открыли охоту, то есть, если они попадутся на глаза пограничной страже, сразу будут стрелять. Естественно, что их коллеги после этого заявления стали избегать их словно прокаженных. Действительно, кому охота подставляться под пулю из-за каких-то неудачников. Швейцарец был молод, года на два постарше меня, при этом имел хорошо подвешенный язык и обладал умением найти подход почти к любому человеку. В разговоре умел придать себе заинтересованный вид и настолько живо реагировал на то, что ему говорили, что собеседник невольно начинал ему верить, хотя тот был просто талантливый актер. Он не учился мастерству перевоплощения, ему это дала матушка-природа, как ядовитые клыки змее. Вот только внутри он был гнилым, как иной раз бывает с фруктами. Гладкий, румяный бок, а стоит надкусить, как внутри оказывается горькая гниль. Жадный, беспринципный, он являлся своего рода своеобразным примером уголовника.

Вальтер был человеком другого плана. Мужчина около сорока лет, мощного телосложения. Мрачный и неразговорчивый. Если суть швейцарца для меня не стала загадкой, несмотря на его актерскую игру, то немца я долгое время не мог раскусить, особенно после того, как тот случайно или нарочно проговорился, что до середины сорок третьего года служил в криминальной полиции Гамбурга в чине криминаль-инспектора. Лейтенант уголовной полиции. Вот только то, что заставило его бежать из Германии, бросив семью, мне так никогда не довелось узнать. Имеет жену и двоих детей, которых очень любит, и ничего не зная об их судьбе, очень сильно переживал за них. Когда спустя несколько месяцев, после долгих поисков, мне удалось их найти, а потом переправить их в Швейцарию, немец торжественно заявил мне, что он мой должник до конца жизни. Мое внутреннее чутье сказало мне, что его слова правдивы и искренни до последнего слова.

Когда я объяснил, что мне от них требуется, то по их спокойной реакции сразу понял: именно такие люди мне и нужны. Еще спустя несколько дней я с ними выехал в Берлин, чтобы лично познакомиться с Вильгельмом Модлицем. Перед тем как встретиться, предварительно встретился с бароном, который за это время собрал о полковнике СС кое-какие сведения. Модлиц, как я потом убедился, имел арийскую внешность, вот только рост не позволял ему стать стопроцентным образчиком арийской расы. Имеет хорошо подвешенный язык, диплом искусствоведа и большое желание разбогатеть. Начинал он работать в Австрии, когда его прикрепили к одной из специальных команд по изъятию ценностей. Так он оказался в ведомстве Розенберга. Модлиц показал себя не только хорошим специалистом, но и человеком, умеющим ненавязчиво угождать начальству. Умение услужить и выбрать правильный подарок дало ему возможность без особого труда шагать по служебной лестнице вплоть до звания штандартенфюрера СС. До того, как осесть в айнзацштабе Розенберга в Берлине в должности начальника отдела, он два с половиной года работал представителем этого штаба в Голландии и Франции, при этом сумев добавить в свою личную коллекцию немало ценных произведений искусства.

Получив назначение в Берлин, он возглавил один из отделов управления, которое занималось произведениями искусства, свозимых в Германию из оккупированных территорий. Помимо своей основной работы, он нередко выступал экспертом в комиссиях, которые отбирали предметы искусства из награбленных сокровищ для личных коллекций первых людей Рейха. Человек по своей сути слаб, вот и Модлиц быстро пристрастился к хорошей жизни. Вот только за удовольствия надо платить. Если раньше он мотался по захваченным Рейхом территориям, где оценивал и отправлял в Германию произведения искусства, не забывая при этом самого себя, то теперь у него таких возможностей стало намного меньше. К тому же, став начальником отдела, он имел теперь дело в большей степени с отчетами и экспертными справками, чем с произведениями искусства. Его возможности заработать деньги уменьшились, а соблазны большого города слишком глубоко проникли в его душу, забирая львиную долю его зарплаты. Карточные долги и неумеренные траты на женщин и шикарные рестораны все чаще ставили его перед вопросом: где взять денег? Именно поэтому штандартенфюрер СС Вильгельм Модлиц с особым вниманием отнесся к звонку, а затем и к встрече с бароном. Из этого разговора он вывел для себя, что барон, имея обширные связи, каким-то образом вышел на заокеанских представителей антикварного бизнеса и собирается торговать произведениями искусства.

Полковник СС сразу сообразил, что у него появился шанс неплохо заработать, к тому же за последнее время ослаб непосредственный контроль над их работой. В последнее время гитлеровские армии отступали на всех фронтах, что заставляло отправлять эшелонами произведения искусства с бывших оккупированных территорий в Германию. Какое-то время верхушка Рейха думала над тем, что делать с награбленными вещами, пока не решила создать сеть тайников, в которых должны были храниться валюта, золото и произведения искусства, которые в будущем должны будут стать основой для возрождения новой Германии. Для этого начали формироваться специальные группы, в состав одной из которых вошел полковник СС Модлиц. Он и его люди занимались составлением документов, экспертных справок, комплектованием и сохранностью груза вплоть до момента его отправки. В связи с этим он получил непосредственный доступ к хранилищам с теми произведениями искусства, которые до этого ему были недоступны.

Наша встреча состоялась в маленьком кафе. Меня, на расстоянии, сопровождал Курт вместе с Вальтером. Их задачей был контроль нашей встречи, а в случае необходимости обеспечение отхода. Я прекрасно понимал, что Германия сейчас представляла собой громадную пасть, которая пожирала каждый день сотни людей, которые хоть как-то не соответствовали политике Рейха. Именно поэтому здесь надо было каждый шаг контролировать и взвешивать, иначе в любой миг он мог стать последним. Легко узнав штандартенфюрера СС по описанию, я подошел к его столику.

– Здравствуйте, господин… Модлиц. Или вы предпочитаете другое имя?

– Здравствуйте. Меня устраивает мое собственное имя. Господин Бурш, если я не ошибаюсь?

– Да. Александр Бурш. Вы не против чашки хорошего кофе и рюмки французского коньяка?

– Еще как не против. Но вы же не думаете найти их в этой забегаловке? – и он бросил взгляд, полный отвращения, в сторону кухни кафе.

– Все это и даже немного больше есть в квартире, которую для меня снял мой хороший друг.

– Хочу сразу вас предупредить, что все иностранцы сразу по переходе границы передаются под наблюдение специальных служб.

– Я уже знаю об этом. Не волнуйтесь. У меня репортерское удостоверение одной из цюрихских газет, а также официальное задание от редакции. Я прибыл официально и прошел официальную регистрацию в Управлении берлинской полиции, а также аккредитацию в Берлинском журналистском центре.

– Даже так? – в его голосе было отчетливо слышно удивление. – И какова тема вашего задания?

– Народ Германии и искусство Европы. Начало приблизительно такое: германский народ в полной мере оценил усилия фюрера…

– Я понял. Понял! – перебил он меня. – Давайте не будем терять время, господин Бурш. Идемте.

После пустой болтовни, выпитой наполовину бутылки коньяка и четырех опустошенных чашек с кофе наш разговор перешел в деловую фазу.

– Меня интересуют имеющие международное признание произведения искусства, числящиеся в официальных каталогах. При этом желательно их доставка на территорию Швейцарии. Оплата в швейцарских марках, долларах, английских фунтах.

Модлиц не собирался отказываться от сотрудничества, что сразу было ясно из его ответа.

– Что бы вы себе ни думали, я не работаю кладовщиком на складе с картинами! – при этом на его лице появилась ехидная ухмылка. – Уж вы-то должны понимать, что подобные произведения искусства находятся на особом учете.

– Если я не ошибаюсь, то этот учет вы же сами и ведете. Разве не так?

Эсэсовец скривился. Ему не удалось набить цену. Он мысленно проклял барона, которому в свое время он об этом рассказал. Он был тогда в подпитии и, не удержавшись, похвастался перед приятелем.

– Не все так просто… – начал он говорить, но наглый швейцарец резко его перебил:

– Я уже в курсе того, что вам сейчас везут произведения искусства и антиквариат со всех бывших оккупированных территорий, а вы складываете все это в одну большую кучу. Вы уже сейчас не справляетесь, а дальше будет еще хуже. Вы уже забили все запасники музеев и картинных галерей, и теперь не знаете, куда складывать новые поступления.

В глубине души полковника СС поднялась новая волна раздражения. Откуда этот пронырливый швейцарец знает? Всего лишь две недели тому назад айнзацштаб Розенберга в Берлине получил приказ, в котором говорилось о том, что все предметы искусства, антиквариат и раритеты, не представляющие высокой ценности, нужно срочно начать продавать через сеть ломбардов, антикварных и комиссионных магазинов. Изнемогающей Германии срочно были нужны деньги на войну, а старинным фолиантом не накормишь солдата, так же как картиной не выстрелишь по врагу. Эсэсовец рассчитывал, что с помощью этой схемы он сможет манипулировать швейцарцем, вот только этот пронырливый и хитрый тип знал и об этом.

«Дьявол! Если у него есть еще источники получения данных, то значит, этот хитрый швейцарец разговаривал не со мной одним. Отсюда можно сделать только один вывод: он рассчитывает покупать товар у моих конкурентов! Проклятье!»

Немец прямо физически почувствовал, как будущие деньги словно песок просачиваются через его пальцы. Нет, этого он допустить не мог. И все же надо проверить.

– Вы давно в Германии, господин Бурш?

– Да уже четыре дня. А что?

– Просто время впустую уходит.

– Не знаю, как вы, а я время впустую не терял, – небрежно ответил швейцарец, тем самым подтвердив самые худшие подозрения полковника СС.

«Нельзя его упускать! Нельзя!»

– Знаете что… я тут подумал и решил, что смогу отправлять нужный вам товар к границе Швейцарии. Лучше это будет какой-нибудь городок, расположенный недалеко от швейцарской границы. Ничего другого по доставке товара я не могу вам предложить… но зато смогу выделить в личное пользование машину со специальным пропуском. Учтите, что у нас сейчас бензин для автомобилей личного пользования жестко лимитирован, но у вас с этим проблем не будет.

– Автомобиль. Это просто здорово. Спасибо. Вот только не покажется ли кому-нибудь странным, что швейцарский журналист раскатывает по стране…

– С тем пропуском, что вы получите, ни у кого вопросов не возникнет… – тут он сделал паузу, тем самым привлекая мое внимание, – так как он будет за печатью и подписью самого Розенберга.

Я быстро принял восхищенно-удивленный вид, чтобы польстить Модлицу:

– У меня просто слов нет, господин Модлиц. Вы умеете удивить!

Эсэсовец расплылся в довольной улыбке:

– Господин Бурш…

– Бросьте! Для вас с этой минуты я просто Алекс. Ведь мы только что стали партнерами, не так ли?

– Отлично! Тогда для вас я Вилли! Алекс, теперь давайте выпьем за наше тесное сотрудничество!

Схема работы нашего нелегального предприятия получила шуточное название «Грабь награбленное». Впрочем, я только следовал ленинскому лозунгу «грабь награбленное», появившемуся в первые годы власти, когда большевики в массовом порядке осуществляли поголовную конфискацию (экспроприацию) частной собственности у их владельцев.

Вместе с Вилли мы оценили объем работы, после чего я решил, что лишних людей привлекать не стоит. Модлиц стал главной шестеренкой в нашем механизме. Он находил картины или другие предметы искусства, имеющие определенную ценность, затем делал их переоценку, после чего они направлялись в антикварные, комиссионные магазины и ломбарды Берлина, но не доходили до прилавка. Во время Второй мировой войны в Германии наблюдался небывалый подъем антикварной и комиссионной торговли, вызванный громадным предложением награбленного товара, поэтому в неразберихе такая операция просто терялась среди множества других покупок. Курт взял на себя контакты с таможней и пограничной стражей. Он же наладил контакт с контрабандистами, с которыми мы переправляли часть товара. Вальтер, который до сих пор числился в розыске на территории Рейха, стал принимать груз по другую сторону границы. Я взял на себя сопровождение груза до границы, а наиболее ценные предметы искусства сам лично доставлял в дом барона. Обратно ехал не с пустыми руками. Коньяк, сыр, сигареты и кофе. Половина из них шла Вилли в качестве дополнительной благодарности.

За два первых месяца работы мы перебросили в Швейцарию около восьмидесяти предметов старины, из них сорок семь картин. Все они имели свою цену в международных каталогах.

С Модлицем мы даже немного подружились. Для него я стал человеком, с которым можно было поговорить по душам, выложить свои страхи и сомнения, не опасаясь, что тот донесет на тебя в гестапо. Когда он перебирал лишку, то оставался у меня ночевать, и тогда мне приходилось выслушивать его пьяно-философские взгляды на жизнь. Правда, нередко среди них проскакивала довольно интересная информация. Так мне стало известно, что гитлеровцы начали формировать грузы специального назначения для сверхсекретных тайников во всей Германии, где должны были храниться слитки драгоценных металлов, валюта, произведения искусства и антиквариат для будущих поколений нацистов. В соответствии с планом «Закат солнца» с конца лета 1944 года на юге и востоке Германии, в Австрийских Альпах и Рудных горах в Чехии началось сооружение и обустройство глубоких бункеров и естественных тайников. Входы в них подлежали тщательной маскировке – как правило, их замуровывали или взрывали. Строили хранилища по проектам немецких инженеров под надзором СС военнопленные, по окончании работ они подлежали ликвидации. Степень секретности была такой, что по завершении строительства хранилищ особого назначения ликвидировались не только работавшие там военнопленные, но и (в особых случаях) солдаты строительных частей вермахта и проектировщики. По мере приближения конца войны эта программа получала все больший размах, и в нее включалось все больше объектов. К началу 1945 года это были уже любые места (замки, поместья, особняки, хозяйственные постройки, монастыри, церкви, бомбоубежища), где можно было спрятать сокровища. Наращивалось и строительство подземных хранилищ, предназначенных для особо значимых документов и ценностей.

На следующий вечер у нас состоялся разговор.

– Вилли, вы вчера похвастались, что занимаетесь формированием и отгрузкой ценностей, которые должны в будущем помочь восстановлению нового Рейха. А почему вы об этом раньше молчали? Или мы не друзья?

Эсэсовец скривился так, словно надкусил лимон, потом налил себе виски полстакана и сразу опрокинул себе в рот. Кинув в рот ломтик сыра, какое-то время жевал, потом глухим, недовольным голосом проговорил:

– Алекс, давайте сразу договоримся, что мои служебные тайны не будут являться товаром для торга. Я немец и верю в будущее возрождение Рейха! Вам, швейцарцу, этого просто не дано понять!

– Ой! Только не надо мне говорить об арийской расе и ее высшем предназначении. Оставьте это вашей пропаганде. Теперь насчет тайны. Я согласен увеличить ваш гонорар на десять процентов за то, что вы будете мне давать координаты этих тайников. По-моему, это хорошее предложение, к тому же выполнить такую работу для вас не составит особого труда.

– Вы просто не понимаете, что мне предлагаете! Меня не просто убьют! Я испытаю все муки ада…

– Послушайте, Вилли. Мы с вами деловые люди, и то, что сейчас делаем, уже тянет на десяток лет тюрьмы. Разве не так? Так что давайте пойдем дальше. К тому же давно хотел спросить у вас: чем собираетесь заняться после войны?

– Я… М-м-м… Честно говоря, много думал, но так ни к чему и не пришел. Мне нравится такая картинка: я сижу за столиком уличного кафе. Передо мной рюмка конька и чашка кофе, а на душе спокойствие и умиротворение. И никакого страха. Вы даже не представляете, как трудно выживать в атмосфере страха и отчаяния!

– Вот видите! Вам нужно спокойствие. А как оно достигается? Хорошим счетом в банке! Если вы проследите за логической цепочкой моих умозаключений, то поймете, что я вам тоже желаю спокойной и счастливой жизни.

Штандартенфюрер СС снова налил себе виски. Выпил, потом алкоголь сделал свое дело, и он, пьяно махнув рукой, заявил:

– Дьявол с вами! Попробую. Вот только координаты секретных мест сказать вам не смогу. Сразу поясню, чтобы не было лишних вопросов. В мои обязанности входит составление и упаковка груза. Причем формирую я его, исходя из габаритов и объемов транспорта, которым должен был быть отправлен груз.

– Но вы же доставляете его… предположим, на вокзал?

– Нет. Этим занимаются особые команды. Они забирают упакованный груз, а затем сопровождают его в пути. М-м-м… – Вилли задумался, потом изобразил на лице сомнение: – Но кое-что, наверно, все же можно разузнать. Только…

– Только прибавь мне, Алекс, еще пять процентов. Вы это хотели сказать, Вилли?

– Почти. Только не пять, а десять процентов. Оно того стоит, Алекс, поверьте мне!

– Погодите! Еще пять минут назад вы говорили, что у вас нет никакого выхода на тайники, а теперь вы утверждаете, что узнаете места их расположения. По-моему, вы собираетесь меня обмануть!

– Нет! Все не так! Просто я кое-что вспомнил! Понимаете, до этого момента меня не интересовал этот вопрос! Дело в том, что среди командиров конвоев есть мой хороший приятель. Когда идет приемка и погрузка груза, мы с ним за дружеской беседой успеваем выпить по паре-тройке рюмок коньяка. С Конрадом мы познакомились во Франции. Эх, хорошее было время! Париж, коньяк и красивые девушки! Как мы с ним гуляли! Вы… – не договорив, он замолчал, предавшись сладким мечтаниям.

– Вилли! Вы где? – спустя минуту с усмешкой спросил я своего компаньона.

– Здесь я. Здесь. Мне уже сорок два года, а я еще толком не пожил. Все! Все, Алекс! Воспоминания закончены! Гм. Теперь к делу. Последний раз он начал рассказывать, куда едет, но я его оборвал, а на этот раз все будет по-другому.

– Что нужно? Коньяк? Виски? Кофе?

– Коньяк и кофе – это то, что нужно! А теперь, Алекс, давайте выпьем… за наше спокойное будущее!

Ждать пришлось недолго. Уже спустя несколько дней, во второй половине дня, ко мне ввалился прилично выпивший Модлиц.

– Алекс! Дружище! – закричал он с порога и попытался меня обнять, но я ловко уклонился, при этом мне пришлось его поддержать, чтобы он не упал у меня прямо в прихожей. Я хотел отвести его сразу в спальню, но тот принялся упираться и требовать выпивку. Пришлось идти с ним в гостиную. Не успел я выставить перед ним коньяк, лимон и сыр, как он сразу налил себе половину фужера конька и выпил.

– Вилли, ты что, куда-то торопишься?

– Совесть, Алекс! Совесть! Она проснулась и требует…

От новой дозы алкоголя лицо полковника СС резко побагровело, а глаза подернулись мутной пленкой.

– …чтобы ты пошел в гестапо и покаялся, – продолжил я его фразу. – Я тебя правильно понял?

– К дьяволу такие шутки! У меня сегодня Конрад был.

– И что?

Эсэсовец начал слепо шарить по карманам черного мундира, пока, наконец, не выудил небольшой свернутый листок.

– Держи.

Я взял бумажку, развернул.

– Ну… с местностью вроде понятно. А это что за название?

– Конрад сказал, что там какие-то бывшие копи есть. Уголь, что ли, когда-то добывали? Или что-то подобное.

– Хм. Так там этих шахт может много быть. Где искать?

– Не знаю, – тяжело мотнул головой полковник. – Всё. Я спать.

– Погоди! Когда уехал твой Конрад?

Вилли отдернул рукав мундира, затем какое-то время пьяно смотрел на часы мутными глазами и только потом сказал:

– Полтора часа тому назад. Всё, Алекс…

– Не всё! Позвони в гараж! Мне нужна машина!

Несмотря на все свои сомнения и немалый риск, мне все же удалось отследить место захоронения секретного груза. Так на моей «карте сокровищ» появилась первая отметка.

За следующие три месяца я выследил еще два таких конвоя. Точного места этих тайников я, конечно, не знал, но и того, что стало известно, вполне должно было хватить для поисков, кроме того, у Вилли, за дополнительную плату, я получал дубликаты списков вещей, заложенных в тайники.

Все шло неплохо, вот только в последнее время Модлиц стал меня сильно беспокоить. Если раньше он был предельно осторожен в отборе предметов искусства, то по мере приближения советских армий к границам Германии в нем все больше рос страх (это мне было понятно), но вместе с этим в нем стала проявляться непонятная мне торопливая жадность. Так я назвал этот симптом, когда стал получать от него «посылки» в два, а то и в три раза больше объемом. Во мне все больше укреплялось мнение, что он стал просто красть, стараясь как можно больше накопить для своей будущей жизни. Это меня беспокоило по двум причинам. В Рейхе была хорошо развита система тотальной слежки, и донос мог последовать в любой момент, а если факты подтвердятся, то ему не поможет ни звание штандартенфюрера СС, ни то, что его лично знает руководитель внешнеполитического управления НСДАП Альфред Розенберг. Я пробовал поговорить с ним на эту тему, но он остался глух к моим доводам. Вторая причина заключалась в том, что начиная подобное дело, мне даже не могло прийти в голову, что оно примет такие широкие обороты, а значит, возрастут и траты. К тому же вкладывая деньги сейчас, я собирался получать дивиденды только через пять-десять лет, поэтому мне надо было в ближайшее время что-то придумывать по возмещению своих убытков. Вот только не имея ни нормальных документов (удостоверение швейцарского журналиста не являлось защитой для германских спецслужб), ни людей, планировать какую-то крупную акцию не имело смысла.

У китайцев есть поговорка, которую я никогда не понимал: «Если кто-то поступил с тобой дурно, не пытайся ему отомстить, сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя по воде проплывет труп твоего обидчика». Именно так я сейчас и делал. Тянул время, ожидая, что все разрешится как-нибудь само собой, без моего участия, и, к моему удивлению, так оно и произошло. Началось все с прихода Вилли. Он пришел ко мне выпивший, что стало последнее время для него стандартом, и пригласил в ресторан. Идти не хотелось, но мой компаньон оказался на этот раз настойчив, к тому же пообещав нечто особенное. По дороге я узнал, что это благотворительный вечер для армейских офицеров, организованный комитетом вдов и матерей офицеров, погибших на войне. Вечер проходил в ресторане, в котором мне еще не доводилось бывать. Тяжелые занавески, массивные люстры, свисавшие с потолка, строгий вид официантов – все это говорило о том, что ресторан придерживается старых порядков. Публика меня несколько удивила тем, что среди офицерских мундиров было немало гражданских людей. Офицеры были представлены в званиях не ниже майора. Черных мундиров не было. Шума и пьяных выкриков, которые сопровождали обычные вечера в ресторанах, здесь тоже не было. Посетители тихо переговаривались, чинно, глоточками, попивая вино. Вилли попросил у официанта графинчик коньяка, но тот только огорченно покачал головой, а затем дал нам программку вечера, к которой было приложено меню. Из алкогольных напитков в нем было указано только шесть сортов сухого вина. Не успели мы сделать заказ, как на сцене появились музыканты в черных фраках и с музыкальными инструментами в руках. Один из них сел за рояль, а еще спустя несколько минут мимо столиков к сцене пошла несколько грузноватая женщина в длинном черном платье с блестками. Ее руки закрывали длинные ажурные перчатки. При ее появлении народ оживился и дружно захлопал. Вилли шепнул мне, что это популярная в Германии оперная певица. Ни балета, ни оперы я не понимал, поэтому тихо, но недовольным тоном спросил его:

– Какого дьявола ты меня приволок сюда?

– Ты не любишь оперу? – удивленно спросил он у меня.

– Нет, – сердито буркнул я.

– Я думал, что человек, близкий к искусству…

– Он, видите ли, думал… – начал я его отчитывать, но договорить мне не дали негодующие взгляды окружающих нас участников вечера, сидевших за соседними столиками. Больше я ничего говорить не стал, вместо этого начав разглядывать собравшихся здесь любителей оперы, и вдруг неожиданно мое внимание привлекла молодая и красивая женщина. Сначала меня привлекла ее строгая и вместе с тем изящная красота, но уже спустя минуту у меня появилось ощущение, что я ее уже где-то видел.

Все первое отделение вечера я усиленно пытался понять, где мог видеть эту женщину, которую раньше вроде не видел, но так и не мог вспомнить, что добавило еще раздражения в мое настроение. Когда наступил перерыв и певица села за один из столиков, как видно ее больших поклонников, потому что сразу полилось вино и стали произносить громкие тосты за ее здоровье и творческие успехи, которые весь зал подхватывал, поднимая бокалы за своими столиками. Оркестр на сцене заиграл нечто медленное. Пары стали выходить на середину зала перед сценой и медленно кружиться в такт музыке. Одну из этих пар составила эффектная красотка вместе с моложавым полковником. Стоило ее изящной фигуре закружиться в танце, как я сразу вспомнил, где ее видел.

«Точно! Картина! Это ее я видел на картине пару дней назад. Еще тогда подумал о ее изысканной красоте, которая неплохо бы смотрелась в моей постели. И тут она… С нее писали. А вообще-то странно, – я напряг память, пытаясь вспомнить детали картины. – М-м-м… Лицо. Глаза. Очень похожи, вот только там она старше выглядит. Раза в два. Высокая грудь. Белое платье. Красная роза на груди. Она выглядела невестой… Зачем… Впрочем, сейчас все узнаю».

– Вилли, ты видишь ту молодую женщину?

– Если ты имеешь в виду красавицу графиню Шварц-Зельде, то я ее не просто вижу, а откровенно ей любуюсь, как истинным произведением искусства. Ее большие серые глаза…

– Стоп. Кто она? – поинтересовался я личностью молодой женщины.

Тот посмотрел на меня с хитрой усмешкой:

– Что, и ты, Брут? Ничего. Не ты первый, не ты последний. Из влюбленных в нее мужчин, наверно, батальон можно составить.

– Кто она? – снова спросил я.

– Польская графиня, в которую по уши втрескался граф Фридрих фон Шварц-Зельде. Он ее чуть ли не девчонкой привез в свое имение, вот только его счастье оказалось недолгим. Генерал вскоре погиб. Где, как – не знаю. Осталась вдова. Кто только к ней ни подкатывался…

Остальные слова я пропустил мимо ушей, так как объяснение Вилли не дало толковых объяснений, но одно я знал твердо: картина и молодая женщина связаны между собой, но загадка вполне могла подождать. Бросив последний раз взгляд на польскую графиню, я сказал:

– Все, Вилли. На сегодня с меня хватит. Я пойду.

– Ты бы знал, какая у этой генеральши коллекция картин. Граф в свое время из Австрии и Польши привез. И не только картины.

– Ты откуда знаешь? Сам видел? – заинтересовался я.

– Сам – нет! Зато один из моих людей, он каталогами занимается, когда-то составлял для генерала опись его коллекции. Вот от него и услышал.

– Ладно. Это у них, а у нас свое, – оборвал я его. – Я пошел.

– Тоже пойду. Меня уже, наверно, в клубе заждались.

– Давно не проигрывал? – усмехнулся я.

– Сегодня мой день. Я это чувствую, – с какой-то непонятной мне патетикой ответил он мне.

Рано утром меня разбудил длинный, резкий, пронзительный дверной звонокк. Для порядка выругался, потом набросил халат и подошел к двери.

– Кто?

– Алекс, это я! – раздался за дверью голос Вилли.

Я распахнул дверь. Хотя запах от него шибал в нос так, что хоть иди на кухню и закусывай, но при этом выглядел не сильно пьяным, к тому же его лицо было бледным и взволнованным.

«Ревизия нагрянула на его склады?!» – это была первая и единственная мысль, которая пришла мне сразу в голову, стоило мне увидеть его состояние.

– Что случилось?

– Я войду? Разрешишь?

Я посторонился. Он сразу прошел через гостиную в кухню. Не успел я переступить порог кухни, как он умоляюще посмотрел на меня, а потом на дверцу шкафа, где хранилось спиртное. Я достал початую бутылку виски и стакан, который поставил перед ним. Он налил треть стакана, одним махом выпил, достал пачку сигарет.

– У меня не курят.

– Извини, Алекс. Совсем забыл. Ночь просто сумасшедшая была, – и он неловко, торопливыми движениями спрятал сигареты во внутренний карман пиджака.

– Опять проигрался?

Он только обреченно кивнул головой и снова налил в стакан виски, но выпить я ему не дал.

– Потом. Рассказывай. Коротко и ясно.

После короткого, несколько сумбурного рассказа стало ясно, что полковник сумел проиграть свою зарплату за полгода вперед. Оставив в клубе все наличные деньги, что были при нем, он написал расписку, что выплатит карточный долг в течение десяти дней.

– В чем проблема, Вилли? У тебя сейчас на швейцарском счету лежит в десять раз больше денег.

– Да. Да! Но эта жирная свинья посмеялась надо мной! Этот спесивый индюк Рольф заявил во всеуслышание, что я его личный кошелек! Он еще…

– Кто такой Рольф?

– Это страшный человек, Алекс. Такой убьет и глазом не моргнет. Слышал, как он как-то хвалился, что его французское Сопротивление к смерти приговорило, а он не испугался и продолжал выполнять свою работу. Смеялся, что не одну дюжину лягушатников на корм лягушкам и ракам отправил. Сволочь!

– Ну, посмеялся. И что? А ты над ним посмейся.

– Ага! Посмеешься над ним! Ты его не видел. Сам здоровый, а глаза, когда выпьет, бешеными становятся. И руки толстые и волосатые, словно у гориллы. К тому же он состоит в личной охране Розенберга.

– Тогда не ходи в клуб.

– Не пойду! Долг отдам, и всё! Всё! С игрой покончено! А Рольф пусть идет в ад! Чтоб его поезд с рельс сошел!

– Поезд?

– Да, поезд! Эта свинья в последнее время зачастила в Швейцарию. Он, видите ли, теперь дипломатический курьер! Ха-ха-ха! Тупой мужлан! Скотина!

– Зачем?

– А ты как думаешь? – рассмеялся искусствовед и потыкал пальцем в потолок. – От них возит. Они тоже понимают, что скоро бежать, а там деньги нужны. И хорошие деньги!

Я задумался.

«Курьер с ценным грузом? Да это то, что надо! Небольшой объем означает только одно: валюта».

Вилли тем временем влил в себя содержимое стакана и налил еще. Лицо немца стало краснеть, а глаза осоловели.

– Если ты знаешь, когда он поедет, то бомбу под поезд сунь. Бах! И нет твоего врага, – плоско пошутил я.

– Завтра. Завтра едет! Свинья! Ненавижу! И чего его французы не шлепнули?! Знаешь, мне как-то с ним пришлось однажды ехать. Так вот…

– Ты тоже, что ли, курьер?

– Нет! Я сам по себе ехал. По своим делам. Иду к своему вагону, а он на перроне стоит, а вокруг него охрана. Бросил тогда на меня взгляд и сделал вид, что не узнал! Сволочь!

– Брось. Не расстраивайся ты так из-за какого-то придурка, – посоветовал я ему.

– Достал он меня своими насмешками! – Вилли как-то разом опьянел и теперь смотрел на меня мутными глазами. – Проклятый Рольф Деггер! Пью за то, чтобы ему скорее сдохнуть!

Модлиц влил в себя новую порцию виски, а спустя минуту пьяно покачал головой и сказал:

– Меня… кажется, здорово… развезло, Алекс.

– Останешься у меня. Здесь тебя Рольф не достанет.

– Скотина жирная…. Хвастался, что через два дня снова будет в Берне, где его ждет такая красотка… Какая сволочь, а?! Ему всё, а мне…

Подтащив компаньона к дивану, я помог ему лечь, а спустя пару минут уже раздался гулкий храп. Я сел в стоящее рядом кресло и стал прокручивать в голове полученную только что информацию.

«Что имею? Рольф Деггер. Курьер. Завтра вечером едет в Берн. Везет ценный груз. Едет не один. Очень хорошо. М-м-м… Вот только два дня на подготовку. Придется поднапрячься. Всё. Рискнем!»

За десять минут до появления пограничной охраны и таможенников проводник обошел купе и предупредил пассажиров, чтобы те открыли двери, приготовили свои документы и ждали на своих местах прихода представителей власти. Не успел проводник добраться до своего купе, как получил удар по голове и потерял сознание. Очнулся он в своем купе только тогда, когда его уже растолкали полицейские. Пассажиры, дисциплинированные жители Третьего рейха, продолжали сидеть в вагонах до прихода пограничников и таможенников, которые обнаружили трупы курьеров и оглушенного проводника. Поиски убийц по горячим следам ничего не дали.

Операцию по изъятию ценностей я подготовил и провел вместе с бывшим лейтенантом полиции по-военному: быстро и четко. Уложились ровно за пять минут, расстреляв из пистолетов с глушителями, почти в упор, трех человек и забрав ценный груз. Открыв дверь тамбура вагона с обратной стороны универсальным ключом, мы соскочили на землю и побежали, перепрыгивая через запасные пути к зданию депо. Это было самое опасное звено нашей операции. Мы бежали по открытому месту. Если бы кто-то стал по нам стрелять, то мы бы там оба и остались. Нас видели пассажиры поезда, после чего с их слов были составлены портреты двух убийц и переданы в Главное управление полиции. Так и было мною задумано. Фальшивые очки, усы и бакенбарды, сделав свое дело, уже спустя двадцать минут после начала операции были выброшены в мусорный ящик. Вот с чемоданчиками нам пришлось повозиться. Они имели не только усиленные замки, но и были укреплены изнутри стальными полосами. Стоило последнему замку открыться, как я указал Вальтеру на входную дверь.

– Ты сейчас иди. Придешь завтра утром. Получишь свой процент. А Курту ничего не говори, не надо ему лишнее знать.

Закрыв за ним дверь, я начал разбирать добычу. Как я и предполагал, это была американская и английская валюта, золото и драгоценности. Насчет происхождения колец, серег и других золотых украшений я старался не думать. Пересчитав деньги, довольно усмехнулся: только этой суммы мне хватит на три года безбедной жизни. Весь следующий день я занимался тем, что открывал денежные счета и прятал золото по банковским ячейкам, после чего выехал в Берлин. По приезде сразу направился к Модлицу домой и застал его на пороге, выходящим из дому.

– Алекс! Как я рад тебя видеть! – на лице эсэсовца расцвела довольная улыбка.

– И тебе хорошего вечера, Вилли. У тебя какой-то праздник?!

– У меня в душе праздник, мой друг! Мы просто обязаны выпить с тобой…

– Погоди! – перебил я его. – Я только с поезда! А зашел к тебе, чтобы отдать деньги, которые…

– Алекс, мой друг, нет больше никакого долга! Бог снизошел к моим мольбам! Рольфа Деггера убили! Вот так-то!

Я сделал непонимающее лицо:

– Погоди! Когда ты пьяный явился ко мне утром, то… действительно говорил про жирную свинью по имени Рольф, что он тебя извел насмешками. И что с ним случилось?

– Точно не знаю! Хочу как раз это в клубе выяснить! Так ты как насчет того, чтобы выпить?

– Не хочу. Устал.

– Тогда до завтра.

На следующий день штандартенфюрер СС Вильгельм Модлиц явился ко мне трезвым, аккуратно причесанным и пахнущим дорогим одеколоном.

– Алекс! – прямо с порога заявил он мне. – Теперь я точно могу сказать, что есть Бог на небе! Он прислушался к моим мольбам и ниспослал небесную кару на этого подлого негодяя!

– Да и черт с ним! Ты мне лучше скажи: та партия картин, которую мы смотрели на прошлой неделе, еще не ушла в магазины?

– Нет. А что?

– Хочу приобрести одну картину для себя лично. Ты как?

– Пожалуйста. Но что это за картина?

– В твоем списке она отмечена как «Женщина в белом платье с розой». Из какой-то там семейной коллекции.

– М-м-м…. Честно говоря, не помню ее. А что с ней?

– Хочу ее купить. Себе купить.

– Хм! Как хочешь. Плати деньги и забирай картину. Бумаги купли-продажи уже сегодня оформят мои люди.

Полдня у меня ушли на осмотр и отборку, после чего меня нашел молоденький лейтенант-эсэсовец, за которым шел солдат, тащивший завернутую в бумагу картину.

– Господин штандартенфюрер СС просил передать вам бумаги и картину.

– Благодарю вас, господин лейтенант.

Дома я развернул картину и стал внимательно изучать лицо изображенной на полотне женщины. Впрочем, уже с первой минуты было ясно: оно имело определенное сходство с вдовой генерала. На следующее утро я подъехал на машине к дому графини. Попасть к ней оказалось действительно непросто. Дворецкий взял мою визитку, внимательно ее прочитал, после чего снисходительно-вежливым тоном объяснил, что графиня не имеет привычки принимать подобного рода гостей.

– Нет так нет, – легко согласился я, ничуть не расстроившись, так как на другой ответ и не рассчитывал. – Тогда примите подарок.

Дворецкий, уже собравшийся закрывать массивную дверь, удивленно вскинул на меня глаза.

– Подарок?

– Картина. Ей она понравится. Заноси!

Мое последнее слово было обращено к шоферу, который достал картину из машины и теперь стоя ждал моих указаний.

Отступив в сторону, я подождал, пока водитель не поставит ее около дворецкого, после чего сказал:

– Передайте мое почтение госпоже графине.

С этими словами сошел с широкой лестницы, и пошел по дорожке к литым воротам с фамильными гербами графов Шварц-Зельде.

Полдня меня не было дома, но стоило мне переступить порог, как по ушам ударил пронзительный телефонный звонок. Снял трубку.

– Вас слушают.

– Александр Бурш?! – женский голос просто звенел от напряжения.

– Да. С кем имею честь говорить?

– Картина! Откуда она у вас?!

– Скажем так: досталась по случаю. Увидел ее, потом увидел вас, решил, что вы очень похожи. Это всё.

– Вы не ответили на мой вопрос! – сейчас в ее голосе звучали повелительные нотки.

– А вы уверены, что я обязан отвечать на ваши вопросы?

На той стороне конца провода воцарилось молчание. Потом женщина шумно выдохнула и уже спокойным голосом сказала:

– Извините меня. На этой картине изображена моя мать. Картина была написана за два года до ее смерти. У меня не было возможности ее забрать. Она осталась в нашем имении… а потом мне сказали, что все погибло в огне.

– Сочувствую.

– Спасибо. Если вы не против, то мне хотелось бы с вами встретиться.

– Не против. Когда и где?

Через полтора часа мы встретились в кофейне. Изящная, очаровательная и в то же время очень грустная молодая женщина. В больших серых, очерченных пушистыми ресницами глазах таилась боль. Я придал лицу выражение сочувствия.

«Она моложе, чем я думал. 22–24 года. М-м-м… Дьявольски красива. Ей бы живости в лице, а то… выглядит, словно собственный призрак».

С полминуты мы рассматривали друг друга.

– Мы с вами где-то встречались? – неуверенно начала разговор графиня.

– Благотворительный вечер в ресторане. Там еще выступала некая оперная певица. На ее выступление меня пригласил один приятель, любитель оперного пения. Там я вас и увидел.

– Судя по вашим словам, вы не любитель оперного пения.

– Не понимаю ни оперы, ни балета, зато люблю живопись, госпожа графиня.

– Кто вы, господин Бурш?

– Мужчина. Швейцарец. Владелец антикварной лавки. Знаю французский и английский языки. Для первого знакомства, думаю, хватит.

– Мне кажется, вы очень уверены в себе, господин Бурш, – эти слова были сказаны на отличном французском языке и без малейшего намека на кокетство.

– Жизнь такая, госпожа графиня. Или ты, или тебя, – ответил я ей на том же языке.

– Хотя меня воротит от подобной философии, но в ней, надо признать, есть большая доля правды, – чуть помолчав, она вздохнула и тихо добавила: – На себе испытала.

– Еще немного, и я стану таким же грустным, как и вы, госпожа графиня. Поэтому предлагаю поменять тему разговора. Так вы хотите знать: откуда у меня эта картина?

– Да! Очень хочу!

– Я расскажу, но радости вам от этого будет немного. У меня есть знакомый. Называть его имя я вам не буду. Так вот, он один из множества людей, кто ведет учет художественных ценностей, которые Германия стаскивает к себе со всей Европы. Те предметы искусства, имеющие высокохудожественную ценность, идут в личные коллекции первых людей Рейха или в музеи Германии, а те, которых нет в международных каталогах, продают через комиссионные и антикварные магазины. Именно таким образом ваша картина оказалась у меня.

– Значит… это просто чистая случайность, – полным разочарования голосом произнесла молодая женщина.

– Точно так. Только одно могу вам пообещать: если у вас есть список и описание семейной коллекции, то, разыскивая интересные вещи для себя, я буду иметь в виду и ваши интересы.

– Извините. Об этом я как-то сразу не подумала. Мне же надо рассчитаться с вами за эту картину. Сколько я вам должна?

– Ничего. Считайте, что я сделал одной молодой грустной леди подарок в расчете на то, что она хоть раз улыбнется.

Она удивленно посмотрела на меня:

– Вы какой-то странный торговец.

– Согласен. Так когда будет готов список и описание вещей, госпожа графиня?

Она вдруг робко и неуверенно улыбнулась. Я в ответ усмехнулся:

– Так вы смотритесь намного лучше.

– Вам не кажется, что вы слишком вольно себя ведете, господин торговец?!

– Считайте, что вы только что поставили меня на место. Приношу свои извинения.

Молодая женщина попыталась нахмуриться, но у нее это плохо получилось. Похоже, я все же поднял ей настроение.

– Я передам вам все… через пару дней. Только я еще хотела кое-что узнать, – она замялась. – Даже не знаю… Можно ли узнать у вашего знакомого, каким путем эта картина попала к нему. Дело в том, что мне сообщили, что наше имение сгорело. А тут картина…

– Я понял. Постараюсь узнать, но ничего не обещаю. Теперь мне можно задать вам пару вопросов?

Лицо графини вновь стало напряженным и сердитым. В следующую секунду я поднял ладони вверх, показывая своим жестом, что сдаюсь на милость победителя:

– Всё. Всё, госпожа графиня. Понял. Никаких вопросов. Разрешите мне откланяться.

Ее лицо как-то разом изменилось, словно она срочно сбросила надоевшую ей маску, и приняло виноватое выражение:

– Извините меня. Вы для меня так много сделали, а я…

– Ничего страшного не произошло. Сделаем так. Вы оставьте список у вашего дворецкого, а я на днях загляну и заберу. Договорились?

Мой простой вопрос, к моему удивлению, снова заставил ее заколебаться.

«И о чем тут думать?»

На мой мысленный вопрос спустя несколько секунд я получил ответ:

– Так будет неправильно. Я передам его вам сама. До свидания, господин Бурш.

– До свидания, ясновельможная пани, – попрощался я с ней по-польски.

Разворачиваясь, чтобы уйти, я еще успел заметить, как широко раскрылись от удивления ее большие серые глаза.

ГЛАВА 10

До конца войны оставалось чуть больше четырех месяцев. С большим интересом я следил в прессе за успехами наших войск, хотя швейцарцы даже в газетах старались придерживаться нейтралитета, выдерживая ровный тон статей. Читая новости с фронтов, нередко вспоминал о своих друзьях-приятелях. Они были единственной ниточкой, которая связывала меня со Страной Советов.

«Как там Сашка Воровский с Костиком? Живы ли ребята?» – так думал я каждый раз, вспоминая их, но заботы быстро вытесняли подобные мысли из головы.

Несмотря на солидное прикрытие и налаженность дела, проблемы существовали, правда, только чисто технического характера, поэтому быстро разрешались, кроме одной, которая называлась штандартенфюрером СС Вильгельмом Модлицем. Дело в том, что с появлением на границах Рейха советских войск среди германского народа все больше нарастала атмосфера панического страха. Запуганные пропагандой, подтачиваемые изнутри страхом, что им придется расплачиваться за все то, что они творили во время войны, немцы теперь всюду видели врагов. Доносы потекли полноводной рекой, заставляя все быстрее крутить кровавые жернова гестапо и СД, которые перемалывали врагов Рейха. Именно теперь, когда надо было проявлять крайнюю осторожность и осмотрительность, Модлиц набирался храбрости в алкоголе, при этом совершая совершенно необдуманные поступки. Он стал вкладывать в наши «посылки» такие предметы искусства, о которых раньше думать боялся. За короткое время через мои руки прошла богатейшая коллекция миниатюр шестнадцатого века, ряд картин голландских и фламандских художников семнадцатого-восемнадцатого, несколько широко известных полотен французских и испанских живописцев, много других антикварных вещей. На мои многочисленные уговоры проявлять крайнюю осторожность он никак не реагировал, и тогда я его избил. После этого случая не видел его три дня, но когда мы встретились снова, Вилли снова был пьян. Он сразу потребовал от меня извинений, но стоило мне пообещать, что я сначала изобью его до полусмерти, а затем плюну на все и уеду обратно в Швейцарию, он испугался и сказал, что с пьянством завязывает. Я ему не поверил. Если бы Модлиц смог взять себя в руки, то мы, по моим подсчетам, могли бы еще поработать месяц-полтора, то есть до того времени, когда советские войска перейдут границу Германии. Я смутно помнил, что крупное наступление начнется где-то в конце января или начале февраля 1945 года. Как оно разворачивалось и с какой скоростью мне было неизвестно, поэтому был шанс оказаться в зоне военных действий. Зачем мне нужен лишний риск? В принципе, я достиг, чего хотел, тем более что за последнее время на моей «карте сокровищ» появились еще две отметки. Все это я обдумал не один раз и решил, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе. Правда, жалко было сворачивать отлаженное дело, и поэтому решил не сразу рубить концы, а поработать еще пару недель. В связи с концом нашего делового сотрудничества мне следовало решить, как поступить с Вилли Модлицем. Самый надежный и простой способ предполагал убить его по окончании дела и тем самым обрубить за собой все концы. Этот вариант появился не только из чисто практических соображений, но и из-за того, что он мне прилично помотал нервы за последнее время. Все же я его отбросил, так как, несмотря на то что Модлиц сейчас представлял собой мину с часовым механизмом, которая могла взорваться в любой момент, все эти месяцы он тянул один всю основную работу.

«Надо дать ему шанс», – наконец, после долгих раздумий решил я.

– Говорю только один раз. Еще раз почую от тебя запах алкоголя – сделаю инвалидом. Это первое. Теперь второе. Я решил завершить нашу работу. Две недели максимум, и всё!

– Что-то случилось, Алекс?! Говори! Не трави душу! – он мгновенно протрезвел, а в его голосе просто заплескался страх.

– Я решил, что две недели ты еще продержишься, а там делай что хочешь!

– Алекс, я же тебе только что пообещал…

– В который раз? В десятый?!

– Погоди! Я все понял! Больше не буду пить. Веришь?! – я ухмыльнулся. – Прошу тебя! Давай хотя бы еще месяц поработаем! Я поясню! Мне дали допуск к спецфондам. Ты не представляешь, что это значит! Там хранятся произведения искусства мирового значения! Мы озолотимся! Мы…

– Ты что?! С ума сошел?! И думать не смей!

– Я обещаю тебе, что буду предельно осторожным! Клянусь!

– Попробую поверить, но в спецфонд не лезь.

Я ему говорил и сам видел, что тот меня практически не слушает. По его лихорадочно блестящим глазам, по возбужденному состоянию было видно, что он уже завтра засунет обе руки в специальный фонд. Я не мог его контролировать, что меня несколько бесило.

«Может, действительно уехать прямо сейчас? Он, похоже, уже не контролирует себя. Капнет кто-нибудь из его сотрудников, и всё! Ведь у этого придурка все на виду. Внаглую гребет».

– Алекс, ты что-то слышал? Так скажи!

– Извини. Отвлекся. Ты о чем?

– О наступлении красных. Ты что-то слышал?! Они войдут в Германию?! – при этом Модлиц не удержался и бросил быстрый взгляд по сторонам. Я усмехнулся про себя: совсем немцев запугали. Даже штандартенфюрера СС.

– Ты что, веришь в то, что русские солдаты остановятся на границе и дальше не пойдут?

– Нет, конечно. Вот только ходят слухи, что кое-кто хочет договориться с янки, – тихо, почти шепотом, произнес штандартенфюрер СС. – Если там, наверху, сумеют достичь соглашения, то красным комиссарам будет не до нас.

– Не будь дураком, Вилли. Когда разъяренный русский медведь встает на дыбы, остается только одно: бежать, причем как можно быстрее и дальше. Тот, кто первый это поймет, имеет шанс остаться в живых.

– Мой бог! Неужели все так плохо, Алекс? – Вилли, оторви голову от своих накладных и экспертиз, а потом посмотри вокруг! Что ты видишь?

– Но фюрер обещал народу… – но сразу умолк, увидел мой небрежно-презрительный жест.

В глубине души он и сам знал, что это пустые обещания, но при этом боялся признаться самому себе. Сейчас в его жизни был один-единственный человек, которого он боялся и в то же время доверял. Я был для него той самой соломинкой, которая поможет ему выползти из топкого болота. Ведь, несмотря на звание штандартенфюрера СС, Модлиц так и не сумел стать настоящим полубогом, попирающим сапогами покоренные народы, как и прежде оставаясь в глубине души ученым-искусствоведом. Вот и сейчас его истинная суть, которую он тщательно скрывал за черным мундиром эсэсовца, вылезла наружу: страх обывателя, неуверенность кабинетного ученого, растерянность обычного человека.

– Неужели это всё? Конец всему?!

– Хватить страдать. Я тебя предупредил.

– Тогда я… Я уйду с тобой!

– Уверен?

– Да! Но если честно… Не знаю. Сам до конца не уверен. Страшно, Алекс. Если я попадусь…

Я постарался придать своему лицу как можно более мягкое и доброжелательное выражение. Мне нужно было его хоть как-то подбодрить, чтобы он окончательно не расклеился.

– Вилли, о чем ты говоришь! Все будет нормально. Да и чего тебе бояться? Документы для тебя готовы. В банке у тебя приличный счет в швейцарских франках. Твоя коллекция переправлена и ждет тебя на новой родине. Да и еще деньги будут! Так что живи и радуйся жизни!

Штурмбанфюрер СС слабо улыбнулся.

– Надеюсь, что так и будет.

«Еще пару месяцев, и крысы толпами побегут с тонущего корабля, а ты будешь только первой из них».

Не знаю, что Модлиц увидел в моем взгляде, но вдруг в нем снова появился страх.

– Алекс, ты же не предашь меня?

– Нет, – ответил я, вложив как можно больше уверенности в голосе. – И как ты мог такое подумать?

Хотя мысли у меня такие были. Врать не буду. Но только мысли.

– Извини, Алекс. Даже не знаю, откуда она взялась, – он нервно передернул плечами. – Просто приступ какого-то непонятного страха.

– С завтрашнего дня никакого риска. Вилли, ты меня понимаешь?

– Да понимаю я, понимаю, – недовольно проворчал искусствовед.

На следующий день я встретился с графиней. Она меня приняла холодно, но вежливо.

– Могу я вам предложить кофе?

– Если из цикория, то лучше не надо.

– Нет, – на ее красивом лице появилась бледная улыбка. – Самый настоящий бразильский кофе.

– В таком случае с удовольствием. Кстати, я пришел к вам не с пустыми руками, – с этими словами я открыл портфель, из которого достал бутылку шоколадного ликера и коробку шоколадных конфет. Поставив все на стол, виновато улыбнулся, после чего добавил:

– От всего сердца. Надеюсь, что не нарушил этим какого-нибудь параграфа дворянского этикета.

Вдруг она улыбнулась, и мне вдруг показалось, что из-под маски надменности и высокомерия выглянул совсем другой человек, с теплым и застенчивым взглядом.

– Не нарушили, – сказала и сразу помрачнела. – Хотя бы потому, что подобное нарушение было бы самым ничтожным после того, что уже произошло в моей жизни.

Мне не понравились ни ее слова, ни ее настроение, и я решил перевести наш разговор на нейтральную тему:

– С вашего разрешения, госпожа графиня, я открою ликер?

Молодая женщина как-то неуверенно посмотрела на меня, а потом сказала:

– Даже не знаю.

Теперь пришла моя очередь растеряться.

«Странная какая-то женщина. Настроение каждую секунду меняется. Теперь вот…»

– А, давайте! – вдруг с какой-то лихостью заявила графиня, перебив мои мысли. – Аннет!

На ее голос спустя пару минут в гостиную вошла горничная.

– Принеси коньяк, сыр, кофе. Я жду, – в ее голосе снова появилась властность.

– Слушаюсь, госпожа графиня.

Спустя десять минут мы уже сидели за накрытым столом. Я налил ей ликеру, себе – коньяк.

– За прекрасных дам! – провозгласил я и опрокинул в рот рюмку.

Она кивнула, отпила половину, прислушалась к ощущениям, потом допила.

– Неожиданно приятный вкус.

Всю ту свою жизнь, даже будучи в юношеском возрасте, я всегда относился к женщинам с сугубо практической стороны. Нет, увлечения были, но все они проходили быстро, без налета романтики. Вот и сейчас ее изящная красота возбуждала меня, как мужчину, но если говорить честно, в этот момент меня в равных долях интересовала как хозяйка дома, так и ее коллекция.

«Интересно, что она собирается делать со своей коллекцией?»

Разговор первое время шел пустой и неопределенный. Говорили о перебоях с горячей водой, о том, как трудно сейчас достать хорошие продукты, потом я заинтересовал ее своими рассказами о разных странах.

– Вы такой молодой, а столько уже видели!

– Какой же я молодой, когда мне уже двадцать два года стукнуло! Лучшая часть жизни позади!

– Тогда я уже совсем старушка, так как старше вас на целых полгода!

После трех рюмок ликера она раскраснелась, оживилась, повеселела и повела себя уже не как взрослая женщина, а как большой ребенок. Нет, это было не кокетство взрослой женщины, а игривость девочки-подростка, но стоило мне взглянуть на глубокий вырез ее высокой груди или пройтись глазами по крутым бедрам, как голова сразу начинала наполняться грешными мыслями. Стоило ей заметить мои совсем не платонические взгляды, как она смутилась и покраснела. Только сейчас я подумал о том, что все до этого было маской высокомерия, за которой та скрывает свое настоящее лицо.

«Так кто ты, госпожа графиня?»

Наш оживленный разговор как-то неожиданно прервался, и чтобы больше не смущать хозяйку дома, я перевел разговор на тему искусства, потом попросил показать коллекцию её покойного мужа. Осматривая картины, слегка намекнул, что мог бы поспособствовать ей с реализацией этих произведений искусства, но она словно пропустила мои слова мимо ушей. Вечер подошел к концу. Я уже собирался откланяться, как вдруг неожиданно для себя спросил:

– Что вы собираетесь делать, когда сюда придут русские солдаты?

Она растерянно посмотрела на меня и тихо сказала:

– Не знаю. И очень этого боюсь.

– Вы молоды и красивы. Возможно, богаты. Так почему бы вам не уехать прямо сейчас?

Ее глаза наполнились слезами.

– Я не знаю… куда ехать. Меня нигде не ждут.

– Извините меня, госпожа графиня, за то, что вызвал у вас печальные воспоминания. Мне искренне жаль вас, поверьте, но вам надо решить, как жить дальше. Спасибо за гостеприимство. Я пойду.

– Погодите! Вот список.

– Глядя на вас, я совсем забыл, зачем приходил.

По губам молодой женщины скользнула застенчивая и легкая улыбка. Маска была окончательно сброшена.

– До свидания, господин Бурш.

Вероятность того, что я достану картину из этого списка, была близка к нулю, но мне почему-то хотелось снова увидеться с этой девочкой-женщиной. Чем-то она меня задела, и дело было не в ее женской красоте.

После очередной поездки к границе с грузом я вернулся домой. Несмотря на то что внешних признаков опасности не было, меня охватило непонятное чувство беспокойства.

«Может, уже параноиком становлюсь. Ведь уже полгода, как тут кручусь. Нервы, однако».

Придя на съемную квартиру, заварил себе крепкого чая с лимоном, затем налил в бокал коньяку, но пить его не стал, а попытался проанализировать свои чувства. Интуиция меня редко подводила, но в каком направлении меня может поджидать опасность, она подсказать не могла. В гестапо и СД работали профессионалы, и если их заинтересовала моя личность, то вполне возможно, что за мной ведется слежка. Правда, мой опыт и звериное чутье ничего мне об этом пока не говорили. Оставался Вильгельм.

«Может, бросить все к чертовой матери?» – в очередной раз пришла мысль, но ее сразу оборвал пронзительный телефонный звонок. Бросил взгляд на часы. Девять часов вечера. Резко подскочило чувство тревоги.

«Гестапо звонит в дверь, а не по телефону», – попробовал я себя подбодрить.

Поднял телефонную трубку.

– Да.

– Квартира господина Бурша? – осведомился незнакомый мужской голос.

– Я вас слушаю.

– Госпожа графиня приглашает вас завтра вечером к себе. Какое время вас устроит?

– М-м-м… В 19 часов. Если можно.

– Я передам госпоже графине. До свидания, господин Бурш.

Положив трубку, я залпом выпил коньяк, после чего сел за стол и стал прихлебывать чай, думая о новой встрече с графиней. Ее приглашение не застало меня врасплох, так как уже в последнюю нашу встречу я почувствовал к себе интерес.

«Что тут скажешь. Природа. Женщине нужен мужчина».

С утра до обеда следующего дня занимался делами, после чего принялся приводить себя в порядок. Сходил в парикмахерскую, потом принял ванну, а затем приготовил и упаковал подарки. В эту нашу встречу с Карлом он передал мне набор продуктов, присланный из Швейцарии, так что мне было чем порадовать графиню. Вино, чай, печенье в красивой подарочной упаковке. В эту встречу мы разговаривали, как уже хорошо знакомые люди, шутили и смеялись. Чувствовалось, что она была рада моему приходу. Вот только один вопрос оказался для меня неожиданным:

– А где вы родились, господин Бурш?

При этом неожиданном вопросе я чуть не подавился ломтиком сыра, которым закусывал коньяк.

– Почему вас это интересует, госпожа графиня?

– Извините меня, – неожиданно смутилась та. – Это был бестактный вопрос. Еще раз извините.

– Ваша догадка не лишена основания. Я только последнее время живу в Швейцарии.

– Знаете, вы совершенно не похожи на немца или швейцарца, и уж тем более на торговца антиквариатом.

– С чего вы сделали такой вывод?

– У вас нет хитроумной убедительности, скрытой под слоем лести, которая есть у прожженного дельца. Когда вы пришли в первый раз, то тогда вас интересовали картины. Теперь, мне так кажется, вас интересую я.

– Ваша прямота мне нравится, госпожа графиня. Поэтому тоже скажу прямо: вы мне очень нравитесь.

Молодая женщина потупила глаза, а ее щечки покрыл густой румянец.

– Вы были военным?

– Был. Есть. И буду.

– У меня отец был военным, поэтому я это… как бы чувствую в мужчинах. Мне трудно выразить это словами… Про таких, как вы, мой отец говорил: их ни согнуть, ни сломать невозможно.

– А где теперь ваш отец?

По ее лицу пробежала тень.

– Он умер.

– Несмотря на вашу молодость, вы, похоже, пережили много горя, госпожа графиня. После чего решили спрятаться от людей, надев маску высокомерия и неприступности.

Она посмотрела на меня открыто и в то же время внимательно.

– Маску? Не знаю. Может быть.

– Маски удобны, они позволяют защитить душу от уколов совести и жалости, при этом дают возможность жить так, как тебе хочется. Вот только со временем они становятся частью нашей сущности, подменяя собой то хорошее, честное и искреннее, что изначально было заложено в нас, – я посмотрел, как мрачнеет лицо графини, и решил, что меня не туда занесло. – Извините меня, ради бога! Это просто мои измышления…

– Нет-нет. Вы все правильно сказали. Вот только если вы сумели увидеть, значит, не так хороша моя маска, – с какой-то легкой печалью произнесла молодая женщина.

– Может, ради меня вы ее чуть-чуть приподняли?

Мой завуалированный вопрос должен был дать ответ, который позволил бы узнать основную причину моего приглашения в гости.

– А давайте еще выпьем! – резко и неожиданно ушла от ответа графиня.

– Давайте выпьем за наше более тесное знакомство! – мой тост прозвучал двусмысленно. Она это поняла, потому что лицо ее еще больше покраснело, но при этом она не отвела своего взгляда.

В эту ночь я понял только одно: ей очень хотелось человеческого тепла, ласки и сочувствия, наверно поэтому мы любили друг друга неистово, пылко, самозабвенно. В женщине не было ни малейшего изъяна, но вместе с тем присутствовала одна странность. Молодая женщина просто фонтанировала страстью, при этом имея детское понятие о любовных играх.

Возвращаясь рано утром домой, я чувствовал себя, как мальчишка, который в первый раз в жизни добился своего от подружки и стал мужчиной. Это было странно. Дело в том, что в прошлой жизни я прошел мимо чувства под названием любовь. Да, у меня была жена, но мы встретились с ней как уже два взрослых, сформировавшихся человека и стали жить вместе. Любви не было, а только уважение и понимание друг друга. С графиней у меня было совсем другое. Наверно, мое отношение к ней можно было назвать чувством, вот только в этом до конца я сам не был уверен.

История ее замужества, которую она мне рассказала, была проста и печальна. Она вышла замуж за немецкого генерала, который был намного старше нее, только для того, чтобы спасти отца, попавшего в плен. Он был одним из немногих польских военных, которые отважились дать бой немецким оккупантам. Ее муж сдержал слово, и спустя пять месяцев ее отца отпустили. Она увиделась с ним перед отъездом в Германию и пришла в ужас. Ее некогда подтянутый, молодцеватый отец выглядел истощенным, больным стариком. С болью в сердце она оставила его на попечении их дальней родственницы, а спустя полгода получила письмо: ее отец умер. Тогда она просто замкнулась в себе, отгородившись от ненавистного ей Рейха. Ей повезло, что спустя год противного ей мужа убили где-то во Франции.

После нескольких лет затворничества графиня Анастасия Мазовецкая вдруг неожиданно почувствовала, что человек, который неожиданно ворвался в ее жизнь, ей нравится, а чуть позже поняла, что он для нее стал кем-то более значимым, чем просто любовником. Потерявшаяся в чужой и ненавистной ей стране женщина вдруг поняла, что нашла родного ей человека, который своим внутренним содержанием напоминал отца, и теперь ей было страшно его потерять. Несмотря на этот страх, она старалась держать себя в руках. Ей это удалось. Ее любовь ко мне была спокойной и ненавязчивой, она ничего от меня не требовала, а только хотела быть рядом. Я это не сразу понял, как и то, что и меня тянет к ней, но стоило мне разобраться в себе, как при очередной нашей встрече я предложил ей уехать со мной.

– Я хочу, чтобы ты уехала в Швейцарию, причем в ближайшее время.

– Хорошо, Алекс. Когда нужно будет ехать?

– Как соберешься. Что ты собираешься с собой брать?

– Моего тут ничего нет, за исключением картины матери, Алекс, – тон, какими были сказаны слова, и твердый взгляд говорили о том, что она не уступит.

Я уже успел убедиться за эти пару недель, что ласковая и нежная кошечка, когда надо, умела превращаться в тигрицу, становясь сильной, независимой и прямой в своих суждениях женщиной. Как это в ней сочеталось, я никак не мог понять.

– Как скажешь, Настя.

На следующий день я отвез очередную партию груза и договорился с Карлом, чтобы тот все решил с переходом границы моей хорошей знакомой. По возвращении в Берлин я назвал Гансу, водителю машины, адрес, который находился в двух кварталах от дома графини. Выйдя из машины, втянул в себя воздух и тут же, скривившись, закашлялся. В столице было очень плохо с топливом и в ход шло любое горючее и низкие сорта угля, поэтому городской воздух представлял собой взвесь гари, окалины, выхлопных газов, которые царапали глотку и затрудняли дыхание. Подняв воротник пальто, я пошел по улице. Везде были видны следы бомбежек. Огромный город чуть ли не каждую ночь вздрагивал от ударов авиации Советской армии и союзников. Дойдя до перекрестка, автоматически бросил взгляд на группу истощенных людей, которые разбирали завал на соседней стороне улицы. Пленных охраняли два пожилых солдата, вооруженные винтовками. Разбитые витрины и окна домов темными провалами пустых глазниц уныло смотрели на улицы, правда часть из них была скрыта фанерными щитами с изречениями Гитлера, призывавшими бороться до полной победы. При виде одного из таких плакатов не удержавшись, усмехнулся. Прикрепленный к фасаду разрушенного дома плакат гласил: «Мы приветствуем первого строителя Германии – Адольфа Гитлера». Прошел мимо газетного киоска, на стенах которого висели различные рекламы и объявления, обложки журналов с полуобнаженными девицами и солдатами, а также большой плакат, на котором изображен человек в темных очках и шляпе, с поднятым воротником пальто, поднесший палец ко рту. Обогнув киоск, завернул за угол и увидел, что напротив ее дома стоит большая черная машина.

«Поклонник?» – мелькнула у меня сразу мысль, но сразу отпала, так как в следующую секунду дверь особняка распахнулась, и на пороге показался тип в кожаном пальто, который бросил внимательный взгляд по сторонам. С его появлением взревел мотор автомобиля. Моя интуиция взревела дурным голосом, забив тревогу. Пока мозг прокручивал в голове еще не совсем понятную ситуацию, тело уже начало подготовку к схватке. Рука автоматически выхватила пистолет из подмышечной кобуры, а пальцы тут же привычно накрутили на ствол глушитель. Мои манипуляции никто не заметил, хотя сумерки еще только надвигались, но людей на улице было совсем мало, так как мокрый снег, выпавший пару часов назад, превратил землю в грязное месиво. Берлинцы, как мужчины, так и женщины, больше не смотрели по сторонам, как было раньше, а торопливо шли по своим делам с хмурыми и напряженными лицами, старательно закрыв их от сырого и холодного ветра поднятыми воротниками. Город больше не радовал их, а наоборот – пугал руинами, черными провалами разбитых окон и воронками от бомб. У меня еще теплились надежды, что это, возможно, телохранитель сановитого гостя, заехавшего на чай, и теперь он собирается уезжать, поэтому я только расстегнул пальто и спрятал руку с оружием под полу, застыв в ожидании, но стоило на пороге своего дома показаться Насте, как я увидел бледное и растерянное лицо молодой женщины. Оно мне все сказало и все решило. Я вышел из-за угла и пошел к машине. Следом за ее спиной в проеме дверей показалась мощная фигура второго охранника. Оба гестаповца видели меня, но привыкшие к безнаказанности и окружавшему их страху, потеряли звериный нюх на опасность. Голова вдруг стала пуста, эмоции и мысли куда-то испарились, оставив внутри меня только боевые рефлексы, отточенные десятками лет участия в самых различных войнах. Пока гестаповцы пытались понять про себя, что за человек идет в их сторону, я успел приблизиться, остановиться и начать стрелять. Первым получил пулю в переносицу здоровяк, идущий за спиной Насти, так как если бы ему удалось укрыться за спиной пленницы, то моя операция по ее освобождению могла сразу считаться проваленной. Верзила еще только начал падать назад, как ствол моего пистолета уже совместился с головой второго агента гестапо. Он уже выхватил пистолет, когда я нажал на спусковой крючок. Только когда его голова резко дернулась вбок и он стал заваливаться, вскрикнула Настя. Следующие два выстрела я сделал в фигуру водителя. Несколько прохожих, находившиеся в этот момент на улице, бросились врассыпную, как только сообразили, что негромкие хлопки и падающие фигуры людей взаимосвязаны. Графиня, так и не сделав ни одного движения, все так же продолжала стоять, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Идем быстрее!

Мой окрик словно сорвал ее с места, и только тогда, обежав вокруг машины, она бросилась ко мне. Схватив ее за руку, я почти потащил ее за собой. Она ничего не говорила, шумно дышала, и только спустя несколько минут, когда мы скрылись за углом ближайшего дома, всхлипнула и тихо заплакала.

– Все кончилось. Успокойся.

– Я уже с жизнью попрощалась. Мне было так страшно, я даже не знаю… как сказать. Я молила Бога, чтобы он мне помог, и тот прислал тебя на помощь.

Я хмыкнул. Много кем я был, но никогда не играл роли посланца божьего.

– Зачем приходили?

– Я даже толком не поняла, но с самого начала они интересовались тобой, Алекс. Что ты сделал?

– Об этом потом. Нам надо уезжать из Берлина. Только сделаем это чуть позже, так как мне сначала надо кое-что проверить. Теперь идем, и пока, пожалуйста, помолчи.

Сейчас мы шли на мою запасную квартиру, которую я снял три месяца тому назад. Я, как зверь, умел путать следы и рыть запасные выходы, а мой боевой опыт только подтверждал правильность такой тактики. Моя запасная нора находилась в трех кварталах от основной квартиры. В ней находился запасной пистолет с двумя обоймами, новые документы на имя торговца недвижимостью, жителя Бремена Лео Баумгольца, кое-какая одежда и запас еды на три-четыре дня. Я специально выбрал длинный и извилистый путь, который вел через развалины и проходные дворы, чтобы быть в точности уверенным, что за нами нет слежки. Войдя в квартиру, провел Настю в гостиную, где молодая женщина упала в кресло и заплакала навзрыд, вытирая слезы обеими руками, словно маленький ребенок. Какое-то время я стоял рядом с ней и гладил ее по голове, а потом сказал:

– Извини, но мне надо идти. Я буду…

– Нет! Я пойду с тобой! Я одна не останусь!

– Спорить не будем. Сиди здесь. Скоро буду.

Мне нужно было выяснить окончательно, что произошло. У меня не оставалось сомнений, что штандартенфюрера СС Модлица взяло гестапо, так как только он знал, что я был знаком с графиней. Я как-то обмолвился об этом в разговоре с ним несколькими словами, еще не зная, что между мной и Анастасией возникнут отношения. Но был еще один вариант. Нас мог сдать водитель Модлица. Ганс. Думая о сложившейся ситуации, я мысленно порадовался своей предусмотрительности: ни Модлиц, ни водитель лично не знали Карла.

Подойдя к телефонному автомату, огляделся по сторонам. Город словно вымер. Ни людей на улицах, ни полоски света в окнах. Советская авиация и союзники давно уже приучили немцев соблюдать светомаскировку. Да и погода не благоприятствовала прогулкам. Снова пошел мокрый снег. Зайдя в будку, я набрал номер. Спустя минуту я услышал в трубке голос Вилли.

– Алло?

– Привет, Вилли. Почему ты сегодня трезвый?

– Я… Э-э… Заболел, Алекс. Голова болит. Наверно, температура.

– Эта болезнь легко лечится, Модлиц. Пулей в голову.

Он сорвался. У меня и сомнений не было, что это произойдет.

– Это ты, Бурш! Ты, сволочь, во всем виноват! Ты меня в это дело втянул! Чтоб ты… – его тон мгновенно изменился, стал визгливым и истерическим, но уже в следующее мгновение оборвался, и в трубке зазвучал новый голос:

– Бурш, тебе никуда не деться! Лучше…

– Пока 3:0 в мою пользу, – с этими словами я повесил трубку и вышел из телефонной будки.

Всю дорогу до квартиры я думал, что делать. Вот только в голову пока ничего не приходило, так как все наброски планов отхода касались только меня самого. Стоило мне переступить порог квартиры, как Настя бросилась мне на шею.

– Я так боялась!

– Чего? Скоро мы уедем, и ты все забудешь, как страшный сон.

Она подняла на меня большие серые глаза и прямо спросила:

– Ты стрелял тогда. Почти в меня. Не боялся, что можешь попасть в меня?

– Нет. Я хорошо стреляю. Ты хочешь есть?

– Не знаю. Наверно… все-таки хочу. Где у тебя лежат продукты?

Ужин был скромный, состоящий только из нескольких банок мясных консервов и чая с сухарями. После чего мы легли спать. Несмотря на сумасшедший день, Настя, в отличие от меня, скоро заснула. Мне же еще нужно было решить проблему. Каким-то образом уехать из Берлина и при этом надеяться, что гестаповцы не сразу выйдут на Карла. Что выезды из города уже перекрыты, у меня не было сомнений.

«Значит, мне нужна машина с пропуском, которую знают и не будут задерживать на блокпостах. Хм. Если?..»

Идея, пришедшая в голову, была из разряда сумасшедших, и, наверно, поэтому я ее не отбросил сразу. Именно такие, несмотря на их внешнее безумие, давали неплохие шансы на выживание. Особенно если все хорошо продумать. Впрочем, тут мне надо было больше рассчитывать на удачу. Главным в моем плане было то, что никому из гестаповцев не придет в голову подобная безумная мысль.

Мне был известно, что у Ганса, водителя автомобиля, с которым я постоянно ездил, была своего рода традиция. Когда он выезжал из гаража, то первым делом заезжал в кафе, где покупал одно пирожное, которое съедал с большим удовольствием во время одной из наших остановок. Что тут скажешь! Совсем еще мальчишка, восемнадцати с половиной лет от роду. Гестапо будет допрашивать всех, кто работал в связке с Модлицем, а значит, в первую очередь Ганса. Так что водитель сейчас в застенке или… продолжает работать. Второй вариант был мне особенно интересен.

Около девяти утра я подошел к кафе. Новые документы и новый облик (очки, усы и нелепая шляпа) делали меня на какое-то время «невидимкой». Идя по улице, я сейчас думал не о патрулях, а о том, приедет Ганс или не нет? Минуты тянулись медленно. Три минуты. Пять минут. Неужели все… Как вдруг из-за угла вынырнул знакомый черный автомобиль и затормозил рядом с кафе. Шофер вышел. Да, это был Ганс. Он скользнул взглядом по сутулому горожанину в очках, старом, выцветшем пальто и нелепой шляпе. Пройдя в десяти метрах от меня, вошел в кафе, а спустя какое-то время вышел, держа в руке аккуратно завернутый пакетик. Не успел он сесть, как я, рванув дверцу, оказался на заднем сиденье за его спиной, а еще через секунду ствол пистолета ткнулся ему в шею. Он замер, боясь вздохнуть.

– Как жизнь, Ганс?

– Это… вы, господин Бурш? – чуть ли не заикаясь, спросил меня шофер.

– Я. Куда собирался ехать?

– Мне нужно заехать за господином штандартенфюрером СС Шпеером. Прямо сейчас. Меня к нему прикомандировали, потому что…

– Я не отниму у тебя много времени. Ты отвезешь меня в одно место, а затем можешь быть свободен. Не бойся, я тебе ничего плохого не хочу, потому что знаю: это Модлиц меня предал.

Звучало это по-детски, но парню было восемнадцать лет и ему очень хотелось жить, а значит, верить в мои слова.

«И как я эту гниду вовремя не распознал?»

– Спасибо за доверие, господин Бурш. Я вас не выдам.

– Я знал, что тебе можно доверять, Ганс. Вот адрес…

Спустя полчаса, оставив труп шофера в развалинах, я подрулил к своей тайной квартире, где забрал Настю. Спустя какое-то время мы без задержки пересекли черту города и помчались по направлению к швейцарской границе. На половине дороги я бросил машину, и мы пересели на поезд, чтобы снова сойти на станции, но уже перед самой границей. Мое внеплановое появление, к тому же вместе с женщиной, стало неожиданностью для Карла. Впрочем, это никак не сказалось на его деловых способностях, он тут же договорился с контрабандистами, и уже спустя сутки мы уже были в Швейцарии. Распрощавшись с проводником, мы вышли на дорогу, где нас ожидал автомобиль, за рулем которого сидел Вальтер.

– Вот и все, милая. Все твои страхи кончились.

Ничего не говоря, Настя спрятала свое лицо у меня на груди и тихо сказала:

– Алекс, ты даже не представляешь, как мне было все это время страшно.

Всю дорогу до Берна она сидела, тесно прижавшись ко мне и держа меня за руку. Всю следующую неделю мы наслаждались каждой минутой неспешной, спокойной жизни, как только могут воспринимать ее люди, недавно избежавшие смертельной опасности.

Гуляли, ходили по магазинам, покупая женские вещи, так как у Насти, кроме одежды, что на ней, совсем ничего не было. Спустя пару дней ко мне пришел Карл, который, в отличие от нас, уехал поездом, через сутки после нашего перехода. Он рассказал, что спустя несколько часов после нашего ухода прибыли гестаповцы, которые явно шли по нашим следам.

В конце недели неожиданно приехал барон. Случайно узнав о печальной судьбе Модлица, он сразу приехал узнать обо мне.

– Я очень рад, Алекс, что тебе удалось бежать.

– А я как рад, Арнольд!

Он засмеялся. После чего его лицо приняло печальное выражение, и он рассказал мне о том, что узнал о судьбе Вильгельма Модлица. Как ему сказали, бывший штандартенфюрер СС после ряда допросов сознался во всех своих преступлениях и был повешен в тюрьме.

– Жаль, что все так для него закончилось. В общем, он неплохим человеком был…

– Был, Арнольд, а нам жить дальше.

– Да-да. И все же… Ладно. Не будем о грустном. Кстати, у него очень неплохая коллекция была собрана. Жаль, если она пропала.

– Она здесь. Мы в свое время перевезли ее в Швейцарию.

– Так ты теперь его наследник. Поздравляю!

Когда Арнольд уехал, я сделал для Вилли то единственное, что было в моих силах. Пошел в католическую церковь и заплатил там деньги за то, чтобы там до конца года упоминали его в молитвах «за упокой».

Мне было даже как-то странно, но меня тянуло к Анастасии. Мы почти все время проводили вместе. Гуляли, ходили на выставки, на спектакли, ужинали в хороших ресторанах.

Как-то утром я проснулся, и первое, что увидел, это были большие серые глаза Анастасии, которые прямо светились нежностью и любовью.

– Доброе утро, моя графиня.

– Доброе утро, милый. Как тебе спалось?

– Как в раю, мой ангел.

– Какие у тебя на сегодня дела?

– Надо будет сделать кое-какие перестановки в магазине. Думаю, это займет пару часов.

– У тебя будет время пройтись со мной по магазинам?

– Найду.

Обедать мы пошли в ресторан. Бульон с бриошами, эскалопы по-французски, а на десерт кофе с пирожными. Выйдя, мы не спеша пошли по улице, пока мой взгляд случайно не зацепился за вывеску «Ювелирный магазин». Не знаю, что на меня нашло, но я сказал:

– Давай зайдем.

Она посмотрела на меня с легким недоумением, затем пожала точеными плечами:

– Давай.

Войдя в магазин, остановились у витрины, где были выложены кольца. Продавец, мужчина в возрасте, умевший навскидку определять платежеспособность клиентов, сияя доброжелательной улыбкой, быстро подошел к нам.

– Что пожелаете?

Не обращая на него внимания, я обратился к графине:

– Настя, давай купим тебе колечко.

Она бросила на меня удивленный взгляд, потом провела глазами по витрине и ткнула пальчиком:

– Мне вот это нравится.

Продавец, улыбка которого стала еще шире, тут же открыл витрину и достал кольцо.

– Отличный выбор! У вас, госпожа, замечательный вкус! Бриллиант шестнадцать карат! Вот, пожалуйста, примерьте!

Я взял у него кольцо, затем надел его Насте на палец и по какому-то наитию, неожиданно для себя, сказал:

– Графиня Анастасия Мазовецкая, выходите за меня замуж.

Она вздрогнула, но уже в следующую секунду на ее щеках расцвел румянец, а в глазах заискрилась радость. Прошло несколько долгих для меня мгновений, пока она не произнесла:

– Я люблю тебя, Алекс.

Выйдя из ювелирного, мы сразу направились в сторону нашего дома, и, только один раз отклонившись от маршрута, зашли в магазин, где я купил две бутылки шампанского, а спустя неделю мы поженились. На радость Анастасии я взял ее девичью фамилию, тем самым безумно обрадовав ее, хотя в первую очередь исходил из чисто практических соображений. Во-первых, считал, что у моих будущих детей должна быть настоящая фамилия, а не фальшивая, а во-вторых, было не лишне еще раз замести за собой следы.

Свадебным подарком моей жене стал дом, купленный мною в пригороде Цюриха.

Хотя по жизни я был прагматиком и циником, не оставляющим ничего на волю случая, неожиданное признание в любви и последующая женитьба поставили меня перед фактом, что, оказывается, я все же был способен на безумные поступки.

Когда моя «медовая» неделя пролетела, я приступил к осуществлению второй половины своего плана, назначив встречу в одном из многочисленных кафе Цюрих своим «работникам». Вальтер, теперь мне было известно его настоящее имя – Отто Шульц, пришел первым. Свежевыбритый, благоухающий одеколоном, в модном пальто, он являл собой тип гангстера средней руки. Несмотря на то что он столько лет стоял на страже закона, тесное общение с криминальным миром наложило на его внешность свой отпечаток. Даже его флегматичный, немного сонный вид не мог прибавить его чертам лица той доброжелательности, которая свойственна горожанину и семьянину. Поздоровавшись, он заказал бокал пива и стал терпеливо ждать, что я скажу. После того как он соединился с семьей, я пару раз приходил к нему в гости на семейные ужины. Нетрудно было увидеть, что жена и дети его любят и они вместе очень счастливы.

Несмотря на то что их пути с Отто на какое-то время сошлись, швейцарец был его полной противоположностью. Вот и на встречу он пришел с помятым лицом и легким запахом перегара. В отличие от немца-семьянина, Карл не терял времени, предаваясь радостям жизни, тратя деньги на пьяные загулы и бордели. Карл был уголовником по жизни и смотрел на окружающий его мир только с точки зрения вора и контрабандиста. В отличие от Вальтера, с которым я собирался работать и дальше, это был ненадежный и подлый человек, поэтому рано или поздно я собирался с ним расстаться.

– Парни, у меня для вас новость. Как ее воспримете – дело ваше. Я иду добровольцем в американскую армию.

Оба моих сообщника быстро переглянулись, а затем снова уставились на меня, пытаясь понять по выражению моего лица, что это босс такое говорит. Шутка? Или он это всерьез?

– Это прикрытие для нового дела. Если все у нас получится, то мы сможем заработать хорошие деньги.

Карл посмотрел на Отто, который спокойно прихлебывал пиво, словно этот разговор его совсем не касался. Тогда он решил уточнить:

– Это то, чем мы до этого занимались?

– Все подробности – на месте.

– У меня нет желания идти на войну. Я слышал, что гитлеровцы недавно надрали задницу как американцам, так и англичанам. Нам точно не придется стрелять, Алекс?

– Не смеши. Как я могу такое обещать?

– Мне все это не нравится. Ты как, Отто?

Тот оторвался от пива и с усмешкой посмотрел на швейцарца.

– Ты что, трусишь?

– Нет, но умирать в свои молодые годы не собираюсь. Мне и тут неплохо. Думаю, остальное вы уже обсудите без меня. Я пойду.

– Запомни на будущее: лишнее сболтнешь – убью.

– Запомню.

Я проводил его взглядом, потом повернулся к немцу:

– Ты как?

Тот пожал широкими плечами:

– Я с тобой, Алекс.

ГЛАВА 11

Спустя три недели мы с Вальтером уже числились рядовыми в транспортной роте 7-й американской армии. Чтобы не попасть рядовым на фронт, а именно в то подразделение, которое мне было надо, пришлось кое-кому заплатить неплохие деньги. Одним из них, которому я дал взятку, был капитан Алек Карпентер, который стал нашим командиром. Это был человеком с бледным худощавым лицом, тонкими бесцветными губами и колючими глазами. До войны он служил в материально-техническом управлении военно-воздушных сил США, но попался на воровстве, и чтобы избежать тюрьмы, ему пришлось дать согласие отправиться на войну. Под стать ему был сержант Питер Браннел, который достал свое собственное начальство постоянными доносами. От него решили избавиться, и в результате тот оказался в Европе. За несколько месяцев совместной службы мне ни разу не удалось увидеть сержанта в хорошем настроении. Он был постоянно раздражен и всем недоволен. Из солдат нашего взвода я больше всех сошелся с капралом, механиком Томасом Мазетти, американцем во втором поколении. Это был разбитной, веселый парень с густой шевелюрой.

Чуть позже мне стало известно, что послужило второй (и основной) причиной нашего зачисления в автороту. Знание немецкого языка. Когда нам устроили своеобразный экзамен, меня в свою очередь удивил Отто, показавший довольно неплохое знание английского языка. Он объяснил это тем, что Гамбург, его родной город, являлся международным портом, где швартовались корабли со всего мира, а так как по службе ему приходилось часто иметь с иностранными моряками, то поневоле научился говорить.

– И сколько лет ты работал в полиции? – спросил я его.

– Семнадцать. Также могу качественно ругаться еще на четырех языках, – добавил он со смешком.

Через пару дней нас с Вальтером вызвал капитан и представил лейтенанту Джефу Питерсу, который являлся заместителем командира роты и одновременно снабженцем. С первых слов капитана я понял, что это те люди, которые мне нужны.

– Парни, я думаю, вы не против немножко подзаработать, – начал свою речь капитан, при этом бросив на нас с Шульцем внимательный взгляд: как мы отреагируем на его слова.

– Нам интересно, – согласился с его словами я.

– Тогда у меня к вам будет деловое предложение. Дело в том, что у нас есть то, что очень интересно немцам, а вам, парни, нужно будет искать то, что будет интересно нам. Вы знаете немецкий язык, а значит, будете посредниками в нашем бизнесе. Каждый из вас, кто будет участвовать в сделке, получит десять процентов. Говорю сразу: это честно. С вами будет ездить сержант Браннел. Нам интересны золото, женские украшения, различные старинные вещи из золота и серебра. Сержант в свое время работал в ювелирном магазине и неплохо разбирается в подобных побрякушках. Вы свою задачу поняли?

– Да, сэр!

Со временем мы узнали подоплеку этого бизнеса. Как оказалось, у лейтенанта Питерса родной дядя, имея высокий чин, сейчас сидел в управлении снабжения продовольствием американской армии, и как оно бывает у снабженцев, накопил некоторые излишки, которые был готов поменять на золото и драгоценности. Так как сам заниматься этим из осторожности не стал, то вместо этого решил возложить торговые операции на своего племянника.

Следующие два с половиной месяца, вплоть до 9 мая 1945 года, мне пришлось заниматься противной и унизительной для меня работой, но так как это было нужно для дела, я исправно выполнял то, что от меня требовали. Единственным плюсом было полное освобождение от дежурств, что не замедлило вызвать неприязнь со стороны солдат нашей роты, на что мне было, собственно говоря, плевать.

Наша рота располагалась примерно в двадцати километрах от зоны оккупации советских войск. На границе зон находился небольшой немецкий городок, где организовался рынок, на котором торговали все, у кого был товар. Мы с сержантом Браннелом постоянно ездили туда для ведения торговых операций. Я был водителем и переводчиком, а сержант занимался непосредственно оценкой товара и торговлей.

Остановив «виллис» в тридцати метрах от городской площади, рядом с ратушей, я остался в машине сторожить привезенный нами товар для обмена, а сержант привычно ввинтился в круговорот из торговцев и покупателей, воришек, нищих, проституток и вездесущей детворы. Немцы на этот воскресный рынок съезжались со всех окрестностей, чтобы обменять то, что представляло хоть какую-то ценность, на продукты. Если русское командование ответственно подошло к жизни местного населения, наладив горячее питание, организовывая комитеты местного самоуправления и налаживая производство, американцев заботили лишь их собственные интересы, предоставив немцам выкручиваться самим. Задачи американской администрации ограничивались лишь соблюдением комендантского часа и патрулированием местности, да военная полиция время от времени устраивала облавы на мародеров и бандитов. Вот и сейчас на другой стороне площади находился грузовик, рядом с которым стояло трое военных полицейских в белых шлемах с надписью МР (Military Police). Все они были крупными, плечистыми парнями с квадратными подбородками. Еще четверо «белых касок» сейчас ходили по рынку в поисках продавцов вещей, которые являлись имуществом американской армии. Бензин, медикаменты, консервы – составляли самые лакомые позиции в местной торговле. За них немцы в основном расплачивались золотыми украшениями или ценными старинными вещами, которые передавались в семье из поколения в поколение. При этом военная полиция делала вид, что в упор не видит сделок сержанта Баннера. Наверно, потому, что обычно перед самым отъездом (правда, не каждый раз) он благодарил сержанта Коннерса, который обычно возглавлял патруль военной полиции, двумя бутылками виски.

Помимо американской военной полиции здесь нередко можно было видеть патрули Советской армии и немцев, с белыми повязками на рукавах. Это были представители отряда местной самообороны, организованной советским комендантом.

Толпа шумела, галдела, спорила, ругалась. Из рук в руки переходили ручные часы, фонарики, фотоаппараты, одежда, обувь, консервы. Пожилая пара выложила перед собой на старой скатерти несколько фаянсовых фигурок и сервиз на шесть персон, рядом с ними стояла немка, торговавшая вышивкой, чуть подальше находился спекулянт, у которого на лотке лежало полтора десятка ручных часов. В данный момент он торговался с русским солдатом. В нескольких метрах от них два американских солдата, молодые парни, слушали музыкальную шкатулку, которую завел для них крепкий дедок с длинными седыми усами времен императора Вильгельма. При этом янки с радостным смехом тыкали пальцами в движущуюся фигурку балерины под испуганными взглядами старого немца, который явно боялся, что эти бравые парни из-за океана могут сломать его хрупкую вещь.

Облокотившись на капот машины, я лениво наблюдал за человеческим круговоротом, пока мое внимание не привлек молодой немец с жадным и наглым взглядом, который бросал на меня взгляды. Стоило ему увидеть, что я на него смотрю, как он откинул полу своего пиджака, и я увидел с изнанки торчащие из специальных карманов порнографические открытки. Когда я отрицательно покачал головой, он подошел ко мне и спросил по-американски:

– Кокаин? Девочки?

При этом качнул головой влево. Я невольно бросил взгляд в ту сторону и увидел двух молоденьких немок. Судя по их размалеванным лицам, они были профессионалками.

– Ничего не надо.

Сутенер пожал плечами, отвернулся и стал выглядывать новых клиентов, которые не заставили себя долго ждать. Это были три американских солдата, которые только что пришли и теперь вертели головами, бросая по сторонам любопытные взгляды. Сутенер подбежал к ним, что-то сказал, а потом показал на своих подопечных. Один из солдат довольно улыбнулся, хлопнул немца по плечу и отправился вместе с ним к проституткам. Я проследил за ним взглядом, а затем снова стал смотреть на двигающуюся на городской площади толпу людей. Спустя какое-то время из толпы вынырнул и подбежал ко мне мальчишка тринадцати лет. Худой и долговязый парень по имени Гельмут. С ним мы познакомились здесь, на рынке, месяца полтора назад, когда он предложил мне, смущаясь и мямля, в обмен на продукты… свою старшую сестру. Это сейчас здесь было какое-то подобие порядка, а в то время царил первозданный хаос, а сами немцы, привыкшие к порядку и организованности, напоминали овечье стадо, которое неожиданно осталось без пастухов. Вот и семейство часовщика Клауса Шранке, который сложил свою голову на Восточном фронте, оказалось в непонятном и диком для них мире. Хотя военные действия прошли мимо них, они слышали рев самолетов и выстрелы пушек, видели, как мимо их городка шли войска победителей Германии. Вместе с другими жителями городка они около недели прятались в лесу, а когда окончательно оголодали и вернулись, то увидели, что их дом разграблен. Их мать которая еще раньше простудилась, при виде постигшей их беды, слегла в горячке. После двух суток голодного существования и боясь, что умрет мать, Аннель решилась продать свою невинность, но идти одна побоялась и взяла в качестве охраны младшего брата. Им просто повезло, что они наткнулись на меня. В тот день мы с сержантом впервые приехали на рынок в этот городок. Услышав, что предлагает мне худой долговязый паренек с голодными глазами, я бросил взгляд на его сестру, молоденькую, но уже довольно фигуристую немку. Мысль о том, что ей все равно кто-то раздвинет ноги, мешалась с пришедшим на ум вопросом: почему этим человеком буду не я? Вот только тут как бы сами собой всплыли слова Насти, сказанные мне напоследок: у нас будет ребенок. Алекс, ты кого хочешь – мальчика или девочку? После этих слов, всплывших в памяти, мне невольно подумалось, что эта девушка тоже чья-то дочка. Я мысленно выругался. В той и этой жизни у меня не было обязательств ни перед кем, кроме самого себя, а теперь… мне придется считаться с моей женой. С Настей. Мои колебания окончательно оборвал подошедший Браннел, у которого я, после короткой перепалки, отжал шесть банок консервированной колбасы и десять пачек сигарет, которые отдал мальчишке.

– Из своего процента отдашь, Алекс! – раздраженно буркнул мне сержант и снова отправился на поиски покупателей своего товара. Паренек сразу и не понял, что получил консервы и сигареты просто так, поэтому повернулся к молоденькой немке, стоявшей невдалеке, и позвал:

– Аннель!

Лицо у подошедшей к нам девушки стало пунцовым. Она опустила глаза и часто-часто задышала.

– Успокойся, милая. Мне от тебя ничего не надо. Продукты ваши, так что можете идти домой.

Только после моих слов девушка подняла глаза, не зная, что сказать. Она явно была в растерянности, но брат уже все понял и радостно затараторил:

– Большое спасибо, господин солдат! Большое спасибо! Вы нам очень помогли! У меня сестра не такая! Она хорошая! Просто наша мать больна, и мы не знали, что делать!

– Бегите. Да с сигаретами не продешевите, – напоследок посоветовал ему я.

В следующее воскресенье мы встретились снова, и я узнал, что парень сменял шесть пачек сигарет на лекарство для матери, которой сразу стало легче, а сестре через пару дней удалось устроиться к русским солдатам на кухню. Я дал ему две банки консервов и шоколадку, и теперь, стоило мне появиться на рынке, как Гельмут обязательно меня находил.

– Привет, Алекс! – воскликнул он, а затем хлопнул своей чумазой ладошкой по моей ладони. – Как дела?!

– Привет, парень! Как сестра? Как мать?

– Неплохо.

– Держи, – и я достал из-под сиденья сверток, который протянул мальчишке.

– Спасибо, Алекс! Ты говорил со своим начальством насчет меня?!

Парень в прошлый раз попросил меня, чтобы я переговорил со своим командиром насчет того, чтобы ему вступить в американскую армию. Когда я спросил, откуда у него появилась такая дурацкая идея, то в ответ услышал, что он видел у русских своего сверстника в солдатской форме и с медалью на груди.

– Говорил, – соврал ему я, – но они и слышать не хотят о том, чтобы мальчишку взять в армию.

– Я уже достаточно взрослый, Алекс! Я могу за себя отвечать! Когда надо будет стрелять, я нажму на курок! Не сомневайся!

– Ты не забыл, что война закончилась, парень?

– Меня поэтому не хотят брать в армию?!

– И поэтому тоже.

– Ну и пусть! Я все равно отсюда уеду!

– Брось, Гельмут. Через пару лет здесь все наладится и вы будете жить, как прежде.

– Я хочу мир посмотреть! В Америку хочу!

Чтобы поменять надоевшую мне тему разговора, я спросил его:

– Как дела в сигаретном бизнесе?

– Да так себе, – недовольно протянул он. – За всю неделю только десять долларов и заработал.

Дело в том, что в их городок вернулся один из горожан, который исчез несколько месяцев тому назад. С собой он привез станочек для набивки сигарет и папиросную бумагу. Оставалось достать только табак, и для этого дела он подрядил несколько мальчишек, которые находили ему окурки. За сто пятьдесят окурков он давал мальчишкам пять долларов. Из них, по словам Гельмута, выходило двадцать сигарет, которыми сигаретный делец торговал поштучно на рынке. По словам парнишки, местный бизнесмен выручал за двадцать сигарет девять-десять долларов.

– Как с едой в семье?

– Сестра вчера вечером принесла полный котелок с гречневой кашей, политой маслом. Мы добавили в них банку твоих мясных консервов. Такая вкуснотища получилась! – паренек от приятных воспоминаний даже зажмурился. При этом у него была такая умильная физиономия, что я не смог удержаться и улыбнулся, но при виде подходившего к нам незнакомого мне старшего лейтенанта Советской армии насторожился. Сразу обратил внимание на его совершенно новую форму, при этом у него было лицо человека, который мало проводит времени на открытом воздухе.

«На кадрового не похож. Хотя кто его знает. Скорее всего, переводчик или мелкая шишка из СВА[2]. Из какого-нибудь технического отдела».

– Гельмут, здравствуй, – поздоровался русский офицер.

Паренек повернулся к нему и заулыбался:

– Господин офицер! Здравствуйте! Это мой приятель, Алекс.

– Староват он для твоего приятеля, Гельмут, – на хорошем немецком языке, при этом улыбаясь, сказал лейтенант, после чего представился: – Николай.

Я пожал протянутую руку:

– Алекс.

Мне было интересно поговорить с ним, вот только этого нам не дал сделать сержант, не вовремя вернувшийся. Он пришел с каким-то немцем. Покосившись на русского лейтенанта, буркнул:

– Алекс, надо с одним немцем поговорить.

– Николай, извините, дела. Гельмут, иди. Может, позже увидимся.

Немец оказался настоящей находкой для нашего бизнеса. Являясь владельцем антикварной лавки, герр Хорц сумел часть своего товара спрятать и теперь был готов обменять его на продукты. Мы сели в машину и поехали смотреть, что может предложить антиквар.

Этот день не отпечатался бы у меня в памяти, если бы не состоялась новая, а главное, совершенно неожиданная, встреча со старшим лейтенантом. В тот день Мазетти праздновал свой день рождения. Я тоже получил приглашение. Мы собрались в мастерской после отбоя и пропустили уже по паре стаканчиков, как в ночной тишине раздался рев двигателя грузовика, потом услышали громкий окрик часового, а следом прозвучал голос начальника караула. Когда поняли, что это приехало не высокое начальство с какой-нибудь инспекцией, то больше уже не обращали на них внимания, вот только нас все равно потревожили. В дверь ангара вдруг неожиданно застучали. Деваться было некуда, и нам пришлось открыть ворота. На пороге показался злой капрал из второго взвода, который был начальником внутреннего караула. Ему была обещана выпивка за то, что он не будет нарушать наш покой.

– Парни, вам пять минут, чтобы свалить в казармы! Без разговоров!

– Погоди! А стол как же? – жалобно поинтересовался именинник. – Мы же не можем…

– Знать ничего не желаю! Живо исчезли! Если что – пеняйте на себя! Вы теперь сами по себе!

Капрал развернулся и исчез, оставив нас в полном недоумении. Будь какая-то инспекция из штаба, то он бы так и сказал, а тут непонятно что происходит. К тому же по лицу капрала было видно, что он всерьез встревожен.

– Том, извини…

С этими словами солдаты потянулись к выходу, так как никому не хотелось нарваться на неприятности на пустом месте. Мазетти был упрямым всегда, сколько я его знал. Вот и сейчас он стал хватать открытые консервные банки, заодно зацепив кольцо домашней колбасы, которую он неизвестно где достал. Я только открыл рот, чтобы извиниться и уйти, как услышал:

– Алекс, бери виски. Остальное сунь под стол. Давай быстрее!

Пожав плечами, я выполнил то, что он просил, и сразу понял, в чем заключается план механика. Нагруженный закуской, он направлялся к комнате, где у нас хранился сварочный аппарат и баллоны. Это была небольшая комната, расположенная в углу ангара, а самое главное, она имела отдельный выход. Закрывшись изнутри, мы стали раскладывать выпивку и закуску, одновременно прислушиваясь к внешним звукам. Мы успели дважды наполнить свои стаканы, как услышали, что ворота ангара заскрипели, а затем в него въехал грузовик, после чего ворота снова закрыли. Потом был топот ног, слышались негромкие голоса, и, наконец, кто-то подергал дверь в сварочную комнату, запертую нами изнутри.

– Нет здесь никого, – послышался из-за двери чей-то незнакомый голос.

– Ты же сам видел, что здесь кто-то пьянствовал. Причем недавно.

– И что? Это же механики. А они пьют, как лошади. У меня приятель…

– Заткнись и смотри в оба, особенно за русскими! Приказ понял?

– Так точно, сэр.

«За русскими? Не понял».

Шаги удалились. Я оглянулся в сторону именинника. Томас, начавший праздновать свой день рождения еще в обед, уже совсем опьянел и теперь спал, сидя у стола, положив голову на руки.

«Янки провокацию какую-то задумали? М-м-м… С них станется».

Я уже совсем собрался разбудить Мазетти и отвести его в казарму, но что-то помешало мне это сделать. Наверно, шевельнулась где-то глубоко в душе частичка, которая заставляет не забывать, что ты русский человек, и неизменно бежать на помощь, когда раздается крик: «Наших бьют!»

Виски тоже сыграло свою роль, ослабив мою вечную прагматичность и настороженность, и я решил выяснить, что здесь происходит. Отодвинув задвижку, я только приоткрыл дверь, как услышал:

– Сэр! Никаких…

Солдат резко оборвал доклад, видно повинуясь жесту командира.

– Где сержант?!

– В кабине грузовика, сэр!

– Давай его…

– Я здесь, сэр! Разрешите доложить…

– Как пленники?

– Что с ними сделается, сэр? Сидят в кузове, в наручниках.

– Мне надо поговорить с ними. Давай их по одному.

– Так точно, сэр! Рядовой Джекобс! Давай к капитану одного из русских!

– Есть, сэр!

Мне со своего места все хорошо было слышно. Так я узнал, что американский спецназ, проникнув в советскую зону, похитил немца-профессора, а остановились они в расположении нашей автороты только потому, что у профессора от волнений и переживаний прихватило сердце. Во время этой операции американцы прихватили вместе с ним двух русских офицеров, старший лейтенант и капитана, а также ученика профессора. Одним из захваченных офицеров, по случайному стечению обстоятельств, оказался старшим лейтенантом по имени Николай, с которым я познакомился несколько дней тому назад на рынке. Еще я узнал, что оба офицера оказались физиками-атомщиками. Сразу стало понятно, что за профессор, которого они умыкнули. Еще интересным было то, что профессор поехал с американцами своей волей, а вот его ученик, как и русские офицеры, очутились в американской зоне насильно.

– Вы можете негодовать, товарищ Кольцов, сколько угодно, но сделанного уже не изменить, – уговаривал капитан, прилично говоривший по-русски, старшего лейтенанта. – Еще через пару дней в наших газетах промелькнет, что два русских офицера сбежали от тирании Сталина в наш свободный мир. И что вас обоих тогда ждет по возвращении домой? Только подвалы Лубянки!

– Нам поверят! – зло выкрикнул незнакомый мне капитан по фамилии Кольцов. – А вот вашей лживой прессе – нет!

– Знаете, капитан, а вам же самим хуже будет, если вы откажетесь давать интервью нашим журналистам. Я не запугиваю вас, а просто предупреждаю. Вы нам не нужны, а поэтому можете просто исчезнуть. Понимаете? Исчезнуть совсем, без следа. Хотя бы потому, что нам не нужны свидетели. Советую хорошенько подумать, капитан. Сержант!

– Да, сэр!

– Засунь его обратно в кузов! – после того, как сержант отдал приказания, сказал: – Отойдем в сторону. Разговор есть.

Они остановились где-то в пяти метрах от меня.

– Я завтра возвращаюсь в русскую зону. Заберешь пленных и профессора, а затем отвезешь их к полковнику. Что сказать, знаешь.

– Так точно, сэр! Если не секрет, зачем вы возвращаетесь, сэр?

– Да это все чертов профессор! Не доверяя нам до конца, он оставил свои записи дома, – при этом он хмыкнул. – Да еще в интересном месте. В запаянной банке, у самого слива сточных вод.

– Вот дерьмо!

– Действительно, самое настоящее дерьмо. Это всё, сержант. Через час вас сменят. Я пошел.

Я воспользовался тем, что американцы расслабились. Кому как не мне знать подобное состояние, когда ты оказываешься среди своих друзей после трудного и опасного задания. Вот и сейчас эти парни, оказавшись в расположении своего воинского подразделения, не столько несли охрану пленных, сколько отдыхали, чем я и воспользовался.

Убивать американцев не стал, так как если побег окажется неудачным, то пленникам не жить, поэтому только оглушил, после чего, найдя ключ от наручников в кармане у сержанта, подошел к тентованному грузовику, кинул его в кузов и сказал:

– Снимайте наручники. Когда вылезете из машины, то через ворота ангара бегите по прямой к забору. Там есть несколько сломанных досок. Времени у вас от силы сорок минут. И еще. Записи профессор спрятал в запаянной банке, рядом со своим домом, возле сливного отверстия. Не сегодня-завтра там будет ваш знакомый капитан. Время пошло.

Несколько секунд царило молчание, потом раздался глупый вопрос:

– Вы кто?

Так как я на него не ответил, раздались звуки, по которым можно было понять, что пленники ищут ключ. Вскоре поиски завершились коротким восклицанием:

– Вот он!

Посчитав свою задачу выполненной, к тому же не желая, чтобы они меня видели, я ушел в сварочную комнату. Вышел сразу после их ухода, после чего сковал наручниками оглушенных охранников и вставил им кляпы в рот, а затем, забрав из ангара Томми и бутылку виски, отправился в казарму. Старательно изображая пьяного, вместе с дежурным я сначала уложил Томми, потом выпив полстакана виски и, оставив дежурному остальное, завалился спать. Как я и думал, долго спать нам не дали. Вскоре нас всех подняли по тревоге и бросили на поиски беглецов. Расследовать это дело, как я и думал, никто не стал, уже потому, что эта история касалась только специальных служб, проводивших эту операцию. К тому же немалую роль сыграло то, что охранники не были убиты, а отделались только головной болью. Я боялся только одного, что беглецов найдут, и тогда эта история, возможно, будет иметь продолжение. Пару дней у нас в роте шли разговоры об этом непонятном случае, а потом все забылось.

Хотя об атомном проекте я имел довольно поверхностные сведения, но понять, что произошло на самом деле, было несложно, слушая допрос пленных. Немецкий профессор, физик-атомщик, решил пересидеть плохие времена дома, при этом прихватив ученика, своего земляка. Не учел он только одного, что его имя известно в научном мире, а значит, рано или поздно его будут искать. Так и случилось. На него почти одновременно вышли русские и американцы. Вот только янки оказались более наглыми и пронырливыми, чем их советские коллеги. Они послали спецназ, который устроил налет на дом профессора, даже не постеснявшись присутствия там двух русских офицеров, которые в тот момент общались на научные темы с хозяином дома. Сумев незамеченными покинуть русскую зону, они уже ехали на свою базу, как у немца-профессора прихватило сердце из-за излишних переживаний, и группе захвата пришлось остановиться в первой попавшейся воинской части, где был врач.

Даже я посчитал, что похищение людей, в том числе двух русских офицеров, в советской зоне являлось большой наглостью, но откуда мне было знать, что этот налет был лишь каплей в море того бесстыдства, беспринципности и хитрости, которые проявили американцы в погоне за атомным оружием. Мне просто было неизвестно, что в середине апреля 1945 года американские войска первыми ворвались в саксонский Штрассфурт, который, согласно ялтинским договоренностям, должен был перейти под советский контроль. Прибывшие чуть позже представители Советской армии так и не получили внятных объяснений присутствия союзников, однако увидели длинные колонны грузовиков, вывозящих что-то в плотно закрытых кузовах с территории соляных шахт, находившихся в окрестностях города. Лишь спустя несколько дней стало известно, что из соляных шахт исчезло более одной тысячи тонн урановой руды. Нечто похожее американцы также проделали во французской зоне оккупации. Чтобы опередить французов, янки провели операцию «Убежище». Усиленный корпус (одна десантная и две бронетанковые дивизии) пошел французам наперерез и раньше них вышел в район г. Эхингена. Городок был захвачен 22 апреля, за 18 часов до вступления туда французских частей. За это время американцы вывезли оттуда большую физическую лабораторию, все оборудование, документацию и группу немецких ученых-атомщиков.

Я не знал, что немец-доцент и ученик профессора был родом из этих краев и сравнительно неплохо ориентировался на местности. Он вывел беглецов на небольшую деревушку, где те сумели реквизировать у одного из местных жителей велосипед. После чего старший лейтенант сел на двухколесный транспорт и во весь опор понесся в сторону зоны русских войск. Контрразведка уже знала о похищении двух немецких ученых и двух русских офицеров и приняла меры к их поиску. На один из таких поисковых патрулей и наткнулся беглец-велосипедист. Стоило ему сказать, что он один из двух пропавших офицеров, как его сразу посадили в машину и доставили в контрразведывательный отдел, где за лейтенанта сразу взялись следователи. Хотя тот сам считал, что его история звучит странно, но при этом рассказал как есть и от своих слов отступаться не стал, как на него ни давили.

– Ровцев, бросьте рассказывать мне сказки о том, как вас освободил неизвестный американец. Самому не смешно?!

– Я говорю правду, товарищ капитан.

– Ладно, лейтенант. Пока пусть все так и остается. Проверим, и тогда мы снова вернемся к нашему разговору. Часовой! Отвести его обратно! Да покормите там!

Еще через два часа поисковые группы вышли на двух других беглецов, чьи рассказы подтвердили слова старшего лейтенанта Ровцева. К этому времени уже была найдена и вскрыта запаянная банка с рабочими дневниками профессора, что окончательно подтвердило показания беглецов. Старший лейтенант Ровцев был выпущен, а в кабинете начальника контрразведывательного отдела состоялось совещание, на котором стоял один вопрос: кто такой этот самый американец? Глубоко законспирированный советский разведчик или просто человек, сочувствующий советскому народу? Правда, эти вопросы так и остались без ответа.

Вечером того же дня оперативникам удалось задержать две подозрительных личности, которые проникли во двор дома профессора. Правда, это были не американцы, а местные уголовники, которым посулили хорошие деньги два человека, если они найдут и принесут им спрятанную во дворе банку. Они описали внешность своих работодателей, и одно из них совпало с описанием капитана американского спецназа, полученным от бывших пленников. На место встречи, где уголовники должны были передать товар и получить обещанную половину денег, никто не пришел. Контрразведчики не сильно удивились этому, так как предполагали, что американцы проследили за своими посланцами и видели, как их взяли.

Я готовил машину к поездке, как ко мне подбежал Мазетти в замасленном комбинезоне, вытирая грязные руки ветошью.

– Алекс, ты слышал?!

– Что именно?

– Русские Берлин взяли!

– Здорово! Молодцы!

– Русские – парни что надо! – согласился со мной Томас. – Это дело надо отметить! Ты как?

– Согласен, но только когда приеду.

– Забили!

Мазетти ушел, а я невольно задумался. Это была и моя война. Бой под Москвой. Партизанский отряд в Беларуси. Рейды по немецкому тылу в группе Камышева. Как бы я ни относился к политическому строю, отнять моего маленького вклада в общую победу никто не мог. Я был горд за наших людей и за страну. Вслед за радостью появилась легкая горечь от мыслей о тех, кто не дошел. И сразу вспомнил тех, о судьбе которых мне ничего не было известно.

«Где сейчас Воровский? Костик? Камышев?»

Потом наступил день победы. Когда мы узнали, что Германия капитулировала, я вместе с американцами радовался, стрелял в небо и пил виски. К этому моменту у меня была еще одна причина для радости. Я нашел место первого из тайников, отмеченных на моей «карте сокровищ». В тридцати километрах от расположения нашей роты. Судя по внешнему виду захоронения, тайник не вскрывали, что меня немало порадовало. Теперь мне нужно было поговорить с капитаном о нем, так для меня одного это была совершенно неподъемная задача. Я уже успел составить свое мнение о Карпентере. Не боец, но при этом это был жесткий, хитрый и практичный человек, который не упустит ни малейшей выгоды. Сержант Браннел, с которым он состоял в приятельских отношениях, был вылеплен из того же теста. Третьим в их компании был лейтенант Джеф Питерс, который попал на это тепленькое местечко благодаря своему дяде-полковнику. Он ничего особенного собой не представлял. Просто являлся молодым, здоровым увальнем, большим любителем выпивки и женщин.

Шахта, где хранились спрятанные фашистами сокровища, была завалена взрывом, поэтому нужны были солдаты и техника, чтобы до них добраться. Вторым не менее важным условием был грузовик, так как в списке были указаны 56 ящиков, общим весом около трех тонн.

«Сколько дать капитану? Думаю, что Карпентер потребует как минимум пятьдесят процентов. Делец, этого у него не отнимешь. Вот только другого выхода нет. Придется рискнуть».

Я пришел к нему вечером, когда тот был один.

– Что тебе, Алекс? – скучным голосом спросил меня капитан, как бы намекая на то, что нечего отвлекать своего командира от отдыха в его свободное время.

– Сэр, у меня к вам есть деловое предложение.

Тут он бросил на меня заинтересованный взгляд, потом посмотрел на треть налитый стакан с виски и спросил:

– Что там у тебя?

– От одного немца мне удалось узнать, где гитлеровцы закопали какие-то ящики. Предлагаю их выкопать и поделить. Как вам, сэр?

– А что в ящиках? Может, там снаряды для пушек! – усмехнулся Карпентер, но я уже видел по жадному огоньку в его глазах, что он проглотил наживку.

– Немец сказал, что их закапывали глубокой ночью.

– Где этот немец? Давай его сюда!

Я покачал головой и хитро улыбнулся:

– С немцем, как положено, я рассчитался, так что теперь дело вы будете иметь только со мной.

– А ты не подумал, Алекс, что это могут быть секретные документы, которые нам и даром не нужны?

– Нет так нет. Я пошел. Сам что-нибудь придумаю.

Я уже начал разворачиваться, как Карпентер меня остановил:

– Погоди, Алекс. Так дела не делаются. Далеко место?

– Точно не скажу, сэр. Думаю, около тридцати километров.

– Значит, ты там уже был. И копать пробовал?

Я не стал отпираться. Карпентер немного подумал и сказал:

– Возьму сержанта, и поедем, посмотрим.

– Сэр. Если мы там найдем нечто ценное, то делим все пополам. Договорились?

– Там видно будет, – ушел от прямого ответа капитан.

– Не пойдет, – твердо заявил я. – Или вы зовете сюда сержанта и при нем соглашаетесь на мои условия, или мы никуда не едем.

Карпентер зло посмотрел на меня. Дескать, кто я такой, чтобы ему еще условия ставить, но вслух ничего такого не сказал. Спустя десять минут пришел Браннел. Услышав от капитана о кладе, так окрестил место капитан, он задумался, но спустя пару минут посмотрел на капитана и кивнул: мы согласны.

– Значит, пополам? – уточнил я.

– Пополам, – подтвердил капитан.

Спустя полтора часа мы были на месте. После осмотра заваленной шахты капитаном был вынесен вердикт:

– Место глухое. Может, действительно фрицы закопали нечто ценное.

На следующий день в нашей роте появился сапер, с которым мы поехали на место. Тот все внимательно осмотрел, потом порадовал нас словами:

– Сделаю все как надо. Половину гонорара сейчас, остальное после дела.

Солдатам, которых капитан отрядил на рытье, было сказано, что тут находится немецкий архив. Спустя сутки, когда они добрались до ящиков, приказал всем уехать, так как выемкой секретных документов будет заниматься секретная служба, которая должна скоро приехать. Не успел грузовик с солдатами скрыться из виду, как мы достали из ямы первый ящик. Это был самый острый и непредсказуемый момент в моем плане. Как отреагируют американцы на доставшееся им богатство? Увидев золотые слитки, они переглянулись. Хотя я предупредил Отто заранее и сам был настороже, но не рассчитывал, что так быстро начнут разворачиваться события. Сержант и капитан почти одновременно выхватили оружие и направили на нас с Вальтером. Спустя несколько секунд выхватил свой пистолет лейтенант, после чего неуверенно направил ствол на меня. По его удивленным глазам, похоже, тот не в курсе происходящего и не совсем понимал, что происходит.

– Делиться не хотите? – поинтересовался я, хотя и так знал ответ на свой вопрос.

– Ты прав, парень. Но ты не бойся. Убивать мы вас не будем. Просто решили, что так до вас обоих лучше дойдет пересмотр нашего договора.

– Это нечестно, Карпентер.

– Честно, нечестно, это все слова, парень. Просто вся жизнь, Алекс, состоит из шансов, больших и маленьких, которые тебе подбрасывает тебе жизнь. Вот и у нас с Питером появился шанс ухватить хороший куш. Ты не обижайся на нас, потому что такого шанса у нас уже не будет, а ты еще молодой. Свое еще возьмешь. Не понимаешь, в чем дело? Объясню. В возрасте, парень. В нашем с Питером возрасте. Мне через месяц сорок два стукнет, Браннелу скоро сорок. Годы летят быстро, поэтому мы решили побеспокоиться о своей счастливой старости уже сейчас.

– То есть вы все забираете себе. Я правильно понимаю?

– Нет. Два ящика мы вам отдаем.

– Жадность до добра не доводит, Алекс.

– Это ты мне говоришь, парень?! Да это мы сделали всю работу! Ты палец о палец не ударил! Да, ты узнал об этом тайнике! Спорить не буду! Вот за это ты получаешь свои два ящика! Я считаю, что мы с тобой поступили честно!

Он, наверно, сейчас гордился собой, изображая благородного шерифа из голливудского вестерна.

– Это нечестно! – возмутился я. – Дайте нам хотя бы четыре ящика!

Это было наигранное возмущение, для того чтобы усыпить их настороженность и отвлечь внимание, тем самым показывая им, что я не боец, а такой же торгаш, как они. Ведь до этого все они видели во мне обычного парня, который ничем не отличался от других солдат своей роты.

– Обойдешься, Алекс! – поддержал своего приятеля сержант. – Получишь ровно столько, сколько тебе дает капитан.

– Кстати, забыл тебе сказать, – капитан явно расслабился, считая, что раз я начал торговаться, значит сдался. – Ты, вместе со своим приятелем, двое суток просидишь под арестом.

– Это еще зачем?!

– Чтобы лишнего не болтали! – сказал как обрубил капитан и повернул голову к лейтенанту. – Джефри, ты так и не сказал: твой дядя договорился насчет самолета?

– Все о’кей, сэр. Транспортник летит послезавтра. Так что мы все успеем. И довезти, и загрузиться, и даже отметить мой отпуск.

– Удачно с твоим отпуском получилось, лейтенант. По пути за нашим грузом присмотришь, а то…

Капитан отвлекся на разговор с лейтенантом, а сержант, видя, что я не проявляю никакой враждебности, опустил ствол пистолета. Они были не столько солдатами, сколько дельцами, именно поэтому я не ожидал нападения, но теперь пришла моя пора их попугать, и как следует. Последовал молниеносный взмах рукой, и сержант, заполучив несколько дюймов остро заточенной стали в правое плечо, дико заорал. Этого вполне хватило, чтобы привести в шоковое состояние двух других американцев, а спустя минуту оба, обезоруженные, лежали на земле. Капитан и его подручные никак не ожидали, что солдаты, которые до этого случая ничем особым не выделялись, оказались крутыми парнями, обученными не хуже спецназовцев.

– Лейтенант, возьми аптечку в машине и перевяжи сержанта. Отто, проследи.

– Аптечка? Э-э… Да. Уже иду.

Лейтенант, опасливо поглядывая на немца, от которого только что получил прямой в челюсть, осторожно поднялся и пошел к грузовику. Капитан проследил за ними взглядом, потом повернул лицо ко мне.

– Ты что собираешься с нами делать? – спросил он.

– Пока не знаю. Хотя, если честно говорить, я бы просто закопал вас, всех троих, в этой яме.

Я ему не угрожал, не сверлил свирепым взглядом, а сказал обычным будничным тоном, но капитан, это было видно по его побледневшему лицу, сразу проникся моими словами.

– Ты не можешь этого сделать!

– Почему?

– Нас будут искать!

– Если только ближе к ночи, а к этому времени мы уже будем далеко, – продолжал я пугать капитана. Это была моя месть за попытку ограбления.

К этому моменту вернулся лейтенант, который сразу занялся перевязкой стонущего сержанта. Он был настолько испуган, что его пальцы заметно дрожали, и при этом старался не смотреть в мою сторону.

– Я истекаю кровью. Мне срочно надо в госпиталь, – неожиданно плачущим голосом заныл сержант.

– Заткнись! – рыкнул на него Отто.

С минуту я смотрел на съежившегося под моим взглядом Карпентера, при этом делая вид, что раздумываю над его судьбой.

– Ладно, Алекс. Живите. Я даже оставлю вам три ящика, но за это мне потребуется от тебя услуга, капитан.

После того как я изложил свои условия, лейтенант с сержантом сели в «виллис» и двинулись в сторону госпиталя, а мы, прихватив капитана, поехали на грузовике в противоположную сторону. Лейтенант и сержант были предупреждены о полном молчании, причем не мной, а Карпентером. Я хорошо изучил капитана и не удивился, когда он просил своих сообщников молчать, причем делая упор не на сохранение своей жизни, а на три ящика с сокровищами, их доли, которой они могут лишиться.

Спустя четыре часа мы уже были на железнодорожной станции, где сравнительно быстро договорился с железнодорожным начальством, после чего грузчики сноровисто погрузили ящики на отходящий через час поезд. Все это время капитан просидел в местной гостинице под охраной Отто. Свое слово я сдержал и оставил ему три ящика, но зная их содержимое: янки было оставлено только то, что не представляло собой большой художественной ценности. Например, содержимое одного из ящиков составлял старинный столовый сервиз из серебра на тридцать персон.

Через пару месяцев был вскрыт второй тайник фашистов. Здесь мы действовали под видом сотрудников швейцарского Красного Креста, которые получили информацию о том, что в этих местах немцы спрятали бациллы какой-то страшной болезни. Американское командование не стало вникать в подробности и дало разрешение на создание санитарной зоны, где мы без всяческих помех занялись раскопками. Бригада немцев, которых мы наняли, довольно быстро сумела добраться до тайника. Загрузив добычу на два грузовика с красными крестами, мы уже спустя три дня были в Швейцарии. Три других места, отмеченных мною на «карте сокровищ», за это время были найдены оккупационными войсками. Меня это абсолютно не расстроило, так как я считал, что мне и так все это время везло.

Следующие несколько месяцев, если можно так выразиться, я разбирался с тем богатством, что вывез из Германии. Не считая предметов высокой художественной ценности, у меня набралось валюты, в американских долларах и английских фунтах, почти на полмиллиона. К ней можно было добавить почти сто двадцать килограммов золота, извлеченного из двух тайников. Все это можно было хоть завтра вкладывать в дело, чего нельзя было сказать о картинах и антиквариате. Из них только треть предполагалось пустить в продажу, а остальное должно было долго храниться, ожидая своего времени и своей цены на международном аукционе.

Арнольд фон Болен, временно оставшийся не у дел, решил заняться моим обучением, став учить умению правильно вкладывать деньги, или, если перевести на современный язык, я стал изучать под его руководством основы бизнеса и менеджмента. К этому времени Настя подарила мне дочь, после чего мне пришлось параллельно сдавать экзамен на звание отца. Только спустя год мы с бароном, который по большей части восстановил свои связи, принялись строить наш совместный бизнес. Разоренная войной экономика Европы только поднималась, а вместе с ней развивалась и наша компания. Деловые и международные связи барона, мои специфические и профессиональные умения быстро разрешать конфликты скоро обеспечили нашей компании имя в деловом мире.

ЭПИЛОГ

Давно отгремела Вторая мировая война, а я все мотался по миру, развивая и укрепляя транснациональную компанию, которую мы создали вместе с бароном Арнольдом фон Боленом. Мы занимались всем. Металл и нефть, финансы, оружие – все входило в сферу наших интересов. Наивысшей точкой нашего подъема стали 1960-е годы. Именно тогда Африканский континент стал одной громадной горячей точкой. Рухнули колониальные режимы, хоть как-то сдерживавшие межплеменные противоречия, и Африка погрузилась в бесконечную череду войн, государственных переворотов и революций. Десятки чернокожих лидеров и вождей рванулись к власти, а так как они не знали другого способа, кроме как вооруженный переворот, то мое появление в качестве профессионала и продавца оружия им пришлось в самый раз. В прошлой жизни, около пятнадцати лет, я служил наемником на черном континенте, где научился неплохо разбираться в психологии местных претендентов на президентское кресло, что теперь давало мне немалое преимущество в борьбе с конкурентами. Если к этому добавить отличное знание почти любого вида оружия, а также личное мастерство, которое я демонстрировал на испытательных полигонах, то спустя какое-то время мы стали одним из крупнейших поставщиков оружия на рынки Азии и Африки. В качестве оплаты мы получали лицензии на разработку месторождений золота, алмазов, газа и нефти, после чего я уходил в сторону, предоставляя организацию производства барону и двум его взрослым сыновьям.

Мы не только поставляли оружие, но и людей, умевших держать его в руках, создав частную военную компанию. Лично мне довелось участвовать в подготовке нескольких переворотов, а также в уничтожении парочки зарвавшихся президентов, которые, не желая платить деньги, в одностороннем порядке попытались разорвать с нами контракты. Одно время я снова начал коллекционировать ордена, но потом посчитал это мальчишеством и бросил. Несколько раз за эти годы я был на волосок от смерти, но судьба хранила меня.

Следующим шагом в развитии нашего бизнеса должен был стать компьютер. Только мне было известно, как он изменит мир, поэтому я считал, что только наша компания должна стать вместе с американцами у истоков его создания. Именно поэтому уже год, как старший сын барона жил в Америке, занимаясь внедрением в эту отрасль промышленности. Немалый доход нам с Арнольдом приносила торговля картинами и антиквариатом, но теперь она уже представляла собой далеко не самую доходную статью в нашем бизнесе.

За все это время я ни разу не был в Советском Союзе, так как считал, что все хорошее заключалось в том времени, когда я был студентом, а также в двух моих друзьях. Вот только дело в том, что именно их война как раз и не пощадила. Судя по тому, что мне удалось узнать из многочисленных запросов в военные архивы: Саша Воровский погиб где-то в Германии за два месяца до окончания войны, а Костик пропал без вести во время нашего наступления в Венгрии. Правда, спустя многие годы мне пришлось убедиться в одной истине: от прошлого так просто не уйдешь, надо будет, оно само тебя найдет.

Пять минут неспешной ходьбы отделяли меня от моего любимого кафе, в которое я заходил каждый раз, будучи в Париже. Отличный кофе со свежевыпеченной сдобой, рюмка коньяка и прекрасный вид на Эйфелеву башню – что еще нужно человеку для того, чтобы отдохнуть душой после успешных, но при этом очень напряженных переговоров? Если к этому добавить щедрое июньское солнце, цветочный аромат и женские кокетливые улыбки, как бы намекающие на успех возможного свидания, то можно сказать, что мое настроение приближалось к состоянию полной идиллии. В этот самый миг меня неожиданно окликнул женский голос:

– Костя?!

Голос был мне знаком, и я повернул голову в его сторону, а уже в следующую секунду резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену, и удивленно уставился, как до сих пор считал, на тень моего прошлого. На скамейке сидела… Таня с маленькой девочкой, лет трех, которая с явным удовольствием уплетала мороженое. На коленях ребенка, чтобы не запачкать платьице, лежала большая салфетка с вышитым на ней смешным медвежонком. Несколько мгновений я просто не мог поверить своим глазам, так как эта встреча больше походила на чудо. Если бы мы встретились в Москве, это было вполне объяснимо, но в Париже…

– Как вам сказать, мадам. М-м-м… С одной стороны, вы меня должны знать, но с другой стороны, я теперь совсем другой человек, которого сейчас зовут Александр. Теперь, может быть, вы представитесь?

– Меня, как и раньше, зовут Татьяна, только фамилия другая, месье Александр. А история моего появления здесь проста, – и она коротко рассказала, как оказалась во Франции.

Встреча с ее будущим мужем произошла в один из дней проходящего в Москве Всемирного фестиваля молодежи и студентов в 1957 году. Таня входила в состав группы добровольцев-переводчиков, работавших с иностранными делегациями. Ее будущий муж был одним из руководителей французской делегации. Он полюбил русскую красавицу с первого взгляда, а спустя несколько дней сделал ей предложение. Она, смеясь, сказала, что подумает, но спустя три месяца настойчивый француз снова приехал в Москву, с новым предложением руки и сердца. В этот раз она не смогла ему отказать.

– Вот и вся моя история. А как вы здесь оказались?

Несколько секунд ушли на раздумье: врать или нет? Все же решил сказать правду.

– Если коротко: остался и не стал возвращаться на родину. Неплохо устроился и живу себе помаленьку.

– Знаете, Костя, прожив во Франции четыре года, я теперь совсем по-другому смотрю на жизнь. Мир, до этого казавшийся черно-белым и разделенным надвое, оказался совсем не таким, как я когда считала. Он на самом деле многогранный и яркий… – начав высказывать свои мысли, она неожиданно смутилась и несколько секунд молчала, а потом поменяла тему: – Вы живете здесь? В Париже?

– Нет. Здесь я… скажем так, по делам фирмы.

Если она ожидала от меня истории жизненного пути, подобной тому, что рассказала мне, то я ее разочаровал.

– Извините меня, Таня. Рад был вас увидеть, но надо идти. Дела.

– Знаете, Костя, а я вас ждала. Думала, вы найдете меня, когда закончится война, – вдруг неожиданно сказала она.

– Даже не знаю, что вам ответить на ваше столь неожиданное признание. Надеюсь, что сейчас вы уже нашли душевное спокойствие, – при этом я выразительно посмотрел на ее дочку.

– И да, и нет, – ответила она, перехватив мой взгляд, – но как бы то ни было, я рада, что вы остались живы. И очень рада, что увидела вас. Вы счастливы, Костя?

– У меня жена. Дочь и сын. И мне хорошо с ними.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. В ее взгляде читались печаль и нежность, но я уже перевернул эту страницу жизни и не собирался ее снова перечитывать.

– Я рада за вас. Всего вам хорошего… Хотя погодите секунду. Вот только сейчас вспомнила. У вас был такой симпатичный и веселый приятель. Ваш тезка. В прошлом году с дочкой я навещала мать и случайно встретила его в Москве. Он, видно, тоже не знает, что вы живы.

Я удивленно и с недоверием посмотрел на нее.

– Вы не путаете? Вы уверены?! Мне сообщили, что Костик пропал без вести в Венгрии!

– Вот и не пропал. Жив-здоров ваш Костик.

– А где он? Кем работает?

– Дочка тогда капризничала, поэтому мы с ним перебросились всего лишь несколькими фразами. Сказал, что окончил институт. Работает научным сотрудником… где-то в музее, – она задумалась на мгновение, потом виновато улыбнулась. – Извините, но это всё.

– Спасибо вам большое, Таня, за эту весть. Всего вам хорошего.

– И вам, Костя.

Спустя три дня мне стал известен адрес и место работы своего старого приятеля, который неожиданно для меня воскрес из мертвых. Кандидат наук. Холост. Знает английский язык. Теперь мне только осталось найти повод для встречи и каким-то образом вытащить своего приятеля из страны, находящейся, как писала западная пресса, за железным занавесом. Впрочем, думал я недолго над этим вопросом. Имея обширные связи в мире искусства, мне нетрудно было устроить выставку картин русской живописи в одном из парижских музеев. Собственно, ничего особенного в этом не было, если бы французский музей в знак дружбы и признательности не решил подарить Советскому Союзу несколько картин, украденных фашистами во время Великой Отечественной войны. Причина для приезда сотрудников Государственного музея была более чем уважительная, а включить в состав делегации кандидата искусствоведения Константина Павловича Сафронова было несложным делом. Несмотря на то что на родине я не был давно, деловые связи у меня там были, причем на довольно высоком уровне.

Первый день для членов делегации прошел в торжественных мероприятиях и был завершен банкетом, устроенным для гостей хозяевами встречи. По завершении ужина московских гостей отвезли в отель. Когда мне сообщили об этом, я вызвал автомобиль и сразу выехал. Вместе со мной поехала жена, которая очень хотела увидеть друга моего детства.

Спустя несколько лет после того, как мы поженились, я признался ей в том, что являюсь русским. Естественно, что женское любопытство проявило себя в полной мере. На меня сразу посыпались вопросы, которые, впрочем, скоро прекратились, стоило ей понять, что у меня нет желания говорить на эту тему, и вот теперь, стоило ей узнать, что мне предстоит встреча с другом моих студенческих лет, сразу изъявила желание его увидеть. Она, очевидно, считала, что сможет немного приподнять завесу тайны надо мной, познакомившись с моим другом. Уже когда мы подъезжали к отелю, где остановились гости из Советского Союза, в машине раздался телефонный звонок. Мне сообщили, что искомый объект ушел из гостиницы и сейчас сидит в кафе, расположенном недалеко от отеля. Я дал водителю новый адрес, а спустя пять минут машина притормозила у входа в кафе. Выйдя, я мимоходом бросил взгляд на окно кафе и вдруг увидел за стеклом Костика, сидящего за столиком у окна. За те семнадцать лет, что мы не виделись, он явно прибавил в весе, но при этом его располагающее к себе симпатичное лицо практически не изменилось, несмотря на очки в тонкой золотистой оправе и аккуратно подстриженную бороду-эспаньолку. Перед ним стояла чашка с кофе, рюмка коньяка и тарелочка с нарезанным сыром. Он смотрел на вечернюю улицу каким-то задумчиво-мечтательным взглядом. Ни в той, ни в этой жизни я не отличался особой чувствительностью, но сейчас меня изнутри словно окатила радостно-теплая волна.

– Это он? – тихо спросила меня жена, проследив мой взгляд.

Я только кивнул головой и пошел к входу. Открыл дверь, пропустил жену и вошел следом. Людей было немного, и половина мест пустовала. Мы подошли к столику, за которым сидел Костик, но он не обратил на нас внимания, продолжая наблюдать за ярко освещенной улицей. Остановившись рядом с его столиком, я сказал жене:

– Настя, я давно хотел тебя познакомить со своим старым другом.

Костя резко повернул голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по мне, потом остановился на моей супруге, а затем снова метнулся ко мне и замер. Его глаза расширились. Он узнал меня, но поверить вот так сразу в подобное чудо был просто не в состоянии. Жена, при виде удивленного и растерянного лица моего приятеля, не сдержавшись, хихикнула, вслед за ней рассмеялся и я. Только тогда Костик очнулся и почему-то почти шепотом, запинаясь, сказал:

– Звягинцев… ты… здесь… Как?

– Мимо проходили. Смотрим, ты здесь сидишь и коньяк в одиночку давишь. Ну и решили составить тебе компанию.

Он мгновенно вскочил на ноги, при этом чуть не опрокинув стул.

– Как так может быть… Я тебя искал! Мне сказали, что ты погиб.

– Мне тоже сообщили, что ты пропал без вести. Где-то в Венгрии.

– Сволочь ты, Звягинцев! Где ты пропадал столько лет?! – при этом глаза Костика Сафронова подозрительно заблестели.

– Об этом потом, а теперь разреши представить тебя моей жене. Анастасия Мазовецкая. Графиня. Очень древний род. Только представь себе: семь поколений графов. Это тебе не фунт…

– Алекс, сейчас же перестань! – шутливо нахмурилась моя жена.

– Всё, дорогая, перестал. Я к чему это сказал тебе, Костя. Ты теперь можешь к ней по-свойски обращаться. Ваше сиятельство или просто госпожа графиня.

Настя снова рассмеялась и сказала, обращаясь к Костику:

– Это он так шутит. Мне муж о вас рассказывал. Очень приятно. Настя. И еще. Вы очень хорошо говорите по-английски.

Ловелас и дон-жуан по жизни, Костик неожиданно смутился:

– Ради бога, извините меня, Анастасия. Я действительно растерялся. Голова просто кругом идет. Да и как тут не… Еще раз извините. Константин Сафронов. А можно просто Костик. Мне тоже очень приятно. Может быть, присядем…

– Конечно, присядем, Костик. Только не здесь. Мы с Настей знаем одно уютное местечко, которое тебе должно понравиться. Хорошая музыка. Отличное вино. Отменная еда. А уж красивую девушку ты сам себе найдешь. Надеюсь, за прошедшие годы твои вкусы и пристрастия не изменились, дружище?

Примечания

1

Что знают двое, то знает свинья (нем.).

2

Советская военная администрация.

Content

Виктор Тюрин
Свой среди чужих

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ЭПИЛОГ

Примечания