Александр Афанасьев

ИДЁМ НА ВОСТОК

***

Уж сотый день врезаются гранаты

В Малахов окровавленный курган,

И рыжие британские солдаты

Идут на штурм под хриплый барабан.

А крепость Петропавловск-на-Камчатке

Погружена в привычный мирный сон.

Хромой поручик, натянув перчатки,

С утра обходит местный гарнизон.

Седой солдат, откозыряв неловко,

Трет рукавом ленивые глаза,

И возле пушек бродит на веревке

Худая гарнизонная коза.

Ни писем, ни вестей. Как ни проси их,

Они забыли там, за семь морей,

Что здесь, на самом кончике России,

Живет поручик с ротой егерей…

Поручик, долго щурясь против света,

Смотрел на юг, на море, где вдали —

Неужто нынче будет эстафета? —

Маячили в тумане корабли.

Он взял трубу. По зыби, то зеленой,

То белой от волнения, сюда,

Построившись кильватерной колонной,

Шли к берегу британские суда.

Зачем пришли они из Альбиона?

Что нужно им? Донесся дальний гром,

И волны у подножья бастиона

Вскипели, обожженные ядром.

Полдня они палили наудачу,

Грозя весь город обратить в костер.

Держа в кармане требованье сдачи,

На бастион взошел парламентер.

Поручик, в хромоте своей увидя

Опасность для достоинства страны,

Надменно принимал британца, сидя

На лавочке у крепостной стены.

Что защищать? Заржавленные пушки,

Две улицы то в лужах, то в пыли,

Косые гарнизонные избушки,

Клочок не нужной никому земли?

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Дырявые, обветренные флаги

Над крышами шумят среди ветвей…

"Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!"

Константин Симонов

1939

Серия романов Врата скорби

Бремя Империи — 7 Часть 2

Ретроспектива. Федерация южноаравийских княжеств (территория современного Йемена)

Княжество Бейхан. Лето 1943 года

Патруль 22САС — перешел границу в горах Радфана, между Оманом и Южноаравийской федерацией ночью, в районе не отмеченного ни на каких картах, и не имеющего никакого имени вади — сухого русла реки, которое наполняется водой только в сезон дождей, когда распоротые острыми зубьями гор облака — низвергают на этот каменистый край набранную в океане влагу, и на короткие два — три месяца здесь можно не только выживать, но и жить. Вода — приносит долгожданный урожай неприхотливым жителям этого края — но она же приносит и страдания. Когда ревущий мутный поток воды, силы такой, что ворочает камни — рвется в долину, он сметает все на своем пути, будь то неосторожный и не знающий здешних мест путник, или целое селение. И люди, в страхе перед величием Аллаха и гневом его — падают ниц, воздевая руки к небу и прося милости.

Солдаты 22САС — тоже пали ниц, но по другой причине. Им показалось, что где-то впереди есть охотник — и им пришлось пролежать больше часа на сухих и колких камнях, пока Джеки, бывший браконьер с валлийской марки — не убедился, что впереди все чисто.

Их было четверо — раз и навсегда утвержденный состав патруля, изменений тут не бывает. Все они относились к сабельному эскадрону G, состоящему из шестидесяти человек, искушенных в альпинизме и чувствующих себя в горах как дома. Трое из четверых — были уроженцами не Империи, а ее доминионов, но это никак не мешало ни их службе, ни их дружбе. В отличие от обычных полков британской армии — двадцать второй полк особого назначения постоянно был задействован в легальных и нелегальных операциях. А как говорили в полку — когда по тебе бьет пулемет, нет никакой разницы, какого цвета будет задница у человека, пришедшего тебе на помощь — ты с радостью ее поцелуешь.

Итак, в патруле, как и положено — был разведчик, он был вооружен кинжалом системы Сакса-Ферберна, девятимиллиметровым бесшумным пистолетом Велрод под германский патрон Парабеллум и такого же калибра автоматом СТЭН. Последний — был разработан в самом начале сороковых по спецзаданию военного министерства, которое на тот момент предполагало, что вторая мировая война начнется в течение ближайшего года. Напряжение тогда было так велико, что двадцать второго июня сорок первого года был дан условный сигнал Тайфун: война неизбежна и начнется в течение следующих двадцати четырех часов. Однако, война так и не началась, а военные — вдруг обнаружили, что примитивный, состоящий их одних только железяк СТЭН[1] по своих характеристикам даже лучше, чем БСА, отличавшийся шикарным деревянным ложем. Так — британская армия получила вполне конкурентоспособный пистолет-пулемет, отличающийся вполне сносными характеристиками при низко цене и трудоемкости изготовления. Почти сразу же после этого — британские инженеры разработали и его бесшумную модификацию, основываясь на североамериканском бесшумном варианте Томпсона. Автомат получил название «СТЭН — конструкция Пэчетт» и стал одним из краеугольных камней, на которых закладывался фундамент действительно эффективных специальных подразделений. Ведь без бесшумного оружия спецподразделение — не более чем отлично подготовленная пехота. Кроме этого — Джеки нес подзорную трубу Дрейка и второй малый полевой комплект санитара. В отличие от обычных пехотных подразделений — патруль САС всегда нес не один санитарный комплект — а два, что было вполне понятно и оправдано, учитывая специфику их действий.

Вторым — шел, осторожно пробуя каждый камень, перед тем как на него встать пулеметчик патруля по имени Роберт. Этот парень — родился и вырос не в самой метрополии, и даже не в доминионе, а в месте под названием Родезия. Как известно — это было единственное государство в мире, которое было основано как частная коммерческая компания человеком по имени Сесил Дж. Родс, магнатом, горнодобытчиком и человеком, свято верящим в британскую имперскую мощь. Когда в начале двадцать второго года имперская мощь Британии пошатнулась под ударами Рейха и Российской Империи — на юге Африканского континента генерал Хайнц Герцог поднял вооруженный мятеж. Сигналом к вооруженному мятежу послужил разожженный на Столовой горе над Кейптауном огромный костер, а поводом — принесенная торговым кораблем Сахара весть о том, что экспедиционная армия Китченера — разбита в сражении под Багдадом, а ее главнокомандующий, барон Китченер Хартумский — убит. Восставшие буры — моментально припомнили англичанам всю жестокость англо-бурской войны, начав их уничтожать с чисто европейской методичностью и африканской жестокостью. Германская армия уже переправилась на континент, севернее — творил чудеса полковник Фон Леттов-Форбек, впервые собрав черную армию под командованием белых офицеров. Так начинался исход — британцы были изгнаны из Южной Африки навсегда и поселились севернее, в Родезии. Родезии — удалось избежать германской колонизации только потому, что юридически она никогда не входила в состав Британской Империи а была частной собственностью — и поэтому не могла считаться призом или военным трофеем. Немцы, скрипя зубами согласились — и так на карте африканского континента появилось еще одно государство, убежище британцев, не входящее в Империю, но тем не менее населенное людьми, которые любили и помнили ее. Понимая, что страна со всех сторон окружена недружелюбными государствами, и не получит помощи в случае германского или бурского нападения — родезийцы добились немалого в цивилизовании и привлечении на свою сторону чернокожих, в силах самообороны Родезии даже служили чернокожие офицеры. Опыт фон Леттов-Форбека не был забыт — он был применен врагами, в то время как сами германцы и буры проводили на своей части африканского континента чисто тевтонскую, жестокую и беспощадную политику колонизации, отчего немало чернокожих бежали в ту же Родезию… Роберт родился на ферме близ Хараре. Ему было не привыкать выдерживать долгие переходы по местности, где не найдешь и капли воды, он привык спать на земле как собака, определять стороны света и время по солнцу, читать следы животных и иметь дело с непокорными, часто опасными племенами. Сильный и выносливый, Роберт нес богемский пулемет ZB26, континентальный аналог британского БРЭН[2] переделанным под тевтонскую пулеметную ленту. Если начнутся большие неприятности — он должен был, по обстоятельствам, либо поддержать пулеметным огнем Джеки и пробить коридор, либо прикрывать отход остальных, пока это возможно. И дать выйти на позицию снайперу.

Снайпер патруля шел третьим. Его звали Спайк, и он был британцем, тоже почти не видевшим и не знавшим Британии. Спайк родился в семье капитана тридцать девятого полка Гарвальских стрелков, относившегося к Бенгальской Индийской армии. Гарвалы — были небольшим народом, жившим в труднодоступных местах на восточной границе Индостанского субконтинента, как и положено — мужчины служили в армии. Все гарвалы — были великолепными охотниками и стрелками, они с одинаковым фатализмом относились к перспективе как потерять свою жизнь, так и чужую. Вооружены там были все, потому что опасность подстерегала на каждом шагу — от ядовитой змеи до тигра — людоеда, который мог украсть ребенка даже со двора. Спайк — с пяти лет носил оружие, с детства играл с местной ребятней, совершал вылазки в смертельно опасные джунгли — за что получал потом солидную трепку от родителей. Так получалось что, несмотря на официально декларируемый «британский радж» — особой дистанции между пацанами не было, и каждый учил других тому, что знал сам. Таким он и явился на рекрутерский пункт — восемнадцатилетний опытный следопыт — убийца, способный укрыться и выжить в джунглях, в покрытых лесом горах, ювелирным выстрелом уложить тигра из пехотной винтовки, знающий четыре местных диалекта, которые мало кто мог понимать. Из Бенгалии же — у Спайка осталась привычка к чрезвычайно мощному личному оружию — он носил не револьвер, а двуствольную нарезную переломку — хаудах[3], которую заряжал тем же патроном, что и его снайперскую винтовку. Двадцать патронов — он нес на поясном кожаном ремне, и еще шестьдесят — в рюкзаке за спиной. В качестве запасного оружия у него так же был гуркхский кукри — которым он орудовал с поразительной ловкостью.

Винтовка у Спайка была необычная. В 22САС — британское оружие использовалось ограниченно, а снайперы и вовсе подбирали себе оружие индивидуально, патроны под него готовили в полковых мастерских на основе североамериканских матриц и станков для переснаряжения патронов. Снайперы, хоть организационно и входили в состав эскадронов — но тренировались все вместе и отдельно от остальных — их работа принципиально отличается от работы простого пехотинца на поле боя. Снайперы САС — испытали многие патроны, ища оптимальную, а возможно еще и лучшую замену британской снайперской винтовке сорок второго номера и ее патрону — тяжелому пулеметному. Выбирая между стандартным германским пулеметным патроном 7,92 Mauser и применяемым в итальянских станковых пулеметах 8*59 Breda — Сайк остановился, в конце концов, на третьем патроне. Это был малоизвестный 8 Brenneke, представлявший собой германский патрон для дальних охот. Восьмимиллиметровую пулю, типичный калибр для станковых пулеметов того времени — германский изобретатель Вильгельм Бреннеке поместил в переобжатую гильзу штуцерного патрона 9*62 brenneke. Получившийся патрон не был принят на армейское вооружение, он выпускался коммерческими фирмами, что повышало его качество. И если выбирать между 8 Danish Krag, 8 Breda[4] и этим патроном — то лучшим был этот, он позволял, с соответствующего качества винтовкой — уверенно стрелять на сакральную дистанцию в одну тысячу ярдов — дистанцию, к которой строевые армейские снайперы только примеривались.

Винтовка у Спайка была заказная. Обычная для наемников, солдат удачи и солдат небольших армий винтовка из Угерского Брода в Богемии, ручной работы, с тяжелым, холодной ковки стволом и полуспортивным ложем, она весила семнадцать британских фунтов в снаряженном состоянии цейссовским десятикратным прицелом. Но Спайк, привыкший продираться через джунгли с тяжелым кукри в одной руке и штуцером в другой — носил ее как перышко, не позволяя никому постороннему к ней прикасаться, даже в базовом лагере. На переходе — он постоянно держал в руках хаудах и настороженно осматривался по сторонам. Еще одним его «бзиком» было то, что он постоянно носил кожаную куртку толстой буйволовой кожи с наполовину обрезанными рукавами. Тоже индийская привычка — спасет и от змеи, и хоть немного ослабит хватку тигра, который способен разорвать человека пополам.

Четвертым — шел парень, которого называли Чен. Он был британцем и у него было другое имя — но все звали его Чен, потому что он родился в далеком Гонконге в семье офицера британской королевской полиции Гонконга — была, кстати и китайская королевская полиция Гонконга. Гонконг — совсем не то место, где белый чувствует себя в безопасности, тем более сын полицейского. В некоторых местах нож в бок можно было получить даже без предварительного выяснения отношений — поэтому Чен обладал поразительным чутьем на разные неприятности. В полк — его и еще нескольких парней из британской общины Гонконга привел капитан полиции Уильям Эверт Ферберн[5], тренировавший САС и первым в мире — профессионально изучивший и описавший тактику уличных боев. Чен — должен был «прикрывать на шесть», он нес русский пистолет-пулемет Дегтярева с барабанными магазинами, еще один Велрод, только под патрон 320 Браунинг и кинжал Ферберна-Сайкса. Обычно он нес рацию армейского образца — но в этом задании рацию они с собой не взяли. Смысла в ней не было, сообщать они никому ничего не собирались, и на чью помощь в случае неприятностей — не рассчитывали. Как и обычно — они были один за всех и против всего мира.

Обычно — бойцы САС перемещались только по ночам, а днем отсиживались в укрытиях, которые они называли «нора» или «гнездо» — но тут, с наступлением рассвета они не остановились. Они выбились из графика, им надо было выйти на исходную точку вовремя, даже если придется идти весь день. Информация была верной, получена от местного информатора, мотивацию которой британский агент хорошо понимал: личная ненависть и корысть. Но если выстрел не прозвучит — тогда информатор решит, что его обманули, и, скорее всего, откажется сотрудничать дальше, а то и убьет куратора. Такие случаи тоже бывали.

Идти было трудно. Местность — напоминала расческу: горные хребты, перемежающиеся ущельями, террасы, наполненные землей, на которых трудились местные феллахи. Можно было сорваться, можно было потревожить осыпь, могла укусить змея, большинство которых здесь были смертельно ядовиты. Цивилизация сюда — придет нескоро, если когда-нибудь вообще придет. Они шли молча. Местные феллахи если и видели незнакомцев — то покорно склонялись дальше к земле. Никаких патрулей тут не было, по крайней мере, они на них не натыкались. Воинское искусство местных было весьма примитивным. Местные признавали набег, налет, штурм, они могли виртуозно ограбить караван и тут же рассыпаться на мелкие группы, уйти в разных направлениях с награбленным. Но они не понимали необходимости постоянного наблюдения за местностью, патрулирования, выставления постоянных постов. Посты если и были то церемониальные — идиоты с саблями…

И вот, перевалив за один хребет — они увидели цель. Снятую фотографической камерой с дальнего морского разведчика, она представляла собой великолепный по местным меркам дворец, искусно построенный на самой вершине горы, к которой нельзя было никак подобраться. Постройка была такова, что стены, казалось — вырастают прямо из неприютных, местных скал. К строению — шла узкая (едва пройдет машина) дорога, перекрыть которую проще простого. Если у атакующих нет авиационной поддержки, а у обороняющихся есть пулеметы — то оборонять эту крепость можно пока не кончатся еда или патроны. По местным меркам — неприступная крепость.

Бойцы САС залегли. Спайк — убрал хаудах и начал распаковывать винтовку. Джеки — прицепился альпинистской веревкой и начал спускаться вниз. Можно было спуститься и без нее — но САСовцы без потребности старались не рисковать. Просто все они видели, что бывает с проигравшими.

Место для лежки — Джеки нашел пятьюдесятью футами ниже. Обычный для скальной гряды балкончик, на котором едва хватает места двоим. Но зато там был валун, фута в три — который их прикроет, если дело пойдет совсем хреново. Джеки издал крик какой-то птицы — и по веревке — начал спускаться же сам снайпер. Двое остались наверху, они вытащат и прикроют, когда все начнется…

Оказавшись на балкончике — снайпер снял свою куртку. Скатал ее в тугой сверток, связал пригодившимся поясным ремнем — и подложил под ложе винтовки. Затем — начал собирать карманный измеритель силы ветра — а Джеки разложил подзорную трубу и уставился на крепость. Для точного определения расстояния — лучше всего было использовать «портативный» дальномер Барра-Страуда, который входил в принадлежность расчета станкового пулемета — но он весил двенадцать фунтов и тащить его на себе через горы — было делом для четверых непосильным. Так что расстояние Джеки, штатный наводчик Спайка, определил посредством треугольника с делениями, нанесенными на линзу подзорной трубы. Угольник был рассчитан ровно на шесть футов, рост взрослого европейского солдата. Но здесь надо было брать поправку, пять с половиной, если не меньше.

Тем временем снайпер — с помощью карманного метеорологического анемометра — замерил силу ветра. Ущелье — место для стрельбы крайне коварное, оно как аэродинамическая труба, порывы могут быть сильными и неожиданными, а хуже того — разными по силе по центру ущелья и у склонов. Но стрелять, не зная ветра, было еще хуже.

— Семьсот пятьдесят… — пробормотал Джеки.

— Ты уверен?

— Плюс — минус тридцать.

Немало.

Снайпер, воспользовавшись карманным морским барометром, замерил давление. О высоте над уровнем море — а она тоже влияет на точность выстрела — они знали заранее. Снайперская школа САС — рождалась на стрельбище в Бизли и в унылых шотландских горах, снайперы много общались с профессиональными спортсменами и перенимали многие приемы, навыки и оборудование у них. Свою роль играло и то, что полковником был шотландец, шотландский гайлендер, сам в роду имевший браконьеров и мятежников. Во всей метрополии — искусство точной стрельбы на дальние расстояния было развито лишь в Шотландии и считалось уделом браконьеров. В самой Англии — так не стреляли, она была просто слишком плотно заселена, вот почему оружием джентльмена считалось гладкоствольное ружье, а на кабанов охотились даже с револьвером. Снайперское искусство — пришло в Европу из САСШ, где оно сильно развилось во время покорения Дикого запада и истребления бизонов, военные впервые столкнулись с ним во времена Англо-бурской войны. Как всегда — англичане переняли новинку последними — методы примененные бурами считались «бесчестными» и недостойными армии. Что ж, в начале двадцатых — Великобританию разгромили и честно и бесчестно — но разгромили. А некоторые аристократы — стрелки, и шотландцы, подобные Дэвиду Стерлингу — развивали снайпинг в метрополии на голом энтузиазме[6].

И потому — в процессе обучении и подготовки снайпер выпускал из своего оружия две — три тысячи пуль в самых разных условиях, обязательно записывая результаты в блокнот. Потом они обобщались и выводились исходные данные конкретно для этой винтовки. Поправки при стрельбе на разные расстояния, поправки при ветре, поправки на атмосферное давление, на высоту над уровнем моря, на перепал высот между положением стрелка и положением цели. Даже эффект Магнуса — эффект смещения средней точки попадания пули под действием вращения земли, который до этого вообще не учитывался при стрельбе из винтовки. Тогда — снайпинг еще не был развит, военное министерство требовало оружие, способное накрывать огнем как можно большие площади, а не производить один — единственный точный выстрел в цель. И лишь энтузиасты — североамериканские морские пехотинцы и гражданские стрелки, группирующиеся около фирмы Винчестер с ее замечательными винтовками с «бычьими» стволами. Русские казаки — пластуны с винтовками Мосина — Нагана, федоровками и более современными переделанными под точную стрельбу ПТР Дегтярева образца 1941 года со смещенным импульсом отдачи. Энтузиасты британской индийской армии, перенимающие опыт пуштунских стрелков — охотников, экспериментирующие с новыми патронами и переделанными под точную стрельбу штуцерами. Бывшие шотландские браконьеры. Германские переселенцы в Африке, отряды Опладена. Французские иностранные легионеры, собирающие под свои знамена мерзавцев со всего мира отдавая предпочтение тем, кто умеет точно стрелять и не ценит ни свою жизнь, ни чужую. Итальянские горные стрелки — берсальери. Богемские охотники на крупного зверя в Африке, заказывающие фирме из Угерского брода все новые и новые винтовки. Карпатские и альпийские горные стрелки. Наемники. Все они тратили деньги, и свои и казенные, переснаряжали патроны, испытывали все новые и новые — от станковых пулеметов, от штуцеров для охоты на крупного зверя, от противотанковых ружей, которыми нельзя теперь было подбить ни один танк. Все они — экспериментировали, по возможности делились результатами, издавали собственные печатные издания, подобные североамериканскому Accuracy shooting, обращались в военные министерства, показывали, доказывали, разъясняли. Оставались непонятными. Тогда еще они были париями, войны не начинались и не заканчивались одним — единственным точным выстрелом. Это придет позднее.

— Справа башня. Ориентир Башня. Один часовой.

— Есть.

— Галерея. Крытая, примерно сто футов. Часовых нет.

— Есть.

— Слева башня. Три противника, пулеметный расчет. Пулемет типа Виккерс[7].

— Подробнее.

— Трое, в местной военной форме. На одном противосолнечные очки. Наблюдение не ведут. Пулемет в безопасном положении.

— Винтовки?

— Не наблюдаю.

Пулемет — это все же проблема, особенно станковый. Им придется взбираться наверх, с той позиции они — как на ладони, мать их. А этот пулемет — если уроды догадались, что его нужно время от времени чистить и смазывать — опасная штука, тарахтит и тарахтит. И какая-нибудь пуля может и в цель попасть.

— Наведи.

— Внимание на галерею. Работа — по появлении целей.

— Понял…

Снайпер двинул затвор вперед, запирая его — и замер в готовности.

А примерно в это же самое время, когда дальний разведывательный патруль 22САС вышел на позицию — только что вернувшийся из Санкт-Петербурга князь Самед собрал мудрецов — Рашидов, чтобы объявить им свою княжескую волю.

Нет, не проходите мимо, ибо это важнее, чем вы думаете. Казалось бы ничего необычного — глава вассального государства съездил в столицу, чтобы лично увидеть сюзерена и принести ему положенные знаки внимания и уважения. Но это нормально сейчас, когда от Адена до Санкт-Петербурга — несколько часов лета на комфортабельном авиалайнере. Тогда — само это путешествие было безумием намного более тяжким делом, чем хадж в Мекку, которая, кстати, была совсем рядом, но по пути в Мекку паломников грабили.

Первым делом надо понять всю сложность этого маршрута. Князь Самед первым делом был вынужден добираться до Адена — а сделать это не так то просто, ибо княжество его — самое далекое от Адена, федеральной столицы, и дорога до Адена — отнюдь не проста и не безопасна. Муртазаки — только и ждали путешественников на таких вот горных дорогах, а пропустить княжеский караван, в котором наверняка немало золота и в обозе и на руках — они не могли. Пришлось идти на хитрость — князь отправился один, всего с двумя спутниками и под видом не слишком богатого торговца скотом, гонящего стадо на базар, на продажу. Если бы кто-то увидел его в таком виде — это могло навсегда подорвать его намус — авторитет, и стать прологом к мятежу племен или к дворцовому перевороту. Князь должен быть князем во всем, в каждом своем проявлении, иначе он не князь.

Добравшись до Адена, князю Самеду пришлось сесть на самолет. Это для нас сейчас — сесть на самолет не означает ничего особенного. Даже безденежный студиозус — иногда может себе позволить билет — перед самым вылетом нераспроданные продаются за половину и даже за треть цены. А князь Савмед родился и вырос там, где диковиной была машина, а основным средством передвижения был осел, паланкин, который несли рабы, да собственные ноги. Для воспитанного в традиционализме и страхе перед Аллахом мужчины средних лет сесть на самолет — означало переступить через себя, через все свои представления о мире, о допустимом и недопустимом. В качестве аргументов — радикальные муллы нередко говорили, что тот, кто летает по небу — бросает вызов самому Аллаху и для мусульманина сесть в самолет — означает бросить вызов Аллаху. Но князь Самед все-таки сел в самолет — большой, четырехдвигательный Сикорский — и с ужасом, закрыв глаза, ждал конца полета.

Затем — ему пришлось пережить две пересадки — в Неджде и в Багдаде. В Неджде — местный правитель относился к нему вовсе даже недружелюбно, равно как и ко многим другим — он втайне мечтал собрать все земли Аравии в одно государство, и князь Самед, как человек авторитетный — был одной из помех на пути. А помехи здесь устраняли при первой возможности, любым способом и любой ценой — и если для этого потребуется, скажем, сбить самолет — то никого и ничего не остановит.

Наконец — он прибыл на землю Империи — его самолет приземлился в Севастополе и там, прямо на поле — его ожидал кортеж машин из гаража ЕИВ. Длинные белые Руссо-Балты, которые могут разгоняться до ста пятидесяти в час. Это было еще страшнее — на горных дорогах князь Самед закрывал глаза и молился Аллаху, ему казалось, что они вот — вот канут в бездну. Но они благополучно прибыли в Ливадию, где князь Самед удостоился Высочайшего внимания. С ним обошлись со всем уважением, даже большим, чем то, которое полагалось оказывать правителю крохотного вассального княжества. Князь Самед пробыл в Ливадии несколько дней, он принимал с ЕИВ малый военно-морской парад в Севастополе по случаю приезда высокого гостя, побывал на борту авианосца Пересвет и линкора Рюрик, побывал на заводе, который строил военные корабли и круизные лайнеры, потом — на заводе, на котором выпускали молоко — и даже имел честь снять пробу с продукции. Пробу снял и сам Государь, выразив Высочайшее одобрение, и изволил расписаться в книге почетных гостей. Для араба — молоко имеет особое значение, это привилегия только богатых и очень богатых людей, способных прокормить корову. Обычно — арабы едят не само молоко — на жаре оно быстро скисает — а кефир с зеленью, кислый соленый самодельный сыр, или местное лакомство — соленые катышки из сухого, скисшего молока. Вообще, арабские национальные блюда за редким исключением кажутся очень солеными — это для того, чтобы компенсировать потерю солей организма с потом под жарким солнцем. Молоко так же добавляют — если оно есть — в лепешки, в тесто. Арабы боготворят молоко, в исламе — есть специальное ду‘а, мольба Аллаху, которое следует произнести, если на столе есть молоко. Для князя — было настоящим потрясением попасть туда, где есть огромные емкости с молоком, где молоко продают в лавках, где молоко является повседневной пищей даже для незнатных людей. Русские знали это, и потому визит на молочный завод не был случаен, как и все остальное.

Русским было не привыкать воевать с дикарями — но они не хотели войны. Сорок лет, потом и кровью они покоряли Кавказ, не щадя ни себя ни врагов — но закончилось все тем, что лидер кавказского восстания Шамиль окончил свои дни не на виселице, не под саблей палача — а живя в России, далеко от своих гор. А его сын — стал генералом царской армии[8]. Когда князь узнал про это, он удивился и даже не поверил: прощать врага, сорок лет воевавшего против тебя было непростительной и опасной слабостью. Лично он — казнил бы и его и весь его род, чтобы не осталось никого, кто мог бы мстить. Британцы в таких случаях расстреливали людей из пушек, вырезали целые народы из нового оружия — пулеметов, шейх слышал о битве при Омдурмане. Но он поверил в это. Потому что увидел в свите Белого Царя бывших своих хозяев — беев Османской Империи. Все они — носили военную форму, какая положена у Белого Царя, и получали всё положенное им уважение. Значит — решил князь — добровольно войти в состав России не значит потерять свою жизнь, свою честь и свой народ. Османы противостояли русским и проиграли войну с ними — но прошло тридцать лет, и вот, они были в свите Белого Царя на тех же правах, что и другие. Никто из них не стал рабами: кто был господином, дворянином, беем — тот им и остался. Более того: Белый царь оставил им и их веру, ислам, вервь, за которую держались их народы: в положенное время все они шли и выстроенную у дворца Белого Царя мечеть и вставали на намаз, и сам князь Самед вставал вместе с ними. Значит — решил князь — союз с Россией не только возможен, но и выгоден. Потому что он даст народам Аравии мир и спокойствие, избавив от истребительных войн друг против друга, которые они вели, несмотря на то, что Коран запрещает правоверному поднимать руку на другого правоверного. Было бы неплохо, если бы существовал судья, к которому можно было прийти за решением, и который не был бы запутан в те многосотлетние дрязги, которые заставляли племена и народы Аравии с озверением истреблять друг друга. И было бы неплохо, если бы когда-нибудь даже самый последний феллах в его владениях — мог бы наесться досыта…

Князь принял решение. Теперь — оставалось только убедить в этом княжескую знать, мудрецов и наиболее авторитетных имамов.

Несмотря на то, что князь был суверенным правителем в своих владениях, и мог казнить кого угодно даже без суда — его неограниченная власть была призрачной. Любое княжество здесь — представляло собой сеть населенных пунктов, разбросанных по горам, каждое из которых представляло собой укрепленный опорный пункт, готовый к осаде. Люди не знали про своего князя, они знали про амира, про бея, который правил в их кишлаке и не более того. Многие люди — вообще всю жизнь не выходили из своего селения дальше, чем к соседям, в соседнее селение, и то было понятно — дороги кишели муртазаками, разбойниками. Грабили даже тех, кто отправлялся на намаз в Мекку — хотя сами муртазаки считали себя правоверными. Амиры и беи — на словах подчинялись. Но все понимали суть их взаимоотношений: князь был некоей уравновешивающей фигурой и их представителем при взаимоотношениях с соседними княжествами и высшими силами — например, русскими и англизами. Князь мог ущемить интересы кого-то конкретно (и то это потом припомнят), но не пойти против интересов большинства. Если так произойдет — то его свергнут и, скорее всего, убьют — если он не сподобится вовремя бежать. Здесь не знают жалости. Промышленности здесь нет, только местные кустари и торговцы, а земля суха и дает мало плодов. Да и берег далеко, на контрабанде, рыбной ловле, торговле и пиратстве не проживешь. Поэтому, феодалы собирают немного дани с феллахов — и еще меньше отдают князю, что не позволяет ему держать сильное наемное войско. Вдобавок рядом — есть и другие князья, к которым можно обратиться, если не нравится свой. Те не упустят шанса.

Есть своя власть и у духовенства. Темные и несчастные люди — воспринимают их слово как истину, идущую от самого Всевышнего Аллаха. Им ничего и не остается, кроме как верить в загробный мир и в воздаяние — ведь жизнь на земле тяжела и страшна. Но духовники — себе на уме, они и деньги в рост дают, и нарушают другие слова из Корана. И если они на пятничной молитве скажут, что князь или его феодалы действуют не по воле Аллаха…

Но князь — привез с собой из далекой России, Иттихад аль-Руси, как ее тут называло — несколько пулеметов с патронами. И тем самым нарушил баланс сил и интересов. Потому что тот, у кого есть пулемет — может считать, что у него есть целый отряд бойцов. А еще он привез с собой минометы — этакие шайтан-трубы, они хуже полевой артиллерии, потому что им нипочем стены, какие бы они не были, снаряд падает сверху. И пусть всего этого было немного — но князь сильно нарушил баланс интересов в своем маленьком государстве, и ему требовалось объясниться. Впрочем, этого хотел и сам князь.

Люди — прибыли во дворец князя в назначенный им день. Поскольку им приходилось добираться из разных мест, и часто из таких, откуда добраться совсем непросто — получилось так, что все они собирались несколько дней и те, кто приехал ранее — получал стол и кров во дворце князя, оставаясь ждать остальных. Князь сделал так, чтобы им довелось увидеть то, что он привез с собой. Кто-то встретился меж собой и «обменялся мнениями». О каких-то разговорах сообщили князю, о каких-то нет. И сейчас князь был уверен, что поддержки он не найдет — и не потому, что он подслушал чей-то разговор — просто он хорошо знал свой народ. Слишком хорошо. Однако, он твердо встал на этот путь — и сворачивать с него не хотел. Если кто-то против — он заставит его покориться силой, как делали это его отец, дед и прадед.

— Амиры, военачальники и духовники моего народа… — сказал он, когда все собрались в темной комнате, в которой было относительно прохладно даже в жару — я собрал вас здесь для того, чтобы рассказать о моей долгой поездке, которую я предпринял по велению своего сердца и в пользу нашего несчастного народа, а так же объявить вам свою волю…

Молчание. Собравшиеся — смотрели на князя, бесстрастно, а кто-то и уважительно. Но князь знал, что это ничего не значит. Долгие годы междоусобиц и заговоров — научили людей скрывать, что они думают, и его люди — лучшие из лжецов.

— …я предпринял долгое путешествие по воздуху с тем, чтобы добраться до дворца Белого Царя, с которым, как вы знаете, у нас согласие против англизов. Скажу, что Белый царь живет в большом дворце на утесе, подобном этому, в месте, подобном тому, в котором живем мы. Там такое же теплое море, которое можно видеть из окон дворца Белого царя и такие же скалы — но волей Аллаха там чаще идет дождь, и потому на скалах больше зелени…

Кто-то заинтересовался. Амиры — тоже в большинстве своем не предпринимали путешествий в другие страны, и все это им было интересно и ново.

— Там живут такие же люди — продолжил князь — только светлее кожей, чем у нас, а Руси и вовсе — светлые кожей, что не все из вас знают. Однако, там есть и правоверные, те кто молится одному лишь Аллаху и таких немало.

— Аллаху Акбар… Аллаху Акбар… — раздалось в комнате.

— …Белый Царь встретил меня приветливо, оказав уважение. Это человек лет тридцати пяти, одного роста со мной, белой кожи, он носит короткую бороду и усы, подобно мушрикам, волосы у него тоже короткие. Живет он скромно, намного скромнее, чем положено бы жить правителю такой страны, как страна Руси. Его дом — примерно в два раза больше, чем этот, стоит, как я и говорил — на горном обрыве, в окружении деревьев. У него около двадцати прислужников, и около ста человек стражи, рабов и рабынь у него нет совсем…

Поднялся негромкий шум. Рабов — здесь имели все феодалы.

— …живет он семьей, у него всего одна жена и пятеро детей, три мальчика и две девочки[9]. Наложниц нет совсем, а если и есть, то живут они не во дворце, и я о них ничего не знаю.

Снова поднялся негромкий ропот. По местным меркам это было смешно и не внушало особого уважения. Коран разрешал иметь четырех жен, а многие имели и гарем из наложниц. Иметь много женщин — означало, что у тебя есть деньги на их покупку и содержание. Детей — у местных феодалов тоже было много, иногда на порядок. Религиозные авторитеты — соблюдали воздержание только на словах: у многих были семьи, у некоторых и не одна, а некоторые — сожительствовали с маленькими мальчиками, которых отдавали им в учение.

— …Белый Царь верит в Пророка Ису и часто молится ему, но в то же время уважает и истинную веру. Рядом с его домом есть мечеть, где встают на намаз те люди из его свиты, которые уверовали. Я вставал на намаз вместе с ними и совершал намаз так, как это и предписывает религия ислам. Я не видел, чтобы кому-то из людей Белого Царя, кто уверовал — чинились препятствия, а крестоносцев — там нет вообще…

Это встретили по-разному, кто одобрительно, кто — нет. В Коране — пророк Иса упоминался, а в хадисах, сказаниях о жизни Пророка Мухаммеда было сказано, что Пророк, да благословит его Аллах и приветствует — запретил разорять православные монастыри и нападать на тех, кто верит в Пророка Ису, даже брать джизью с православных монахов он запретил. Однако, на Востоке помнили разорительные набеги рыцарей с крестом на щитах и флагах. Это было особенно страшно потому, что именно на Востоке — проповедовали апостолы Христовы и многие — помнили эти проповеди и чтили крест. И не понимали, как могло получиться так, что под этим знаком, знаком мира — пришли на их землю банды грабителей и убийц[10].

— Нельзя верить чужеземцам, князь — сказал Хамза, один из феодалов — тем более нельзя верить крестоносцам.

Ага… Хамза был самым молодым из собравшихся, и в своем поселении он сидел неплотно, потому что отец его — умер при странных обстоятельствах, а брат бежал к англизам, но смог вернуться. Значит — его используют, чтобы высказать мнение — и как громоотвод, на случай если князь разгневается и прикажет казнить дерзкого…

— Я не верю крестоносцам, Хамза — сказал князь, не гневаясь — и никогда не верил. Однако, я верю своим собственным глазам и я хочу рассказать вам то, что я видел. И пусть Аллах покарает меня тотчас же, если я совру.

Люди Руси живут много богаче нас, пусть даже они и неверные. Как и мы — они трудятся на земле, но у них есть машины, которые подчиняются им. Один человек с машиной может сделать столько же, сколько пятьдесят феллахов. Руси умеют летать по воздуху и плавать по воде, у них есть такие же доу, как у наших рыбаков, но в десять раз больше. А у Белого Царя есть доу в сто раз больше, они такие огромные, что это нельзя себе представить. Они больше чем этот дом раза в три, и с них взлетают самолеты, чтобы сеять смерть и разрушения на земле. На землях врагов Белого Царя. Пусть покарает меня Аллах если я вру — я стоял на одном из таких доу вместе с Белым царем.

Кто-то недоверчиво тряс бородой. Кто-то улыбался. Несмотря на свою дикость — этих людей нельзя было считать совсем уж дикарями. Рыбаки, которые плавали в море — говорили о громадных стальных кораблях и о взлетающих с них стальных птицах. О других кораблях, на которых есть пушки. Они сами — видели иногда пролетающих по своим делам стальных птиц. Некоторые — знали, что такое автомобиль. Железная повозка, которая едет сама, в горах абсолютно бесполезная, потому что нет ни бензина, ни дорог, чтобы проехать. Если их что-то и могло заинтересовать — так это новое стрелковое оружие.

… Люди руси едят то же что и мы — они пекут лепешки, у них есть фрукты, которые они сажают в землю, у них есть мясо и рыба. Рыбу они ловят в море точно так же, как наши рыбаки. Но мяса и рыбы у них больше, чем у нас, клянусь Аллахом. И клянусь Аллахом, у них вдоволь молока и даже люди низкого звания его иногда пьют. Я же пил молоко каждый день.

Снова недоверие и настороженность. Хотя вместе с оружием — князь привез некоторое количество очень непривычного желтого пресного сыра и успел угостить некоторых из тех, кто был в этой комнате. Этот продукт был столь непривычен для арабов — что почти никто не верил, что он сделан из молока. Арабы делают творожный сыр с большим количеством соли, напоминающий катышки высохшего творога. Но князь видел, как его делают.

— О, Аллах, но откуда у них столько молока? — с чисто детским любопытством спросил Хамза — и почему Аллах не дал столько же нам?

— Я не знаю, Хамза — сказал князь — но у них и в самом деле много молока. У них мало коз и много коров. И много молока. У них очень большая страна. Белый царь сказал, что у него есть несколько дворцов, один из них — в большом городе, там холодно и люди ездят на доу по воде между зданиями как на повозках. И что до этого дворца — десять дней пути на хороших лошадях. Белый Царь сказал так же, что у него больше подданных в десять тысяч раз, чем у меня…

— О, Аллах… — сказал кто-то.

— А среди них есть правоверные? — спросил Абу.

— Да, среди них есть люди разных вер и разных народов — ответил князь — в государстве Руси живет не один, а много народов. Но все они подчиняются Белому Царю.

Абу. Вот это — и есть главный противник. Магистр усуль фикх[11], учился в Мекке. Сын крупного феодала, но сам мулла.

— Нет ничего позорнее — сказал Абу, воздев к потолку указательный палец — чем жить под пятой кяффиров, чем подчиняться законам т’агута. Тот, кто это делает — не мусульманин, тот кто берет себе в друзья мушриков — тот и сам из таких. Лучше стать шахидом на пути Аллаха, чем жить под властью кяффиров! И ты, князь, должен помнить — они кяффиры, мушрики — безбожники, крестоносцы — убийцы правоверных! Само то, что ты был на их земле, встречался с их т’агутом, говорил с ним — говорит о том, что ты имеешь сомнения в вере.

— Как ты смеешь — гневно сказал князь — говорить о том, о чем не имеешь ни малейшего представления!

Присутствующие насторожились — это был прямой вызов, причем прямой вызов духовному лицу, мулле.

— Как ты смеешь искажать Священный Коран, подвергая сомнениям мудрость Всевышнего! Разве не сказано — а если вы заключите договор с ними, и они исполнят его, то и вы исполните договор до срока, ведь Аллах любит богобоязненных. Я, равно как и другие владетели этих земель — заключили договор с людьми руси. Кто может сказать, что люди руси не помогали нам?! Люди руси присылали лекарства для наших детей!

— Лучше бы они умерли, чем жили вопреки воле Аллаха!

— Воистину, твоими устами говорит сам шайтан! — сказал, окончательно разозлившись князь — о чем ты сейчас говоришь? Ты говоришь про позор? Что знаешь про позор ты, сын купца, никогда не знавший голода?! Пророк Мухаммед строго наказывал не уподобляться мушрикам, и никогда не наедался досыта — а под тобой скоро провалится пол!

Это уж было прямое оскорбление. Причем такое, которое влечет за собой месть. Но князь продолжал…

— Чему ты и такие как ты учите людей?! Что ты вообще знаешь о том, как страдают мои подданные? Когда к тебе приносят последнее — испытал ли ты хоть раз чувство стыда при виде этого?! Или ты считаешь свое брюхо чем-то святым?

Кто-то засмеялся — тоже рискованно.

— Мы учим — задыхаясь от злобы, сказал Абу — мы учим народ быть покорными тебе, князь. И если бы не мы, народ давно бы взбунтовался.

Тонкий намек

— Ты говоришь про бунт? Аллах свидетель, мои подданные и впрямь скоро взбунтуются. Они взбунтуются, когда узнают, что есть мусульмане, что живут намного счастливее их. Что они не убивают друг друга в бессмысленных и истребительных войнах. Что пользуются всем тем, что придумано человеком — оставаясь при том мусульманами. Где в Коране сказано, что правоверные должны жить как звери в земляных норах?

…

— Наши предки — строили плотины и дамбы, знали время, лечили болезни — не чтением Первой суры Корана, как советуешь людям ты. И оставались при этом мусульманами. Сам Пророк Мухаммед и его люди — шли в бой, вооруженные лучшим оружием.

…

— Аллах хочет, чтобы мы подчинялись ему! Он хочет чтобы мы не шли против его воли! Летать по воздуху — харам! — возопил Абу.

Князь Самед раздосадованно покачал головой.

— Откуда тебе известно про то, что хочет от нас Аллах, Абу? — сказал он уже более спокойным тоном. — Как ты можешь об этом так говорить? Аллах хочет, чтобы все правоверные жили счастливо, чтобы мусульмане подняли голову после многих сотен лет унижений. Скажи, разве Аллах хочет, чтобы правоверные жили как животные, в норах и глиняных хижинах? Чтобы дети не умели ни читать, ни писать даже для того, чтобы прочитать Коран и постичь всю неизмеримую мудрость его? Чтобы правоверных задирали дикие звери, чтобы правоверных косили болезни, с которыми мы ничего не можем сделать?

— Мы не можем постичь всю сокровенную мудрость Аллаха, мы можем только смириться с его волей! Это принадлежит Аллаху, и он делает так, как пожелает! — задиристо ответил рашид — нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его!

— Ты прав, мудрец, мы не можем постичь всю сокровенную мудрость Аллаха. Но скажи, если волей Аллаха мы поставлены начальниками народа нашего, если Аллах доверил этот народ нашей заботе — разве Аллах не хочет, чтобы мы оставили его в лучшем виде, нежели тот, в котором мы получили? Разве Аллах не хочет, чтобы мы трудились в поте лица? Наш труд — делать добро для всех правоверных, для нашего народа и для других, выводя его к свету. Нет противоречия между тем, чему будут учить детей люди руси и тем, что дети узнают из Корана. Наоборот — что плохого в том, что дети выучатся читать и будут читать Коран сами.

На самом деле — было это, конечно плохо. Мулла — всегда был самым грамотным, а часто — и единственным грамотным человеком в том месте, где он служил — и если кому-то что-то требовалось — прочитать ли письмо, подать ли челобитную — все шли к нему. А еще — муллы боялись, что если дети научатся читать Коран и будут пересказывать его содержание родителям — то станет понятно, что то, чему они учили людей в мечети, и то, к чему они призывали — бесконечно далеко от Корана и от воли Аллаха. И что внимая злоустым поводырям своим, люди брели прямиком в ад, попирая волю Аллаха на каждом шагу. А тут — и до расправы недалеко…

— Итак, я решил и решение мое неизменно. Я заключил договор с руси, и с Белым Царем, как с сильным и справедливым властелином. Нет ничего позорного в том, чтобы подчиняться такому, позорно подчиняться слабому и коварному. Скоро сюда прибудут руси. Они сказали, что будут учить и лечить нас, и учить нас, как это делать самим, чтобы мы жили лучше, чем до этого. Еще они сказали, что помогут нам найти воду в горах, если на то будет воля Аллаха, и дадут нам семена, которые лучше тех, что у нас есть. Еще они будут искать, нет ли в наших горах чего полезного, и если такое найдется — то они будут добывать это, потому что мы не знаем как, но будут давать работу людям нашего народа. Я решил, что все дети, и прежде всего — дети важных людей из нашего народа — должны будут ходить в школу, которую нам сделают люди руси. Что же касается медресе — никто не запрещает им ходить и туда тоже. Я сказал…

— Ты… — казалось, что Абу вот-вот хватит инсульт — ты предал наш народ! Ты предал религию Аллаха!

— Осторожнее! — крикнул князь — ты говоришь то, о чем потом пожалеешь.

— Слушайте меня…

Это заговорил Ахматулла, молчаливый, но пожилой и мудрый феодал, очень крупный. Едва ли не самый крупный из всех, кто здесь присутствовал. У него были торговые дела в Адене, которыми занимались его сыновья, и еще — торговля в Джидде. Учитывая тот факт, что он был пожилым, и наверное самым богатым из присутствующих — к нему не могли не прислушиваться…

— Твои речи, Абу, полны ненависти и злобы — сказал он — но стали ли мы от этого жить лучше? Ты — несомненно стал, но посмотри на твоего отца, лучше ли стал жить он? Слушая твои речи, люди проникаются злобой, но помогает ли это им жить лучше, чем живут отцы и чем жили их деды? Было время, когда в Аден стекались товары со всего Востока, а торговля была лучшей на полуострове. А что теперь? Прорыли канал и никакой торговли нет. Мы живем все хуже и хуже, наши горы никому не нужны, наши дети уходят от нас. Зато торговля есть в Бендер-Аббасе, в Басре, в Багдаде — там, куда пришли люди руси. Ты говоришь про неверных — но неужели неверные прорыли этот канал, чтобы навредить нам? Нет, они прорыли его, чтобы самим жить лучше. А почему мы не хотим жить лучше и только ищем ответов в своем прошлом?

— Ты говорищь так, Ахматулла — сказал Абу — будто сам являешься лицемером. Бида’а являет грехом, и тот, кто сомневается в Коране и шариате — тот выходит из ислама и уже не может считаться мусульманином. Твои сыновья сейчас в Адене, в Джидде, в Неджде — ты уверен, что они смогут вести благочестивую жизнь, и уважать тебя как родителя, не будь в них страха перед аллахом всевышним. Русские — несут куфар на те земли, которые ты указал. Безверие и мерзость! Дети забывают Аллаха, забывают родителей и ударяются в блуд и распутство!

— Забывают Аллаха? — переспросил Ахматулла — да, ты прав, они забывают Аллаха. Но только лишь потому, что ни один такой как ты мулла — не сказал и не показал им, как жить лучше и достойнее. А люди руси показали им это. Мы можем жить — цепляясь за старину — но люди вокруг так жить не будут. И рано или поздно — наши дети утратят интерес к нам и к религии Аллаха, если мы будем делать так, как говорит Абу, ничего не менять и встречать завоевателей с ружьями, которые старше моего дедушки. Поэтому — я не вижу ничего плохого в том, чтобы подчиниться людям руси, если среди них тоже есть мусульмане, и если это пойдет на благо нашему народу…

* * *

— Внимание, цель… — сказал Джеки — цель движется…

— Вижу…

— Ветер прежний. Семьсот пятьдесят…

В оптический прицел — люди на той стороне ущелья, на каменной галерее — казались размером чуть больше человеческого ногтя. Но снайперу приходилось делать еще более сложные выстрелы.

— Наведи.

— Белая с красным чалма. Немного выше других. Второй от начала…

— Есть… Уверен, что это он?

— Уверен. Соответствует описанию.

Иногда — снайперы работали по описанию, иногда по портрету, даже порой фотографическому, хотя здесь это крайняя редкость: арабы не фотографируются, потому что считают, что с фотопортретом исчезает часть души, а изображать людей — запрещено Кораном. Британской разведке — пришлось приложить огромные старания к тому, чтобы добыть описание князя Самеда, по мнению аналитиков — наиболее опасного в этом геополитическом пасьянсе. Но если даже они и ошибутся — ничего страшного. Если они застрелят князя — его преемник будет более открыт для диалога. Если застрелят кого-то другого — оставшийся в живых князь сильно задумается о том, а правильную ли сторону он выбрал. Здесь мало думали о русских, о англичанах, о клятвах, которые давались и при малейшей к тому выгоде нарушались — в конце концов, принцип такия[12] свойственен не только рафидитам, обмануть неверного дело чести любого мусульманина, об этом слагают легенды. Но каждый здесь — заботится о своей жизни, особенно знатные люди. И князь — сильно задумается…

— Они остановились.

— Вижу…

Спайки не был уверен в ветре. Ветер в ущелье — крайне коварен и изменчив, ущелье действует как аэродинамическая труба. Хуже того — любой камень, любой валун, любой поворот ущелья, любая расселина — способна направить поток ветра в непредсказуемом направлении, и это будет ощущаться на протяжении мили, если не больше. Флаги, поднятые на башне, говорили о том, что князь находится во дворце, они вяло трепетали, тоже кое-что показывая… но нельзя полагаться и на них. Проклятое ущелье…

Он видел, как люди стояли по центру галереи, и один, в зеленой чалме что-то гневно доказывал, размахивая руками. Это отвлекало…

Поймав промежуток между двумя ударами сердца — снайпер спустил курок.

Попадания он не увидел, при выстреле изображение в прицеле смещается, кроме того, винтовку надо перезарядить — но на то и был второй номер, с более мощным оптическим прибором. Джеки увидел попадание — оно было в стену. Почему то никто не побежал — наверное, просто не ожидали. Любой солдат — такие вещи просекает с ходу.

— Деление влево! Вертикаль норма!

Ну, конечно, ветер. По вертикали он не ошибся, дистанцию и разницу по высоте между лежкой снайпера и точкой попадания он учел верно.

Снайпер выстрелил второй раз. В фильмах нередко показывают, как снайперы стреляют в голову, как голова разлетается от попадания высокоскоростной пули — но на самом деле это чуши собачья. Голова, мало того, что она невелика по размерам, так это еще и самая подвижная часть тела. Стрелять в голову сродни рулетке, тем более с семьсот пятидесяти и через ущелье. Снайпер — обычно целится по центру мишени, то есть в живот. Пулевое ранение живота в полевых условиях — почти всегда вилы, только не сразу. На раненого — нужно как минимум четыре человека, чтобы отнести его в санчасть, внимание доктора и лекарства… и все равно выжить шансов мало, особенно если перед ранением пострадавший подкрепился. Здесь приходилось целиться в грудь — потому что каменная стенка закрывала спорящих примерно по бедро. Проблем добавляло и то, что цель стояла боком, а не лицом — размеры убойной зоны много меньше.

И тут — цель повернулась, и посмотрела в сторону гор. Роскошный подарок!

Снайпер снова спустил курок. Цель пошатнулась и начала падать.

— Есть.

— Уверен?

— Вижу кровь. Они заметались…

Снайпер передернул затвор.

— Выше и правее.

— Понял. Семьсот восемьдесят. Выше на двадцать. Ветер тот же.

Снайпер еще раз выстрелил. Восьмимиллиметровая пуля — ударила в сам пулемет, выбила искры, и то ли рикошетом, то ли осколком от пули — ударила пулеметчика. Было видно искру от пулеметного станка…

— Попадание…

Пулемет прикрытия молчал — по ним не было сделано ни единого выстрела.

— Все. Уходим.

* * *

Где-то в Туркестане. Борт стратегического бомбардировщика Фокке-Вульф

25 мая 1949 г.

Огромная птица, с размахом крыльев больше тридцати метров, поднялась больше часа назад с аэродрома близ Верного и уже почти заняла эшелон одиннадцать — два нуля, то есть — одиннадцать тысяч метров, почти предел для этого типа самолетов. Четыре двадцатичетырехцилиндровых двигателя Юнкерс с мощностью в четыре тысячи двести лошадиных сил каждый — работали без отдыха, втаскивая пятидесятитонный самолет на высоту, на которой даже птицы не летают. Еще два года назад — потолок этого самолета составлял восемь с половиной тысяч метров — но эти двигатели были оснащены центральным турбонаддувом и системой впрыска закиси азота по методу профессора Курта Танка. В сочетании с полностью герметичной кабиной — это давало высоту, на которую заберется далеко не каждый истребитель и до которой добьет не каждый радар. И самолет, и двигатели — были изготовлены в России, самолет — по лицензии на фабрикации Сикорского, в Киеве, двигатели — на заводе Гуго Юнкерса в ближнем Подмосковье. По документам — самолет был продан военно-морскому министерству в качестве дальнего разведывательного и сейчас проходил испытания.

В оригинале — этот самолет мог нести до восьми тонн бомбовой нагрузки, оперируя на дальности в две с половиной тысячи километров или две тонны разведывательной аппаратуры, оперируя на дальности до семи с половиной тысяч километров. Данная модификация самолета была собрана в опытном цехе фабрики Сикорского и представляла собой промежуточную между разведывательной и тяжелобомбардировочной машиной. Вместо стандартной бомбовой нагрузки в восемь тонн — этот самолет мог нести одну бомбу весом в три тонны во внутреннем бомбоотсеке и две управляемые бомбы или ракеты весом в полторы тонны каждая — на внешней подвеске. Оставшаяся полезная нагрузка — была поделена между дополнительными топливными баками и разведывательной аппаратурой. Разведывательная аппаратура — состояла из двойной автоматической камеры марки Линник для аэрофотосъемки и отдельной камеры, находящейся в распоряжении штурмана. Остальная аппаратура — была предназначена для поиска, уклонения и наведения на цель.

В качестве аппаратуры поиска и уклонения — был использован германский радар типа Телефункен Нептун 240, первый современный радарный комплекс, до этого устанавливавшийся только на истребителях. А вот в качестве аппаратуры прицеливания — использовалась уже наша, русская разработка, представлявшая собой остроумно переработанную немецкую.

В одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году — в берлинском аэропорту Тегель впервые появилась система слепой посадки самолетов, представлявшая собой систему из трех радиомаркеров, посылавших на приемник самолета три радиосигнала разной частоты. Перед пилотом — находилась простейшая панель приборов с тремя огоньками, синим, желтым и белым. Они и обеспечивали слепую посадку, последовательно загораясь по мере приближения к полосе. В распоряжении пилота — был так же «курсоглиссадный» приемник — он указывал отклонения от оптимального курса при заходе на посадку с помощью простейшего прибора, представлявшего собой подсвечиваемый крест. Если ты хотел правильно зайти на посадку — маячок надо было держать строго по центру.

Поскольку русские самолеты выполняли рейсы в Тегель — такое оборудование было и на них. И среди пилотов — был летный майор Белов — будущий создатель радиотехнического концерна «Беловъ», известных своими приборами марки «Нева». Отставной офицер, второй пилот стратегического бомбардировщика, он одновременно был инженером — изобретателем, первым его изобретением — было прицельное приспособление для стрелкового оружия, основанное на конструкции «электрического» прицела, используемого на оборонительных пушках и пулеметах стратегических бомбардировщиков. И смотря на изобретенную немцами систему, он начал задумываться над тем: а нельзя ли применить ее в качестве системы наведения управляемого оружия? Если эта система позволяет посадить самолет «вслепую» — что мешает ей точно так же привести в цель ракету или управляемую бомбу?

Вообще, вопрос управляемого оружия встал еще в двадцатые, и именно на флоте. Проблемами пикирующих бомбардировщиков озаботились и русские и немцы. Причина одна, все та же — англичане! Было необходимо разработать бомбу и носитель, способные гарантированно поражать крупные корабли британского флота.

Немного теории. Первым — сбросил бомбу на позиции противника итальянский летчик Гавотти первого сентября одиннадцатого года — он просто взял в кабину самолета несколько гранат и сбросил их, пролетая над позициями противника. Общий вес сброшенного бомбового груза — составлял около десяти килограммов, и никто кроме специалистов — этот опыт не заметил. Однако, в итальянской армии в Триполитании как и положено по тому времени были наблюдатели — и выводы свои они сделали. Начиналась новая эпоха — эпоха бомбежек.

Наиболее правильный, магистральный путь развития авиации выбрали русские. Гениальный авиаконструктор Игорь Сикорский — уже в 1912 году представил первый пассажирский четырехмоторный самолет, который изволил опробовать лично Государь Император. Прокатившись на нем над Киевом в условиях резких возражений охраны и ужаса семьи (самолеты были делом все-таки новым) он повелел строить авиационный завод и начинать пассажирские перевозки между крупными городами[13]. В тысяча девятьсот четырнадцатом году — Императору доставили заказанный им самолет, который, за неимением другого приписали к Гаражу Его Императорского Величества, а в пятнадцатом году — военному ведомству были представлены первый в мире стратегический бомбардировщик, несущий до двух тонн бомб и первый в мире стратегический фоторазведчик, оборудованный камерами системы Потте[14] производства Киевской фотографической фабрики Линника. Первый был вооружен двумя пулеметами, второй — тремя. Это в то время, когда единственным оружием большинства самолетов был револьвер его летчика.

В это же самое время — остальные страны пошли в развитии авиации по пути, которые потом показали свою тупиковость. В частности — в Германии увлеклись Цепеллинами — громадными дирижаблями, которые могли брать бомбовую нагрузку в несколько тонн, а в теории — и в несколько десятков тонн. Ошибку свою — немцы осознают в ходе Мировой войны, когда их неповоротливые Цепеллины станут легкой добычей истребителей. Но нагонят свое отставание они лишь в тридцатые за счет более развитой, чем в России индустрии производства двигателей большой мощности. Но по аэродинамике — Россия останется впереди, и совсем не просто так — с Россией будут сотрудничать и Гуго Юнкерс, и Курт Танк, и компания Даймлер-Бенц и Вилли Мессершмидт. Окончательно германская школа тяжелого самолетостроения сформируется в Германии лишь в тридцатые. То есть с десятилетним опозданием от России.

Примерно в это же самое время — между десятым и двадцатым годом — пионер американского самолетостроения Уильям Эдвард Боинг получит заказ от флота США на строительство пятиста гидропланов, то есть самолетов, способных взлетать и садиться на воду. Увлечение гидропланами — еще одна ошибка, которая будет дорого стоить и Великобритании и САСШ. Первые гражданские лайнеры Боинга — будут всего лишь лицензионными копиями машин Сикорского, а первый успешный американский самолет — это Дуглас ДС-3, который полюбит почти весь мир.

Мировая война — не только привела к кардинальной перекройке карты Евразии и Африки, но и поставила новые вопросы. Прежде всего — сложилась патовая ситуация, при которой поставленные проблемы не получили разрешения и образовался стратегический тупик. Британия, обладая самым мощным в мире флотом — одержала безусловную победу на море, потопив две трети тоннажа русского военного флота и более половины Флота открытого моря Рейха, взяла богатые призы в виде гражданских кораблей, плававших под флагами этих стран. Но одновременно с этим — британцы потерпели катастрофическое поражение на суше, не сохранили Францию, допустили падение Османской Империи, были разбиты под Багдадом: фельдмаршал, барон Китченер был убит, а стодвадцатитысячная группировка войск была окружена и разгромлена. Британия так же не смогла помешать переправке германской армии на африканский континент. Снова взбунтовалась Южная Африка, началась резня. Местные — с методичной жестокостью начали убивать англичан по всей Африке. Германия получила часть французских колоний и расширила свои за счет британских земель. Стало понятно, что флот — уже не гарантирует господства над всем миром. Германия и Российская Империя сообщались меж собой за счет железных дорог и угроза британского флота — их мало беспокоила… кроме разве что России, которой надо было защищать Санкт-Петербург. Попытка высадки Британии под Галлиполли закончилась катастрофой, британские линкоры не смогли прорваться в Черное море и прервать перевозки по нему, в Месопотамии русские казаки перерезали пути снабжения армии Китченера, и военное министерство не смогло подать ей помощь. Стало понятно, что надо развивать ВВС, как единственный способ угрожать континентальным державам. Итальянский генерал Джулио Дуэ и маршал Королевских ВВС Артур Харрис начали разрабатывать доктрины террористического уничтожения целых городов с помощью бомбежек, в Великобритании заказывали все более и более тяжелые бомбардировщики — закончили монструозной десятимоторной Британией. А Россия и Германия занялись принципиально другой задачей — высокоточным авиационным оружием, позволяющем уничтожать флоты противника, не имея собственных флотов. Задача была поставлена грандиозная и в корне отличающаяся от задач Британии, Италии и САСШ. Не вынудить противника к капитуляции варварской бомбардировкой городов — а попасть одной-единственной бомбой в активно маневрирующий на большой скорости корабль первого ранга противника. Эту задачу — по-настоящему не решал еще никто.

До сего момента — тактика использования флота мало изменилась. Корабли противника сходились и активно маневрируя, пытались поразить друг друга огнем артиллерийских орудий. Корабли — двигались в линии — вот почему корабли первого ранга назывались линейными, то есть такими, какие можно поставить в линию. Отдельно сражались легкие силы флотов, они же — добивали выкатившиеся из линии и поврежденные линейные корабли. Линейные корабли представляли собой монстров, водоизмещением в тридцать — сорок тысяч тонн, с броней главного пояса и триста и четыреста миллиметров, главным калибром орудий до шестнадцати дюймов. Строительство кораблей такого типа — было чудовищным бременем для любой экономики, эти корабли строились годами и стоили столько, сколько стоило оснастить (по тем временам) небольшую армию. При этом — тактика использования кораблей подобного типа была чрезвычайно консервативной, за «ломку линии» то есть действия вне строя британского адмирала ждал трибунал. На эксперименты отваживались только гении типа Ушакова или Нельсона. К несчастью для британцев — третий такой гений родился в России. Это был адмирал Александр Колчак.

Адмирал Колчак рос и развивался как военный специалист во время, когда Россия потерпела тяжелое поражение в Желтом море, утратив почти весь свой линейный флот. На постройку нового требовались годы, если не десятилетия, а защищаться надо было прямо сейчас. Адмирал командовал минно-торпедными частями, рос в должностях и званиях и к началу Мировой стал едва ли не самым сильным специалистом по минному делу в мире.

В результате — у британцев сразу начались неприятности. На минной банке прямо у своих берегов — они потеряли линкор Родни, тот был тяжело поврежден и вернулся в строй только после девяти месяцев ремонта в сухом доке. Второй линкор этого же типа — подорвался при попытке пройти в Балтийское море и был добит поджидающей в засаде германской подводной лодкой. Действия подводных лодок стали для Объединенного флота союзников еще одним неприятным сюрпризом — маленькой, скрывающейся под водой жестянке, было под силу потопить тяжелый крейсер. Предпринимаемые против торпед меры — сильно снижали скорость кораблей, а личный состав флота — терял боевой дух в ожидании невидимого врага, атакующего из-под воды.

Настоящей катастрофой — стал прорыв в Черное море. Два линкора потоплено, один тяжело поврежден, но успел отойти, проливы перекрыты. Держа в тайне время прорыва (русский линкор Императрица Мария держал проливы под прицелом своих шестнадцатидюймовок) — британцы, тем не менее, послали опытных агентов для разведки места прорыва, в том числе и под видом рыбаков. Многие турки — сочувствовали британцам и тоже давали им информацию. Прорыв был делом решенным, береговая артиллерия могла продержаться от силы десять минут против огня главного калибра. Никто не знал, что мины были выставлены в последний момент подводным минным заградителем. Причем, это были мины новой конструкции, которые до этого не применялись — и минное траление ничего не дало. Прорыв провалился.

Первым решением — стали торпеды и торпедоносцы. Потеряв практически весь флот, Россия стала развивать куда более дешевые и легкие «гидрокрейсеры», превратившиеся впоследствии в полноценные авианосцы. До этого — торпеды применяли с крейсеров и эсминцев, били залповым огнем, в расчете не на то, чтобы потопить, а — повредить и замедлить ход. Для крейсеров и эсминцев — на линейных кораблях ставилась специальная артиллерия среднего калибра, те, кто служили на таких кораблях — в реальном бою были почти что смертниками. В отличие от них — самолет мог прорваться почти вплотную к кораблю и нанести удар с гораздо меньшего расстояния — а ПВО в те времена на кораблях практически отсутствовало. Единственными летательными аппаратами на флоте были гидропланы — их посылали для разведки.

Британцы предприняли меры — как впрочем, и все, кто был в курсе происходящего в авиации, прогресс в которой в те времена был просто поразительным. На кораблях — появились радары, наблюдатели, артиллерия ПВО. Первоначально не слишком-то опасная, но когда немцы изобрели Эрликон, а шведы — Бофорс — это стало опасно по-настоящему. К тому же — морские державы начали строить и спускать на воду авианосцы, включая их в состав линейных групп как корабли обороны. В отличие от первых типов авианосцев — на них базировались не торпедоносцы, не бомбардировщики — а истребители. Имеющие одну и главную цель — в бою не допустить прорыва торпедоносцев к своим кораблям. Авианосец постепенно превращался из атакующего корабля — то есть носителя бомбардировщиков и торпедоносцев — в универсальный. Заговорили о новом слове военно-морской науки — дуэли авианосцев. В отличие от дуэлей линкоров — здесь враги могли и не видеть друг друга. Гораздо большее значение стала приобретать разведка.

В начале тридцатых годов — профессор Гуго Юнкерс изобрел тихоходный, но как оказалось чрезвычайно полезный самолет. Это был первый в мире пикирующий бомбардировщик, конструкция которого позволяла пикировать с углом свыше семидесяти градусов. Поскольку ни один пилот, кроме самых опытных, не мог выдержать нагрузки, возникающие при пикировании и правильно вывести самолет из смертельного пике — в бомбардировщике Юнкерс-87[15] профессор Юнкерс предусмотрел специальную большую кнопку, при нажатии на которую самолет сам делал все остальное для того, чтобы выйти из пике, ставя закрылки на нужный угол. Таким образом, пикировщиком мог управлять обычный летчик, а наиболее опытные — могли попасть пятисоткилограммовой бомбой в круг с ребром в десять метров. Перехватить же отвесно падающий в пике самолет — практически невозможно, он беззащитен в момент выхода из пике — но бомба тогда уже сброшена.

Способность к пикированию с автоматическим выводом — очаровала русское военное и военно-морское министерство настолько, что они купили за огромные деньги лицензию Юнкерса и начали строить четырехмоторный пикировщик, способный послать точно в цель пятитонную бомбу: именно такая нужна была, по мнению русских военных инженеров и судостроителей, чтобы гарантированно утопить линкор. Юнкерс же — нес максимум пятисоткилограммовую бомбу, потом семисот пятидесяти килограммовую, потом — бомбу весом в одну тонну. Линкор такой можно потопить только при ювелирно точном попадании.

Эта программа — пикировщика — пятитонника — обернулась грандиозным крахом, привела к тому, что Сикорский потерял на ней пять лет, и привела к утрате русскими лидирующих позиций в тяжелой авиации — сразу несколько германских, североамериканских и британских фирм предложили тяжелые бомбардировщики с характеристиками такими же, или лучшими, чем русские. Но затем — русские снова начали вырываться вперед.

К началу сороковых — в противостоянии флота и нового, грозного оружия — самолета — снова начала вырисовываться патовая ситуация. В страхе перед атакующими самолетами — флоты срочно усиливали составляющую ПВО флотских группировок. Пулеметы Фоккера-Лембергера, первоначально разработанные для ВВС — находили все большее применение и на флоте, они давали шквальный огонь с темпом несколько тысяч выстрелов в минуту[16]. Североамериканцы — устанавливали счетверенные и даже сшестеренные пулеметы М2 и М3 Браунинг, дающие до девятисот выстрелов в минуту каждый. Почти совершенства достигли Эрликоны, Мадсены, Бофорсы, собственные работы вела Российская Империя и Германия. Крупнокалиберных пулеметов — на флоте было едва ли не больше, чем в наземных частях. В группировках — появились специальные эсминцы ПВО, которые должны были не вести бой с легкими силами противника — а прикрывать корабли первого ранга от воздушных атак. Появились немыслимые еще десять лет раньше 88 миллиметровые, а потом и 107 мм зенитки с барабанным или кассетным питанием и снарядами с управляемым подрывом, разрывающиеся на высоте несколько километров. Появились первые корабельные радары, тогда еще метрового диапазона и централизованное управление огнем, позволяющие отражать атаки даже при плохой видимости, ставить заградительный огонь вне пределов видимости и тому подобные вещи. Теперь — любая группировка кораблей первого ранга — представляла собой настоящего ежа, ощетинившегося огнем всех калибров. Испытания на Балтике и у берегов Шотландии на радиоуправляемых мишенях и на списанных, переведенных на радиоуправление самолетах — показали, что при слаженной работе ПВО даже у эскадрильи торпедоносцев практически нет шансов выйти на рубеж атаки. Никаких шансов не было и у топмачтовиков — это бомбардировщики, которые летали «на уровне топ-мачт», пытаясь попасть бомбой в сам корабль — безумное и самоубийственное занятие. Совмещая пулеметы Лембергера с современными радарами — получали такой шквал огня, что начали говорить о возможности обнаруживать и подрывать в воздухе сброшенные бомбы.

Встала и еще одна проблема. Счетно-решающие машины тогда были крайне примитивными — и для того, чтобы попасть в цель — самолет должен был лечь на определенный курс и выдерживать его, пока в нужный момент бомбардир не сбросит бомбу или торпеду. Только тогда — можно было надеяться на то, что бомба или торпеда попадет в цель. Слова «ложусь на боевой курс» — у опытных летчиков вызывали холодный пот — с этого момента, самолет должен поддерживать неизменными курс, скорость, высоту, чтобы не сбить расчеты. Для опытного расчета ПВО — вычислить упреждение и поставить заградительный огонь — проще простого. Учитывая могущество и скорострельность систем — шансы остаться в воздухе почти нулевые…

Сначала — ход сделали тевтоны. Их ответом на это — было создание управляемых бомб и ракет. Управляемые бомбы и ракеты — сбрасывались с борта тяжелого бомбардировщика — ракетоносца, держащегося за пределами действия корабельной артиллерии, и управлялись в полете радиосигналом. Обнаружить и сбить авиационную бомбу — намного труднее, чем самолет. Управление — осуществлялось с борта самолета — носителя, визуально, с помощью примитивного манипулятора, аналога появившегося позднее компьютерного джойстика. Отразить комбинированный, ракетно-бомбовый удар — было очень сложно даже первоклассному флоту с вышколенной и слаженно действующей командой ПВО. Правда, был один нюанс. Для того, чтобы нанести удар — нужно было все-таки видеть корабль противника, чтобы довести до него бомбу или ракету. А значит — такой удар возможен был лишь при хорошей погоде, да еще надо было прорваться через заслон палубной авиации, для которой бомбардировщик — всегда приоритетная цель.

Русские — изначально пошли по более сложному пути. Нанесение загоризонтных ударов, вне прямой видимости носителя. Использование бомб и ракет с автоматическим или полуавтоматическим наведением на цель. Так, к описываемому периоду — были опытные образцы бомб с наведением на радиосигналы корабельных станций. Бомбы для атак ночью, с использованием тогда еще несовершенных систем ночного видения. Бомб с наведением по телевизионному сигналу по методу Зворыкина. Наконец бомб с наведением по радиокомандному маяку.

Это была проблема уже частей ВВС наземного базирования, нацеленных на бомбардировки стратегических объектов в тылу противника. С тех пор, как появились самолеты, способные нести несколько тонн бомбового груза — встал вопрос о наведении самолетов на цель. Еще бомбардировки Лондона Цепеллинами — показали сложность этой затеи. Светомаскировка важнейших объектов, несовершенство навигационной аппаратуры, даже создание ложных и отвлекающих целей — все это усложняло работу авиаторов и делало задания по «стратегическим бомбежкам» трудновыполнимыми. Но в то же время все понимали: стратегические бомбежки на сегодняшний день есть единственный способ скорой победы в войне. Разбомбил завод по производству шарикоподшипников[17] — и вот противник уже не может производить целый ряд изделий военной техники, не может восполнять потери. В ВВС появилась разведка, первым — разведку создал маршал Герман Геринг в Люфтваффе — она называлась «метеорологическим отделом» и предназначалась для «разведки погоды в районе цели». Появилась агентурная разведка ВВС, завели и начали поддерживать формализованные дела на стратегически важные цели. Заброшенные в район цели агенты проводили ее доразведку и наводили самолеты на цель. Использовались разные методы, например, прожектор в печной трубе. На таких агентов — шла охота, с пойманными зверски расправлялись. В сорок втором году — русские изобретатели предложили использовать в качестве средства наведения приводной маяк. В отличие от луча света — его было не видно, вот только размером он был — с крупный чемодан. И лишь к 1949 году — удалось отработать связку из приводного маяка, размером с футбольный мяч и управляемой бомбы, которой оператор управляет вслепую.

Эти бомбы были абсолютным секретом, в отличие от бомб с теленаведением, крайне дорогостоящих и ненадежных. Они наводились по методу майора Белова почти со стопроцентной точностью и позволяли уложить двухтонную бомбу в десятиметровый круг, причем самолет мог находиться на дальности в двадцать километров от цели и на высоте в одиннадцать тысяч метров. Такие бомбы — предполагалось использовать лишь в крайнем случае, при начале глобальной войны — однако, ВВС России настояли на испытании бомб в условиях, крайне приближенных к боевым. Требовалось так же испытать в деле специальные отряды пластунов — лазутчиков (тогда термин «спецназ» еще не был общеупотребимым, все знали казачьих пластунов), в задачу которых входило тайно проникнуть на вражеский объект и разместить на нем приводной маяк управляемой бомбы. В качестве полигона для испытаний — выбрали Аравийский полуостров и враждебные горы Дофара…

Летный капитан, князь Шаховской находился на совершенно непривычном ему месте — в хвостовой кабине бортстрелка. Она была переоборудована и расширена, вместо спаренного Эрликона — в ней оставили только авиационный пулемет Браунинга ковровского лицензионного производства, освободив тем сам место для аппаратуры. В своем распоряжении — капитан имел телевизионную систему, предназначенную для наведения на цель в условиях хорошей видимости, примитивную счетно-решающую машину, принимающую сигнал с радиомаяка и определяющую дистанцию до цели с точностью до двухсот метров, совмещенную с ней систему слепого прицеливания Метеорит, дающую команду на сброс бомб автоматически, в нужной точке, допуская при этом маневрирование самолета — носителя. Кроме того — под рукой капитана был манипулятор, позволяющий управлять сброшенной бомбой или ракетой вручную, выводя ее на цель с помощью Метеорита. Метеорит — так назывался и самолет и сама программа испытаний, каждый испытательный вылет — обозначался порядковым номером. Вся программа испытаний была рассчитана на тридцать полетов. Сегодняшний вылет носит название Метеорит-4, и в кабине наводчика — он первый и, скорее, последний раз. По собственному настоянию. Вообще, не последнюю роль сыграло любопытство — но он так же должен был знать, с чем ему предстоит работать. Хотя аппаратура секретная, да Москва далеко — разрешили…

Шаховской глянул на высотомер, потом на часы — дорогой, заказной Ролекс Сабмаринер, одна из немногих, по-настоящему дорогих вещей, которые у него были. Так, несмотря на потомственное дворянство, его нельзя было назвать богатым — хотя и бедным он тоже не был…

— Прошли девятку.

Примостившийся рядом, на высвободившемся месте после того, как демонтировали пулемет и боеприпас к нему, военный инженер второго класса Суздальцев похлопал князя по плечу.

— Мерзнешь?

— Не…

Это было ложью. Несмотря на герметизацию — в кабине было отчаянно холодно, много ниже нуля. По настоянию Суздальцева — князь намазал лицо и шею жирным косметическим вазелином, оставив только руки — им нельзя было быть скользкими. Помогало — но все равно было не по себе, особенно тяжело давался перепад температур. Днем — здесь было сорок семь в тени, а когда они поднялись — было чуть ниже тридцати по Цельсию.

— Так и простудиться можно! — крикнул Шаховской.

— А то… Сам одно время из соплей не вылазил.

— А как спасся.

— Как-как. Одна часть меда, одна часть спирта, одна часть воды, и сверху перчика побольше. Называется горлодер…

— Ха-ха…

— Зря смеешься…

Они уже были на большой высоте. Десять тысяч — предельная, еще пять лет назад почти недостижимая высота. Князь вспомнил свой полет на Юнкерсе-488 над Северным морем, командиром был оберст Сухер из третьего стратегического флота — у германцев в ВВС не эскадры конечное звено, а воздушные флоты. Они испытывали нового стратега, и внаглую прошли над идущей из Скапа-Флоу эскадрой возглавляемой двумя Кинг Джорджами[18]. Их прикрывал Илластриес, лучший тяжелый авианосец во Флоте Его Величества. Будучи штурманом-бомбардиром, князь отлично видел, как их пытались достать палубные Си-Фьюри. Британцы забирались где-то на семь с половиной, потом включали впрыск закиси азота — и пытались горкой подскочить хотя бы на дальность прицельного огня пушек — но вместо этого бессильно сваливались вниз, когда их двигатели захлебывались без воздуха. Напоследок — один из этих долбаных англичашек от бессильной злобы все-таки дал короткую очередь, уже сваливаясь в штопор. Но красная нить трассеров пролегла так далеко от их Юнкерса, что нечего было и беспокоиться, а немцы — оглушительно захохотали. Жизнерадостные, вообще ребята, и не мерзнут на таком холодище. Он вот, например, замерз…

— Подходим… — напомнил Суздальцев.

Князь посмотрел на часы. Да… вроде как пора. Он воткнул фишку гарнитуры в тактическую переговорную сеть самолета.

— Первый, здесь Пятый, прием…

— Пятый, Первый на приеме…

— Доложите по готовности.

— Пятый. Подходим к цели. Заняли рабочий эшелон. Готовность… шесть минут.

— Вас понял… разрешите включить питание…

Вся аппаратура, находившаяся в хвостовом отсеке — требовала электропитания, причем требуемая мощность была такова, что включать «потребители» без разрешения командира воздушного корабля было строжайше запрещено. Кстати, кто не знает, после сорока тонн веса с полной боевой нагрузкой и заправкой — получается и не самолет вовсе, а воздушный корабль.

— Пятый, запрос принял. Подождите одну минуту, повторяю — одну минуту, и включайте. Как понял?

— Вас понял, одну минуту, и включаю питание.

Голос командира корабля звучал гнусаво, от холода и давления.

— Верно, отбой.

— Одна минута.

— Начинай холодную проверку.

Затянутые в старые кожаные перчатки руки — почти задубели. Князь кашлянул, достал контрольный листок, начал проверять те пункты, которые можно было проверить на подложную, то есть без подачи тока.

Черт, как все же холодно…

* * *

Внизу же, гул моторов огромного самолета был слышен, только если хорошо-хорошо прислушаться. Ночь на Востоке не приносила прохлады, она всего лишь давала возможность жить. В пустыне — выбирались из-под песка змеи и некоторые насекомые, мелкие животные искали чего поесть — и тут же сами становились добычей. В горах же — ко всему прибавлялась предательская опасность горных склонов, которые каждый день на протяжении нескольких сотен, а то и тысяч лет — испытывают сильные перепады температуры. Один шаг не туда, один камень, на который не следовало ступать — и в лучшем случае погибнешь ты один. В худшем — будет обвал…

Но группе — было не привыкать к этим горам — потому что для многих из них это и были родные горы…

Особая группа была создана несколько лет назад, как и несколько других — по секретной директиве Генерального штаба. Их набирали конкретно под планируемый ТВД и конкретно из каких-то этнических групп. Например, для боевых действий на территории САСШ — набирали группу из сибирских староверов — охотников. В материковом Китае — из монголов-кочевников, которых от вхождения в состав государства «восьми углов под одной крышей» спасла русская кавалерия. Для войны против Англии — набирали прибалтийских немцев, а вот для войны на Востоке — группы набирали здесь, в Средней Азии. Из всех народов, покоренных силой русского оружия менее ста лет тому назад — наиболее боеспособными были киргизы. Полудикие племена скотоводов, живущие в горах — за редким исключением они не были мусульманами, так как те из проповедников ислама, кто все же добрался до них — был зверски убит. Из всех жителей Туркестана они отличались наиболее свободным нравом: например, слова, означающие, что твоя мама родила тебя не от папы — здесь воспринимались как повод для смеха, хотя совсем рядом, в той же Бухаре за такие слова зарезали бы самого спикера, а потом — пошли бы вырезать родственников. Поражало русских исследователей и то, что среди киргизов — было немало голубоглазых и светловолосых людей, совершенно не подходящих под местный генотип. Кто-то говорил, что это — потомки воинов Александра Македонского. Как бы то ни было — киргизы первыми добровольно пошли на службу Белому царю, с ними с первыми наладили меновую торговлю — а потом дали оружие и объяснили, что такое контрабанда. По законам Белого Царя задержавшему контрабанду полагалось от двадцати до восьмидесяти процентов добычи, потому киргизы восприняли новость с таким воодушевлением, что пришлось их даже потом одергивать. Как же — Белый Царь разрешил грабить караваны, которые тут всегда ходили!

Потом — киргизы начали отдавать детей в русские школы, появился письменный кыргызский язык, кыргызские учебники. И вот — появились уже и кыргызские офицеры и полностью кыргызские группы. Сами киргизы, горные воины, скотопасы и охотники, привыкшие обходиться самым малым — как нельзя лучше подходили для создания из их народа групп особого назначения. Ненависть к мусульманам — они испытывали скрытую, но сильную — до прихода русских мусульмане не раз пытались уничтожить неверных, коли не получается обрести их в истинную веру.

На Востоке, в тех же горах Южной Аравии — их никто бы не принял за русских. Все знали, какие есть русские, и этих — приняли бы за бродяг, неизвестно откуда, может быть, контрабандистов — но никак не русских. Это то и было нужно.

Проблема была в одном — в группе не было ни одного специалиста, которому можно было бы доверить сложное оборудование, навигационное и прицельное. Максимум, на что пока были способны кыргызы — рассчитать траекторию полета пули, чтобы навесной стрельбой станкового пулемета обстреливать скрытого за гребнем горы противника. Поэтому — пришлось вводить в группу Шаховского. Первым делом искали человека похожего по внешности, но потом решили, что так будет даже лучше. Шаховской, потомственный дворянин с манерами и знанием языков и обычаев Востока — вполне сойдет за британского инструктора. Которые в горах точно были.

Вооружение особой группы — подбиралось по принципу: ничего русского, но в то же время — максимально пригодное к тому делу, к которому они готовились. Поэтому — стрелки получили вместо наших автоматических карабинов Симонова богемские автоматические «машингеверы», выкупленные через третьи руки русским правительством после того, как богемское оружие отказались принимать на вооружение парашютисты Иностранного Легиона Франции, для которого оно собственно и было сделано. Благо, на ствольных коробках было выбито, чей заказ, и это должно было навести на определенные мысли. Снайперы — взяли длинноствольные богемские Маузеры с бельгийской оптикой Минерва и полуавтоматические ZK-383 — винтовки, в свое время выигравшие конкурс на принятие на вооружение русской армии у винтовок Дегтярева и Симонова, но не принятые по политическим соображениям. Пулеметчикам — пулеметы ZB30 под германскую ленту. Вдобавок — два бельгийских ружья-карабина Браунинг, с набором патронов к каждому — от охотничьей дроби до кошки, позволяющей перекидывать мосты через препятствия. Ну и германские Парабеллумы с приборами Максима, какими пользовалась германская политическая полиция. Под этот заказ — их и делали. Еще у киргизов была одна на группу тяжелая полудюймового калибра винтовка Винчестера образца 1945 года[19], переделанная в снайперскую.

Забегая вперед, князю, как человеку не слишком то сведущему в ближнем бое — выдали чешский пистолет — пулемет с прибором Максима и электрическим прицелом Красная точка[20] как на пулемете бомбардировщика. Промахнуться с таким почти невозможно, тем более он авиатор, к таким прицелам привык…

Сейчас — киргизы продвигались к цели редкой волчьей цепочкой. Настолько редкой, что ни один из них не видел другого — но каждый из них знал, кто и где находится. У них не было приборов Вампир[21] но им они и не были нужны. На их стороне были отточенные поколениями чутье, слух и ночное зрение пастухов, которые вместе с собаками — должны были сохранить ночное стадо от голодных волков. Которые нападают в основном ночью…

Сейчас — идущий первым Тюрки что-то заметил. Он немедленно залег на тропе и зашипел змеей, предупреждая остальных об опасности. Каждый слышащий — мгновенно передавал сигнал опасности дальше: опытные горцы замирали там, где их настиг сигнал опасности. Что днем, что ночью — человеческий глаз больше замечает движение, это у нас в крови. Еще с тех времен, когда у человека не было Маузеров и пулеметов, и движение — означало, скорее всего — присутствие хищника.

Вот и оно.

Наблюдатель. Наблюдатель на тропе за валуном, укрытый так, что видно не более чем на четверть. Но все же видно — человек не может быть не виден, если хочет видеть сам. Такой размен — если хочешь видеть, покажись сам…

Тюрки прицелился. Дважды хлопнул Парабеллум, цель исчезла…

* * *

Можно было идти — но он пролежал на месте еще минут пятнадцать, выжидая. Спешить было некуда — а наблюдатель мог быть всего лишь подсадной уткой, даже сам того не зная. Цена ошибки как всегда была — смерть…

Наконец, он подал сигнал — можно.

Тропа уходила в горы…

В этих местах никогда и ничего не выращивали — террасное земледелие не могло сравниться по эффективности с распахиванием равнинных земель. Зато здесь был рай для скотоводов, местные овцы — ценились на каракулевых аукционах, были даже местные породы. Это было, кстати, одной из проблем: запретить доступ на полигон было невозможно, местные пастухи никогда не знали запретов, и восприняли бы с возмущением тот факт, что кто-то не дает им пройти по их же земле. В конце концов, решили, что пастухи будут дополнительным испытанием: местные, они обладали отличным зрением и имели собак. Не попасться им — задачка…

Горы здесь представляли изломанную цепь хребтов и долин, впереди, в одной из них — тлел огонек. Оно?

Тюрки скомандовал — «остановка группы» и «командира ко мне».

Командир подполз, моментально сориентировался в ситуации — достал бинокль с подсветкой. Где-то рядом — недовольно крикнула потревоженная птица, снимаясь с места. Это плохо — опытный человек сразу поймет, что что-то не то. Птица ночью — без причины с места не снимется.

Наблюдательный прибор — был сделан еще в тридцатые, когда люди не умели преобразовывать и усиливать свет звезд, получая изображение ночи. Но ночью — наблюдать было нужно, наиболее прозорливые военные теоретики предсказывали, что новая война будет войной лазутчиков, диверсантов. В качестве эрзаца — придумали приборы с маломощной внутренней подсветкой, которые хоть немного, но просветляли ночь. Подсветку можно было и не включать — в таком случае у тебя был обычный прибор наблюдения.

Здесь — подсветка не требовалась, все было видно и так. Мерцающий свет костра. Чабаны с длинными палками — похоже, что дед и внук. Почти невидимые в темноте овцы, сгуртовавшиеся у огня — хищники боятся огня, без лишней надобности не подойдут. И белый, в свете костра кажущийся почти седым огромный алабай — пастушья собака весом с человека, разрывающий волка как домашнюю собаку. Умная тварь. Он то конечно их засек — смотрит точно в их сторону, не вставая. И не встанет — враги далеко, и это люди, не животные, он это тоже чует. Скотокрады — они не связываются с алабаем, отлично знают, на что тот способен. Да и люди далеко, а овцы — близко, и их надо защищать.

Командир убрал трубу. Жестом показал — обходим…

* * *

— Первый, здесь Пятый, прием…

— Пятый, Первый на приеме…

— Первый здесь Пятый, холодную проверку произвел, отказов систем нет. Разрешите включить питание…

— Пятый, включить питание разрешал, повторяю — разрешаю включить питание.

— Первый, вас понял, включаю.

Переделанный Фокке-Вульф включал одну систему, которая была изобретена Игорем Сикорским в тридцатые, когда конструкторы тяжелых воздушных кораблей стремились в небо, пытаясь создать машину с потолком выше, чем у самых совершенных истребителей и неуязвимую для зениток самого крупного калибра. В отличие от немцев, ставивших наддув на каждый двигатель — Игорь Сикорский придумал поставить отдельный двигатель в фюзеляже самолета, работающий на четыре оставшихся как механический нагнетатель. Он включался только на определенной высоте и с ним — самолет Сикорского тогда покорил (с бомбовым грузом!) казавшийся тогда недосягаемым рубеж в десять тысяч метров. Затем появились более совершенные и компактные механические нагнетатели, идею забросили — но в этом самолете ее воплотили заново. Дело в том, что небольшой двигатель мог работать как мини — генератор, получая ток для многочисленных потребителей внутри самолета. А мог — и на наддув. Включать его надо было осторожно: внезапная потеря мощности на такой высоте чревата штопором.

Поисковый радар… подключен, загорелась лампочка, экран…

Радар наведения… то же самое.

Счетно-решающее устройство… неисчислимый источник черного юмора в авиации, потому что здесь все принято называть аббревиатурами. Простейшее устройство, выдающее грубое баллистическое решение для сброса бомбы. Если оно откажет — можно, конечно, высчитать и самому.

Включилось. Сигнал «исправно» горит. Шаховской запустил проверочный тест.

Исполнительный механизм. Сигнал на сброс — передается автоматически, как только самолет займет нужную позицию.

Есть. Пока бомболюк на стопоре.

Теперь проверить все по очереди. Исправно… исправно… исправно. Тот, кто говорит, что бомбардиром работать проще — полный идиот. На истребителе или штурмовике — ты, по крайней мере, можешь уклоняться и стрелять в ответ. Здесь — ты висишь в полустеклянной кабине, над бездной, вместо маневренного ястребка — здоровенная корова, истребители заходят на тебя — а ты должен ждать, пока будет момент сброса.

Кто хочет — может попробовать.

— Первый, здесь Пятый, потребители подключены, исправны.

— Пятый, мы в районе цели.

— Вас понял. Начинаю сканирование.

Князь вопросительно посмотрел на военинженера. Тот показал необходимые тумблеры и порядок их переключения…

Включился экран главного поискового радара. Он был прямоугольный, зеленый, чуть подрагивал и по нему, слева направо пробегал светлый луч. Экран был разделен на квадраты, каждый из которых имел свое обозначение по вертикали и по горизонтали.

Отметки не было. Только зеленый экран.

— Первый, здесь Пятый, прошу подтверждения выхода в район цели.

— Пятый, подтверждаю, мы в районе цели.

Шаховской взглянул на часы, вопросительно посмотрел на Суздальцева. Военинженер лишь подал плечами.

— Первый, здесь Пятый, держитесь в районе цели.

— Пятый, вас понял…

* * *

Они опаздывали — но быстрее идти не могли. В горах поспешить — означало умереть, и все это прекрасно знали.

Цель — представляла собой пещеру, одну из многих, здесь находящихся. В пещере — в самой пещере, а не перед ней — горел небольшой костерок, а рядом с пещерой — были цели. Задача — найти пещеру среди других таких же, подобраться к ней вплотную и заложить сигнальный маяк размером с футбольный мяч — на него пойдет управляемая бомба или ракета. Чтобы найти нужную пещеру — надо было знать местность.

И Тюрки нашел ее. Они переправились через речку — холодную, с ледяной водой всего по щиколотку — и тут Тюрки остановился. Медленно выпрямил руку, показывая вперед и вправо, за гряду валунов.

Там, едва заметной дымкой — теплился свет…

Тотчас — группа разделилась на две части, в пропорции примерно один к трем. Первая, малая часть — основная, она должна обеспечить доставку на место груза. То есть маяка. Вторая — обеспечивающая, она должна обеспечить прикрытие и отход, если что-то пойдет не так. В нее — вошли все пулеметчики спецгруппы.

Первая группа — проводник, снайпер, военинженер (маяки относились к его епархии, поэтому в группе был военинженер второго класса), группа обеспечении — выдвинулись вперед. Им надо было обойти гряду и найти проход, по пути убрав все возможные цели.

Тюрки — безошибочно остановился, показал снайперу, куда смотреть.

Уже серьезнее. Три человека. Тонкий ствол зенитного орудия малого калибра — смотрит в небеса. Бомбардировщик он, конечно, не достанет — но и зенитную установку оставлять не стоит.

Снайпер на пальцах показал план. Все согласно кивнули, начали выдвигаться. Снайпер же — залег в показавшемся ему удобном месте, пристегнул к стволу глушитель конструкции Максима на быстром замке, заменил патроны в магазине — благо, на новых моделях Маузеров магазин стал отъемным. Новые патроны были дозвуковыми, дальше трехсот — ими стрелять нельзя, но до трехсот — все цели его. Винтовка была специально предназначена к стрельбе бесшумными патронами, поэтому в прицеле были не одна, а две вертикальные линейки с делениями, соответствующие точкам попадания на разной дистанции для дозвуковых и сверхзвуковых патронов. Европейцы — знают толк в подобных вещах, и к новой Великой войне, войне, которая должна решить все накопившиеся в мире противоречия раз и навсегда — готовятся с возможной тщательностью.

Это? Это так… разминка перед боем…

В темноте — почти не было видно крадущихся по горной гряде лазутчиков, но снайпер знал, где находится каждый из них. Они были одного народа, и вместе играли в этих горах в детстве, вместе воровали скот, когда приходилось, а теперь — вместе служили и Белому царю. Поэтому снайпер знал, что будут делать они — а они знали, что будет делать он.

Когда лазутчики подобрались вплотную — снайпер выстрелил по самому опасному — не тому, кто был ближе к орудию, а тому, кто был ближе к выложенной камнями стенке по колено — он мог увидеть лазутчиков и отреагировать на них первыми. Противник упал, двое, с бесшумными пистолетами завершили начатое. Потом один, под прикрытием другого — перемахнул через стенку: надо было выбросить в пропасть оружие и заложить заряд. Это не было целью выхода — но уничтожение мобильной установки ПВО противника считается по-любому.

Взрывать, конечно же, не стали. Поставили таймер.

Потом — они нашли проход, здесь свет — виднелся еще отчетливее. По нему и поползли…

Цель — ожидала их за поворотом — ростовая мишень. Тюрки вскинул пистолет — но снайпер его опередил. Что-то, напоминающее небольшое копье — пролетело в воздухе и вонзилось в цель, повалив ее на землю…

Есть…

Из винтовки — вынули затвор: только так цель считалась, оставлять действующее оружие в горах смертельно опасно. Конечно же, мосинка — устаревшая, но в опытных руках пробивающая на километр. А таких, после снятия их с вооружения — раскидали по миру: ого-го. Их же делали для Великой войны, для новой великой войны, на каждого военнообязанного — на каждого! А это — даже не миллионы, десятки миллионов…

Пошли дальше.

Так и есть — черный зев пещеры, костер. А перед пещерой — тьма тьмущая. И те, кто сидят возле костра — ничего — ничегошеньки в ней не видят. Слепы как кроты. И глупы как бараны.

Военинженеру — передали маяк, отцепив его от рюкзака. Тот — лег и пополз…

* * *

Яркая звездочка — полыхнула на экране поискового радара во время прохождения очередного белого луча. Шаховской насторожился… второй раз было то же самое.

— Первый, здесь Пятый, есть цель.

— Пятый, вас понял…

— Первый, удерживайте курс, скорость, высоту.

— Пятый, принято…

Шаховской — занес примерные координаты цели в счетно-решающее устройство. Положение самолета — оно получало от навигационной системы, довольно совершенной, полуавтоматической, взятой от гражданского лайнера. Исходя из этого — счетно-решающее устройство разработало оптимальное баллистическое решение и определило точку сброса. Под тумблером «решение» загорелась зеленая лампочка — и князь перевел тумблер в боевое положение.

Далее он включил тумблеры «готовность» и «разрешение». Все контрольные индикаторы горели зеленым, отказов не было.

— Первый, здесь Пятый, готовность к сбросу.

— Пятый, готов.

Задубевшими пальцами — князь откинул колпачок, перевел многопозиционный тумблер в положение «пуск по решению», самое простое — и вдавил его.

Сначала — ничего не было. Потом — послышался звук раскрывающихся бомболюков — они здесь были сдвижные, а не распашные. Потом — самолет как то шатнуло… известный всем бомбардирам толчок, когда самолет избавляется от многотонного бомбового груза. Пилот — удержал самолет.

— Первый, здесь Пятый, сброс произвел, точное наведение.

— Пятый, вас понял…

После сброса — бомба могла корректироваться в полете. Способа была два. Первый — визуально, через мощный прицел. Но для этого, по крайней мере, должен был быть день, и не должно быть облачно — а такое бывает очень и очень редко. И второй способ — настоящее шаманство, через радар наведения. Бомба — имела приемник — передатчик, маяк и примитивный управляющий механизм — хвостовые рули, управляемые электроприводом. Отметка от бомбы — появлялась на экране, на отдельном индикаторе — показывалось ее примерное, высчитанному СРУ расстояние до земли. Используя все это, надо было, пользуясь логарифмической линейкой, таблицами, рассчитанными как для главного калибра линкора. К тому же — нужно было уметь вносить поправки на ветер, а для этого — вовремя определять снос. Короче говоря — науку бомбардира просто так не освоить. Но князь и не собирался это делать, по крайней мере, сейчас: он должен был не понаслышке знать оружие, которым им предстоит воевать.

Прибор для управления был полностью скопирован у немцев — небольшой рычажок, который можно отклонять в четыре стороны. Германцы дали ему нецензурное прозвище и русские в этом не отстали. Держась за него, князь не мог понять, как профессиональный бомбардир одновременно управляет сброшенной бомбой, производит математические вычисления и при этом еще и следит за высотой. Но Суздальцев — казалось, смотрел во все стороны сразу.

— Сносит вправо — пробормотал он, сражаясь с линейкой.

Князь не понял.

— Одно деление влево, заснул?!

Приказ был выполнен. Очередной проход луча — показал, что бомба на условном курсе, для удобства прочерченного на экране специальной тушью.

Трясло от холода. Шаховской подумал — как все же изменился мир. Еще двадцать лет назад — горы были неприступными крепостями. Чтобы взять их — устраивались многодневные, иногда многомесячные осады. Один из предков Шаховского — погиб на Кавказе во время печально известной экспедиции вглубь диких земель, предпринятой адмиралом Серебряковым. Имама Шамиля, виновника многих злоключений — не могли взять годами. А сейчас — все что нужно, это самолет с бомбами на десяти тысячах, да проклятая логарифмическая линейка.

Что будет потом? Как будет выглядеть война, скажем, через двадцать лет — если сейчас она так изменилась? Ведь если врага так легко достать с воздуха, сбросив на него многотонную бомбу — может быть, все войны станут такими? Без многотысячных сражений, без атак, без схваток. Бомбежкой они будут начинаться — и ими же заканчиваться. Если так — то не дай Господь англичанам взять верх. Их остров — все равно, что гигантский авианосец, оттуда могут вылетать тысячи машин. А мужество в битве — будет не в цене, все, что нужно будет — побольше бомб.

— Деление ниже.

Князь выполнил приказ, прежде чем даже осознал его, на автомате.

— Есть.

— Так… идет нормально. Отсчет. Десять — девять — восемь…

На счет «Ноль» ничего не произошло. Просто после очередного прохода белой линии на экране — белой точки радиомаяка больше не было видно.

— Отметки нет.

— Подтверждаю, отметки нет. Первый, здесь Пятый, зеро, повторяю — зеро, учебная задача выполнена.

— Пятый, я Третий, разрыв не наблюдаю — доложил штурман. Разрыва и быть не могло — бомба была учебной, с бетоном вместо взрывчатки. Только идиот — будет гвоздить по своим же горам боевыми зарядами.

— Пятый, зеро — принято, повторяю — зеро принято. Уходим на северо-восток, готовьтесь к снижению.

* * *

Разбор полетов проводили в зале для офицерских собраний небольшой базы ВМФ, которая базировалась на озере Иссык-Куль — здесь, вдалеке от океанов и больших морей готовили подводных диверсантов и испытывали современные средства подводного нападения. В связи с соображениями секретности часть была маленькой, невзрачной, помещений постоянно не хватало и им ничего не смогли выделить кроме зала для офицерских собраний и пары подсобок. Зал был заставлен «профилями» — вырезанными из фанеры силуэтными фигурами на подставках, повторяющими цели: именно по ним и стреляли спецназовцы во время полевых выходов. Здесь же — лежали спальные мешки, которыми почти не пользовались — ночи проводили под открытым небом, спали прямо на камнях, как животные. Князь кажется, простудил поясницу, ночуя на холодной земле и один из киргизов дал мазь, состоящую из бараньего и еще какого-то жира для растирания, мерзкую и вонючую — но помогающую. Сейчас — он чувствовал, что придется намазывать не только спину — на высоте задубел весь, и даже горячий жирный суп с бараниной (еще одно народное средство) с влитой туда рюмкой русской водки — казенки — не согрел до конца…

— Господа офицеры…

Все встали, подобрались. Все уже слышали вертолет — в части был вертолет, на нем тоже отрабатывали кое-какие действия в горах и возили проверяющих. Многие втайне мечтали, чтобы эта стальная стрекоза зацепилась лопастями о склон.

Трое офицеров, в числе которых был и Багыш — зашли в залу, следом — нижние чины тащили манекены. Все они — были осыпаны как мукой бетонной пылью, падающая с высоты в одиннадцать тысяч бомба разлетелась буквально на атомы.

— Итак…

Один из офицеров шагнул вперед.

— Для начала — ты, вот ты и ты — трупы. Это как минимум. Потому что вы не заметили меня.

По рядам пробежал глухой ропот.

— Приоритетные места для размещения позиций пулеметчиков. Водные источники — все, и звери и люди рано или поздно придут туда. Господствующие над местностью высоты. Удачно расположенные природные укрытые позиции. Места, где тропа простреливается не менее чем на километр, где не закрыта линия огня. Переправы. Я залег с пулеметом чуть ниже переправы через ручей — а вы отвлеклись на свет и не соизволили проверить оба борта…

Видимо, офицер был из морской пехоты, раз говорил «оба борта».

— Второе. Главное для вас — выполнение задания. Оно должно быть выполнено любой ценой! Какого же черта — вы полезли на укрепленную зенитную позицию противника…

* * *

Перед кабинетом командира авиачасти — стояла охрана, два немногословных бойца, вооруженных новейшими автоматами Симонова. В отличие от морских пехотинцев ли пехотных гренадеров — они были среднего роста, какие-то аккуратные, малинового цвета[22] береты аккуратно заткнуты под погон. Дело в том, что при десантной заброске на счету каждый килограмм: вот потому и не стремятся в парашютисты брать здоровяков. Не место здоровякам и в отрядах «метеорологов», дальней разведки ВВС. Там нужны люди неприметные, способные при случае слиться с толпой…

Увидев идущего по коридору князя, они заступили ему дорогу.

— Капитан, князь Шаховской, по вызову… — сказал он.

— Будьте любезны документы. И оружие сдайте.

Князь достал документы. Вытащил из кобуры свой Маузер, который носил здесь открыто.

— Извольте…

Боец проверил документы.

— Руки извольте поднять.

— А вы не слишком много себе позволяете, боец?! — психанул князь — по чьему такому приказу…

Боец виновато улыбнулся — мол, служба. Но было ясно, что просто так он князя не пропустит. На шум — открылась дверь, выглянул Богачев. Моментально оценил ситуацию.

— Свои. Все нормально.

Князь Шаховской еще не знал, что даже это — любительский спектакль, разыгранный, впрочем, профессиональными ловцами человеческих душ и весьма мастерски. В разведке всегда так — все не то, чем кажется.

В кабинете — было трое. Сам Богачев — видимо представлял ВВС или, по крайней мере, разведку ВВС. Невысокий, какой-то подвижный человек средних лет, с генеральскими погонами и крылышками с парашютом — нагрудным значком. Присмотревшись, князь узнал генерала Боровухина, ни много ни мало — командующего всеми парашютно-десантными частями Империи[23], заместителя командующего ВВС. Третьего человека он не знал — борода, темная, явно с давно въевшимся загаром кожа. Этот, третий и посмотрел на князя внимательнее всего… все-таки — сам только что с Аравийского полуострова. А такой загар — приобретается в основном там…

— Капитан, князь Шаховской по вашему приказанию прибыл — отчеканил положенную фразу капитан.

— Для начала не капитан… — сказал Богачев, думая о чем-то, о своем — впрочем, об этом позже. Пройдите к столу.

Стол — был, как и во всех частях ВВС — стеклянным. То есть вместо столешницы — стекло, и внизу — лампы подсветки. Это необходимо для того, чтобы собравшиеся офицеры могли быстро перенести обстановку с рабочей карты на свои расходные, которые каждый держит в планшете по несколько штук. Сейчас на столе лежала большая карта, каждый квадрат которой был капитану до боли знаком. Юго-Аравийская племенная федерация, со всем ее беспределом. Точнее — пограничная зона, приграничные княжества и с другой стороны — договорной Оман. Никто не знал, где на самом деле проходит граница, безумным расточительством было бы попытаться ее демаркировать и ставить заставы: границу и с той и с другой стороны охраняли подвижными завесами. Местные племена — не признавали границы вовсе и при попытке объяснить, что это такое — наверняка взялись бы за оружие. Карта была поднятой, то есть с нанесенной на нее обстановкой. Бросались в глаза непонятные обозначения, густо положенные по обе стороны границы.

В углу карты грозная надпись: «Совершенно секретно». «Копий не снимать».

— Ас саляму алейкум… — вдруг сказал тот, третий…

— Ва алейкум… — сразу же ответил князь.

— Излишне — сказал Богачев — я его уже проверил. Итак, сударь, здесь — ваше задание. Настоящее задание. Вас и вашей группы. Кстати, как полет?

— На пять — коротко сказал князь. Он еще не согрелся от пронизывающего холода.

— Техника, которую вы увидели в действии — предназначалась для уничтожения линкоров и авиаматок противника, в том числе на переходах и при боевом развертывании. Однако сейчас у нас появился враг не менее опасный, чем вражеский авианосец, враг, способный взорвать нас изнутри. Шамиль Идрисович, прошу…

Третий — явно гражданский — провел ладонями по щекам, прежде чем начать говорить…

— Ислам… за годы, прошедшие со времен Пророка Мухаммеда, свят он и велик — претерпел существенные изменения. Распространяясь по свету, он приобретал новые черты, новые особенности. Обрастал традициями. Это не так плохо, ибо главное — богобоязненность, удаление от плохого и стремление к доброму. В нашей Империи ислам, видоизменяясь, приобрел те черты, которые позволили нам, правоверным, четыреста лет жить в мире и стремиться к добру, опасаясь кары Аллаха Всевышнего. Не так давно — группа исламских кадиев, судей — совершила путешествие из Мекки в наши земли, посетила Бухару, Ташкент, Казань. Они были столь довольны увиденным, что один из них воскликнул: как вам, живущим столь далеко от Мекки — удалось так приблизиться к раю. Он не верил, что можно жить так, как живем мы, простые правоверные, чтящие Аллаха и его Пророка. Мы тоже рассчитывали на то, что в мирном общении, в разговоре, с должной богобоязненностью и со стремлением дать верящим в Аллаха Всевышнего народам жизнь лучшую, нежели та, которая у них была до этого — мы сможем изменить Восток к благу всех, живущих там. Однако нашлись те силы, которые против этого и готовы восстать не только против нас, но и против Аллаха с оружием в руках. Я вижу, вы прожили немало лет там, где солнце отличается жестокостью. О ком я говорю?

— О пустынниках — сказал князь — о братьях-мусульманах, о ваххабитах. Об идаратчиках. О ком же еще…

— Правильно — как потом князь узнает, Шамиль Идрисович, казанский татарин закончил религиозный университет, и имел степень магистр усуль фикх, то есть специалиста по исламскому праву — я говорю об экстремистах. Экстремизм — присутствовал на Аравийском полуострове и выше, в Междуречье всегда, но его распространение ограничивалось естественными причинами. Люди были бедны, проводили весь день, не разгибая спины за своими скудными посадками. Половину урожая они отдавали феодалу за право использовать землю и воду, а вторую половину — они чаще всего продавали ему же, по произвольно установленной цене — потому что у них не было никакой возможности продать ее на рынке. Гнев и злоба копилась в людях столетиями, Сейчас же — появились дороги, появились машины, появились самолеты. Появились ротапринтные машины, что позволяет быстро и дешево размножать тексты, в том числе и содержащие призывы подрывного характера. Проводимая нами программа обучения — учит людей читать, задавать вопросы. В том числе они читают такие тексты, и задают вопросы — почему все так плохо. Экстремисты — находят на такие вопросы самые простые ответы. Зачем работать — можно все отнять у неверных. Вы ведь сталкивались с этим?

Князь кивнул.

— Да, сталкивался.

— Этой ситуацией как обычно воспользовались наши враги, англичане. Несмотря на то, что и у них есть проблемы с братьями — мусульманами в Египте и Судане, с деобандистами в Индии — они поставляют оружие, переправляют проповедников в горные районы Омана и организуют там школы, в которых обучают молодежь подрывному делу. Проповедники — чаще всего из числа пустынников, но в последнее время появилось и много тех, кто говорит на урду — то есть, они из Северо-Западной провинции Пакистана. Я читал и даже слышал эти проповеди. Эти люди не имеют ничего общего с исламом, ничего общего с шариатом. Вырванные из Корана фразу они используют как оправдание войны, которую они ведут вне зависимости от того, лучше или хуже становится от этого правоверным, больше или меньше их становится. Эти люди не хранители ислама, они — предатели ислама.

— И они расположены в лагерях, которые указаны на карте. Часть этих лагерей — находится на нашей территории, то есть территории, властители которых имеют вассальные договоры с нами. Часть — на британской. На нашей территории — их особенно много в княжестве Бейхан, где в сорок третьем году, несколько лет назад был совершен переворот, вовремя не оцененный нами правильно. Эти лагеря — вы и должны уничтожить. Любыми средствами…

— Приказом по министерству военной авиации — сказал Боровухин — вам присвоено звание «майор». После чего — вы провалили медицинскую комиссию и были выведены в резерв министерства. По этой причине — сейчас вы подпишете рапорт о вашем увольнении в запас по причине слабого здоровья. В Верном — вас ждет транспортный самолет, он переправит вас в Аден. Предупреждаю сразу — в случае, если вас возьмут живым на территории Договорного Омана — мы не признаем, что вы работали на нас. С нами Бог, господин майор.

Да уж…

— И за нами Россия…

* * *

Транспортник — закрепленный за ними огромный шестидвигательный Юнкерс стоял на летном поле военного аэродрома близ Верного, освещаясь переносными прожекторами. Техники — проводили последнюю проверку машины, заправщики уже отошли, в просторное брюхо самолета — заносили последнее имущество сводной разведывательной группы. Князь курил, отойди от самолета намного дальше, чем положенные пятьдесят метров. Наверное, это последняя сигарета, которую он выкурит перед долгим, очень долгим воздержанием…

Он понимал суть своего задания — но не совсем был согласен с оценкой того, что там происходит. Он слишком долго жил на Востоке, чтобы воспринимать все в черно-белых тонах. Там нет простых ответов — как нет и простых вопросов, слово «нет» не говорят, даже если и отказывают. А он все-таки общался с местными, у него даже были женщины из местных.

В его понимании, ваххабизм — это скорее попытка борьбы молодежи против давно закостеневшего, и не отвечающего нуждам и чаяниям простых правоверных ислама. Официального ислама, который представляли собой муллы, живущие в роскошных домах при мечетях, причем живущие за счет закята, собираемого с и так нищих верующих. В теории — закят должен расходоваться на благие дела, на помощь нищим — на деле же он расходовался… да, вот на это самое. На прокорм живота толкователей ислама.

Толкователи же — умели найти язык с представителями любой власти, проповедовали в мечетях после намаза такое, что бедный должен оставаться бедным, а богатый — богатым, что все это от Аллаха… интересно, они сами то, копя богатства, верят в это? И молодые люди — восставали против этого, желая сами творить свою судьбу. Им нужна была иная религия ислам, любая — но иная. И они находили ее — в ваххабизме, точно так же, как молодые студенты начала века находили правду в Марксе, Ленине, Плеханове, Троцком…

И не их вина, что англичане — единственные, кто поддержал их, дал им оружие. Надо было бы нам — призвать к ответу разжиревших на страданиях людей толстосумов, а не опираться на них, как на законную власть. Концепция легитимизма[24] — до добра нас не доведет…

— Господин капитан… — киргиз из их роты звал князя старым званием, не зная о присвоенном новом — самолет загружен.

Князь смял окурок в пальцах. Сунул в карман — пилот никогда не будет гадить на бетонку аэродрома. Даже бывший пилот.

— Иду…

Порт Аден. 02 мая 1949 г.

Велехов — не так хорошо знал город, но сейчас понимал, что они находятся в более цивилизованной, европеизированной его части. Это вновь отстраиваемый проспект Николая Второго, который и принял в вассалитет Империи буйное скопище местных княжеств, и примыкающая к нему главная, строящаяся помимо остальных дорога из порта — Проспект Михаила Первого, совсем немного проправившего совсем немного, но сделавшего за это время — больше, чем иные за полвека. Одно только воссоединение церквей чего стоит…

Они остановили машину около какого-то здания, европейской постройки. На нем не было вывески — вообще. Но Велехов определил, что это, скорее всего ссудная контора. В странах Востока — банки были, но вывесок на них не было, потому что брать процент, основу существования банка — по шариату это харам. И любой банк — при малейших беспорядках стал бы первой целью для погрома. Конечно, все кому надо знали, что тут есть именно банк, и при необходимости ходили в него — но делали вид, что никакого банка тут нет. На Востоке именно так и было, тут были места, где наливали впотаек спиртное, были места, где находились развратные женщины — и все делали вид, что таких мест нет, просто ходили туда по надобности.

Здание было явно построено с нуля и явно как банковское, без каких-либо упущений в проекте. Снаружи — оно казалось лишь большим зданием, и только заходя внутрь, ты понимал, насколько толстые у него стены. Нормальной системы хранилищ здесь не было — и в здании хранилась не только наличность — но, вероятно и золото. Только одна лестница и на каждом этаже стальная, наверное, даже из корабельной брони дверь. Решетки на окнах. Вооруженные охранники — причем вооруженные не абы как. Самым современным личным оружием арсенала был автомат Симонова АС-46, сделанный явно в пику германским штурмгеверам, нечто среднее между ручными пулеметом и пистолетом — пулеметом, стреляющий промежуточным патроном 6,5*39, укороченным патроном от Федоровки. Таких было немного, они были сложны в изготовлении, дороги по боеприпасу, требовали подготовленных стрелков, вооружали ими пока только части гвардии, парашютистов и некоторые другие. Здесь, в Адене — можно было хоть и задорого, но купить Штурмгевер, тем более что немцы уже наладили их фабрикацию, а мы только ставили процесс. Но у всех банковских охранников были именно автоматы АС, неуклюжие внешне и смертельно опасные, позволяющие группе бойцов удерживать позицию, даже если у них нет пулемета. Само по себе — это говорило о необычности владельца этого здания, Велехов даже заподозрил, что в здании квартирует контрразведка. С контрразведочным отделением он имел дело только раз, в Багдаде, и хороших воспоминаний о нем не сохранил. Сейчас их проведут в какой-нибудь кабинет, где мутный и явно со своими мыслями господинчик будет излагать свою точку зрения вольному казаку на то, как полагается Родину любить.

Достали…

Но вместо этого — в сопровождении двух молчаливых стражей они поднялись на последний, пятый этаж здания, где им предложили сдать оружие. Сдавая свой Маузер и небольшой, Смит-Вессон — подарок оружейного торговца Григориадиса оптовому клиенту — Велехов обратил внимание на то, какое оружие сдает его визави. У него было два Штайра образца одна тысяча девятьсот двенадцатого года — мощные и точные армейские пистолеты, которые снаряжались не магазином как конструкции Браунинга — а обоймой, вставляемой сверху, как в винтовке. На любителя, конечно — но Маузер заряжался так же, а носить в кармане снаряженные обоймы — даже менее обременительно, чем магазины. И если приноровишься — перезаряжать так же удобно.

Их обыскали — тщательно. После чего — они прошли в дверь, не только стальную — но двойную, открывающуюся одна наружу, а другая внутрь. И оказались в помещении, которое занимало весь (!!!) пятый этаж ныне самого высокого здания в Адене.

Было тихо. Тепло, но не жарко: с подвывом работал новомодный кондиционер, такой же, как в кабинете у походного атамана, только вероятно еще лучше — североамериканской марки Вестингаус. В одном углу кабинета — было что-то вроде курительной комнаты для кальяна, другая и вовсе была отгорожена плотным шелковым занавесом зеленого цвета, того самого оттенка, который полагается у мусульман. На коврах, развешанных на стенах — коллекция оружия, причем больше огнестрельного, чем холодного, солидная ее часть — вполне современного вида охотничьи ружья, карабины, штуцера. Стол, чуть в стороне — еще один, с длинным приставным, для совещаний. На столе — телефонный аппарат, один из пятидесяти в Адене. Бумаги. Любой человек, даже самый крупный — терялся посреди этого огромного помещения.

Из-за стола — навстречу им встал молодой человек, в дорогом европейском костюме — но явно араб. Глаза — маслины, черные, волосы пострижены на европейский манер столь коротко, что не определишь, вьющиеся они или нет. Дорогая тройка серой ткани, пиджак повешен на стул, из жилета — выглядывает золотая цепочка дорогих карманных часов, из нагрудного кармана — уголок платка, черного, цветом темнее, чем костюм. Гладко выбритое, приятное лицо, тонкий, чисто арабский нос, узкие губы. Да, араб — но европеизированный и не боящийся идти против общественного мнения.

— Добро пожаловать…

И русский знает. Не исключено, что он полукровка. Таких на Востоке очень не любят, все и всегда знают, какой ты крови. Хотя нет красивее женщин, в которых течет половина арабской, и половина европейской или русской крови. И даже здесь — в Адене — можно встретить красавиц с голубыми или зелеными глазами, оставшимися после долгого пребывания здесь англичан.

— Прошу, господа казаки…

Араб — показал на стол, предназначенный для совещаний. Явно учился у нас, скорее по коммерческой части. Возможно, занимается торговлей. Но русский — не его родной и долго он в России не жил. Иначе не говорил бы «господин казак»

Они заняли свое место за столом. Внесли чай — настоящий чай, с настоящим арабским прибором. Чайника здесь два, один из них с водой, чтобы мыть руки. Признак богатства, немыслимый для русских — здесь руки моют песком, водой — только богачи. Назначенный в Неджд русский посланник маялся зубами, не мог принимать горячее — поэтому разбавил водой из этого чайника поданный ему чай. Ему пришлось покинуть Неджд — нельзя представлять страну, если тебя все считают полным идиотом.

Чай внесла женщина. По старой местной традиции — глухое платье, но лицо открыто, а платок повязан так, что видны дорогие серьги. Подавая чай, она бросила на казаков лукавый взгляд. Да… здесь нравы все-таки свободные, хотя каким им быть, если тут двести лет были англичане? Парой сотен километров севернее — за такой взгляд на мужчину убьют собственные родственники.

Араб — выжидающе уставился на Волкова, тот понял, что от него требуется. На Востоке — не принято просто так подойти и начать разговор: тебя кто-то должен представить…

— Хорунжий Григорий Велехов, Донского казачьего войска. Принц Касим Аль-Хабейли, из Кусейра…

О как…

Чай парил в небольшой, медной чашке — но пить его было нельзя. Первым — глоток должен был сделать хозяин. Он же — не торопился — встал, подошел к стене, на которой висели дорогие, явно ручной работы ковры.

— Господин Волков весьма польстил мне, ибо я больше не принц и у меня нет моего Кусейра. Все, что осталось у меня от той земли, на которой я родился — этот ковер. Он был подарен моему отцу в день моего рождения и был чудом спасен из дворца, когда начался мятеж. Больше — спасти ничего не успели…

Велехов смотрел на ковер. Ковер был и в самом деле роскошный. Изготовленный явно не для обычного арабского дома, для просторного дворца, по цвету — он соответствовал горам, которые можно было видеть из любого места Адена. Безвестный ковроткач — искусно выткал настоящую карту неведомого государства — с горами, с пропастями, с дорогами, с селениями, с кишлаками и стрелами минаретов. По углам — искусной арабской каллиграфией в виде капли воды утверждалось: нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его. Такие ковры ткутся годами, и стоят бешеных денег. Хотя их и не продают — такие вещи ткут в дар.

Принц провел рукой по центру ковра — как догадался Велехов, там была изображена столица этого государства.

— Этот ковер, господа казаки, память о том, что я должен помнить. Он спасен чудом и не потому, что кто-то из моих верных слуг спас его. Напротив — мои верные слуги выкрали его, и это то немногое, что осталось от дворца. Человек, который приказал выткать его, а потом подарил моему отцу на день моего рождения — его имя Сулейман. Его сын, по имени Хамза — убил моего отца, точно так же, как убил и своего отца. Он так же убил всю мою семью и забрал ковер из дворца в свой дом. Мои слуги выкрали его, выкрали этот ковер как напоминание о том, что будет с ним.

Принц вернулся за стол.

— Этот человек, Хамза — убийца и узурпатор. Он убил моего отца, убил всю мою семью, убил и своего отца, хотя считается, что его отец умер волей Аллаха — но это не так. Сейчас — он возглавляет Бейхан, мое княжество. Он жесток и правит моим народом как скотом, о чем не раз жаловались мне, законному правителю. Немало людей — желают восстать и свергнуть этого негодяя. Но я, если я достойный вождь и князь — должен отомстить за смерть своего отца, своей матери и своих братьев и сестер.

Принц посмотрел на свои руки.

— Увы, но мои руки больше привычны к счетам, к арифмометру, к бухгалтерской книге, чем к винтовке. Я учился в Москве в университете, потом — приехал сюда и открыл вот этот банк. Мне так же принадлежат склады в порту, машины, и еще я строю дороги и жилье. Я могу научиться владеть оружием, в конце концов, все в воле Аллаха — но в горах — рыскают ищейки Хамзы и каждый знает, сколько он посулил тому, кто привезет ему мою голову. По традициям нашего народа — месть не обязательно должен свершать тот, кто оскорблен — но месть должна свершаться его именем. Кроме того — за смерть всех моих родных, взять жизнь только Хамзы будет недостаточно. Поэтому я — предлагаю вам честную сделку. У меня, как у изгнанного вождя племени — нет своей армии, но я найму вас. Я дам вам столько денег, сколько мы договоримся, и прослежу, чтобы вы получили все, что нужно. Кроме того — у меня есть некое влияние в этом городе, и я прослежу за тем, что если кто-то будет питать недобрые чувства к вам — чтобы он их изменил и проникся к вам самыми добрыми и искренними чувствами. Если вам будет нужно оружие — скажите, и оно у вас будет. Если вам будет нужен самолет — скажите, и он у вас будет. Взамен — я прошу принести мне голову не только Хамзы, но и голову его нечестивого братца, а так же и всех тех, кто виновен в мятеже и измене. Вот мои слова вам, господа казаки.

— У вас нет убийц? — спросил Велехов — право же, они сделают работу лучше, чем мы, казаки…

Волков незаметно, но больно пнул Велехова под столом прямо по костяшке — но тот не отреагировал.

— Убийц? — переспросил принц Касим — о, да, в нашем народе чего-чего, а убийц хватает.

С этими словами — принц достал откуда-то документ, в котором Велехов с удивлением узнал русский паспорт. Из-под дорогой обложки — он достал фотографическую карточку, толкнул ее по столу Велехову.

— Шариат — запрещает изображать людей. Но все же посмотрите…

Велехов взял фотокарточку.

Это была небольшая фотографическая карточка, ни в коем случае не кабинетного формата, размером девять на двенадцать, как раз для того, чтобы носить с собой. Карточка была почти новая, необтрепанная и явно что снимали дорогим оборудованием, а проявлял хороший мастер — очень четкая, отлично выдержана светотень. Фотокарточка — изображала двух мужчин, стоящих на повороте какой-то дороги, за их спиной — была… пальма, Велехов с удивлением узнал это дерево, столь обычное на Востоке, сколь необычное в родных казачьих краях. Впрочем, это явно не на землях Войска снималось. Один из мужчин — осанистый, лет сорока, с короткой бородой и без усов — мусульманин. Одет, впрочем, не как мусульманин, одежда какая-то странная — не европейская, но и не арабская, явно дорогая. За поясом — местный кривой и широкий кинжал, убить которым весьма затруднительно. Вторым на снимке был Государь. Его Императорское Величество, Александр IV Романов, Государь всея Руси, Великий Султан Анатолии и Румелии, Князь князей и Хан ханов и прочая и прочая и прочая. На нем было обычное гражданское платье, не форма.

— Ваш отец? — догадался Велехов.

— Да, это мой отец. Был мой отец.

Молчание, тяжелое, как грозовая туча сгущалось в кабинете.

— Мой отец, господин казак — сказал принц Самед — родился в горах, но он искренне верил в Россию и в русских. Он верил в то, что есть другой путь, другая судьба. Совсем не та, которой мы идем, по колено в крови. Совсем не та, на которую мы вступили, повинуясь призывам лицемеров. Долгие века, господин казак, мой несчастный народ находится в угнетении и рассеянии. Каждый из нас считает, что верит в Аллаха и потому лишь спасется — но вера без действия мертва. И мы, повинуясь словам лицемерных учителей, которые говорят, что знают Коран лучше нас — встаем на джихад. И гибнем в братоубийственных войнах, гибнем в ядовитых облаках хлора как крысы, гибнем под бомбами и пулями…

Было странно и страшно слышать это от молодого, в общем-то, человека, просвещенного, который открыл банк и уже сейчас, наверняка является одним из богатейших людей Адена.

— Мой отец, господин казак, побывал в России. Для него, князя и властителя — это представляло опасность, и серьезную опасность — но он хотел посмотреть и убедиться своими глазами. И он убедился, господин казак. Убедился в том, что есть и другой путь. Убедился в том, что пока мы спорили о том, чье понимание Корана правильно, и убивали из-за этого, и воевали из-за этого — другие люди строили самолеты и корабли. Да что там говорить — он послал меня в русский университет, первым среди князей Федерации. Так — я выжил в резне, которую устроили фанатики после смерти моего отца. Меня просто не было там, в княжестве, когда фанатики убили моего отца, растерзали мою мать и моих младших братьев и сестер. Они убили всех, до последнего человека…

Принц прервался, чтобы отпить чая. Казаки сделали то же самое. Чай был заварен «по-бедуински» — с солью и жиром, его можно было скорее есть, чем пить. Видимо, это было то немногое, что еще соединяло этого, одетого в костюм-тройку человека с жизнью его народа…

— Сразу после того, как мой отец встретился с вашим Государем — он вернулся к себе в замок и собрал людей. Наиболее авторитетных исламских правоведов, своих вассалов, рашидов — мудрецов. И он рассказал им то, что увидел и сказал им: хватит воевать! Хватит убивать друг друга, хватит мстить, хватит проливать кровь, Аллах свидетель, ее пролили уже достаточно. Хватит спорить о том, что и как написано в Коране — о чем мы спорим, если народ наш столь темен, что многие не могут прочитать ни строчки из Книги? Неужели Аллах хочет, чтобы мы жили как животные, чтобы мы убивали друг друга из предрассудков? В Коране сказано, что преступников ждет суд — но где в Коране сказано, что один правоверный должен убивать другого правоверного из мести, за то, что произошло сто лет назад. Такому нет места в Коране. Он сказал, что видел мусульман, правоверных, которые живут многим лучше, чем мы. Он сказал, что вместо того, чтобы следовать прямым путем к Аллаху — мы заблудились и бредем тропой Иблиса, все дальше и дальше удаляясь от Аллаха и его надежд на умму…

И снова — повисло молчание. Его нарушил Велехов:

— Со всем уважением, Ваше Высочество, это совсем не те слова, которые следовало бы произносить здесь, в вашей стране. Тем более вдалеке от Адена. Нет страшнее гнева толпы, которая обнаружила, что много сотен лет ее вели совсем не туда…

— Моего отца убила не толпа, господин казак. Моих братьев и сестер, мою мать — тоже убила не толпа. Их убили фанатики, которые узурпировали власть в моем государстве. Отняли у меня трон, который принадлежит мне по праву! Мой народ — вопиет под гнетом чужаков — угнетателей, принесших на мою землю мракобесие и беду. Именно поэтому — я хочу, чтобы вы отомстили за содеянное и освободили княжество Бейхан от чужеземцев, пришедших из пустыни и от их варварских обычаев, чуждых моему народу. И я хочу, чтобы вы отомстили тем, кто убил моего отца.

Велехов вздохнул.

— Задайте себе вопрос, Ваше Высочество — а хотел ли ваш отец того, чтобы вы возвращались в Бейхан с местью? Возможно, он отправил вас учиться именно для того, чтобы вы находились сейчас на том месте, на котором вы сейчас находитесь? И занимались тем, чем вы сейчас и занимаетесь? Может быть, он хотел для вас именно этой судьбы?

— Я сын своего народа и я вождь своего народа — весомо сказал принц Самед после недолгого молчания — дерево не может жить без корней. Кем бы я ни был, я должен быть, прежде всего, самим собой. И я, и весь род, который пойдет от меня — будут отмечены печатью бесчестия, если мы не воздадим кровью за кровь. А бесчестье — как шрам на дереве, который со временем становится лишь толще и уродливей.

Принц Самед совершил вуду, сухое омовение, проведя руками по лицу.

— Видит Аллах, я бы хотел забыть то, что причиняет мне боль каждую минуту, пока я существую на земле. Но я не могу. Не раз и не два ко мне приходили ходоки, рассказывали, что происходит в Бейхан, что происходит в соседних княжествах. Фанатики — несут свою веру, они несут ее даже не на лезвии меча, а на острие ножа! Для них, убить правоверного, который верит не так, как они — есть дело угодное Аллаху. Они говорят, что мы бида’а, то есть извратили религию ислам, дополнили ее своими омерзительными верованиями — как они называют обычаи наших отцов, и сами они своих отцов не почитают. Когда они не могут справиться с мужчинами — они приходят, когда их нет, и убивают женщин и детей. Когда они не могут справиться днем — они приходят ночью и убивают людей спящими. Когда они не могут справиться с народом — они убивают его вождя, как убили моего отца, и еще многих. Когда они не могут справиться с ртами, обвиняющими их в лицемерии — то заливают их кипятком и кипящим маслом. Это ваххабиты, последователи Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба, пустынника и бродячего проповедника, которого из нескольких мест изгнали за ересь. Он говорил, что правоверный, уверовавший в одного лишь Аллаха, но не прибегающий к его учению — хуже неверного, и его надо убить в первую очередь. Так они, ваххабиты и поступают с моим народом. Они убивают его, господин казак.

Я могу заработать столько, сколько не потратить и моим внукам, но что я скажу, когда предстану перед Всевышним, когда придет моя пора дать отчет в том, что я сделал в своей жизни? Что я им скажу? Что я не внял мольбам несчастных, преодолевших многие километры опасной дороги, чтобы встретиться со мной, последним из рода правителей Бейхан и пожаловаться на беды и притеснения, которые творят узурпаторы? Что я оставил в живых убийц моего отца и всех моих родных? Что я позволил убийцам и дальше творить кровавые и черные дела?

— Но разве ваш отец одобрял кровную месть? — спросил Велехов — и разве ваш отец одобрил бы убийство правоверных? Возможно, вам стоит обратиться с челобитной к Его Императорскому Величеству, он направит войска. Тем более если он знал Вашего отца…

— Правосудие должно быть свершено от моего имени. Они пришли на земли моего народа. Они убивали и убивают людей моего народа. Они попирают мои законы, называют нас отступниками! И их ждет мой суд! К тому же — какие они правоверные, господин казак, разве же я назвал этих негодяев правоверными?

— Но кто же они…

Принц протянул руку — и Велехов передал обратно фотографию, которая очевидно была этому арабу очень дорога. Взамен — принц снял с шеи и вложил в руку казака золотую цепь, в которую было вплетено что-то, какой-то кусок искореженного металла.

— Взгляните.

Велехов понял, что это пуля. Сплющенная после попадания во что-то твердое, раздавленная, но — пуля. Машинально прикинул. Не Мосин, не Маузер, не Спрингфилд, тем более не федоровка. Тяжела даже для британской. Похоже, пуля станкового пулемета. Интересно, уже интересно.

— Пуля, которая убила вашего отца, Ваше Высочество?

— Нет, господин казак, той пули у меня нет. По словам человека, который в тот момент находился во дворце и смог потом уцелеть в резне — а ваххабиты убивали всех, чтобы не было ни единого свидетеля произошедшего — первая пуля ударила в стену, рядом с моим отцом. Он не обратил на это внимания — и вторая пуля попала точно в моего отца.

— Сколько времени прошло между первым и вторым выстрелами, Ваше Высочество? — заинтересовался Велехов.

— От пяти до десяти секунд — ответил за принца Волков — следствия делать не нужно, я говорил с этим человеком лично и выяснил все, что нужно. Было три выстрела, каждый с небольшим промежутком между ними. Пять десять секунд, винтовка с ручным затвором. Африканская, или штуцер, явно заказная — припас необычный. Его Величество вышел на крытую галерею, и первый выстрел — раздался через десять — двадцать секунд после этого. Замок — построен на вершине горы, к нему ведет только узкая, дорога, со всех сторон — ущелье, не подобраться. Ближайшая позиция снайпера — в трех четвертях версты, не меньше, на горном склоне.

— Третий выстрел — напомнил Велехов — а третья в кого?

— В пулемет. Поранил и пулеметчика. Там был станковый пулемет и расчет рядом с ним. Необученный, но тем не менее.

Понятно, испугался случайной пули, решил наверняка — вывести пулемет из строя. Опытный значит. Первая пристрелочная, вторая — с поправками уже на поражение. Третья — горцы, несмотря на свою необученность, отлично видят в горах то, что им надо видеть. Начнут хлестать свинцом — а пуля то дура, возьми да попади. Скорее всего — с неплохим прицелом, армейским или даже спортивным. Они очень дорогие, хороший прицел стоит вдвое больше винтовки.

— Это были англичане, господин казак. Англичане и убили моего отца. Никто не смог — а они смогли.

— Почему англичане?

Снова ответил Волков:

— С той стороны границы, в Хадрамуте — полно лагерей подготовки. Они не забыли про Бомбейское президентство и хотят запереть нас на Аравийском полуострове, лишить выхода к морю. А получится — так погнать и дальше.

— Они сейчас сидят на моем троне, господин казак — сказал принц — они провоцируют узурпаторов и убийц. От моего народа я слышу, что в горах все больше и больше людей, говорящих так, как раньше говорили в этом городе. Они говорят, что времена британского господства — скоро вернутся, дай только срок…

Надо было принимать решение. Сейчас.

— Ну… — сказал Велехов — это вряд ли…

* * *

На выходе — Волков кивнул Велехову, незаметно, словно каким-то своим мыслям. В молчании — они сели в машину, раскаленную под безжалостным восточным солнцем.

— Ну, чего думаешь? — спросил Волков, суя в рот небольшой, буро-зеленый комочек ката.

Велехов выругался, сплюнул в пыль.

— Такой тебя разыграет и в бито сбросит — на раз.

— Играешь?

— Есть немного. А ты что — кат жуешь как местные?

Волков кивнул.

— И это тоже. Я ж разведчик, в горах жратвы нет, воды нет, ничего там ни хрена нет. Только катом и спасаешься. Так что?

Велехов покачал головой.

— Я мимо. У них своя свадьба, у нас своя. Лучше не лезть — ничего хорошего не выйдет.

— Как знать. Итак?

— Двумя смертями не умрешь, от одной не уйдешь. Я с вами.

— Да? Ну, тогда тебя сюрприз ждет.

— Какой такой сюрприз?

Мотор схватился с полтычка.

— Увидишь…

* * *

Что делает казак, когда попадает в незнакомое место?

Правильно, ищет, чего бы выпить.

Не обязательно, он выпьет это сейчас — казаки все-таки людьми были государственными, военными, прекрасно понимали, когда можно, а когда нельзя. Не было среди них и откровенных алкоголиков: казаков, которые начинали откровенно злоупотреблять этим делом, лечили просто — на Круге сымали штаны, да по сраке, по сраке. Как ни странно помогало. Несмотря на то, что в станицах и сами гнали, и в монопольках[25] покупали, когда деньги были — ни в одной станице не было такого, чтобы кто-то спьяну дрался, чтобы дебоширил в семье, чтобы попьяну что-то подожгли, чтобы вообще — по улице шли откровенно пьяные и непотребные казаки. Обычно — закладывали за воротник в выходной, на праздники, да на свадьбы, а в будние дни — ни-ни. Этим — казачьи станицы сильно отличались от рабочих слободок — так творилось всякое…

Но, тем не менее — выпивка для казака это святое, да и когда в казаки принимают, один из вопросов — водку пьешь? Так что выпивку у казака — не отними. И выпить — он всегда найдет, даже в мусульманской стране, где это вообще то харам.

Мааскер — так здесь называли военный лагерь — представлял собой большой, огороженный земляным валом кусок высохшей до хруста земли, на которой располагались силы казаков численностью до трех полных сотен со средствами усиления. Конечно, сейчас в лагере не было и трети от этого числа: кто-то в дороге, кто-то на постах. Поскольку казаки здесь служили больше десяти лет, успели уже обстроиться, на землю стать как положено. Походные палатки — заменили длинные, низкие бараки, одно и двухэтажные, причем у двухэтажных, на британский манер — вместо внутреннего коридора был внешний, как леса строительные, сбоку приставленные, они были крытыми и на них выходили двери всех помещений. В мехпарке, построенном совместно с флотскими, одолжившими кое-какой ненужный струмент кипела работа: техника у казаков в основном была немудреная, старая, ломалась часто. В отличие от России здесь не было мест с непролазной грязью, почти не было дождей, кузов в таких условиях почти что вечный. А вот движки приходилось перебирать: пыль, и что хуже всего — соленая пыль, перемешанная со сбитой в порошок морской солью. От такой пыли — двигатель и половины ресурса не выхаживает, и не помогают никакие фильтры…

Конечно же, заводилой послужил Митька Шалый. Он и не казак был вовсе, да только в иных вещах казаков и переплюнет. И выпивку поискать надо или, по крайней мере, то место, где наливают, и посмотреть, где что плохо лежит. Ну и просто… неугомонный такой человек. С шилом в заднице. За то и бит неоднократно, и проловлен — а не меняется…

И что такое исламский экстремизм — Митька тоже не знал. Хотя считал, что знал в этой жизни многое, если не все. Ну не было в веселой, шебутной и солнечной Одессе места исламскому экстремизму…

Казаки как раз разместились. Нумера здесь были — темные, пусть и со стеклами — но так только хуже, местная бесстекольная архитектура много лучше, потому что и воздух пропускает, и свет не пускает в помещение — а солнце тут убийственное, постоит с полчаса машина на солнце — и на капоте можно яишню жарить. Поэтому — стекла все были выкрашено до темноты краской, а днем — обычно спали, чтобы не чувствовать ужасающую жару. Но едва казаки разместились (а в группе и не только казаки были, так — лихие люди), только собрались под большим навесом за жизнь покумекать — как подошел Митька Шалый, подмигнул по-свойски.

— А что, мужики, не смотаться ли нам в город…

— Мы не мужики, а казаки… — бросил кто-то, но его особо не поддержали. Пестрые были люди, пестрые. Никакого сравнения с реестровыми.

— Миль пардону за грубое слово. Правда ваша, мужик в поле работает. Так как?

Митька показал в сторону. Там — грузились машины чем-то.

— Вон — в город собираются. Земеля подбросит.

— А обратно как?

— Будет день, будет и пища…

* * *

Место, конечно же, нашлось. Тряский кузов старого грузовика, громыхающего на ухабах всеми своими изношенными сочленениями, отхаркивающегося черным, масляным дымом — но, иншалла, доедем. Машина была «разгонной», ее списали потому как в конвое она ходить не могла, то и дело конвой будет стоять — но вот выехать в город она еще годилась. Казаки использовали ее для мелких закупок, гоняли на базар. Харч сюда не доставляли — смысла нет, выдавали деньгами, дабы котловые могли все купить на месте. Так что питание казаков отличалось от питания автохтонного населения лишь основательностью и постоянным присутствием мяса. А так — меню все то же: лепешки, выпеченные в земляных печах, каша из мало известного севернее сорго, которое из Африки сюда приходит, рис, который приходит сюда из Японии, Индокитая и Океании в огромных, в одиночку не поднять мешках, баранина, специи. Казаки питались просто, но сытно, про них сказали: что на полдня сготовишь, что на три — все одно съедят. Сегодня — разгрузился пароход с Индокитая, о том все в городе знали, а потому — сегодня будет подешевше рис. И то ладно…

Да, и еще одно. С машиной — не было никакой охраны, да в кабине двое — водила, который при необходимости поможет погрузить, да котловой, из числа тех, кто торговаться умеет. Но машину не трогали, никто даже не думал об этом. Это не Кавказ, это Восток. Здесь все сложнее и тоньше. Тот, кто с превеликой радостью поучаствует в нападении на конвой с целью грабежа — даже не подумает тронуть тех же казаков, которые приехали на рынок за товаром. Раз приехали с деньгами, значит — их право купить, на рынке все споры и дрязги прекращаются — иначе, на следующий раз ничего не продадут уже тебе. Местное общество — как и на Кавказе, было единым организмом, единым зверем, только намного более сложным в поведении. И никто не мог сказать — когда в усатой тигриной улыбке — проглянут мраморные ножи клыков…

Рынок — был виден сразу. По дыму десятков и сотен печей и тандыров, по непрестанному, людскому, муравейному шевелению. Рев ослов — перекрывал бормотание дизельных двигателей, девятнадцатый век — здесь пока побеждал двадцатый, несмотря на то, что местные торговцы уже научили русских водил слову «бакшиш» — это когда за часок из порта на рынок обернуться, с грузом, за отдельную денежку. Бывало, кто и две ходки успел сделать…

Автомобиль — старый АМО фыркнул мотором и остановился у навесов. Когда сговорятся о цене — подгонят, куда нужно для погрузки…

— Ты как? — спросил Митяй, подмигивая — вместе будем держаться, али врозь? Я что так, что так согласный…

Казак — его звали Митрий, как нарочно, пожал плечами.

— А вместе и сподручнее. Только я языка совсем не знаю…

— Это не проблема. Я тоже не знаю. Пошли…

* * *

Нарвались они довольно быстро…

Базар на Востоке — больше чем базар, и на базаре есть свои правила и законы. Базар — это и витрина, и что-то вроде мужского клуба, и место, где можно утолить самые экзотические свои желания. На базаре — часто торгуют женщины, мужчины сидят либо рядом, либо в чайхане, потягивая терпкий, вкусный чай. За редким исключением — мужчины на Востоке не привыкли работать. Как говорят на другом берегу, мужчина должен смотреть на небо, а не на землю[26]. На базаре — каждое племя имеет свои, откупленные торговые ряды, в которых места передаются из поколение в поколение. У кофеен — на корточках сидят люди, переговариваются, внешне совершенно безразличные ко всему — но стоит только чему случиться, и базар станет в одно мгновение разъяренным ульем. Ворам здесь рубят руки, часто даже не дожидаясь формального приговора кади, исламского судьи. Благо — колода и топор всегда найдутся.

Митька Шалый — хорошо знал, что делают с ворами в мусульманских странах — все-таки в Одессе шалил, а на другой стороне ласкового Черного моря — Константинополь. Но это его, конечно же — не остановило.

Первый кошель он разрезал так виртуозно, что даже Митрий ничего не заметил. У него была писка — заветная, испытанная — не монета с заточенным краем, а половина лезвия станка Уилкинсон Сворд. А насчет кошельков здесь были точно лохи, не то, что на Привозе. Там не то, что в карман поглубже суют денежку — там еще и руку на нем держат. И все равно умудряются воровать.

Только на третьем кошеле — Митрий заметил неладное. Толкнул блатаря в плечо.

— Э… ты чего?

— А? — Митька сделал вид, что не услышал.

— Ты чего творишь зараз, а?

— А чего?

— Э… нет. Я воровать не желаю. И тебе не дам…

— Иди сюда…

Митька — толкнул молодого дубоватого казака в сторону, прижал к стенке.

— Ты чего — а? — пошел в наступление он — кто тут ворует?

— Да ты и воруешь!

— Я ворую?!

Надо было знать одесских воров — они и взятые на кармане будут клясться — божиться, что просто перепутали чужой карман со своим…

— Ты воруешь!

— Где ты видел, что я воровал? А?

— Да сейчас и воровал!

— Да ты чо? А где потерпевшие — а? Где терпилы, тебя спрашиваю! Ухарь!

Казачина, выше Митяя сантиметров на двадцать, но совершенно ничего не способный противопоставить острому как бритва языку вора — затравленно огляделся… и понял, что что-то неладно…

— Гы… ты глянь.

— Чо? Где терпилы то твои, а? Ты базар фильтруй, да?

Но казак — смотрел поверх его плеча и Митька вертко, как в руках городовых по малолетке — извернулся.

Они и в самом деле — зашли куда-то не туда. Их уже обступило десятка два рашидов — так звали горцев из племенных объединений горных районов и соседнего Договорного Омана. В отличие от пустынников — они носили черную или бурого цвета, отлично камуфлирующую на горных склонах одежду и были настроены весьма и весьма недружелюбно. Если пустынники — перед тем, как начать стрелять хотя бы пытались решить проблему — то эти «брали высокий тон» с ходу и без предупреждения.

Митька вымученно улыбнулся, понимая, что языком не владеет.

— Миль пардону граждане у нас все спокойно. Все в поряде…

Рашиды молча стояли — и хорошо если бы стояли, так подходили новые…

— Так, концерт закончен, всем спасибо за внимание. Автографы не предлагаю, устал-с…

Этот рынок был не для русских. Не для белых. И уж точно не для казака — а Митрий был в казачьей форме, пусть старой и без знаков различия, надетой на время переезда. Но все равно — если Митяй в одиночку еще мог вывернуться, то присутствие здесь казака — требовало крови.

— Так, господа, на бис желаете. Извольте-с…

Как ни странно — именно у Митьки Шалого, битого и проловленного одесского вора, вошедшего в конфликт с крестными отцами города, вора, гешефтмахера и профессионального пистолетчика — шансов выбраться из этой переделки было намного больше. Как и у тех, кто волей судьбы оказался рядом с ним. Дорога судьбы казака — прямая как штык, как шлях в степи. Молодость, служба, пахота на собственной земле, данной еще дедам — прадедам Императором за службу. И в такой ситуации — у них одна дорога — прямо вперед в лоб на прорыв. Иногда это работает — но не тогда, когда двое против тридцати. А вот Митька — был вором и постоянно жил на грани. Каждый день в Одессе — он рисковал быть проловленным карманной бригадой или отрядом по борьбе с бандитизмом, или конкурентами, или просто парой молодых щеглов из отмороженных на всю голову. Он не имел никогда денег больше чем на месяц, часто вставая — он не знал, где будет обедать, не то что преклонит голову следующей ночью. Такая жизнь развила в нем наблюдательность и готовность к любым неприятностям. В трамвае — старом добром одесском трамвае — он как-то раз положил четверых, уходя от преследования… с этого, собственно говоря, скитания его и начались.

Он помнил, где они шли и как, в какую сторону смотрят двери и окна, которые из них принадлежат харчевне, как стоят торговые палатки. Он помнил и то, что за его спиной — что-то вроде склада, в отличие от палаток — с капитальными стенами.

— А? Чего? Не понимаю, любезный.

И с места, рыбкой, как учил его дядя Коля Робинзон, спившийся циркач из той же самой ярмарки, на которой держал палатку его отец — он прыгнул, руками безошибочно нащупав край дорогой, из металлического настила крыши. Напрягся, вспоминая все уроки суплеса[27] старого циркового артиста. И, движением, которое не смог бы повторить никто из присутствующих — без раскачки, с одной руки он забросил тело на крышу.

Изумленная толпа рашидов взревела, когда он был уже на крыше. Подалась вперед — и осадила, почитай на полном скаку. Две револьверные пули — ударили людям прямо под ноги…

— Ша! Назад, ша!

Его слов — никто не понимал. Но все отлично понимали язык пуль — как никакой другой. Можно сказать — это эсперанто в таких местах, как Аден.

— Лезь на крышу! Быстро!

Митрий — хоть тут не оказался идиотом. Полез — и даже умудрился забраться быстро. Все-таки — не вахлак.

— Пистоль есть?

Митрий — достал из кармана табельный Орел, старый, с дешевыми солдатскими пластмассовыми рукоятками. Он еще жил той жизнью, жизнью станицы, парного молока, конного ухарства и обжигающих взглядов молодух. Не дошло еще до казака, что здесь прав тот, кто выстрелит первым — и никак иначе.

— Двигай за мной. Не отставай.

Они пробежали по крыше, Митрий примерился — и перепрыгнул на другую, такую же. Митяй, немного поколебавшись, тоже прыгнул.

— Поперек батьки не лезь.

— Какой ты мне батька…

— Самый обыкновенный. Не будь меня, ты бы кишки свои собирал. Давай за мной, сюда.

Они перепрыгнули еще на одну крышу. Судя по реву — толпа преследовала их, но здесь — все с любопытством смотрели, еще не понимая, что происходит. Фора — минуты две, не больше.

Четвертая крыша — не выдержала — они с треском провалились внутрь какого-то помещения. Титяй — сориентировался первым, по каким-то мешками перелез к двери, закрытой, судя по всему, снаружи на замок.

— Слушай сюда. Слушаешь?

— Ага.

— Как пальну — наваливайся на дверь, да со всей силы. Выйдем — и ори «Пожар!» во всю глотку. Доходит?

— Ага.

— Потом двигай за мной. Не отставай! Отстанешь — ждать не буду. Доходит?

— Мабуть помочь чем? — спросил молодой казак

— Помог уже… помощник. Дыши ровнее.

Митяй — дважды выстрелил из револьвера в косяк, туда, где были заржавевшие, загнутые гвозди. Отчаянно, как на тюремную решетку бросился на дверь — и они вывалились прямо на торговую улицу, под ноги изумленной публики.

— Пожар! — возопил Митяй

— Горим! — забасил молодой казак

И они бросились бежать, крича и распространяя панику как лесной пожар. А на таких местах как большой базар пожар — смертельно опасное дело, поэтому — все торговцы бросали торговлю и начинали лихорадочно спасать товар. До русских — уже не было никому никакого дела, если кто и бежал за ними — в суматохе отстал…

Они выскочили к своей машине, когда ошалелый торговец — в мыле закидывал на нее мешки с рисом. Слухи о пожаре — дошли и сюда.

— Мы зараз… — начал молодой казак. Митяй сунул ему в бок локтем

— Щас поможем. А ну налегай…

* * *

— С первого дня? — недобро спросил Велехов.

Митяй вымученно улыбнулся

— Да не было ничего, господин казак. Сам не знаю, чего получилось. Ну, купить курева там немного решил. Пожрать, опять-таки. А тут — трах, бах, пожар — кричат. Мы еле утекли оттуда.

Велехов пожевал ус.

— Что у тебя в карманах — я и проверять не буду. А просто тебе говорю — пшел вон отсюда. У меня — бардака не будет. Не понял — до свидания.

— Гражданин казак, а как уговор…

— Уговор? Ты уговор в одну сторону помнишь. Как только мне отъехать стоило… Короче пшел вон отсюда.

Краем глаза — Велехов заметил, как старший урядник Волков — соскочил из своего Мерседеса как с коня и идет к ним.

Этого только не хватало.

— Проблемы? — Волков смотрел как-то в сторону единственным глазом

— Разберусь.

— Господин казак, не вели казнить. Забожусь на пидараса, буду тише воды ниже травы.

— Чего?!

Наверное, если бы Велехов понял полностью смысл слов, сказанных воришкой — так бы и стебанул нагайкой, истинный Бог, да по роже, по роже! Вот только смысл слова «пидарас» был казакам не ведом. Ну не знали они, что это значит! Слышали про содомитов чего-то, многие даже не понимали толком, как это. Кто-то, кто отслужил в Санкт-Петербурге, побывал на усмирениях — при этом слове начинали плеваться, кто задавал вопрос — норовили нагайкой вытянуть.

— Ты молодец, каких будешь? — спросил Волков

— Да вор это… — сказал, досадливо Велехов — взял на свою беду. Вот, не успели прибыть, изволишь видеть, пошел в самоволку, на базаре невесть чего устроил, мабуть и убил кого. Зачем мне такое надо, вот скажи? Думал помочь человеку…

— На базаре. На большом? — спросил Волков

— Так точно, господин казак, на большом. Только мы не виноваты ни в чем, мы только купить чего хотели, а они, изволите видеть…

— А чего купить то хотели?

Митька вымученно улыбнулся

— Да по мелочи. Курево там…. Без курева сильно тяжело, господин казак.

— Куришь?

— Немножко. Так то я и бросить могу. Просто сигареты ношу — авось и выменять чего придется, господин казак.

— А сам каких мест рожак?

— Чего, господин казак?

— Родился где, спрашиваю?

— А… так в Одессе.

— В Одессе? А здесь чего забыл?

— Так набирали людей, господин казак. А я со своими револьверами как жид со скрипочкой…

— Как жид… Револьвера то два что ли?

— Так и есть, господин казак.

— И стреляешь разом или обоих?

— Так чего хитрого, господин казак? Я с детства при тире, папаша даже в Губернаторском саду тир держал…

* * *

Пока Волков разбирался с вором — Велехов отошел к своим казакам. Эти не воры, все на лице написано, и худое и доброе. Как посмотришь — сразу и видно, кто виноват… На Митрии лица нет — дурковатый казак, молодой. Вот и впляпался. Но отзывы о нем хорошие с действительной. Все они по-первой дуркуют, тут главное — ума как следует вложить, пока до беды не дошло. А так… Велехов понавидался. У казаков проблема чаще всего одна — водка, но тут есть и похуже чего. Есть такая трава. Ее вместо табака курят — кто начал курить, тот пропащий человек. Есть другая, ее жуют. Кат[28]называется. Тоже ничего хорошего…

— Зачем на базар поперся, казак? — спросил Велехов

— Та посмотреть, как люди живут… — Митрий был наполовину украинцем, оттого говорил часто на этом языке. Но отец был казаком, потому и Митрий — казак

— И чего? Посмотрел? Хорошо живут?

— Зараз посмотрел.

— Давай, докладывай, что увидел.

Митрий рассказал, как было, не забыв упомянуть и про воровство. Велехов тяжело вздохнул

— Дурак.

Митрий ничего не ответил

— Значит, слухай сюда, казаки, второй раз повторять не буду. Здесь все кругом враги, ясно? Кто не понял — здесь башку отрезать могут только за то, что ты есть. Поэтому, правило номер один: отлучаясь в город, сообщать мне или Кательникову, куда и на какое время идете, в местах присутственных — находиться не менее чем по трое, не теряя друг друга из виду, и чтобы у каждого было оружие. Это первое — всем понятно?

— Так точно — кто-то вместо уставного так точно «закивал»

— Правило второе. Не ходите в места, о которых вы ничего не знаете, и из которых сложно выбраться. По шукам[29] местным — дальше второго, третьего ряда не заходить. Можете не выйти. Правило номер три — не привлекать к себе внимание, не устраивать никаких разборок, драк на виду у местных. Все вопросы решаются в лагере. Мафгум[30]?

Казаки снова закивали. По виду поняли, хотя черт их знает.

— Второй раз повторять не буду. А тебе, казак — как доберемся до лагеря, лично десять горячих по заднице всыплю. Чтобы наперед умнее был. Ясно?

— Так точно.

— Тогда — нечего тут стоять. Что — все обустроились? Заняться делом, приду — проверю, не дай Бог у кого срач будет. Бегом!

Казаки — тронулись к лагерным баракам. Конечно, они тут временно — но пока так, казаков чем то надо занять. Правильно на действительной говорят: казак, который ничем не занят — суть преступник.

Велехов вернулся к Мерседесу. Волков, завидев его, сплюнул на землю, как местные

— Короче, сотник, если этот шеболдай тебе не нужен, я его забираю. К делу пристрою, вот те крест, мотаться не будет.

— Да забирай.

Митька беззлобно улыбнулся.

— Покедоыва, господин казак. Со всем к тебе уважением — не понимай лихом Митьку, честного одесского вора. Лады?

Григорий сплюнул с досады

— Иди… честный одесский вор. Свечку поставь, что нагайки не выпал…

Лахедж. Княжество Лахедж, регион Абдали

03 мая 1949 г

От Адена и Аль-Иттихада, через горные отроги — дорога идет на Лахедж, административный центр провинции Лахедж и перевалочный пункт для караванов, идущих на Катабу, в Йемен и дальше — в Неджд, и в Мекку. Там же, помимо казарм султанской гвардии — находятся русские казармы. В Лахедже, который расположен не на самом побережье — квартируют и некоторые другие службы, которым близость к враждебному морю не слишком то по душе. Затеряться там просто — слишком много караванов, слишком много купцов…

Сидя на переднем сидении Мерседеса идущего на полной скорости — Митька Шалый, честный одесский вор бездумно смотрел на полумертвую, выжженную солнцем землю по обе стороны дороги. Редкие оазисы — лишь оживляли пейзаж, говорили о том, что и здесь может быть жизнь. Горы остались за спиной… а он плыл по жизни, как и обычно, как и сложенный из бумаги кораблик, пущенный детьми по шаловливому весеннему ручью… и другой жизни для себя он особо и не хотел. Есть такие люди… перекати поле, называются. Они не плохие они просто другие. Сам Митька иногда думал про себя — открытый душой.

По дороге — попалась машина, точнее ее остов. Какая-то легковая — обстрелянная, сгоревшая и спихнутая на обочину, как будто так и должно быть. Митька присвистнул — лихой свист унес ревущий ветер, повернулся к Волкову, но тот и вида не показал. Как будто то, что они увидели на обочине — было вполне обычным делом.

Да… а похоже, тут беспредел в полный рост…

Лахедж — оказался неожиданно чистеньким, центральные улицы были замощены камнем, а среди обычной арабской одноэтажной и дувальной архитектуры — попадались и британские, а то и русские домики. Когда-то здесь — было стрельбище и казармы британской Морской пехоты Его Величества, потом — это место заняли русские, перестраивая на свой лад. В отличие от Адена, стиснутого со всех сторон горами, прижатого к воде — здесь места было, сколько хочешь. Унылая, прокаленная солнцем земля, уходящая куда-то за горизонт и переходящая в пустыню Руб эль-Хали. Дорога здесь — шла на Хариб и дальше, по пустыне — но, не выпуская из виду зазубренный монолит гор…

Было пыльно. Ветер нес пыль с пустыни, и это в спокойный день, при относительно несильном ветре. Митька — не знал, что такое хамсин — сильный, ураганный ветер, поднимающий тучи песка, тысячи и тысячи тонн песка и способный занести машину с людьми по крышу за десять — пятнадцать минут. Улицы — были занесены эти песком примерно по щиколотку — пустыня все равно возьмет свое, пустыню не победить.

Они заехали куда-то, в какое-то место, обнесенное забором. Это сильно напоминало купеческие склады, правда, новые, совсем не те лабазы, которые строили в начале века. Место было обнесено забором, на воротах стоял часовой с автоматической винтовкой, он кинул взгляд на въезжающую машину и на этом проверка закончилась.

Машина поехала мимо длинных, собранных из полукруглых стальных конструкций складов, заехала за них. Здесь стояли грузовые машины и в их тени прятались несколько бородачей в белых одеждах. Не курили — а просто сидели на корточках в тени. Увидев Мерседес, они начали нехотя вставать…

— Амила! Амила[31]! — раздраженно закричал Волков, выскакивая из машины, и добавил еще что-то, чего Митька не расслышал

Арабы — побежали в сторону ангаров, не слишком быстро, впрочем.

— Вот скоты безрогие… — выругался Волков, бросая в машину казачью нагайку — целый день так сидеть готовы…

— А мне то чего делать, господин казак? — простецки спросил Митька

— Здесь сиди. Хочешь сбежать — давай. Тридцать верст по пустыне

— Да и я не думал…

Волков скрылся в небольшом, одноэтажном, сложенном из местного глиняного кирпича здании, Митька скосился на приборную панель. Машина была армейская, потому ключей к ней не было — повернул тумблер, мотор и завелся.

И куда дальше?

— Влип ты, братан… — сказал он сам себе — влип.

От нечего делать, он встал в машине в полный пост, посмотрел вдаль. За забором — редкий кустарник, мертвая, каменистая земля, версты и версты просоленной, каменистой пустоши. Солнце — как кара этого мира, чужого, грязного и непристойного, как сгусток ненависти тех, кто живет под ним, в страданиях бессмысленности. Здесь нет ничего кроме солнца, и оно неизменно как само неторопливое время…

— Ну и дыра… — вполголоса сказал себе Митька

Обернулся. С другой стороны был город — виднелись редкие, двухэтажные строения, все остальное — половодье плоских, одинаковых крыш, разбавленное бледно-зеленым цветом держащейся из последних сил зелени. Какие-то стальные вышки вдалеке, антенные что ли, и обязательно для восточного города — тонкие шпили минаретов. Просто удивительно — что в этом городе, в этой помойке на краю света — можно родиться, прожить всю жизнь и умереть, так и не видя ничего, кроме этой пустыни и этих занесенных песком улиц. Целая жизнь в этом маленьком, грязном мирке. Умереть, не зная, что такое настоящее море, не видя восторгов Генеральского сада, соблазнов одесских пляжей и ресторанов. Даже море здесь какое-то ненормальное, грязное — он уже успел увидеть. Совсем не Черное, на берегу которого он вырос. Неужели кто-то здесь живет по доброй воле?

И тут ему в голову пришла мысль, которая до этого — не приходила. Говорят, что взрослый человек исправиться не может, некоторые уголовники нарочно делают себе татуировку МИР — меня исправит расстрел. На самом деле это не так — взрослый человек может измениться и исправиться, но только не на каторге, каторга тут как раз и не поможет. Каких то общих для всех рецептов исправления нет — надо просто, чтобы в какой-то момент человек посмотрел на все вокруг себя другими глазами и увидел то, что до этого он не видел, и чему не придавал значения. И, забегая вперед, потом Митька осознал, что именно здесь, в Лахедже, на краю обитаемого мира, на краю пустыни — он вдруг осознал кое-что, что до этого не осознавал. Как вор — он противостоял обществу, как член воровской общины — он утверждал своими действиями совершенно иные, противоположные и глубоко чуждые нормальному обществу ценности. Например — вор не должен работать, никогда, вор не должен зарабатывать деньги, он должен добывать их только и исключительно преступлением. Как они говорили в таких случаях — пусть лошадь работает, она сильная. Но здесь и сейчас, в Лахедже, увидев работающих из-под палки арабов, и увидев, как и где они живут — он вдруг понял, что одно является прямым следствием другого. Что если не работать — то именно так и будет выглядеть мир вокруг тебя. Грязная, занесенная песком дыра.

А что будет если и у них, в его родном городе — перестанут работать? Во что он тогда превратится, во что превратится Одесса?

Сильный удар — сшиб его с сидения, на котором он стоял ногами, и он полетел на землю, сильно ударившись плечом, боком и головой

— Ты что, идиот!? — проорал Волков

Митька зашевелился на земле. Мысли были какие-то… медленные.

— Вот ведь… придурок.

— Кхе-кхе…

— Идиот! Ты какого шайтана туда полез?

— Посмотреть…хотел — разлепил губы Митька — простите, что с ногами…

— Вот, идиот… — Волков отстегнул фляжку, бросил вору — пей! Два глотка, не меньше…

Митька отвернул горловину стандартной армейской фляги, удивляясь, почему у него пальцы какие-то… невлашные[32], что ли? От первого же глотка его вытошнило, показалось, что там моча.

— Придурок… — Волков с недюжинной силой поднял его, поволок в строение. — Идиот.

* * *

Только в тени — Митька пришел в себя. Выхлебал полфляги чудовищной, больше похожей на мочу воды.

— Что…за дрянь — прокаркал он

— Не дрянь. Соленая и кипяченая вода — сказал Волков — ты тут до солнечного удара достоялся, придурок. Как думаешь, для чего я над передними тент натянул.

— От песка, наверное.

— Наверное… — передразнил Волков — здесь наказание есть. Человека связывают и закапывают по шею в песке. Думаешь, он от жажды подыхает? Как бы не так — от солнечного удара. Активность солнца здесь — в восемь раз выше, чем у нас в России. Яишню можно без костра пожарить, только на солнце. Здесь все головные уборы носят и под солнцем не стоят, как ты. Еще бы немного — и на всю оставшуюся жизнь придурком остался бы.

— Понял…

— Да ни хрена ты не понял. Но поймешь. Ваш брат понимает, только когда по башке получит. Кстати, воду из колодца пить нельзя, ее надо сначала прокипятить, а потом и процедить. В колодце какой только дряни не бывает. Будешь некипяченую пить — за пару лет от почек сдохнешь. Чего там смотрел то, а?

— Да город посмотрел

— И как?

Видимо, все отразилось на лице Митьки, потому как Волков вдруг начал истерически хохотать, едва держась на ногах…

— Ничего… — давясь смехом, проговорил он — тут неподалеку геологи на воду бурят и на нефть. Говорят, скоро райский сад тут нам сделают. Правда, с непривычки по башке шибает, это ты верно подметил…

Псих какой-то… — лениво подумал Митька, дохлебывая воду — они тут все с дуба рухнули. Вот попал…

— Ладно, давай флягу и пошли… — сказал Волков — и смотри, что говоришь.

— А куда идем то?

— Куда-куда. Тащить кобылу из пруда! Я руками за узду, а ты зубами за… Догадайся, за что именно!

* * *

Главный во всем в этом бардаке — сидел в отдельном кабинетике. Правда, кабинетик этот — уступал даже кабинетику некоего Давида Марковича Курлянда[33] благодаря которому одесские воры легавку — крестясь, десятой дорогой обходили. Обстановка не сказать, что богатая — стул, стол, сейф, похожий на задницу тети Риммы из дома, где родился и вырос Митька. Потом он узнает, что стул и стол — как раз немалое богатство по местным меркам, ведь они из дерева, а деревьев здесь почти нет. Здесь даже топят — не дровами, не углем — а верблюжьми и овечьими кизяками.

Привыкший с полувзгляда определять, кто перед ним, лох, терпила, чемодан[34] — или человек, от которого надо держаться подальше. Этот человек был опасен. Очень — очень опасен. Так опасен, как бывает опасен волкодав, который разорвал не первого своего волка, и будет делать это дальше и дальше, защищая свое стадо.

Лет сорок, точнее — за сорок, ближе к пятидесяти — но про старость тут и говорить нечего. Тяжел, как этот самый пресловутый сейф, тяжелый литой, чугунной силой. Довольно длинные, неприбранные волосы, седая борода по грудь. Серые, внимательные, типично русские глаза, которые не дают определить его как араба — впрочем, арабов таких не бывает, они маленькие от хронического недоедания — а в этом мужике семь, если не восемь пудов, и все — мышцы. Руки такие, какие бывают у молотобойца или хорошего кузнеца — шутя сломает. Стол был для этого человека слишком мал, но он как то умещался, на столе — назойливо тикал метроном.

— Ну? И кто ты есть такой?

Голос этого человека — заполнил все пространство небольшого кабинетика, аж страшновато стало — хотя Митяй с его наплевательским отношением ко всему (чужая шейка — и копейка а своя — рупь) мало чего в жизни боялся.

— Человек божий — ответил Митяй — обделан кожей

— Воришка он — сказал Волков, как о чем-то, само собой разумеющемся — из одесских блатных

Человек — точнее не человек, а настоящий Человечина — перевел свой взгляд, спокойный и полный силы на Волкова

— А тебе он пошто сдался[35]?

— Вор я — обиженно сказал Митяй — и к вам не напрашивался. Не надо — так и не надо, я не гордый. Пешком постою.

Волков сделал неопределенный жест рукой

— В коридорчике подожди, друже…

Митяй вышел в коридорчик. Темный, освещенный только солнечным светом, лениво сочащимся через решетку, которые здесь были вместо стекол.

И в самом деле — а вот нахрена ему все это сдалось?

Нахрена? А потому что… интересно, вот почему. Чужая страна, совершенно чуждый народ. Это просто — интересно. Только и всего.

Митяй посмотрел на дверь — сдриснуть еще есть время. И… остался стоять, подпирая стенку и стараясь казаться независимым…

Волков — появился через пару минут, на вид — нормальный, не взвинченный. Кивнул

— Пошли.

Вышли во двор — там были навесы, под которыми стояла техника… грузовики, место тоже было. Волков — присел на корточки, став похож на засиженного уголовника. Митька — опасливо присел рядом. Странный был этот человек — вроде и левый совершенно но в то же время тянешься к нему, понимаешь, что если он что-то делает — значит, так надо.

— Я перед полковником за тебя поручился — сказал, как плюнул Волков — возможно, зря. А может — и нет.

Митяй молчал

— Ты сам — как считаешь?

Митяй подумал. Потом выдал

— А что это?

— Это? — осмотрелся Волков — ну, вроде как фабрикации. Фабрика, понял? На ней люди работают, все чин — чином.

— Но это ведь не фабрика?

— И фабрика тоже…

Волков помолчал, потом равнодушным голосом спросил

— Почему не смылся?

Митяй промолчал — говорить не хотел.

— Машина есть. Сел — и езжай. Ехать некуда?

Митяй снова промолчал

— Ехать всегда есть куда. Целая Африка — там белому затеряться можно, места хватит. Если местные не сожрут. Можешь в Легион податься. Иностранный легион. Туда со всего света отморозки бегут. Уголовники. Польские рокошане. Всякие проворовавшиеся, или кто офицеру по морде дал. Легион принимает всех, дает новое имя, документы. Если не подохнешь — может, станешь человеком. Если хочешь блатным оставаться — есть Танжер. Есть Марсель — правда, там в последнее время вольницу то ох как прижали. Если Палермо — правда и там не сахар. Добраться доберешься, не дурак. Итак — почему не смылся?

— Вам то что? — досадливо сказал Митяй

— Да мне то ничего… — ответил Волков — кстати, видишь вот эту помойку?

Митяй пожал плечами

— Видишь. Чтобы все это нашим стало, надо цену уплатить. А цена эта — не деньгами, не потом даже. А кровью. Усек?

…

— Вижу, что усек. А хочешь, скажу, почему к казакам прибился? Потому что твоя жизнь — не твоей стало. Что в ней есть? Пика в бок от подельников? Пуля от полицейских? Пожизненная каторга, а то и виселица? Это? А что взамен то? Карты, бабы и вино? Да тьфу! Дешевка. Ты и сам все это видишь — дешевка. Не стоит того. Поэтому и к казакам прибился. Второго шанса и в жизни ищешь. Угадал, сынок, а?

— Батя мой на Преображенском лежит — огрызнулся Митяй — что до жизни моей, то ничего вы о ней не знаете. Ни хрена, ясно! Ваше дело — ловить наше — огрызаться.

— Не знаю — легко согласился Волков — а ты расскажи. Сможешь?

Недалекое прошлое. Одесские гешефтмахеры. Порт — Одесса, Среднефонтанская

22 апреля 1949 г

Ну, что ты смотришь, на меня, без интереса

Имей терпенье, и дела пойдут на лад

Не нужно много говорить, скажи: "Одесса"

И я уверен за хороший результат

Одесса-Мама

Порт — Одесса…

Уже совсем стемнело. В бархатисто-черной мгле южной одесской ночи, в ласковом пространстве бытия — искрящимися желтыми шарами висели уличные фонари. Переливались огнями вывески ночных заведений, одна другой краше. Город отходил ко сну — но отходил ко сну не так, как многие другое города южнее: вдруг раз — и на улице почти никого нет, и хорошо — если черное пространство улиц не меряют шагами комендантские патрули или султанская ночная стража. Одесса отходила ко сну медленно и постепенно, и кто-то уже спал и видел сны — а кто-то избавлялся от лишних денег в знаменитых одесских кафе-шантанах, которые получше иных парижских будут.

А кто-то думал, как ему жить дальше…

Митька — вор ехал в старом, подрагивающем на стыках, позвякивающем старыми, толстыми стеклами вагончике, считающем в ночи фонтаны — и думал, как ему жить дальше. Он был вором. Настоящим, идейным, выбравшим профессию воровства не по причине бедности или от отчаяния — а сознательно противопоставив обществу свой лихой и непокорный нрав, которому препятствовать не смей. Он сознательно выбрал эту дорогу и этих попутчиков, он ни разу не залетал со времен малолетки — но всегда вел себя честно по отношению к другим блатарям, с любого своего гешефта отламывал четверть в общак, на грев зоны и тех, кто там находится, на общие дела. Он чтил кодекс вора как свое, святое, никогда не служил в армии, не имел никаких дел с полицией помимо уголовных, платил карточные долги, не злоупотреблял спиртным, никогда не отказывал в помощи обществу, буде оно попросит.

Тогда почему его попытались убить?

Он задал вопрос именно так — почему. Не «за что» — это глупый вопрос. На одесском кичмане на вопрос «за что?» били подсвечниками. Все они понимали — есть за что. Каждый понимал. Но вот «почему?». Закон един для всех, от пахана до последнего шныря, и каждому — придется ответить за беспредел перед судом равных. Рано ли, поздно ли— но придется, без этого никак. На этом стоит их мир, их общество. Любой, самый высокий — лишь первый среди равных.

За спиной — остался разгромленный притон и три трупа, изрешеченных пулями. Старый Опанас, хозяин притона, его сын, и еще один. Митяй знал — его звали Володя, и голоса на сходняке он не имел. Потому что был убийцей, душегубом. В этом — особенность российского блатного мира. Щипачи, фармазоны, хипесники — все имеют право голоса. Душегубы — нет. Даже те, кто обращался к их услугам — презирали их

Итак — почему?

Он прокрутил в голове события последнего времени, рискуя понять, почему. За ним — не было ничего такого с тех пор, как они набздюм[36], с Володей Лысым — вынесли хату одесского коллекционера, профессора Гозмана. Профессор права Гозман — та еще тварь, с одной стороны — профессор права, известный, уважаемый, а с другой стороны… Известный по всей Одессе решала, к нему — по всем делам деловые катят. Половина судей в городе у него на подсосе, другую половину — он чем-либо шантажирует. Чем? А хотя бы тем, что у него в университете — настоящее б…ство делается. Подбирают девок, развращают их, потом, уже с дипломом — подсылают в суды. Помощниками судей, секретарями присяжных там. Понятное дело — судьи тоже люди, в основном мужики, работы много, семьи иногда неделями не видят — потемну пришел, потемну ушел. А тут под боком — помощница, смазливая и на все согласная, почти гимназисточка. Дальше — кого на деньги сажают. Кто покрепче с теми хлеще — фотография под нос, заявление об изнасиловании. Хочешь не хочешь — пляши, с. а! Но все это — дела красные, община — к этому никакого отношения не имеет и иметь не может. Смешно даже думать, что тот же Мойша Толстяк даже за один стол сядет с этим … подсосом. По всем раскладам Гозман — ни кто иной как цветной. С..а. И тот из блатных, который с ним будет дела мутить — есть ссученный.

Эх, ну и хата у него была. Профессор где-то на взморье резвился, с очередными пассиями, обкатывал. А они таскали, таскали — потом Митяй почесал в затылке и говорит — слышь, Лысый, ты не греби все подряд, бери поценнее и поменьше. Места ведь в машине не хватит.

Конечно, сразу сдавать они не стали — что, дураки что ли? Заныкали в катакомбы, в одно им известное место. Обернули, как следует, чтобы картины не промокли. Пара месяцев отлежится, хипеж спадет — потом отправят пану Дурману в Варшаву. А тот — уже переправит за границу — Рим, Париж. Им заплатит сразу — примерно половину от оценочной стоимости. Это справедливо — ему тоже продавать. С такого скока — можно и на покой уходить.

А вместо этого… душегубом стал уже он.

По понятиям — старым, еще прошлого века — вор не должен брать огнестрельное оружие в руки вообще. Оружие вора — нож, это пошло еще с давних времен, с конокрадов и торговцев — офень. Теперь это, конечно устарело — но предъявить могут. Если будет кому — трое уже легли, а он стал душегубом. До этого, несмотря на свои навыки — он никогда не убивал, никого, даже ментов. В воровской среде — каждый специализируется на своем, и честный вор — убивать не станет, только если по приговору сходняка.

Получается — его приговорили?

Нет. Опять не получается.

Чтобы его приговорил сходняк — его должны были пригласить на разбор и кинуть в лицо предъяву как гаду. Он вор и член общины, никто, даже смотрящий по Одессе — не справе распоряжаться его жизнью, если попробует — ему самому за это правилку сделают. Никакой предъявы не было, только разве если он был совсем пьяным. Да и не пил он, и не пьет. И никакие разборы — пьяными не проводят, за пьяный разбор любой авторитет его проводящий — по ушам получить может.

Беспредел?

Всякое могло быть, в том числе и беспредел. Беспредела полно, многие малолетки — канают по конкретному беспределу, только по первой ходке — начинают понимать, что к чему, примыкают к обществу, признают его законы. Но нет. Володя еще мог лететь по беспределу — но не старый Опанас. Он человек известный, содержит малину. Ни один блатной — к нему не пойдет, если про него будет известно, как про гада.

Тогда что? Что?! Что могло заставить почти семидесятилетнего старика — схватиться за обрез. И куда идти теперь?

Тренькнув, трамвай вывалился из-за поворота — и тут Митяй увидел их.

Они стояли странно — двумя парами. На точно выверенном расстоянии друг от друга — нацеленные на переднюю дверь трамвая и на заднюю. Серые длинные плащи — скрывают обрезы или того хуже — автоматы. Митяй бросил взгляд в другую сторону — там едва тлели огни какого то автомобиля, припаркованного носом в сторону Губернаторской. Ясно дело, их машина — она увезет этих упырей, когда дело будет сделано…

Вагоновожатый начал тормозить, не видя опасности…

Не дожидаясь пока трамвай остановится — Митяй выхватил револьвер, трижды саданул в стекло и сиганул в ночь. Синхронно ринувшиеся в трамвай ангелы смерти, с выхваченными из-под плащей автоматами — ворвались в салон, когда Митяя там уже не было и потеряли время. Водитель, не понимая, что происходит, выскочил из машины как раз для того, чтобы получить три пули почти в упор и упокоиться навеки. Митяй рыбкой скользнул в просторный салон старомодного Паккарда, переключил передачу и вслепую, под градом автоматных очередей — рванул с места. Сзади — бесновались потерявшие транспорт ликвидаторы: они не только не смогли выполнить заказ — теперь у них было не на чем скрываться от полиции. Которая должна была выехать на стрельбу с минуты на минуту…

* * *

Машину — Митяй бросил где-то в районе девятого фонтана. Это и в самом деле был Паккард, с заказным кузовом, машина совсем даже не дешевая. В бардачке — нашелся Кольт 1911 с тремя запасными магазинами к нему и двумя пачками патронов, одна из которых была початая, в багажнике — рулон брезента. По-видимому, для него. Митяй хотел кликнуть извозчика, но передумал — мало ли кто за ним охотится. Перезарядив револьвер и сунув за пояс непривычный, мощный автоматический Кольт — направился в сторону Губернаторского сада…

* * *

До арнаутского притона — его так называли, что хозяин был арнаут (правда, давно это было, но в Одессе все помнят) — он добрался уже глухой ночью. Дверь не открывали, пришлось как следует пнуть ногой. Наконец, появился здоровенный лысый битюг — татарин[37].

— Чего надо? — он улыбнулся типично восточной, лукавой и глумливой улыбкой — чего хочешь? Кого ищешь, кого не терял.

— Отскочи.

Татарин не сдвинулся с места

— Иди отсюда, дорогой. По-хорошему.

Через секунду — ствол револьвера уперся ему в живот, в другой руке — был еще один

— Щас пойду! Топай давай!

— Вай, нехорошо. Ты на кого…

— Топай, топай. Не то кишки собирать будешь.

Пятясь, татарин вошел в парадное некогда приличного доходного дома, сейчас превращенного в гибрид гостиницы и борделя.

— Брось палку

Татарин бросил палку от метлы, которой он намеревался разобраться с незваным гостем

— И дальше — чего?

— Лысый где?

— Лысый? А кто такой Лысый? Я вот — тоже лысый.

Митяй взвел револьвер. На кураже — он готов был стрелять еще и еще. Теперь он точно знал смысл слова гон, гонево.

— Пальцы не расширяй. Володя Лысый. Скажи — кореш его пришел. Пальба будет — тебе будет хуже, дурак…

* * *

Володя Лысый, как оказалось, квартировал на последнем этаже и конечно же с бабой. Потасканной, конечно — но ничего еще. Слабости — были у всех свои и Лысый — был ходок по слабому полу.

Подельника — он принял обстоятельно, приказав своей марухе выметаться и сопроводив приказ солидной затрещиной. Устало выматерившись, она собрала какое-то свое тряпье и ушла. Володя — приглашающе выставил на стол бутылку вина.

— Нет — сказал Митяй

— Случилось чего?! — понял Володя, смотря своими желтоватыми, как у приблудного кобелька, наглыми глазами.

— Ты как тут — спокойно квартируешь?

— Не жалуюсь.

— А мне вот уже сутки вся одесская братва цинковый клифт оформляет — заорал Митяй, выпуская пар

Володя — он жил по принципу, чему быть, тому параллельно — покачал головой, достал откуда-то из ящика и поставил на стол бутылку черного стекла.

— Давай, выпьем…

* * *

Вино — толстую бутылку Негру де Пуркарь — быстро сосчитали глотками. В самый раз — и хмель не взял, и душу отпустило. Приняло…

— Слушай, брат… — жаловался Митяй — ну как так. Я же вор. Я же… никогда сукой не был, клянусь всем, чем хочешь. Матерью клянусь. А они меня…

— Беспредел попер… — лениво отвечал Володя — как только поляки в город зашли, так совсем житья не стало. Надо вместе собраться, да их из города вышибить. А мы все меж собой грыземся…

Проблема такая была, ее нельзя было не признавать. Польский уголовный мир — несмотря на то, что существовал в едином государстве с русским, практически никак не контактировал с русской криминальной средой, если не считать раздела сфер влияния. Было даже такое понятие — «польские воры» — на каторге они держались отдельно и помощью русских не пользовались. Если не считать террористов и рокошан — то есть мятежников — то поляки (а в основном не поляки, а евреи) относились к европейскому криминальному миру, специализировались на контрабанде, разбоях, налетах, были тесно связаны с польскими социалистами — партии, запрещенной и признанной подрывной. Никогда нельзя было сказать, что было больше в делах поляков — то ли уголовщины, то ли политики. И если раньше польская преступность ограничивалась лишь польскими регионами — то сейчас они вполне уверенно выходили на Одессу, через нее работали с востоком. Одесситы — одесские криминальные авторитеты — терпели поляков только по какому-то негласному соглашению, достигнутому с еврейским криминалитетом Варшавы. Иначе — была бы мясня[38]…

И только когда на лестнице зазвучали шаги — только тогда Митяй спохватился и все понял. Вскочил с места шатанул стол, сделав из него укрытие…

— Ты чего…

Кто-то тяжело, всем телом ударил в дверь. Она треснула — но выдержала. Мало места для разбега — иначе бы вынесли… Топор — с хряском проломил деревянную пластину, внутрь полетело и грохнулось об пол что-то тяжелое.

— Ложись!

Оглушительно громыхнул взрыв, визгнули осколки. Стол — подвинулся от удара взрывной волны, ударил больно. Граната была наступательной, маломощной — иначе бы порепало осколками, не остались бы в живых. Полуоглохший, Митяй выцарапал пистолет, как раз в тот момент, когда кто-то вынес остатки двери и шагнул в комнату.

После «полицейского тридцать восьмого» — отдача армейского сорок пятого калибра плавно, но сильно толкнула в руку. Затем еще раз. Ворвавшийся в комнату битюг, вооруженный обрезом американского помпового ружья — выстрелив в пустоту, упал на колени, потом завалился на бок. Митяй выстрелил еще дважды, и оба раза удачно. Еще один исполнитель, худой и длинный, с узким как нож лицом — завалился в проходе, выронив пистолет — автомат Кольта с длинным магазином[39].

Звякнуло стекло — Митяй обернулся и подстрелил третьего. Их халупа находилась на надстроенном мансардном этаже, имела окна — и этот урод собирался бросить им в комнату бутылку с зажигательной смесью, чтобы сжечь заживо. Вместо этого — бутылка раскололась, пламя охватило его руки и грудь, он отшатнулся и с криком полетел на дорогу…

Не дожидаясь, пока остальные очухаются — Митяй бросился к двери, стреляя из Кольта: стрельба отвлекает, пугает противника и отыгрывает время, тем более, если все пошло совсем не так, как они планировали. Пистолет быстро разрядился и встал на затворную задержку, он бросил его, выхватил оба револьвера, выстрелил с обоих враз. Высунулся в коридор — никого.

— Бери волыну, уходим!

Володя, оглохший и легко раненый покачал головой

— У меня нет.

— У этого возьми!

Сам Митяй — подобрал валявшийся на полу пистолет — автомат. Он оказался того же калибра, что и Кольт, а к Кольту у него были запасные магазины и патроны. Жахнул в стену — понравилось, пистолет был тяжелее обычного Кольта, основная тяжесть приходилась вперед, на рукоятку и удлинненный ствол с вырезами. Если скрытно не носить — самое то.

Держа пистолет перед собой — он спустился вниз. Еще один — он не понял, что произошло наверху, и тупо держал татарина под прицелом своего ружья — обернулся, но сделать ничего не успел. Пистолет — автомат трижды рявкнул, пули рванули сатиновую, засаленную косоворотку.

Митяй перевел пистолет на татарина

— Дорого продал?

— Гадом буду, не я, гадом буду, не я… — странно было видеть, как этот здоровяк плачет. Татары, мусульмане — на вид были крепкими, но если ударить, как следует — ломались сразу

Митяй перевел пистолет ниже

— Подыхать долго будешь. Говори!

— Мойша тебя заказал! Мойша тебя заказал! — завизжал татарин — клянусь Аллахом, я ничего не хотел! Они бы меня сожгли, сожгли…

Толстый Мойша Абрамович, сын Хаима Абрамовича, некоронованного короля Привоза. Контрабандист, приторговывает марафетом все активнее и активнее. Он же контролирует часть борделей и зухеров — еврейских похитителей людей[40]. Толстый — потому что его в детстве раскормили и он и в самом деле очень толстый, под него — фирма Маллинер в Англии специально сделала заказной кузов к Роллс-Ройсу. Но даже и толстый Мойша Абрамович — как и все обязан был подчиняться закону и не мог просто «заказать» вора.

— За что?

— Не знаю!

Пистолет опустился еще ниже

— Клянусь Аллахом, не знаю!

Митяй спустил курок, пистолет рявкнул одиночным — и татарин рухнул на пол, с воем зажимая простреленную ногу.

— Живи и помни — сказал Митяй фразу, которую услышал на просмотре голливудского синематографа — живи и помни…

На улице — они только и увидели, что красные фонари машины исчезающей — за поворотом. Водила просек, что к чему — и вдарил по газам…

— Ну, чего? — Володя явно чувствовал себя не в своей тарелке, ерзал. Длинный, тяжелый ружейный обрез держал за полой плаща

Митяй огляделся — адреналин уже схлынул отчасти, но его все равно «перло». Нет большего счастья, когда ты остался в живых, а твой враг — нет и валяется у тебя под ногами.

Пистолет — автомат оттягивал руку

— Двинули за хабаром… — решил за обоих Митяй — возьмем самое ценное, рыжье, камушки. Разломим, потом сдриснем из города. Схлынет — вернемся.

Он решительно шагнул в темноту одесских ночных улиц. Володя, поколебавшись, последовал за ним…

* * *

Одесские катакомбы — существовали с самого основания города. Еще турки, державшие здесь сильную приморскую крепость — копали меловые холмы, используя мягкий камень — песчаник для строительства внутренних строений. Когда русские, одним из командиров которых был адмирал Жозеф Иванович Дерибас, взяли крепость, снесли ее и задумали строить город — песчанник тоже пригодился, тем более что его добыча была налажена. Адмирал Дерибас — и стал основателем Одессы.

Затем, катакомбы стали приспосабливать и для других целей. Изначально — Одесса развивалась как вольный город, порто-франко, город мира, такой же, как ганзейские купеческие города. Количество преступников и контрабандистов здесь быстро превзошло все разумные пределы: впрочем, в Одессе боролись с преступностью быстро и жестко, чаще всего — сами же авторитеты. Катакомбы под городом — стали использовать в самых разных целях. Купцы — для хранения товара: как удобно, дом, а под домом — совершенно ничьи склады, причем громадные, складируй сколько хочешь. Контрабандисты для транспортировки товара мимо таможни — норы уходили к Пересыпи и дальше. Преступники — для итого, чтобы скрываться от полиции. В старом городе получилось так, что едва ли не каждый дом — имеет выход в подземные катакомбы. Об этом знают все, равно как и о том, что внизу есть самая разная публика и лучше туда не соваться.

Это не относится к тем, у кого четыре ствола на двоих…

Это был тот дворик, в котором вырос Митяй. Нет, не там где он родился и жил, тот был на соседей улице. Здесь, в трущобах — жил старый, спивающийся и безобидный артист дядя Коля Робинзон, который любил рассказывать, что в молодости — его изволили пригласить выступить для Их Императорских Величеств. Так это или нет — никто не знал, но сейчас — он медленно доживал свой век, никому особо не нужный, и чтобы скоротать время — учил стайку пацанов, которых отобрал сам разным фокусам. И цирковым и вовсе даже не цирковым. Никто не знал, как и почему он отбирал себе учеников — он никогда не брал с них денег, и только иногда — они приносили ему что-то из еды, денег он не брал. Но с ним было интересно…

Обычный, старый одесский дворик. Узкий, украшенный как невеста гирляндами сушащегося белья. Свой, как и все здесь, родной до последнего кота…

Митяй остановился. Принюхался, прислушался, держа руку на рукояти автоматического пистолета. Если кто тут и есть — он выдаст себя. Не может не выдать, просто не может. И тогда — двадцать с лишком патронов найдут свои цели…

Но ничего не было. Только кроваво-красная, предвещающая грозу, смотрела с неба луна. Да прошмыгнул, почти незаметный в темноте ободранный серый кот. Охотится…

— Двинули!

Для опытного вора — вскрыть замок на подвале, обычный замок — дело даже не пяти минут, а минуты, дело, даже оскорбляющее его профессионализм. Митька, обычным, сплющенным на конце гвоздем и куском проволоки — справился за пятьдесят одну секунду, на слух. Придержал, чтобы не стукнула массивная железная дужка.

В подвале было сухо, пахло каким-то тряпьем и рыбой — обычный запах для Одессы. Рыбой не гнилой — а сухой, соленой. Они прошли, точнее — пробрались назад, с трудом отодвинули здоровенный ящик — сундук, какой был во времена оные у каждого моряка. Ногами расшвыряли песок, чтобы добраться до люка. Митяй осторожно открыл люк, прилаженный здесь безвестными умельцами. Света у них не было — никакого, но переход по ночной Одессе адаптировал их глаза к полутьме — и здесь, в подземном лабиринте они не заблудятся. Тем более что он узкий, а где сворачивать — любой из них помнит.

В конце концов, здесь лежат ценности на мильен, не меньше. Даже если сдавать Дурному, который свой гешефт тоже снимет. Одни картины… впрочем, картины то они как раз оставят здесь, продавать их опасно, засекут и поминай как звали. А вот рыжье и камушки — сейчас заберут, рыжье оно и есть рыжье. Его и переплавить можно, если совсем припрет…

На свет — они свернули в проулок, отходящий от основного, магистрального ствола. Сзади — нервно сопел Володя, шаркая ногами. Дышалось тяжело, но крыс не было. Крысам здесь нечем питаться…

Рядом со своими богатствами — они запрятали фонарик. Так, на всякий случай — сам фонарик копеечный, а пригодится может. Митяй нащупал толстый, жестяной цилиндрик, включил его — как раз для того, чтобы увидеть, что ничего нет, никакого богатства, которое они плотно упаковали в несколько тюков, обмотанных промышленной, толстой бумагой. Повернулся — как раз для того, чтобы увидеть направленное на него ружье.

— Так вот чего… — сказал Митяй — ты, оказывается крыса…

Крыса — то есть ворующий у своих. На любой крытке за это задавят, казнь для крысы особенная — суют головой в парашу и держат, пока не захлебнется. Блатной мир построен на воровстве — но нетерпим к тем, кто ворует у своих. Обвинение в крысятничестве — самое тяжкое, услышав такое блатной хватается за нож.

— Я не крыса! — истерически выкрикнул Володя. Выросший в крайне неблагополучной семье, он был дерганым, нервным и истеричным. Чуть что — рвал рубаху на груди, мог руку порезать… или кого другого порезать. Вечно на нервах.

— А кто ты есть после этого?

— Это вернуть надо было! Не по нам кусок!

— Честному вору все впору — не согласился Митяй

— Это вернуть надо было! Мойша Толстый сказал: кто вернет, тот жив останется!

Ага… Вот и разгадка. Останется жив, если убьет подельника.

— Так ты еще и с…а.

…

— Ружье заряди…

Володя, который к оружию особого пристрастия не имел, и ничего сложнее обреза в руках не держал — машинально скосил глаза на ружейный обрез: он был незнакомым, перезаряжался движущимся цевьем. Один за другим — грохнули три пистолетных выстрела…

Лахедж. Княжество Лахедж, регион Абдали

03 мая 1949 г. (Продолжение)

— Честный вор, значит…

Митяй пожал плечами

— Какой есть. Мне, господин хороший стыдиться нечего, какой есть такой и есть. Каким уж уродился.

Волков — вместо ответа достал пачку египетского Кэмела, приглашающее протянул, сам, впрочем, не взяв

— Будешь?

— Не-а

— А чего? Брезгуешь?

— Не курю.

— Давно?

— Да вот щас и бросил… — на кураже сказал Митяй. Ему уже все надоело и он решил — да хоть убейте.

Волков — медленно убрал пачку в карман.

— Дурак ты — сказал он пальцы веером, а в голове пустота. Тебя твои же и травили. Думаешь, если в вашем законе блатном, бандитском написано, что правильному вору негоже с легавыми пастись, так это для всех правило. Нет, дорогой, только для таких как ты. А этот твой… профессор деловой — он тебя блатным заказал. Ты и сам это знаешь, просто признать не хочешь.

Митяй промолчал.

— В принципе, ты мне не интересен, особо. Если не одно «но». Местный язык знаешь? Арабский, имею в виду?

— Откуда?

— А с рынка как выбрался тогда?

Митяй неопределенно пождал плечами

— Скок — поскок. У нашего брата вора шкура скользкая. Не ухватишь.

Видя помрачневшее лицо Волкова — поспешно добавил

— По крышам ушли. Потом — пожар крикнули и смылись. Дело нехитрое. В иных городах каждый месяц большой шмон бывает. Пожар крикнут — и…

— А еще так сможешь?

— Чего ж хитрого.

Волков вздохнул

— Значит, так. Я тебе не мама, не папа. Учить тебя надо было, когда ты поперек лавки лежал — а сейчас и вдоль не помещаешься. У меня тут дела есть. Как раз для такого как ты — со скользкой шкурой. Ты мне интересен даже не тем, что стрелять умеешь. А тем, что ни один человек не поверит. Будто такой как ты работает на нас. Сделал дело — получил бабки. Нет — гуляй. Как то так.

Волков посмотрел выжидающе. Спросить, устраивает или нет он не подумал — другого предложения не будет.

— Ксиву бы мне, Ваше Благородие — осмелел Митяй

— Чего?

— Ксиву. Паспорт.

Волков покачал головой.

— Правило раз. При мне называй все вещи своими именами. А не вашими идиотскими кличками. Правило два — нет ничего невозможного. Понял?

— Да. То есть понял.

— От этого — правило номер три. Впрягайся и тащи — да так, чтобы жилы рвались. Заметят и отметят. Все понял?

— Понял.

Волков поднялся с корточек.

— Стреляешь, говорят хорошо.

— Муху на лету собью.

— Муху… Ну-ну пойдем, глянем…

Корабль Черноморского флота «Принцесса Анастасия»

01 мая 1949 года

«Принцесса Анастасия» была последним в череде из четырех гидрокрейсеров, заложенных в двадцатые годы для Черноморского флота. Она устарела, наверное, еще на стапелях: четырнадцать тысяч тонн водоизмещения было слишком много для носителя гидросамолетов и слишком мало для того, чтобы можно было считать Анастасию авианосцем. Почти сразу после спуска ее на воду — пришлось полностью перестраивать надстройки для того, чтобы обеспечить базирование уже полноценных истребителей корабельной авиагруппы: таких удалось разместить всего восемнадцать штук. В итоге — ее все-таки ввели в состав флота как легкий эскортный авианосец. Однако, уже в середине тридцатых — он был выведен из состава действующего флота в активный резерв, и использовался как судно для первоначального обучения пилотов посадке на палубу авианосца. Все дело было в том, что в тридцатые — сороковые годы авиация развивалась стремительно, и если в начале тридцатых вполне нормальным еще считался фанерный биплан, который мог воевать еще в Великую войну — то в конце сороковых уже существовали самолеты, способные пройти звуковой барьер. И бипланы, базировавшиеся на Анастасию — к концу тридцатых устарели даже как учебные.

В середине сороковых — два гидрокрейсера были поставлены на стоянку с перспективой разделки на металлолом, частично разукомплектованы, один был переоборудован под госпитальное судно. Однако, неожиданно устаревшим гидрокрейсерам нашли новое применение — они оказались самым дешевым решением для создания кораблей морской пехоты, вооруженных вертолетами. В составе авианосного ордера таким кораблям тоже находилось место — для базирования противолодочных и спасательных вертолетов. Вертолет, несмотря на то, что делал еще только первые шаги — уже обзавелся аппаратурой, позволяющей выслеживать и атаковать подводные лодки…

«Принцесса Анастасия» первая прошла капитальный ремонт и модернизацию — и на ней на первой разместили двенадцать вертолетов С-5, Сикорский — 5[41], способных поднимать трех человек и летать на пятьсот восемьдесят километров. Но группа, в составе которой был и князь Шаховской, предстояло пользоваться еще более тяжелым и мощным вертолетом — моделью 19, способным нести десять десантников с грузом[42]. Таких на Анастасии было четыре, и это были первые четыре вертолета этой модели, произведенные и закупленные Российским Императорским флотом еще далеко до завершения приемочных испытаний ВВС.

Схема заброски групп в тыл противника — была отработана за несколько дней. Каждые два вертолета 19 — шли в связке с вертолетом модели 5, в варианте, предназначенном для борьбы с подводными лодками. На нем — была специальная аппаратура, включавшая в себя радар, способный работать и по земле и комплекс оборудования для «слепых» полетов, включая даже летный прибор ночного видения. На С-19 — кроме пилотских «ночных очков» не было почти ничего, вертолеты были экспериментальными, и кроме того — стремясь получить максимальные ТТХ во время испытаний, воздухоплавательное товарищество Сикорского максимально облегчило машины, изъяв из них все, что только можно и оставив самый минимальный комплект приборов. От этого — в полете машину трясло, а рев двигателя (от бомбардировщика), расположенного за стенкой — заставлял ныть зубы.

В нескольких полетах над побережьем и над прибрежной территорией — они отработали высадку с посадкой и без таковой, с помощью лестницы, снятой со спасательного вертолета. Побороли страх перед вертолетами — когда ротор с бешеной скоростью крутится вверху, кажется, что он вот — вот снесет тебе голову. Хотя вертолет девятнадцатой модели был намного выше предыдущей, пятой модели и вообще казался этаким бегемотиком. Отработали так же экстренную эвакуацию — когда с вертолета сбрасывают спасательную корзину, они цепляются за нее все вместе — и вертолет поднимает человеческую гроздь в небо. Отработали посадку с прожектором, а так же «ночную охоту» — использование совмещенного с прожектором пулемета для поражения целей на земле и на воде.

Вечера — князь коротал в офицерской кают-компании — его приняли радушно, все-таки высокородный аристократ, известный на все ВВС нонконформист, хулиган, в то же время — опытный летчик, совершивший немало подвигов, один из которых — бой в одиночку на штурмовике против двух британских палубных истребителей. В котором он не одержал победы — но победой было то, что он остался жив и лишил победы англичан.

Князь мало пил, играл по малой и прислушивался. Вот и сейчас…

— Нет, господа, все-таки англичан надо давить на их земле, если мы не хотим, чтобы они приперлись к нам… — глубокомысленно заявил летный капитан Шапиро, выкладывая на стол свою комбинацию карт

— Пойди, да и подави. У них авианосцев вдвое больше нашего…

— А что — в чем проблема — запальчиво сказал Шапиро — Илластриес крутится у самого оманского берега. Все перевозки оттуда. Одна торпеда — и…

— Мальта дежурит в двухстах милях мористее. Хочешь рискнуть[43]?

— С Мальтой? Нет, не хочу…

— Господа, вопрос разве в авианосцах. Вопрос в том, какую поддержку они имеют на земле. Тот же Соломон…

— Да брось. Его не существует.

— Не существует? Тогда на кого я выбросил целую тонну бомб?

— На сношающихся верблюдов…

Так — князь Шаховской снова услышал о Соломоне — или Сулеймане, если переводить это имя на арабский. Он не раз слышал это имя и тогда, когда служил здесь. Но ничего конкретного про Соломона — узнать не удавалось, хотя разыскивали его мощно, и казаки, и армия и флот.

— Соломон это миф, фикция. Хотите, скажу, что это такое? Бриташки обтяпывают свои делишки. А чтобы отвлечь нас — пустили в ход сказку о неуловимом горном воине Соломоне. Вот мы и бегаем за ним сломя голову, пока они делают дела.

— Может, его возят на вертолете? Я сам слышал на берегу — его видели вживую…

На вертолете…

— А что, господа? — заметил Шаховской — у англичан есть вертолеты в горах?

Играющие — взглянули на него. Один поручил — цыкнул зубом

— Отстали вы от жизни, Ваше Высокоблагородие… — сказал он — наглы уже давно площадки в горах мостят. А не так давно — бегали тут по эфиру, ловили волну. Наткнулись на чужую. Похоже на приводной маяк, Ваше Благородие. Где-то в горах…

Князь — проторчал в кают-компании еще с полчаса, но ничего дельного не услышал. Вышел на палубу, подышать свежим ветерком. Анастасия смещалась в направлении оманского берега, подувал ветерок, небо было чистое и звездное, что обещало завтра хорошую погоду. Днем последний прогон — а вечером высадка. Пока их забросят на свою территорию и с несложным, можно сказать с учебным заданием — обследовать с земли квадрат. Радиоразведка засекла обмен, хотя дневной флотский разведчик, посланный на задание — привез ноль. Пустышку. Но квадрат все равно надо было проверить.

На носу, у гнезд носовых зенитных орудий — тлел огонек сигареты. Стараясь не шуметь, князь зашагал по палубе, но человек услышал его почти сразу. Сторожко обернулся, затушил сигарету, сунул в карман.

— Курите, курите…

— Не положено, господин капитан. Извините.

— Без разрешения не положено. Курите. Потом долго придется без курева обходиться.

— Благодарю…

Человек запалил еще одну сигарету. В воздухе — поплыл незнакомый, пряный аромат — сигарета была с каким-то наполнителем. Не коноплей, конечно…

— Завтра высадка…

— Так точно.

— Готовы все? Если кто-то не готов — лучше его оставить.

Багыш покачал головой

— Вы все еще плохо нас знаете, Ваше Высокопревосходительство. Если кого-то оставить — он прыгнет в воду, даже не умея плавать. Мы люди гордые. Каждый лучше умрет, чем скажет, что он не готов…

— Почему вы в армии, Багыш? — вдруг спросил князь.

— Я дворянин, как и вы. Только своего народа.

— Но вас же не призывают. А вы вызвались сражаться с вашими единоверцами.

— И что?

— Я должен понимать — почему. Там — моя жизнь будет зависеть от вас. А ваша — от меня…

Багыш долго молчал. Потом сказал.

— А давайте… как это у вас… баш на баш… Вы расскажете мне, почему вы в армии, а я — почему в армии я. Идет?

Князь пожал плечами

— Давайте, попробуем. Кто начнет?

— Могу и я…

Ретроспектива. Горный район Туркестана. Недалеко от озера Иссык-Куль

Апрель 1927 года

Алла-а-аху Акбар!

Дедушка Кирыз всегда помнит время молитвы — хотя у него нет часов. Он так же знает, в какой стороне находится Мекка — потому что сам там был несколько лет назад. Дедушка Кырыз — хаджи, вот почему он пользуется таким уважением односельчан. Хаджи — это тот, кто совершил хадж в Мекку. Дело долгое и тяжелое, путь туда далек и опасен. У дедушки — он занял ровно пять месяцев — но теперь он вправе носить зеленую ленту в своей чалме. К его мнению — прислушиваются все в деревне. Ему даже предлагали стать кади, исламским судьей — но он отказался, сказав, что не дело, когда кади становится простой крестьянин. Он так и продолжал пасти свои стада овец, перегоняя их с одного пастбища на другое…

Багыш — его внук, точнее — один из внуков, семьи то большие. Дедушка пасет стадо один, со своими собаками, больше похожими на волков — но время от времени, к нему посылают одного из внуков, чтобы проведал деда. Узнал, здоров ли и отнес немудреные припасы. Впрочем, припасы старику почти что и не нужны, он отлично умеет прокормиться с земли, травой же — он и лечится. Внуков — он учит молитве. Но Багыш непочтительный, он только бубнит невнятное, а в нужный момент громко говорит — Аллаху Акбар.

Это значит — Аллах велик. Аллах более велик, чем любой из тех, кто жил или тех, кто живет ныне. Аллах — начало и конец всего.

Дедушка на память читает ракааты. У него дома есть книга, которую полагается читать — но в горы он ее не берет — боится потерять, да и тяжелая она. Читает по памяти.

Багыш повторяет за ним. Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…

Пожитки — дед держит в большом переметном мешке. Вместе с мешком — он держит старое, большое ружье. Это ружье потеряли здесь русские, когда брали Бухару. Но у дедушки — оно все еще стреляет…

Двое молятся. Подросток и старик

Овцы — едят первую весеннюю траву…

Закончив с молитвой — они встают. Дедушка — достает из принесенной Багышем торбы лепешку, ломает ее пополам. У него есть и мясо — зажаренный в земле сурок — пустынник. Чтобы поймать его — нужно большое умение. Но дедушка умеет.

— Как дела дома…

Багыш обстоятельно рассказывает Дедушка хмурится — ему не нравится, что отец посадил плодовый сад, как это делают русские. Тот, кто посадил плодовый сад — уже не тронется с места, а жизнь кочевника — это дорога.

Они с отцом часто говорят на эту тему. Поэтому — сам отец никогда не ходит на пастбища…

— Русские, русские… — говорит дед — вот увидите, вы осядете на земле и станете как они. А вы воины!

Багыш знает, что он воин. Как воин — он давно собрал ватагу и ходит драться с казачатами. Них есть рогатки — это такие штуки из рогулины дерева и такой резинки из еврейской лавки — чтобы ее раздобыть, надо либо ехать в город, либо стащить у матери. Мать заметит — не оберешься бед. Но без резинки — проблем не оберешься…

— Отец говорит, что хочет, чтобы я шел работать на дорогу — говорит Багыш — те, кто работает на дороге, много получают и пользуются уважением…

Дед сердито топорщит усы

— Воистину, раб не пользуется уважением. Тем более тот раб, который уже наполовину в аду!

Они говорят про железную дорогу. Дел ее видел не раз, когда гонял скот — а они с отцом ездили зимой продавать мясо и шкуры и Багыш тоже ее видел. Это такая стальная струна на дороге, их две, они ровные и идут далеко — далеко. И по ним, тяжело шипя и плюясь дымом, ходят такие машины. Сначала он думал, что эти машины живые — как живыми бывают вол и мулы, но потом увидел чумазое лицо усатого машиниста. Он сам, честно говоря, боится. Не представляет, как можно управлять такой штукой. Но раз отец сказал…

— Шкуры сдали?

Шкуры — еще одна проблема. Можно либо сдать евреям — они принимают, но по очень низкой цене. Зато за деньги. Либо на пошив — но и там цена не очень. И когда пошьется — неизвестно. А деньги платят только когда продадут…

— Нет, не сдали.

— Плохо. Возьмешь еще две.

— Две? А что случилось?

— Одна охромела. Другую зверь задрал…

Зверь — это волк. Они тут бывают, дед никогда не говорит «волк», только — зверь. Словно боится произносить имя зверя.

Даже собаки не помогают…

Дед пьет родниковую воду. Оглаживает бороду

— Запомни, Багыш, ты не просто киргиз. Ты кипчак, сын воинственного племени, племени воинов, а не крестьян. Будь достоин своего народа…

— А кипчаки лучше киргизов?

— Когда то давно — кипчаки были хозяевами здесь и во всей великой степи.

Багыш хмыкает

— А почему сейчас не хозяева, дедушка?

Дед недовольно трясет головой

— Из-за таких, как твой отец! Для кого собственное сытое брюхо дороже чести! Зачем он заложил этот сад? Его придут и сожгут!

— Русские?

— Да какие русские… — кривится дед — запомни, мы хоть и правоверные, но правоверные бывают совсем разные. Бывают такие правоверные, которые оправдывают джихадом собственные злые дела! Они говорят про джихад, вскакивают на коня и едут грабить!

— Басмачи! — догадывается Багыш

— Не говори этого слова! Не говори его! Эти обиженные Аллахом даже такого названия не заслуживают! Они еще хуже, чем те, кто осел на земле. Те, кто осел на земле хоть думают о своем брюхе! А эти — вообще ни о чем не думают!

Дедушка басмачей не любит. Их вообще мало кто в горах любит. Басмачи — бандиты, они грабят караваны. А как не стало караванов, как стали делать нормальные дороги — часть из них стала грабить простых пастухов, угоняя скот на мясо, противопоставляя себя обществу. Раньше они грабили купцов — но такова была участь купцов. Теперь они грабили своих… хотя какие они свои? Большая часть — дикари из нищих семей феллахов, а то и вовсе пришлые. Горцы опасаются грабить друг друга — в семьях строгий порядок, а грабеж может столкнуть с места лавину кровной мести….

— Мы скотоводы — объясняет дед — скотоводами и должны оставаться. Аллах не дал нам богатой, жирной земли, чтобы хозяйствовать на ней — но скота у нас достаточно, хвала Аллаху. А люди всегда будут хотеть кушать мясо…

— А отец говорит, он договорился с русскими и те пробурят ему колодец. Как только это будет, земля станет богатой и плодородной. Он говорит, что Аллах всю землю сделал богатой и плодородной, просто к какой-то земле люди уже приложили руки, а к какой-то — только предстоит приложить. Но в воле Аллаха — чтобы люди жили с любой земли, какая у них есть.

Дедушка не согласен. Он считает, что орошать землю — идти против воли Аллаха. И даже слова, что из века в век предки копали колодцы и даже подземные ходы, чтобы провести землю куда надо — его не убеждают. Хотя на деле он боится, что скот просто негде будет пасти, если молодежь вместе с русскими перекопает всю землю…

Горит костерок. На костерке — доспевает пастушеский суп из мяса с травами. Мясо есть — если две овцы пали.

— Запомни, Багыш… — говорит дедушка — хвали Аллаха за то, что у тебя есть и не проси большего. Аллах сам даст тебе то, что тебе принадлежит…

Багыш, хоть и не говорит этого — он не согласен. Когда он с отцом ездил в город — он увидел такие штуки, черные, сделанные так, как будто над ними поработал скульптор. Они двигаются, русские это называют «машина» или «мотор»[44]. Если честно — он бы с большим удовольствием работал на таком вот моторе. Но отец успел разузнать, что на мотор просто так не попадешь, а на железной дороге всегда требуются люди…

Дедушка снимает с костра казан, пробует. Потом — внезапно резко поворачивает голову, смотрит куда-то в сторону…

— Ложись!

Горячее варево выхлестывает на костерок, туша его. Пуля, прилетевшая откуда-то сбоку — с сочным звуком щелкает по валуну. Дед не отвечает — прикрываясь валуном, он целится куда-то в сторону, но не стреляет. Патроны дороги.

Раздается еще один выстрел, рев собаки, переходящий в визг. Дед тоже стреляет. Звук выстрела просто оглушительный

— Эй, Данияр! — внезапно кричит он — что тебе надо?! Ты забыл дорогу к себе в степь!?

— Салам алейкум, Кирыз! — слышится крик в ответ — из уважения к твоей старости я не возьму много! Дай мне десять жирных баранов — и паси своих овец дальше!

Данияр — имя не местное. Это имя, какое может быть у разбойника с равнин. У них коротконогие, но резвые кони и они не боятся гнева Аллаха…

— Ты сказал старости, Данияр — кричит дед — а не немощи! Я не дам тебе ни одного барана и позволю уйти! Уходи, пока жив!

— Аллах Акбар, старик! Ты почитаешь Аллаха, но не платишь закят!

— Кому я должен его платить, уж не тебе ли разбойнику?! Последний раз предупреждаю — уходи, пока жив…

— Ты должен платить тем, старик, кто сражается с русскими! В этом твой долг, как мусульманина, старик!

— Прежде чем говорить про долги, Данияр, вспомни про свои, какие ты оставил в Бухаре! Русские мне не друзья, они неверные — но грабишь меня ты, а не русские! Ты думаешь, что если ты и убьешь меня, некому будет отомстить!?

— Твой сын снюхался с русистами, старик! Он не будет мстить!

Дед внезапно повернулся в сторону и выстрелил. Багыш увидел, как по каменному склону катится обмякшее тело…

— Что, Данияр, думал меня обмануть! Аллах накажет тебя за твою подлость!

— Аллах свидетель, ты не оставил мне выбора, старик!

С ровным, скрежещущим грохотом — из-за склона горы появляется самолет, он летит низко — низко, виден белесый круг бешено вращающегося винта и остекление кабины, похожее на глаза какого-то насекомого. Овцы в панике, сгрудившись, бросаются бежать… но больше никто не стреляет. Дедушка — в ужасе падает на землю и закрывается своим вязаным, верблюжьей шерсти одеялом. Но Багыш смелее, он знает, что такое самолет и смело выглядывает из-за камня. Самолет, дребезжа мотором, делает вираж над горным склоном, обезумевшие от паники овцы табуном несутся от ужасно грохочущей машины — а в другой стороне видны улепетывающие со всех ног несколько всадников на коротконогих степных лошадках…

* * *

— Значит, тебя спас самолет… — сказал князь.

Багыш кивает. На море — небольшое волнение, но на палубе это почти неощутимо. Вертолетоносец, первый в русском флоте — стоит на воде как влитой…

— Они охотились на волков. Наши пожаловались русским, что в горах много волков — и они вылетели, чтобы стрелять волков с воздуха на самолете. Данияр не знал, что такое самолет — и сбежал.

— А твой дед жив?

— Жив. В горах долго живут…

Багыш помолчал и спросил

— А какова твоя история? Ты ведь тоже — не просто так сюда попал.

— Моя… Меня тоже, можно сказать — спас самолет…

Ретроспектива. Дорога на Шатой, Терская область

Лето 1935 года

Крепость Шатой — одно из последних мест присутствия русских в этих краях. Небольшой военный форпост на окраине населенного пункта, постоянно находящийся в состоянии боеготовности, еще несколько зданий в самом селе, дорога. Все остальное — покрытые лесом горы, реки, мосты, пересекающие пропасти. И поселения — чеченские. Чеченцы живут бедно, растят в основном табак на продажу, собирают в лесу орехи и черемшу. К крепости ведет дорога, построенная русским саперами. Бандиты ее не трогают, не пытаются разрушить — потому что местным она тоже нужна. Бандит — каким бы он ни был бандитом — никогда не пойдет против мнения общества. О том, что дорога должна быть — постановили старики на годекане и тот, кто осмелится пойти против их решения — навсегда станет изгоем…

Жить там можно. Даже там.

Они возвращались из Грозного — несколько лет назад крепость Грозную переименовали в город Грозный вместе с отцом. Его отец, потомственный дворянин, князь Александр Петрович Шаховской был по делам в Грозном, помимо прочего — получил звание полковника. Звания ему идут туго — в свое время, он вступил в серьезный конфликт с Великим Князем Андреем Владимировичем, дело дошло до рукоприкладства, и чуть ли не до дуэли. Дело замяли — нехорошо выставлять напоказ разбитую морду Великого князя, тем более — он сам был виноват в произошедшем. Но и князя Шаховского, потомственного дворянина и наследника прославленного дворянского рода — засунули сюда, в самый дальний и самый опасный гарнизон. И непременно обходили званиями, когда могли.

Хотя папа не обижался. Ему было даже как-то неуютно сейчас, в новенькой, заранее пошитой форме с полковничьими погонами. Не обвыкся.

Еще — они купили мотор. Втайне от mama. Если мама узнает — она их просто убьет. Хотя все равно узнает…

Мотор был самый обычный, черный Форд с полным приводом, такой покупали все офицеры. Наверное, не самое лучшее для Шатоя — ведь он ездит на бензине, а в Шатое нет заправок. Но машину они все-таки купили — черную, да еще с откидным виниловым верхом. Вместо крыши — что-то вроде сдвижного полотна, сдвигаешь — а вот тебе открытое, синее небо над головой.

Отличная машина! И как едет! Прямо грязь из-под новеньких колес! Виниловые сидения, радио, громкий гудок — папа дал попробовать.

Нет, все-таки они правильно сделали, что купили мотор. И пусть мама ругается…

Навстречу — идут чеченцы, ведут в поводе ослов и волов с поклажей, в основном, с деревом — в горах растут дорогие породы дерева, в Грозной… Грозном на рынке их скупают. Изредка проезжают грузовики и такие же, как у них машины. Их приветствуют гудком — и папа всегда отвечает. Машин мало — поэтому, каждый водитель спешит поприветствовать собрата своего…

Дорога, ведущая в горах — неспешно разматывается под колесами. Солнце катится по небу куском животного масла по сковородке, излучая нестерпимый жар. В окнах — неспешно сменяют друг друга перелески, деревни, поля, холмы — это еще не настоящая Чечня. В Чечню они только въезжают. Скоро — будут места, где русские дрались с Имамом Шамилем и победили их. Последняя ставка Шамиля — была совсем недалеко от того места, где они жили…

Владимир, одетый по-скаутски, в шорты, которые он ненавидел — смотрит через откинутую крышу на стеклянно-синее небо…

Отец тормозит. Владимир недоуменно смотрит на дорогу, видит высокого, худого как палка старика, гордо идущего по дороге. За плечом у него — небольшой сверток с вещами, в руке — самодельная, дорогого дерева, хорошей выделки палка.

Отец вылезает из машины. Окликивает старика.

— Аманулла-хаджи! Вы домой?! Садитесь!

С чеченцами у них — отношения напряженные, и это мягко сказано. Не бывает и месяца, чтобы что-то не случилось — чеченцы не понимают шуток, и даже самые малые чуть что готовы пустить в ход ножи. Чеченцы не останавливают детей, если они дерутся — драться полезно, растут настоящие джигиты. Но по договоренности со старками — русских детей трогать не позволено. Это значит только то, что драки ограничиваются разбитыми носами. Чеченцы плохо умеют драться на кулаках, у них главное оружие — нож. Но если поймают несколько одного — могут заставить есть землю. Это одно из любимых их унижений…

Но папа говорит, что стариков и женщин все равно надо уважать. Каждый мужчина обязан уважать стариков и женщин, даже другого народа. Иначе он не мужчина.

Старик — услышав, как обращаются к нему, останавливается и смотрит на вышедшего из машины офицера спокойными, светлыми глазами.

— Езжай своей дорогой, русский — говорит он — а я пойду своей. Или боишься, что без меня тебя не пустят через Волчьи ворота?

— Разве есть хоть капля джихада в том, чтобы бить ноги об землю, Аманулла-хаджи — без злобы говорит отец — меня ждут дома и вас, наверное, тоже. Если я купил машину, чтобы быстрее попадать домой — разве плохо, если я подвезу попутчика? Тем более что в машине много места…

Владимир знает Амануллу-хаджи. И его правнуков он тоже знает. Зайнулле он чуть не выбил глаз острым сучком в драке. Аманулла-хаджи — один из стариков, сидящих на годекане, он возвращается домой после лечения в Грозном. В Грозный — его отправила мать Владимира, Клавдия Ивановна, профессиональный врач, вынужденная работать начальником фельдшерского пункта в Шатое — начальником в единственном лице, правда, она обучила двух чеченок помогать ей. Бандиты, которые есть в лесу — зовут этих чеченок, когда кто-то из них ранен. Мама и папа по этому случаю не раз ругались. Но мама сказала, что ее долг спасать людей точно так же, как долг отца убивать врагов. И хватит на этом. Точка.

С мамой — договориться по-хорошему невозможно. Вот почему покупка машины — сулит им серьезные неприятности.

Аманулла-хаджи прикидывает, не потерпит ли убытка его гордость

— Если хотите, могу высадить за пару километров до села — говорит отец — дойдете пешком.

Coup de grace…[45]

Чеченец не спеша, с достоинством приближается к незнакомой машине. Владимир — он уже знает, что от него требуется — быстро лезет назад, помогает старику закрыть дверь. Бормоча мотором — их Форд трогается с места. Сзади — места мало, все завалено покупками. В багажнике — жестяные канистры, отчего припахивает бензином. Это — на всякий случай…

— Зачем тебе этот железный скакун, русский? — спрашивает старик — купил бы себе настоящего скакуна, ахалтекинца. Скакуна можно кормить травой, можно кореньями — а этого скакуна чем ты будешь кормить?

— Ничего, что-нибудь придумаем… — оптимистично заявляет отец. Чеченец цокает языком, недовольно качает головой. Несмотря на то, что кое-кто считает чеченцев лихими сорвиголовами — рассудительность среди них в почете. Не раз и не два — загнанным в угол людям удавалось остаться в живых, если они знали, что и как сказать бандитам.

— Нефти в наших горах нет… — говорит старик — только табак растет. А ты и табак не куришь…

— Вредно.

Чеченец ничего не говорит на это. Какое-то время они едут молча

— Что ваш внук, Аманулла-хаджи? — спрашивает отец

Чеченец гордо молчит

— Чего он добьется этим? Разве он думает, что этим он что-то изменит?

— Нет. Не изменит — говорит старик — но самое главное то, что и нас ты не изменишь. Ни моего внука, ни меня, ни наш народ…

Отцу молчит. Потом говорит.

— Знаете, что для вас будет самое плохое, Аманулла-хаджи?

…

— Если мы откажемся менять Вас. Если мы просто уйдем.

— Вы пришли сюда с оружием. Вы взяли нашу землю силой оружия. Рано или поздно вы и потеряете ее силой оружия.

— Взяли вашу землю? Разве вы не ходите по ней, уважаемый хаджи.

— Это и есть самое страшное оскорбление. Лучше бы твой дед убил моего деда, чем так.

Отец снова молчит какое-то время.

— Сколько младенцев умерло в вашем селе в прошлом году, хаджи?

…

— Двое. А пять лет назад?

Хаджи ничего не говорит — гордость не позволяет. Но он знает, о чем этот русский дьявол, урус шайтан. Пока его женщины не было — умирало много младенцев. Теперь почти не умирают. Она доктор — а с доктором ничего нельзя сделать, это противоречит законам, по которым живут они и жили их предки. Навредить доктору — все равно, что навредить самому Аллаху Всевышнему…

— В вашем селе в прошлом году родилось больше сорока мальчиков — говорит отец — будущих мужчин, воинов. Если бы мы видели в вас наших врагов, разве бы мы помогали вашим мужчинам появляться на свет…

— В этом ты не помогаешь… — бурчит старик — сами справляемся.

— Вы меня поняли, уважаемый хаджи

Хаджи снова молчит. Сказать нечего — по чеченским понятиям русский прав. Когда в семье врагов много детей — чеченцы не радуются. Много детей у врага — это не радость, это будущая угроза…

— А с кем бы вы торговали на базаре? Разве мы отнимаем что-то у вас, не заплатив.

— Мы платим подати.

— Все платят. И русские тоже…

Старик качает головой

— Было время, когда мы ничего и никому не платили. Нашим было то, что мы взяли, и над нами не было никого кроме Аллаха. Тебе не понять меня, русский, как псу не понять волка. Пусть ты даже верный и сильный пёс и честно служишь своему хозяину. Но ты все же пес. А мы — волки. В нас течет частица волчьей крови от прародителя нашего народа Нахчоо[46].

— Много ли добра было в те времена? Сколько крови пролилось? Когда не было нас — вы воевали друг с другом

— Это наше дело. Мужчина не может сносить обиду.

— А зачем ваш внук связался с англичанами? — вдруг спрашивает отец — быть может, он думает, что англичане дадут ему сытную миску с похлебкой? Или служба на англичан менее собачья?

Они уже едут по горам. Каменные утесы — мрачно нависают над дорогой. Замерев на заднем сидении, стараясь даже не дышать, Владимир вслушивается в серьезный разговор взрослых. Подслушивать взрослых нехорошо — но, в конце концов, отец сам затеял этот разговор при нем. Он слушает жадно, стараясь ничего не упустить. Как отец обращается к врагу, как он ведет беседу, как он убеждает врага в собственной правоте. Молодой русский дворянин и будущий военный даже не сомневается в том, что отец поступает правильно, именно так как надо поступать. Они должны быть сильнее местных — но не для того, чтобы победить в бою, а для того, чтобы вызвать уважение и победить без боя. На Кавказе — никогда не нападут на того, кто заведомо сильнее. И уж точно не нападут на того, кто заведомо ПРАВЕЕ. Правда здесь очень ценится — только своя. Во многом непонятна русским правда. Но ее надо понимать, как понимает отец, полковник русской армии и потомственный дворянин. Когда-нибудь — и он станет полковником русской армии. И вот так же, обстоятельно и уважительно будет вести разговор с новыми врагами империи, которые обязательно будут — не может их не быть. И он так же будет вести разговор, от имени всей Империи, осознавая свою полную ответственность и стараясь одержать победу, не проливая ни капли солдатской крови.

Он дворянин. И сын русского офицера. У него нет другого пути кроме этого. К сожалению — наверное, и у Зайнуллы нет другого пути…

Чеченец долго молчит. Рыча мотором, машина пробирается через теснину где можно видеть еще укрепления, точнее — остатки укреплений, построенные Шамилем. Русские не могли так долго покорить Кавказ, в том числе и потому, что укрепления эти и общий план обороны — готовили явно не восставшие горцы, тут чувствовалась рука военных профессионалов, офицеров кадровой армии, саперов.

— Я не хотел тебе говорить это, русский… — сказал он — но, наверное, все же скажу. Ибо лгать хуже, чем убивать. Бывает так, что маленький народ попадает в рабство к большому народу, но не терпит этого и хочет освободиться. Но самое главное при этом — не просто освободиться, но остаться самими собой. Ради того, чтобы стать свободными — иногда приходится идти на то, на что ты никогда бы не пошел по своей воле. На сговор с врагом. На клятвопреступление. На предательство. На собачью службу. Но каждый — должен принять этот грех ради будущего своего народа, даже зная, что его потомки назовут его негодяем и проклянут. Такова цена за то, чтобы вновь обрести свободу. Когда мы станем свободными, русский — мой правнук проклянет моего внука за то, что он пошел в услужение англизам, и стал псом, нацепив на себя ошейник. А мой праправнук, наверное, проклянет их обоих за то, что они сделали. Но все это — будет тогда, когда народ станет свободным. Кто то должен на себя взять грех и принять поношения своего народа, народа, освободившегося его же руками. Такова цена свободы, русский. Такова ее цена…

Они снова едут. И снова молчат. Потом отец говорит.

— Разница между нами и англизами в том, что мы не требуем служить себе. Мы требуем прекратить набеги и бандитизм. Я требую прекратить набеги и бандитизм. У англизов мало земли — им нужна земля. Поэтому они делают то, что они делают — ваш правнук проклянет вашего внука. Но не за то, за что вы думаете. У нас же — земли больше, чем у любого другого народа на земле. Ваш имам Шамиль сказал, что если бы он знал, как велика Россия, он никогда бы не пошел джихадом на нас. У нас много земли — и ваша нам не нужна.

— Но у нас мало земли, русский. И мы не можем отдать тебе даже ту, на которой ты стоишь. Ты пёс, русский. Я волк. Нам друг друга не понять.

И они снова едут. Молча. Потом отец останавливает машину.

— Село за тем лесом. Дойдете…

Чеченец неуклюже — с непривычки — вылезает из машины. Поворачивается, склоняется к двери…

— Наши народы враги, русский — говорит он — но мы, чеченцы умеем помнить добро. Знай, что если тебя возьмут живым, я скажу на годекане: дайте русскому и его семье уйти с миром или убейте меня вместе с ними.

— Честь не позволит мне сдаться живым. Надеюсь, ты не забудешь то, что сказал, когда речь будет идти о моей семье.

— Нет, не забуду — говорит чеченец — и пусть все будет, как решит Аллах Всевышний…

Старик чеченец закрывает дверь. И они продолжают свой путь. Осталось совсем немного…

Терская область. Лесной массив, неконтролируемая территория…

Примерно то же самое время

Горел закат как блеск клинка…

Горел закат как блеск клинка…

Свою добычу смерть считала[47]…

Написанная неизвестным уланом песня — повествовала об одном из последних кавалерийских сражений в истории — восстании горцев 1921 года. Тогда — в кровавой схватке сошлись потомки тех, кто брал неприступные горных ущелья семьдесят лет назад, и потомки тех, кто их защищал. Славные тогда были времена.

Больше таких не будет.

Человек этот — прибыл в Россию через порт Батуми как моряк, по документам на имя германского подданного Хайнца Брауге, уроженца Гамбурга, известной портовой помойки. Вместо нормальных документов — у него был паспорт моряка, обычное дело для всяческих неприкаянных бродяг, которые нанимаются на всякие сомнительные рейсы, иногда и просто за кормежку. Судно прибыло с грузом какого то тряпья… просто удивительно, что кто-то повез ширпотреб через всю Европу сюда… впрочем, идиотов хватало, портконторы то и дело разорялись, на их месте возникали новые… естественный отбор, в общем. В порту Батуми — контрразведывательный режим был ослаблен, это был одновременно и курорт, и грузовой порт — а грузины, которые жили в этой местности — славились своей бесшабашностью и несерьезным отношением к делу. Вообще… если сделать некое обобщение — трудно найти хоть один серьезно относящийся к жизни народ, живущий ближе к экватору, там, где не бывает зим. Сплошной праздник, танцы — шманцы, и тому подобное. Это вам не Россия, где за пять месяцев надо снять урожай, которого должно хватить на весь год, где нужно строить жилище, способное выдержать тридцатиградусные морозы. Это вам не Британия, крохотный, каменистый клочок земли, который со времен Рима если и был кому-то интересен, так это пиратам и всяким варварам. Но Британия — издревле имела интерес на Кавказе, точнее даже не интерес — а интересы, разноплановые — и потому британская разведка проспонсировала перевозку целого корабля с тряпьем — ширпотребом через половину мира только для того, чтобы вывезти в нужное место своего агента…

Агент этот — был человеком средних лет, неприметным худым и жилистым, с окладистой бородкой сельского врача и очками — пенсне, которые он мог носить, а мог и не носить — по желанию, зрение у него было вполне нормальным. Он отлично разговаривал по-русски, и, что не менее важно — на некоторых языках, свойственных Кавказу, которые в Англии знали… ну, человек двадцать, не больше. Может, тридцать. Сами понимаете, что это за люди, утруждающие себя изучением языков, на которых говорят максимум несколько сот тысяч человек и за тысячи миль от старой доброй Англии, и чем эти люди занимаются. Но звание Империи заставляло Англию иметь таких людей, учить такие языки, а уязвленная гордость и вековая ненависть к России как к носительнице прямо противоположных воззрений, суждений, образа жизни и действий — заставляли постоянно заниматься разведывательной и подрывной деятельностью в таких болевых точках как Кавказ. Хотя… как то раз в Парламенте, когда один из лордов обосновывал увеличение расходов на оборону имперскими устремлениями России, ее экспансией на востоке и угрозой Индии — один из депутатов оппозиции сказал: но сэр, как мы можем обвинять Россию в том, в чем виновны сами? Где мы и где Индия? Впрочем, надо сказать, что это было частное мнение, и в подавляющем своем большинстве британское общество было согласно с оценкой России как вековечного врага.

Поскольку Батуми был портом, причем удобным портом, от которого можно развивать действия на три стороны — в сторону Кавказа, Каспия и Армении[48] — британская разведка, как и во всех портах, держала свою станцию — так британская разведка называла свои агентурные точки. Постоянное присутствие во всех портах, как возможность разведывательного обеспечения действий флота Его Величества — одна из основных задач британской разведки, даже когда официально ее не существовало. Здесь — британская разведка присутствовала в виде небольшой портконторы, которую держал как раз армянин с непроизносимой для нормального европейца фамилией Мкртчян. Он представлялся всем уроженцем большого села Дилижан в горах Армении — но на самом деле он родился в Бейруте, городе — перекрестке миров. Он был агентом британской разведки точно так же, как были агентами британской разведки его отец и дед. На Востоке такие вот семейные шпионские династии не были такой уж редкостью… это было даже чем-то вроде статуса. Причастность к чему-то большему, к какой то иной, великой жизни, выходящей за пределы убогих арабских улиц, грязи и стучанию лбом об пол по пять раз в день. Причастность к серо-стальным броненосцам на рейде, к аккуратным, вооруженным невиданным оружием солдатам в порту, к летящему к небесах аэроплану. Надо сказать, что британцы умели это… работать не на деньгах, а на… идеологии, что ли. Умели убеждать, что шпионя в своей стране — ты делаешь ей добро, а не становишься предателем и врагом народа. К сожалению — те, кто готов приобщиться к высшей цивилизации и ради этого предать народ, Родину, это небо над головой и эти васильки — находились и в России…

Некто Хайнц Брауге — зашел в эту портконтору — а вышел уже не Хайнцем Брауге, а жителем населенного пункта Гудермес Асланом Дахаевым. И вышел он не один, а вместе со спутником, молчаливым и крепким усачом, который знал горы и должен был сопроводить гостя…

Впрочем, гость тоже знал эти горы. Правда, сам он никогда здесь не был — а знал горы по дневникам своего деда и путевым заметкам прадеда — оба сумели-таки унести отсюда свои ноги, спасаясь от наступающей русской армии. Его прадед — даже составил первый краткий разговорник чеченского на английском языке и был лично знаком с Имамом Шамилем. Капитан королевских саперов Ламар Стюарт Гордон сыграл немалую роль в том, что война на Кавказе продлилась долгие тридцать лет и обернулась реками крови…

И здесь… тоже была династия. Обычный британский мальчишка — с детства рос на рассказах о дальних странах, в школе поражал даже учителей своими познаниями в географии и биологии, а когда выдавалось свободное время — забирался на чердак их поместья, пожалованного Его Величеством за долгую и беспорочную службу, открывал сундук и… Он бережно перебирал сухие, потрескавшиеся в пятнах страницы дневников и обернутых кожей корабельных журналов, в которых его дед и прадед вели записи. Батальные сцены — вставали у него перед глазами как настоящие, более яркие и красочные, чем на экране синематографа, куда отец брал его, когда они выбирались в Лондон. Неприступные утесы гор, с умом устроенные завалы в теснинах, вытесанные колья и сложенные особым образом сучья, чтобы лошади ломали ноги и падали, разрывая брюхо кольями. Страшные крики пленных, распятых в этих завалах, меткие выстрелы горцев и злобный рев русских дикарей, бросающихся грудью на укрепления, созданные британским умом и горским трудолюбием, не считаясь с потерями. Душу — жгло осознание того, что они тогда были совсем близко от победы, еще вот — вот и… Основные силы русских дикарей были разгромлены под Севастополем, резервов не было, горцы подняли восстание… уже был готов флаг и герб Великой Черкессии[49]. Кавказ должен был стать свободным, и конечно — он должен был перейти под покровительство Великобритании… а в будущем, они должны были захватить плодородные земли южных равнин и навсегда закрыть русским варварам путь на юг. Но ничего не получилось… Наполеон III их подло предал[50], русские жестоко подавили восстание на Кавказе и растоптали мечту о свободной Черкессии… а через семьдесят лет орда дикарей ринулась на юг, убивая всех, кто окажется у них на пути…

Все это было не просто так. Это произошло с ним, с его народом, с его империей. Это касалось лично его. Его предки сражались с русским зверем. И он, оперативный агент британской разведки под кодовым названием Farewell[51], что означало «прошай!» — твердо намеревался сделать то, чего не удалось сделать его предкам…

Вместе с проводником — они направились на автобусную станцию, где сели на автобус, направлявшийся в Тифлис. У них было немного (но достаточно на первое время) денег, скудные личные вещи и образцы ткани, которые они якобы продавали. Оружия у них, конечно, не было никакого, за исключением двух складных ножей и нескольких метров крепкой веревки. Прибыв в Тифлис — уютный, в последнее время сильно разросшийся городок на берегу реки Куры — они пересели в автобус, идущий на Владикавказ по Военно-грузинской дороге. Автобус был мощный, трехосный, на шасси русского Мака[52], способный преодолевать самые ухабистые и скверные дороги.

Ближе к вечеру — они тронулись в путь…

Кавказ… это нечто особенное, с ним нельзя сравнить ни горы Афганистана и Северо-западной провинции, ни горы Договорного Омана. Горы Афганистана безжизненны и сухи, в договорном Омане два месяца идут муссонные дожди, наносимые с океана, а потом то же самое — страшная сушь и гибель всего живого. Древние горы Кавказа были живыми, поросшими лесом, в них жили люди, жестокие и свободолюбивые люди, о нравах которых агент с кодовым именем «Прощай» прочел в дневниках его деда и прадеда. Горы — стремительно сбегали вниз, в плодородные равнины, по которым текли реки, ведущие к морю. В некоторых местах — горы и вовсе обрывались прямо к морю, зеленый ковер, питался морскими испарениями. Это были горы, где можно было жить, а не выживать — и оставались только негодование и боль по поводу того, что такая земля досталась русским варварам, а не просвещенным британцам.

Автобус шел на Владикавказ, русскую крепость и опорный пункт, начало военно-грузинской дороги. Влади-Кавказ. Владей Кавказом. ВладиВосток. Владей Востоком.

Вам не кажется, что русские слишком много чем владеют?

Конечно, ни до какого Владикавказа они не доехали. Попросили водителя высадить их на одной из многочисленных остановок по пути… что он и сделал. Билет то оплачен до конца, а если господа не желают ехать… так это их дело. Поймав попутку — они добрались до Грозного и там, чтобы не ночевать ночь, не останавливаться в комнатах и не привлекать внимание полиции — сразу же направились дальше. В горы. Предварительно закупив на базаре все, что нужно за русские деньги, в том числе и знаменитый урбеч[53], о котором и дед и прадед отзывались весьма восторженно. Урбеч и в самом деле оказался вкусным, чуть приторным, напоминающим шоколадную пасту и дающим удивительное насыщение. На базаре — они отметили, что базар весьма и весьма богатый, было видно, что люди здесь не бедствуют, мешками продавали муку, рис, крупы. Конечно… здесь же нефть. Жирная черная кровь нового века, которая, по злой шутке судьбы оказалась только у дикарей, в то же время цивилизованные народы ее не получили вовсе. Англия перебивается тем, что есть в Судане, Австро-Венгрия — добирает то, что есть в Карпатах, Священная Римская Империя ждет милостей от Румынии, разбуривает свои владения в Африке, Япония пользуется месторождениями в Индонезии, и конечно — все идут на поклон к России. А куда же еще — ведь только Россия и Америка владеют нефтью в таком количестве, что могут экспортировать ее. Откажутся — и встанут автомобили, не поднимутся в воздух самолеты, снова придется переходить с паровозов на тепловозы. Как было просто контролировать мир, когда главным был уголь, а лучшим из них — кардиффский антрацит, самый малозольный и калорийный уголь в мире. И как сложно сейчас. Нет, положительно, с Россией надо что-то делать…

С этими мыслями — они напросились пассажирами в тяжелый грузовик, идущий на Ботлих. Но и с него — они слезли на полпути, в глухом лесном месте. Водитель — чеченец, совсем молодой — бросил на подозрительных гостей быстрый, острый как кинжал взгляд, но ничего не сказал. Здесь было не принято интересоваться делами других людей, что-то спрашивать, переспрашивать, уточнять. Мужчине надо — мужчина делает. За лишние расспросы — можно было и нож в брюхо получить без разговоров.

Два подозрительных человека сошли с дороги и углубились в лес. В лес, куда без крайней надобности — не ходили даже местные…

Опытные походники — они даже не нуждались в компасе, чтобы проложить себе путь. Карта — была напечатана на шелке, как у пилота бомбардировщика и была подшита к куртке одного из путников, того, который несколько дней назад сошел с борта корабля в порту Батум. Это было то немногое, что однозначно компрометировало их в случае поимки — но без этого было не обойтись. У них был с собой небольшой запас продуктов — но они берегли его и старались питаться тем, что давала им природа. Например, грибами, орехами и черемшей — сбор черемши излюбленное дело горцев, пусть на вкус она несколько… непривычна. Они старались питаться этим потому, что на ближайшие несколько месяцев именно эта простая еда и станет им настоящей пищей.

Они шли, стараясь не оставлять следов и при этом — найти следы чужие. Они примерно знали путь, которым они идут — но понимали, что их цель представляет собой квадрат площадью в несколько квадратным миль — и это в лучшем случае, если тех, к кому они идут не спугнули, не стронули с места. Они не выходили к жилью и резко останавливались, едва только почуяв дым очага или заметив мельчайшие признаки присутствия человека. Они передвигались осторожно — сначала один, потом, по натоптанным следам — другой. У них не было оружия, и значит — был шанс объяснить свое нахождение здесь каким-нибудь безобидным объяснением, которое запросто бы прошло в британской глубинке. Беда была в том, что здесь жили люди не настроенные выслушивать чьи-то объяснения…

Опасность была повсюду. Местные повстанцы, за неимением оружия копали волчьи ямы, натягивали тросы, чтобы лошади на ходу ломали ноги. Казаки тоже не отличались миролюбием — казачьих застав здесь уже не было, они кончались по Тереку, но никто не запрещал пластунам углубляться на дикую территорию на любое расстояние, выставлять секреты. Плюс армия… даже разъяренные грабежами и набегами местные жители… да кто угодно. Для того, чтобы закончить свою жизнь — достаточно было попасться кому-то на прицел… вот почему они не выходили из леса. Лес, с плотным подлеском из папоротника, черемши, кустарников — давал шансы выжить и уклониться от боя. Ночевали они прямо на земле, делая подстилку из папоротника.

Конечно же, их нашли первыми. Не они нашли повстанцев — а те нашли их. Несмотря на весь опыт агента Фарвелл — он пропустил место засады и обернулся — только когда почувствовал неладное. За его спиной стоял здоровенный бандит, до него было метров десять[54]…

Здоровяк выглядел солидно — наголо бритый череп, короткая черная борода. В руках — старая винтовка Мосина, приклад перевязан черной лентой. Знак непримиримых…

— Нохчи ву?

— Ву — ответил странник

— Хьо мила ю? — осведомился он, направив дуло винтовки в живот пришельцу

— Сан фамили Дахаев ю — ответил странник, столь неосторожно гуляющий по лесному массиву, в который даже казаки не суются

— Хьо мичара ву?

— Со Гумсера ву.

— Хьян дотаги мичара ю

— Сан доттаги гьялар ву[55]

Странник говорил по-чеченски хорошо. Даже очень хорошо, почти как чеченцы. Но именно что — почти…

— Хъю оъшу шуна?

— Салман со деза

— Салман, схьавола кхуза! — крикнул бандит, не сводя с неизвестных ни глаз, ни дула своей винтовки

Зашуршал высокий папоротник, появился еще один боевик

— Хъун ду кхузахь хуьлуш дерг? [56]

— Со нохча ву дийца. Со пучаш. Сан гъязкхи. Гъязкхи урс хьакха веза[57].

— И суна сацо деза[58] …

Второй боевик подошел к пришельцам ближе. Первый сместился, чтобы второй не перекрывал ему сектор обстрела

— Хьо мила ву? — спросил второй боевик

Один из пришельцев — медленно, так чтобы это не было истолковано как попытка нанести удар. — вытянул правую руку перед собой, ладонью вниз. Потом — сжал кулак, приложил руку с сжатым кулаком к сердцу.

Оторопевший боевик повторил жест.

— Маршалла хуълда, эфенди… — уважительно сказал он

* * *

В лесу — чеченцы размещались в настоящем блиндаже, искусно замаскированном, заклубленном на несколько футов под землю и имеющий два только заметных выхода — как лисья нора. В блиндаже — были полати, на которых лежало дурнопахнущее тряпье и перепрелое сено. Старая керосинка — давала освещение, высвечивая суровые, бородатые лица…

— Путь мой был долгим и тяжелым — начал гость — но волей Аллаха, я добрался сюда в целости для того, чтобы доставить вам послание от Его Величества, Короля Георга. Его Королевского Величества, Короля Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса, главы Британского содружества наций и защитника рыцарства. Послание гласит: мы, Король Георг, помним про то, что на краю земли, вдали от британской территории — все еще есть люди, храбрые горцы, которые сражаются против русского варварства и безумия, за независимость и право самим определять свою судьбу. Мы помним о них и молимся за них, и надеемся, что скоро — час их освобождения придет. Наши сердца с вами, как и наше благословение. Король Георг.

Чеченцы молчали. Потом один из них спросил

— И это все?

— Это послание монарха самой сильной империи в мире!

Чеченец плюнул на пол

— Что оно мне? Ваш монарх далеко, и ваша империя далеко. А русские — рядом, их ближайшая крепость — вон там, в селе, совсем рядом. Сколько оружия ты нам привез, англичанин?

— Я пришел налегке. Как я мог привезти вам оружие?

— Лучше бы ты совсем не приходил. Нам нужны здесь мужчины.

— Помолчи Иса — сказал бандит по имени Салман. Он знал англичанина лучше, чем кто-то другой. Потому что связался с английской разведкой еще со времен обучения в бухарской медресе. Отец — послал его туда в надежде, что сын станет уважаемым человеком, имамом, может быть — даже кадием. А он вернулся и ушел в горы…

— А что — не так?

— Твои деды так гостей не встречали.

— Мои деды!

Иса сдержал язык — в банде было что-то вроде военной демократии, но оскорбления старших, вне зависимости от причины и обстоятельств — вряд ли бы кто-то понял. Деды приняли англичан как друзей, деды поверили англичанам. За это они жестоко поплатились — русские залили непокорные ущелья кровью своих врагов.

Англичанин кашлянул

— Что касается твоего замечания, что я не мужчина — я участвовал в двух боевых походах и лично убил семнадцать человек. А сколько убил ты, мужчина?

Англичанин говорил правду. Это было совсем недавно… и его не просто так отозвали из британской Индии, где до сих пор неспокойно. А вот Иса — снова был вынужден придержать язык. Потому что всему есть предел, в том числе и насмешкам — если мужчина сомневается в словах другого мужчины, ничего хорошего не жди. Большие расстояния и дальние, опасные дороги в горах — не способствуют тому, что надо проверять информацию — потому в горах принято верить на слово. Конечно, тот, чья ложь впоследствии раскроется — станет объектом для насмешек и возможно — даже изгоем.

А вот Иса убил только двоих. Нет, конечно, он стрелял в русских — но точно убил только двоих. Русских нелегко убить, особенно казаков. Нет, убить то просто… непросто уйти после этого живым. Казаки научились, чуть что — и начинается облава, конные перекрывают тропы, пешие хватают ружья, станицы огорожены высокими частоколами, у пастухов тоже есть оружие. Так что ему — оглашать свой счет вовсе не хотелось. Но двоих русистов он все же убил, в том числе одного офицера, неосмотрительно остановившегося, чтобы прикурить на ветру.

— Достаточно убил… — сказал он — и братья это знают.

Этот ловкий словесный прием — все-таки позволял усомниться в словах гостя, не бросая ему вызов напрямую.

— Я пришел к вам для того, чтобы поделиться своим опытом войны. Научить вас убивать и оставаться в живых. Готовить вас к тому дню, когда ваше выступление закончится победой, а не реками крови. Этот день обязательно придет. И нам бы хотелось, чтобы в рядах доблестных воинов Британского содружества — нашлось бы место и нам.

— Мы воюем за свою землю — сказал еще один чеченец, в западе молодости забывший о вежливости — а не за твою!

— Враг моего врага мой друг — сказал британец — Россия враг нам так же, как и вам. Так же как и вы — мы хотим дать свободу народам, стонущим под тяжелой пятой России. А таких народов поверьте — немало. Татары, башкиры, аланы, грузины, казаки…

На слове казаки — чеченцы возмущенно зафыркали

— Казаки? — сказал один из них — казаки служат русскому царю и убивают нас. Что ты знаешь о казаках, чужак? Не приведи Аллах тебя встретиться с ними, они то быстро расскажут тебе о свободе. Отведут тебя к генерал-губернатору, и будешь болтаться на виселице…

— В душе каждого малого народа — вывернулся англичанин — горит огонь свободы. Каждый народ, скованный романовской империей — мечтает вырваться из железных пут. Правда в том, что есть народы, которые покорились врагу. Но есть и те, которые не желают жить под сатанинской властью московитов, которые сражаются, даже если силы не равны. Но когда у одних — получится завоевать свободу своей острой саблей — глядя на это, поднимутся и другие. И свобода — воссияет над Московией, настоящая, а не та, которую покупают рабской верностью.

Все замолчали

— Хазачу дашо Іуьргара лаьхьа баьккхина — сказал Салман, и тут же перевел — красивое слово и змею из норы выманило. Ты хорошо говоришь, англичанин, и ты знаешь язык нашего народа, наших отцов — но хватит ли у тебя смелости встать вместе с нами против русистов? Хватит ли у тебя воли стать одним их нас?

— Для этого — я сюда и пришел — сказал англичанин — я пришел для того, чтобы учить вас убивать и убивать самому. Аллах видит в моем сердце.

Чеченцы молчали

— А для того, чтобы было чем убивать — надо подготовить площадку. Кто-нибудь — умеет жечь костры?

* * *

В тридцать пятом году — все, конечно, было проще. Это потом, через несколько лет — появились первые радары, тогда еще несовершенные, а в сорок втором — Люфтваффе приняли на вооружение переделанный тяжелый бомбардировщик, в освободившемся бомбовом отсеке которого был установлен локатор такой мощности, что этот бомбардировщик способен был обнаруживать враждебные цели за пятьдесят с лишним миль и наводить на них истребители… эти машины получили название «Берлин», по месту их первоначальной дислокации — аэродром Гатов. В тридцать пятом же… все было намного проще, ночью опытный пилот вполне мог на хорошем самолете пересечь даже границу сверхдержавы, выполнить задание и возвратиться назад. Уже через месяц — британский транспортник поднялся с тайной площадки под Гератом, контролируемой британскими спецслужбами и полетел на северо-запад. Опытный летчик, бывший пилот Бритиш Эйруэйс, выполнявший рейсы, в том числе и над Россией — без труда нашел разложенные правильным треугольником костры, сбросил на них больше тысячи фунтов груза в парашютных контейнерах и ушел назад.

Так чеченцы получили несколько десятков винтовок, два пулемета, мины, приборы наблюдения и связи. Следовало ждать и другой посылки. Они дождались и ее…

Еще — там была литература. Очень познавательная. О том, какой ислам неправильный, а какой — правильный. И что надо делать, чтобы идти по пути правильного ислама и прийти прямиком к Аллаху. Первейшей обязанностью мусульманина объявлялся малый джихад, то есть религиозная война…

Их гость, агент по кличке Фарвелл — учил, что не следует поддаваться эмоциям и инстинктивному желанию убить врага всякий раз, как только ты его видишь. В своем обучении он использовал простой пример. Вот пальцы. Попробуйте растопырить пальцы и ударить ими человека? Больно. Наверное, вам будет даже больнее чем ему. А теперь — сожмите пальцы в кулак и ударьте. Во! Совсем другое дело!

Так надо и тут. Не нападать поодиночке — а копить силы и выжидать момента. Не тратить боезапас — а припрятывать его до поры. Не жить в лесу — а ждать сигнала дома, в лесу оставаться должны только те, кому хода назад все равно уже нет. Если есть возможность — устроиться работать к русским, слушать что они говорят, смотреть, что они делают.

И ждать. Ждать момента, когда твой удар — будет соединен с силой удара миллионной британской армии. В том, что такой момент наступит скоро — никто, ни в Европе, ни здесь, в горах Кавказа — уже не сомневался…

Кавказ. Лето 1937 года

Тридцать седьмой…

За всю историю двадцатого века, века великих дел и великих испытаний, великого мужества и достойных людей — мир несколько раз был на грани войны. Не простой войны — а такой, которая уничтожит все достигнутое, все плоды прогресса, все то, что удалось создать, отбросив все человечество назад, в бездонную яму. И один из таких годов — год одна тысяча девятьсот тридцать седьмой…

В Германии — только что прошла Олимпиада. Это не просто олимпиада — это смотр достижений той или иной страны, ведь принимающая страна — будет стараться показать себя лицом, показать все, чем богата, и даже в чем-то испугать гостей, чтобы те и думать не думали напасть. В этот год — Кайзер объявил, что Германии больше нет — а есть Священная Римская Империя Германской Нации. Всего за два поколения — трудолюбивым и упорным пруссакам удалось создать единую европейскую империю, восстановить европейское единство, сделать то, чего не удалось Наполеону Бонапарту. Перед изумленными гостями со всего света — предстало новое государство, новая Европа [59] . Со скоростными автобанами, на которых уже взята планка скорости в триста километров в час на земле, с трансатлантическими беспосадочными перелетами на громадных шестидвигательных Юнкерсах, со скоростными экспрессами, идущими с точностью минута в минуту и громадными Цепеллинами в небесах. Вдруг стало понятно, что падение и оккупация Франции, старейшей и сильнейшей страны континента — это не досадная историческая ошибка. Что это надолго, может быть — навсегда. Стало понятно и то, что Британия уже не может претендовать на лидерство, заходит над ней когда-нибудь солнце — или нет…

Уже на следующий год — политическая ситуация так стремительно покатилась к обрыву, что стало понятно: война не за горами.

В ослабленных Великой Депрессией и выступлениями рабочих САСШ прошли выборы, на них победил Хью Шорт, крайне правый популист. В своей предвыборной программе он отчетливо провозгласил стремление «равняться на континент» и вести агрессивную промышленную политику. Это означало разрыв с Великобританией и фактическое начало холодной войны.

В Австро-Венгрии — новый, молодой монарх. Страну он принял в ужасающем состоянии: отпала наиболее промышленно развитая область: Богемия, сербские радикалы — сотрясают террористическими актами всю страну, взорвана Венская опера — символ страны, и это еще не самое серьезное, что происходит. Зверствуют хорватские усташи. Возглавляемые адвокатом Анте Павеличем, подзуживаемые и благословляемые католическими примасами из Аграма — они вырезают сербов целыми селами, в горных и труднодоступных местностях — идут настоящие бои хорватских усташей с сербскими комитачами, применяется даже легкая артиллерия. Сам монарх — происходит от матери недостаточно знатного происхождения, среди придворных он известен как «ублюдок». Стремясь остановить ползучий распад страны — он начинает военную операцию, стремясь выжечь сербскую заразу, прежде чем от империи отпадет вся ее славянская часть. Вместо короткой карательной операции — затяжные бои, артиллерийский обстрел Белграда и как апофеоз — предъявление Россией ультиматума с угрозой войны. В Белграде — бомбой разорван британский посол, ближайший друг и конфидент монарха: террориста взять живым не сумели, принял яд. Следы — ведут к всепроникающей сербской Черной Руке, а оттуда — на берега Невы. Там давно научились играть на балканской гармонике. Великобритания — объявляет о безоговорочной поддержке Австро-Венгрии.

В России не просто новый монарх — в России смена династии. Точнее не династии — а лишь ее правящей ветви, но от этого не легче. Новый монарх — Михаил Первый, генерал от кавалерии, кадровый офицер — правил совсем недолго: долгие годы, проведенные на Востоке, пережитые покушения сказались — приказал долго жить. Новый монарх — Александр Четвертый — не имеет никакого военного звания — совсем никакого — зато имеет за плечами реальное училище, а кроме того — еще и инженерный факультет Санкт-петербургского политехнического. Никто не верит, что ему удастся удержать трон: поговаривают о дворцовом перевороте, около монарха — лишь группа наиболее верных приближенных. Первые его шаги смелы и резки: он объявляет предельно жесткий ультиматум Австро-Венгрии и закладывает на верфях в САСШ два авианосца для русского флота — еще два американцы должны построить в России вместе с самими верфями. Заказ уникальный — американские кораблестроители вместе со всеми ходят на демонстрации и считают центы, а этот заказ даст работу на годы. Четыре авианосца в шестьдесят тысяч тонн каждый — это почти гарантированная война с Великобританией: ведь этого вполне достаточно для того, чтобы оспаривать позиции на море. Помимо дел военных — Император подписывает новые ассигнования на развитие промышленности, требует пересмотра льготных тарифных соглашений от Кайзера, принимает высочайшее решение о прокладке железной дороги Берлин — Владивосток с невиданной доселе колеей — шесть метров. Никто не верит, что этот проект будет осуществлен даже к двухтысячному году.

В самой Великобритании — утихает дворцовый и конституционный кризис. Скончался король Георг V — только через много лет станет известно, что его личный врач, якобы для того, чтобы прекратить страдания, ввел ему в яремную вену огромную дозу наркотика [60] . Королем становится Эдуард VIII, вежливый, корректный и холодный молодой человек, с суровым взглядом: он первым из британских принцев освоил и полюбил самолет, с удовольствием ездит на машине, он глава Британского олимпийского комитета и только прямой приказ не дал ему оказаться вместе с лордом Китченером под Багдадом, под пулями русских казаков. Его взгляды для Британии просто вызывающи — он появляется на олимпиаде в Европе, приветствует Кайзера и говорит о том, что Единая Европа, Европа без войн — это хорошо. Что возможно, в будущем и Британии найдется место в европейском концерте наций. Последнее — просто возмутительно, но ловушка для него уже готова. Уоллис Симпсон, дама отнюдь не тяжелого поведения, второй раз замужем и продолжает крутить романы по всей Европе. Правительство Великобритании решительно заявляет — либор престол, либо эта женщина. Никакой брак, ни морганатический, никакой иной невозможен — и даже простое сожительство чревато конституционным кризисом: ведь прямые наследники не смогут претендовать на трон! После десяти месяцев мучений — король отрекается от престола, на престол восходит его брат, принявший имя Георга IV. Этот знает, как нужно себя вести: первым же делом, в узком кругу он провозглашает, что если мы не побелим Россию до 1940 года — то мы не победим ее никогда. В шоке все, премьер-министр, сам отнюдь не голубь — все же советует быть крайне осторожным в вопросах войны: одно дело говорить о ней, другое дело — когда война на пороге. Тем не менее — Король повторяет свою мысль, отдает приказ готовиться к нападению на Россию по всем фронтам и сам с удовольствием тренируется в тире, наспех созданном при Букингемском дворце в стрельбе из револьвера. Он говорит, что если русские высадятся в Великобритании — он не уедет в Канаду — он останется, и будет сражаться.

Но пока что сражаются другие — на фронтах необъявленной войны…

* * *

Бруствер, который он выложил и укреплял по мере возможности — был изрядно потрепан близким разрывом, но все еще держался. Лицо саднило — попавшая совсем рядом пуля вбила в кожу землю и мелкие осколки камня, отчего казалось, что его отхлестали крапивой, от души так отхлестали, как последний раз маменька. Гораздо хуже было с патронами. Один полный магазин, один початый — там трассирующие. И тот, что в винтовке — в нем еще десяток.

И все.

Пыль скрипела на зубах. Чеченская, золистая земля. Земля, за которую убивают и умирают люди…

Проклятая земля…

— Эй, студент!

Князь повернулся. Вольноопределяющийся Беленко, здоровенный, чуть дурковатый — ухмыльнулся, бросил на шинель пригоршню магазинов. Один… два… три… пять. Пять магазинов, доверху набитых остроконечными, готовыми нести смерть пулями.

Сто патронов.

— Откуда?

— Батя ваш — приказал резерв вскрыть. Чего там… все равно помирать…

Глядя на помрачневшее лицо курсанта Гатчинской школы воздухоплавания — вольноопределяющийся тоже посерьезнел лицом.

— Щас разнесу и подойду. Сходишь на проведки…

Да уж…

Чтобы отвлечься от дурных мыслей — молодой князь достал из кармана последнюю модель складной трубы, настоящей, цейссовской. Разложил и начал осматривать — в который уже раз — диспозицию противника.

Конечно — в селении они кишмя кишат. Брать его штурмом — дело для целого полка: у чеченцев каждый дом как крепость. Они складывают заборы из камня и глины, высотой выше человеческого роста, дома у них чаще всего тоже из камня, окна как бойницы…

Несколько снайперов в лесу. Они — наиболее опасные. А в селении — как минимум один миномет. Интересно — откуда они его взяли? И откуда они взяли современные винтовки — черт возьми, откуда?

Подсознание подсказало — да оттуда же, откуда и всегда. Ты что — не знаешь?

Интересно — кто он?

Он понимал, что среди чеченцев — наверняка есть военный советник. И скорее всего — это англичанин — хотя он может выглядеть как угодно, у англичан обширные владения, и не стоит думать, что все, кто там живут — ненавидят англичан и только и мечтают об освобождении. Это — сказал им на лекции знаменитый полковник Биязи[61] на своей закрытой лекции. Уж он то знает, что к чему…

Оставалось понять — где он. А потом — постараться убить. Хотя шансов — один на миллион. Но он все равно — должен постараться его убить…

Странно, но он не испытывал к чеченцам такой ненависти, которую он испытывал к этому англичанину. Чеченцы — те же, с кем он дрался несколько лет назад, дрался жестоко, кость в кость — дерутся за свою землю. За свой народ. За свое право быть такими, какие они есть — пусть это и плохо. И они — русские — здесь не просто так, они здесь для того, чтобы прекратились грабежи и разбойные набеги. Смешно думать, что русским нужна эта земля и эти горы… какая земля, когда чеченцы, для того, чтобы накосить травы для скота, связываются веревкой, и косят на таких горных склонах, на которых в одиночку косить невозможно — тут же свалишься вниз. Русские пришли сюда потому, что иначе нельзя, потому что иначе будут продолжаться набеги, и невозможно будет жить. И русские — несут нормальную жизнь и самим чеченцам, для которых лучше выучиться грамоте и пойти работать на приисках, или в армию — чем бандитствовать и погибнуть в очередном налете. Но вот этот англичанин, эта мразь… вот он то сюда пришел совсем не с добрыми намерениями. Он пришел сюда для того, чтобы возбудить простых и бесхитростных, легко вспыхивающих чеченцев на мятеж против власти, против Его Величества, чтобы сделать хуже и Его Величеству, и русским, и России и даже самим чеченцам, которые уже погибли и которым еще предстоит погибнуть. Он пришел, чтобы сеять раздоры и смуту, чтобы ослаблять, чтобы сделать только хуже — и уже поэтому он заслуживает смерти. Нельзя дать ему уйти живым…

Вот только — как его найти и убить? Поле, отделяющее укрепление от населенного пункта безжизненно, в горах — никого не видно, но они там. Снайперы, меткие стрелки — а все чеченцы меткие стрелки. Побежать — не пробежишь и сотни метров…

Словно подтверждая эту мысль — в бруствер ударила пуля. Молодой князь только поморщился… зацепить не зацепит, если он не совершит ошибку. А он ее не совершит — потому что он несколько лет прожил здесь, и не менее хитер, чем те, кто сейчас ищет цель прорезью прицела…

За спиной — послышались осторожные шаги, князь повернулся. Вольноопределяющийся Беленко — пробрался к нему, лег рядом. Его заметили — пуля пропела над ними и ударилась в деревянные стены укрепления. Выше…

— Иди. Я сменю…

Князь сплюнул в сторону накопившуюся во рту горькую слюну.

— Патроны зря не трать…

Вольноопределяющийся ухмыльнулся

— Это уж верно, Ваше Высокоблагородие…

Пригнувшись, молодой князь Шаховской пошел назад по траншее. Он был сыном полка, точнее — сыном гарнизона, этого укрепления на фоне гор, последней точки присутствия власти в этих горах. Его все хорошо знали — и солдаты, и вольноопределяющиеся, и казаки. Он был сыном командира, он делил несколько лет с ними все радости и невзгоды тяжелой и опасной службы в горах, он, как и все рисковал. Все радовались, когда он поступил в Гатчинское воздухоплавательное — он станет не пушечным мясом, а летным офицером, авиатором, командиром стратегического бомбардировщика. В тридцатые годы авиаторы были если не как Боги, то ненамного ниже его — одиночки, покорители неба, новые рыцари, сходящиеся друг с другом в смертельной схватке на ревущих моторами машинах. Но даже сейчас, когда крепость оказалась в опасности — он оказался здесь, с ними. В одних окопах, делящим с ними один хлеб и одни пули. И получается — когда командир был при смерти, вряд ли кто-то кроме него, военного дворянина, мог повести за собой людей. Принять командование — люди нашлись бы и без него. А вот повести за собой людей… на это способен не каждый, и погоны тут ни к чему.

Молодой князь Шаховской шел по внутреннему двору крепости, построенной руками солдат и казаков из глины, камня и дерева, и смотрел на умирающее, но не сдавшееся укрепление. Минометные мины оставили раны в земле… хорошо, что миномет у них среднего калибра, крупный давно разнес бы все и вся. Потушенные постройки — курились дымком, пугали черными угольями разорения. От колодца — спешно тащили два больших ведра воды и в один из лазаретов, там сейчас оперировали раненого. Ох, как был прав отец, когда требовал — копайте, копайте и копайте, когда направлял на «копанки» и провинившихся и непровинившихся. Сколько пота, крови, кровавых мозолей было, как они выворачивали из земли валуны в человеческий рост и катили их к стене, на укрепление стен, как они перекрывали выкопанные киркой и лопатой блиндажи купленным у местных лесом. Теперь, благодаря настойчивости отца — их не взять просто так. Ни наскоком, ни как иначе. Только когда кончатся боеприпасы… да и то так просто их не взять…

Отец лежал в своем, командирском блиндаже, на койке, заправленной простой, солдатской шинелью — худой, с серым, но спокойным лицом. Ему уже сделали операцию — хотя, наверное, с такими ранениями и в Центральном военном госпитале не помогли бы. Его, с небольшой группой офицеров — выманили на встречу со старейшинами и там подло напали. Чеченцы не видят в этом ничего плохого, такое здесь бывало не раз и не два — дать обещание врагу, чтобы нарушить и уничтожить его. Обещание, данное неверному и не чеченцу — ничего не значит. Они не ожидали только одного — что отец с остатками людей, под градом пуль доберется таки до своей машины, своего Фордика, который стоял сейчас на ободах под навесом и больше напоминал решето, и что машина сможет двигаться. И он опередил чеченцев, вырвался из западни и поднял тревогу — у чеченцев просто не было ничего, чтобы догнать машину. Поспешный штурм укрепления чеченцами ничего не дал кроме трех десятков порезанных пулеметами джигитов. Джигиты откатились и прибегли к новой тактике — к окружению и измору. Это была очень необычная тактика для них. Очень.

Машина, тот самый Фордик, на котором они одно время ехали из Грозного и отец говорил на переднем сидении с чеченцем, которого подвозил — честно выполнила свой долг до конца, вывезя, вытащив под градом пуль своего хозяина из ловушки и довезя его до дома. И его отец — тоже выполнил свой долг до конца, он честно ломал свою службу, не роптал, оказавшись начальником самого отдаленного гарнизона, он умиротворял, судил, убеждал, при необходимости — искал, наказывал, убивал чеченцев. И даже в свой смертный час — он не позволил себе умереть в чеченской мышеловке, он вырвался из огненного кольца, доехал до гарнизона и поднял тревогу. Теперь и ему, девятнадцатилетнему потомку рода Шаховских предстояло выполнить свой долг…

— Отец…

Отец протянул руку

— Сядь сюда…

Сын сел рядом. Дежуривший у постели ординарец — тихо вышел.

— Как… дела?

— Все нормально. Мы держимся. Они не осмелятся еще раз…

Отец закрыл глаза — так что Владимир испугался

— Отец?

— Они атакуют ночью — сказал полковник, не открывая глаз — берегите патроны

— Да, отец. Я все понял.

Отец помолчал. Потом сказал

— Зря ты приехал…

— Нет. Не зря — с железной уверенностью в голосе ответил Владимир

— Зря…

Они снова помолчали. А чего тут говорить?

— Где Пашков?

— Не вернулся.

Своим последним приказом — отец командовал до тех пор, пока мать силой не заставила его отказаться от командования — он приказал фельдфебелю Пашкову с группой наиболее опытных солдат-пластунов — скрытно добраться до леса, провести там разведку, по возможности — найти и уничтожить минометы. Это было вчера. Но до сих пор — он не вернулся, и это могло означать лишь одно.

— Как … мама…

— Не видел ее. В лазарете.

Конечно же — она в лазарете. Помогает из последних сил. Она, как и отец — скорее умрет на посту, чем позволит…

— Зря ты приехал…

— Отец.

— Послушай меня. Но если уж приехал… послушай меня. Слушаешь?

— Да.

— Помнишь Амануллу — хаджи? Который тогда ехал с нами… когда мы купили машину?

— Да, помню.

— Если все… будет совсем плохо — скажи, чтобы тебя привели к нему. Напомни ему о том обещании, которое он давал мне. Он человек чести… не откажется.

— Тебе нельзя много говорить

— Смирно… учить меня будешь… понял все?

— Понял, отец. Но Аманулла-хаджи человек чести. А эти — нет.

— Против стариков… они не пойдут.

— Могут пойти — возразил Владимир.

Отец открыл глаза. Говорить ему было трудно.

— Тогда… не оставляй меня в живых… молчи и слушай. Не оставляй меня им в живых… прошу как офицера. Не как сына.

Владимир хотел сказать, что он не офицер. Но промолчал. Какая теперь разница… офицер не тот, у кого погоны на плечах, а тот, кто ведет людей за собой.

— Патроны… есть?

— Есть… немного.

— Тогда не трать впустую. Иди.

Владимир поднялся. Пригибаясь, чтобы не удариться головой о порог — вышел. К нему тут же подбежал один из унтер-офицеров.

— Сколько у нас боезапаса?

— Примерно пять с половиной тысяч патронов к винтовкам и автоматам. Двадцать две пулеметные ленты, короткие. Около семидесяти гранат. И личное…

Не так плохо. Да, не так плохо.

— Передай приказ — патроны экономить, стрелять только в ответ.

— Вы уже приказывали….

— И еще раз прикажу! — заорал Владимир

Унтер кивнул и исчез.

Владимир прошел к бревенчатой избушке, в которой находилась станция связи. Основная уже была выведена из строя, работали по запасной. Кто-то очень умный, знающий какую опасность на самом деле представляют средства связи — приказал первым делом стрелять по вышке. Теперь они работали по носимой рации ротного звена — а в горах она…

— Удалось наладить связь?

Радист отрицательно покачал головой. Они уже потеряли двоих при попытке починить или заменить антенну на вышке. Снайперы держали вышку под прицелом…

— Что, совсем ничего?

— Долбим, долбим. Ловит ли кто — не знаем.

— Попробуй на частоте гражданской авиации еще — курсант Гатчинского высшего воздухоплавательного училища на память назвал частоту — может, какой-нибудь рейсовый нас, да и услышит.

— Есть.

— И выше голову. Хрен они что с нами сделают!

Это грубое ругательство — приободрило солдата, он улыбнулся.

— Так точно. Хрен им, а не гарнизон.

— Вот так. Действуй…

Князь пошел обратно на свое место, в стрелковой цепи — смысла находиться где-то еще не было. Нужен был каждый способный держать оружие. У самого входа в траншею, прикрывавшую стену — его остановил пожилой, дослуживающий свое унтер.

— Ваше Высокопревосходительство, там парламентер.

— С белым флагом.

— Так точно. Требует лично вас.

— Лично?

— Так точно.

Удивляться было нечему. Князь достал отцовский Кольт, взвел его и поставил на предохранитель. Оружие он засунул сзади за ремень, подтянув, пока не стало больно.

— Дай гранату.

Унтер дал гранату — ребристую, тяжелую. Он сунул ее в карман и плотно сжал, палец просунул в кольцо.

— Где он?

* * *

Парламентером был Хасуха. У него и в самом деле был белый флаг, сделанный из простыни, на поясе — отцовский кинжал. Князь помнил его — Хасуха не любил участвовать в драках, часто сидел с книжкой за школой. Его любимой книжкой был Хаджи-Мурат, графа Льва Толстого. Еще он любил декламировать стихи, даже, кажется, сам писал их…

— Тебя прислали, потому что ты не солдат? — в упор спросил князь, подойдя ближе…

Хасуха ничего не ответил, только опустил глаза. Просто воевать против безымянных и безликих «русских». Гораздо сложнее — против конкретного русского Володьки, с которым ты даже и дрался, и которого ты однажды победил на конкурсе по чистописанию.

— Как знаешь…

Молодой князь Владимир Шаховской шагнул вперед — и русские солдаты тут же окружили Хасуху и увели в траншею. Правила были понятны — если князь не вернется, Хасуху тоже убьют. А родственники Хасухи — спросят с тех, кто убил князя — потому что с русской армии спрашивать нет смысла, армия не может отвечать. Простая и жестокая правда этой земли…

Он шел по полю, отделяющему русское укрепление от селения, и чувствовал, как в него целятся. Он шел мимо трупов чеченцев и их лошадей, порезанных вчера пулеметным огнем у дороги. Шел мимо рытвин, вырытых минометным огнем. Шел навстречу группе людей, у которых вместо положенной барашковой шапки и чалмы — на голове были черные косынки, с белой надписью по-арабски. Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его — такие головные уборы носят непримиримые, их клятва заключается в том, что они смачивают черное знамя джихада своей кровью и клянутся не пожалеть своей жизни ради того, чтобы на все земле воссияло совершенство таухида. Раньше — этого здесь не было. А теперь есть.

Он шел, хладнокровно считая расстояние шагами, и узнавая лица тех, кто ждал его — пусть они заматерели, и уже бородачи — здесь без бороды нельзя, кто без бороды, тот не мужчина. Вон Абрек — коренастый, приземистый, сильный как вол — держат на плече старый пулемет Льюиса с толстым радиатором поверх ствола и дисковым магазином. Вон Иса — у него следы крови на бурке, перевязана наскоро голова, но в руке он крепко держит отцовскую винтовку Мосина. Вон Асламбек — он самый сильный из всех, может поднять небольшого быка на плечи — и у него тоже пулемет неизвестной модели с рогом над ствольной коробкой. Вон Зайнулла — этот, конечно же, главный, у него родители происходят из древнего и уважаемого рода — да и сам он драчливый, напористый, здесь таких уважают. Князь вспомнил, как они стояли друг перед другом, тяжело дыша, с разбитыми в кровь лицами — каждый из них стоял за правду, хотя и сам не знал, за какую. У него — пистолет-пулемет Томпсона на ремне, с дисковыми магазинами, увесистый. У ноги — большой мешок… магазины за поясом… интересно, откуда они все это берут?

— Маршалла хуълда — вежливо поздоровался князь, подойдя ближе.

Они уже не пацаны. Они — молодые волки. Мятежники. И он уже — не пацан. Он — курсант Гатчинского высшего воздухоплавательного училища, будущий офицер ВВС и командир стратегического бомбардировщика. Именно поэтому — происходит то, что происходит. Именно поэтому — он уже знает чем закончится их разговор, даже не начав его.

Потому что иначе быть просто не может. Иначе — кто-то из них перестанет быть самим собой. А это — хуже смерти.

Молчаливая дуэль взглядов — завершилась ничем. Зайнулла шагнул вперед, его лицо было злобным и каким-то кривым

— Как ты смеешь говорить на языке моего народа? — сказал он — ты украл мою землю и хочешь украсть еще мой язык?

Зайнулла не говорил — он огрызался, как смертельно уставший и готовый к последней схватке волк — князь Шаховской вдруг понял, как он будет с ним говорить с этим человеком, с этим смертельно озлобленным молодым горцем. Так же, как говорил бы с ним отец — спокойно, вежливо. Нет, он не сорвется — не ждите.

— Я всего лишь поздоровался с тобой, Зайнулла — спокойно сказал князь — и не услышал приветствия в ответ. Или война заставила тебя позабыть про вежливость?

— Кто ты такой? — спросил Зайнулла — где твой отец? Я хочу говорить со старшим.

— Я тот, кто не раз бил тебя, Зайнулла — но ты так ничему и не научился. Что касается моего отца — то он тяжело ранен и при смерти.

— Альхамидулиллях… — сказал кто-то

— Если ты не падешь в бою, Зайнулла — тем же ровным голосом сказал князь — знай, что я найду и убью тебя. Возьму кровь за кровь.

Чеченцы скалились, но уже не так уверенно.

— А где твой отец, Зайнулла? Где твои дед и прадед, может, кто-то из них напомнит тебе о хороших манерах?

Зайнулла оскалился как волк — но не прыгнул. Князь еще сильнее сжал рубчатое тело гранаты в кармане. Палец был в кольце, усики разогнуты. Дернул — и…

— Моего отца убили вы, русисты. Но речь не об этом. Это наша земля. И мы все равно возьмем ее, не сегодня, так завтра. В лесах и горах вокруг — скрывается тысяча моджахедов. Зачем тебе умирать, русский? Мы предлагаем тебе — иди с миром. Мы не тронем тебя.

— А моих людей?

— Не тронем и их. Ты нам не нужен. Ты пес — а нам нужен хозяин.

Князь покачал головой

— Пусть твои моджахеды придут сюда. Я хочу их увидеть.

— Это будет последнее, что ты увидишь, русский.

Князь улыбнулся — и чеченцам стало не по себе. Довольно примитивные, мало образованные — они, тем не менее, сохранили то самое животное чутье, которое позволяет молодому волку не вступать в драку за самку со старым и матерым… в животном мире сражаются только примерно равные, слабый подожмет хвост и уйдет, лишней крови не бывает. Точно так же и люди раньше… в большинстве случаев решали конфликты меж собой без лишней крови… до тех пор, пока не появились посланцы из далеких стран и ночные бомбардировщики, всегда готовые сбросить груз туда, где горят три выстроенных треугольником костра. А сейчас они увидели перед собой человека, отринувшего от себя все лишнее и готового отдать всего себя самому древнему и самому страшному искусству — искусству войны. И человека, готового даже смерть — встретить с улыбкой.

Чеченцы, сами ведущие войну уже две сотни лет знали, что такого человека можно убить — но победить его нельзя…

— Лает тот, кто не может укусить — сказал молодой князь.

— Неверная собака, ты меня пугаешь?!

Зайнулла, оскалившись как волк, выхватил пистолет — кстати, не Наган, не старый Смит-Вессон, который обычно тут бывает, настоящий Кольт-1911, откуда только берутся такие. Приставил к голове русского, который и старше то был всего на год — а вместе, им было не больше сорока. Князь медленно потянул руку из кармана — и в кармане была осколочная граната. Пальцы крепко прижимали рычаг. Кольцо болталось на большом. Чеченцы в страхе попятились, они поняли — русский стал в горах, в драках с ними таким же, как и они, и теперь он может подорвать их, прямо здесь и сейчас, подорвав заодно и себя, отказаться от своей жизни как от проигранной карты. Нет, совсем не на то они рассчитывали, когда нападали на русских. Когда на поле брани сходятся настоящие мужчины — ничего хорошего не бывает. Бывает только смерть…

— Я говорю тебе, Зайнулла — сказал молодой князь — что меня не пугает твой пистолет. Меня не пугают и твои нукеры, сколько бы их ни было. Десять, сто, тысяча… Это неважно. Приводи их сюда — и мы умрем, но перед этим убьем, сколько сможем. Вон, твои люди — лежат по всему полю. И еще будут лежать. Только подумай, Зайнулла, каков твой народ, и каков мой. Сколько у тебя есть людей ВО ВСЕМ ТВОЕМ НАРОДЕ? Полмиллиона? Миллион? А нас, русских — сто миллионов. Так какая же разница — сколько нукеров ты приведешь под стены моей крепости, и сколько из них погибнет?

Чеченцы молчали. Сказать было нечего, а гордость — не позволяла отступить.

— Если хочешь, чтобы твой народ остался в живых и жил дальше — сложи оружие и проси великодушия у моего Императора. Он великодушен и наверняка простит и тебя, и твой народ. И вы будете жить дальше. Если нет…

Зайнулла хотел спустить курок — но что-то останавливало его. Нет… не то, что у врага в руке была граната и не то, что смерть русского — означала и его немедленную смерть. Просто он все же был разумен, он даже учился в школе — и это теперь было его ахиллесовой пятой. Присутствие русских в этих горах все же не прошло даром — от русских, Зайнулла научился рассуждать. Вместо того, чтобы просто действовать, как подсказывают инстинкты и как требует голос его крови. А рассуждения — они не были сложными — приводили его к тому, что миллион человек не может победить сто миллионов, так же, как и один человек не может победить сто. У них уже сейчас — двадцать девять человек стали шахидами и еще несколько — вот-вот станут. А сколько они убьют русских — неважно: больше, чем здесь есть, все равно не убьют. И сколько бы ни убили — придут новые.

И еще — Зайнулла думал о том, что англичанин соврал. И его самолеты — так и не прилетели…

Неужели и их предков — так же предали англизы, когда они воевали с русскими? Неужели и тогда — было все тоже самое…

Как же поступить? Как же поступить правильно? Зайнулла понимал, что даже если он просто начнет объяснять свои поступки — он уже будет выглядеть слабым. Да и не поймет его русский, и сделать ничего не сможет. Потому что пес волка не поймет — точно так же, как и волк пса.

Зайнулла опустил пистолет

— Клянусь Аллахом, ты не оставил мне выбора. Я жду ответа два часа. Потом мы пойдем на штурм….

— Ответ будет тот же.

— Спроси своих людей, русский. Может быть, кто-то из них не хочет умирать за своего Белого царя, которого он никогда не видел. Таких мы выпустим. Остальных же — убьем, кто бы это ни был и сколько бы их ни было.

— Если сможете.

— Да, если сможем, русский. Я знаю, что погибнет много муджахедов, но всех их — ждет рай. Этого ты никогда не поймешь, русский, и я не буду тебе этого объяснять.

— Мне не нужны объяснения. Не думаешь о себе — подумай о тех, кто живет в этом селе. Их ты спросил, когда начинал мятеж? Ради чего ты воюешь, чего у тебя нет? Земли?

— Мы один народ, русский. И судьба наша едина. Мы все будем свободными или все умрем. Что же касается земли — то это наша земля, русский, и твоим крепостям на ней не стоять. Мне жаль для тебя даже той земли, на которой ты стоишь.

Зайнулла ногой подвинул мешок

— Забери это, русский.

Князь не спросил, что это. Он просто подвинул ногой мешок.

— Решай, как жить, Зайнулла. Решай. Не можешь сам — спроси своего прадеда. Клянусь честью, он заслуживает в миллион раз больше уважения, чем ты.

Чеченец ничего не ответил. Он повернулся — и пошел прочь. Его нукеры — пятясь, пошли за ним. Князь левой рукой взял мешок — и потащил за собой. Он уже знал, что там — головы тех, кто не вернулся с задания.

* * *

Хасуха — ждал его у окопов, бледный и с бегающими глазами. Видимо, страх уже поселился в нем. Не благодарность — страх. В том то и была трагедия…

— Осторожно… Ваше Высокопревосходительство…

Князь бросил мешок в окоп.

— Как дела, Хасуха? — спросил он — ты все еще читаешь Хаджи-мурата?

Хасуха не ответил. Только смотрел в глаза русскому — и в глазах была усталость и боль.

— У меня нет времени читать книги, русский… — наконец сказал он

— Это плохо. Потому что мы должны читать книги, Хасуха. Читать книги и разговаривать друг с другом. Только так мы поймем, что мы не враги друг другу. Нам не нужны ни эти горы, ни эти леса, ни это солнце. Оно нужно тому, кто толкнул вас на антиправительственный мятеж. Он уедет, он живет далеко за морями, и у него там своя власть. А мы останемся жить соседями, и у нас будут кровные счеты друг к другу.

Хасуха молчал

— Ведь он там есть, верно, Хасуха?

…

— Скажи тем, кто захочет слушать: надо дружить с ближними и воевать с дальними. Скажи это старикам — и послушай, что скажут они. И что скажет на это тот, кто сидит за вашими спинами. А теперь иди к своим, Хасуха. Бог с тобой…

* * *

Зайнулла вовсе не был так уверен в себе, как хотел это показать. Просто он не мог вести себя по-другому на глазах односельчан — а вот оставшись наедине с собой, он начал думать, и думы его были тяжкие. На этом, кстати, основан давно известный русским метод дознания. Ни в коем случае — нельзя допрашивать горца на глазах у других, ни в коем случае нельзя договариваться с ними на глазах у других: он умрет, но не отступит, потому что иначе он покроет себя позором в глазах односельчан. А вот если посадить горца в одиночку — то расколоть его гораздо проще — намного проще, чем на глазах. Скажет, все что надо. И даже будет просить, чтобы его пытали и били — чтобы остались следы, которые можно будет показать односельчанам, и сказать, естественно, что русские пытали его, но он ничего не сказал. В этом — был, конечно, заинтересован и офицер из армейского особого отдела или жандармерии…

Он понимал правоту русского. Он знал, когда врут люди — и знал, что русский не врет. Да чего там — из его села дядя Зайнулла, вокха стаг[62], бывал в Москве, работал там, говорил, что это очень и очень большой город, и ехать до него — несколько дней пути, а на паровозе быстрее. Сколько их — и сколько русистов? Какими бы они храбрыми и мужественными не были — один человек не может победить сто. Никак не может. Что толку с того, что они сотрут с лица земли гарнизон? У него уже стали шахидами треть отряда, и еще треть как минимум — станет шахидами во время ночного штурма. Его друг, дом которого был по соседству — теперь шахид. И можно этим сколько угодно гордится — но он шахид, и значит, что он не найдет себе жену, не будет детей. И так — корень за корнем — они подрубят дерево чеченского народа. И оно рухнет…

А русские… а чего — русским? Они просто приведут новых солдат — и те построят новый форт, и станут новым гарнизоном. У русских много солдат…

Вот такие вот думы — совсем не присущие тому, кому всего двадцать — одолевали чеченского парнишку, военного амира шатойского джамаата.

Зайнулла — поднял глаза — перед ним стоял Хасуха. Зайнулла встал, чтобы не сидеть перед таким чеченцем как он.

— Чего тебе?

— Русский — передал слова.

— И какие же?

— Вот они. Надо дружить с ближними и воевать с дальними. Вот что сказал русский.

— И что?

— Может, хватит — нести нашему народу беду?

Взбешенный Зайнулла — размахнулся, чтобы ударить, но Хасуха перехватил руку. И Зайнулла — по хватке понял вдруг, осознал с изумлением — что Хасуха ничуть не слабее его.

— Бьет рукой тот, кто не может ударить словом — сказал Хасуха — спасибо, что подтвердил правоту моих слов

Зайнулла вырвал руку

— Уходи. Такие как ты — здесь не нужны.

— Таких как я — половина села. И ты говоришь о единстве чеченского народа?

Хасуха повернулся — и пошел по тропинке, идущей в село. Зайнулла и не подумал выстрелить в него — за Хасуху будут мстить. Он стоял и смотрел ему в спину.

— Идем к англичанину — сказал он — Тагир, останься за главного…

* * *

Англичанин — сидел в блиндаже, который они выкопали. Хорош замаскированном — он сам их учил, как надо маскировать. На высокое дерево — он забросил антенну и сейчас работал на рации ключом, сверяясь с какой-то книжкой. Чеченцы — просто не знали, что такое коды.

Когда чеченцы вошли в блиндаж — он не обратил внимания на них. Закончил работу на рации — и только потом к ним повернулся. Его глаза были спокойными и ничего не выражали

— Маршалла ду шугъа — сказал он

— Где твой миллион солдат? — спросил Зайнулла, нехорошо щурясь — где твои самолеты? Когда они будут.

— Они в пути — сказал англичанин

— Не долго ли?

— Все в руках Аллаха.

Ответ был нормальным для этих мест — но Зайнуллу он не устраивал. Он понимал, что на кону — если самолетов и британских солдат не будет, он утратит навсегда свой намус и скорее всего, будет убит кровниками, тех, кого он толкнул на бойню, и которые погибли.

— Ты мужчина — сказал Зайнулла — и я мужчина. Ты сказал мне про миллион солдат — и я поверил тебе. Как мужчина мужчине. Не в традициях моего народа врать. И если миллиона солдат не будет, клянусь Аллахом, ты заплатишь жизнью за свою ложь…

Не ожидая ответа — он вышел из блиндажа, обратился к двум парням из своего личного джамаата….

— Иса, Рамазан останьтесь около блиндажа. Если англичанин что-то попросит — принесите ему это. Если он попробует сбежать — убейте его…

* * *

Все ждали ночного штурма, который наверняка должен был стать последним. Только никакого ночного штурма не состоялось. Нелегко — переиграть Империю

Молодой князь проверял позицию пулемета — когда услышал знакомые еще по воздухоплавательному звуки. И понял, что помощь — пришла и никакого боя до последнего — не будет…

— Летят! Летят! — вдруг закричал кто-то во весь голос в траншеях

Восьмерка штурмовиков, невиданных доселе, с короткими, широкими крыльями и раздвоенными хвостами — лениво разворачивалась в кристально чистом воздухе над горами. Разбившись на четверки — они атаковали цели: одна четверка пошла на лесной массив, другая — налетела на поселок. Помимо подвесок с минометными минами[63], которых было по восемь штук в каждой подвеске — вместо пушек у них были новейшие, только проходящие на тот момент войсковые испытания гранатометы — пулеметы Таубина. По одному в каждом крыле — они проходили испытания в Северокавказском военном округе, и выстреливали по гранате калибра 40,7 миллиметра в секунду, каждая граната, взрываясь, давала рой осколков, в котором не могло остаться ничего живого.

Улицы поселка — мгновенно покрылись кипящим ковром разрывов: гранатометы-пулеметы разрывались как гранаты, кося все вокруг, это было намного страшнее пулеметного огня, укрыться было негде. Затем — самолеты прошли над лесом, густо сбрасывая с держателей минометные мины. Половина из них — была осколочной, а половина — зажигательными, с белым фосфором. Когда они взрывались — место взрыва покрывал густой дым, а сам взрыв — был похож на разрыв фейерверка в небе по случаю дня Тезоименитства. Напоследок — самолеты пошли на третий заход, окатив лес из скорострельных пушек конструкции Фоккер-Леймбергера. И, наконец, исчезли…

В лесу — разгоралось пламя…

* * *

Зайнулла — остался жив лишь потому, что он шел от блиндажа, и его просто не было на месте, когда начался налет. Из леса — ничего не было видно, услышав визжащий звук, они попадали на землю, стараясь забиться за стволы упавших деревьев, и в промоины. Самолеты — атаковали лес, атаковали поселок, поливая его огнем — а они вжимались в землю, не смея пошевелиться, молили Аллаха. У них не было ни таких самолетов, ни таких бомб — и сделать они ничего не могли.

Самолеты атаковали долго, лес дрожал от разрывов. Где-то — со стоном рухнуло дерево, потом — потянуло жаром — пожар! Лесной пожар — самое страшное. Чеченцы любят ходить в лес, собирают орехи, черемшу. Люди — проклянут тех, из-за кого подожгли лес.

Какой-то самолет отклонился от курса — и нанес удар почти что по ним. Его визжащие от ярости пушки — выстреливали несколько снарядов в секунду, Зайнулла — чувствовал, как дрожала земля, а один раз — удар пришелся по стволу дерева, а которым он укрылся. Ствол — подбросило от разрыва — но подгнившее дерево приняло удар на себя. Зайнулла пересохшим ртом пытался читать молитвы — но сбивался, и потом — просто твердил. Аллаху Акбар. Аллаху Акбар. Аллаху Акбар.

Аллаху Акбар…

Наконец, самолеты исчезли — они не могли долго находиться в воздухе, они прилетали, делали свое дело и улетали. Лес был разгромлен, все было в дыму, молодой орешник в нескольких местах срезан, как громадным ножом, на земле — небольшие воронки от разрывов снарядов. Мины упали дальше — и там тебе разгорался пожар…

И идти туда — смысла не было никакого…

Зайнуллу медленно поднялся с земли, огляделся — он был бесстрашен, этот сын неприветливых чеченских ущелий — но тут, он мог поклясться, что со спины — за ним кто-то наблюдает. Кто-то, чей взгляд нахмурен и суров.

— Все целы…

Кто-то поднимался. Кто-то не мог. Кто-то вскрикивал: О, Аллах! О, Аллах! — визгливо и страшно, и это било по нервам…

Зайнулла пошел на крики…

Два брата — Рахман и Мансур — были близнецами и им — было по восемнадцать лет. Точнее — это Мансуру было восемнадцать лет, а Рахману уже нисколько не было. Они не нашли ни ложбинки, ни промоинки, ни ствола дерева — и были вынуждены просто залечь на земле. Пушечный снаряд — разорвался между ними, и Рахмана разорвало пополам, а Мансуру оторвало ногу и разорвало живот. И теперь он катался по земле рядом с разорванным братом, зажимая обрубок ноги и не замечая, что катается на собственных кишках. Чеченцы молча смотрели.

Зайнулла — посмотрел на тех, кого он вел — и кто не смел теперь поднять глаза. Затем — достал пистолет, прицелился, отвернулся — и выстрелил. Пистолет глухо грохнул — и Мансур прекратил кричать, отправившись к Аллаху.

— Кто еще? — спросил он

— Еще Умар… — сказал кто-то.

Зайнулла посмотрел вперед — там разгоралось пламя, ветер — нес его в их сторону, все уже заволакивало дымом.

— Идем к блиндажу — решил он

* * *

До блиндажа — дым пока не доставал, просто пахло дымом. А может, пахло дымом от них от самих. Зайнулла заметил, что у блиндажа нет ни Исы ни Рамазана и подал сигнал опасности. Чеченцы моментально рассыпались по знакомому лесу, взяв на прицел все возможные направления стрельбы. Все-таки англичанин — немало чему их научил.

— Иса! Рамазан! — позвал Зайнулла, спрятавшись за деревом, чтобы не выстрелили на звук — хьо мичахъ ву?

Лес — не отвечал. Зайнулла пошел вперед, держа пистолет наготове. Прочитал следы, осторожно пошел в блиндаж.

В блиндаже — полный разгром, части снаряжения нет, винтовки, которая висела на стене — нет, рация — искорежена и порублена топором. Иса и Рамазан — лежали рядом друг с другом на нарах — и из-под них на пол натекло уже достаточно крови. Она сливалась под нарами в одну большую багровую лужу на полу — и в ней застряла, безуспешно пытаясь высвободиться, муха…

Зайнулла сел на пол и, обратив лицо вверх, глухо как волк завыл.

В блиндаж — входили другие воины Аллаха. Один из них — осторожно прошел мимо амира, сунулся к телам — их надо было вынести, чтобы похоронить до заката. Он пошевелил одно тело, попытался тащить. С глухим стуком — на пол упали две зажатые между телами осколочные гранаты…

Аллах Акбар.

* * *

Молодой князь Шаховской много не знал. Уезжая в положенный курсантам отпуск, свой первый курсантский отпуск — он не знал о том, что в Австро-Венгрии вот-вот полыхнет война. Что Киевский военный округ приведет в состояние повышенной боеготовности, что отменены все отпуска для личного состава, а офицерам предписано вернуться к местам службы. Не знал он и о том, что японская военщина — именно в этот день устроит провокацию на границе Желтороссии, которая вполне могла привести к третьей войне между Японией и Россией, а потом — между Японией, Англией, Австро-Венгрией — и Россией с Германией. К новой мировой войне. Он не знал, что британские авианосцы вышли из Гибралтара, имея на борту секретный пакет с приказом на прорыв в Черное море.

Но ничего не случилось.

Император Австро-Венгрии не выдержал и сдался. Русский монарх предложил неплохое, в общем то для Австро-Венгрии решение — забрать всех сербов, какие только пожелают уехать. Всех, сколько бы их ни было — а землю оставить себе. Неплохое предложение — особенно если учесть, что альтернативой, скорее всего, была бы бомбежка Вены в первый же день войны. Император подумал — и решил, что лучшего предложения он не получит…

Война Японии и Росси так и осталась локальным конфликтом, локализованным одним участком границы, и не перешла в полномасштабное столкновение. В этой войне японская техника показала себя не лучшим образом, равно как и хваленый самурайский дух. У Японии — даже нормальных легированных сталей не было — просто потому, что не было сырья под них. Японский генеральный штаб получил необходимую практику, как впрочем, и русский, японцы решили, что чем претендовать на холодную и опасную Сибирь, следует посмотреть, что бесхозного есть южнее, где тепло и нет русских. И нашли… громадный Индокитай, колония, после падения Франции фактически оставшаяся без присмотра. С этих дней — несмотря на воинственную риторику, взор японского дракона — был устремлен на юг и только на юг…

А Англия… а Англия так ничего и не сделала. Чеченцы остались без поддержки и, конечно же, проиграли свою безнадежную войну. Мало кто знает, что именно в эти дни — секретный комитет ученых Британии выпустил доклад, основанный на данных британской разведки, полученных в Германии. Они говорили о том, что немцы создают некое сверхоружие, основанное на делении атомного ядра, и это оружие — может быть чрезвычайно мощным. Настолько мощным — что одна бомба крупного калибра может стереть с лица земли целый город.

Британцы решили, что с войной можно и потерпеть — до тех пор, пока у них будет оружие, которого конечно не будет у дикой и варварской России. Судьба союзников — что в Вене, что в Токио, что в Шатое — их не интересовала…

А отец молодого князя Шаховского, полковник Шаховской все же выздоровел. Не дал себе умереть. Видимо, не все он в этой жизни сделал…

* * *

— А что было потом? — спросил Багыш

— Потом… Потом… ничего особенного. На следующий год отца перевели в Грозный, а потом — предложили место в Академии Генерального штаба. Династия сменилась, получилось так, что один из бывших сослуживцев papa — стал придворным генералом Его Величества, Михаила Александровича. Он и рассказал про papa Его Величеству и тот повелел разобраться в ситуации. Отца вернули в Варшаву, уже начальником гарнизона. А я… сначала хотел в воздушную пехоту, но не прошел комиссию. Придирались — жуть. Зато прошел в летное, закончил, стал истребителем, потом пересел на штурмовик. Потом, как видишь, приземлился…

— Так ты горец… — сказал Багыш

— Ну, какой из меня горец, друг… Я русский.

— Ты горец — убежденно повторил Багыш — тот, кто вырос в горах, тот горец, какая бы кровь не текла в его жилах. Мы, горцы ближе к небу. А значит — и ближе к Аллаху. Нам чужда несправедливость…

— Несправедливости много в этом мире — заметил князь

— Да. Но мужчина и воин — должен с ней бороться — Багыш помолчал и добавил — ты хороший человек, русский. Мои люди заметили это, когда ходили с тобой в горы. Если я скажу им, что ты вырос в горах — они признают в тебе брата. И никогда не бросят тебя, даже если это будет угрожать их жизни. Даже если ты будешь убит — они принесут твое тело, чтобы похоронить.

— Рахмат… — сказал князь, приложив ладонь к сердце — особенно за последнее

— За это не благодарят — сурово сказал Багыш — в горах опасно. И нельзя допускать к себе таких, кому не доверяешь. Теперь ты — один из нас.

Князь кивнул

Пошли-ка спать, брат. Завтра трудный день, а следующей ночью — у нас высадка. Пошли-ка спать…

Горный район, княжество Яффа

02 мая 1949 года.

Их высадили в тридцати километрах от берега на горном склоне, решив отработать первую же, отмеченную как «достоверная» информацию — информацию о передвижениях групп людей, полученную в результате расшифровки снимков с морского разведчика — корректировщика с авианосца, чьей основной миссией было оценить эффективность бомбометания по предполагаемым позициям бандитов. Работать решили «по-горячему» ничего не запрашивая. С наступлением темноты три вертолета: один разведывательный, и два боевых — ушли в сторону побережья. А высаживались — на горном склоне при последних лучах светам — почти сразу после этого, быстро и окончательно, как это здесь и бывает — рухнула темнота.

План был простой. Провести разведывательный поиск в течение трех суток. Если за трое суток они ничего не найдут — вертолеты снимают их и доставляют обратно, на импровизированный вертолетоносец. Если найдут — стратегический бомбардировщик, позывной Ястреб — нанесет удар. Он должен был кружить над ними каждую ночь, с утра и до утра. Днем — они должны были скрываться и ни в коем случае не попасть на глаза возвращающихся пилотов палубной штурмовой авиации — у них мог оставаться боекомплект.

И вот, примерно в два часа ночи по местному — они набрели на пастуха.

У пастуха не было собаки — если бы была, она бы уже подняла шум. Да и никакая собака не справится с леопардом — а леопарды здесь водились. Пастух поступил просто — скот свой он загнал в пещеру, которую со всех сторон окружали кусты терновника и еще какие-то, жесткие и колючие — а сам спал (возможно, и не спал) сидя у костра. Пройти мимо него было невозможно…

И у старика была длинная винтовка. Старая, судя по виду — то ли Браун Бесс, то ли берданка, которые тут продавали, когда разгружали военные склады за бесценок. Но винтовка есть винтовка — берданка кладет насмерть…

Хоть князь и не был профессиональным разведчиком, он знал правило: все мирное население, оказавшееся случайными свидетелями разведывательных действий — подлежит уничтожению. Это не жестоко — когда на одной чаще весов победа твоей страны, когда идет мировая война, когда на полях сражений каждый день гибнут тысячи, а то и десятки тысяч — жизнь одного, двух, трех человек не стоит ничего. Тем более что метеорологи, разведчики ВВС, которых должны были забрасывать в тыл противника, знали, что стоит им попасться — и в лучшем случае жизнь их закончится у ближайшей стенки. Тех, кто наводит на цели эскадры стратегических бомбардировщиков — не жалуют. Вот только сейчас — была не мировая война. И перед ними — были не заводы Виккерса. И Российская Империя — подписала вассальный договор с этим государством, гарантируя его защиту.

И потому князь — решительно положил руку на плечо разведчика, уже зажавшего зубами десантный нож и отрицательно покачал головой.

Нет. Нельзя.

Он знал, что то что он сейчас делает — опасно для него самого, в его разведгруппе не самые цивилизованные подданные Его Величества, и тому, кто не может пролить кровь своего врага — не стоит ждать у них уважения. Зато при случае — можно ждать девятиграммового шукрана в спину — слабаку в их рядах не место.

Но он был дворянином. И как и любой дворянин — он был посланником Его Величества, и его касалось все, что происходило рядом с ним. Это простолюдин может сказать — меня это не касается. Дворянина касается все, и действовать от имени монарха, наводя порядок — не право, а его святая обязанность.

Князь подтянул повыше платок, закрывающий лицо. Киргиз, лежавший рядом, понял, разбойно улыбнувшись, сделал то же самое. Князь многозначительно показал на собственный карман — и киргиз, со своим сородичем на подстраховке — скользнул вперед.

Тонкое лассо — мгновенно сковало руки старика, он вскочил — но второй киргиз прыгнул, прижал его к земле. Набросил на голову грязный, душный мешок. На то, чтобы убрать препятствие с дороги — ушло меньше минуты…

Князь встал в полный рост и пошел к связанному старику. Жестом показал остальным — не вмешиваться. Все было отработано на полигоне в Туркестане — как мера против расшифровки.

— Развяжите его — сказал князь на арабском

Киргизы — арабский понимали плохо, как и местные диалекты, но они заранее отработали несколько жестов, означающих те или иные действия — ЖСС, жестово-символьная связь, только не уставными знаками. Но сейчас — старик ничего не видел, и князь показал киргизам, что надо снять мешок с головы старика.

Киргиз сорвал мешок. Второй — толкнул старика, и тот, перепуганный до предела, подумавший, что на него напали шайтаны — припал к земле, кланяясь явно важному господину. Он был не из его народа… но старик понимал, что это очень важный господин. Только у важных господ бывает такая хорошая обувь…

— Зауби, эфенди… — пролепетал он

Князь нахмурился, ударил старика ногой

— Разве ты не знаешь, как положено, приветствовать друг друга в исламе, ишачье отродье? Воистину ты — из тех, кто потерпит убыток!

Перепуганный старик понял, что этот господин, явно имеющий в жилах кровь англизи — из Адена. В Адене много таких — англизи были в Адене давно, и немало женщин — понесли от них. Но в то же время он — араб, и что хуже того — исламский экстремист. Таких было много как раз в Адене — традиционная, кланово-племенная структура страны отвергала полукровок, с кровью завоевателей в жилах. И только ислам говорил, что нет разницы между тем, кто имеет в жилах чистую кровь этих мест, или кровь англизи, значение имеет лишь то, насколько ревностно они верят в Аллаха, Великого и Хвалимого. А если же кто начнет говорить: «Я из такого то рода, и потому я лучше» — шариат говорил, что такой должен схватиться зубами за то место, откуда он вышел, то есть за член своего отца[64]. Именно такие люди — и составляли костяк банд, рыскавшей по многострадальной земле южной оконечности аравийского полуострова подобно голодным леопардам и волкам. Старик понял, что неверный ответ или если он просто разозлит незнакомца — будет стоить ему жизни.

— Ва алейкум ас салам, эфенди… Воистину, старый Самир просто забыл, как положено приветствовать людей, но пусть меня простит в этом Аллах, ибо я очень стар и у меня часто мутится в голове…

— Воистину, ты слаб верой, ибо положено приветствовать друг друга словами: «ва ассалам алейкум, ва рахматулла, ва баракатуху», и тот, кто будет придумывать всякие бида’а, или говорить, что это неправильно — Аллах покарает его нашими руками. Что ты тут делаешь, несчастный?

— О господин, я всего лишь пасу овец, да будет Аллах свидетелем моим словам…

— Пасешь овец? И много ли у тебя овец?

— Почти сотня, благородный господин.

— Это немало. И сколько закята ты платишь?

Можно было бы соврать. Но старик тоже верил в Аллаха, хотя и не так как эти… бешеные, забывшие заветы своих предков и попирающие их, называющие их бида’а, проливающие обильно кровь. И он верил, что Аллах воздаст за ложь.

— О, господин, Самир не платит закят, ибо беден

Князь снова ударил старика ногой, не сильно, но чувствительно

— Как ты смеешь мне врать, верблюжья блевотина!? Ты же сам сказал, что у тебя есть здесь сто овец!

— О, благородный господин, но это не мои овцы! — взмолился старик

— Ты говоришь мне правду? Смотри, если соврешь!

— О благородный господин! Посмотрите на мои ноги! Они никогда не знали обуви, тем более такой хорошей, как носит благородный господин. Разве могут у богатого человека быть такие ноги?!

— Что ты мне суешь под нос свои палки!

Князь сменил гнев на милость

— Как звать твоего господина, которому принадлежат эти животные?

— Это Джемаль-Ага, очень сильный и могущественный человек в наших краях, благородный господин.

— Мне плевать на твоего Джемаля-агу, да и ты — снова впадаешь в грех маловерия, да еще и придаешь Аллаху сотоварища! Разве ты не знаешь — правоверный должен бояться одного лишь Аллаха, а не ставить рядом с ним какого-то там богача! Воистину — Аллах видит все, и справедливо наказывает вас мучительными наказаниями за маловерие…

— О, благородный господин, но в наших краях не прожить, если не работать, а вся работа у нас — только у Джемаля-аги

— Уповать надо единственно лишь на Аллаха — сказал князь, но все же смягчился — скажи мне, старик, а Джемаль — ага верующий человек? Усерден ли он в вере?

— О, да… — старик знал, что в чем— в чем, а в усердии в вере, Джемаля-агу обвинить как раз невозможно, но все равно врал, опасаясь, что плохие слова дойдут до Джемаля — аги и тогда будет очень и очень плохо — Джемаль — ага верующий человек, и в наших краях нет человека, усерднее в намазе…

— Какой же ты идиот — сказал князь, но на сей раз не ударил старика ногой — разве я спрашивал тебя про намазы? На намазах усердствуют как раз лицемеры, мунафики — думая, что своими лицемерными словами во время намаза они вымостят себе дорогу в рай. Но они не делают ничего для уммы и религии Аллаха, они не выходят на джихад и не делают джихада своим имуществом, раз уж по какой то причине они не могут выйти. И Аллах отвернется и плюнет, услышав из их уст слова ташаххуда[65], ибо молитва их лицемерна и сами они лицемеры. Скажи старик — было ли хоть раз, чтобы Джемаль-ага в священный праздник Рамадан подал вам милостыню, как благое деяние, полностью соответствующее шариату.

— Нет, этого не было — не решился врать старик — но Джемаль-ага много жертвует на умму и построил мечеть за свои деньги.

— О, Аллах, покарай лицемеров. Горе, горе всем нам, если лицемеры будут продолжать извращать ислам и вместо джихада — будут строить мечети, в которых будут служить такие же лицемеры, как они сами. Воистину, Аллах покарает нас огнем за это!

Князь Шаховской и сам удивлялся, как складно у него получалось — хотя может, и не совсем складно, просто в здешних местах не было исламских университетов, и местные не вели богословских споров, им надо было выживать в суровых условиях гор, и на Аллаха оставалось совсем мало времени. Так что — разоблачить его как самозванца тут было просто некому — это не мечеть, и не мадафа.

— Мы сделаем так, старик — сказал князь — поскольку неверные топчут своими грязными ногами священную землю Мекки и Медины, нашу многострадальную землю, по которой ступала нога Пророка Мухаммеда, Саляху Алейхи Уассалям, джихад является фард айн, то есть обязательным и индивидуальной обязанностью каждого правоверного мусульманина. А тот, кто не может выйти на пути Аллаха по старости, болезни или иным причинам — должен делать джихад имуществом. Поэтому, мы заберем из твоего стада двух жирных баранов. А Аллах — вознаградит сторицей и тебя, и хозяина этих баранов за богоугодное дело. Ты же, вернувшись в свое селение, донеси до своих соплеменников весть о Джихаде, о Часе и об огне, который ждет каждого, кто проявит себя лицемером и трусом в столь тяжкое время испытаний, что послал нам Аллах. Скажи им, что мы ведем джихад против неверных, против кяфиров ради того, чтобы сделать здесь Халифат и установить на нашей многострадальной земле Шариат Аллаха. Пусть те, кто хочет выйти на пути Аллаха — найдут себе хорошее оружие и ждут вести, оставаясь в своем селении — весть обязательно придет. А тот, кто не может выйти на пути Аллаха, пусть делает джихад имуществом, пусть соберет съестное и сколько может денег и ждет нас. Скажи, что сколько бы кто не израсходовал на пути Аллаха — в день Суда им будет возмещено в семьдесят раз больше[66]. Если же кто не хочет выходить на пути Аллаха, и не хочет делать джихад имуществом — скажи таким, что они тем самым выходят из Ислама, и что Аллах покарает их нашими руками.

— Я все передам, благородный господин — угодливо сказал старик, поняв, что его не убьют.

— Скажи так же и то, что нет на земле власти кроме той, которая от Аллаха, и которая судит по законам шариата, кто же подчиняется другой — тот подчиняется тъагуту и выходи из ислама и претерпит за то мучительное наказание. Того, кто подчинится сатанинской власти — того так же ждет наказание от Аллаха нашими руками. Передай все в точности.

— Я все передам, благородный господин — сказал старик — может быть, благородный господин скажет свое имя, чтобы я мог передать все в точности.

Князь несколькими словами на языке, который старик никак не мог понять — фарси — приказал киргизам забрать двух баранов. Над своим новым именем — думал он недолго…

— Мое имя Аль-Бакр[67], старик. Произноси его как можно чаще, чтобы все знали его — и да спасет тебя Аллах от заблуждений…

* * *

Опытные скотоводы киргизы — быстро выбрали двух баранов пожирнее, тут же их скрутили, связали и подвесили к своему грузу, на спины. Бараны были не сказать, что сильно жирные — в здешних горах не зажиреешь. Старику оставили жизнь и винтовку, и когда они удалялись — никто и не думал, ч о старик кому то из них выстрелит в спину.

Князь удалялся спокойно — он знал, что старик и не подумает бежать за ним, следить — наверное, он сейчас возносит благодарственную молитву Аллаху, что остался в живых. Знал он и то, что будет дальше — вернувшись в свое селение, старик расскажет, что произошло. Моментально пойдет слух — старого, беззащитного человека в горах ограбили, несколько раз пнули, отнеслись безо всякого уважения. Все это — серьезные преступления по меркам местного обычного права, которое к шариату имело самое отдаленное отношение. И все это — сделала ваххабитская банда, в которой не местные, а неизвестно, кто. Слухи будут распространяться, ширится, рано или поздно дойдут до базара. И ваххабитов здесь, настоящих ваххабитов — встретит совершенно не радостный прием.

Местный феодал, которого ограбили — либо соберет своих родственников и начнет рыскать по горам, либо пойдет и пожалуется местному кади, судье. А кади — уже к тому времени узнает, что эти люди еще и оскорбили и имама и его, обозвав мунафиками. Рано или поздно это дело дойдет до настоящих ваххабитов, и они начнут разбираться, кто это сделал. Начнутся проверки в бандах, недоверие будет разъедать движение как ржа. Кто-то может отколоться, превратившись в обычных бандитов, кто-то выдаст себя.

И попадает под удар.

Ну и напоследок — у них есть два барана, а это значит, что они — с мясом. Если удастся развести костер — то часть мяса они зажарят на костре и съедят, часть — завялят на солнце, отбив еще и камнями, как это делают пастухи. Вместо трупа старика, который не был ни в чем виноват — они нашли себе пропитание, да еще и сильно подгадили ваххабитам.

Князь в темноте улыбался…

* * *

Утром — они нашли место, где можно было залечь на дневку. Баранину как смогли приготовили и съели — на высоте, при больших нагрузках мясо — лучшая еда, чтобы утолить голод. Несмотря на то, что точка, местоположение боевиков, пещера были где-то рядом — передвигаться днем они не рискнули. Тем более, что рядом была автомобильная дорога, спалиться — проще простого…

В темноте — они снова выступили в поход. И шли, пока проводник — не залег, подав сигнал опасности…

Князь и Багыш — подползли к нему. Багыш сказал несколько слов, проводник ответил.

— Что?

— Там

Князь посмотрел в указанном направлении — но ничего не увидел

— Не вижу

— Свет. Там что-то есть.

Он вгляделся повторно.

— Не вижу.

— Там что-то есть…

* * *

Первым делом — они оборудовали гнездо. Оборудовали, конечно — это громко сказано: главное, что гнездо должно быть. Долгий опыт войны казаков и русской армии привел к следующей тактике: при налете группа делится на две части, причем в одной из них — обязательно должен быть пулемет. Она занимает или оборудует опорную точку: группа валунов, дом для гостей, который обычно бывает на отшибе от селения, и в котором толстые стены. Ударная группа идет вперед и делает дело — после чего, начинает отступать в сторону гнезда вне зависимости от того, сделано дело или нет. Арабы — горячие воины, они никогда не думают о том, что отступление — может быть и ложным, они всегда начинают преследование неприятеля всеми или почти всеми силами, часто конными. И напарываются на сокрушительный огонь с заранее подготовленных позиций. Ничего необычного, просто хорошее знание шариата. Среди людей лучший тот, кто, едва услышав клич /к битве/ или пронзительный крик /человека, встретившего врага — вскакивает на коня и стремглав мчится туда, готовый к битве. Так удалось зачистить немало поселений — куда проще, чем зачищать дом за домом — пока боевики не раскрыли тактику. Но здесь — почитатели Аллаха непуганые, возможно и не знают…

Багыш — остался с группой прикрытия. Князь пошел с ударной группой — он должен был «зафиксировать результат» — по которому будет оцениваться деятельность их подразделения. Несмотря на то, что из всех лазутчиков он был самым неопытным — он держался впереди, рискуя первым же словить пулеметную очередь, если «нарвутся».

Несмотря на внешнюю неказистость — горный склон оказался непроходимым. По крайней мере — не ночью, и не тогда, когда впереди — возможно, вооруженные боевики. Пошли в обход. Где-то там, за спиной — была проезжая дорога и водители, сбившись в кучу на привале как овцы у того старика — ужинали, горланили песни, не забыв, впрочем, о постах охраны. Там был двадцатый век, где силы — лошадиные, но пахнет не навозом, а тяжелым, вонючим выхлопом дизеля. А здесь — век девятнадцатый, то и восемнадцатый, где из современного — только винтовки, да армейские фляжки, которые горцы очень полюбили.

Перебрались через что-то, напоминающее русло высохшей речки. Поднялись на склон, прикрывая друг друга и прячась за валунами. Дальше — шел довольно пологий, идущий вверх склон. И тут — было уже видно, не просто свечение — а танцующие блики, обозначающие пламя костра. И голоса — негромкие, почти неслышные.

Они залегли и поползли. Передвигаться иначе — было уже нельзя, на каждом — было грязное, верблюжье одеяло, служащее лучшей маскировкой в здешних диких местах…

Голоса были ближе. Там было что-то вроде прохода…

Рискнуть? В проходе — а он шириной всего несколько метров — может быть даже пулемет.

Они вползли внутрь. Пламя было уже совсем рядом, мягкий, танцующий свет костра, ярко-красный, от которого надо беречь глаза.

А вот и они… И даже стражник есть — правда, сидит спиной не к костру, а к проходу, и, кажется, обдолбался. Есть и маскировочная сеть — она завешивает узкое ущелье, и сверху — ничего не видно. Сеть армейская.

Присевшие у костра муртазаки… а может и племенное ополчение, или ваххабиты, хрен тут поймет, для поднятия боевого духа пели местную боевую песню — замаль. Пели высокими, почти женскими голосами, заунывно и протяжно, было видно, что начали они петь давно и закончат нескоро. В качестве музыкального инструмента, они использовали местный барабан «танака» — британская банка из-под керосина, объемом литров пять, играли на ней как на африканском там-таме, выбивая ритм ладонями. Единственный часовой, которого они видели — сидел спиной к ним и лицом к огню — чтобы только проморгаться, потребуется секунд двадцать…

Лежавший рядом киргиз поймал его руку, написал пальцем на ладони — 15. Князь в ответ показал большой палец — да, согласен.

Пятнадцать. Две палатки — примерно соответствует. Совсем оборзели — ни охранения, ничего. А говорят — казаки контролируют ситуацию. Хотя какой нахрен контроль ситуации — тут самая, можно сказать граница.

Или это просто племя?

Да какое нахрен племя — вон пулемет. С каких пор у племен — пулеметы?

Киргиз снова привлек к себе внимание, когда князь посмотрел на него — он провел ладонью по горлу — жест понятный без слов. Князь кивнул, показав сначала на сидящего спиной к ним и манкирующего обязанностями часового, потом на себя. Намек понятен — этого убираю я, в горах Туркестана они научились общаться без слов. Киргиз кивнул и показал вниз, на костер — я займусь этими. Князь прикрыл ладонью рот — делай тихо, без шума.

Киргиз кивнул и показал на пальцах что-то в темноту.

Князь осторожно, чтобы не звякнуло — подтащил к себе пистолет — пулемет. Убивать врага на скорости в пятьсот километров в час, сбрасывая бомбы легко — ты просто его не видишь. Гораздо сложнее — выстрелить в спину ничего не подозревающему человеку. Пусть даже это и враг. Пусть даже любой, кто здесь жил какое-то время знает, что эти полудикие племена делают с русскими, стоит только кому-то попасться.

Самонадеянный страж — видимо, почувствовал спиной чужой взгляд, пошевелился, начал поворачиваться. Это решило все — князь прицелился и резко, совсем не так, как учили, нажал на спуск. Оружие задергалось, залязгало в руках, пули рванули серую ткань на спине кочевника и тот стал заваливаться вперед и вправо. Рядом — одной длинной очередью выпустил все тридцать два патрона киргиз — следопыт.

Племенные — нападения совсем не ожидали: так и полегли под градом пуль сразу с двух сторон. Вышедшие на позицию слева остальные кыргызы — разрядили в цель свои Парабеллумы, стреляя так, как их учили в такой ситуации — до тех пор, пока есть чем стрелять. Племенные — попадали, кто в костер, кто рядом, из палатки — метнулась в темноту едва заметна серая тень. Оглушительно после тихой стрельбы, хлестко стукнула одиночным винтовка…

— Есть.

— Есть…

Оба они, не сговариваясь, начали менять магазины. Сменили — лучше иметь полный магазин, чем полупустой…

— Ну?

Прикрывая друг друга, они пошли вперед. Киргизы — стремительно перегруппировывались в темноте, чтобы отразить возможную атаку. Как и было уговорено для таки случаев — половина группы даже не смотрела на костер, чтобы не потерять ночное зрение…

У костра — было обычное зрелище быстрой и бесславной бойни. Кровь, кишки, паленое мясо, запах горелых волос, от которого мутило. Киргиз — следопыт — решил затоптать костер, но князь — отрицательно покачал головой — не надо. Киргиз кивнул и поднял стоящий у костра как пес на задних лапах пулемет Брен с длинным изогнутым рогом.

— Услышали? — спросил князь отвернувшись.

— Тут кругом палят — шепотом ответил следопыт

Оно и верно…

Князь зажмурил до боли глаза… он смотрел на костер, и от того сейчас, когда он смотрел в темноту — то не видел ничего кроме темноты. Но надо было проверить палатки, и он, немного проморгавшись, шагнул к первой из них. Вскинул оружие, прострочил короткой очередью первую, потом вторую.

Сунулся в первую — там не было ничего, кроме какого-то мешка… местные привыкли спать на земле, им спальников и плащ-палаток не надо. Сунулся в мешок… и замер, цепенея от ужаса. Подтверждая догадку, распорол бок — так и есть. Брикеты взрывчатки, похожие на бруски хозяйственного мыла. Какая-то детонирует от пуль, какая-то нет. Был шанс это выяснить, если бы сдетонировала — все на Луну бы уже отправились…

Вот так вот… стрелять то. Если в чем-то не уверен — пошли туда пулю. Это так они учились в Туркестане. А на деле то — совсем не так выходит. Век живи — век учись…

Немного придя в себя — князь вытащил мешок наружу, сам сунулся во вторую палатку. Там тоже ничего нет — только распаханный ножом бок, да в раскрытом рюкзаке — пробитая пулей рация армейского образца. Князь поднял гарнитуру, приложил к уху — тишина. Разбил.

Вытащил и рацию на свет огня. Двое кыргызов — притащили и бросили застреленного снайпером беглеца. Князь присел на корточки, вгляделся. Местный, явно не англичанин. Только вот на рации умеет работать — вон, на пальцах следы чернильного карандаша. Местные на рации работать не умеют, для них это «от шайтана».

Пошарил в карманах. В одном — нашел карандаш, записную книжку, исписанную наполовину и использованный наполовину шифроблокнот. Отрывные страницы с одноразовыми шифрами на каждом. Примитивно, но довольно надежно. Последнее донесение — он уничтожить не успел.

— Эфенди…

Еще один кыргыз — поднес что-то вроде сумки: при обучении их учили обращать внимание на любые бумаги, какие они найдут, вне зависимости от того, что написано. Князь открыл сумку, мельком посмотрел. Самодельные карты, обозначения многие вручную и явно военные. Настоящий клад.

Князь показал нашедшему кыргызу большой палец, спрятал блокнот с шифрами и сумку с картами в свой рюкзак. Бросил в догорающий костер разбитую рацию, предварительно отрезав с нее гарнитуру — чтобы с гарантией не починили. Показал на пулемет и на мешок со взрывчаткой

— Это с собой и уходим. Остальные пусть идут за нами…

* * *

Далеко они не ушли. Поднимаясь вверх — оны вышли на тропу, услышали голоса.

В два автомата — срезали несколько человек, продвигавшихся по тропе к лагерю. Кто-то, покатившись по склону, во весь голос заорал, протяжно и жутко.

— Аллаху Акбар!!! — заорали впереди.

— Маяк! Маяк!

Толкнув растерявшегося — несмотря на все тренировки — офицера ВВС, князь сам стал активировать маяк, укрепив его на тропе, за камнем.

Разом — загремели винтовки и автоматы, им — раскатисто ответил БРЭН. Пулемет — в горах был серьезным козырем при любом раскладе.

Маяк — мигнув зеленой лампой, встал на боевой взвод.

— Отходим! Отходим!

Кыргызы — увлекшись боем, не хотели отходить. Сверху — там оказалось селение — на помощь боевикам поспешили новые силы. Пули — с визгом рикошетировали от камней.

— Отходим! — Шаховской буквально выдернул пулемет из рук азартно поливавшего склон киргиза — уходи отсюда!

Киргиз понял. Побежал вниз, к лагерю.

Шаховской — добил то, что было в магазине пулемета, бросил его. Одну за другой кинул вверх две гранаты, не сильно заботясь о том, где они разорвутся. Побежал вниз, оттуда — уже вели огонь объединенные силы. Еще он понял, почему солдаты так не любят отступать — бежать, слышать свист пуль, но не видеть их — намного тягостнее, чем наступать, смотря врагу прямо в лицо.

Каким то шестым чувством он понял: следующая — будет его. Упал — пулеметная очередь прошла выше.

— Аллаху Акбар!

Перекатился стреляя. За спиной — глухо загрохотали взрывы, огонь прекратился…

Это были гранаты. Те самые, которые они модифицировали, поставив запал, который взрывал гранату не через четыре секунды — а через минуту или две. Это они сделали специально, на случай отступления — роняешь гранату, бежишь — и противник, идущий за тобой, нарывается на импровизированное минное поле.

Кто-то дернул его за ногу — Багыш?

— Цел?!

На грани восприятия, сквозь свист пуль — послышался тоненький, становящийся все громче свист.

— Ложись!

Управляемая бомба — легла точно по цели. Их накрыло ударной волной, полетели камни. Воздух был густой и плотный, как кисель, даже в темноте — было плохо видно из-за поднятой взрывом пыли. Было тяжело дышать.

Бандиты — прекратили огонь, часть из них — накрыло взрывом, часть — были в шоке и не стреляли. Никто не ожидал такой развязки.

Князь пришел в себя первым. В конце концов — он был бывшим пилотом стратегического бомбардировщика, сам не раз сбрасывал бомбы и знал, что это такое. На курсах подготовки — их привозили на полигон во время учебного бомбометания — с тем, чтобы они могли почувствовать всю разрушительную мощь оружия, которое было им доверено. Конечно, они наблюдали с безопасного расстояния.

Багыш лежал на земле, схватившись руками за голову — он был офицером, но такое было для него слишком.

— Подъем и уходим! Собирай своих людей!

Багыш в оглушительной, установившейся после взрыва тишине — последовал за ним.

* * *

Преследовать их никто не преследовал. На рассвете — два вертолета забрали их с горного склона, чтобы доставить на корабль…

* * *

Это была первая боевая операция в горах Дофара — но далеко не последняя. Со временем — вертолетные рейды стали все опаснее, а боевой опыт группы — все больше. Группу больше не забирали после акций и не доставляли на корабль — они перешли на нелегальное положение, став одной из банд, которых в горах Дофара полно.

Аравийский полуостров. Неконтролируемая горная территория. Где-то на границе между Оманом и Наджраном

02 мая 1949 г.

Дождь прошел весь следующий день и еще половину дня. Все дороги — а здесь там, где нет гор, есть песок и глина, скверное сочетание — развезло, в горах, в самых разных местах — свирепствовали горные потоки, неся за собой валуны с человеческий рост, вырванные кустарники, с огромным трудом нанесенную наверх землю с террас, трупы животных, а иногда и людей. Река вышла из берегов, бесновалась можно сказать у самого порога. Герб Финли перенес рацию на второй этаж, и они несколько дней не проводили полноценных сеансов связи, ограничиваясь коротким условным подтверждением, что все в порядке. Слава Господу, еды было вполне даже достаточно…

Через день после превращения дождя — вода начала потихоньку спадать, а еще через день — выглянуло солнце и вода начала спадать еще сильнее. На третий день — они вышли на улицу, и обнаружили неподалеку от своего ограждения раздувшийся до предела труп подростка лет двенадцати — тринадцати, одетого в одежду горцев. Его принесло водой и от чего он погиб — понять было невозможно. Сэр Роберт предлагал его отдать местным — но Финли только хмыкнул, и сказал, что если так сделать, местные просто бросят его в реку: отношения между местными и горцами не отличались теплотой, одни были замешаны в грабежах и налетах, вторые обирали первых как могли и хотели. Потому — они полдня копали в мерзкой, хлюпающей земле некое подобие могилы, а потом положили туда труп, обернув его чистой мешковиной, и Герб Финли прочитал Фатиху[68]. Местные видели это и не вмешивались — но делали свои выводы. Уважение — здесь оно зовется «намус» завоевывается долго, десятками мелких правильных дел — а теряют его чаще всего в одно мгновение и раз и навсегда…

Еще через день — они вышли на базар. Там сэр Роберт купил местный цветастый платок на голову — купить его было просто необходимо, для местных появление чужака (который чаще всего опознается именно по головному убору) — повод стрелять без предупреждения. Еще купили некоторое количество мяса, просушенного по-бедуински — то есть на солнце и с большим количеством соли. И шерстяную бедуинскую накидку с капюшоном из шерсти верблюда — в горах бывало холодно, особенно по ночам. Севернее были племена, которые знали седло и засаливали мясо, кладя его под седло — такое мясо на базаре тоже было, но сэр Роберт не смог заставить себя его купить, чтобы потом восполнять недостаток соли верблюжьим и лошадиным потом. Местные — было мало похожи на арабов в том понимании, какое бытует в Соединенном королевстве: они носили цветастые платки вместо белых чалм, повязывая их так, как повязывают платки француженки и русские женщины, так называемые «бабы». Вместо галабии, длинной, белой и просторной рубашки до пят — они носили нечто вроде рубахи из грубой ткани с длинными рукавами, и длинную черную мужскую юбку почти до пят. Все дети, и почти все взрослые мужчины никогда не знали обуви, их ноги были такими, что они могли ходить ими по битому стеклу. Из оружия — они носили не кривые родовые кинжалы, а что-то напоминающее армейский штык-нож к винтовке с ножевым лезвием — грубо сделанное, но не перестающее быть опасным оружие, которому, видимо, их научили русские. В отличие от обычных бедуинов — здесь многие носили пистолет, заткнутый за кушак, или даже в кобуре, и на плече — винтовку, чаще всего Мосина-Нагана. Бороду носили немногие, зато некоторые носили усы, строго запрещенные Кораном как признак мушриков[69]. Дети часто занимались воровством — но не у своих, а у тех, кто заходил на базар и не следил за свои кошельком, который наученные горьким опытом купцы носили не на боку, а на животе. При этом при всем — они были набожными, вставали на намаз и часто употребляли в речи гортанное «Иншалла», что означало «если так будет угодно Аллаху».

Еще через два дня — станции удалось собрать караван: несколько ослов, нагруженных до предела, и разномастный отряд погонщиков и сопровождающих: англичанами было только двое. Остальные, как понял сэр Роберт — были наемники из контрабандистов и пустынных племен, решившие попытать счастья и встать на джихад. Еще — с ними шел мулла, тоже непонятно — настоящий или нет. Молодой, черный, худой, бородатый, с нездоровым блеском в глазах. Сэр Роберт еще в Африке научился понимать с первого взгляда, от какого человека следует ждать беды. Этот — относился именно к такой категории.

На другой берег реки — их переправил паромщик, паром которого состоял из полугнилых досок, поддерживаемых надутыми бычьими или какими там шкурами — сэр Роберт именно такие видел в Африке на реке Лимпопо, когда ему довелось там побывать. Паромщик так и жил тут, около переправы, в глиняной хижине с выводком тощих детишек: жена, если она и была, на вид не показывалась, что было правильно. Переправлялись по двое, рискуя перевернуться — если сэр Роберт, наверное, выплыл бы, то местные — нет, за редким исключением местные не умеют плавать вообще. Переправившись — сэр Роберт дал паромщику монету: если он пропадет, паромщик запомнит доброго белого господина и даст знать тем, кто пойдет по его следам…

Полагаю, вы доктор Ливингстон [70] ?

Но переправились без потерь. Ослов пришлось связывать, они ревели и вырывались, не было никакой возможности переправить их на другой берег не связав. Разобрав груз, они пошли в горы…

Горы здесь были невысокими и коварными, если смотреть на них сверху — они выглядели как барханы в Большой пустыне[71], длинная череда почти однотипных каменных холмов. Погонщики шли, держа ослов в поводу, а оружие — на ремне за спиной, сэр Роберт поступал так же. Способ выживания в таких условиях — не выделяться, хотя сэр Роберт был все-таки повыше ростом обычного обитателя здешних мест.

Ближе к вечеру — они подошли к первой деревне, расположенной на небольшой высоте. Деревня предоставляла собой скопище домов, улицы, вытянутые вверх по склону, мечеть с низеньким минаретом. Они попросили разрешения переночевать, и им указали на пещеру. На Востоке законы гостеприимства требуют построить и держать для путников отдельный дом, но местные жители были так бедны, что могли позволить себе лишь облагородить пещеру. Но здесь — был очаг, была крыша над головой, и этого было достаточно. Впрочем, нет. Осмотрев пещеру и пощупав пол, заваленный высохшим навозом — сэр Роберт предпочел достать спальный мешок русского образца[72] и предпочел лечь на свежем воздухе, пусть и на камнях. В навозе — водятся блохи и всякие прочие паразиты, если местным к этому не привыкать, то британскому дворянину такое ни к чему. Здесь были животные, в том числе хищные — но они не подошли бы из-за колючего кустарника, которого в этих местах было полно. Да и местные хищники научились опасаться вооруженных людей. А у тех, кто шел в караване, было много оружия, и даже сэр Роберт — ложась, не застегнул молнию и взял с собой свой Маузер.

Ночью было холодно, и где то кто-то мяукал. Сэр Роберт от того проснулся — мяуканье было сильно похоже на мяуканье леопарда, а это самое опасное для человека кошачье в Африке, опаснее льва и тигра. Леопард смертельно быстр, кроме того его основной пищей являются обезьяны и он отлично знает, как за секунду убить человека. И в отличие ото льва, который всегда нападает на кого-то одного — леопард, напав на группу людей, не остановится, пока не искалечит и убьет всех…

Утром встали рано. Допили оставшийся чай — оставлять на ночь недоеденное съестное было опасно, можно было привлечь хищников. Сэр Роберт собрал свои вещи, отрезал немного соленого мяса, сунул себе за щеку и тронулся вместе со всеми в путь.

Дорога уходила все круче. Это не было дорогой в обычном понимании этого слова — узкая, смертельно опасная, ненадежная, осыпающаяся от перепадов температур тропа на склоне. В нескольких местах — им пришлось связаться веревками по трое: двоим не удержать. Сэр Роберт мог гордиться тем, что ни разу не споткнулся на незнакомой тропе. Впрочем, он родился не в метрополии, а на военной базе в захолустье и было бы позором что-то иное…

Проводники спешили. Причину этого — сэр Роберт понял только тогда, когда потемну они вышли к базовому лагерю британских советников в горах. На этот путь — могло уйти три дня, получается — день они сэкономили…

Главным в лагере оказался капитан Джек Минтон — Беддо из двадцать первого полка специального назначения — всего год назад в двадцать первый полк переименовали четвертый полк коммандос полковника Лейкока. Обычный для коммандос сорви-голова, отец выслужил дворянство, и он всерьез был намерен постоять за Империю на дальних ее рубежах. Худой, заросший бородой, с быстрыми и внимательными глазами — он сидели у костра прямо на земле, ничего под себя не положив, и держал на коленях машинкарабинер германского образца.

— Так вы из этих сорвиголов с Херефорда? — поинтересовался капитан, снабдив сэра Роберта огромной кружкой горячего, черного как деготь чая.

— Нет, я из КВВС — любезно ответил сэр Роберт, студя чай. Чай не был британским изобретением — но Британская империя была построена на чае. Где были британцы, особенно британские солдаты — там был и чай.

Капитан многозначительно улыбнулся

— Но я родился и вырос в Африке — добавил сэр Роберт — так что знаю, что к чему и какое здесь бывает дерьмо…

Это было другое дело.

— В таком случае — добро пожаловать в дерьмо, сэр… — сказал капитан

— Дерьмо? Вы это так называете?

— А как это еще назвать? Дерьмо и есть…

В принципе — сэр Роберт не сказать, чтобы имел возражения

— Все мы выполняем приказы — нейтрально сказал он

— Правь, Британия, сэр…

— Тогда… скажите — что тут происходит?

— Ну… вдобавок к тому, что вам наверняка уже сказали — капитан быстро огляделся, чтобы не было лишних ушей — с местными все сложнее и сложнее. Здесь промежуточный лагерь, еще не так круто. Круче дальше.

— Круто?

— Например, я лично знал двоих парней, которые полетели в пропасть. Один из них — опытный скалолаз, служил в Пешаварской бригаде. Как думаете, мог он упасть?

— Все бывает — нейтрально сказал сэр Роберт. Сам он, хоть небольшой опыт скалолазания — но имел и понял, что дело это опасное.

— Они шли в связке. Хотели поставить приводной маяк на вершине — по крайней мере, мы думаем, что они хотели это сделать. Ни один не удержался. Тела, естественно не поднять — пропасть. Только я знаю, что местные — наслушались проповедей пришлого имама. Такого, как тот, которого сейчас ведете вы.

Сэр Роберт вопросительно поднял брови. Капитан наклонился вперед.

— Если вы серьезно хотите здесь работать сэр, и не хотите упокоиться в ущелье как Ангел с Реджи, вы должны кое-что уяснить. У местных — есть не одна религия, а две. Одна из них — это ислам, причем в самых худших формах, и занесли ее сюда мы, как это не прискорбно. Вторая — это какая-то первобытная религия, с принесением в жертву животных и поклонением предков. А еще здесь есть и какие-то психи, смешавшие ислам и коммунизм. Так вот: первая религия это смерть для нас, хотя именно ее мы и тащим сюда, дабы обернуть против русских. Но у меня тут был парень, он немного понимает их язык. Как-то раз он подслушал, что говорят муллы на своих проповедях, они говорят, что сначала надо убить всех русских и для этого принять нусру[73] от англичан. Помощь от неверных разрешена, любая помощь разрешена, если расходуется на пути Аллаха. Но потом, как только англичане разрешат создать собственное государство — надо убить всех англичан, и провозгласить Шариат Аллаха. Потому что англичане такие же неверные как русские, и их надо всех убить, они не имеют права жить. Понятно? Так что если хотите выжить — осторожнее относитесь ко всякого рода религиозным проповедникам. Говорите с ними, подчеркивайте их племенное превосходство и превосходство их народа — но, ни слова об исламе. Подружитесь с местными старейшинами, чего бы это не стоило — а стоит это дешево, от одного зеркальца они приходят в восторг. И если они вам в чем-то клянутся — требуйте, чтобы они поклялись памятью предков, а не Аллахом. Клятва Аллахом неверному недействительна.

— Понятно — сказал сэр Роберт — а в Лондоне про все про это знают?

— А как не знать. Знают, конечно. Но всем на все плевать. И еще одно.

— Да?

— Есть еще кое-что. Я думаю, что мы здесь не одни такие?

— В смысле? — не понял сэр Роберт

— У русских здесь появились какие-то специальные отряды, наподобие наших. Они взаимодействуют с боевыми самолетами.

— Штурмовиками?

— Нет, судя по тому, что я видел — тяжелыми. Одна бомба — и лагеря нет. Сразу. Хуже того — все это происходило ночью.

Капитан ухмыльнулся и отсалютовал почти пустой кружкой

— Так что держите ушки на макушке, сэр. Скучать здесь точно не придется…

Дорога на Аль-Кара. 03 мая 1949 г.

Жизнь висела на волоске,

Шаг, и тело на скользкой доске.

Сталь хотела крови глоток,

Сталь хрипела, идем на Восток!

Ногу свело

Идем на Восток

Тронулись с рассветом…

Конвой был намного меньше, чем те, которые ходят в Йемен — на Саану и дальше. Всего восемь машин, все — Татры-111, одни из тех немногих, которые выдерживали горные дороги и не захлебывались на высоте. Из конвоя — два легких броневика, на короткой, татровской же платформе, да внедорожный Мерседес, который принадлежал Волкову — с крупнокалиберным пулеметом на турели и большим, съемным баком с водой.

Первым делом, прошли прибрежным шоссе — узкая, отстроенная еще англичанами дорога, с одной стороны — море, бесполезно атакующее высокий вал насыпи, стремящееся прорваться и перейти в наступление на город. С той стороны добывали соль — одно из того немногого, чем богата эта земля. В лучах восходящего солнца — на белую планиду соляного поля было больно смотреть.

Велехов, оставив главным над навербованными казаками Кательникова — сам напросился к машину Волкову. Не нравился ему старший урядник — ох не нравился, хотя сам был казаком, а потому — по-любому своим. Просто Велехов не первый день был на Востоке и многого насмотрелся. В мести, с раскровяненной душой — очень легко многое забыть и через многое переступить. А правила игры просты: мы это мы, а они — это они. Они могут знать наш язык, нуждаться в нашей помощи, быть богатыми и предлагать деньги — но они останутся самими собой. В их понимании обмануть неверного — не грех, а признак доблести, обманувшего неверного воспевают в народном эпосе, в фольклоре. Нет сомнений в том, что Волков хочет отомстить так же, как и сам Велехов. Вот только есть небольшое «но» — Велехов ни на грамм не доверяет этому принцу, прилизанному и правильному. А вот Волков — по какой-то причине доверяет.

Велехов и сам мог сказать то, что можно было сказать по этому поводу. Да, на Востоке так не делаются дела: приехал сотник с горой оружия и навербованными казаками и прочими желающими и вот — проблема, которую до этого никто не мог решить, начала бы решаться. Так не бывает, чужому не доверится никто, для того, чтобы стать своим — должно было пройти год, два, пять. По здравому размышлению — им и вовсе не стоило срываться с земли, освоенной и распаханной, политой потом — чтобы вернуться на Восток, жестокий и кровавый. Здесь есть кому разбираться, тот же Волков. Да, если уж они сюда и приехали — репутацию и авторитет надо было бы нарабатывать годами. Да — можно было бы предположить, и не ездя сюда — что походный атаман будет вовсе не в восторге от неприкаянной группы, шарахающейся в его зоне ответственности. Ведь на Востоке как — гораздо прозе договориться о какой-то форме совместного существования, чем развязывать длительную и кровавую войну: местные тоже знают о кровной мести и оттого не спешат браться за оружие. А он, со своей местью — только все портит и усложняет.

И единственный способ что-то сделать, причем сделать быстро — наняться наемниками к кому-то из местных принцев. Встроиться в существующий порядок вещей, принять местные правила игры, сесть за карточный стол, взять карты и попробовать выиграть. И Волков, судя по всему, человек многое видевший и многое понявший — пошел тем же самым путем, решив мстить изнутри системы, а не воевать со всей системой разом. Вот только почему — не лежит к этому ко всему душа? Не лежит и все тут. Так мерзко, ажник не выскажешь. И думаешь — бросить все и назад, к трактору, к сухой, крошащейся в руках но богатой земле, и к рассвету, холодным огнем горящему над Доном…

Велехов стоял за пулеметом, сзади — это был обычный, крупнокалиберный Браунинг, переделанный с авиационного в тумбовый, и уже после выпуска — снабженный кожухом для воды, дабы обеспечить длительный огонь без замены ствола. Пулемет поставили только утром, на дорогу. Ракурсный зенитный прицел здесь остался, равно как и удобное сидение для пулеметчика, позволяющее не напрягать ноги. Чтобы не прозевать неладное — Велехов повернул пулемет влево, в сторону гор. Выжженные солнцем скалы, почти крымская, уже подсохшая на корню трава, ласточкины гнезда кишлаков — внушали тревогу. От идущих впереди машин — поднималась пыль, пыль нехорошая, мелкая, смешанная с мельчайшей каменной крошкой и с осевшими на землю мелкими кристалликами морской соли. В том числе и поэтому здесь долго не живут — такая пыль, даже если прикрывать лицо, попадает в легкие и превращает человека в инвалида годам к сорока. Не было никакой возможности поговорить — тут и дышишь то через раз. Вся земля на побережье тоже была плохой, пустой, неплодородной, отравленной солью.

Они шли к Зинджибару. Небольшой город на самом побережье, порт. Рыбацкий, контрабандистский, какое-то время — и пиратский. Потом — англичане сделали здесь Азиатскую крейсерскую станцию, в Зинджибаре базировались две — три канонерки и рота Морской пехоты Его Величества. По побережью шла дорога, а дальше, в горы — неконтролируемая территория. Зона контроля — исчерпывалась дальнобойностью орудий канонерок, морские пехотинцы даже не пытались углубиться в горы: им важно было держать береговую линию и не допускать пиратства. Это была провинция Фадли, от Зинджибара дорога шла к Джаару, столице Нижней Яффы, а им нужно было к городку Аль-Кара, на самой границе с Верхней Яффой и Йеменом. Оттуда — открывалась дорога в провинцию Бейхан и дальше, в горы Хадрамута.

Зинджибар сейчас — отличался реконструированным портом, совершенно русской набережной и кварталом бурых домов русской архитектуры, которыми цивилизованная жизнь здесь им закончилась. Как и в Аденском заливе — канонерки сменили теперь торпедные катера, на горизонте, в ослепительно-белом вареве немилосердного местного солнца — дымила русская крейсерская эскадра, лидером которой был эскортный авианосец Орел старого, двадцать восьмого проекта. Сопровождаемый крейсерами и эсминцами, он стол по ветру и выпускал самолеты, которые, как деловитые пчелы жужжали над приморским городом и пропадали где-то в горах. Здесь они остановились только с тем, чтобы пополнить запасы солярки и питьевой воды на флотском арсенале, после чего продолжили свой путь. Волков сказал, что до темноты надо пройти Аль-Кару, как обычно не объяснив ничего.

От Зинджибара — дорога круто поворачивала в горы, Татры упирались, пыхтели измученными пахотой быками, приспосабливаясь к подъему. Время от времени останавливались, чтобы долить воду в радиаторы и остудить двигатели — и это еще не самые горы, то ли еще будет. Едкий, мерзкий пот — покрывал лицо, все тело, Велехов чувствовал себя как искупанный — но это еще полбеды. Когда покрыта потом одежда начнет сохнуть — надо будет сменить ее, переменить до исподнего, повесить проветриться, а потом не стирая — воды то нет — хорошенько отходить жесткой сапожной щеткой. Если одежда высохнет на тебе — она превратится в наждак, раздерет кожу до крови и будет все что угодно, вплоть до заражения. Вот почему арабы не носят штанов, а их одежда — как бы спадает с тела. Здесь это суровая необходимость…

Конвой шел не торопясь, но и не медля. Дорога была двухпутной, но в плохих местах — машины с трудом протискивались между валунами или рискую улететь в пропасть. На полпути — встретили встречный конвой, коротко обменялись новостями. По словам водителей — впереди по местным меркам спокойно, ни одно из местных племен не взбунтовалось. А первое, что делает взбунтовавшееся племя — вываливает на дорогу валуны и перекрывает ее…

Уже ближе к вечеру — прошли Аль-Кару. Небольшой городок, ни одной улицы, мощеной даже камнем, острые иглы минаретов, подпирающих небо, заборы и дувалы, скрывающие жилища арабов так же надежно, как непроницаемая улыбка — скрывает истинные намерения. Народа на улицах было относительно немного, все женщины — в глухих, черных чадрах, рядом с канавами, по которым отводились нечистоты — игрались чернявые, босоногие мальчишки. Один из них, столкнувшись взглядом с Велеховым — провел ребром ладони по горлу: жест понятный и без переводчика. Казак никак не отреагировал. Кавказ, Крым, туретчина… теперь Восток. Такая уж судьба у казаков…

Жить весело, да помирать нелегко…

Уже за Карой, отойдя на несколько верст — они вышли на приличную, расчищенную площадку, на которой были оборудованы хотя бы минимальные удобства, такие как кострища и окопанные места для того, чтобы держать оборону. На господствующих высотах — были сложены небольшие крепости из камней и валунов, с бойницами для того, чтобы держать оборону. К господствующим высотам — шли проложенные веревочные дороги, в опасных местах были вбиты крючья. Казалось, сам Аллах предназначил это место для стоянки. На нем — уже были грузовики, много, с разных конвоев. Быстро опознались, вложив свой нехитрый харч в общий котел стали готовить — как обычно, на всех. На конвоях — в основном были русские, совсем немного обрусевших турков, знающих язык. Русские — это русские крестьяне, безземельные и малоземельные, из центральных регионов огромной страны, снявшиеся с земли из-за бескормицы, лютых, выкашивающих села под корень неурожаев. Они шли на Восток, соблазненные ссудами и займами от правительства, становились и крестьянами и солдатами, с именем Господним на устах поднимали местные неудобицы, осушали болота, сажали где рис, где пшеницу, где рожь. Умирали — погибали от нападений, налетов, от косившей без разбора малярии и лихорадки — но все же вцеплялись бурьяном в эту землю, отвоевывали пространство, и у местных, и у злой, совсем не ласковой природы. Многие — и здесь снялись с земли, пошли работать на прииски, водителями, на заводы, многие стали почти что казаками, только без казачьей крови в жилах. Странниками с винтовками и автоматами, вечно стремящимися за горизонт. Это было время великих надежд и великих открытий, острого предчувствия войны и оттого жадной, стремящейся схватить все, что можно жизни. Они шли за горизонт, в неведомые дали, давно оторвавшиеся от земли, потерявшие ее — но сохранившие русскую крестьянскую сметку и обстоятельность в сочетании с детской, искренней верой в Бога и действиями «на авось», которые роднили их местными, говорящими по поводу и без «иншалла». Влекомые безжалостными ветрами перемен, они, как сухие листья — добрались уже до края земли, и даже море — не было им преградой[74]…

Костер доспел быстро. Питались скудно, щи да каша — пища наша. Вместо щей — был суп с крупой и разваренным, соленым, жестким как подметка мясом. Суп даже солить не надо было…

За костром — гутарили разное. Гутарили про Сулеймана — кто-то говорил, что он не существует, и местные просто придумали его, кто-то — что он и вовсе из казаков, переметнувшихся на ту сторону и принявших магометанскую веру. Кто-то говорил, что он из бывших работников, каких здесь вербовали на прииски, и там, на приисках, нахватавшийся всякой дряни от бывших политических ссыльных. От этого разговора — за столом едва не свершилась драка, быстро впрочем, пресеченная. Не дело драться за столом, не дело драться над куском хлеба. Гутарили, что в горах шастают какие-то… непонятно какие, и вот они то — нашли Сулеймана, и потому сегодня весь день действовали самолеты с авианосца, гвоздили горы. Гутарили, что местные вот — вот начнут большое восстание, и тогда помогай Господь. Гутарили и о том, что большинство местных князей — тайком нарушают все заповеди магометанской веры, какие только есть и не прочь бы перейти на нашу сторону — если бы не боялись смерти от кинжалов фанатичных убийц. Гутарили о том, что не дело привечать тех людей, которые хотят под рукой русских распутствовать, да беспредельничать. Говорили о тех, кто умер, и о тех, кто еще жив, о том, сколько стоит мера пшеницы на Шук Абдалла и в Нисабе, о том, что местные рады даже сломанной деревяшке от борта машины — у них тут не растет настоящих деревьев. Говорили о купцах — кто честный, а кто нет, кто разбогател, а кто вот — вот разорится. И при том — и местных, и русских купцов, тех кто осмеливался здесь торговать — валили в одну кучу, не разбирая: такая уж русская привычка, кто хоть немного говорит по — русски, того подсознательно считали своим. Говорили об оружии — о том, что в Адене вздорожали патроны и это неспроста, о том, что в горах автоматическая винтовка Дегтярева лучше, чем новомодный автомат Симонова, потому что валит дальше и патроны к ней найти проще. О том, что появилась какая-то новая дрянь, ее называют не автожиры как раньше а… вертолеты, во. Это оттого что у них винт не спереди, а сверху — он вращается и вертолет летит. Кое-кто даже видел эти вертолеты, причем гутарили совсем чудное — что у них не один винт, а три. И как он спрашивается, полетит с такими то винтами, по три штуки которых. Опять чуть не подрались — на сей раз из-за вертолетов. Кто-то говорил, что машина совсем негодная, еле летает. Кто говорил, что поставь на нее пулемет — и можно подлететь и расстрелять врага на горном склоне, там, куда и артиллерия не достанет. В общем — разговор был типично русский, конкретный — это англичане треплются за костром о чем попало, а местные — о семье, о детях, а сами примеряются в голове, как ловчее другого прирезать. Поговорили, потом пошли кто в кабины, кто в палатку — спать. Палатки здесь — дело небезопасное, по ночам, когда становится попрохладнее — выползают всякие твари, особенно опасны змеи — их привлекает человеческое тепло. Поэтому — прежде чем ложиться, надо вокруг палатки расстелить толстую, взлохмаченную веревку — канат. Змея через нее не полезет — брюху неприятно…

Легли спать, выставив усиленные посты. День прожили — и слава Богу. Ночью, в темноте что-то грохнуло — но многие даже не проснулись…

Недалекое прошлое. Дубай, эмират Дубай. Осень 1941 года

Дубай…

Мало кто может поверить, и даже просто предположить, глядя на сегодняшний Дубай, что шестьдесят лет назад здесь было самое нищее захолустье Аравийского полуострова, маленькие и никому не нужных эмираты, живущие кто чем. Пройдет еще десять лет, как эмир Дубая, сам нищий настолько, что у него даже не было денег дать наследнику нормальное, университетское образование — отправит своего сына учиться в Одесское реальное училище. Принц проживет в Одессе семь лет и это полностью перевернет всю его жизнь, и жизнь его нищих, захолустных земель. В Одессе — принц вышел из ислама, женился на русской девушке и вернулся к себе на родину совсем другим человеком: он больше не помнил ни слова из Корана, но знал, как делаются дела. Ум и осторожность, впрочем, не позволили ему отречься от ислама публично, он знал свой народ и знал тех, кто живет рядом. Но теперь он знал, как жить и что делать. И за полвека — на месте нищих песчаных берегов возник многомиллионный, невиданный ранее на Востоке город. В Одессе принц понял: чтобы иметь успех, надо торговать, и торговать тем, чего у других нет. Придя к власти, он отменил в своей стране шариат, и позволил покинуть ее тем, кто был против этого — а кто выражал свое мнение с оружием в руках — просто убил. Потом он набрал кредитов в банках, взял в долю крупнейших банкиров и купцов, заручился вассалитетом и финансовой поддержкой Дома Романовых — и за три десятка лет выстроил новый город. Точно так же как Казань в центре России была единственным городом, где действуют законы шариата, точно так же Дубай стал единственным городом на Аравийском полуострове, где законы шариата не действовали. С нуля — принц выстроил современнейший, почти русский город, где действовало русское цивильное право, где мечети соседствовали с православными храмами и синагогами, где за выражение межнациональной ненависти полагалась смерть, неважно кто и к кому ее выражает. Где действовали казино и банки, где были ипподромы и аэропорты, итальянская опера и русский драматический театр. Эмир задумал выстроить на берегах Арабского моря новую Одессу — но получился город на порядок больший, город, где каждый мог чувствовать себя как дома вне зависимости от национальности и вероисповедания, город, где каждый находил свое, город, где был крупнейший порт на побережье, город, где имел виллу каждый уважающий себя шейх, приезжавший в этот город, чтобы отдохнуть рядом с домом, но без суровых запретов шариата. Гибрид Парижа и Одессы, Москвы и Санкт-Петербурга, Багдада и Венеции, город, где были целых четыре университета мирового уровня. Город, самим своим появлением опровергший теорию о том, что арабы ущербны изначально, и единственно, за счет чего они могут жить — так это за счет нефти. Город, возникший по воле одного человека и ставший путеводным маяком для миллиарда человек… но в те времена, о которых мы говорим — ничего этого не было. Были только песчаные берега, да грязная пена — ополоски с танкеров, идущих Персидским заливом, так и сливали в воду, несмотря на большие штрафы…

Дубай — а столица этого нищего, захудалого эмирата называлась так же, как и сам эмират — находился на Восточном побережье Аравийского моря, которое одни звали так, а другие звали Персидским заливом, и уже в этом — проявлялась лютая вражда между суннитами и шиитами, сторонниками разных течений в исламе, идущая почти с самого появления этой религии на свет. Совсем недалеко — был Ормузский пролив и довольно приличный порт Бендер-Аббас на другом побережье, в котором были нефтяные терминалы и русская военная база. В Дубае — не было совершенно ничего, Дубай был не тем местом, где нужно что-то делать. Изначально, в этом месте, на мелководье — были устричные поля: ловцы добывали жемчуг. Рыбаки — переключились на этот промысел после того, как в Персидском заливе стало мало рыбы из-за загрязнения его нефтью. Люди это были крайне отчаянные, они ныряли с бывших рыбацких доу на глубину двадцать, тридцать, иногда сорок и даже пятьдесят метров, у некоторых были маски — но чаще всего не было вообще ничего. Соленая вода — подсыхая, оставляла на их теле незаживающие язвы, пресной воды не было. Чаще всего, ныряльщики страдали цингой, лимонов, чтобы ее предотвратить — хозяева не давали, так как были людьми крайне жестокими, и обращались со своими ныряльщиками как с рабами. Кормить они их почти не кормили, ныряльщики существовали впроголодь, так как голодный человек может дольше находиться под водой. Ныряльщики понятия не имели о декомпрессии, гибли от нападения любящих теплую воду медуз и небольших, но агрессивных и опасных акул. Этот бизнес скоро придет в упадок после того, как люди научатся выращивать искусственный жемчуг, засовывая песчинку в устрицу и помещая ее на специальные поля. Еще одним делом, благодаря которому существовал Дубай — была контрабанда золота. Золото — прибывало сюда либо из Южной Африки, либо из близлежащих портов, таких как Могадишо, чаще всего это было краденое и нелегальное золото. Был здесь путь, и начинавшийся из далекой Сибири — Россия тоже мыла золото и немало. В городе была подпольная золотая биржа и отсюда же, на контрабандистских доу — золото направлялось в Британскую Индию. Золото — имеет немалое значение на Востоке, потому что золото обязательно входит в приданое, золотом — платят калым за действительно красивых и знатных женщин, золото же — всегда выпрашивают жены у своих мужей. Процедура развода в арабском мире очень проста, чтобы освободиться от опостылевших брачных уз — достаточно сказать трижды «талал» — и ты в разводе, а женщина может взять с собой лишь то, что надето на ней: вот почему на Востоке женщины килограммами носят на себе золото. Ну а там, где золото — там контрабандисты, разбойники и налетчики всех мастей, отморозки, равных которым не было на несколько сот миль в любую сторону от Дубая. Когда эмир решил строить город — по его приказу в его дворце построили большой бассейн. Схваченных охранкой бандитов — привозили во дворец амира, бросали в бассейн, пока не накапливалось несколько десятков человек. Когда бандитов было достаточно — сверху клали тяжелую решетку и заполняли бассейн морской водой: бандиты захлебывались и умирали. Потом, по ночам — вертолетами тела вывозили из дворца и сбрасывали недалеко от берега, где их уже поджидали акулы, насколько привыкшие к угощению, что даже не боявшиеся вертолетов. Так было утоплено несколько тысяч человек, и тем, кому их жаль — могу сказать только то, что если бандиты брали на абордаж дхоу или корабль, на котором, как они подозревали тайно везут золото — то экипаж и все, кого найдут на борту уничтожались, дабы корабль или лодку потом можно было продать в теплых морях или в Африке, и это вне зависимости от того, найдут золото или нет. Так что — бандиты просто получили свое, а казнь утоплением — стала с тех пор обычной, и потому — во владениях шейха не было ни одного исламского экстремиста, ни одного радикального проповедника. Здесь все про всех знали, и прибывшего в страну с целью совершения террористического акта или иного тяжкого преступления человека — часто через несколько дней находили на пляже захлебнувшимся. Так что желающих не было, и Дубай был одним из самых безопасных мест на земле… но все это будет потом…

Большая, морская доу, вышедшая из Междуречья — неторопливо подходила к неприветливым берегам Восточной Аравии. Лодка была достаточно большой, чтобы выдержать путь по морю, а капитан — достаточно опытным, чтобы вести ее по звездам: арабы были отличными мореплавателями, пока ислам не приковал их к земле. Лодка — сильно похожая на индокитайские джонки — была завалена «чаем, кофе и другими колониальными товарами» — точнее, конской упряжью, ножами, топорами, лопатами, обувью и всем тем, что в цивилизованном мире стоит относительно недорого, а в мире нецивилизованном — ценится на вес золота (иносказательно, конечно). Правила морской торговли были всем известны: капитан закупился у русских купцов в Багдаде или в Басре и сейчас, привезя добычу в порт — продаст ее купцам, которые уже поведут караваны на рынки. Капитан не торгует на рынках, не водит караваны, в то время как купец — не пытается купить доу и нанять команду: каждый уважает другого и дает заработать. Хотя в последнее время — эти правила нарушаются все чаще и чаще… в чем несомненно вина русских, потому что до прихода русских здесь жили, как и сто, как и двести лет назад — а сейчас так не получалось, каждый торопился жить и хотел ухватить кусок. Впрочем, основные правила все-таки еще соблюдались…

И слава Аллаху

Как обычно и бывает — у капитана были матросы: один человек не мог смотреть за лодкой двадцать четыре часа в сутки. Один из них сейчас лежал на подстеленном пустом мешке, набираясь сил после ночной вахты, второй — сидел на борту, свесив ноги почти в воду, и с любопытством смотрел на далекий песчаный берег, на доу рыбаков и ныряльщиков, на полностью обнаженных людей, прыгающих в воду. Все это — напоминало его родной Крым, с одной лишь разницей. Там были горы — а тут песок.

Они немного промахнулись с определением направления движения, а может быть — снесло течением. Потому сейчас — они шли параллельно берегу, в направлении порта Дубай.

Рядом с моряком — лежала потрепанная книга, небольшая, явно не Коран. Кораны в таком небольшом формате еще не издавали…

* * *

Кабинет. Небольшой, угловой, на третьем этаже каменного здания Ласковый дневной ветерок с моря — шевелит легкомысленную, цветастую занавеску

— Вы должны понимать, на что вы идете.

— Я… понимаю. Да, понимаю.

— Нет, не думаю, что понимаете. Вам неоткуда будет ждать помощи, мы не сможем вам ничем помочь.

— Мне не нужна помощь.

— Вы будете там совершенно один. Не зная языка, обычаев, традиций. Не зная вообще ничего.

— Я знаю то, что должен знать. Остальному научусь

— Мальчишество

— Если санкции не будет, я начну действовать по собственному усмотрению…

* * *

Если посмотреть в другую сторону, прочь от берега — то можно было увидеть крупнотоннажный танкер под голландским торговым флагом, поспешающий на выход из Залива. Танкеры — в последнее время становились все больше и больше, и когда они проходили — тяжелая волна качала мелкие рыбацкие и пузатые торговые дхоу.

На дхоу были паруса, примитивные, но все же паруса — но сейчас они шли на моторе. Мотор был примитивный, мотоциклетный, переделанный местными умельцами в морской.

Второй матрос проснулся. Потянулся к фляге с водой, точнее не фляге, а бурдюку, опрокинул его в рот. Вода была теплой и невкусной, «перетопленной». Это русские научили — перетапливать морскую воду в пресную за счет примитивных испарительных установок… до этого воду покупали, хотя шариат строго — настрого запрещает наживаться на воде. Кое-кто от этого потерял в доходах и кое-кто — был недоволен. Дело обычное…

Немного утолив жажду, человек прошел ближе к носу, карабкаясь по горам товара, сел рядом. От этого — доу немного накренилась, и послышался предупреждающий крик капитана — но матрос на это никак не отреагировал. Потому что и первый и второй матросы — были и не матросами вовсе. А были они — исламскими экстремистами, сбежавшими от русских властей, которые хотели их повесить. И поверьте, было за что…

— Красиво? — спросил он

— Непривычно

— Это моя родина — с гордостью сказал первый — здесь я родился, ахи[75]. Но не на самом берегу, а дальше, в горах. Но на этой земле.

Второй ничего не ответил

— А расскажи мне про свою родину, ахи? — попросил первый — мы живем давно, но никогда не слышали о правоверных, которые живут так далеко на север…

— У нас тоже есть море… — сказал второй — теплое, как здесь. Но как только подходишь к нашим землям, то видишь не песок, а скалы. У нас мало песка и много скал, мы живем в горах.

— Аллах создал землю разной, но предназначил ее исключительно правоверным… — глубокомысленно сказал первый — а расскажи мне о том, каков твой народ, ахи? Он поклоняется Аллаху так же, как делаем это мы?

Второй кивнул

— У нашего народа давняя история, ахи… Когда то давно — мы жили большим ханством, и никто не мог нас завоевать. Мы жили в горах, сами эти горы — могут остановить любую армию, и у нас был хан. Иногда мы ходили на плодородные земли и брали с неверных джизью и угоняли неверных в рабство[76], как то предписано Кораном, а потом продавали их. Было время, когда наши войска доходили до Москвы, вселяя страх в неверных.

— А что такое Москва? — спросил первый. Несмотря на то, что он считался военным амиром крупной группировки и был объявлен вне закона — он плохо разбирался в географии за пределами Востока — да и на Востоке знал только те места, где довелось побывать или жить.

— Это очень большой город. Такой большой, что ты не можешь себе представить?

— Как Мекка?

— О, ахи, я никогда не был в Мекке и не могу свидетельствовать, но это большой город. Это была столица Русни!

— О, Аллах, и вы ее разоряли?

— Да, ахи, наши люди ее разоряли, не оставляя от нее камня на камне…

Для Ихвана, террориста и исламского экстремиста — слышать это было дико, он даже не поверил. Родившийся в горах Хадрамута, он знал, что белых нельзя победить. Сначала — белые были в Адене, это были англизы, те самые, которые при Омдурмане уничтожили всю армию Махди, не потеряв никого из своих[77]. Потом пришли русские, у них были самолеты и были винтовки, стреляющие по несколько раз[78]. Бледнолицые дьяволы, их нельзя было просто так победить, каждый из них — носил оружие, был постоянно настороже и мог убить даже несколько воинов Аллаха один. А еще — у русистов были машины, ходящие по земле и летающие по небу, которые нельзя было сбить из ружья. С русскими ничего нельзя было делать, они воевали с ними, но в глубине души знали, что все кончено. Русские приходили с севера — их так и называли «те, кто приходит с севера» — и их было много, сколько не убивай, приходили все новые и новые и перестраивали арабский мир под себя. Они воевали, но не для того, чтобы победить — а чтобы сохранить уважение и оставаться самими собой. Но оказывается — когда-то можно было победить и русистов! Когда то и правоверные — разоряли их земли, как они сейчас — разоряют их землю. Неужели такое и в самом деле было?

О, Аллах, неужели ты пошлешь нам победу над неверными?

— А что было потом, ахи?

Второй вздохнул

— Потом наш народ возгордился и забыл Аллаха, каждому дороже была своя казна. И русские пришли большой армией, и покорили нас, и сожгли наши города. И многие из нас — были вынуждены совершить хиджру на земли правоверных, чтобы спасти свой иман и не покориться врагу. Деды говорили, что на нашей земле остался каждый пятый[79]. Многие предпочли покориться сатанинской власти. Но некоторые из нас — вели борьбу и ведут ее до сих пор…

— О, ахи. Пусть Аллах будет с твоим народом, пусть он поможет в вашей борьбе. Мы сами боролись с врагом. Но не знали о том, что мы не одни. Скажи, а горы… они большие?

— Да, ахи, большие. Они настолько велики, что, видя их человек, видит, что он — лишь песчинка на ладони Аллаха…

— О, брат! — воскликнул обрадованный Ихван — клянусь Аллахом, я покажу тебе те горы, в которых я вырос, и они станут тебе домом, пока ты не сможешь вернуться к себе домой

— А они большие?

— Да, ахи. Они большие. Такие же, как твои…

Порт Дубай — представлял собой длинную полосу вдоль берега, заполненную доу, торговыми и рыбацкими, пришвартованными к длинным, гнилым мосткам, на которых уже велся торг. Некоторые доу, качались на воде с брошенным камнем на веревке — якорем. Чуть дальше был грузовой порт — несколько небольшого тоннажа сухогруза и два портовых крана, ржавых от соли и унылых как цапли. Двадцатый век — сюда еще не пришел, задержавшись где-то по пути…

Перед тем, как высадиться на берег — Ихван проверил русский пистолет Токарева, который у них был один на двоих. Пистолет был опасный, очень легко стрелял — но пуля Маузера прошибала деревянную стену.

— Иди за мной, ахи…

Капитана они не поблагодарили: считалось, что каждый должен помогать моджахедам из чувства ненависти к неверным. Кто так не думал в этих краях — того в жизни не ждало ничего хорошего…

От воды — воняло рыбой, мочой, испражнениями, гнилые, покрытые высохшей солью и гнилью доски противно поскрипывали под ногами. Какие-то бородатые люди, самые крутые из которых носили черные очки — говорили на языке, который Мирза не понимал — ни слова. Торговали рыбой, не сушеной, а свежей… или почти свежей. Учитывая жару — рыбу надо было продать быстро, а кто не успевал — тот просто сбрасывал ее в воду и там она гнила. Отчего везде пахло гнилой рыбой и запах бы — мерзкий до невозможности…

Вместо асфальта — на берегу был песок. Из транспорта — ослы, автомобили в эмирате были, но немного, Заправок здесь для них не было вообще, бензин покупали в бочках и в жестяных канистрах, как керосин. Были и верблюды. Животные ревели, тут же гадили, ослы пытались укусить, верблюды — плюнуть. Верблюдов — Мирза и вовсе никогда не видел, испугался. Где-то у пирсов — истошно орал бидуна, местный сумасшедший. Грязный, почти голый — он жил из милости и опаски — сумасшедших уважали.

И все это было угодно Аллаху. По крайней мере, местные так думали…

Ихван шел вперед, прикрыв лицо — все-таки он был довольно известен, и помимо ищеек — существовали люди, у которых к нему была кровная месть. Однажды, видимо, расслышав родное наречье, он остановился у каравана, поговорил с низеньким, бородатым купцом. Пошел дальше…

— Скоро мы тронемся в путь, брат… — сказал он, когда они выбирались на пропеченную солнцем улицу

— О, ахи, я бы предпочел отстрочить это и отдохнуть где-то, где не будет так жарко.

А здесь и в самом деле было жарко — холода эта земля не знала

— У вас там не так жарко?

— У нас тоже жарко, но только летом. А зимой — бывает даже снег.

Понятие «снег» было Ихвану неведомо, он даже не представлял, что такое снег и вообще — практически не знал чувства холода. Осматриваясь по сторонам — он шел на выход из порта, и его другу ничего не оставалось, кроме как идти за ним…

Они вышли на улицу. Улица была не мощеной, и даже не выровненной, в ухабах и рытвинах. По обе стороны — большие, но выглядящие так же, как и малые хижины дома — просто большего размера. Запах горящего кизяка перебивал вонь от сточных канав, сходивших прямо в залив, привязанные, недовольно ревели верблюды. Шмыгали крысы, которые наверняка и сами становились чьей-то пищей. Сушеное или свежее крысиное мясо — часто единственное, какое могут себе позволить бедняки.

— Сюда…

Они свернули вправо. Судя по виду — это был постоялый двор. Большой. Прямо у стены — оправлялся какой-то бородатый мужик, оправившись, он встал и, не обращая ни на кого внимания, пошел в помещение. Злобно гудящие мухи ринулись на добычу…

* * *

— Для чего вам это? Вы же мусульманин.

— Да, я мусульманин. Именно поэтому.

— Объяснитесь.

— Посмотрите в окно…

— И что?

— Видите мечеть?

— Допустим.

— Людям, которые в нее ходят — никто не мешает быть мусульманами. Но при этом — они остаются людьми.

— Они стали людьми. После долгого, очень долгого пути. Понадобились поколения. И это мало связано с исламом, извините.

— Нет, как раз связано. Аллах и Пророк его Мохаммад — хотели добра тем, кто уверует. Вера — это способ становиться лучше. В то же время там, в тех краях, о которых мы говорим — злонамеренные люди используют веру людей, чтобы делать их хуже. Злее. Фанатичнее. Они не призывают их к труду, они призывают их лить кровь.

— И вы хотите это остановить?

— Да

— Понятно для вашего возраста, но…

— Возраст здесь не при чем…

* * *

— Эй!

Мирза открыл глаза

— Ты слышишь меня?

— Прости, ахи, что-то в голове помутилось.

— Это солнце. С непривычки. Надо зайти внутрь. Там мы найдем караван в горы…

И они зашли внутрь. Внутри было прохладнее — арабы умели строить свои постройки так, что внутри было прохладнее, чем на улице даже в самую лютую жару. Караван-сарай встречал путников тяжелой вонью немытых тел, бород, в которых застревала пища, несвежей еды и бурдюков с затхлой водой — они тоже издавали запах, хотя и не такой сильный. Людей было много, как раз — скоро подступало время отправки караванов, и люди кто договаривался о месте в караване, кто запасал воду и провизию в последний момент. Караван — единственный способ выжить в пустыне, без каравана — идут форменные безумцы.

— Стой здесь…

Ихван куда-то ушел, канув в толпу. Здесь он был свой, ему не привыкать ни к оправляющимся прямо на землю людям, ни к адскому запаху пота, ни к нищете. Это ему — все внове, и только азан — призыв к молитве, который они слышали, но не остановились, потому что были в пути, и модно было сказать, что находились на джихаде — азан был знакомым…

Горный мыс — скала далеко выдается в море, истошные крики чаек. Человек в черных очках на пол-лица — безошибочно бросает чайкам куски белой булки — и те ловят их на лету. Море — всюду, куда ни глянь…

Человек поворачивается.

— Кто ты?

— Я мусульманин.

Человек утвердительно кивает — ответ ему понравился. У него седая борода и нет одного пальца на правой руке — указательного.

— Это хорошо. Ты хочешь совет?

— Я хочу спросить…

Человек усмехается. Отщипывает кусок булки — и резким движением бросает себе за спину. Чайки — едва не налетают на него.

— Спросить у меня? Сходи в мечеть и спроси там. У кого ты спрашиваешь? Я мунафик. Лицедей. Неверный.

— Там нет воинов, чтобы мне ответить.

Человек усмехается

Сколько тебе лет, парень?

— Двадцать четыре.

— И что ты хочешь у меня спросить?

— За что вы там воевали, мударрис [80] ?

— Хо…

Человек стоит недвижно, в черных очках — играют солнечные блики.

— По приказу. Подойдет такой ответ?

— Ни один человек не сделает по приказу того, что сделали вы, мударрис.

Человек снова погружается в мысли.

— Ты дурак… — наконец говорит он — если вызвался охотником идти туда. Но я отвечу тебе. Когда рядом с тобой живет народ, который в дикости своей — ходит прямо посреди улицы — хотя ничто не мешает выкопать сортир — есть одно из двух. Можно не обращать на это внимания — но тогда он пойдет на тебя войной. Теперь понял, за что я воевал?

Молодой человек кивает.

— Я понял.

— Постой!

Несмотря на то, что старик слеп — он отлично ориентируется в пространстве и по малейшим звукам — может понять, что происходит.

Молодой человек останавливается.

— Знаешь, что самое главное? Для тебя, когда ты пойдешь туда?

— Нет, мударрис

— Помни, что есть цель, а что есть средство. Когда средство становится целью — тогда и начинается самое дерьмо. Не допусти их ошибки.

Молодой человек кивает

— Храни вас Аллах, мударрис

Старик начинает смеяться, но смех быстро переходит в кашель.

— Ты что… — с трудом произносит он — шутишь?

Черный Форд образца одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, нижегородский, со стандартной для России удлиненной рамой и простым кузовом — стоит в тупике, обсаженном барбарисом и елью: дальше дороги нет. Вверх, к дому на мысе — ведет узкая, камена тропка, вьющаяся среди валунов. Воздух звенит от жары, рука, высунувшаяся в окно — стряхивает пепел от сигареты. Дым — медленно тает в раскаленном воздухе.

— Откуда он его знает?

— Человек на переднем пассажирском сплевывает в пыль.

— Он не так прост. Это, как оказалось его дядя.

— Дядя?

— Не родной. Какой-то дальний.

Человек — снова плюет в пыль, со злостью. Слюна — моментально свертывается в пыльные темные катышки.

— Как все надоело…

— Что?

— Вот таких вот… на распыл. Когда все это нахрен кончится.

Водитель понимающе хмыкает. Он хоть и водитель — но у него офицерское звание.

— Со всем уважением, господин полковник… у этого может получиться.

— Из-за его национальности?

— Нет. Что-то есть в нем… такое.

Парень — внезапно появляется на тропинке, в нескольких метрах от машины, тот, кого назвали «господин полковник» — аккуратно отправляет окурок в пепельницу. Трава сухая как порох, от искры может вспыхнуть.

— Чего стоим — двигай…

* * *

— Мантах мед? Мантах мед[81]?!

Мирза недоуменно посмотрел на спрашивающего — язык был незнакомый, он не понимал его. И кроме того, в арабском мире не было принято так вот приставать к незнакомому человеку, дергать его за рукав.

— Кто ты такой? — спросил он на общераспространенном аравийском диалекте — что тебе нужно от меня?

— Что ты здесь делаешь? Кто тебя привел?

— Я муслим.

— Кто ты такой? Я тебя не знаю

— Я муслим — твердо повторил Мирза — я муслим

— Что ты здесь делаешь? Иди отсюда

— Я муслим — третий раз повторил Мирза. Он знал, что один из способов выжить в арабском мире — повторять, что ты мусульманин. Мало кто осмелится понять руку на человека, открыто подтверждающего свою принадлежность к исламу. Да и сторонники у такого — найдутся в любой толпе.

— Ты не муслим! Я тебя не знаю, никто тебя не знает. Тот, кто пришел сюда — должен сделать заказ, иначе ему делать здесь нечего…

— Я его знаю…

Ихван подошел ближе — и тут же к спорщику, невысокому, носатому, почти облысевшему бородачу приблизился телохранитель. Зверского вида здоровяк с револьвером за поясом — но основным его оружием был не револьвер, а дубинка, в которую были вбиты стальные гвозди…

— А ты кто такой?

— Мое имя Ихван.

— Какого ты рода? С каким караваном идешь?

Ихван нехорошо улыбнулся

— Не слишком ли много вопросов ты задаешь, купец? Смотри, я могу принять тебя за ищейку…

— Я не купец! Я хозяин этого места!

— И какое право это дает тебе спрашивать, кто я такой и куда иду? Это мое дело.

— Любой, кто заходит сюда, должен быть с караваном или купить что-то у меня. Я не позволю здесь собираться всякому сброду!

Владелец караван — сарая был явно на взводе — настолько, что забыл про осторожность. А может быть Дубай — порт все-таки торговый, и купцы здесь были на первом месте, а воины Аллаха, муджахеды — только на втором? Но если так — не пришло ли время это изменить?

— Как ты меня назвал…

Кто-то протискивался ближе, чтобы посмотреть на бесплатное представление. Кто-то — протискивался к выходу, чтобы быть как можно дальше от неприятностей. Долгие годы подполья — приучили Ихвана к осторожности, только поэтому он еще не начал стрелять. До Междуречья — он бы уже высадил в наглеца всю обойму…

— Кого я вижу… — раздался громкий голос

Вошедший, точнее — протиснувшийся к месту спора — был молод, высок ростом для кочевника и горца — пять футов девять дюймов, почти шесть футов, обычный рост белого человека. Черные щегольские очки выдавали в нем человека современного, не чуждого прогресса, борода, вопреки местным традициям была аккуратно подстрижена — так, чтобы оставшееся как раз умещалось в руке. За спиной у него — была пехотная винтовка Энфильда, за кушаком широких брюк — крест — накрест располагались два револьвера Веблей Фосбери, рукояти которых были поменяны на заказные, из дорогого африканского черного дерева. Впечатление бунтаря и странника, каких обожал выводить в своих фильмах североамериканский Голливуд, портили лишь зубы. Как и у всех здесь — несмотря на молодость, они были черными и неровными от жевания ката и отсутствия должного ухода за ними. Портил впечатление и тяжелый запах пота, своего и верблюжьего, только через экран это конечно не было видно…

— Бадр? — сказал Ихван — Бадр, это ты?

— Хвала Аллаху, брат…

Бородач что-то злобно заворчал

— Клянусь Аллахом, Али, рано или поздно твоя жадная утроба лопнут от того, что ты себе позволяешь…

Слова были сказаны в шутку — и в то же время со смыслом. Жестко.

— Аллах свидетель, каждый зарабатывает, как может — сказал бородач — мой заработок здесь, и я не богу пускать сюда, кого попало…

— Воины Аллаха не есть, кто попало — ответил Бадр — это ты сидишь с сидящими и торгуешь даже тенью под крышей.

Вокруг одобрительно зашушукались… для содержателя караван-сарая это было уже опасно. Народ в этих краях скор на расправу.

— О, Аллах, откуда я знал, что это не воры?

— Теперь знаешь — сказал Бадр — а чтобы запомнил навсегда… сколько тебе должны эти люди?

Бородач наскоро прикинул. Можно было взять много, но навлечь на себя гнев людей, ссориться с которыми вовсе не с руки. Можно было сказать, что они вообще ничего не должны — но тогда потеряешь уважение. Выбор надо было делать прямо сейчас.

— Две медные монеты — буркнул бородач — этого достаточно. И считай, что я делаю доброе дело, Бадр.

Бадр достал две медные монеты из своего кошеля на поясе, бросил их на пол.

— Мне нет дела до твоей доброты, Али… — жестко сказал он — держать отчет в своих добрых делах будешь перед Аллахом.

* * *

Караван вышел, едва солнце начало клониться к закату. Хозяин груза — поспешал, чтобы пройти как можно больше до следующего жаркого дня, чтобы успеть укрыться в каком-нибудь оазисе.

Дубай остался позади, грязный, страшный, негостеприимный — и взору путников предстала пустыня. Пока еще не настоящая — каменистая пустыня, там, где земля засолена до того, что представляет собой соленую, хрусткую корку, на которой — лежат небольшие белые камни и валуны. Чем дальше они удалялись от города, тем было чище… пустыня и вообще практически стерильна. Вот почему богатые люди на Востоке — не живут в городах, а уезжают в пустыню, где разбивают бедуинские шатры и живут в гармонии с этим прекрасным краем…

Трое — Бадр и Ихван со своим новым спутником — шли в голове каравана. Шли внешне неторопливо, подстраиваясь под неспешный шаг верблюдов. Верблюды — были напоены и накормлены, а вот люди — уже страдали от жажды.

— Он понимает наш язык? — спросил Бадр

— Нет — сказал Ихван, применяясь к ходу верблюда — кажется, я забыл, как ходить по пустыне, брат…

— Да, ты многое забыл. В том числе и осторожность.

— У меня не было выбор, брат?

— Кто он?

— Он сидел вместе со мной в одной камере. И он, и я — уже должны были бы болтаться на веревке кафиров. Хвала Аллаху, что мы выбрались…

— Да, хвала Аллаху. Вас ищут?

— Да.

— В горах не найдут…

— Спасибо, брат. А что там?

Ихван провел руками по лицу, совершая вуду, сухое омовение

— Много разного, брат. Например, англизы.

— Англизы? Мы воевали против англизов!

— Теперь они хотят поставлять нам оружие. Чтобы мы воевали с русскими.

— Не заводите себе друзей из числа кяфиров, ибо они друзья друг другу… — процитировал Ихван шариат

— Не вздумай сказать это там. Шейхи постановили, что нусра[82], от кого бы она не исходила, есть дело, разрешенное для всякого мусульманина. Мы вступили в союз с пустынниками.

— С этими обиженными Аллахом? Мы же били их…

Бадр покачал головой

— Иногда мне кажется, что это не ты, а я встал на путь Аллаха. Воистину, ты встал на путь асабии. А ты помнишь, какое за это наказание…

— Наша земля должна остаться нашей…

Ихван счел за лучшее сменить тон.

— Кто сейчас амир?

— Сулейман. Ты должен помнить его.

— О, Аллах. Кто его избрал?

— Он усерден в вере. И он хаджи.

— А должен быть усерден в войне.

— Инщалла — пожал плечами Бадр — все в руках Аллаха

— Наше усердие приближает нас к Аллаху — Ихван помолчал и спросил — ты поддержишь меня, брат?

— Я то тебя поддержу, только…

— Говори, брат.

— Моя поддержка будет значить немного. Найди путь к англизам. Поклонись им — и возможно, они поддержат тебя. Не впадай в грех гордыни.

— О, Аллах…

Идущий рядом человек — сохранял непроницаемое выражение лица, какое бывает у глухих и иностранцев, не понимающих языка. Но на деле — он понял больше половины из сказанного.

Крепость Бейда. Муттавакилитское королевство Йемен

03 мая 1949 г.

Муттаваликитское королевство Йемен в нижней части Аравийского полуострова представляло собой небольшое теократическое государство, где имам одновременно исполнял функции и духовной власти и суверена, отвечающего за территорию и суверенно ею владеющего. Эти земли — до двадцать второго года юридически входили в состав Оттоманской империи, на деле же Блистательная Порта имела на эти горы очень малое влияние. Точнее — совсем никакого: местный имам вел самостоятельную политику и более того — обвинял всех остальных светских и духовных правителей в коррумпированности и отступлении от принципов ислама — во многом это так и было. Здесь правили заидиты или саидиты — небольшая шиитская секта, которая удачно совмещала в себе постулаты суннитского и шиитского ислама. Здесь ничего не производили, кроме самого необходимого для суровых условий местного жития, имам тоже не контролировал полностью территорию. Первоначально территория королевства Йемен и Югоаравийской федерации представляла собой единое целое: вот только заставить ее быть единым целым у правителей не хватало сил. В горах — жили кланы, которые занимались грабежом, разбоями и на центральную власть клали с прибором, на побережье жили пираты и налетчики, в Адене — правили англичане, которые были заинтересованы в максимально слабой власти к северу от них, и заигрывали с племенными вождями — сепаратистами, видимо рассчитывая прибавить к территории Договорного Омана… а может и на что другое рассчитывали, англичан никогда не поймешь. Так все и жили — насколько помнили старики — по-другому и не жили никогда.

В двадцатом, когда сюда дошла весть о разгроме Оттоманской империи, имам заидитов Яхья поднял против бывшей метрополии вооруженный мятеж, приказал схватить всех чиновников Порты, которые здесь были и привести к нему на суд. Суд был скорый и неправедный — за отступление от шариата, коррупцию, иные преступления их всех приговорили к смерти: разнилась только форма казни. Кому-то просто отрубили голову. Кого-то посадили на кол. Кого-то — сожгли заживо, обмазав смолой, которую помаленьку добывали в горах. После чего — имам собрал армию и объявил англичанам джихад. Толпы вооруженных пустынников бросились на юг, в горах к ним присоединились горцы — и лавина плохо вооруженных, отчаянных людей кинулась к Адену, оставляя за собой след разрушений и бедствий. После двух неудачных штурмов — англичане сами оставили Лахедж и отступили в Аден, прикрывшись горами: у них были артиллерия и пулеметы, в то время как у джихадистов — в лучшем случае винтовки. Заняв оборону по гребням горных хребтов, прикрывавших Лахедж, они успешно держались — но произошло кое-что, что возможно качнуло чашу весов не в пользу англичан. Фельдмаршал, лорд Китченер Хартумский, следуя в Басру вместе с собранным наспех экспедиционным корпусом — рассчитывал и в Адене поживиться личным составом и припасами, благо этот город — порт был хорошо укреплен. Но получилось наоборот — вместо того, чтобы подкрепить здесь своим силы — он был вынужден оставить здесь подкрепление местному гарнизону и часть припасов — а сам проследовал к Басре, навстречу своему бесславному концу.

К двадцать второму году, когда в Берлине был подписан мирный договор — англичане удерживали Аден, а джихад совершенно выдохся в результате тяжелых потерь в живой силе джихадистов. По мирному договору, подписанному в Берлине — Британия теряла права на Аден в пользу России: уходя, они пустили в город боевиков, рассчитывая хоть напоследок сделать России пакость. Боевики, ограбив то, что англичане не смогли или не захотели вывезти — вступили в конфликт между собой — горные кланы с пустынными. Конфликт с использованием огнестрельного оружия.

России — было совсем не до Аравийского полуострова на тот момент, совсем не до того. Несмотря на подписанный в Берлине договор — все ждали новой войны, вот-вот, как только в многочисленных британских колониях подрастут новые мобилизационные массы, новые года призывов на смену выбывшим. Россия — спешно, надрывая все силы, тянула железную дорогу на Константинополь и дальше — на Багдад, не дожидаясь, пока это сделает Англия, или еще хуже — Германия. К счастью, Германии тоже было не до того — она переваривала поглощенную Францию, которую неожиданно получила целиком (война начиналась всего из-за нескольких провинций) и расширенные африканские владения. Как потом выразится в сердцах Кайзер Вильгельм — вместо ресурсов мы сами выторговали себе головную боль. В Великобритании — эмигрировавшие туда французские аристократы и республиканцы тоже вместе с британскими аристократами вынашивали планы высадки на континенте с целью воссоздания британских владений на континенте — несмотря на то, что прошло немало времени, все помнили, что у Британии такие владения были[83]. Сама Россия — сотрясалась от крестьянских бунтов: только — только были завершены первичные вложения в индустриализацию громадной страны, как появилась потребность интегрировать громадные территории, развитые плохо, населенные чужим, не знающим русского языка и практически до этого не контактировавшими с русскими народом. И вдобавок к этому — сразу после войны начался новый виток гонки вооружений, требовавший нового витка индустриализации — внедрение конвейера, массовое производство самолетов, автомобилей, бронеавтомобилей. Сделать это можно было только одним способом — выжимая все соки из податного населения Империи, которое уже давно напоминало осевший на ткани нитроглицерин — одно резкое движение, и… Не было понимания того, какие несметные богатства таит в себе земля Аравийского полуострова: основную нефть в те времена добывали в Баку, Техасе и Карпатах[84], только по-настоящему разбуривали Персию. Так что — первая дипломатическая миссия от Российской Империи прибыла в регион только в двадцать шестом году, возглавлял ее опытный военачальник, отличившийся в Багдадском походе и самозваный, но как оказалось не менее опытный дипломат, полковник русской службы, барон Петр Николаевич Врангель. Он совершал тур по всему полуострову, вместе с всего лишь конной казачьей ротой — но там, где он бывал — местные царьки и князьки подписывали вассальные договоры и соглашались отдаться под русскую руку. Хитрый имам Яхья принял полковника Врангеля хорошо, посетовал на бандитизм горных племен и уклончиво сказал, что вроде как и не против России — просто обстановка здесь сложная. Барон Врангель — горячо похвалил имама Яхью за то, что он объявил джихад и самостоятельно вышиб англичан из Адена — после чего посетовал на то, что Империя не имеет дело с теократиями, и это очень печально. Имам сказал — нет проблем, и на следующий день провозгласил себя королем Яхъей Первым, моментально забыв о том, как он гневно критиковал тех властителей, что предпочитали светскую власть власти духовной и принимали на себя мирские титулы, не предусмотренные шариатом. У него тоже был свой интерес — его государство, фактически существовавшее, никто не признал, а англичане — их стоило опасаться — понятно, что если они вернутся сюда, то повесят имама как собаку. В ответ — барон Врангель за ночь каллиграфическим почерком заполнил ряд бумаг, заготовленных им в Тайной Экспедиции при Министерстве иностранных дел. Вассальный договор и как приложение к нему — жалованная грамота, в которой Его Императорское Величество, Император Всероссийский признает власть — дальше пропуск, нужное вписать от руки красивым почерком. На радостях — имам Яхья подписал и другой договор — о том, что его королевство уступает России экстерриториальные права на все владения Великобритании, принадлежавшие на полуострове, в том числе на порт Аден полностью, со всем Аденским заливом и на Лахедж. После чего — барон Врангель пообещал прислать оружие и инструкторов для замирения горных племен — «когда это представится возможным, и когда установится дорога».

Ждать пришлось четыре года — но оружие пришло, вместе с инструкторами — казаками. Они начали обучать королевскую армию, а так же построили сеть укреплений — пограничных крепостей на местный манер, стены которых заменяли высокие земляные валы, а внутри — были поселения, обязательно с колодцами, способными выдержать осаду. Это строительство — преследовало две цели. Первая — такие крепости перекрывали наиболее удобные пути, по которым проходили горные банды для грабежей и налетов, и по которым они возвращались назад. Вторая — такие крепости строились обязательно возле колодцев и прикрывали их. А колодец в пустыне — это все, и любая банда, выходя на разбой — должна была иметь возможность пополнить запасы воды, иначе дальность, на которой она могла действовать, резко сокращалась, а сам разбой становился чрезвычайно опасным делом: не захватишь караван с его собственными водными запасами — и загнешься от обезвоживания в пустыне. Горные племена возмутились такому повороту событий и объявили центральной власти в Саане джихад. Снова начались боевые действия в порту Аден — теперь уже не ради разграбления богатого, отстроенного британцами города — а просто ради унижения и уничтожения королевской власти.

В тридцать шестом году — отряд морской пехоты Черноморского флота, вооруженный новейшими на тот момент автоматическими винтовками, легкими и тяжелыми пулеметами, при поддержке артиллерии двух крейсеров и авиации с гидрокрейсера Трувор — в боевых условиях высадились на побережье Адена. Полуторатысячный отряд морских пехотинцев — за несколько дней захватил крупный портовый город, обороняемый не менее чем двадцатью тысячами моджахедов, выбил их со всей территории Адена и оседлал перевалы. Менее крупные отряды морской пехоты — при поддержке легких сил экспедиционной эскадры — высадились по всему побережью — в Занджабаре, Шухре, Ахваре, заняли города, вступили в бои с пиратскими и контрабандистскими бандами, перерезав пути доставки оружия и боеприпасов, которые доставлялись… ну, конечно из Британской Индии, откуда же еще могли они доставляться? После чего — Россия выступила в качестве посредника, склоняя мстительных и неуступчивых горцев к переговорам, негласно обещая поддержку. На престоле в Сане сидел уже не Яхья Первый, а Ибрагим Первый, предыдущий король скончался, как тогда модно было говорить — от излишеств. Переговоры, как водится, зашли в тупик, горцы не хотели отказываться от своей независимости и хотели продолжать грабить. Русские сделали хитрый ход — они предложили созвать Шуру и выбрать Короля единого государства. Несмотря на то, что по численности населения в горах и на равнинной местности за Ибрагимом был определенный перевес, несмотря на то, что его признавали как законного правителя мекканские богословы — Ибрагим Первый вовсе не захотел подвергать свою власть таким испытаниям. Закончилось все тем, что был создан отдельно — королевский Йемен, который выходил к самому, считай Адену — но не прямо, и была создана Юго-Аравийская федерация, состоящая из более чем десятка мелких и покрупнее княжеств, некоторые из них были столь мелкими — что на их территории не было ничего, что могло бы называться столицей — и столицы как таковой они не имели. И то и другое государство — находилось под покровительством Российской Империи — хотя Британия упорно продолжала подрывную деятельность, надеясь вернуть себе жемчужину региона — стратегически важный Порт Аден. А наиболее дальновидные из князей федерации — уже начинали понимать, в какую ловушку они попали. Независимость — это не всегда хорошо, потому что независимость предполагает создание системы власти, а для того, чтобы она была создана — необходимо иметь податное сословие и некоторое количество прибавочного продукта, которое можно изъять и направить на то, что не создает нового продукта, а только пожирает существующий — например, на армию, суды, тайную и явную полицию, на содержание себя любимого. Джихад — обернулся тем, что было создано больше десятка маленьких и очень маленьких государств, территория большинства из них исчерпывалась бесплодными горами и нищими крестьянами — которые потеряли близких людей на джихаде, а в результате получили власть себе на шею, своекорыстную, жестокую и вороватую. Эта власть — за редким исключением была светской, или стремилась к тому, чтобы быть светской — и тем самым отталкивала от себя просто народ. Значит, надо было договариваться с местными имамами и выделять кусок пирога и им — естественно, не обижая и себя, что еще больше увеличивало и так невыносимую податную нагрузку. А тут еще англичане — появились из Омана со своим проектом «чистого ислама» — ваххабизмом, который они готовили как инструмент разрушения еще Оттоманской Империи. Со всех сторон — были такие же князьки, у каждого к каждому были свои счеты, которые при первой возможности решались кровью — содержать армию и стражу было просто необходимо. К югу — был океан, в котором уже не попиратствуешь — крупнокалиберный пулемет за минуту разнесет пиратскую лодку в куски. К северу — было единое Йеменское королевство, которое помнило о нанесенной обиде и спокойно и мстительно ждало, пока горцы ослабнут в своих усобицах и нищете, чтобы взять верх. Пограничные крепости — по-прежнему существовали, и занимали их — казаки, и самые отчаянные из местных. Ставки были сделаны, оставалось только ждать…

* * *

Караван, миновав зону племен, снова спускался с гор — в пустынную местность. Руб эль-Хали, Пустая четверть. Раскаленная и безжизненная пустыня, четверть миллиона квадратных верст песка. На самой ее границе — располагался торговый город Бейда, единственный относительно крупный город региона, его прикрывали сразу несколько крепостей. В одну из них — и прибыл конвой, с которым шел Велехов и его казаки. Крепость — была полностью занята казаками, и судя по виду — укреплялась…

Крепость была крупной. Ее основанием — был квадрат, размером примерно полторы на полторы версты, необычайно много для такой крепости. Ее выстраивали казаки, работая как проклятые под палящим солнцем. В подмогу — им были аж два экскаватора, которые ковыряли несносную, прокаленную солнцем до состояния камня землю, распространяя вокруг себя клубы черного как тележный деготь дыма. Казаки были опытными — работали в рубахах, по пояс не раздевались. Кто хоть раз страдал от солнечных ожогов — тот поймет. Еще один экскаватор — стоял мертво, около него суетились как муравьи люди в синих, повседневных шароварах.

Удивительное дело.

Татры из каравана загнали на разгрузку, Велехов — поймал за рукав пробегавшего мимо младшего урядника.

— Атаман где?

— Походный? Мабуть у техники… — казак посмотрел на Велехова внимательно — звиняйте, господин хорунжий, не признали…

Велехов махнул рукой и отправился искать атамана.

Нашел он его, как и было обещано у экскаватора. Видать, с движком что-то случилось — потому что двое казаков, черные как черти, копались в моторе, открыв капот, а рядом — невысокий, плотный казак, с сединой в лихо закрученных усах — орал на машиниста в грязной рубахе: тебе сколько раз говорить, сукин ты кот! Ей-ей, все целиком из жалования вычту!

Велехов — спокойно стоял в сторонке, ожидая, пока походный проорется — соваться в таком случае под горячую руку начальства — себе дороже, отгребешь и за себя и за того сукина сына. Наконец — атаман исчерпал свой словарный запас, зыркнул в сторону из-под старой фуражки с оторванным козырьком. Велехов спокойно стоял и ждал.

— Вы кто?

— Хорунжий Велехов, Донское — представился Велехов — двенадцатый полк на действительной.

— Подъесаул Митрохин. Терское… — подъесаул не стесняясь, вытер испачканную в смазке руку об будние, грязные и пыльные шаровары — кто прислал?

— Волков.

— А… как дошли?

— Благодарствуем…

Оба перекрестились, благодаря Бога.

— Сколько с вами?

— Двадцать два казака.

— Це добре — атаман черкнул карандашом записку, вырвал страницу из блокнота — в городке найдете сотника Богославского, он выдаст что положено. Я весь день занят буду, опять эта дура сломалась. Опять снимать радиатор, везти в Аден, там дадут рахунку. Как пополудничаем — подходи, погутарим. Палатку спросишь. Добре?

— Добре…

* * *

Казаки жили просто, в палаточном лагере, больше не обустраивались. Палатки казенного образца, видать — купили, а мабуть — и выдали, если дело государственное тут. Оно ведь так и должно быть — коли дело государево справляешь — государь должон полное довольствие тебе положить, как положено. Нет — крутись сам, как знаешь…

Обедали просто, по полевому — даже беднее. Вместо каши — рис с овощами, как на Востоке, мясо в нем было, но немного. Плов называется, его и придумали то — для армейского обиходу, чтобы готовить просто, и припас места, чтобы много не занимал. Казаки были с разных войск и разных мест, были и вовсе не казаки — солянка сборная и подозрительная — хотя и у него не лучше. Сотник Богославский — выдал палатки, показал, где ставить. Сказал, чтобы выкопали нужник себе. Дерева не было совсем, сам нужник — дыра в земле. Спали тоже на земле, постель делали из старой парусины. Палатки — окружали толстой веревкой, чтобы насекомые и змеи не заползли. Вода — отдавала чем-то химическим, даже после кипячения.

В общем — хуже, чем даже полевой лагерь, где тоже не сладко.

Чего еще Велехов заметил — все казаки вооружены, вооружены можно сказать неплохо. Все казенного образца, и относительно новое. Еще заметил большую палатку, и рядом с ней — мачту с небольшим привязным шаром и баллонами. Станция дальней связи, флотская, похоже. Совсем сурьезная штука…

Атаман — появился, как и обещал после того, как пополудничали. Охраны возле его палатки не было никакой, мабуть — ему охрана и не нужна. Прошел к походному столу, с наслаждением скинул казенные сапоги с обрезанными наполовину голенищами.

— Донское, значит… — начал разговор он.

— Так точно, Донское — сказал Велехов, и добавил — а до этого и по Ближнему Востоку довелось побегать…

— Вот как? — заинтересовался атаман — и где?

— Междуречье. Долина Бекаа. Одиннадцать лет.

— Одиннадцать лет… — атаман задумался, почесал бороду — солидно. Языки знаешь?

— Волоку понемногу.

— Эсме?[85]

— Исмее Джураии… — Велехов просто перевел свое имя на арабский

— Кяффир? Касак?

— Лаа! Лаа эфенди! — взмолился Григорий — ана фаллах! Фаллах! Ла Иллахи илля Ллаху Мухаммед Расуль Аллах…[86]

— Бжаннин[87] — оценил атаман — а по местному можешь?

— Не — сказал Григорий — то не могу. Не служил здесь…

Конечно, его язык оставлял желать лучшего — ну и что с того? Арабский Восток — настоящий котел, здесь в деревнях, отстоящих друг от друга на несколько верст — могут быть совершенно разные диалекты речи. Здесь, на юге аравийского полуострова — сохранились еще те, кто помнил языки, привезенные с африканского континента, и даже те, кто помнил еще доисламские языки, племена и верования. Девяносто процентов феллахов были совершенно неграмотны, учились в лучшем случае в мадафе, а то и на улице. Русские со своими обязательными школами сюда еще не добрались, грамотное поколение — народилось пока только в Междуречье. Так что — на базарах, на улицах и в других местах — общались на самом примитивном арабском, и то безбожно его перевирая. К любому человеку — относились настороженно, особенно, если его никто не знал и не мог за него поручиться. Гораздо проще было срезаться на намазе — человека, которого в чем-то подозревали, обычно приглашали совершить совместный намаз. Намаз — объединял Восток, даже те, кто не умел написать свое имя — знали, как совершать намаз. Любая ошибка при совершении намаза — грозила пытками и лютой смертью.

— А намаз совершать?

Велехов взглянул на часы

— Не время.

Атаман кивнул

— Действительно — не время. Что за люди с тобой?

— Набрал в Одессе. В основном казаки, с запаса. Второго возраста, третьего уже нет. Все проверенные, дуриком не отбирали.

— Зачем?

— Мстить…

— Мстить, оно дело хорошее. Скажи подробнее…

Велехов рассказал. Кратко, не вдаваясь в подробности…

— Мда…

Атаман задумался. Потом — крякнул, резко отмахнул рукой

— Сказать тебе ничего не скажу. Давай, размещайся. Натаскивай людей. Когда пойдем — я и сам не знаю…

— А что здесь за народец?

— Народец? Казацво, в основном. Есть наемники. На днях приедет амир какой-то, тут и разбираться будем. Пока — все на довольствии, дело есть какое-никакое. Чего ж еще…

Да, действительно. Чего ж еще…

Аравийский полуостров, Оман, регион Хадрамут

03 мая 1949 г. Базовый лагерь Йоршкир

Йоркширский пудинг, йоркширский пудинг…

Сэр Роберт повторял это, чтобы помогать себе в пути. Еще одна уловка опытного походника — не думай о том, сколько ты уже прошел и сколько тебе еще предстоит пройти. Просто пой или бубни что-нибудь под нос. Время пролетит незаметно…

Сэр Роберт вспомнил, как во Франции — они поднимались на Ахаггарское нагорье, и его спутники — из Иностранного легиона — сказали, что им надо пройти двадцать миль. Когда они прошли уже примерно двадцать пять — сэр Роберт взбунтовался, сказав, что они его завели куда-то не туда, нахрен, и лагеря нет как нет. Французы только рассмеялись. Оказалось, что они имели в виду свою милю — французскую. Почти четыре с половиной километра в переводе на метрическую систему, втрое больше британской мили. Черт бы их побрал. Потом сэр Роберт узнал, что есть еще шведская и норвежская миля — по десять километров.

Йоркширский пудинг, йоркширский пудинг…

Мулла — начал ощутимо сдавать и сэр Роберт как то неосознанно — взял его под опеку, помогая преодолевать наиболее сложные остатки пути. Он так же предложил взять на себя часть груза, хотя это и противоречило всяким правилам[88] — но араб, явно бедуин по складу — гордо отказался. Но теперь — они шли вместе…

— Чему вы собираетесь учить этих людей, эфенди… — спросил сэр Роберт, когда они переходили еще влажное от недавней большой воды ущелье

— Я собираюсь учить мой народ, как завоевать свободу… — гордо ответил араб

— Вы родом отсюда?

— Нет, из пустыни. Но и здесь и там — мой народ. Арабский народ разделен.

— Но разве не мы учим, как завоевать свободу? Словами ее не завоюешь…

— Винтовкой тоже.

Араб постучал кулаком в грудь

— Свобода — здесь. Свобода от мира неверных. Нужно стать свободным здесь — и Аллах даст свободу от всего остального. Каждый, кто верит в Аллаха — свободен.

Сэр Роберт покачал головой

— Я долгое время жил в Северной Африке. Там люди не выглядели свободными

— У нас разная свобода…

— Вот как?

— Да. Хоть вы и думаете, что вы свободны — но это не так. Лишь Аллах дает свободу. Свободу от всего кроме веры в Аллаха и почитания Аллаха.

— А как же закон?

— Закон? А что нам дал ваш закон? Разве он дал нам хоть что-то, кроме казней, виселиц и зависимости от т’агута[89]?

— Что вам дал наш закон — сказал сэр Роберт — да, действительно. Пока он дал вам немного, но дал бы больше, если бы вы потрудились его соблюдать. Посмотрите на себя, как вы живете. И посмотрите на нас.

Сэр Роберт достал свой Маузер. Бедуин не испугался

— Посмотри. Это сделали мы. Да, мы безбожники, но мы сделали то, что я держу сейчас в руках. Я могу убить тебя этим, могу оставить в покое — но это у меня есть и будет. Мы плаваем по морям на кораблях, столь больших, что ты и представить себе не можешь, летаем на самолета, которые летят быстрее любой птицы. Можешь ли ты сказать, что сделали вы? Даже винтовки, которыми вы воюете — даем вам мы. Вы живете во лжи, убиваете друг друга беспрестанно.

— Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его. Наш народ силен верой в Аллаха и своими традициями.

— Эти традиции не сделают вас ни сильными, ни сытыми. Твои дети будут голодать, как голодал ты сам, как голодали твой отец и твой дед. Традиции не накормят и Аллах тоже. У вас есть только один выбор — к кому присоединиться. Германия сделает вас рабами, заставить работать, а если поднимете восстание — парашютисты перебьют вас до последнего человека. Русские отнимут у вас ваш язык, ваши традиции, вашу религию Аллаха и сделают вас такими же, как они — варварами, людьми без истории и без племени. Только принятие подданства Его Величества Короля Георга позволит вам оставаться самим собой и при этом — воспользоваться плодами прогресса и благотворным влиянием британского законодательства и британского духа. Наша империя — империя, над которой никогда не заходит солнце. Мы небольшой народ, и не смогли бы создать такую громадную империю, воюя с народами, которые ее населяют, мы — не русские. Мы единственный народ из великих, который предлагает вам братство и содружество — а не рабство.

* * *

Сэр Роберт всегда и в любой стране оставался британским дворянином, проводником воли Империи. Собственно говоря, он и был британской империей, безвестным строителем ее военной, политической и экономической мощи, имеющим право говорить от имени Империи, полученным в расплату за те жертвы, которые он положил на алтарь Империи. Он родился в безвестной больнице в Пррт-Судане, в отсутствие элементарных удобств, когда его матушку привезли уже рожающую, и первым, что видели его глаза — был потолок с трещинами и в мухах. Он с детства бегал босиком по глиняной африканской земле, дрался на палках с местными пацанами, после получения достойного образования пошел на передний край борьбы за Империю, жил в захолустье, рискуя погибнуть, и не требуя за это никаких особых почестей и наград. И здесь, в смертельно опасных горах — он был потому, что его послала сюда Империя. Так что сэр Роберт был достойным наследником тех капитанов Королевского флота, которые из походов привозили Англии миллионы ничейных квадратных километров африканской земли. Однако, сэр Роберт знал, что говорить — и кое-чего не упоминал. О том, что во время Второго Сипайского восстания погибли тридцать тысяч человек: англичане придумали новую, варварскую форму казни: обливали приговоренных нефтью [90] из новых Адмиралтейских котлов и поджигали. О том, что они давали образование не всем, а только детям элиты: старший сын султана Омана вернулся в страну совершенно растленным человеком, мужеложником и подонком, и первое, что они сделали с отцом — закупили хлор, загрузили им самолеты и обрушили удушающие газы на собственных подданных в горах. В то же время русские — единственные из всех великих империй относились к покоренным народам не как к дикарям, не как к говорящим орудиям — а как к братьям. И даже те войны и стычки, которыми сопровождалось укрепление русского влияния на Востоке, в Междуречье — были стычками принципиально иного характера. Русские воспринимали мятежи местным как ПРЕДАТЕЛЬСТВО, как расплату злым за доброе — а не как покушение на установленный Богом порядок вещей как те же англичане и немцы. Русские никогда не были колонизаторами — и те же курды, армяне, христианские общины под Дамаском, да даже и часть оседлых арабов-мусульман в Междуречье — не только добровольно приняли русское подданство, но и сражались бок о бок с русскими, когда это было необходимо. Русские, в начале века едва ли не самая необразованная нация из великих — теперь не только жадно образовывалась сама, но и давала образование арабам, всем без исключения, даже часто насильственно. Именно потому, что русские смотрели на арабов как на людей, таких же людей, как и они сами, и как и всех людей долженствующих стремиться к свету, к добру, к знаниям даже если они молятся Мухаммеду, а не Христу. Русские создали уникальный симбиоз, уникальную систему мирного сосуществования не только в одной империи, но и в одном обществе людей христианской и мусульманской веры, и ислам, который приходил с севера был совсем не тем исламом, который несли в мир проповедники из Неджда и Хиджаза[91]. Это был мирный и благотворный ислам, призывающий к богобоязненности и прекращению братоубийственных истребительных войн, которые велись здесь столетиями. Так что русская и британская империя действительно имели мало общего — только сэр Роберт, конечно же, это не рассказывал.

* * *

Бедуин покачал головой

— Мне жаль вас…

Сэр Роберт рассмеялся, что было крайне невежливо в разговоре двух мужчин

— Тебе? Жаль нас? Ты о чем?

— Ваши дети предадут вас

Сэр Роберт недоуменно посмотрел на муллу.

— Ваше безверие обернется против вас. Вы воспитываете своих детей в свободе, которая обернется потом худшим из видов рабства. Ваши дети — потом не будут почитать вас и боятся вас, они восстанут против вас. И вы проклянете тот день и час, когда заменили Господа и боязнь перед ним на то, что вы держите в руках. Это не поможет, когда против вас восстанут ваши дети, воспитанные в куфаре[92]. И пистолет против них — не поможет, иншалла.

Сэр Роберт ждал еще каких-то слов — но мулла оборвал разговор, совершил вуду, сухое омовение и пошел в темноту…

* * *

История эта — имела продолжение через несколько минут, когда сэр Роберт перед сном решил облегчить свой мочевой пузырь. Для этого он отошел подальше — запах мочи мог привлечь хищников к лагерю.

— Капитан, это в САС такая традиция, подглядывать в гальюне? — спросил сэр Роберт, держа левую руку на рукояти Маузера и не прекращая свое занятие, одно из самых приятных для мужчин среднего возраста.

Из темноты раздался сухой смешок

— Теряю хватку. Когда услышали?

— Увидел. Вы сидели у костра и поднялись. А так — в Судане не выживает тот, у кого нет глаз на затылке.

— Отлично. Я хотел сказать вам, сэр, вы напрасно говорили с муллой об этом. Тем более в таком тоне.

— Не вам решать, с кем и о чем мне говорить, капитан — сухо ответил сэр Роберт — кроме того, вам не мешало бы усвоить, что самое страшное оружие это слово. Империи рождаются и погибают сначала в мыслях.

— Да, сэр. Вот только до аэродрома — здесь бежать далековато. Если этот мулла не возмутился сказанным вами, это не значит, что он принял это. Здесь все очень болезненно воспринимают наше техническое превосходство, люди очень гордые. Я просто хотел предупредить вас, сэр — теперь они попытаются вас убить…

Но убить — никто не попытался, может — не решились, может — не успели. На следующий день — после еще одного перехода, они прибыли в базовый лагерь Йоркшир.

Базовый лагерь Йоркшир представлял собой обычную арабскую деревню, построенную в горах Хадрамута — только очень опытный дешифровщик фотоснимков, к тому же знающий местную специфику мог заметить, что для такой крупной деревни — ее обитатели совершенно не обеспечены продовольствием, слишком мало земледельческих террас, слишком мало плодородной земли. Еще — он заметил бы отсутствие детей, особенно подозрительное в тех местах, где рожают много, сколько Аллах пошлет. На деле — здесь готовили борцов за свободу (а русские считали их подрывниками и террористами) а под крышами некоторых глинобитных хижин — скрывались спаренные и счетверенные крупнокалиберные пулеметы Виккерса — на флоте их называли «пом-пом». Лагерь так же был транзитным, в нем жили и те, кто приходил с побережья Омана, отправляя в горы, так и те, кто приходил с континента. Сэр Роберт должен был прождать три дня, прежде чем подойдет его группа прикрытия — но они запоздали из-за ливней, и хотя отыграли один день в пути — его команда уже была здесь.

Они встретились в небольшой хижине, на самой окраине деревни. Здесь тоже прошел дождь — воздух был непривычно влажным для гор, на гравийной гальке под ногами — блестела роса. У дувала на страже стоял человек, одетый как местный — но с укороченным карабином М1 североамериканского образца на заказном, не армейского образца ремне. Он проверил документы сэра Роберта и отдал ему честь, пропуская.

В небольшой хижине — находились еще трое. Увидев сэра Роберта, они вскочили

— Офицер на палубе, смирно! — крикнул один из них

— Вольно — сказал сэр Роберт — представьтесь.

— Капитан Роберт Брук, сэр, волонтер Его Величества. Это сержанты Гордон Бивер и Мэтью Керзон.

— Роберт Гордон Брюс, скводон-лидер Королевских военно-воздушных сил — представился сэр Роберт

— Сэр Роберт, приказом мы поступаем в ваше распоряжение.

— Для начала — просто Роберт. Возможно, я еще не осознал себя в качестве рыцаря. Волонтер Его Величества?

— Я — да, сэр. Родезийская САС. А эти двое — из Пула.

В Пуле, графство Дорсет в Хамвортских казармах — квартировала малоизвестная даже в Великобритании Специальная лодочная секция — спецподразделение боевых пловцов и каноистов, созданное в составе КВМФ первым виконтом Джелико — который и стал их первым командиром. Основной их состав набирался из Королевской морской пехоты — но могли попробовать все. до последнего моряка из Флота. Они часто тренировались в Шотландии, в ледяной воде — парни были те еще. Вопрос был — что они делают здесь, в горах.

— Парни, я думал, что вы… несколько по другой части.

Командир боевых пловцов вынул сложенный вдвое пакет из манильской бумаги. Он был перевязан пеньковой веревкой крест — накрест, и запечатан сургучом с обеих сторон.

Адресация гласила: «Сэру Роберту Брюсу, эсквайру». Ни звания, ни положенного ему обозначения CB, означающего «Кавалер ордена Бани».

Мрачно посмотрев на конверт, сэр Роберт достал нож и обрезал веревку.

Внутри — был еще один конверт и лист бумаги. Судя по водяным знакам — крайне дорогой, такой используется только в высших правительственных инстанциях.

Подписи не было. Текст гласил.

Скводон-лидеру КВВС

Почтенному Роберту Брюсу, СВ

Настоящим вам препоручаются в подчинение неназываемые здесь лица, которые передадут вам сей конверт. Вам надлежит вскрыть его, предварительно убедившись в целостности, прочесть приказ и приступить к его немедленному исполнению.

Да поможет вам Господь.

Интересно, интересно.

Второй конверт был чуть меньше форматом — с расчетом на то, чтобы умещаться в стандартный конверт формата А4. Он не был опечатан — но был проклеен не только клапан, но и конверт со всех сторон, дабы его невозможно было вскрыть без внешних повреждений.

Сэр Роберт вскрыл конверт и обнаружил там приказ.

Скводон-лидеру КВВС

Почтенному Роберту Брюсу, СВ

Настоящим вам предписывается, вместе с переданными вам в подчинение лицами переместиться в город Аль-Кусейр, в княжестве Бейхан, где надлежит войти в контакт с почтенным Александром Стенхоупом, для получения помощи в вашей миссии. Совместно с г-ном Стенхоупом, но не раскрывая ему сути своего задания — вам надлежит разведать, нанести на карту, описать и тайно обозначить не менее тридцати, а по возможности и более площадок, позволяющих принять тяжелый вертолет типа Хорс [93] или легкий самолет типа Лайсандер или Дакота.

Кроме того, вам надлежит тайно, по обстоятельствам, сделать следующее:

— наносить на карту потребные для пилотов ориентиры по путям своего следования

— нанести на карту основные дороги в малоисследованных местностях, обозначив их пригодность для прохождения пешей либо моторизованной пехоты, а так же бронетехники

— вступать в контакт с местными жителями, по возможности выяснить их отношение к русской оккупации

— по возможности — завязывать дружеские отношения и знакомства с целью возможного их использования в ходе спасательных операций, так же для поддержания готовности площадок без привлечения британского персонала. Возможность этого определите самостоятельно.

— наличие русских гарнизонов и аутпостов, по возможности

— Заложить в отмеченных вами местах закладки с оружием, боеприпасом, продпайками, иным необходимым материалом

Откомандированные в ваше распоряжение лица останутся с вами на протяжении всей миссии, они привычны к трудностям и окажут вам всю возможную помощь. Трое — откомандированы к вам из специальных сил, они послужат вам спутниками и телохранителями. Все трое родились в отдаленных районах и имели дело с местностями, где нет в достатке воды. Четвертый, капитан Кокейн — один из лучших специалистов по транспортно-подъемным операциям с использованием геликоптеров.

Для взаимодействия с Вами из состава сингапурской эскадры командируется легкий авианосец Тезей с судами обеспечения. При расчете транспортных операций принимайте удаление от берега равное двадцати морским милям.

По прочтении немедленно уничтожьте оба письма. Сопровождающие вас лица посвящены в суть операции не более чем необходимо, достопочтенный Стенхоуп — получил приказ оказывать вам содействие, и более он ничего знать не должен. Залогом вашей безопасности и успешного выполнения задания должна стать абсолютная секретность миссии.

Выходите на связь каждый второй день, на частоте 3,7 мегагерц, используя стандартную кодовую книжку [94] . При невозможности — пользуйтесь голубиной почтой.

Да поможет вам Господь.

Подписано было самим сэром Аланом Бруком, первым виконтом Бруком, начальником Имперского генерального штаба.

Сэр Роберт еще раз прочитал приказ, чтобы убедиться, что он все правильно понял. Судя по характеру заданий — в обозримой перспективе планировалась война с Россией. Нет, тут не было ничего удивительного, все знали, что она будет. Но почему то сэр Роберт ощутил непонятную тревогу.

Он поджег листы бумаги и наблюдал, пока они не превратились в пепел. Потом растер пепел сапогом.

— Вы поступаете в мое полное распоряжение, вам это известно?

— Да, сэр.

— Нам придется идти через границу. Безводная пустыня, горы…

— Нас это не пугает, сэр.

Сэр Роберт прищурился.

— Напрасно, парни — сказал он — потому что меня, например, пустыня пугает, хотя я в ней и вырос, можно сказать. Только дурак не боится пустыни.

С этими словами — сэр Роберт поставил свой тяжеленный рюкзак на стол. Достал плоскую «ладошку» джина Бифитер.

— Ну-ка, зовите сюда того парня и ворот. Посмотрим, так ли хороша можжевеловая водка, как о ней говорят, и расскажем немного о себе друг другу…

Ретроспектива. Сержант Гордон Бивер. Бомбейское президентство, порт-Карачи

Апрель 1939 года…

Гордон Томас Бивер был сыном почтенного Томаса Бивера, британского судьи, одного из самых молодых судей на континенте. Почтенный Бивер имел свой судебный участок в Карачи, большом, стремительно растущем городе Бомбейского президентства, на берегу моря. Среди англичан — он числился не совсем надежным, так как считал, что закон един для всех. Британский закон — но для всех, как для местных, так и для англичан. И англичане — точно так же не имеют право нарушать его, как и местные. Этим он отличался от многих других судей, которые чуть ли не открыто консультировали адвокатов англичан, которым не повезло попасть под суд за преступление против местного. Томас Бивер судил строго по закону, чем не раз даже вызывал нарекания со стороны королевской администрации, расположенной в Бомбее. Эти люди, профессионалы и рационалисты до мозга костей отлично понимали: население индостанского субконтинента приближалось к четыремстам миллионам человек, в то время как англичан тут было — всего несколько миллионов. Чтобы один человек мог править сотней, нужно соблюдать некие правила… одним из которых должно быть: англичанин непогрешим. Точка. Почтенный Томас Бивер же, наказав беднягу Джо Скаллона за жестокое изнасилование собственной служанки каторгой — возбуждал в головах темных, забитых местных нездоровые мысли, что все равны. Что они, местные — такие же англичане. Ну, что с того что изнасиловал… наверное, был пьян, думал не той головой. Так что же теперь — на каторгу? Тем более что Джо неплохой инженер-металлург… если не напьется.

Почтенный Томас Бивер на это пожимал плечами и отвечал, что три миллиона человек не могут силой управлять тремястами миллионами, и рано или поздно — очередное кровавое восстание закончится успехом, а их всех вырежут прежде, чем Империя успеет прислать достаточную помощь. Есть только один способ не допустить подобного развития событий: внушить местным уважение к англичанам и к их закону, вырвать их из власти царьков, племенных вождей и каст, от их скорого и неправедного суда. Только если местные будут приходить к англичанам за советом, за правосудием, за обучением — только тогда власть англичан станет здесь вечной. И он, почтенный Томас Бивер прилагает к этому все усилия в соответствии со своим разумением.

Сделать с непокорным судьей — они ничего не могли. Отрешить судью от должности было невозможно, он назначался лично Его Величеством. А перевести его куда-нибудь в британскую глушь не получалось — судей здесь не хватало, и министерство по делам колоний и доминионов в ответ на соответствующие вхождения… вежливо посылало подальше. Так что — почтенный Томас Бивер продолжал судить по закону и совести, приобрел среди части британской колонии здесь дурную репутацию — а другая часть его очень уважала. Его супруга преподавала математику в местной Британской школе, а Гордон, их единственный сын был скаутом. Причем — по настоянию отца — в смешанном отряде.

Еще он плохо успевал по математике. А когда мать — учитель математики, а сын плохо успевает по математике… дальше, думаю, объяснять не надо.

Так что Гордону жилось… не сказать, чтобы хорошо. Но с другой стороны и неплохо, если удавалось выполнить домашнее задание по математике. В метрополии — мальчиков обычно отдавали в интернаты — а там жизнь была не сказать что сладкой, там зимой по утрам — вода в кувшинах покрывалась ледком. Здесь — была жара, было душно, были болота — и огромный, многомиллионный город у побережья, уже в половину от Бомбея, гигантского и загадочного Бомбея. Они жили всей семьей, вместе, в неплохом особняке светло-кремового цвета, чьи стены уже начали покрываться мхом и трескаться от соленого ветра с моря. В рабочие дни — отец уезжал в суд, а он сначала отбывал учебный день, потом оставался на продленку, и с матерью ехал домой: у них в семье было две машины и мама водила маленький Остин. А в выходные — они или всей семьей выбирались за город, либо — отец часто брал его на морскую рыбалку, и они вместе выходили в море на небольшой парусной яхте, принадлежавшей им. Или — он ходил в походы или занимался в группе скаутов, в которой были и британцы, и представители местной знати. Они учили друг друга тому, что знали сами, и так, в скаутских лагерях, в совместных походах — ковалась элита. Настоящая, и общая, в которую входили не только британцы — но и представители местных элит. Хотя они этого не знали… да и зачем такое знать тринадцатилетним пацанам, а?

Он просто был британским подростком вдали от метрополии, в огромной и загадочной стране…

Сегодня — была пятница, джума. Здесь — выходной день не воскресение, как во всей империи, а пятница. И это значило, что они с отцом — сегодня поедут на рыбалку…

Он завел будильник на час раньше, чтобы не опоздать. Когда он прозвенел — Гордон моментально прихлопнул его, выбрался из кровати, включил свет — ночнушку и надел первым делом тапки. В Карачи — дома обязательно нужно было ходить в обуви — это Восток, и ночью в дом может забраться всякая мерзость… даже змея. Змеи к ним не собирались, но как то раз он наступил на ядовитую сороконожку, невесть как пробравшуюся в дом. Потом долго лечился…

Рефрижератор — тяжело пыхтел — они были одними из первых в городе, кто купил настоящий рефрижератор[95]. Оттуда — он достал блюдо, которое готовила им их домработница, миссис Калги. Это была странная, но очень вкусная смесь из скисшего молока, разведенного водой, с кусочками соленого творога и большим количеством зелени. Она очень хорошо охлаждала в жару и заодно перебивала аппетит.

Когда он поставил миску на стол и начал искать ложку, стараясь не нашуметь — через витражное окно послышались протяжные, певучие звуки незнакомого, но завораживающего напева…

Аллаху акбару, Аллаху акбару,

Аллаху акбару, Аллаху акбару

Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху,

Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху

Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,

Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,

Хаййя алас-саляти, Хаййя алас-саляти

Хаййя алаль-фаляхи, Хаййя алаль-фаляхи

Кад камат ас-саляту, Кад камат ас-саляту

Аллаху акбару, Аллаху акбару.

Ля иляха илля-л-Лаху.

Это была икама, призыв к молитве, но несколько другой, не намаз, каким обычно мусульман призывают стать на молитву. Первый намаз — намаз аль-фаджр совершается, как только на горизонте показывается тонюсенькая полоска ослепительно белого света нового дня. Мама всегда ворчала, что своими азанами не дают спать — но отец говорил, что надо уважать чужую веру, если эти люди не умышляют и не делают ничего плохого…

Когда миска была уже пуста — на кухню уже заглянул отец к своей старой, полотняной куртке. Гордон соскочил со стула — еще год назад он был ему высоковат, но сейчас он вытянулся и сильно…

— Па…

— Доброе утро. Готов?

— Готов, па. Доброе утро.

— А вещи?

Гордон со счастливым видом показал на скаутский рюкзачок — подарок матери на прошлый день рождения.

— Тогда выбирайся из дома и не шуми. Мама еще спит…

* * *

Отец — ездил на Хамбере, большой и неприхотливой машине, которая стояла относительно недорого, и которой по слухам пользовался сам мистер Черчилль. Мама еще спала — и потому они выкатили ее на руках из гаража, благо гараж шел под горку. К мечети — спешили люди, некоторые уважительно здоровались с судьей, называя его «кади» и «эфенди». Некоторые приговоры — гремели не только в замкнутом мирке британской общины в Карачи, но и в бескрайнем людском море, в наскоро отстроенных барачных пригородах, где собирались сошедшие с земли крестьяне, пришедшие наниматься на огромные, строящиеся заводы. Говорили о том, что есть среди англизов и те, кто судит по чести. А потому не все они заслуживают смерти…

Они выкатили машину на руках, после чего отец прокатил ее немного и завел. Махнул рукой — садись, мол. Вспоминая потом этот день… Гордон с трудом сдерживал себя. Этот день — был самым счастливым днем в его поганой жизни, только он сам этого еще не знал…

Машина катилась по улицам Карачи, полупустым, потому что еще было рано. Где-то там, в болотах — зарождалось ослепительно яркое солнце, готовое испепелить землю своим гневным зноем. Лавочники — индусы и армяне, которые не молились Аллаху — открывали свои лавки, с грохотом отмыкая железные ставни. В обычные они — в это время ревели гудки заводов, но сегодня было тихо. Потому что джума. Пятница.

Они приехали в порт, оставив машину на стоянке, где оставляли машины владельцы дорогих яхт — рядом с каким-то Роллсом с заказным кузовом Маллинера тридцатых годов. Несмотря на ужасающую нищету — Индостан был едва ли не главным заказчиком фирмы из Крю, графство Чешир, а в Бомбее Роллс-Ройсов было больше, чем в любом другом городе мира. Англичане, попадая сюда, забывали о пристойности и начинали соревноваться с магараджами в выставлении богатства напоказ. Те же заказывали машины со старомодными деревянными кузовами, инкрустированными золотом и драгоценными камнями — и это в то время, когда на улицах умирали от голода люди.

Папа говорил, что это плохо, и рано или поздно — всем им это сильно аукнется. Гордон верил ему — он знал, что папа всегда знает, как надо.

Они прошли по сходням мимо пришвартованного ряда яхт. Их яхта — была одна из самых маленьких — тем не менее, на ней был маленький остиновский движок, переделанный под яхту, две каюты и ледник для рыбы…

— Давай сюда.

— Па, я сам…

Отец быстро подготовил яхту к отплытию. Гордон внимательно наблюдал — когда-нибудь, он и сам будет так делать, показывая своему сыну, как правильно управляться с яхтой. Наверное, даже яхта будет та же самая — она сделана из какого-то местного дерева, которое растет в джунглях и совсем не гниет.

— Встанешь за штурвал?

— Да, па.

Со счастливым видом — Гордон вывел яхту со стоянки и повел на выход из марины. Навстречу восходящему солнцу…

* * *

Они ловили тунца. Можно было ловить много всего начиная от скумбрии и макрели, и заканчивая акулами[96] — но отец почему то все время выходил на тунца, ловя его на океанскую удочку. У тунца было очень хорошее мясо — плотное, розоватое, меньше похожее на рыбное, чем у любой другой рыбы. Мама часто готовила его так, что по вкусу совсем не отличить от телятины. Часть улова отдавали миссис Калги — у нее была большая семья, а тунец для местного — лакомство.

Пойманную рыбу — отправляли в садок, куда положили немного льда и меняли воду. Этим занимался Гордон — он подтаскивал воду ведром, сделанным из пузыря какого-то животного, и выливал в садок — лишнее стекало в море. А рыба — терлась в тесном садке и искала выход. Ему было жаль рыбу, хотя он знал, что Господь дал ее нам для пропитания, и грехом будет, только если ловить «на спорт» больше чем можешь съесть. И надо поделиться уловом с другими людьми, теми, кому живется хуже, чем тебе. Этого тоже хочет Господь.

Отец — сидел за удочкой, надвинув на нос соломенную шляпу — а Гордон занимался уловом, смотрел за компасом и штурвалом и был счастлив.

Потом — он увидел яхту. Большую, в три раза больше, чем их… парусную, она напоминала старинные пиратские бригантины. Такие есть… их делают только три фирмы в Великобритании, две из них те же самые, что делали чайные клиперы — и стоят они очень дорого. Гордон уже знал, что к чему — и прикинул, не затронет ли и волной от большой яхты… как вдруг яхта изменила курс и пошла прямо на них. На носу — стоял впередсмотрящий. Солнце играло в линзах его бинокля, отдаваясь ослепительными вспышками.

— Па…

— Что случилось?

— Смотри…

Отец посмотрел, как это делают рыбаки, поднеся ладонь ко лбу — и сказал нехорошее слово…

Гордон почувствовал, что что-то не так.

— Па… что-то не так?

— Все нормально. Вытаскивай удочку. А я встану за штурвал…

Чужая яхта была все ближе, и у Гордона появилось неприятное предчувствие. Такое сосущее чувство под ложечкой.

— Па… — тоскливо сказал он — все нормально?

— Да.

Яхта была совсем рядом.

— Принимай концы!

Отец сам — принял концы, закрепил их один за другим. С борта яхты, которая была выше их борта футов на пять — спустили штормтрап.

— Па…

— Сиди здесь!

Гордон не осмелился ослушаться.

* * *

Отец поднялся на чужую яхту и сразу куда-то ушел. Гордон сначала просто сидел, потом достал книжку Киплинга. Не читалось…

Так — он сел у борта, и пригревшись на солнце, задремал. Потом — он вдруг понял, что слышит голос отца. Прислушался… да, точно. Голос отца и еще кого-то. Он доносился от борта, через открытый иллюминатор

Гордон знал — подслушивать нехорошо, а еще хуже — подслушивать разговоры взрослых. Но что-то толкнуло его к высокому борту

Матросы с большой яхты его не видели. Иллюминатор был открыт — и через него было все хорошо слышно…

— … Да бросьте, почтенный. Кого волнует, что будут курить местные? Опиум, афганская марихуана… какая разница.

— Это волнует меня… — резко и отрывисто сказал отец — то, что вы делаете, это просто недопустимо. Курение опиума превращает людей в животных, и ладно, если этим занимаются местные. Но вы, англичанин…

Сухой смешок

— Я не курю опиум, почтенный. Я не такой идиот.

— Тем больше ваша вина, сударь — ответил судья — вы осознаете всю пагубность этого яда, но продолжаете его распространять.

— Между прочим, вам следовало бы понимать, что все это — я делаю в интересах Империи, почтенный.

— Вы несете бред.

— Отнюдь. Опиум — одна из составных частей нашего мирового господства. С ним мы покорили территории в Китае. С ним — мы приведем к послушанию и покорности местных. Местные… они же как животные. Им бессмысленно платить деньги, они не знают, что с ними делать. Потратят на всякую ерунду. Гораздо лучше, если они потратят их на то, что им дадим мы. Лучший афганский каннабис. Там его курят все, почтенный, только он дает возможность отрешиться от мерзостей этого мира. Если человек курит каннабис — ему на все плевать, кроме того, как достать деньги на следующую дозу. В его голове — не будут бродить всяческие дурные мысли, подобные тем, которые распространяют социалисты. Он отработает смену, получит за нее деньги, после чего придет за дозой опять-таки ко мне — и я получу свои деньги назад. Просто и гениально. Вы кстати не коммунист?

— Все, хватит… — раздался какой-то скрип, снова голос отца, резкий и напряженный — вот что, сударь. Учитывая ваши заслуги, учитывая ваше происхождение — я даю вам возможность все исправить. Вы продаете все, что у вас есть, берете всю свою семью и уезжаете куда-нибудь в глушь. В Канаду или Австралию, и не приведи Господь, если я узнаю, что вы опять занимаетесь этим. Если нет — клянусь Богом, сударь, я вас посажу. Посажу на каторгу вместе со всеми вашими подельниками, а все ваше имущество будет конфисковано на Корону.

— Осторожнее, почтенный — в голосе была явная угроза — вы идете против силы, сущность которой даже не осознаете.

— О, нет, я прекрасно осознаю вашу сущность, милейший. Вы гнусный негодяй под маской почтенного лорда. Человек, сделавший растление людей своей профессией и преуспевший в ней. Человек, вовлекший в свои отвратительные махинации немало достойных людей, совративших их с должного пути. Кто-то — должен положить этому конец, и это сделаю я. Берегитесь, милорд.

— Как желаете.

Стукнула дверь.

Гордон вскочил с места, посмотрел на палубу чужой, большой яхты. Отец уже был там, чем-то расстроенный и рассерженный. На палубе были только матросы палубной команды, того, с кем говорил отец — на палубе не было. Отец — взял его за руку, и вместе — они спустились на свою яхту. Отец — отвязал и отдал концы, чужая яхта, больше похожая на старую бригантину — начала отваливать от них. Заработал мотор — и она пошла направлением на юго-запад, куда-то в сторону Африки…

— Па… — с несчастным видом сказал Гордон

— Да. Что.

— Кто это был?

— Да так. Один неприятный человек. Не переживай.

Конечно, Гордон, как и все мальчишки его возраста не имел того, что называется «моральными принципами» — это появляется позже. Однако он не умел и не любил лгать, и всегда верил отцу. К тому же — его отец был судьей, и это значило, что он не обычный мальчик. Он должен быть примером для других и ни в коем случае не врать: плохо, если узнают, что сын судьи лгунишка. Конечно, бывало всякое — но он старался не врать. И ничего не мог держать в себе.

— Па… — с несчастным видом сказал Гордон — я все слышал.

— Что ты слышал?

— Как вы говорили с этим джентльменом. Я прилег отдохнуть у борта… а там все было слышно. Хорошо слышно…

Почтенный Бивер молчал.

— Па… а что такое каннабис?

— Гордон, подойди, пожалуйста, ко мне. Встань сюда.

Гордон подошел и встал перед отцом. Подстреленное, окровавленное солнце падало в залив и мириады солнечных зайчиков — танцевали на воде.

— Каннабис очень плохая штука — сказал судья Бивер — но это не главное. Если уж ты слышал этот разговор, то должен запомнить не каннабис. Что я сказал этому человеку — ты слышал?

— Да. Ты сказал, что посадишь его, если он не уедет.

— Правильно. Этот человек… он дворянин и родовитый лорд. И он думает, что это дает ему право делать нечто очень плохое. Например, привозить сюда каннабис и опиум и травить этим людей. Но это неправильно. Закон — един для всех, и никто не имеет право преступать его. Никто.

— И даже Его Величество? — недоверчиво спросил Гордон

— И даже Его Величество. Закон превыше всего. Это первое, что ты должен помнить. А второе — знаешь, что? Я не знаю, кем ты будешь в будущем, сын, я вовсе не буду настаивать, чтобы ты шел по моим стопам. Тори свою дорогу сам. Но вне зависимости, будешь ты судьей или нет, ты должен помнить: закон сам по себе бессилен. Закон — ничто без людей. И очень важно, чтобы если кто-то видел, как нарушается закон, как делаются плохие вещи — такие, как делает этот джентльмен — чтобы он не прошел мимо, не отвернулся равнодушно. Наказывать плохих людей — это не только работа таких как я, но и долг каждого. Никакой судья не справится, если не будет неравнодушных людей, которые будут помогать устанавливать закон. Понял?

— Да — ответил Гордон, хотя мало что понял.

— И последнее. Может так получиться, что тебе нужно будет поступить правильно — но тебе будет страшно. Не позволяй страху завладеть тобой. И все равно поступай правильно, даже если это страшно или опасно. Понял?

— Понял… — Гордон помялся — па, а как я узнаю, что правильно, а что нет? Из закона?

Отец улыбнулся и потрепал сына по просоленной, грязной шевелюре

— Не все можно описать в законе, не на все нужен закон. Надеюсь, что я воспитал тебя правильно, хорошим человеком. Слушай свое сердце. Оно подскажет тебе, что правильно, а что — нет…

Гордон подумал. Потом упрямо скинул подбородок

— Я понял, па.

— Вот и молодец. А теперь иди и собери снасть. Уже поздно, нам надо возвращаться…

— Да, па…

* * *

Они собрали снасти — рыбы наловили уже достаточно. Уже темнело, они запустили мотор. чтобы быстрее дойти. До берега — было миль тридцать, ближе — рыба просто не ловилась…

Тарахтел мотор. Солнце почти кануло в воду как в вечность. Он стоял рядом с отцом и штурвалом.

— Па… а этот человек… он преступник?

Судья задумался. Потом сказал.

— Нельзя говорить о человеке, что он преступник, пока его не осудил суд. Понял?

…Но этот человек — да, он преступник. И я его посажу…

В словах отца — не было ничего кроме уверенности. И Гордон как всегда поверил отцу — потому, что если он говорил, что что-то сделает — он обязательно это делал, и не было такой силы, что смогла бы остановить его.

Потом — они увидели дым, примерно такой, какой бывает от старого, еще парового мотора или от плохо обхоженного и дымящего изо всех сил судового дизеля. Их догоняло какое-то судно, не траулер, а какое-то переделанное из военного, возможно — в исследовательское, возможно — в какое-то еще. Флот — продавал такие посудины задешево, не всегда честно — и местные с удовольствием покупали их, потому что военный стандарт есть военный стандарт.

Но это было какое-то непонятное судно. И оно шло их курсом, догоняя их и нещадно дымя мотором.

Гордон стоял за штурвалом, отец обернулся и посмотрел еще раз на догонявшее их судно. Потом отрывисто скомандовал

— Лево на борт два румба

Гордон исполнил приказ, повернул штурвал. Ветра не было, они шли на моторе. Он смотрел вперед, как и полагается тому, кто ведет корабль. Отец повернулся и посмотрел назад.

— Гордон, я же сказал, два румба влево, черт тебя дери!

Обычно — он не позволял таких слов ни по отношению к сыну, ни по отношению к кому бы то ни было еще. Гордон слышал, как отец разговаривал с просителями, которые пришли к нему, не зная, что судья не может принимать просителей — твердо, но вежливо и с уважением, даже с учетом того, что просители были местными.

— Па, я сделал! — сказал Гордон и обернулся

Судно по-прежнему шло у них на курсе, и это значило — что они настигали их. Он уже мог видеть более темную красну на том месте, где должен был быть боевой номер британского флота или регистровый — гражданского. Ни того ни другого не было — они были закрашены.

— Иди в каюту! — резко сказал отец

— Па, я…

— Я кому сказал…

Судья не успел ничего ответить — он увидел, как человек на носу догонявшего их судна целится в него из пулемета Льюиса. И из последних сил — схватил сына за шкирку и швырнул его в сторону. Последнее, что он успел сделать — это повернуться лицом к грозящей опасности. Оружия на яхте у них не было — никакого…

* * *

Он не понимал, что происходит — по молодости, он не помнил второго сипайского восстания и не слышал, как на самом деле работает пулемет. Просто — какая-то сила бросила его в сторону от штурвала, он не удержался на ногах и повалился в воду, теплую как молоко и грязную. Раздавался какой-то треск, громкий, и еще какие-то звуки, он не понимал какие. Яхта уходила вперед, он цеплялся за нее со всей силы, стараясь не нахлебаться воды, которую можно было использовать в качестве яда, наверное. Тогда еще про экологию мало слышали, а заводы в Карачи работали на всю катушку.

Чужое судно — сбавляло ход, но все же ударило оставшуюся без управления яхту сбоку, треск прекратился. Борт яхты наваливался на него, он в ужасе замолотил руками, потому что его могло затянуть под дно яхты и в конце концов изрубить винтами. Цепляясь за деревянную обшивку обеими руками, он, наверное, закричал бы — если б не знал, что тотчас же нахлебается воды. Легкие — дыхание он задерживал, пока мог — горели огнем. Оба судна — теряли скорость…

Потом они и вовсе остановились — как пиратская бригантина и взятый ею на абордаж купеческий корабль.

Он замер. Сначала ничего не происходило, потом послышались голоса. И на яхте и на преследовавшем ее корабле — заглушили моторы, так что слышно было очень хорошо. В море вообще тихо…

— Ларка миленьге?

— Нахин. Куч нахин.[97]

Молчание. Потом — новый голос, сухой и отрывистый

— Что происходит? Все сделано?

— Да, эфенди. Все сделано.

Говорили на английском

— Вы видели судейского?

— Да, эфенди. Он мертв

— Мальчишка. Должен быть еще мальчишка. Его видели на борту. Хозяин видел еще мальчишку.

Гордон затаил дыхание

— Он тоже мертв, эфенди.

Молчание.

— Ладно. Поджигайте и уходим.

— Слушаюсь, эфенди.

— И быстро.

Гордон услышал какой-то удар, звон стекла. Потом — пламя, яркое — полилось на воду с борта, едва ли не на него…

И тогда он нырнул — хватанув воздуха, как его учили в скаутском отряде. Нырнул — прочь от убийц и яркого, жадно пожирающего дерево пламени. Нырнул — можно сказать в никуда…

Недалеко от порта Карачи. На следующее утро

Посыльное судно Флота Его Величества — строилось по тому же проекту, что и адмиральский катер, просто отделка была на порядок хуже, об удобствах можно было забыть. Зато — здесь можно было перевезти два стандартных грузовых контейнера, а кроме того — посыльное судно имело вооружение — два пулемета Викерса, спаренный впереди и обычный на корме, все — с водяным охлаждением. Эти суда предназначены в боевом порядке для сбора моряков с утонувших судов, в мирное время — они прикомандированы к плавбазе флота и используются в ремонтных нуждах. Но сейчас — судно исполняло свою настоящую миссию, ту, из-за которой оно так и называлось. Его послали для того, чтобы срочно доставить в порт Карачи группу водолазов. Которые должны были срочно обследовать подводную часть авианосца Его Величества Гермес, который вечером, при маневрировании столкнулся с легким крейсером Шеффилд, за штурвалом которого стоял полный идиот. Как уже выяснили — праздновали день рождения первого помощника, и на штурвал поставили того, кто не мог отказаться — парня, у которого было всего два года выслуги. Вообще, авианосец крен не дал, и спешно посланная к месту удара трюмная команда доложила, что течи нет — но по правилам авианосец все равно надо было осмотреть из-под воды. Сейчас нет — а во время перехода ослабленные листы обшивки как разойдутся… И это во время перехода — а если в бою?

Главным среди водолазов был капитан Джулиус Мюррей-Крам, один из тех романтиков, которые являются в штаб и просят поставить их на наиболее ответственный и опасный участок. Опытный, профессиональный ныряльщик, приписанный к ремонтной базе и выполняющий то, что он собирался делать сейчас — осмотр и ремонт корпусов судов — он забросал Морских лордов меморандумами, в которых доказывал, что опытный и решительный водолаз может незаметно проникнуть в сильно охраняемую гавань и поставить заряд взрывчатки даже на корпус судна первого ранга. И тогда получится — что один человек может утопить целый линкор или даже авианосец. Лорды ничего не предпринимали — Их Лордствам казалось, что это абсурд и безумие.

Потом они сильно пожалеют об этом. Совсем скоро, в сорок первом — ударная группа итальянского флота, так называемая Девятая катерная флотилия — во время Триполитанского кризиса проникнет в сильно охраняемую Гибралтарскую гавань и установит заряды на два линейных корабля и один легкий авианосец. Штатно сработают два заряда из трех, разом изменив соотношение сил в зоне Средиземноморья и лишив англичан даже призрачной возможности добраться до триполитанского черного золота, до нефтяных источников. Потом Их Лордства будут негодовать на итальяшек с их незаконными и не джентльменскими методами ведения войны. Но все это будет потом.

Сейчас — капитан — лейтенант Мюррей-Крам стоял на носу, нацепив солнечные очки североамериканского производства на лицо и наблюдая за горизонтом. Сам опытный рыбак, во время таких переходов он не сидел в каюте — а смотрел на горизонт, пытаясь по скоплениям птиц, по бликам на воде определить наличие рыбы.

Его люди сидели в каюте и играли в трик-трак.

Уже в нескольких милях от Карачи — его привлекла внимание чайка. Самая обычная, белая чайка — она кружила над чем-то, над каким-то предметом в воде, но не бросалась на него, как если бы он был съестным.

А в воде — съестного, которое бы плавало на поверхности — очень немного.

— Бинокль! — крикнул он

Подбежал матрос, протянул бинокль. Когда капитан-лейтенант отрегулировал резкость и навел бинокль на необычное скопление чаек — он вдруг ощутил холод по всему телу — даже, несмотря на то, что жара стояла неописуемая.

— Два румба влево! — крикнул он — человек за бортом!

* * *

На первый взгляд — все было кончено.

Человек лежал на воде, лицом вверх, глаза закрыты, а кожа — вся как ковер багрового, бледно-красного и белого. Чайки уже взялись за дело — но солнце опередило их. Только моряки знают, насколько страшны бывают солнечные ожоги. Особенно, если кожа постоянно смачивается водой, да еще соленой, разъедающей плоть. Человек держался за какой-то обломок изо всех сил, видимо, он плыл, но выбился из сил из-за течения…

— Машине самый малый! Штурвал так держать!

Матросы принесли багор, взяв его из пожарного снаряжения — оно всегда бывает на посыльном судне вместе с насосом, так как посыльное судно используется при необходимости и как спасательное. Но стоило только одному из матросов зацепить человека багром — как он ощутимо дернулся,

— Он жив!

Матросы, не дожидаясь команды — прыгали в воду. Двигатель застопорили, утопленника передали на палубу. Капитан — лейтенант попытался прослушать сердце, прощупал пульс — пульс слабый, но был. Просто удивительно, что этот человек был еще жив

— Мой Бог, сэр… — сказал один из матросов — это же… ребенок

— Так… — капитан-лейтенант понимал, что времени еще немного — в адмиральской каюте есть бар?

— Так точно, сэр.

— А в нем есть лед?

— Конечно, сэр.

— Тогда несите — лет, чистые тряпки, чистую воду. Что-то из спиртного, если есть, только чистое, не виски. Джинн, например. И яйца. Сырые яйца! Всё — за сырые яйца! И запускайте, мать вашу, машину. Мы когда то должны дойти до этого чертова порта!

* * *

Мальчишка упорно отказывался умирать — хотя судьба все сделала, чтобы добить его. Капитан Мюррей-Крам давал процентов тридцать — но к тому моменту, как посыльное судно ошвартовалось у одной из военных причальных стенок порта Карачи — парень еще был жив. Он смешал можжевеловую водку с водой для получения слабой крепости раствора, смочил чистые тряпки, завернул в них лед и приложил к солнечным ожогам, чтобы вытянуть жар. Для язв и ран, которые нанесли клювами птицы, лекарство было другое — он осторожно промыл их водой, а затем наложил поверх самодельную мазь из сырого яйца с небольшим количеством джинна. Это было все, что он смог сделать для безвестного мальчишки, в бреду шепчущего потрескавшимися губами слово: «Папа»…

Радиостанция как на грех сломалась, и после того, как они ошвартовались — пришлось искать карету скорой. Капитан знал, что большинство тех, кто пострадал от обезвоживания и сильных солнечных ожогов умирает не сразу, а через несколько дней, от заражения крови. Так что он не испытывал особых иллюзий относительно судьбы этого мальчишки.

Но он ошибался…

* * *

Никто даже не подумал — допросить Гордона Бивера, чудом уцелевшего сына несчастного Томаса Бивера, честного британского судьи о том, что произошло на самом деле. Да он бы и не сказал. Картина — была яснее ясного: напали пираты. Несмотря на присутствие британского флота — здесь, в опасных водах близ Карачи было немало пиратов, маскирующихся под рыбаков и мелких торговцев. Они нападали на суда, идущие по тайному «золотому пути». Проблема была в том, что в приданое местных девушек, особенно знатных — должно было входить золото, украшения из золота — и чем больше, тем лучше. В Индии — золота почти не добывали: а нужное, для индийских ювелиров тайно переправляли или с африканского континента, через Сомали или с европейского, через Порт-Дубай. Золото переправляли контрабандитсты, которые маскировали свои суда под торговые дхоу, или небольшие рыболовные траулеры: как раз за такими и охотились пираты. Одно удачное нападение могло обогатить на всю ставшуюся жизнь, неудачные же никто не считал, ибо жизнь в этих местах ценилась чрезвычайно низко. На этот раз — по каким-то причинам целью для нападения стала небольшая рыболовная яхта почтенного британского судьи: Бог знает почему. Пиратов не спросишь: за пиратство полагается виселица, потому они не страдают откровенностью.

Морская пехота Его Величества провела рейд по близлежащим рыбацким поселкам у берега, которые с виду были рыбацкими, а на самом деле там чем только не занимались. Кого-то, кажется, даже и повесили, только никаких следов, доказывающих, что именно эти люди напали на яхту британского судьи — найти не удалось.

Для маленького Гордона Бивера смыслом жизни стала месть. Он навсегда запомнил тот хрипловатый, уверенный голос человека, который угрожал его отцу. Рано или поздно — он рассчитывал поквитаться.

Не получилось.

Мать — довольно скоро повторно вышла замуж — за того капитана — лейтенанта с почтового катера, который спас ее сына и пришел к ним в дом. Жена капитана — умерла от какой-то тропической болезни в гарнизоне в Сингапуре и у него — тоже было двое сыновей и дочь на руках. Со своими сводными братьями, один из которых был старше Гордона, а другой младше — Гордон сначала дрался, но потом они стали дружить.

Быстро шло время. Гордон Бивер получил значок разведчика скаутов, долгое время проводил с местными пацанами, учил их языки, они так же показывали ему, как драться. Он пошел и записался на курсы, где учили стрелять — на всякий случай. Голос, который угрожал его отцу — слышался ему во сне и не оставлял его с течением времени. Он начал заниматься еще и боксом, идя к цели с неумолимой уверенностью торпеды.

Его отчима звали Джулиус Мюррей-Крам, теперь уже капитан первого ранга Джулиус Мюррей-Крам, чей дед — был награжден Крестом Виктории за героические действия в составе британского экспедиционного корпуса в Крыму во время войны с Россией, и там же — он получил приставку к своей фамилии — Крам, Крымский. Его внук, изначально военный инженер — стал специалистом по подводным лодкам, а в сороковом году — стал одним из основателей Его Величества, Индийской школы водолазов, входящей в состав Британской Индийской армии. База этой специальной военной части — была расположена в порту Гвадар, недалеко от Карачи — и это была первая военно-морская часть специального назначения, причем открыли ее — едва не опередив основную часть, организуемую в метрополии сыном Первого морского лорда. Первоначально — в составе отряда военных водолазов — было всего двадцать четыре человека. В их числе был и матрос первого класса Гордон Томас Бивер, приемный сын капитана Мюррей-Крама. Еще одним военным водолазом — был Гарри Мюррей-Крам, старший из родных сыновей капитана.

* * *

Отомстить — Гордон так и не смог.

Едва повзрослев, он записался во взрослую библиотеку, просиживал там часами, читая газеты и пытаясь понять, на что натолкнулся его отец. И довольно быстро понял: наркомафия. Опиумокурильни, марихуана из северных частей Индии и из Афганистана. Догадался он и о том, кто был во главе всего: хотя этот человек держался отчужденно и не давал интервью.

На флоте, потом и в школе военных водолазов — он учился истово, выкладываясь на сто один процент. Его нередко можно было увидеть на стрельбище или в спортзале — когда все остальные падали в гамак, чтобы перевести дух. Он учился использовать бесшумный пистолет, пистолет-пулемет, снайперскую винтовку, лук со стрелами, удавку, учился изготавливать взрывные устройства. Все, чтобы защищать родину — так думали инструкторы. Но у Гордона была другая цель, он которой он не говорил никому. И к которой он шел с неотвратимостью самонаводящейся торпеды.

Но не успел.

Однажды — он увидел газету, пришедшую из метрополии с большим опозданием. Там — рассказывалось об ужасном преступлении, совершенном прямо в центре столицы. Отставного капитана королевского флота, кавалера ордена Бани, пэра Англии, сэра Малькольма Говарда, третьего барона Говарда — прямо посреди бела дня изрешетили пулями на ступенях Королевского клуба Реформа. Выпустив в цель шестнадцать пуль — наемные убийцы бросили оружие и скрылись. Статья — содержала в себе описание жизненного пути сэра Малькольма: родился в Гонконге, в богатой семье, затем его отец назначили высоким комиссионером специальной административной территории Гонконг[98] и они переехали в Лондон. Карьера на флоте, командование легкими силами в районе Маллакского пролива, отставка, снова на Востоке, теперь уже в качестве бизнесмена. Организация нескольких трастов, строительство недвижимости и жемчужина империи — гигантский металлургический завод в Карачи. Соболезнования, высказываемые сослуживцами, Торговыми палатами Гонконга и Бомбейского президентства. Возмущение — по поводу зверского убийства столь достойного господина в самом центре Лондона. Хотя не надо много ума, чтобы догадаться: через Маллакский пролив потоком идут наркотики, там же, не необитаемых островах тайные пиратские базы — именно там британский офицер и познакомился с наркоторговцами и пиратами и завязал с ними сотрудничество. Затем он покинул службу — возможно, чтобы избежать уголовного преследования — и оказался на Востоке уже в качестве бизнесмена. Траст, которым он управлял, и который возглавлял — анонимный, и нетрудно догадаться, чьи деньги там крутятся — гонконгских тонгов, маллакских пиратов, местных наркоторговцев. Но как веревочке не виться — а конец все же настает. Возможно, он стал слишком жаден, возможно, с кем-то не поделился или просто решил все прибрать к рукам. Но мафия — такого не терпит, вот и встретил сэр Малькольм свою судьбу на ступеньках британского клуба.

Гордон порвал в клочья газету, а потом напился в хлам. Потом еще раз и еще. Жизнь потеряла цель, и он был теперь — как детская игрушка из колец, но без стержня. Пни — и все развалится.

Так он — пил и пил, пил и пил, и в промежутках между запоями был изгнан с британского флота. Успел поработать моряком, с каким-то кораблем оказался в метрополии. И в одной пивной у доков — встретил парня, который хорошо помнил его по Индии. Парень приехал сюда из Северо-Западной провинции, чтобы попробовать себя в отборе, который проводил шотландский гайлендер Дэвид Стирлинг, известный бунтарь, не ужившийся ни с одним командиром. А чтобы было веселее — парень предложил поехать вдвоем. Гордон решил, что терять ему уже нечего — и согласился. Так, в один прекрасный день — он оказался на продуваемой всеми ветрами железнодорожной платформе в Герефорде, небольшом и ничем не примечательном городке Валлийской марки…

Парня, который вытащил его из ямы — звали Спайк и он был едва ли не лучшим стрелком Индостанского континента…

Ретроспектива. Роберт Брук, волонтер Его Величества

Частная территория Родезия. Севернее Булавайо

Январь 1935 года…

Булавайо. Место бойни.

Название города имеет два объяснения, одно — со слов белых, другое — матабелов, воинственного африканского племени, бывших хозяев этих мест, которые никогда не смирятся с поражением, пока жив хоть один из них. По словам белых Булавайо — происходит от многочисленных боен, которые и в самом деле есть в этом городе. К этому городу сгоняют на бойни многочисленный скот: это крайнее место, куда достает железная дорога. По железной дороге — ходят рефрижераторные вагоны — и только здесь за скот можно рассчитывать получить хорошую цену. Железная дорога тянется вдаль, до самого ненавистного Кейптауна: две ненавидящие друг друга страны соединены вместе этой стальной магистралью. Два народа — буры и англичане, пролив немало крови друг друга, несут бремя белых на краю света. И черт его возьми, несут достойно.

Со слов матабелов — а наверняка, они знают лучше, потому что это их земля и их язык — Булавайо означает «место, где его убили». Лобенгулу, последнего короля матабелов, которого могли нести лишь десять сильных воинов — личные телохранители унесли именно сюда, в холмы близ Булавайо. Здесь он и умер, с погоней на хвосте, возможно, раненый. За это — рано или поздно отомстят по-настоящему. Никто в этом не сомневается — ни белые, ни черные. Сейчас — многие матабелы смирились, пошли в пастухи к белым лендлордам — матабелы не могут без скота, скот для них — все. Но иногда — нет-нет, да вспыхнет в глазах пастуха недобрая искра, глядя на белые дома, на белых женщин и белых детей. Это значит, он думает о том, как в одну прекрасную ночь — он возьмет этих белых детей за ноги, одного за другим и разобьет их головы о ближайшее дерево. Потом он вместе с братьями и соплеменниками — изнасилует белых женщин, отрежет им груди и вспорет животы. И все это — он сделает на глазах белых мужчин, которые пришли и отняли у них эту землю. Потом он подожжет дом белого вместе с самим белым внутри и трупами его женщин и детей — так он вернет себе свою землю. То, что завоевано винтовкой — только винтовкой и может быть возвращено назад. Белые это знают. Поэтому каждый из них, даже подростки — вооружены, а на чердаках многих домов есть така-така — пулеметы Максима, которыми и завоевали эту землю, вырезав свинцовым градом бесчисленные отряды матабельских воинов. В некоторых хозяйствах — есть и пушки, даже двадцатипятифуунтовки. Оружие всегда берут с собой, выходя из дома, оружие берут, садясь на коня — не раз и не два леопарды или львы пробирались в краали. Большинство белого населения Родезии — англичане, уцелевшие в третьей англо-бурской, уцелевшие в бойне, устроенной сумасшедшим генералом Герцогом. Повторения — они не хотят.

Дальше, от Булавайо — нормальных дорог нет. Расходятся во все стороны протоптанные конными экипажами, тяжелыми грузовиками и даже бронетехникой, вытоптанные в сухой, жесткой как камень земле дороги — по направлению к ферме и границам. Некогда нетронутые человеческой рукой поля — огорожены колючей проволокой от хищников и людей, и на них пасется скот. Настоящее богатство этих мест, что для белых, что для черных. Матабелы — считали богатство головами скота, скотом платили выкуп за своих женщин, скотом брали дань со своих врагов, если считали, что убивать их пока нет смысла. Коровы в здешних местах разводятся не на молоко, а на мясо и совершенно не похожи на европейских коров. Большие, красновато-бурого оттенка, как и эта земля, с круглыми, похожими на серп луны рогами, они мирно пасутся под охраной вооруженных людей на конях.

Родезия — единственное в мире государство, основанное частной компанией. Аналогичным примером может стать Конго — но Конго основано Королем. Североамериканские соединенные штаты — движимы свободой, они восстали ради свободы — но все же они организовывались как государство, а не как частная компания. Родезия же — земля Родса, она организована как частная компания гением по имени Сесил Дж. Родс, гением предпринимательства и государственного строительства, апологета распространения британского государственного опыта на весь земной шар. Родс умер — но дело его живет и до сих пор в Родезии, формально ставшей государством — сохранились сильнейшие атрибуты корпоративизма. Например, налоги взимаются не просто так — а целевыми сборами, и размер этих сборов — определяется в зависимости от того, что нужно сделать. Скуповатые фермеры и лендлорды с радостью раскошеливаются на строительство дорог и мостов — земля, до которой дошла железная дорога резко подскакивает в цене. А вот на армию они — и лишний пенни не выложат: здесь каждый вооружен и готов скакать к соседней ферме, случись на нее нападение. Впрочем, когда начинается такое как сейчас — скупость не кажется разумной…

* * *

Почти стемнело: но на горизонте, на фоне заката все еще был виден столб черного дыма. Это горела ферма Тениссонов — с той стороны уже не стреляли. Значит, мистера Тениссона уже нет в живых: он остался на чердаке за пулеметом, прикрывать отход своей семьи. И все это прекрасно понимают, но миссис Тениссон, высокая, бледная женщина — не подает виду, помогает раненым. Ждать помощи особо неоткуда: Пит Прайс прискакал из Лупаны и сказал, что полицейскую станцию уже вырезали. Сам Пит — оказался там со стадом скота: скот пропал, а торговец — матабел (им нельзя было владеть землей, но далеко не все были на работе у белых, некоторые торговали и были очень богатыми) саданул его в живот ножом прямо во время торга. Пит был еще жив — но чувствовалось, что это ненадолго. Перед тем, как потерять сознание он успел сказать, что видел среди толпы черных боевиков белых офицеров.

Кто они такие? Да кто угодно. Может, буры из Оосева брандвааг[99], совершенно свихнувшиеся на своем превосходстве над англичанами. Хотя может и нет — вооружать и поднимать восстание черных против белых может только такой белый, у которого либо нет ума, либо нет здесь колоний. Беспорядки здесь — начинаются легко, заканчиваются нескоро и протекают до крайности кроваво: а у буров своих черных сколько хочешь. Может быть, это португальцы — они всегда цацкались с черными, у них есть даже такое понятие — ассимиладо, то есть черный с правами белого. У них есть хорошие коммандос, и они давно не в ладах с родезийцами по вопросам использования своего порта и тарифов. Пользуясь тем, что Родезия не имеет выхода к морю — они задрали тарифы на провоз по железной дороге и портовый тариф настолько, что выгоднее везти товар в Кейптаун, через враждебный Трансвааль. И где справедливость? А может, это немцы. Опыт полковника фон Леттов-Форбека, впервые создавшего смешанные войска из черных солдат и белых офицеров — изучает вся Африка. Африканский солдат — многим лучше белого: он может питаться настоящей падалью, привычен к солнцу и гнилой воде, воины некоторых племен, таких как матабеле — могут без перерыва бежать целый день. Но африканцы — наивны как дети, не могут освоить современное оружие, конфликтуют друг с другом. К тому же — африканец не может подчиняться африканцу из соседнего племени, это позор. А белому офицеру — подчиняться не позорно, потому что по местным понятиям он никто. Пришелец. Чужак.

А немцы давно точат зубы на поля и шахты Родезии. Тем более что португальцы — их вассалы. Возможно, что и немцы.

Впрочем, разницы не так уж и много…

Они скрывались в холмах — это было много лучше, чем оказаться ночью в чистом поле под ударом импи — боевых отрядов племени матабелов. Когда то давно от этого — спасали выстроенные в ряд фургоны и пулеметы Максима: импи же атаковали почти полностью голые, вооруженные лишь копьями и мечами — их традиционным холодным оружием. Сейчас у них есть винтовки и, похоже, что современные пехотные винтовки Маузера как у буров в начале века. Во всем остальном они остались прежними: воин — матабел, вырывая копье или короткий меч из тела врага, кричит «нги дла!» что значит — «я поел!». Невозможность убивать — для них сродни голоду.

Патронов у них, судя по всему, тоже было предостаточно, в отличие от тех, кто был осажден на холмах. Пулеметы — два Максима, в том числе один в станковом варианте и один в ручном, а так же три Льюиса — берегли на случай массовой атаки. Отстреливались винтовками. Осадившие их матабелы зажгли костры в поле, но стрельба по ним ничего не давала: чувствовалось присутствие белых, побывавших в переделках офицеров. Отдельные стрелки обстреливали белых из винтовок, постоянно перемещаясь, основные отряды еще не закончили с грабежом ферм и угоном скота. Когда они подойдут — а это будет скоро — начнется второй и заключительный акт Мерлезонского балета. Скорее всего, это произойдет ночью, этой или следующей. Сначала будет массированный обстрел из всего, что есть. А потом — ночная атака обкурившихся бума[100] боевиков — если будет, кому ее отражать. Если учитывать, что из восьмидесяти переселенцев, укрывшихся на холмах в ожидании помощи взрослых мужчин, способных стоять на ногах и держать в руках оружие — только семнадцать.

— Что будем делать, господа? — спросил Джон Бирли, скотовод и лендлорд из местных. Для военного совета — они укрылись за валуном, дающим хоть какую-то защиту от щелкающих по камням пуль. Бирли, коренастый, седобородый эйтландер, был даже внешне похож на буров. Его жену убили оранжисты, и он поднимал ферму вместе с двумя сыновьями и дочерью. Один из сыновей — лежал сейчас среди раненых и вряд ли он дотянет даже до утра. Хотя англичане — невероятно живучи, особенно если их сильно разозлить. Другой сын и дочь сейчас на позициях с винтовками. Анджела — росла без матери, поэтому с винтовкой — даст фору любому сверстнику из тех, которые носят брюки. Хотя она и сама — давно не признает другой одежды и даже коротко остригла волосы.

— Можно отправить женщин детей и раненых подальше в холмы — сказал Тодд Барлоу, еще один англичанин — самим остаться здесь.

— Сам то веришь?

— Выйдут в пограничную зону. Там будет помощь.

Пограничная зона Родезии — отдельная тема. Колючая проволока и мины, скрытые, постоянно перемещающиеся пулеметные расчеты — со всех сторон Родезия окружена совсем не дружественными государствами, англичанам в Африке желают смерти многие. Граница поделена на сектора, тот, к которому ближе всего — носит название «Ураган». Единственная проблема в том, что любой чернокожий — в десять раз быстрее каравана белых, да еще и отягощенного ранеными.

— Импи перехватят их на дороге. Лучше им умереть здесь, с нами… — сказал Рихард Брук, еще один землевладелец, в чьих жилах текла смесь голландской, германской и английской крови. Он был из первых переселенцев.

— Что ты сказал? — вскипел Бирли

Дело закончилось мордобоем — но спорщиков быстро разняли. Собственно говоря, у самодостаточных и крутых скотоводов, хозяев ферм, почти каждое решение, которое надо было принять совместно — заканчивалось дракой. Однако, решение надо было принимать и принимать быстро — а оно не принималось…

Рихард Брук — усталый, безошибочно находя путь в нагромождении валунов, спустился чуть ниже. Туда, где была его семья — ему удалось увести их полностью. Далеко не у всех — была такая возможность…

Марта, все еще красивая в свои сорок с лишним — протянула кусок сухой кровяной колбасы. Бруки единственные в округе держали свиней, потому колбаса от Бруков — расходилась на ура. Англичане — не умели делать колбасу вообще, они жарили мясо на огне, а местные — сушили.

Грызя колбасу и не чувствуя ее вкуса, он перебрал патронные сумки. Сорок семь патронов к его Маузеру, не считая того, что в самой винтовке. Еще револьвер и охотничье ружье… почти ничего. В достатке патронов только к ружью — но когда придет его час…

Об этом не хотелось даже и думать.

— Па…

Роберт — высокий, голенастый, нескладный в свои двенадцать лет, загорелый до черноты — подсел в темноте к отцу.

— Па, я пойду по дороге в Булавайо. Приведу помощь!

— Пойдет он! Ну-ка, иди сюда! — взбеленилась мать.

— Па, я командир скаутов! Знаю все тропинки! — вырываясь, кричал пацан — я знаю африкаанс! Меня могут принять за своего!

— Какого своего!? Думай, что говоришь!

— Ма, пусти! Надо привести помощь!

— Помолчи! Иди к сестре!

— Па, я не маленький!

Но в душе — Рихард уже понимал, что иного пути — нет. Кто-то должен пойти — и этот кто-то — не взрослый…

* * *

Импи — еще не заняли свои позиции… они производили слишком много шума. Переговаривались, делились впечатлениями от налетов на белые фермы. Все-таки это были уже не импи, не закаленные в боях воины, которым все равно, что отнять чужую жизнь, что отдать свою. Когда у них был король — ежегодно в честь него производился праздник, и на этом празднике — мужчины должны были голыми руками убить взрослого быка. А сейчас… это были всего лишь работники ферм, которым опостылела личина покорности, и которые наконец то явили свое истинное лицо. Они громко лязгали затворами, пили просяное пиво из сосудов из выдолбленных и засушенных тыкв и не видели крадущегося белого. Любой охотник бы увидел…

Роберт и в самом деле был командиром отряда скаутов. Но еще — он не прочь был стащить вместе с пацанвой что-то из чужого сада с фруктами. Сады охраняли собаки, и надо было быть особенно осторожными…

Когда линия импи осталась позади — он встал и побежал. Побежал, как это делают местные, размеренно и быстро. Так, как его учил матабел по имени Малхаас, работник на их ферме. Не обязательно быть сильным — важно быть выносливым. Следи за дыханием. Не хватай ртом воздух, дыши размеренно. Считай, когда бежишь — до скольки сможешь. Потом начинай сначала.

В школе — их учили хорошо считать…

Он бежал, забирая вправо, от рассвета. Держась дороги, но не выходя на нее — на дороге могла быть опасность. Всю местность здесь он помнил наизусть — не раз и не два он исходил все окрестности вместе с немногочисленным скаутским отрядом. Они даже послали Би-пи[101] самодельный альбом с подписями.

Ночью, в местах, где есть фермы — не так опасно, как кажется. Большинство хищных кошек охотится ночью, это верно — но они стараются избегать обитаемых мест, зная, какую опасность могут представлять вооруженные люди. Да и добыча — зебра, буйволенок или молодой буйвол — ее было в избытке, незачем лезть к краалям. Человек — и вовсе в большинстве случаев — не рассматривается хищниками как объект для охоты. Слишком мало мяса, голод человеком не утолить. Опасность представляет только старый, и одряхлевший хищник, изгнанный сородичами и не способный охотиться на свою обычную добычу. Вот он — может решить попробовать человечинки. Еще — надо вовремя уклоняться от мест, где есть львы — их можно опознать по нескольким признакам. Если наткнуться на львов и побежать — они бросятся, даже если сыты. Как и все кошачьи — они не могут устоять перед бегущей добычей…

Ужасающий горловой рык взрослого льва раздался совсем рядом — и Роберт бросился на землю, благодаря Господа, что места эти — покрыты травой. Взрослый лев — серьезная опасность, но прежде чем он успел придумать, что делать — раздались выстрелы, судя по всему из винтовок, а может и из чего другого — а потом все перекрыл грохот пулемета…

Роберт лежал, боясь двинуться…

Лев рыкнул еще раз, скорее даже мяукнул, обиженно — выстрелов больше не последовало. Потом, минут через десять — скаут услышал шорох травы под ногами нескольких людей и голоса.

— Dit is nie goed om 'n dier dood te maak as jy dit nie kan eet[102]…

— Is dat jy ook om te lees van die Bybel, man?[103]

— Jy durf nie te laster nie. Die Here sal straf.[104]

— Swyg almal! Ons gaan voort om te beweeg![105]

Говорили на африкаанс. Роберт, сам на четверть бур — хорошо представлял возможности бурских охотников — следопытов. Но они — прошли мимо, восемь человек, судя по звуку шагов. И шли они — к тому месту, где были его родные.

Где-то неподалеку — возможно, был раненый лев. В африканском буше — нет ничего опаснее раненого льва, не счесть могил тех, кто преследовал раненого льва или просто столкнулся с ним. Если есть лев — рядом может быть и прайд с самками и детенышами.

Но надо было идти…

Роберт вскочил и побежал в темноту…

* * *

На отряд — он наткнулся, когда совсем рассвело.

Это был кавалерийский отряд, настоящие кавалеристы, скауты, которых осталось совсем немного в армиях развитых стран мира — все чаще и чаще кавалерии превращалась в бронекавалерию, меняя лошадей на боевые машины. Но это была именно кавалерия: сильные, рослые лошади, полуавтоматические винтовки, запасные, «заводные» лошади на которых было навьючено снаряжение. Лошади не нежен бензин, лошадь не нужно ремонтировать в местах, где нормальная мастерская в сотне миль от места поломки, лошадь умна как собака, и чует, когда кто-то скрывается рядом, будь то зверь или человек. На одной из лошадей ехал, держась за белого маленький черный следопыт, зажмуривший глаза от ужаса, всадники были в основном белыми — черные тоже были, но меньше в несколько раз. В отличие от Оранжевой республики, где негров считали за говорящих животных — в Родезии все было сложнее. Единственное бесспорное ограничение для негров — негр не мог владеть землей. Во всем остальном — все зависело от денег. Был имущественный ценз, равный для белых и черных. Тот, кто проходил по цензу — мог избирать и быть избранным, мог служить в армии, мог учиться в университете, если было чем заплатить. Так что, черные кавалеристы среди Скаутов Грея — а это были именно они, кавалерийская разведка — тоже были, хоть и немного.

— Подождите! Постойте! — Роберт бросился навстречу кавалерийскому отряду.

Идущий первым всадник — на скаку выхватил Маузер, но тут же опустил его, поняв, что переборщил

— Ты кто такой, мальчик? — всадник был высоким, со светлыми глазами и лицом, наполовину прикрытым шейным платком как у ковбоев Дикого запада. Но в седельной кобуре вместо Винчестера — был Ремингтон восьмого номера, мощное и скорострельное полуавтоматическое оружие. Родезия, ввиду того, что и Германия и Трансвааль объявили эмбарго на поставки военного снаряжения и оружия — закупала где и что придется, в основном гражданские образцы. Но иногда это было даже в плюс — Ремингтон восьмого номера с полицейским, длинным магазином — на коротких дистанциях не уступал ручному пулемету Брен.

— Я Роберт Брук, сэр, с фермы. Нас разгромили матабелы, у нас восстание.

Всадник нахмурился

— А как ты здесь оказался?

— Прибежал, сэр. Нам нужна помощь.

Подъехал еще один всадник, бородатый, с веселыми глазами и в кожаной куртке — куртку из кожи буйвола хотят охотники на львов. Поглядел на мальчишку, распорядился

— Трубите привал, пятнадцать минут. Лошадей напоить, но немного…

Соскочив с лошади — он оказался рядом с пацаном. От него пахло лошадиным потом и почему то смазкой.

— Твои родные — далеко?

— Около тридцати миль сэр, в холмах. Я покажу.

— Парень, ты хочешь сказать, что пробежал тридцать миль по ночному бушу? — недоверчиво и насмешливо спросил первый всадник

— Да, сэр, чтоб вы знали! — окрысился Роберт — я не вру!

— Заткнись, Берк… — устало сказал бородатый — займись своим делом. Парень, ты не лжешь? Лгать нехорошо. Ты знаешь меня?

— Нет, сэр.

— Капитан скаутов Эдмунд Стивен Харрис.

Смертельно уставший пацан — изумленно уставился на военного. Перед ним была легенда. Военный — и одновременно охотник на крупную дичь, о котором писали все газеты. Год назад — он, вместе с восьмерыми своими людьми — прижал к ногтю и истребил банду скотокрадов, в которой было больше пятидесяти человек. Не потеряв ни одного своего!

— Сэр…

— Иногда меня и так называют. Итак, ты ничего не хочешь еще вспомнить?

— Да, сэр. Я слышал пулемет в буше ночью!

— Пулемет?!

— Да, сэр!

Роберт коротко рассказал о ночном происшествии в буше.

— Так значит… они говорили на африкаанс. Ты ничего не путаешь? Может, это был… к примеру немецкий?

— Нет, сэр. Я знаю, как говорят по-немецки. Закупщик мяса у нас немец, герр Штайнер.

— Герр Штайнер, значит. Давно он тут?

— Да года два…

Пацан не понял, зачем ему задают такой вопрос. Он просто еще был слишком молод и неопытен для этого. А вот капитан Харрис, действовавший в свое время и в Германской Центральной Африке — за что немцы приговорили его к повешению — отлично понимал, кто на самом деле скрывается под видом закупщиков мяса, торговцев швейными машинками Зингер, тракторами и патентованными лекарствами, за дипломированными врачами и механиками. Один к одному, джентльмены, один к одному. Наверное, даже мясо пошло в дело: африканцев сложно поднять на восстание деньгами и посулами, зато легче легкого — оружием и сушеным мясом. За мясо — африканцы, тем более матабелы — пойдут за тобой хоть на край света.

— Хорошо платил этот герр Штайнер? — машинально задал следующий вопрос капитан

— Хорошо, не обманывал, отец даже его в поместье звал, в гости…

Подошел один из скаутов

— Сэр, лошади напоены.

— По коням. Направление… северо-северо-восток. Уходим с дороги. Выслать вперед усиленный дозор, удаление в полмили. Быть готовым к бою, передайте по цепи — у врага могут быть винтовки и пулемет. При контакте — обстрелять и сразу отход.

— Есть, сэр…

— И … возьми пацана в седло. У тебя лошадь хорошая…

* * *

К утру — они атаковали позиции импи…

Капитан Харрис разделил свой отряд на две неравные группы — головной дозор и основные силы. Головной дозор — к утру наткнулся на осаждающих переселенцев в скалах импи, нанес удар в спину — но как только импи начали разворачиваться, выделяя колонну для атаки нового противника — их было, по меньшей мере, десяток на одного белого — скауты сыграли отступление и растворились в предрассветной ночной черноте. Импи — уже не могли атаковать держащихся из последних сил переселенцев, часть из них — начала строить полевой лагерь с выставленными наружу кольями против атак кавалерии — а часть решила, что с них хватит. Такое часто бывает — при превосходстве сил властей мятеж прекращался как бы сам собой, оружие зарывалось в землю, раненых выхаживали в отдаленных краалях, практически никогда не удавалось установить, кто конкретно участвовал в мятеже, а кто — нет. Когда удавалось — мятежников конечно вешали, но чаще всего — не удавалось. А правосудие — требовало установить вину конкретных людей и даже белые — подчинялись выдуманным им законам. Как бы ни трубила уже тогда прикормленная пресса о творящихся на британских землях жестокостях… это тебе не германцы, которые разгоняли мятежи штурмовиками.

С первыми лучами солнца британцы, подгадав так, чтобы оно светило в лицо матабелам, мешая целиться — конной лавой атаковали лагерь…

Роберт помнил каждую деталь этой кавалерийской атаки. Скауты — дали залп из своих коротких карабинов, гранатометчики из гранатометов, а потом, сблизившись с полевым укреплением импи, перешли на револьверы и пистолеты. У каждого скаута — было по два пистолета или револьвера, но некоторые носили до шести в кожаных перевязях на груди — заранее снаряженных, чтобы не терять время. На короткой дистанции — скорострельное и разворотистое оружие было в разы эффективнее неуклюжих, перезаряжаемых ручным затвором Маузеров — а ведь у скаутов были и пулеметы. Огромный конь — нес их к затянутому дымом, наскоро сооруженному ненадежному полевому укреплению, казалось, что конь летит над землей по воздуху. Воздух был наполнен грохотом и пороховым дымом, отрывисто гремел Маузер, посылая во врага пулю за пулей. У самого укрепления — скауты без команды разделились, обскакивая его справа, Роберт запомнил распяленное в крике, залитое кровью лицо матабельского индуны — военного командира, которого можно опознать по прицепленным к поясу бычьим хвостам. И кто-то из скаутов, видимо уже раненый не смог повернуть коня, и тот на полном скаку врезался грудью в обожженные колья, конь и его всадник полетели на землю, избиваемые копьями и боевыми дубинками. А потом — вдруг все закончилось, только тяжело хрипел едва не загнанный конь, да во рту было солоно от закушенной в кровь губы…

* * *

Из поселенцев спаслись немногие…

Скауты — пробирались по горным тропинкам, искали тех, кто выжил, пытались оказать помощь. Среди них был и Роберт, он впитывал в себя все, что видел — кровь, кровь, кровь… кровь на камнях, кровь на земле, кровь на раскиданных среди валунов телах, и матабельских, и белых. Кровь застывшая, медленно текущая, сворачивающаяся…

Оцепеневший от ужаса разум холодно фиксировал происходящее. Белокурая девочка… лежит под матабельским воином, которого кто-то прикончил выстрелом в спину… нет, он не изнасиловал ее, просто не успел. Схватил, решил, что с него на сегодня достаточно и потащил в лагерь. Кто-то выстрелил — и пуля сразила их обоих. Может случайно. А может — и нет.

Тела, густо лежащие перед пулеметной позицией, оборудованной между двумя удобно стоящими валунами. Озверевшие импи, забыв про данное им огнестрельное оружие — лезли вперед с ножами и короткими копьями. Роберт слушал работников — матабелов, потому что понимал их язык: они рассказывали про великие битвы, столь великие, что телам не хватало места на земле, и они лежали друг на друге. Тут тоже самое — выпив просяного пива и обкурившись бума матабелы упорно лезли на пулемет и тела — лежали на земле грудой, скошенные пулеметным огнем. Потом — патроны кончились, и они забили до смерти пулеметчика.

Тело ребенка… кто-то из матабелов схватил его, но потом видимо нашел себе добычу получше. И чтобы ребенок не занимал руки — с размаху ударил его головой об валун, а потом бросил. Дальше лежали тела матабелов… наверное, это был один из них. А может — и нет…

Целая семья, изрубленная короткими боевыми копьями, больше похожими на гибрид копья, ножа и лопаты. Кровавое месиво…

А вот и его семья…

Отец — лежит на спине, откинувшись навзничь, скрючившиеся пальцы цепко держат двуствольное ружье — он отбивался до конца. В распяленном в крике рте — озерцо крови.

Неподалеку мать и сестра. Судя по позам — сестру пытались утащить, а мать не давала. Кровь, перемешанная с волосами — их убили ударами матабельских боевых дубинок по голове.

Неподалеку — брошенная винтовка с открытым затвором.

Роберт сел рядом с убитым отцом, обхватил руками колени и застыл…

* * *

Капитан Эдмунд Стивен Харрис наблюдал за мальчишкой, стоя на склоне в нескольких метрах. Смотрел и напряженно думал.

Так получилось, что у него не было семьи, и он знал, что семьи — не будет. В молодости — у него, как и у всех была девушка, которая предпочла ему сына богатого мясника, и капитан не держал на нее зла. По крайней мере — сыну мясника светило наследство в виде богатой мясной лавки, нескольких мест на рынке, налаженных связей со скотоводами. Ему светило одно из двух: либо торжественные военные похороны с заунывным воем волынки, либо — безымянная могила где-нибудь в Африке, и то хорошо если похоронят — а не просто бросят на растерзание зверью. Говорят, что женщинам нужна романтика — но все это полная ерунда. Женщине не нужна романтика — ей нужна семья. Настоящая, с детьми, с домом, с работой на огороде, с ожиданием мужа с работы, с воскресными походами в церковь. Ничего этого — он дать не мог. Он сам выбрал свой путь — причем примерно при таких же обстоятельствах, которые сейчас были у этого пацана. У трупа отца и матери, убитых разъяренными бурами, мстящими за британские концлагеря.

Он до конца будет одиноким. Наверное, у него есть дети, нажитые в странствиях по африканскому континенту — только он о них не знал. Его служба и сейчас — подразумевала, что он может погибнуть в любой момент, в седле он проводил целые месяцы. Вряд ли какая-то женщина будет все это терпеть. В его полку — почти все офицеры фактически были в разводе, хотя официально не разводились — то был смертный грех.

И когда он будет умирать, кто подаст ему стакан воды? А когда он предстанет перед Господом, и Господь спросит его, что ты, Эдмунд оставил за собой на Земле — что он ответит на это? Я оставил позади себя лишь залитые кровью поля брани, да безымянные могилы?

И куда он попадет после такого ответа?

Понятное дело, куда.

И потому, капитан Эдмунд Стивен Харрис — решительно подошел к пацану и протянул ему руку.

— Пойдем.

* * *

Место засады, которую устроили буры — нашел на обратном пути следопыт на дороге. Нашли примятую траву, где лежали стрелки, случайно выпавшую из кармана солдатскую ложку с короткой ручкой, место, где стояли сошки легкого пулемета. Не приходилось сомневаться: услышав звуки боя, буры решили, что ловить им тут больше нечего и растворились в буше. Идти искать их — было полным безумием.

* * *

Несколько лет — Роберт прожил приемным сыном в доме капитана конных скаутов Эдмунда Стивена Харриса. Фактически, он стал сыном полка, и на ежегодных парадах — шел в общем строю, у знамени, и никто не задавал по этому поводу никаких вопросов. Когда для Роберта пришло время идти на службу — рекомендацию ему подписали все офицеры полка до единого. С ней — он и постучал в ворота Крэнборнских казарм в Солсбери. Там — располагалось засекреченное подразделение, которое делало только первые шаги в своем долгом и трудном пути — военно-воздушные коммандос, спецназ сил самообороны Родезии, аналог парашютного полка Гвардейской бригады. Затем — он оказался в числе первых родезийских офицеров, отправлявшихся в метрополию, для прохождения специальной подготовки в Герефорде, и последующей организации шестого батальона двадцать второго полка специального назначения — Родезийской САС…

* * *

Несмотря на то, что Родезия юридически не была колонией либо вассальным государством британской короны — спецназ Родезии, САС и скауты из буша — активно участвовали во всех активных мероприятиях, проводимых британским правительством. Естественно — все это делалось… не то чтобы тайно, но без официального оформления. Юридически — Родезия не была государством вообще, юридически она была территорией в частной собственности, фактически одной громадной фермой — таких было немного, но такие были. Самые известные: Конго — было личной собственностью Короля Бельгийского, а Финляндия — не частью России, а личной собственностью российского Самодержца. Соответственно, вооруженные силы в таких вот «квазигосударствах» — тоже были как бы частными. Международное право относилось к таким случаям крайне негативно: вооруженные силы Родезии, согласно всем военным конвенциям рассматривались как наемники, участие родезийцев в любом вооруженном конфликте за пределами Родезии рассматривалось как привлечение наемников. Никакие конвенции о правах солдата на поле боя и в плену к наемникам не относились, наемника при взятии в плен можно было расстрелять на месте.

Но британское правительство, учитывая чрезвычайно высокий уровень подготовленности, мотивации и богатый боевой опыт родезийцев, а так же их желание послужить Родине, которой они считали Великобританию — все-таки нашло подходящую формулу. Родезийские части называли «волонтеры Его Величества»…

Ретроспектива. Мэтью Керзон. Королевство Афганистан, Кабул. Высшая школа Хабибиа. Весна 1938 года…

— Мистер Керзон…

Поскольку мистер Керзон, тринадцати лет от роду не отреагировал вовремя — учительская линейка с хлопком опустилась на пальцы, оставив багровую полосу. Учитель истории, мистер Сэмьюэл Мелроуз никогда не стеснялся применять к ученикам телесные наказания, и даже — как говорят — считал количество ударов, которые он нанес ученикам за время своей карьеры. Для этого — у мистера Мелроуза была линейка от Веллингборо — настоящая, металлическая, которую и об стол не сломаешь. Еще одной мерой наказания была постановка в угол, коленями на горох — однако, к Мэтью Керзону, среднему сыну сэра Гордона Керзона, чрезвычайного и полномочного посла Его Величества в Королевстве Афганистан — Мелроуз такую меру наказания избегал применять. Потому что о ней — надлежало заносить в классный журнал — а Мелроуз был трусоват, и это было сразу видно. Еще — он любил оставлять некоторых учеников после уроков, и об этом поговаривали недобро — но Мэтью Керзона он, ни разу не попросил задержаться.

Мэтью Керзон с трудом оторвался от прекрасного вида гор за окном. Мысли его и в самом деле были далеко от истории — равно как и от гор. Боли от удара линейкой он почти не почувствовал.

— Добро пожаловать на урок истории, мистер Керзон…

Кто-то хохотнул, но тут же стих.

* * *

Сэмьюэл Мелроуз работал учителем, как работал учителем и его отец. Мать — умерла рано, от чахотки. Никто не знал о том, что вскоре после смерти матери — пьяный Джордж Мелроуз изнасиловал своего сына. А потом — повесился на притолоке.

Сэмьюэл Мелроуз, выросший не в лучших условиях интерната — заискивал перед сильными и был коварно жесток со слабыми. Детей, которых вручали ему — он старался «обломать», лишить собственного «я». Нормальной половой жизни у него так и не сложилось, тем более что внешне он был непривлекательным — худой, с большим носом и подслеповатыми глазами за толстыми стеклами очков. Чутьем опытного педофила — он выискивал тех, кто воспитывался в семье без мужчины — а потому в нем не закладывалась мужественность, и он инстинктивно тянулись к любому мужчине, который проявит к ним интерес. Таких он оставлял после уроков, завязывал с ними знакомство… а потом предлагал «сделать настоящими мужчинами». Как именно — догадайтесь сами.

Молодой Керзон его привлекал — но в то же время он и боялся его. Мальчишка был независимым… и в то же время… в нем был какой-то стержень, что-то такое, что делало его независимым даже от взрослых. Вот и сейчас — получил по пальцам, а смотрит так, как будто перед ним пустое место, стена…

* * *

Мелроуз начал краснеть, даже багроветь — но подавил свой гнев. Он умел это делать — долгий опыт выживания в обществе, нетерпимом к его «маленьким забавам» научили его быть настоящим хамелеоном. Он понимал, что если попадется здесь — то не будет даже суда. Он будет не первым англичанином, труп которого найдут в реке Кабул… если найдут.

— Мистер Керзон… поскольку вы соблаговолили присоединиться к нам, не расскажете ли вы, о чем мы только что сейчас говорили.

— О битве под Багдадом — ответил Мэтью Керзон. Еще больше — учителя в нем раздражало, что у мальчишки был живой острый ум и великолепная память. Учитель ненавидел его ненавистью троечника, ставшего отличником и учителем исключительно зубрежкой, выходца из самых низов общества — ненавистью к сыну посла и внуку морского офицера, адмирала, который хватал знания на лету, даже не прилагая к этому особых усилий.

— Вот как? И в чем же, по-вашему, заключалась причина поражения нашего экспедиционного корпуса.

— В косном и неадекватном командовании — ответил мальчишка

Ответ был неслыханной наглостью, если такое выйдет за пределы класса — даже послу придется иметь нехорошую беседу с Лондоном

— Вот как. То есть вы считаете, что поражение экспедиционного корпуса лорда Китченера-Хартумского стало причиной недостаточно профессионального командования. Командования человека, который до этого одержал немало славных побед. Что ж, мистер Керзон — не соблаговолите ли вы раскрыть нам свою мысль, а?

— Лорд Китченер Хартумский одержал немало славных побед — начал рассказывать Мэтью Керзон — но все это были победы против заведомо более слабого врага. Русских казаков никак нельзя было считать заведомо более слабым врагом, тем более после разгрома Франции и эвакуации с континента. Тем не менее — Лорд не предпринял необходимых мер, не внес коррективы в свою тактику, он упорно держал все свои силы в кулаке и ждал генерального сражения. Русские же — воспользовавшись этим, раздробили свои силы и отрезали экспедиционный корпус от моря мобильными кавалерийскими группами, максимально затруднив снабжение. Тактика русских, известная со времен наполеоновского похода, только тогда ее применили на своей земле, сейчас же русские воспользовались ей на чужой. Экспедиционный корпус проиграл сражение уже на этом этапе, отдав инициативу противнику. Рейд конной казачьей группы Бичерахова — это никакая не случайность и далеко не первый рейд, просто в этом раз — им удалось атаковать штаб. Но если бы даже Лорд Китченер не погиб — все равно он проиграл бы. Наши части страдали от отсутствия припасов — а у русских их было в достатке.

— Вот как. Интересная точка зрения. А как вы расцениваете тот факт, что русские были одеты в чужую военную форму? Разве это не подлость и нарушение законов войны?

Парнишка пожал плечами

— Военная хитрость, сэр. Они же выиграли.

* * *

Во дворе гимназии — к Мэтью подбежал его закадычный приятель, Джек Корни, сын горного инженера Корни. У Мэтью — была своя компания, и Корни — был в ее числе.

— Ух ты… здорово ты его. Не больно?

Молодой Керзон неопределенно повел плечами

— Сойдет. Ты достал?

— Ага — Джек показал, приоткрыв карман небольшую коробочку. На ребре, красивым черным шрифтом было написано: Кинох. Компания Элей Кинох — известный производитель патронов, порохов, дымного и бездымного. А у мистера Томаса Корни — было несколько охотничьих ружей, и, соответственно, все принадлежности к ним. Одно из них было совсем старое — и Джек Корни спер коробочку капсюлей к нему. Если это откроется — то не миновать серьезной порки. Но кого и когда это останавливало?

— Молодец — предводитель пацанской ватаги потрепал своего друга по плечу — тогда в пять, на том же месте. Как они будут пить чай.

— Мэтт, мне это не нравится

Молодой Керзон улыбнулся

— Мне тоже…

* * *

Пистолет они раздобыли достаточно просто. В Кабуле нет никаких проблем с тем, чтобы раздобыть пистолет. Сложнее достать настоящее, европейское оружие — но если есть деньги, то не проблема и это. Старый же пистолет — можно купить на карманные деньги или деньги, заработанные мелкими поручениями.

Этот пистолет — был выработан безвестными мастерами в конце прошлого века — хотя на нем не было клейма, удя по его состоянию и системе — именно тогда. Он видимо был разработан как оружие последнего шанса, хаудах — только менее совершенный, чем британские образы, разумеется. За основу была взята схема капсюльного гладкоствольного ружья, пистолет заряжался с дула и должен был снаряжаться дымным порохом. Если бы молодой Корни спер другой порох — дело бы явно закончилось плохо. Но он спер именно дымный, от старинного отцовского ружья, которое он держал скорее как раритет. Поэтому — что-то могло получиться.

Сам Мэтью спер большой кусок свинца. К пистолету — была пулелейка, хоть и старая и он не забыл спереть на кухне посольства небольшую кастрюлю на длинной ручке и коробок серных спичек. С этим со всем богатством, одетый как местный пацан (разница только в обуви — местные бегали босиком) — он выскочил из посольства, воспользовавшись священным для британцев «файв о клок ти» — пятичасовым чаем с пудингом. Чем дальше от метрополии — тем более свято соблюдались эти правила, и когда наступало пять часов после полудня — британцев можно было брать голыми руками. Никто ничего не заметил.

Джек — ждал его на углу, одетый так же. Пистолет — был тщательно завернут в тряпки: он хранился у Джека, потому что в посольстве его было хранить опаснее. Хотя достал его Мэтью.

— Ну, что?

Мэтт показал свое богатство

— Двигаем.

— Туда же?

— Ага.

Они побежали по улице. Британский квартал был отделен от основного города, но если все было спокойно — не охранялся войсками. В заборе, который теоретически был должен защищать англичан на чужой земле — были дыры, и пацаны знали их все…

Протиснувшись в одну из таких дыр — они сбежали с невысокого холма к дороге и, перебежав ее — оказались совсем в другом мире. Кабул, столица королевства Афганистан — был одним из самых загадочных городов на земле. Построенный в окружении громадных гор, видя которых ощущаешь себя муравьем, на такой высоте, на которой непривычный человек начинает задыхаться, этот город был центром двух цивилизаций — фарсиязычной персидской — а на дари (диалекте фарси) говорила большая часть города — и пуштуязычной пуштунской. Пуштуны — один из самых диких, непокоренных и интересных народов на земле, они одни из немногих, кто может похвастаться победами над англичанами. Много лет назад — они вырезали британский экспедиционный корпус до последнего… хотя нет, они оставили в живых одного человека, чтобы тот мог дойти и все рассказать.

Еще не стемнело. Мальчишки, уже обвыкшиеся в Кабуле — бежали мимо верблюдов, ослов и мулов, мимо фыркающих изношенными дизелями машин, мимо торговцев и нищих, мимо караванщиков и дуканщиков. Никто не обращал на них внимания — и они не обращали внимания ни на кого. Пахло пылью и гарью от кизяков. Дрова здесь были редкостью, их продавали на вес и топили в основном засохшим пометом.

Петляя только им известным маршрутом — они спустились в овражек. Он был им хорошо знаком, кустарник — защищал от посторонних глаз. Джек сразу начал собирать хворост для костерка, а Мэтью — строгать скаутским ножом ветку, чтобы держать на ней кастрюльку с расплавленным свинцом. Процесс они знали чисто теоретически, кипящим свинцом можно было обвариться до кости — но это их не останавливало.

— Мэтт…

— А?

— А что у тебя с этой…

— Чего?!!

— Ну там… Ты знаешь. Она мусульманка, да? Вы уже целовались? Э, ты чо?!

Джек потер плечо

— Заткнись.

— Ну, ладно…

Они собрали крохотный, почти бездымный костерок, примерно такой, какие разжигают пастухи на горных склонах. Положили свинец в кастрюльку и поставили ее над костерком. Джек держал свинец, и Мэтью — щелкал пулелейкой. Пулелейка была старого образца, как на дуэльных пистолетах. Можно было отлить сразу две пули.

— Мэтт…

— Ну, чего?

— А ты правда… ну на уроке истории… ты правда думаешь, что русские были правы, а?

Мэтью покровительственно глянул на своего друга.

— Русские не были правы. Русские победили. Теперь они сидят там, а мы — здесь.

— Но это же… бесчестно. Надевать чужую форму…

— Ну и что. Главное — побить их. Я такой ошибки как Китченер не сделаю.

Джек подумал. Потом заключил

— Милли тебя живьем съест. Оставит на второй год.

— Пусть попробует. Он трус.

Свинец плавился быстро, серебристое озерцо уже кипело на дне кастрюльки.

— Готово?

— Наверное, да. Давай, лей. Подожди…

Мэтт огляделся, затем расчистил ладонью место на земле.

— Чтобы свинец собирать. Давай.

Джек начал лить. Затем — они дули на пули, раскрывали пулелейку и лили снова. Затем снова лили. Просто удивительно, как не обожглись и не опрокинули свинец на себя — но теперь у них было шесть пуль.

Дальше они начали снаряжать пистолет. Мерок пороха у них не было, поэтому — насыпали на глаз. Затем — пытались засунуть в ствол еще теплые пули. Они не влезли — и потому пришлось строгать их ножами, срезая лишнее. Слава Богу, получилось…

— Не так.

— Почему?

Мэтт сделал многозначительное лицо.

— Надо запыжить. Пыж. Как в ружье.

Попытались достать пули. И не смогли. Решили, что сойдет и так. Вопрос был в том, кто будет испытывать — жажда сделать что-то из рук вон выходящее уравновешивалась отчетливым пониманием опасности. Как и все пацаны, живущие на самом краю Империи — они прекрасно знали, что такое огнестрельное оружие и понимали его опасность.

Джек, которому было милостиво уступлено право быть первооткрывателем — повертел в руках тяжелый, заряженный пистолет…

— Не, давай ты…

Мэтт принял пистолет. Он был приятно тяжелым — это было первое оружие, которое у него было. Мелькнула мысль — как он будет объясняться с отцом, если что-то случится. А потом — он решительно вытянул руку в сторону куста и нажал спуск.

Бабахнуло. Рвануло руку, да так, что он испуганно дернул ею. Облако плотного, вонючего, белого дыма закрыло руку и мишень и было сначала непонятно, что вообще произошло. Потом — дым стал немного рассеиваться, и стало понятно, что рука — на месте, хоть и болит. И пистолет — на месте, его даже не разорвало. И…

— Давай теперь я…

— Зелен виноград.

— Чего?!

— Сейчас еще раз я. А потом ты.

Про себя Мэтт отметил, что потом то — все смелые. А вот с самого начала…

Мэтт прицелился — но опустил пистолет. Надо во что-то… в кусты не очень видно. Во что-то такое…

— Слепи ком земли.

— Чего?

— Ком земли. Давай, нужна мишень.

— А чо я то… — заныл Джек, но отправился исполнять поручение. И тут — они услышали тяжелый топот, дыхание. Мэтт развернулся — и увидел афганского полицейского, кудлатого и бородатого. Чисто инстинктивно — он вскинул пистолет.

— Ай, шайтан! — полицейский исчез

— Бежим! — крикнул Джек — атас!

И бросился бежать вдоль по овражку. Мэтт прикинул, подхватил пулелейку — и припустил в обратную сторону, с хряском продираясь через кусты.

* * *

Делать было особенно нечего. Уже в одиночку — Мэтт пошлялся по близлежащим кабульским улицам, не заходя далеко в афганский квартал и засунув пистолет на пояс — как бандит. Сверху — он прикрыл его рубашкой навыпуск. Сначала — он старался не смотреть на афганских полицейских — усатых, бородатых, вооруженных старыми однозарядными ружьями, переделками из Браун Бесс под унитарный патрон, который до сих пор выпускал Его Величества, Ишрапурский арсенал. Ему казалось, что те только и ждут, как ловчее схватить его. И, в конце концов, Мэтт понял, что его никто не ищет, полицейский никому не сказал. Он просто испугался. И не выполнил свой долг.

Он положил руку на рукоять пистолета, чтобы вспомнить, как это было. Рука болела до сих пор… но это все еще была приятная боль… боль мужчины. Он вспомнил испуганные, растерянные глаза афганца под чалмой, которую афганские полицейские носили вместо фуражки. Да, он испугался. И сразу забыл про свой долг, про свою форму и то ради чего он ее носил. Испугался его — юнца.

Оружие. Оружие — сделало его мужчиной. Уже не юнцом. Оружие — то, что позволяет держать в руках и свою и чужие жизни. Вот почему афганцы — всегда покупают хоть какое-то оружие. Без оружия они не могут, оружие — племена не продают, хотя и голодают.

Конечно, этот старый пистолет и не пистолет вовсе. Так, бахалка… из него только в упор и попадешь. Ему бы револьвер Веблей-Фосбери, как в Мальтийском соколе. Угловатая и надежная штука, заряжаемая тупыми, кургузыми патронами, отрывающими сразу руку или ногу. Или Маузер — как в Унесенных смертью. Сэр Дуглас Колтрейн, второй барон Колтрейн, специальный агент на службе Его Величества. Перестрелки на смертельно опасных улицах Танжера и Кейптауна, взрыв в Гаване, захват самолета в Бомбее… Или…

Мэтью вдруг остановился. Как вкопанный. Он все-таки забрел в район вилл — и ноги сами принесли его туда, куда он идти не хотел…

Или хотел?

Очень — очень хотел?

— Нет, не хотел.

Сказал — и сам испугался своих слов. Потом — воровато огляделся, и полез через высокий, утыканный сверху битым стеклом забор. Он знал, где можно пролезть и благодарил Бога, что афганцы боятся собак. Иначе — ему крышка…

* * *

Она появилась в беседке. Когда совсем стемнело — и только одинокий фонарь — керосинка горел у входа. Проскользнула как ветерок. Уселась рядом, излучая незнакомый аромат пряностей, благовоний и духов.

Должна быть у секретного агента женщина? Конечно, как и оружие.

С Хадиджей он познакомился случайно. Англичане уважали религиозные взгляды афганцев, тем более что и у них в стране не было принято обучать детей вместе… так что в школе существовало мужское и женское крыло. У них в Англии мужские и женские школы вообще размещались в разных зданиях и часто далеко друг от друга — но здесь нормальная школа была только одна и потому мальчики и девочки учились в одном здании. Кстати, женская школа — была в Кабуле еще и единственная. Коран — не разрешает женщинам учиться, но афганские аристократы, которым потом будет не проблема выдать дочь замуж — охотно отдавали ее в британскую школу, надеясь при случае похвастаться друзьям, что выучили не только сыновей, но и дочерей. Хадиджа была дочерью не просто купца — а дочерью министра королевского правительства, жившего в Кабуле здесь, в этой самой вилле.

Как то раз — пацаны поспорили, что смогут подглядеть за девчонками — они носили паранджу, но спортом в парандже заниматься несподобно. Не получилось… многие после этой попытки кривились, когда садились на лавку. Тогда Джим Дохерти, нагловатый и совершенно сорванный малый, главарь конкурирующей группировки — при случае попытался сорвать паранджу с одной из девчонок. Они завизжала… так пронзительно и отчаянно, что Мэтт и сам не знал, что на него нашло. Просто он шагнул вперед и ударил Дохерти кулаком, сложенным так, как учил его один афганский паренек, пуштун и его друг. Дохерти хрюкнул и начал оседать…

Это и была Хадиджа.

С тех пор — они как бы встречались. Нет, это конечно было невозможно ни при каких обстоятельствах — высокородная пуштунка Дуррани и сын британского дипломата, тем более, когда одному тринадцать, а другой — двенадцать. Более того… Джек шутил на эту тему, а они не то что не целовались — он даже не видел ее лица. Она ни разу не сняла паранджу, даже для него. Но глаза… он видел только глаза, но этого оказалось достаточно. Ее глаза были огромными, и какого-то странного, светло-зеленоватого оттенка. Он никогда не видел таких глаз ни у одной девчонки. И был уверен, что не увидит…

— Привет… — сказал он по-английски

— Привет…

Он учил ее языку. А она учила его. Они обменивались письмами, пряча их в укромных уголках школы… он писал на английском, а она на пашту. Посол Керзон вряд ли знал, что его сын — уже может неплохо работать в качестве переводчика. И был сильно удивлен тому, как настойчиво его сын изучает пашту, буквально засыпая в обнимку со словарем издательства Бедекера.

— Как дела?

Хадиджа не ответила. Он сидел в двух шагах от нее, остатки света от фонаря делали ее накидку светящейся маленькими, прозрачными искрами. И чувствовал себя полным кретином — потому что не знал, что делать и что говорить.

— Что-то случилось? — спросил он и переспросил на пушту — ца пешада?

— Ты… должен прийти последний раз.

— Что? Почему последний раз.

— Ты должен уйти — повторила девушка

— Что произошло?

— Я жених.

Сначала он не понял.

— Жених? Что за жених?! У тебя есть жених?

— Ты должен уходить.

— Я не уйду.

— Уходить! — почти крикнула она

— Я не уйду — повторил Мэтт — я… ты мне нравишься. Честно. Честно — честно.

— Нельзя — сказала девушка

— Но почему?

— Ты англиз. Я пуштун. Нельзя.

— Плевать — решительно заявил Мэтт — я сын посла, понимаешь? Это очень высокая должность. Ты любишь меня?

— Ты англиз… — со вздохом сказала девушка

— Ты любишь меня? — настаивал Мэтт — скажи

Она заплакала. Как то так получилось, что он оказался рядом. И обнял ее, сам не зная, что делать…

— Хадиджа. Я честно… я поговорю с отцом.

— Нельзя — всхлипнула девушка

— Мы ничего плохого не делали. Пусть нам позволят дружить. Я скоро стану мужчиной и пойду в армию. Я смогу содержать семью, вот увидишь…

— Ты англиз…

— Да черт возьми, и что с того?! Если хочешь — я приду и поговорю с твоим отцом, хочешь?

Хадиджа покачал головой и вдруг резко обернулась, что-то услышав. Мэтт почувствовал неладное… вылетевшая из темноты палка метила в голову, но ударила в плечо, которое тут же онемело. Следующий удар — афганец нанес в пустоту, Мэтт сблизился с ним и провел правой ответный, боксерский. Как и все мальчишки — он боксировал и боксировал неплохо. Афганец свалился — афганцы вообще были слабыми на удар. Услышав сопение — он снова развернулся на сто восемьдесят. Выхватил из-за пояса пистолет.

— Дреш! — слова как то пришли на ум сами собой — фаери мекунам!

Афганцы — их было трое, на них были белые, заметные даже в темноте одежды — резко, как вкопанные остановились. Потому что эти слова — часто слышали на улицах ночного Кабула, и означали они — стой, буду стрелять. Тот, кто не останавливался — потом мог жаловаться исключительно Аллаху Всевышнему…

— Дреш… — повторил Мэтт, взводя курки.

Их было трое — а стволов два и один не заряжен. Но афганцы не посмели тронуться с места. И Мэтт с холодным удовлетворением отметил — и эти боятся. Трое — боятся одного. Хорошая штука оружие…

— Дреш… — еще раз повторил Мэтт и сделал маленьких шажок вперед — тер ша.

Афганцы — сделали шаг назад.

— Что происходит?

Сказано было по-английски. Афганцы отступили и поклонились.

Мэтт чуть опустил пистолет

— Кто ты такой, бача?

— Я не бача. Я Мэтью Керзон.

Мужчина был приземист, бородат, одет он был в домашнее — видимо, наспех выскочил из дома в том, в чем был.

— Что ты делаешь в моем саду, Мэтью Керзон?

— Сэр, я просто…

— Хадиджа…

Девушка проскользнула мимо парня и остановилась около отца. Тот влепил ей пощечину, от которой та упала. Мэтт снова вскинул пистолет.

— Сэр, клянусь Богом…

— Ты оскорбил стены этого дома. Попрал его гостеприимство.

— Сэр, мы ничего плохого не делали! Клянусь Богом, мы ничего плохого не делали!

Афганец хорошо говорил по-английски. Впрочем, в Арке, городском дворце Короля и одновременно — месте, где заседает Королевское правительство — другого языка не признают. Все заседания Правительства ведутся на английском.

— Пройдет много времени, прежде чем ты научишься уважать чужие традиции и обычаи, Мэтью Керзон. Ты оскорбил меня, возможно и сам того не желая. Но наш народ не сносит оскорблений — никаких — и ни от кого. Только потому, что ты не мужчина — я отпускаю тебя живым. Иди, и больше не приходи сюда.

Мэтт упрямо вскинул подбородок

— Сэр, я мужчина и британский подданный.

— Ты щенок, который скоро станет волком. Когда это произойдет — у моих сыновей появится возможность отомстить. И у тебя — появится такая возможность. А чем все это закончится — в воле одного лишь Аллаха. Теперь иди. Пусть твой отец — научит тебя, как вести себя…

— Иди… — пролепетала Хадиджа.

И Мэтт, не сгибая спины — вышел за дверь, которую перед ним открыли.

* * *

Всю обратную дорогу — уже совсем потемну, при том, что ночью ходить по афганским кварталам форменное безумие — ему казалось, что за ним следят. Но напасть — так и не решились. А у ограды особняка — его ждал садовник, мистер Джиллинг и отец с ремнем. Мэтт даже не успел спрятать пистолет…

* * *

— Полагаю, сэр, по-хорошему ничего уже не может быть решено…

Хадиджа не пришла в школу. И на следующий день. И через день. И через еще один день. А еще через день — пришел человек из посольства и сказал, что надо срочно поговорить.

Посол раскурил дурную, турецкую сигарету. Он их курил, когда было дурное настроение. Дурной табак — к дурному настроению.

Человек был начальником станции MI-5. Но Мэтт этого не знал — он ничем не был похож на барона Колтрейна. Скорее он был похож на врача, который ставит клизмы.

— Гилани подал официальную жалобу?

— Нет, но вы же знаете, как это делается. Слухи уже идут и слухи нехорошие. Он просто вынужден будет действовать, если хочет сохранить лицо. В противном случае — от него отвернется все его племя и он, скорее всего, будет убит.

— А Хадиджа!? — вырвалось у Мэтта

Начальник разведывательной станции вопросительно посмотрел на отца. Тот едва заметно кивнул

— Боюсь, молодой человек, случилась беда. В этом мире неважно, что произошло на самом деле. Важно то, что подумают люди. А позор — смывается только кровью, это закон Пуштун — Валлай.

Тринадцатилетний мальчишка побелел, сжав кулаки, а в глазах его появилось то самое выражение, которое нередко заставляет дикарей бросать оружие и бежать даже от безоружного англичанина. Выражение холодной, контролируемой ярости.

— Я их убью — сказал Мэтью Керзон чужим, хриплым голосом — клянусь Богом, я их всех убью. Вот увидите.

Посол Керзон нажал на кнопку электрического звонка. Тот неприятно протарахтел

— Никого вы не убьете, молодой человек. Клянусь Богом, я не знаю, что с вами делать. Но здесь вы не останетесь.

Скрипнула дверь, в кабинет посла вошел капитан — лейтенант В.Д. Бойер, начальник службы безопасности посольства. Служака, повидавший второе сипайское восстание — он тайком учил Мэтью Керзона стрелять, и если бы Мэтью о том рассказал — проблемы были бы и у него. Но Мэтью ничего не рассказал.

— Господин посол, сэр…

— Лично отвечаете за этого маленького негодяя. Пусть он под вашим присмотром соберет свои вещи. Потом отвезете его в аэропорт и посадите на самолет до Лондона. Супруге я телефонирую сам. Вам все понятно?

Посол Керзон не был в разводе — но вместе с леди Анной они не жили.

— Да, сэр.

— Исполняйте.

* * *

Мистера Сэмьюэла Мелроуза — повесили уже в Англии после процесса в Олд-Бейли за изнасилование и убийство мальчика-бродяжки: награда в виде пенькового галстука все же нашла своего героя. За убийство Хадиджи — никто и никогда не ответил: англичане в таких случаях пожимали плечами и говорили: что с них взять — варвары, сэр. Обеспокоенный посол Керзон, зная о том, что афганцы не перестанут мстить — отправил своего среднего сына к супруге, а та, озабоченная светской жизнью больше, чем родным сыном — к своему отцу, вице-адмиралу Ральфу Керзону, на Гибралтар. Там было скучно, намного скучнее, чем в Кабуле — потому молодой Мэтью Керзон едва дождался восемнадцати лет, чтобы записаться в Королевскую морскую пехоту. При этом — он уже был великолепным спортсменом, бегуном и пловцом. Уже в девятнадцать — он прибыл на базу ВМФ в Пуле, графство Дорсет, оказавшись одним из самых молодых добровольцев из третьего набора в морские диверсанты. Это был последний год, когда брали на испытания всех: после того, как трое погибли во время отборочного курса, вышло распоряжение, что перед морскими диверсантами необходимо прослужить не менее двух лет в Королевской морской пехоте, парашютистах, гвардии или САС. Оказалось, что морским диверсантам он подходит — жизнь в Кабуле, расположенном на высоте в несколько тысяч футов над уровнем моря — сильно увеличила объем его легких, а спорт — дал необходимую выносливость. После нечеловеческого отборочного курса в Южной Шотландии — за месяц до своего двадцатилетия Мэтью Керзон был зачислен в полк морских диверсионных сил Его Величества, возглавляемый сыном отставного Первого морского лорда, капитан-лейтенантом Джеллико, виконтом Джеллико…

* * *

— Так вы значит… все не из Метрополии… — сказал сэр Роберт

— Да, сэр. Боб — он волонтер, можно сказать, что я из метрополии — только потому что я там родился — сказал Керзон, как потом оказалось, морской диверсант был прирожденным лидером — это проблема, сэр?

— Ну, отчего же? Я сам родился в Судане, долго жил там. В метрополию являлся только за новыми назначениями.

— Понятно. Тонкая красная линия, сэр…

Тонкая красная линия…

* * *

Это был все равно, что знак «свои». Тонкая красная линия — однажды так их назвали. Британская империя — Империя, над которой не заходит солнце. И только тонкая красная линия — офицеры в красных мундирах — отделяют цивилизацию от варварства, стальной стеной стоя на границах Империи.

Их нельзя было купить. Уговорить. Победить. В дозоре у Шангани, в горах Лахеджа, в безнадежной обороне под Багдадом — они делали свое дело. Они подчинялись приказам — но в бой их вел вовсе не приказ. Они шли в бой, потому что так было правильно[106]. Это «правильно» воспитывалось в них поколение за поколением. На примере отцов и дедов, чьи портреты в парадных мундирах висели в темных коридорах фамильных домов и коттеджей. На примерах своих сверстников. В школах для мальчиков и на площадках для регби. Словами премьера Черчилля, который сказал — никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь. Они считали долгом идти в те места, где ни один разумный человек не согласится жить — и шли. Они считали необходимым сделать этот мир правильным и делали его правильным, если даже ценой этого оказывалась их собственная жизнь. Они с кривыми усмешками вставали под командование маменькиных сынков, которых кто-то пропихнул в Сандхерст — но для них было большой радостью узнать, что их командир — такой же как они, ничем не отличается от них, прошел тот же путь. И теперь он для них — не тот самый сукин сын из разведки — а один из своих, один из той самой тонкой красной линии. Тот, за кого любой из них не раздумывая, отдаст свою жизнь.

— Да, господа — сказал сэр Роберт — она самая. А теперь — давайте, подумаем, что нам делать дальше…

* * *

Вертолет, который они ждали — прибыл на рассвете…

Это был Хорс, тот самый трехроторный монстр, которого побаивались даже пилоты тяжелых бомбардировщиков. Он появился после рассвета, взлетел — наверняка с площадки близ Мирбата, где был крайний промежуточный аэродром перед этими местами — и втащил себя в гору за полчаса, не более. Вблизи — он казался неуклюжим и ненадежным, напоминал то ли жука, то ли громадного шершня. Тяжелое, округлое, припадающее назад тело — двигатель у этого вертолета располагался в корме и валами он был связан со всеми тремя винтами, одним впереди, и двумя по бокам, в корме. Гондолы с винтами на корме — были закреплены сложной рамной конструкцией, на ней же — были закреплены и задние стойки шасси. Казалось, что эти стойки столь ненадежны, что вот-вот подломятся и вертолет упадет на бок, сломает несущие винты. Но вертолет уверенно, и даже с каким-то изяществом — приземлился на расчищенную для него площадку в горах, и сэр Роберт, в который раз подивился прогрессу. Он слышал про вертолеты — но сам ни разу не летал на них и с большим трудом мог представить, что же держит их в воздухе…

Моложавый человек — выбрался из кабины, вместо положенной ему формы — на нем был комбинезон летного техника, каска была стальной, пехотной, повышенной защиты. Безошибочно определив старшего по званию, он отдал салют, представился.

— Сэр, летный офицер[107] Найджел Тирнан, сэр. Командир экипажа, восемьдесят четвертый тяжелый эскадрон, сэр…

— Слишком много «сэр» не соответствует моему скромному званию — сказал сэр Роберт — я всего лишь лидер эскадрона.

— Да, сэр. Но вы известны в этих краях. Для меня честь работать с вами, сэр.

Офицер снова отсалютовал.

— Значит, вам я должен готовить площадки, верно?

— Верно, сэр. Мы постараемся быть скромнее…

— Ну… покажете вертолет?

— С радостью, сэр…

Сэр Роберт Брюс не раз и не два садился за штурвал тяжелого бомбардировщика — но даже по сравнению с Британией — здесь было слишком много рычагов в кабине. Сам вертолет делился на три части — пилотская кабина, десантный отсек и двигатель: он был установлен в хвосте и занимал весь фюзеляж. Тяжелый Роллс-Ройс Мерлин, даже после посадки от него шел жар — и было просто удивительно, как его втиснули в такой небольшой фюзеляж. Фактически весь вертолет — был летающим мотором…

— Как вы тут не сварились… — сказал сэр Роберт, смотря на многочисленные рычаги

— На высоте с этим полегче, сэр — сказал летный офицер — правда, подружиться с этой птащкой и впрямь тяжеловато. Я сам учился два года, и до сих пор — не могу сказать, что объездил эту норовистую лошадку.

— Черт, за счет чего она летит…

— Не иначе, сэр, за счет божьего благословения — сказал летный офицер — мне самому после самолета не верится, что это может летать…

Десантный отсек был небольшим и тесным. С рифленым металлом на полу, распорками жесткости. В полу — люк и лебедка, по бортам — кроштейны с автоматическими пушками, их питание — из больших коробов с боеприпасами. Еще один пулемет — Браунинг М3 с удлиненным до предела стволом — был установлен в десантном отсеке, ствол его, в термоизолирующем кожухе — проходил через всю пилотскую кабину и торчал в носу. Он был установлен на неподвижном кронштейне и направлен стволами вниз. На полу, рядом с ним — была смазка, на перегородке между пилотской кабиной и десантным отсеком — следы копоти.

— Как же вы из него стреляете? Канониру же ничего не видно — удивился сэр Роберт, примеряясь к пулемету.

— Сэр, канонир просто открывает огонь по нашей команде. Мы же — управляем им, управляя всем вертолетом. Этот пулемет установлен на неподвижном пьедестале, и мы примерно знаем, куда попадут его пули. Нужно просто кормить эту сучку, заправлять ленты. И все. Все будет ОК, сэр.

Сэр Роберт рассмеялся

— Мне нравится ваш подход к делу. Когда летим?

— Хоть сейчас, сэр.

Крепость Бейда. Муттавакилитское королевство Йемен.

05 мая 1949 г.

Амир — прибыл в наскоро укрепленную крепость через два дня, и прибыл он не с транспортным караваном — а с караваном верблюдов. Он был похож на бедуина больше, чем любой из тех казаков, которые ждали своего часа в укреплении. Точнее даже не на бедуина, а на жителя гор: роста чуть выше среднего, и это по местным меркам, а не по русским, одет в йеменскую юбку — футах, грубого сукна куртку с нашитыми на нее подсумками для винтовочных магазинов, ноги его были босы, а мозоли такими крепкими, что он мог ходить по верблюжьей колючке босиком, ничего не чувствуя. На плече — у него была снайперская винтовка Симонова образца одна тысяча девятьсот сорок четвертого года с 3,5 кратным неубиваемым оптическим прицелом и длинным магазином от более старой пехотной винтовки Симонова, которую можно было использовать и в качестве ручного пулемета. Приклад — а винтовка на новый манер была оснащена полноценным прикладом с пистолетной рукояткой — был переделан: появилась удобная щека, отделанная телячьей кожей, а сбоку — на прикладе, медными гвоздиками был прибит кусок дорогой ткани черного цвета с золотой вышивкой арабской каллиграфией: достаточно нам Аллаха, он — прекрасный хранитель. В целом — оружие сего колоритного персонажа более напоминало мечи или сабли, украшенные каллиграфией — они в изобилии продавались на местных базарах.

— Здорово дневали… — сказал он, подходя к перекуривающим казакам.

Это был Мишка Слепцов. Тот самый, за которого он приехал мстить, собрав казаков. Которого убили при проводке конвоя.

Только он был живой…

* * *

На каменно-соленой почве — весело трепетал крохотный, умело устроенный бедуинский костерок. Наломанный прут с местных сухих кустов сгорал быстро, источая аромат благовоний, пламя было с зеленовато-желтой короной из-за эфирных масел. В костре — доспевал чай, бедуинский, щедрый, с солью и жиром. Именно такой чай — питает и дает возможность пополнить запасы солей в организме, вытопленные за день безжалостным пустынным солнцем. К чаю были лепешки — сущие, богатые, с мясным припеком. На такой пище — бедуины живут месяцами.

Мишка — сидел рядом с костром, как бедуин, подсовывая в костерок сухие палочки и умело поддерживая горение. Рядом — паслись стреноженные верблюды, обрывая с веток кустарника скудную листву, которая для них была лакомством. Напоили их еще раньше…

— А я ведь думал, что ты погиб… — усмехаясь, выдавил из себя Григорий — даже людей вот собрал. Мстить.

— Людей это хорошо — сказал Мишка — люди нужны будут.

— Так ты чего…

— Волей Аллаха жив, как видишь.

— Аллаха?

— С волками жить, по-волчьи выть. Кстати, меня в том конвое и не было никогда. Задним числом вписали. Кстати, за тебя сколько давали?

— Тысячу…

— Отстал от жизни друзьяк ты мой. За меня до смерти — десять давали. Десять тысяч рублей, тут на эти деньги хороший дом купишь со всей обстановкой. Кто-то эти деньги получил. Авось помянет…

— Местные не поминают.

Мишка махнул рукой

— Поминают и еще как. Ты просто местных не знаешь— тут двести с лишком лет англичане квартировали, навели порядок. Местные так думают: харам пить нельзя, это запрещено. Но если под крышей — Аллах не видит, значит, можно. Так что — пьют, только наливай…

— Ну, коли ты сказал…

— Да ты чего? — недоуменно посмотрел Мишка — не рад, что ли? А?

— Да вот думаю… — откровенно сказал Григорий — тебе то я пока доверяю. А вот тем, кто такие фокусы крутит — можно доверять? А?

Мишка повел носом, потом заявил

— Готово…

Сняли котелок, разлили по кружкам. Несмотря на то, что напиток был только еще с огня, почти кипяток — из-за жира пился он легко. И соль почти не чувствовалась.

— Так вот… — сказал Слепцов, прихлебывая чай — если до тебя еще не довели информацию, то игра здесь тонкая идет. Тоньше чем тогда, когда мы в долине стояли. Оман — несмотря на то, что он вроде как королевство, монархия — он принадлежит англичанам. Тут я мало чего знаю, скажу только — англичане сильно шалят и с той стороны границы, и с этой. Их задача… для начала взять под контроль приграничные провинции. Соблазнить горцев… впрочем, они всегда мятежны любой власти, раньше они бузили против англичан, теперь — против нас. Слышал про САС?

— Чего?

— САС, говорю. У англичан новый полк. Я сам мало слыхал — гутарят, серьезные очень люди. Принимают всех, кто стреляет хорошо и может делать долгие пешие переходы. Принимают… кого только не принимают. Бродячих клоунов, босоту, дезертиров. Лишь бы стрелял, да скрываться хорошо умел. И жизнь готов был отдать.

— О. Считай, казаки. Чудно дело.

— Казаки то казаки — согласился Слепцов — только такие казачки и наших пластунов переплюнут если захотят…

— Ну, это вряд ли… — не согласился Велехов — пластуны с детства учатся, а эти… шпана. Что они против нас.

— Слушай меня далее. По ту сторону границы в горах есть лагеря. Там англичане. Готовят всю местную шваль, кто туда приходит — платят жалование. Им что — тьфу, а для местных это большие деньги, они нищие совсем. Дают им оружие — получается, что-то навроде психадзе[108] на местный манер. Понял?

— Чего не понять.

— Идем далее. Здесь теперь новая мода… с винного завода — ваххабиты. Слыхал про такое?

— Нет. Это местная религия такая?

Ислам Велехов знал, а вот про ваххабизм не слышал. В Ливане — были шииты, были сунниты, исповедовались самые обычные варианты ислама, но для беспредела хватало и его.

— Ваххабизм. Ислам, только не ислам. Гутарят, тут в пустыне какой-то шейх был. Давно… лет триста как… а мабуть и двести. Собрал ватагу и налетал конным.

— Кубыть бандит — догадался Велехов

— Кубыть и так. Только он в свободное время книги писал. Сам понимаешь, хорошего такой не напишет. Себя он вроде как новым Пророком объявил… тут любой Пророк только стоит на коня вскочить. Написал, мол, что вся религия ислам сгнила, что муллы все под себя гребут. И написал, что Коран надо читать, так как он есть, а никакие толкования недействительны, а если кто что изменить захочет, для местных, то это есть бида’а, и за это голову долой. И еще написал, что главное — это джихад, на пути Аллаха, что его надо вести постоянно и что для этого необязательно, чтобы судьи или правители объявили джихад. Если ты видишь, что единоверцев забижают — обязан сесть на коня и скакать воевать. И тот, кто воюет, лучше того, кто работает во много раз.

Велехов присвистнул

— Ну и ну. Бандитский ислам получается[109].

— Кубыть и так. Сам понимаешь, что тут за людишки. Работы нет, заработок с караванов. Кто гоняет, а кто и грабит. Если кинуть клич — лихих людей много найдется. А тут еще священники эти ваххабитские. Говорят, что можно отнять все, что хочешь не только у неверного, но и у правоверного, если тот не ваххабит. Знамо дело, у нас то не отнимешь.

Велехов покачал головой. То, что в мечетях говорят — обманывать неверных, грабить неверных, убивать неверных не грех, а доблесть — тут ничего нового нет. Это и в Средиземноморье было. Но то, что можно и правоверных грабить и убивать — вот это новость.

— А местные? Они что — терпят?

— Да как сказать, брат. Кто и терпит. Ночных гостей, сам понимаешь, все боятся. Теперь слухай дальше, есть и хлеще. Идарат.

— Обшество?

— Организация. Эти говорят — пора отречься от мракобесия, отряхнуть его прах с наших ног. Весь мир делится на угнетенных и угнетаемых. Пора положить этому конец, отобрать у феодалов землю, отобрать воду, всех наделить всем поровну. Так написано в хадисах, где точно — не знаю, но написано. Русские — захватчики и капиталисты. Это джихад.

— Тю… политические.

— Они самые. Только местные. Они не революцию, а джихад объявляют. Несколько лет назад — их вообще тут не было, а сейчас — больше чем ваххабитов. Имей в виду— основные неприятности у тебя будут с ними.

— Да… Весело…

— Еще бы. Еще англичане подготовили несколько новых выпусков «мусульман», мы ожидали того, что джихад начнется — но он не начался. Думаешь, почему?

Понятное дело.

— Копят силы? Готовятся?

— Вот именно. Копят силы. Готовятся. Засылают агентуру. К чему-то крупному. По данным нашей разведки — у них не менее десяти тысяч подготовленных боевиков.

— Хо-хо…

— Вот именно. Надо нанести удар, но мы — не можем. Почему?

— Понятно почему — сказал Велехов — все сразу забудут свои распри и обратятся против нас…

Дело, пройденное в Средиземноморье. Там тоже — шииты, сунниты — едва завидев казаков, моментально забывали свои распри. Это как в собачьей стае — меж собой они грызутся, но стоит только появиться чужаку…

— Именно — сказал Слепцов — ты знаком с принцем?

— Знаком…

— Тем лучше. Его отца убили. Его самого — лишили престола, на который он имел законное право. По местным законам, он имеет право мстить. Воевать. Все что угодно. Для этого — он может нанять кого угодно. Даже казаков — это неважно. Солдаты здесь никогда не отвечают — отвечает за все амир.

— Известное дело. А ты тут… вроде атамана?

— Нет. Я как был, так и есть — пластун. Если слово против не скажешь — я бы занял место… начальника разведки.

— С чего мне говорить то?

Слепцов внимательно посмотрел на Велехова

— С того, что атаманом нашим будешь ты.

Велехов как то… растерялся даже.

— Походным?

— Походным… да каким хочешь. И не говори «а почему я»…

— Чего ж говорить то.

— Ты варился в этом котле. Вел людей за собой. Шура — до сих пор обещает награду за твою голову

— Это было давно. Теперь я — старик считай. Скоро из призыва выйду. Ты, кстати, тоже.

Слепцов засмеялся

— Ну, какие мы старики… Выйдем на площадь — сколько хочешь гарем наберем…. Не переживай, выберем тебя. Все как положено. Господь с нами.

— Да, с нами Бог — ответил Велехов, на душе было муторно — что делать будем, говорить будешь ты?

— Примерно так. План уже есть.

— Чей? Волкова?

Слепцов снова улыбнулся, как это умеют делать местные, лукаво и со смыслом

— И его тоже. Прорвемся…

На землю — стремительно падала тьма. И костерок — был маленькой искрой света в безбрежной пустыне. Наверное, сверху он был похож на звезде, одну из тех, что в изобилии рассыпаны по небу. И смотрят на нас….

* * *

На следующий день — провели выборы. Велехов стал походным атаманом сводной маневренной группы казаков ротного состава, приписанной к Донскому восточному походному стану. Такое было правильное название.

Первым делом — Велехов приказал разобрать оружие и устроил его пристрелку. Оружия для казаков было слишком много, так даже на действительной не снабжали. Особо ценными были два пулемета-гранатомета, которые Григорий не смог купить Григориадиса по причине нехватки средств — а вот принцу средств было не занимать. В отличие от обычных пулеметов — они позволяли стрелять как прямой наводкой, так и по-минометному и буквально выкашивали незащищенную живую силу, особенно при массовых и конных атаках. Правда, пулеметы — гранатометы были старого еще образца, конца тридцатых, не с лентовым — а с обойменным перезаряжанием, как зенитное орудие. Каждая обойма вмещала в себя восемь гранат, которые могли быть выстрелены одной очередью. Правда, оружие при этом сильно подпрыгивало и гранаты летели черт знает куда. Лучше было стрелять одиночными в высоком темпе.

Зато принц не поскупился на обычное оружие. Ему где-то удалось достать большое количество оружия германского заказа. Те автоматы, что не сумел достать Григориадис — купил, видимо через Африку принц, да еще и в комплектации для штурмовых пионеров[110], с подствольной ракетницей калибра двадцать шесть миллиметров. Такой автомат позволял одиночному солдату бороться с легкими танками и целыми группами войск противника. Осколочный заряд при подрыве выкашивал все живое метров на двадцать. Вторым германским оружием, о котором Велехов и не мечтал — был пистолет — пулемет Маузер712. Традиционно качественный и крайне дорогой, он представлял собой обычный Маузер-712, с удлиненным на два дюйма стволом и коротким деревянным цевьем с удобной, прямой, круглой передней рукояткой, которую стоило сразу обернуть черной электроизолентой — для лучшего хвата. Приклад был простой, стальной, он не складывался, а просто отнимался и присоединялся по необходимости — но у кого много силы в руках, можно было стрелять и без него. Магазины были стандартные, на двадцать, и нестандартные, на тридцать и на сорок. В пять раз дороже британского СТЭНа, он отлично сидел в руке, позволял стрелять с одной, даже и с двух рук и переносить его под одеждой, как пистолет. Первоначально — Маузер разработал этот пистолет-пулемет для личной охраны Кайзера и тайной политической полиции, чтобы можно было носить в обычном докторском саквояже — но, несмотря на цену, спрос был такой, что это оружие стало поставляться и на экспорт. По мощности — оно соответствовало армейскому пистолету-пулемету, но по габаритам было в два раза меньше и позволяло уверенно чувствовать себя при зачистке зданий. Таких пистолетов — пулеметов было всего пять, поупражнявшись, Велехов забрал один себе, решив, что в городах будет использовать в основном его, а громоздкую и излишне мощную автоматическую винтовку — только на переходах. Маузеров было мало, поэтому, в довесок к Маузерам шли обычные ППД десантного варианта — со складными прикладами и откидной передней рукояткой на манер автомата Маузера. Тоже отличное оружие — метет как метлой, особенно, если использовать барабанные магазины. В войсках такие магазины не слишком то любили из-за ненадежности, но секрет был прост — набивай на две трети, и будет лучше.

У казаков было и свое оружие, в основном автоматические, у кого и простые, несамозарядные винтовки казенного образца, с которыми они ломали цареву службу. Велехов и Кательников — приняли зачеты по стрельбе, отобрали лучших и выдали им германские автоматы штурмпионеров. Прямой наводкой они уверенно пробивали тяжелой осколочной гранатой метров на семьдесят — восемьдесят: с этого расстояния можно было попасть в окно и истребить осколками все живое в комнате. По-минометному — получалось бить метров на двести — двести пятьдесят. Тоже неплохо, особенно в горах и если ты отрываешься от преследования. Кательников, который сам знал саперное дело — принял отряд штурмовиков и начал заниматься с ними. Винтовки тоже оставили — в горах нет ничего лучше, чем обычная пехотная винтовка под старый пехотный патрон, пробивающий километра на два. В оружии, пришедшем с каравана — были шесть винтовок Мосина с оптическими прицелами, и две симоновки. Их выдали лучшим стрелкам.

Велехов и Слепцов, посовещавшись, разделили казаков примерно так, как это сделали в двадцатом году Буденный и Бичерахов — на две неравные части. Первая часть, вооруженная только автоматическим оружием и легкими пулеметами — группа наскока, они должны были атаковать противника, пешими или конными, полагаясь на огонь и на маневр, у них не было ничего такого, что нельзя было бы нести на себе бегом. Даже пулеметы у них были легкими, дегтяревскими и более тяжелыми пулеметами Дарна под патрон германского образца. Группа заслона — получила все тяжелое оружие, какое только было: миномет на шестьдесят миллиметров, миномет на восемьдесят два миллиметра, два крупнокалиберных пулемета, два пулемета — гранатомета, две противотанковые винтовки с оптическими прицелами и все ротные пулеметы, какие только были. Отдельно — Велехов выделил снайперскую группу, включил в нее двух пулеметчиков, одного с пулеметом под русский патрон, и одного — с MG-42, по человеку расчета к каждому, вооруженных ППД, и шестерых снайперов, одного на тяжелой винтовке, двух — с полуавтоматическими, и трех — с обычными винтовками Мосина. Такая вот, снайперско-пулеметная группа, в которую при необходимости передавались и минометчики с минометами — могла оказаться незаменимой в горах и при штурме укрепленных позиций. Сам Велехов — в свое время немало полазал по долине Бекаа с ее покрытыми лесом горами, не раз брал и горные укрепления и логовища банд и знал, какое деморализующее воздействие оказывает сосредоточенный на участке прорыва снайперский огонь.

Митрохин — принял на себя командование группой заслона. Снайперская группа — должна была идти либо с группой заслона, либо по необходимости — передаваться штурмовикам. На снайперскую группу — главным поставили Слепцова с мыслью, что он знает эти горы как никто, сам опытный стрелок — снайпер и если потребуется… скажем, прикрытие при визите к вождям племен — снайперы его предоставят.

Часть казаков пришлось оставить в построенной ими крепости — только ока могла служить им укрытием, если что-то пойдет не так, только через нее— они могли эвакуировать раненых и получать подкрепления. Командование над оставляемыми казаками принял опытный хорунжий Бакланов с Кубанского войска — во время учебных стрельб он получил осколочное ранение, и должен был отлежаться.

По вечерам — собирались в палатке. Судили — рядили. При одних раскладах — казаков получалось слишком много. При других слишком мало. Главная проблема была с управляемостью — лучше небольшая, но управляемая группа, чем крупная, но не управляемая.

После многочасовых бесплодных споров и даже короткого мордобоя, закончившегося впрочем, братанием, Велехов принял непростое решение — выделить обоз. Тем самым — он до предела ослаблял действующие силы, оставляя в штурмовых подразделениях первого порядка всего тридцать два человека, считая командный состав. Если судить по количеству боевиков, которые должны были встретиться им на пути — можно сказать, что это было безумие.

Мысль была такая — сто человек нельзя выдать за охрану каравана, это явно боевое подразделение и те, кто получат информацию о его продвижении — будут настороже сразу. Тридцать человек — нормальная цифра для охраны каравана, вдобавок — это подразделение, которым легко управлять. Их просто не воспримут всерьез, не предпримут дополнительных мер безопасности. Значит, удар получится нанести еще и неожиданно. Что касается численности противника — то даже если тащить за собой все сто человек, паритета никак не получится достигнуть, не говоря уж о требуемом по классическому раскладу троекратном перевесе атакующих в живой силе или огневой мощи. Велехов рассчитывал на то, что огневая мощь и неожиданность нападения отряда сыграют свою роль. Спепцов — с трудом, но согласился, добавив, что местные плохо умеют действовать при внезапном нападении, теряются и впадают в панику. Арабы и местные горцы — хороши при внезапном конном налете на караван или на небольшой город с целью грабежа, они упорны в обороне собственных жилищ, если знают в окрестных горах каждый камень. Но стоит их поместить в незнакомое место, например — в военный гарнизон в городе, а потом ночью, неожиданно напасть на него — возникнет серьезная паника. Только на это и можно было рассчитывать — для взятия серьезных полевых укреплений с хорошим гарнизоном они были никак не пригодны…

В обозе оставалось семьдесят с лишком человек, им Велехов передал оба крупнокалиберных пулемета, тяжелый миномет, один из пулеметов-гранатометов. Ополовинил группу снайперов, взяв только лучших из лучших, убрав из состава пулеметчиков, решив, что пулемет будет придавать по необходимости. Отдал часть стрелков с германскими автоматами, оставив у себя только тех из стрелков, кто был бородат, с загорелой и задубленной пустынными ветрами кожей и знал хотя бы несколько слов на арабском. Главным над ними поставил Митрохина — по этому то поводу и состоялась драка. Митрохин подъесаул, ему просто так не прикажешь. Порешали так, что если в отряде семьдесят с лишком человек — им и должен командовать старший по званию, подъесаул. А отрядом в тридцать человек может командовать и хорунжий. По раскладам — обоз не только должен был собирать трофеи и вбирать в себя прибывающих с тыла казаков — но и неожиданно поддержать казаков ударной группы, если им, не приведи Господь, приведется застрять где-нибудь. Неожиданное появление втрое превосходящего отряда при тяжелом вооружении — способно застать противника врасплох и дать хоть какой-то шанс.

Начали тренироваться — уже по новой. Велехов начал делить казаков не на пары, а на тройки — так, у него получалось десять готовых троек и командный состав. Каждую тройку выстраивали около какого-то образца оружия — пулемет, снайперская винтовка, и главной задачей их было активное прикрытие. На пулемет — гранатомет поставили сразу две тройки. Их не было у боевиков племен, и страшно было подумать, что получится, если появятся. Против такого оружия — противопоставить было нечего.

Пришел еще один караван, с ним оружие и шестнадцать добровольцев: Велехов взял в свой отряд только двоих. С ним же — пришли еще два крупнокалиберных пулемета, две автоматические противотанковые пушки Мадсена на колесной тяге, большое количество боеприпасов. Обоз усилили автоматической пушкой, все остальное оставили на месте.

Еще два дня тренировок. Один погибший — тренировались в полную силу, рисковали, несколько раненых и пострадавших. Всех — оставили на месте. Наконец, через два дня — караван, с закупленными на базаре тканями, обувью, одеждой — тронулся на юго-восток…

* * *

Здесь — я немного отступлю от художественного повествования и как автор — проведу параллель между этим миром и миром нашим, реальным, в котором мы вынуждены жить и в котором жить становится все опаснее и опаснее…

Описываемый мною период — одна тысяча девятьсот сорок девятый год от Рождества Христова уникален тем, что в мире быстро идет прогресс и полным ходом готовятся испытания атомного оружия (в этом мире оно будет испытано как раз в 1949 году). И в то же время — структура экономики и производимый общественный продукт таков, что ни государство, ни общество не могут взяться за такие от «медвежьи углы», подобно югу Аравийского полуострова, и вытащить их в цивилизацию. Просто надо выбирать — или строить железную дорогу или атомное оружие. Проигрыш в атомной гонке сулит… понятно, что он сулит. И получилось так, что в одном месте делают атомное оружие, а в другом, в той же самой стране — грабят караваны.

Вопрос — что потом. После атомного оружия.

Если брать наш мир и попытаться его проанализировать — то получается удивительная картина. До Первой мировой главное бремя модернизации несла на себе Британская Империя. Именно она — строила дома, дороги, города на половине земного шарика, навязывая, иногда силой цивилизацию отсталым племенам. В промежутке между мировыми войнами и во время Второй Мировой — главным модернизатором был Рейх. Пока он модернизировал сам себя, но после достижения поставленных целей — модернизация бы коснулась и завоеванных территорий. Например, проект стратегической железной дороги, который я описываю в этой серии — это проект Третьего Рейха. Проект Третьего Рейха — и каскады электростанций на русских реках, дабы обеспечить Рейх дешевой энергией. Но Третий Рейх проиграл войну — и после войны, до 1991 года главное бремя цивилизаторства и модернизации принял на себя Союз Советских Социалистических Республик. Добровольно, мы взяли на себя это бремя и выложили, по последним, вполне научным подсчетам, семь триллионов долларов, оторвав их от себя. Пока Америка обеспечивала себя домами и дорогами — мы обеспечивали ими других. Строили больницы, школы, электростанции, заводы, часто за одно обещание пойти по пути социализма. Мы были дураками? Наверное, но такова была цена за прогресс, за то, чтобы не творилось происходящее в мире сейчас.

Посмотрите на отношения СССР и типичных его сателлитов. Например, типичное пакетное соглашение включало в себя полет представителя страны третьего мира в космос. Это надо? Это так важно? Я утверждаю — да, важно. Это и есть — прогресс. Прогресс — это не строить мечети и падать на колени по пять раз в день. Это полет в космос, это больница и врачи, обученные в СССР вместо знахарей, это местные пацаны и девчонки с одухотворенными лицами. Да, молодые коммунисты, мечтающие о лучшем будущем — а почему нет? Или может — лучше то, что делается сейчас, когда этим же парням и девчонкам разъясняют в медресе, как и почему они должны стать шахидами на пути Аллаха?

Проигрывая СССР цивилизационную гонку — США и западный мир пошли на страшное преступление. Преступление даже не по каким-то законам — преступление перед историей, преступление перед Богом. Стремясь остановить СССР, они стали помогать и поддерживать те силы, которые противились модернизации. Силы дикости, убогости, реакции. Впервые, наверное, за всю историю — цивилизованные, вместо того, чтобы нести цивилизацию — стали поддерживать дикарей, чтобы те наносили улары по другим цивилизованным. Это страшное, немыслимое преступление — обернулось событиями 9/11 и тем, что творится сейчас. Кровавыми катастрофами в Афганистане, Ираке, Сирии, Ливии, взрывами на Бостонском марафоне. Есть некая высшая историческая справедливость в том, что Америка истекает сейчас кровью в Афганистане, что она потратила на войны последнего десятилетия уже намного больше, чем на Вторую мировую — и ничего в итоге не добилась. Во Второй Мировой она приобрела статус мирового гегемона — сейчас она его утратила, дикари уже не боятся американских солдат, они их взрывают и убивают. Сорок лет назад — Збигнев Бжезинский говорил муджахедам — ваше дело правое, вы победите. Сорок лет назад — американский конгрессмен Чарли Уилсон поставлял моджахедам технику и оружие на сотни миллионов долларов, именно он добился того, чтобы моджахедам передали ракетные комплексы Стингер и ПТРК Милан — новейшее оружие против советской армии. Что ж, теперь пришла расплата. СССР больше нет — а Америка истекает кровью, вместо дорог в Мичигане строя дороги в Афганистане — и получая в ответ ненависть и взрывы. То, что происходит сейчас с Америкой и с западным миром — это еще не все наказание, какое им предстоит претерпеть, это еще цветочки. Ягодки будут, когда активизируются исламисты внутри, когда зверское убийство солдата в центре столицы, как был зарезан Ли Ригби станет страшной обыденностью, когда начнут захватывать детские сады и взрывать автобусные остановки. Будет и это, дай только срок.

Запад сбился с магистрального пути, пути, по которому он должен был идти, сделав одну ключевую ошибку. Все то, что происходит сейчас — началось тогда, когда дикость и убогость назвали своеобразием и разнообразием. Культурными особенностями, твою мать! А тех, кто пытался привить дикарям настоящую культуру — назвали фашистами и прокляли. Толерантность — вот настоящее проклятье наших дней, вот тот отравленный шип, на который мы наступили — и он сидит в нашей ноге и болит все сильнее и сильнее.

Когда американцы освободили рабов — они сделали это не для того, чтобы те вернулись к африканскому, к первобытному состоянию. Они дали им нормальные, английские имена и заставили их жить по правилам своего общества, а не по правилам африканского племени. И представьте, чем бы была сейчас Америка, если бы они в свое время начали защищать этническое своеобразие бывших рабов и умиленно пускали слюни, глядя на пляски с копьями у костра под завывание шамана?

Сейчас же запад — Европа в большей степени, Америка в меньшей — культивирует именно дикость и «культурные особенности» вместо цивилизации. Европа принимает у себя сотни тысяч беженцев каждый год — и, наверное, это хорошо. Но плохо то, что вместо того, чтобы насильно заставить их закончить хотя бы примитивную школу, выучить язык, дать другое имя и заставить работать — она бесплатно кормит их, дает жилье, пособия, пестует их культурные особенности. Которые заключаются в том, что сомалийский мигрант отрезает своей дочери клитор кухонным ножом на кухонном столе — а британский водитель такси родом из Пакистана — получив отпуск, едет в Сирию, присоединяется там к бандитам, делает джихад, снимает фото и видео, размещает в Интернете — а потом возвращается. И попадает не в тюрьму — а снова за баранку такси. Замечу — до поры, до времени…

Цивилизованность — вот тот компас, которого так сегодня не хватает при принятии решений. Цивилизованность — вот мерило всех вещей. Несение отсталым народам современной цивилизации, и не в виде айфона, на который они снимут ролик со взрывом — а в виде нормальной школы — вот тот глобальный проект, которого не хватает сегодня загибающемуся от кризиса (на самом деле от лени, безделья, неконкурентоспособности) западному миру. Частью которого несомненно является Россия.

Принимая цивилизованность в западном ее понимании за компас при принятии решений, мы сразу избавляемся от того дикого, необъяснимого нормальными понятиями безумия, которым буквально пропитана вся политика Запада последнего времени. Муаммар Каддафи строит для людей дома, он строит громадный оросительный канал, чтобы выращивать пшеницу, и собирается застроить берег отелями, чтобы принимать отдыхающих? Это цивилизованное поведение, значит, надо его поддержать. Башар Асад пытается оставить страну единой, он создал вполне нормальное, цивилизованное государство? Его надо поддержать. Его противники вырезают и едят сердца, отрезают головы пленным, взрывают аэропорты и говорят, что после победы устроят тут Шариат Аллаха? Значит, против них надо сражаться, это должно быть понятно каждому цивилизованному человеку. Талибан тоже хочет сделать шариат, торговать наркотиками, резать головы на площадях, разносить заразу дальше — а у его вождей гаремы из маленьких мальчиков? Ну и как можно существовать на одной планете с такими?

Огромная роль в мире Бремени Империи принадлежит России. Россия — на деле показала свою эффективность в качестве модернизатора и цивилизатора: до тех пор, пока Россия не пришла на Кавказ и в Среднюю Азию, порядки там не сильно отличались от порядков афганских или африканских племен. И там и там — теперь заводы и города, и цивилизация там удерживается, несмотря на все безумие нынешнего толерантного мира. В мире Бремени Империи — России выпала еще более грандиозная задача — модернизация Востока, бывшей Османской Империи. И она выполнила ее с честью. Русский солдат — силой своего оружия прекратил безумные, братоубийственные войны и распри, русский казак принес мир на эти земли. До них — правители шли друг на друга войной, и их подданные — с радостью убивали друг друга, зная при этом, что Коран запрещает убийство, тем более убийство единоверца. Русский учитель — за два поколения превратил народы, которые даже не знали, как расписаться — в цивилизованных людей, знающих по два, по три языка и поступающих учиться в университет. Русский инженер — построил дороги и города, фабрики на месте пустырей, аэродромы на месте пустыни, научил местных добывать нефть и снимать по три урожая в год с мелиорированных полей так, чтобы больше никто не голодал.

И в нашем мире — нам стоит перестать жаловаться на жизнь и хулить «этувласть» — а идти и строить свой мир. Россия — потенциальный лидер века двадцать первого, даже несмотря на то, что произошло с нами в веке двадцатом. Мы сумели сохранить главное — нашу душу, наше мировоззрение, наш образ жизни. Для нас педераст — это половой извращенец, а не нуждающаяся в защите государства «альтернативно-ориентированная личность». А танцующий с воинственными выкриками лезгинку на дороге горец — дикарь, а не человек со своими культурными особенностями.

Просто надо стать сильными. Каждому из нас. Вспомнить, что Господь не дает креста не по силам. И идти дальше. Во что бы то ни стало…

Договорной Оман, регион Дофар. Шиср. 06 мая 1949 года.

Шиср, один из городов полусамостоятельного региона Дофар — производил впечатление большой и качественной помойки. Здесь — горы обрывались, переходя в пустыню, свирепствовала засуха. Шиср — настоящий свинарник, бестолково построенный, заваленный грязью и дерьмом кишащий мухами город в тех местах, где он не нужен никому кроме кочевников, забытый и проклятый Аллахом. Его называли «бедуинской Атлантидой» — говорили, что здесь когда-то можно было нормально жить, но это было так давно, что даже старики не припоминали, когда это было. Как и большинство городов в этой местности — он строился вокруг колодца, в котором была вода. Основной частью города был рынок и прилегающие к нему постоялые дворы: без торговцев в городе не насчитало бы и тысячи жителей, в то время как с торговцами их было тысяч двадцать, в базарные дни и того больше. Было просто поразительно думать о том, что именно здесь — сталкиваются интересы сверхдержав, именно над этим местом — пролетают высотные разведчики, именно эти места — изучают в Адмиралтействах и Генеральных штабах. Но это было так. Отрежь пустыню от гор — и получишь мятеж в горах, то есть именно то, чего и ждет Англия. Соедини пустыню и горы под черным знаменем Джихада — и под твоим командованием окажется армия, которая пойдет вперед, пока будет жив хоть один из ее солдат.

Сэр Роберт перенес путешествие тяжело по одной причине — он не ездил никогда на верблюде. В Африке — верблюды используются западнее тех мест, где он рос, он же — умел ездить на ослах, мулах и неприхотливых, низкорослых местных лошадках — но не на этих чудовищах. На них не было седел и по какой-то причине на спине верблюда было очень сложно удержаться — и при том, что сэр Роберт, как и положено джентльмену в юности овладел искусством выездки лошадей и неоседланной лошадью его было не испугать. А еще — эта двугорбая тварь с длинной шеей укусила его за ногу, и хорошо, что не сильно, не до крови — могло начаться воспаление. Но синяк был и весьма впечатляющий — сэр Роберт имел возможность убедиться в этом у костра.

Спустившись с гор Тумраита — они попали в руки эстафеты. Так они ее называли — а арабы называли ее Мактаб аль Хидмат[111], Организация содействия. Содействия всем, кто желает сражаться на пути Аллаха — она предоставит к тому средства и переправит в нужное место, хоть на верблюдах, хоть на трансатлантическом лайнере. Англичане уже переселяли в Договорной Оман переселенцев из Северо-Западной провинции, мусульман — и тоже с далеко идущими целями. Ибо сильнее любой армии — идея, время которой пришло[112].

До Шисра был полный день пути на верблюдах. На ночь — они расположились на стоянке в тени барханов — здесь не было колодца, но дневной переход верблюды и не почувствуют, они могут много дней без воды. Здесь — сэр Роберт осмотрел свои раны, выпил с бедуинами их местный чай — с жиром и солью, и получил первые уроки езды на верблюде. Как оказалось — в отличие от лошади верблюд не скажет, а бежит, потому всадник с него — не сваливается, а съезжает. Но если грохнешься — то грохнешься, верблюд выше лошади. Бедуины показали, как заставить верблюда идти потише — и сэр Роберт подарил им небольшой складной ножичек, который бедуинский вождь принял двумя руками и кланяясь, показывая, как ему нравится подарок. Несмотря на то, что уже не было стран, которые можно купить за связку бус — мелкие подарки, самые обычные бытовые предметы, которые мы даже не замечаем — способны были принести дружбу на вечные времена.

Утром, еще до того, как нестерпимая жара начнет спекать здесь все — они увидели Шиср.

Город — лежал на относительно ровном месте и представлял собой ряды строений из глиняных блоков, которые, как казалось, растут прямо из песка. Железная крыша здесь была редкостью, большинство — из сушеного тростника, тем более что дождей здесь почти не бывает, а тростниковая крыша помогает хоть немного остудить воздух в комнате, защититься от жары. Даже мечеть с минаретами здесь была — кривоватой, как будто стояла на песке — а может так оно и было. Они видели это с бархана, видели почти весь город — и он производил поистине удручающее впечатление

— Ну и помойка, сэр… — сказал Брук

— Заткнись, Боб… — сказал капитан Керзон и вопросительно обратился к сэру Роберту — сэр?

— Входим в город — решил сэр Роберт. Все равно — пока он мало понимал, что тут к чему, а с виду все выглядело обычной помойкой, как любой, к примеру, африканский бидонвиль

Верблюды тронулись. Было видно, как к городу стекаются и уходят из него караваны, город уже был окутан плотной шапкой дыма из многочисленных жаровен — готовили еду. Верблюды — пошли неохотнее, их пришлось подгонять палками и пятками, отчего те огрызались и норовили плюнуть…

— Ну и куда нам идти… — выразил общий вопрос Боб, когда они достигли предместий

— Спросите у местных…

Керзон заговорил с местными проводниками на их языке, который сэр Роберт понял с пятое на десятое. Но как он уловил ход мыслей — возможность найти англичан здесь была.

— Дом англизи, сэр. На базаре.

Сэр Роберт отметил про себя, что миссия подготовлена из рук вон плохо — на каждом шагу не знаешь чего ждать и не имеешь точных ориентиров. Рано или поздно — так они куда-нибудь вляпаются, и не в верблюжье дерьмо…

Рынок — не был ничем огорожен, он просто начинался посреди домов, таких же как и обычно использовавшихся для постоя купцов и хранения товаров. Однако на входе стоял бородач с винтовкой, который едва увидел их — заорал и двинулся в их сторону.

Сэр Роберт взвел курок Маузера. Керзон — он уже взял в группе обязанности нештатного толмача коротко переговорил с брызгающим слюной бородачом и тот немного успокоился. Местные пока не собирались.

— Его зовут Хасан, сэр — сказал Керзон — он хочет взять с нас плату. По одной монете.

Сэр Роберт огляделся по сторонам

— Что-то я не вижу, чтобы он хотел взять плату с кого-то еще, Мэтт. Что это может значить?

— Это значит то, сэр, что мы неверные. Для нас вход платный

Сэр Роберт разозлился, но не показал вида

— Одна монета, говоришь…

Он порылся в кармане — там он хранил немного мелочи. Достал три пенсовые монеты, в один пенни каждая. С серьезным видом протянул бородачу. Тот с таким же серьезным видом попробовал их на зуб, важно кивнул. Еще будет рассказывать, как он с белых дань взял, урод…

— Нам надо оставить где-то верблюдов

— Там и оставим, сэр. Здесь уведут.

* * *

Англизи — Хаус им показали почти сразу: небольшой, ничем не отличающийся внешне домик, полог которого был завешен чем-то вроде марли. Сэр Роберт шагнул через порог, гадая, кого же он встретит, и…

— Какого черта вам здесь надо?

Сэр Роберт недоуменно посмотрел на то чудо, которое было сейчас перед ним.

Годам к тридцати, точнее не определишь — халат и медицинская маска. Миндалевидные, светло-голубые глаза. Пышные, смоляные волосы из-под косынки.

— Мэм…

— Какого черта вы здесь делаете?

Вот оно как. Интересные дела.

— Мэм, я прибыл издалека и нуждаюсь в совете… — произнес сэр Роберт фразу, известную лишь посвященным. Она означала, что потерявший контакты и явки нелегал ищет связь со станцией британской разведки в регионе.

— Какого черта? Здесь вам не будет никаких советов! Я знаю, зачем вы пришли! Вон!

— Но мэм…

— Вон я сказала…

Черт знает, что. Сэр Роберт успел увидеть что — то вроде медицинского кабинета прежде чем женщина пошла в наступление. Не в силах ему противостоять, сэр Роберт отступил.

— Вот, черт…

— Что произошло сэр? — телохранители оказались рядом

— Кажется, мы что-то напутали. Или кто-то что-то напутал. Ублюдки…

— Сэр, предлагаю найти чайхану — сказал Гордии Бивер — там мы узнаем, что к чему. А полиции здесь нет — непонятно к чему добавил он.

Они пошли разыскивать чайхану. Верблюдов — они вели в поводу, следя, чтобы никто не срезал им седельные сумки. По пути смотрели на товар — примитивные одежда и обувь, что-то из еды, оружие. Огнестрельное они нашли только в одном месте, может быть, торговали из-под полы — а холодного было сколько хочешь. Сэр Роберт с удовольствием бы купил пару сабель в коллекцию, да было непонятно, когда он вернется домой. И вернется ли вообще.

На повороте, между домами — сэр Роберт вдруг ощутил руку на своей руке, на локте, резко остановился. Телохранители насторожились — рядом с ним был один из местных, и никто, ни сам сэр Роберт не телохранители так и не поняли, откуда он взялся.

— Ас саламу алейкум…

Сэр Роберт пригляделся к остановившему его человеку. Босой, лица почти не видно из-за головного убора, похожего на капюшон.

— Ва алейкум ас салам… — ответил он, и один телохранитель приблизился вплотную

— Я слышал, что в городе появился новый человек — на прекрасном английском сказал незнакомец — и что он ищет совета…

* * *

Скотт О’Салливан, начальник и единственный сотрудник местной станции MI6 жил в одном из местных домов на окраине. Дом имел удобства — в том смысле, что там было в достатке воды, и рядом — выкопано что-то вроде туалета. В углу, накрытая рогожей — стояла старая армейская рация.

О’Салливан оказался человеком конкретным, вжившимся в обстановку и знающим здесь всех и вся. Тут же, в импровизированной таре из канистры из-под масла русского образца[113] — он купил подготовленное для жарки баранье мясо, замаринованное в чем-то, напоминающем кефир. В доме — он быстро разжег костер, используя сухие кизяки и начал выкладывать мясо на лист металла. Решетки не было…

— Как поживает Лондон? — спросил он, дуя на обожженные пальцы — что нового?

— Скотт, я был в Лондоне не больше пары дней за последние три года… — ответил сэр Роберт, и это была правда

— Да уж — О’Салливан подмигнул — когда вернусь, возьму билеты и закачусь в Ковент-Гарден. Повышать свой образовательный уровень. Точнее восстанавливать его.

— Скотт — сэру Роберту не давал покоя инцидент — я тутти зашел в одно место, и…

— Фи-фи.

— Что, простите?

— Фи-Фи[114]. Местная достопримечательность. Ее зовут Зинта. Она открыла клинику для местных. Пытается их лечить…

О’Салливан подмигнул

— Она безобидная. Жаль ее

— Местная Джеремейн Грир[115]?

— Что-то вроде. Жаль ее

— Почему же?

— Потому, сэр что англичане здесь делятся на две категории. Первая — считает, что местных можно научить чему-то хорошему, просто надо отнестись к ним по-доброму. Вторая — что местные есть местные, они такие как есть, и с ними ничего не поделаешь.

— Вот как? И каково соотношение мнений?

— Фи-фи. Дело в том, что до вашего прихода нас, англичан было двое. Кстати — вам нужна какая-то помощь или вы двинетесь дальше?

Сэр Роберт кивнул на костер

— Мясо. Подгорит.

* * *

Место для посадочной площадки они подыскали примерно в миле от Шисра.

Это было место, которое каким-то чудом было относительно ровным и твердым — участки, запруженные песком, здесь перемежались с участками голой, каменистой земли. Они поставили тент и целый день вшестером усердно трудились, используя ломы и канаты, выкорчевывая впекшиеся в землю камни и валуны. Три из них пришлось взорвать — иначе не было никакой возможности их убрать.

Местные — знали об их работе, никак не помогали — но приходили смотреть. Их лица, бородатые и детские, безбородые — то и дело мелькали за барханами. По виду — они не испытывали злобы к чужакам, не испытывали ничего кроме любопытства — но сэр Роберт знал, как обманчиво это впечатление. Только тот, кто достаточно пожил на Востоке, в Африке, в Индии — знает, как вскипает многоголосый рев толпы, от которого у опытных людей кровь стынет в жилах, и что бывает потом. Потом то — всегда бывает одно и тоже, вот только растерзанных, разорванных толпой людей не оживить.

Они нашли относительно прямое бревно, сделали к нему постромки и, впрягаясь в него втроем по очереди — таскали, чтобы выровнять местность. Перед этим — они откатывали в сторону валуны, оттаскивали, какие то взрывали сосредоточенными зарядами взрывчатки. По правилам флота — каждый боец-диверсант обязан был быть военным инженером — сапером, поэтому каждый знал, что они хотят получить и как этого добиться. Каждый умел обращаться с взрывчаткой и готовить небольшие заряды направленного действия. В конце концов — вшестером, они тщательно прошлись по всей готовой ПП — посадочной площадке — дабы не пропустить ни малейшего камня, осколка валуна, ветки, просто куска спекшейся грязи. ППП — попадание постороннего предмета в двигатель. Сэр Роберт, бывший авиатор — хорошо знал, что это такое и не хотел подводить своих безвестных коллег.

Закончили к закату. Все они — перед работой разделись до пояса и теперь были похожи на бедняг помми[116]. Сэр Роберт работал вместе со всеми, памятуя урок своего отца, истинного аристократа и дворянина. Он говорил: настоящий, подлинный аристократ — ведет людей за собой, сынок, а не посылает их в бой. Настоящий аристократ, увидев перед собой трудное дело — первый засучит рукава и примется его делать. И еще вот что, сынок — помни, что каждое дело, которое ты делаешь, пусть даже самое мелкое — ты делаешь не только для себя, но и для своей страны. И каким бы оно ни было — все равно это помощь старой доброй Англии. Даже если ты посадишь где-то в диком краю несколько саженцев — может быть, через несколько десятков лет местные из уст в уста будут передавать друг другу, что эти деревья посадил англичанин, и будут называть эти деревья английскими. А этой уже не мелочь. Так что каждое дело, самое мелкое и неважное — требует от тебя полной самоотдачи, осознанности и дисциплины. Не пренебрегай мелкими делами — и у тебя не будет беды в делах крупных.

Так что сэр Роберт намаялся со всеми, таская валуны и махая киркой как последний каторжник, и сейчас его тело, как и у всех — было сожжено безжалостным солнцем и сочащимся из всех пор едким, ядовитым потом. А волосы и борода — были похожи на старую метлу…

О’Салливан, оглядев сам себя после работы — хмыкнул, развернул свою потрепанную офицерскую портупею. Там были какие-то жестянки и склянки подозрительного вида.

— Подходите по одному — сказал он — будем лечить…

В качестве лекарства использовались две вещи. Первая — какая-то мазь, жирная и желтая, ее было много, и ею смазывались сожженные солнцем участки тела. Вторая — что-то вроде смолы, темно-бордовой, которую глава местной станции разжевывал и намазывал на ссадины и раны.

— Что это? — спросил сэр Роберт, стиснув зубы, чтобы не выдать, как он страдает от боли.

— Это? — переспросил О’Салливан, нанося лекарство с таким видом как будто он писал картину — это, сэр, расплата за ту глупость, которую вы сделали. Я предупреждал, что нельзя раздеваться под солнцем, даже если вам покажется это лучше…

Солнце здесь и в самом деле было… непостижимое, даже в Африке такого не было. Сэр Роберт отделался относительно легко — все-таки много лет в Африке, а потом Барбадос, он все же сохранил загар и сильный. Но местное солнце — просто сжигало плоть. Он проклял себя за то, что и в самом деле первым скинул рубаху, предоставив и подчиненным последовать его примеру.

О’Салливан — единственный, кто работал в одежде, тяжело пыхтел, обливался потом — но помощь ему не требовалась

— Да уж. Но я спрашивал про мазь.

— Та, что желтая — это мазь от ожогов, местная, из животного жира, верблюжьего и коровьего в сочетании с небольшим количеством гашиша, он успокоит боль. Красная — это против ран, называется «Кровь семи братьев». Им торгуют здесь, в свое время на той стороне — был крупнейший рынок всяческих смол в мире, он действовал во времена Римской Империи. Некоторые продавались дороже золота — как эта. За пару дней все раны затянутся. А потом — ваше тело привыкнет и таких ожогов уже не будет. Впрочем, сэр, если желаете — можете идти к Джеремейн Грир, она вас попользует патентованными лекарствами. Если есть…

— Нет, благодарю… — сэр Роберт прикрыл верхнюю часть тела чистой бедуинской рубашкой, галабией — мисс Грир знает про вас и про вашу миссию?

О’Салливан пожал плечами

— Знает, наверное. Здесь шила в мешке не утаишь. Вас же направили в англизи-хаус, верно?

— Да, точно.

— Ну, вот. Я не против, мне не нужна реклама. А так — если вы думаете, что ваше прибытие сюда пришло незамеченным, сэр, то вы сильно ошибаетесь. Я уверен, что ваше описание и описание ваших спутников — передали в разные стороны как минимум с тремя караванами.

В этом О’Салливан был прав.

— И что делать?

О’Салливан пожал плечами

— Ничего. Здесь говорят: Кадару Ллахи ва ма ша'а фа'аля. Это предопределено Аллахом, и он сделал, как пожелал…

* * *

О’Салливан был прав — информация о пришельцах в Шисре распространялась по городу со скоростью лесного пожара, попадая, в том числе и к тем, кто имел здесь свои интересы…

В городе было несколько чайных и едален, в них можно было выпить чая, и обычного, и бедуинского, с жиром и солью, а так же перекусить. Перекусывали здесь скудно, в пищу шло мясо, разваренное в котле, рис, если был, просо и сорго — первое поставляли сюда русские, второе — приходило с Африки, там оно и выращивалось вместо пшеницы. Обычным блюдом был кус-кус, который делали не как полагается, из манки — а из дешевых сортов круп, был кус-кус и с мясом, и с овощами и сладкий. Можно было заказать некое подобие кефира, только соленого с зеленью, разбавленного водой — а можно было купить кислые шарики, делающиеся из того же кефира. Кислые шарики покупали практически все — можно было положить его за щеку и не чувствовать голода в течение часа — двух, а то и трех. Приметой нового времени были молочные и яичные блюда — русские поставляли сюда высушенное молоко и яичный порошок, из них получались непривычные — но сытные блюда особенно сытные для местных, привыкших довольствоваться малым. Едальни имели здесь успех — когда из десяти горожан как минимум девять — пришлые, приехавшие торговать — общественное питание не может не развиваться. Конечно, некоторые привозили еду сами, готовили на кострах — но после нескольких пожаров на рынке смотрели на это, мягко говоря, неодобрительно…

Человек, называвший себя Абдалла, что значит — Раб Аллаха — пришел сюда с караваном с юга, пару лет назад… а может больше, здесь мало кто имел часы и следил за временем, как это делают белые. Он был чужаком, но явно не белым — бородатый, невысокий, колченогий, с диковатыми глазами. При нем было немного денег и сколько то продуктов — он договорился с владельцем небольшого помещения и открыл там едальню. В первую же пятницу — он пришел вместе со всеми и встал на намаз молился он на правильном арабском, том, на котором написан Коран и выстаивал намаз полностью, а не так как эти[117]… Выгнать его из мечети не могли — пусть он был чужаком но при том правоверного нельзя выгнать из мечети, тот, кто это сделает — вымостит себе дорогу в ад камнями величиной с гору. Но в едальню местные к нему не ходили — торговцы, конечно, ходили, им все равно куда тем более что едален не хватало, а тут было вкусно. Человек проявил себя хорошим поваром, и к нему с караванами посылали хорошие продукты, потому дела у него шли все лучше и лучше.

Про него начали задавать вопросы. Не ему самому — не ответит, на Востоке считается неприличным что-то спрашивать в лоб, выяснять, уточнять. Но с одним караваном пришла весть, что этот человек — турок, а с другим — что этот человек появился в Адене совсем недавно и сошел с грузового парохода. Это наводило на размышления, тем более что ни один нормальный человек не сменяет относительно цивилизованную Османскую империю, некогда центр исламской цивилизации на захолустье в пустыне. Значит, были на то причины.

Потом — вместе с продуктами — с караванами этому человеку стали приходить еще и книги. Он знал правильный арабский, но не знал местный язык, смесь бедуинских диалектов арабского, в котором есть еще доисламские слова и говора горцев, которые совсем рядом. Общество постепенно приняло его — он пожертвовал немалую сумму на поддержку тех, кто пострадал на пожаре, опять случившемся из-за того, что жгли костры и поднялся ветер. Тем самым он совершил благое дело, за которое у Аллаха ему будет воздаяние. Очень скоро — у него стали собираться по вечерам люди, с которыми этот турок читал книги. Сначала — они читали Коран и хадисы, то есть сказания о деяниях Пророка Мухаммеда и его ближайших сподвижников, которыми правоверные должны руководствоваться в жизни. Здесь жили примитивно, и про хадисы почти не слыхали — это было дело кадиев, судей, которые разрешали конфликты между людьми сообразно законам шариата, так как они их понимали. Но всем людям — написано судьбой тянуться к свету, к знаниям — вот и местные, не видевшие ничего кроме пустыни, изнуряющего зноя и тяжелой, горбатой работы — тянулись. Вопрос в том — к каким…

Потом появились и другие книги. В которых говорилось про ислам. Про единый арабский народ, разложенный и порабощенный ныне. Про правду и справедливость. И про много чего другое…

Читали и это.

Потом с очередным караваном — пришло несколько пистолетов и винтовок, которые получили самые преданные братья. С другим караваном — еще. И когда торговцы, совет которых составлял и представлял умму, мусульманскую общину этого города спохватился — было уже поздно. В городе уже действовала крупная экстремистская ячейка Идарата. Она строилась по типу мафии — в мафию вступают те люди, которые хотят чувствовать себя защищенными… вовсе не плохие люди, изначально с преступными наклонностями — просто они хотят быть не одни там, где в одиночку не выжить. Так и здесь — любой, кто вступал в экстремистскую ячейку, отныне чувствовал себя защищенным, чувствовал, что за ним есть невидимая, но мощная сила и ни при каких обстоятельствах — он не останется один.

Для полноты картины надо сказать, что в городе — уже были исламские общества, в том числе — поддерживаемые англичанами Братья-Мусульмане, организованное в Египте тайное исламское братство. Вопреки тому, что все мусульмане — братья, между неофитами новой секты и Братьями — мусульманами произошло несколько серьезных стычек. Опасаясь, что все это закончится резней, отцы — основатели города, в числе которых был и местный князь, давно довольствующийся сбором податей с торговцев и рынка в целом — пригласили авторитетного судью — кадия, который учился в Мекке, в исламском университете. Но идаратчики отказались явиться на суд, сказав, что над ними нет суда муртадов и мунафиков, искажающих Коран своими толкованиями, то есть совершающих бида’а, нововведение. Они так же обвинили местного правителя в том, что он погряз в роскоши и купцов они тоже обвинили, используя исламскую терминологию — в риба, лихве. И эти идеи быстро приобрели опасную популярность в самых низах местного социума — среди погонщиков верблюдов, охранников караванов, приказчиков лавок, грузчиков. Потому что ислам в руках местной элиты, княжеской и купеческой — был уже давно не более чем инструментом, позволяющим держать народ в покорности. Это предопределено Аллахом и он сделал то, что пожелал — означало, среди прочего и то, что если ты родился с семье погонщиков верблюдов, то это и есть твое предназначение в жизни, твой удел, и пытаться стать кем-то еще — означает идти против воли Аллаха. А Братья-Мусульмане, которые родились в Египте под плотным патронажем британской разведки — это была не более чем попытка выстроить параллельную иерархию взаимоотношений среди мусульманского социума, такую, чтобы наверху были те же мусульмане, главы движения — но отношения внутри движения были бы не братством, а обычной иерархией, с подчинением и властвованием. Хитрые и умные англичане понимали — чтобы народу в пятьдесят миллионов управлять народами в пятьсот миллионов — недостаточно силы. Никакой силы не хватит, когда — один против десяти. Но если создать в колониях свою, местную элиту — то вне всякого сомнения, рано или поздно она попадет в британскую орбиту, в британский круг интересов с британскими домами, автомобилями, нянями в накрахмаленных передниках, школами при посольствах и Сандхерстом или Оксфордом. И тогда — мусульман будут угнетать другие мусульмане, и мусульмане — будут ненавидеть других мусульман, а англичан воспринимать как справедливых посредников и судей. Старое, отточенное англичанами до блеска искусство быть всегда правыми — на боли и крови, на страданиях миллионов людей.

Резни не случилось. Выглядело так, что традиционные кланы одержали победу — но на деле, в городе Шиср одержали победу идаратчики. Они получили возможность вербовать себе новых сторонников. Распространять свое учение. И для того — они побежали всего лишь не нападать на местную власть и представителей других течений ислама первыми. Им это и не было нужно. Их война — пролегала в сфере идей, в сфере книг и воззваний. Ибо они хорошо знали истину, высказанную первый раз в постреволюционной Франции, познавшей всю силу гнева народных масс. Сильнее любой армии мира — идея, время которой пришло.

И в центре этой паутины, сплетенной всего за пару лет — был скромный турецкий чайханщик по имени Абдалла…

* * *

Первым — весть о появлении в городе чужаков принес ему обычный мальчишка, который выполнял мелкие работы и перебивался на поденщине. Абдалла — прикармливал его с кухни тем, что оставалось, как и других таких же нищих и неприкаянных пацанов — получая взамен незаметную, но крайне эффективную сеть раннего предупреждения. Дети более мобильны, более наблюдательны, чем взрослые, и более того — их никто не видит! В арабском мире — не смотрят под ноги за редким исключением, так что большинство местных просто не замечали шмыгающих детей. А они замечали всех. И всё.

Абдалла, по привычке трудившийся на кухне — он не отошел от этого, и еда в его едальне была вкусной, даже несмотря на то, что это была не единственная едальня, и даже в этой на него работали еще три повала — внимательно выслушал пацаненка. Потом спросил

— Сколько их было?

— Пятеро, эфенди…

— Пятеро белых? — уточнил Абдалла нарезая мясо?

— Да, эфенди. Четверо белых. Они пришли с караваном Хромого Хакима.

Это было интересно. Хромой Хаким был братом-мусульманином, у него сын учился в Аль-Азхаре, мусульманском университете в Каире. Вот так вот и зарабатывают лояльность людей — не деньгами, отнюдь. За деньги — ты купишь лишь продажную шкуру.

— Они были с оружием?

— Да эфенди.

— Хорошим оружием?

— Да, огненным.

Несмотря на то, что в цивилизованном мире в руках парашютистов, например, уже были автоматы, способные выпустить в цель несколько сотен пуль в минуту — здесь даже обычный современный пистолет считался экзотикой. Хотя у войск князя и у некоторых торговцев были даже пулеметы — нельзя было быть уверенными, что они работают.

— У них был главный?

— Да, эфенди…

— Опиши его…

Пацан дал довольно толковое описание. Абдаллу больше всего заинтересовало то, что главный среди чужаков плохо сидел на верблюде. Значит — скорее всего, англичане

— У них были бороды?

— Да эфенди у всех.

— Длинные?

Пацан показал. Значит, пришли примерно месяц назад.

— Куда они пошли?

— В дом англизи. И Салем взял с них плату…

Абдалла поморщился. Дом англизи — какая-то сумасшедшая англичанка устроила тут больницу, где лечила местных патентованными средствами. Даже просроченные — они оказывали сокрушительное воздействие на болезни, потому что местных никто и никогда не лечил антибиотиками. Абдалла единственный из всех, кто определял течение жизни в этом, на вид бесхитростном торговом городе — приказал ничего не делать с домом англизи и даже разрешил своим сторонникам обращаться туда, если болит. Потому что именно такая фетва — пришла к нему с юго-востока с очередным караваном. Мусульмане — сейчас слабы и потому не должны отказываться ни от какой нусры, даже если ее подают неверные.

— Плату… Большую?

— Не знаю, эфенди…

— А они сейчас там?

— Они там, эфенди…

Чайханшик задумался. Потом — достал из небольшого кошеля, который он носил привязанным к поясу на стальной цепочке монету.

— Иди и следи за ними. Столько же — получишь утром…

Пацан схватил монету и исчез.

Аден. 30 мая 1949 г.

Банковской системе как таковой в Адене в этом году исполнилось ровно двенадцать лет. Увы, бандитизм в этих местах был старше на три порядка…

При британцах — банка здесь не было вообще, при аппарате Высокого комиссионера — был человек, через которого можно было устроить банковские дела, и работал он только с членами довольно небольшой британской колонии. Исламское право — запрещало взимать ссудный процент, основу банкинга. Поэтому, роль банков здесь исполняли многочисленные купцы, которые отпускали товар с рассрочкой по повышенной цене, либо «падали в долю» — тот же самый процент, только немного другого рода. Британцы — ничего не хотели менять в Адене, их вполне устраивало положение хозяев Адена, стратегического порта на пути с Востока на Запад. И не более того.

Русские — пошли другим путем.

К сорок девятому — в Адене было семь банков. В том числе крупные — отделения Русско-Азиатского и Константинопольского торгового. Русские отлично понимали, почему в исламе был запрет на ссудный процент — но понимали и то, что не сломав вековые устои отсталости — здесь ничего не добьешься. Потому — первый банк открылся здесь повелением ЕИВ, а вот последний — отделение Русско-азиатского — уже чтобы не упускать клиентов. С появлением нормального заемного ресурса — оживилась торговля, укрепилась валюта, изменилась та дикая ситуация, при которой в обращении были еще деньги Османской Империи. Все больше и больше — племена привыкали к жизни в двадцатом веке.

Поскольку все банковские заведения Адена были сосредоточены в европеизированном районе Стример — инкассация не представляла никаких проблем. Затем — машина следовала в аэропорт, поскольку деньги дальше переправляли по воздуху. Ближайшее полноценное банковское хранилище было в Багдаде, но кроме того — в Багдаде был и полноценный учетный центр, ведущий расчеты по счетам лоро и ностро. Записи — были даже важнее денег. которые переправлялись летающим по «большому кругу» самолетом.

В этот день — было все как обычно. Банковский день в Адене состоял из пяти часов. он начинался в семь утра и заканчивался в двенадцать, до часу — подбивали дебет с кредитом, в два часа машина забирала деньги и сводки, примерно в три — взлетал самолет. Иногда — рейс задерживался, в таком случае — машина ждала на охраняемом армией аэродроме. В любом случае — инкассация происходила в одно и то же время, и это было первой ошибкой.

Второй — была недостаточность охраны. Полагались в основном на бронированный автомобиль — североамериканский Интер. Довольно большой, трехосный, потому что он был один и забирал выручку по всем банкам. Его сопровождал всего один внедорожник с охраной. Считалось, что машина неуязвима…

Второй машины не было — и это было третьей ошибкой. За три дня до этого машина сломалась и чинилась три дня. Таким образом, сегодня предстояло забрать выручку за четверо суток. Никакой дополнительной охраны не было и это было четвертой и последней ошибкой. Хотя и предыдущих трех хватало.

Броневик — начинал объезжать банки с самого дальнего. Обычно — в бронированном кузове сидели двое, мешки с деньгами и документацией им передавали через окошко, открывающееся только изнутри, а саму дверь — можно было открыть, как и сейф только по истечении определенного времени. Даже зная код — раньше, чем это было установлено, открыть ее было нельзя. Сегодня — места в кузове просто не было, и потому мешки с деньгами и документацией просто бросали внутрь через окошко, которое никто изнутри не закрывал.

Неприятности — начались с того, как конвой увидел стадо овец, которое какой-то идиот гнал прямо по улице. Конечно, Аден есть Аден, и на его улицах уживались в тесном соседстве ослы, мулы, волы, лошади, тягловые, выездные, упряжные и местные, низенькие и прыгучие, ручные повозки и авто, в большинстве своем принадлежащие здесь русским. Но гнать по одной из главных улиц Адена стадо овец — это было слишком.

Идущий впереди внедорожник с охраной резко затормозил, едва не врезавшись бампером в стадо бекающих, мекающих, блеющих животных, заполонивших улицу.

— Совсем охренели… — изумился старший конвоя, русский. — а ну, посигналь.

Водитель вякнул крякалкой. Старший — высунулся из машины, оглядываясь, чтобы найти хозяина этого стада. Тот, похоже, забыл про свое стадо, погрузившись в неспешный разговор с какими-то арабами у стены одного из домов. Кстати сказать, в этой части города не было тротуаров, прохожие просто жались к стенам. Тротуары были только в европеизированном Стиммере и на набережной.

— Эй! Эй. Ты!

Араб не откликнулся, он продолжал разговор, стоя спиной к дороге и ко всему происходящему. Русский был в Адене второй год, и привык к тому, что местные все как пришибленные. Это видимо от жары и солнца.

— Э!

Русский вылез из машины. Распинывая со своей дороги овец, подошел к неспешно беседующим людям.

— Ты что творишь, обиженный Аллахом, сын больного верблюда! Ты забил всю улицу своими овцами и не даешь мне проехать! Убирай к шайтану своих овец с моей дороги…

Капитан осекся, глядя на стволы двуствольного обреза, смотрящие на него с расстояния в полтора метра

— Аллаху Акбар!

У собеседников — мгновенно появились в руках пистолеты и автоматы, и они бросились к бронированной машине, строча в воздух. Кто-то из охранников выскочил из машины и бросился бежать, кто-то — бросился на пол, но ни один не оказал сопротивления, ни один не применил оружия. В просторной кабине Интера сидели трое, но ни один из них — так же не оказал сопротивления. Согласно их инструкции, при нападении, они должны были сидеть в машине и ничего не делать, ждать подмоги. Машина бронированная, она никогда не выходит за пределы центрального района Адена — и они должны были просто сидеть, ожидая помощи.

Рядом с машиной — остановился полуторатонный грузовик с военными номерами. Вообще то, они были изготовлены в подпольной мастерской — но сразу этого было не видно.

— Давай, давай! Быстро!

По правилам — люк, через который в машину передавали мешки с деньгами и документацией должен был быть закрыт — но сегодня он был открыт, а машина — буквально ломилась от мешков. Подскочившие налетчики — принялись выхватывать мешки из бронемашины, неважно с чем, с деньгами, с документами и бросать в кузов полуторки. Один из них — пустил механизм секундомера германского производства — модного и редкого для Адена механизма.

— Время!

Бандиты, выхватив из броневика сколько то мешков, вскарабкались в кузов полуторки. Последний из них — выдернул чеку термической гранаты, бросил ее через люк в броневик. Ярким костром — полыхнуло гудящее пламя.

— Уходим!

Водитель полуторки нажал на газ — и машина рванулась вперед, сшибая и давя овец. Горящий броневик и труп остались позади…

* * *

Русский разведывательный пункт в Лахедже — был одним из многих раскиданных по бескрайним просторам Востока, всего лишь маленькой ячейкой частой сети, призванной обеспечивать правительство и спецслужбы Империи достоверной информацией о происходящем. Такие разведывательные пункты — возглавляли в основном военные, отставные. оставившие военную службу по достижении предельного срока выслуги или негодности по медицинским показаниям. Но для непосредственной разведывательной работы — военные подходили плохо, гораздо лучше эту работу делали отставные жандармы и полицейские. В сущности, работа полицейского из сыска немногим отличается от работы разведчика. Опытный сыскарь — имеет в преступной среде обширную агентуру и работает с ней, поэтому у хорошего сыскаря преступления на участке не раскрываются — их просто нет. Взять того же Давида Марковича Курлянда — с ним, в Одессе стало намного тише, шпана предпочитала в Одессе вести исключительно законопослушный образ жизни, а на промысел — выходить в других городах. где не работает Давид Маркович. Точно так же — контрразведчики и разведчики имели свою агентуру в бандах, работали с ней, оберегали ее, назначали тайные встречи, получали информацию. Позволяли совершать преступления — а куда же без этого. Как освещать воровскую среду может только вор — так и освещать среду экстремистов может только экстремист. А чтобы быть признанным в своей среде — он должен делать то же что и все — совершать преступления. Причем делать это даже лучше остальных — чтобы иметь авторитет в своей среде.

На этой почве — часто разыгрывались конфликты у начальников разведпунктов со своими подчиненными. Разведпункты в зонах конфликтов подчинялись не МВД, а военному ведомству или флоту — а вот исполнители, оперативники — были совсем из другого ведомства. Разведывательный пункт в Лахедже — исключением из правил не стал…

Причиной разбирательства — стал очередной инцидент в Адене, но и без этого — напряжение копилось долго. Налет в центре города группы вооруженных автоматическим оружием идаратчиков на инкассаторскую машину — был подозрительным по многим причинам. Например, было выпущено более двухсот пуль. но при этом у инкассаторов — один убитый, ни одного раненого, нападавшие вообще не понесли потерь. А ушло налево — больше трех миллионов в русской валюте — солидный куш по любым меркам.

Получив очередной отчет своего подчиненного, отставной полковник бронекавалеристов Павел Иванович Дохтуров — счел нужным кое-что проверить по своим каналам. То, что он выяснил — не решило ни один из вопросов, но поставило новые. С чем — он вызвал Волкова, можно сказать на ковер…

Волков — два дня не появлялся в Лахедже. Вернулся не с пустыми руками…

— Разрешите доложить?

— Долаживайте[118]… — полковник стоял у завешенного марлей окна и смотрел на черные тучи, собирающиеся на горизонте. Наверняка будет пыльная буря…

— Нападение на инкассаторов, можно сказать раскрыто.

— И кто? — спросил полковник

— Дамир-шах. Это его люди.

— И где они?

— В горах… — сказал Волков — очевидно, им удалось скрыться…

В горах…

— Откуда такая информация?

— Агентурные данные, господин полковник

— Источник?

Волков помялся

— Давлет. По его данным — непосредственно за нападением стоит Джумаид, младший брат Дамир — шаха.

Полковник неопределенно качнул головой, не отворачиваясь от окна

— Дамир — шах, какой ориентации придерживается?

— Ваххабитской, господин полковник

— Источники в банде есть?

— К сожалению нет, господин полковник

— Нет…

Полковник явно был недоволен

— Господин полковник, работа по ваххабитам связана с известными трудностями, они на нелегальном положении…

— А с Идаратом?

— Идарат освещается хорошо, господин полковник, источники есть в каждой банде.

— Почему единственный погибший был убит в спину? — спросил полковник, садясь за стол

— Простите…

— Единственный погибший при налете был убит в спину. Почему?

— Господин полковник, таких данных у меня нет.

— А у меня есть. Равно как и сомнения в ваших источниках, господин Волков. Через порт — потоком идет оружие. И отнюдь не ваххабитам.

Волков щелкнул каблуками

— Разберусь и доложу, господин полковник

— Доложите… Можете идти.

Волков повернулся, пошел к двери.

— Папочку…

…

— Папочку. С вашим рапортом.

— А…

Волков вернулся к столу, осторожно положил папку. Щелкнул каблуками \

— Могу идти…

— Да… свободны.

Когда Волков вышел из кабинета, полковник открыл папку — но по размышлении, закрыл ее не читая. Положил папку в сейф, закрыл на ключ и повесил ключ на цепочку на шею. Достал из стола ключи от машины…

* * *

Пока старый Мерседес пробирался по ухабистой, разбитой тяжелыми грузовиками дороге — полковник думал. У него не было таланта к разведывательной работе — но он умел различать правду и ложь. И понимать, когда его делают дураком…

В Адене — он неторопливо проехал по Эспланаде, направляясь к зданию расположенного в Кратере военного представительства. То место. где произошло нападение — уже подчистили и убрали, но если присмотреться — едва заметное бурое пятно можно было увидеть — и хорошо бы только оно одно… эта история пахла очень большой кровью. То, что он собирался сделать — было противно его натуре, но иного выхода он не видел.

Поставив машину, на посту предъявил офицерское удостоверение. Он числился по квартирьерскому ведомству — но в его удостоверении была отметка, что-то вроде трилистника — удостоверяющая его особое положение. В здание — его пропустили беспрепятственно, и без сопровождения.

К своему непосредственному начальнику — он не пошел. Пройдя тихим в это время дня — два часа пополудни, время сна — коридором он оказался в небольшой комнатенке, которой заведовал сонный капитан. Увидев входящего офицера — он вскочил и попытался придать себе вид в точности по артикулу Петра Первого, лихой и придурковатый.

— Ваше Благородие!

— Мне нужно… дело посмотреть… к награждению

— Извольте!

— Волков. По казачьему проходит. Старший урядник.

— Прошу прощения…

— Лахедж…

— Сей секунд.

Капитан порылся в картотеке, нахмурился. Отпер особым ключом ящичек, находящийся на замке — особый список.

— Прошу простить. особый список. Только с соизволения…

— Глаза разуй, каналья! — рявкнул полковник, показывая офицерское удостоверение с отметкой о принадлежности к спецслужбе.

Капитан долго не раздумывал. В конце концов — начальства на месте все равно не было, в клуб уехали — а этот полковник явно ждать не будет…

— Извольте…

* * *

С делом полковник знакомился недолго, минут десять. Еще полчаса у него ушло на написание короткого рапорта о происходящем — он послал его дипломатической корреспонденцией на имя шефа своего ведомства. Ему казалось, что он понял то, что не понимал до сих пор. И там, в далеком Петербурге — тоже поймут.

Тем более было удивление полковника, когда через два дня пришло распоряжение об отзыве его в Санкт-Петербург. Дела предписывалось — сдать в двадцать четыре часа Волкову.

Очевидно, что он все-таки что-то не знал…

* * *

В этом преступлении, мало понятном самом по себе — был один момент, на который никто не обратил внимания — хотя стоило бы. Преступники украли неустановленное количество наличных денег из бронированной машины — это понятно, на то они и налетчики. Но вот факт поджога машины, причем поджога профессионального, с помощью заранее заготовленного средства — вопросов не вызвал. А должен был бы. Потому что в сгоревшем броневике и в дотла сгоревших мешках могло быть все, что угодно — начиная от наличности и заканчивая нарезанной бумагой.

Или даже и не нарезанной.

Денег, которые сгорели в том броневике, было достаточно на все. Даже на революцию…

Примечания

1

В нашем мире СТЭН был разработан как военное оружие, во время 2МВ, которой в этом мире не было. Поэтому — здесь СТЭН изначально более сложен и качественнее сделан, напоминая более поздний Стерлинг.

2

Явно видно британское высокомерие. На самом деле — это БРЭН является лицензионным аналогом богемского ZB26

3

тяжелый нарезной обрез, реально применявшийся в Индии для охоты на тигров. Оружие последнего шанса, часто заряжавшееся патронами от охотничьей винтовки.

4

Реально существовавшие патроны. 8 мм итальянский — по характеристикам был примерно на уровне 300 winmag, а германский патрон — имел энергетику даже выше

5

В нашем мире служил в полиции Шанхая, в этом мире Шанхай принадлежал Германии. Еще один малоизвестный гений, первым в мире создал специальный полицейский отряд, аналог SWAT и ОМОН, заложил теоретические основы уличного боя, штурма помещений, зачистки зданий. Изучал тактические приемы гангстеров и боевиков и внедрял лучшее в полицейскую подготовку. Создал собственный стиль борьбы Дефенду. Одним из первых — присоединил фонарь к стрелковому оружию. Создал два типа боевых ножей, писал книги по самообороне. В этом мире — тренировал САС и спецподразделения полиции Лондона по борьбе с гангстерами, так называемые Sweeny

6

Все было не так уж и плохо. Снайпинг плохо развитый в метрополии — развивался в Британской Индии, особенно в Северо-западной провинции. Голые скалы, профессиональные снайперы — пуштуны, полки легкой пехоты, возглавляемые британскими офицерами — энтузиастами, опасные охоты на тигров — совсем не просто так основным изготовителем британского снайперского оружия был арсенал в Ишрапуре, а не Энфильде.

7

Скорее всего, все же Максим. На какой-то момент пулеметами Максима оказались вооружены армии всех ведущих государств мира, за исключением Австро-Венгрии с ее Шварцлозе и родины Максима — Америки, с ее пулеметом Кольта образцы 1895 года. К описываемому периоду Максим был уже устаревшим.

8

это факты

9

По меркам Востока это очень мало. Например, у Мухаммеда бин Ладена, происходившего примерно из тех мест было пятьдесят два ребенка

10

Крестовые походы — были ничем иным, как организованным разбойными набегами, сравнимыми с теми набегами, какие совершали татары на Русь. Основой этих набегов — послужили младшие дети в семье феодалов. В отличие от России — в Европе была система майората, согласно которой делить земли и имущество феодалов — запрещалось, и после смерти отца все получал старший сын. В этом, кстати, была своя логика — из-за того, что в России все делилось поровну, зачахло сельское хозяйство. В Европе же — младшим сыновья ничего не оставалось, кроме как искать счастья либо на службе королю или крупному феодалу, или идти в разбойный набег, именуемый Крестовым походом, с целью разбогатеть на грабежах. Эта цель даже не скрывалась. Папа Римский — отпускал собирающимся в разбойный набег молодым рыцарям грехи за двадцать процентов от награбленного — вполне нормальная «крыша». Многие покупали коня и доспехи в долг, в расчете заплатить, вернувшись и продав награбленное. Собирались они так и Россию ограбить — да обломались на Чудском озере, больше не сунулись. Рыцари — грабители храмовники, объединялись в ордена (предтеча «разборных бригад»), нанимались на службу бригадами же, давали деньги в рост, воспринимали оставшиеся в Святой земле еще со времен евреев сатанинские культы. Злоумышляли против государства, против монарха, заканчивали жизнь на костре, как тамплиеры. Восприняли они (со времен израилевых) и такое средство, как политические убийства и политический терроризм. В общем — с тех пор мало что изменилось.

11

специалист по исламскому праву.

12

Такия — ложь во благо, ложь во спасение. Изначально принадлежит шиитам, заключается в том, что им позволено лгать ради сохранения в тайне своих истинных убеждений, и то не будет считаться грехом. Рафидиты — от слова «рафада», отвергаю /суннитские учения и все то, что было после гибели имама Али/ — более правильное название шиитов, применяемое на Востоке.

13

Реальный факт — император действительно лично летал на самолете. Николай II был едва ли не самым прогрессивным самодержцем того времени, он лично опробовал все технические новинки и следил за их судьбой. В частности — он был первым из европейских императоров, купившим автомобиль.

14

первую полуавтоматическую камеру для военной аэрофотосъемки изобрел полковник русской службы В. С. Потте в 1911 году. Она активно использовалась в 1МВ

15

Наш Ил-2 — это не более чем переработанный Ю87, причем переработанный глупо. В отличие от Юнкерса — на Ил-2 не смогли повторить схему с пикированием, сделав простой штурмовик. Из-за несовершенства вооружения того времени — он мог производить только массовые налеты, эффект от которых был чрезвычайно низок. Попасть в танк он мог лишь чудом. К тому же — он был уязвим — каждый истребитель Люфтваффе знал, где у него радиатор, и куда стрелять, чтобы деревянный хвост отвалился от бронекоробки. Мощные пушки тоже ничего не решали — в отличие от противотанкового варианта Юнкерса Ил-2 мог бить только с пологого пикирования, с малой точностью, а если и попадая в танк — то добиваясь лишь рикошетов. В отличие от Ил-2 гауптан Рудель на Юнкерсе в пикировании бил точно в крышу, наиболее незащищенное место танка, и снаряды попадали под большим углом. Таким образом, он мог за вылет подбивать по несколько танков. По настоящему опасными Ил-2 стали лишь по изобретении ПТАБ-2,5 — маленьких бомбочек, весом 2,5 кг, которые при попадании на танк срабатывали, пробивали кумулятивной струей крышу и вызывали пожары. Их можно было брать много, рассеивая как семена, и точность в этом случае значения не имела — один-два, да попадут. Именно эти бомбы — позволили нам выиграть Курскую битву, которую в ином варианте мы бы проиграли. Для справедливости надо сказать, что ПТАБ 2,5 заметил и оценил лично И. В. Сталин, профильные министерства и ВВС не оценили эту новинку.

16

Пулемет Фоккер-Леймбергер — изобретен в 1922 году (в нашем мире в 1918) германским изобретателем Генрихом Люббе, работавшем на голландского авиапроизводителя Фоккер. Люббе стал первым конструктором — оружейником, который вместо того, чтобы ставить на самолет модифицированный пехотный пулемет — разработал собственную конструкцию с внешним приводом. Конструкция почти полностью повторяла М134 Миниган, который в нашей истории появится лишь в шестидесятые. Первоначальный вариант пулемета Леймбергер имел 12 стволом и темп стрельбы 7200 выстрелов в минуту. К описываемому периоду — количество стволов уменьшилось до трех и шести, тем стрельбы до 1,5–3 тысячи выстрелов в минуту. Двенадцатиствольные тоже испытывались на флоте как средство против пикировщиков

17

Одно из важнейших решений Второй мировой войны — принял генерал ВВС США Карл Спраат, в 1941 году предложивший бомбить в Германии заводы шарикоподшипников и заводы по производству синтетического горючего. Если бы не это — Гитлер мог бы оказывать сопротивление до 1946–1947 годов. Кстати, британцы тогда его не поддержали — маршал Артур Харрис сказал, что надо убить как можно больше гражданских, тогда немцы дрогнут. Именно маршал КВВС Артур Харрис — ответственен за варварские бомбардировки городов, за казнь Дрездена, когда погибло не меньше людей, чем в Хиросиме. Ответственности за это он не понес.

18

Класс линкоров ВМФ Великобритании

19

Полуавтоматическая винтовка Винчестер образца 1945 года существовала и в нашем мире. Она была создана для флота для подрыва плавающих мин. Механизм — пропорционально увеличенный М1 Гаранд, калибр 50BMG, магазин отъемный на пять патронов. Автор просто добавил оптический прицел и гидравлический буфер отдачи в прикладе.

20

Первые прицелы этого типа (Red Dot) в нашем мире появились в САСШ в начале тридцатых. Распространения они не получили в связи с принципиально иной тактикой боя и достаточной хрупкостью.

21

Приборы Вампир — первые в мире приборы наблюдения и прицелы основанные использовании света невидимого человеческому глазу. Исследования велись в разных странах, но первые работоспособные прицелы появились в Священной Римской Империи во второй половине сороковых. Батарея к ним была так тяжела, что солдат нес ее в рюкзаке за спиной и не мог нести более ничего иного.

22

Первоначально — как и в нашем мире у русских парашютистов были береты малинового, а не голубого цвета. В этом мире — десантники получили свои голубые береты только в 1983 году, на пятидесятилетие парашютно-десантных войск Империи и в ознаменование успехов при подавлении широкомасштабного польского рокоша.

23

Парашютно-десантные части формировались в составе ВВС и первоначально организационно входили именно в ВВС. В шестидесятые — их выведут из ВВС как и морскую пехоту с переподчинением напрямую Генеральному штабу. Таким образом, и морская пехота и парашютисты станут четвертым и пятым родом войск. Именно после этой реорганизации — флот начнет усиленно развивать ПДДС — противодиверсионные силы и средства, как замену морской пехоте, а ВВС — создаст мощные части парашютистов — спасателей как спецназ ВВС.

24

Концепция легитимизма — предполагает поддержку любой власти пришедшей к власти более — менее законным путем, даже в случае если против нее выступает народ. Концепция антиреволюционная, была принята после победы над Наполеоном. В нашем мире от нее не только отказались — но и приняли совершенно противоположную, когда народ или часть народа, даже небольшая, восставшая против «тирана» — всегда права. К чему это привело — можете видеть сами…

25

Монополька — государственный магазин по продаже спиртного. Спиртное стоило дорого, на наши деньги тысячи две на пересчете на литр спирта, поэтому пили мало, а где могли — там гнали. Но меру знали — считалось нормальным, когда человек гонит для себя, для семьи — но ненормальным, когда на продажу, когда открывает подпольный шинок. Этим обычно занимались евреи, из-за этого их ненавидели, избивали и громили шинки.

26

Британское и итальянское Сомали, в нашем мире объединенное довольно таки искусственно. Там и самом деле бытует такая пословица, мужчине считается позорным работать. Не позорные занятия — война, набеги, скотоводство, пиратство и контрабанда. А так как система орошения и мелиорации разрушена тридцатью годами войны…

27

суплес — искусство развития гибкости тела и ловкости, вырабатывается цирковыми артистами

28

кат – легкий жевательный наркотик, листочки кустарника, которые жуют. Кат позволяет легче переносить голод и физические нагрузки, правда потом наступает истощение организма и отупение. В нашем мире кат является значительной проблемой – например в том же Йемене под кат отдали большинство посадок, где раньше рос один из лучших в мире кофе – йеменский кофе. Жевание ката в последнее время сильно распространилось – в Ираке например до войны про кат ничего не знали. С появлением в Европе большого количества мигрантов – неизвестный до того в Европе кат попробовали и европейцы.

29

шук – рынок

30

ясно, понял? (Арабск.)

31

Работать! Работайте! (арабск.) За арабами надо постоянно присматривать, иначе работать они не будут. Арабские мужчины считают позором работать

32

* Старорусское. Примерный современный эквивалент – «как чужие».

33

Реальный офицер УГРО из нашего мира. Именно его биография – легла в основу образа Давида Марковича Гоцмана из знаменитого сериала «Ликвидация»

34

Все три определения определяют потерпевшего, реального или потенциального, человека, в отношении которого можно совершить преступление

35

Советский офицер – заменил бы «пошто» на нечто матерное тем более что в Советской армии матом не ругаются – в Советской армии матом разговаривают. Но тут не было революции и мат – так глубоко и широко не распространился, не сделался неотъемлемо частью языка. Так что разговор передан достоверно

36

вдвоем (блатное)

37

Тут надо сказать, что в Российской Империи слов «татарин» означало любого мусульманина вообще

38

Резня, бойня

39

Пистолет – автомат Кольта – выпускался и в нашем мире но ограниченными сериями. Кольт, иногда с автоматическим режимом огня, передней рукояткой как у Томпсона и емким магазином на 20-25 патронов. Выпускался в калибрах .45 кольт и .9 супер. Таким в нашем мире был вооружен Джон Диллинджер

40

Зухеры – еврейские похитители людей, молодых девушек, иногда и детей. Репертуар стандартный – предложения выйти замуж, сняться в синематографе, стать моделью. Дальше – изнасилование, избиение, продажа в бордели в Азию или на Восток. Чаще всего – еврейские погромы начинались именно после выявления зухера. Центром торговли женщинами была как раз Одесса, а международный центр зухерства располагался в Варшаве, каганат Цви-Мидгаль видимо, сохранившийся со времен Хазарии. Он был уничтожен только в восьмидесятые, во время большого рокоша

41

В нашем мире Сикорский С5 совершил первый полет в 1943 году, принят на вооружение в 1945 году

42

Н55 в нашем мире совершил первый полет 10 ноября 1949 года. В этом мире чуть пораньше, к тому же – он изначально снабжался более мощным мотором, чем его американский прототип – как наш Ми-4. Еще более тяжелый вертолет, С37, способный поднять двадцать шесть десантников полетит в 1953 году

43

Класс Мальта – проект мощнейшего ударного авианосца для британского флота, существовавший и в нашем мире. Водоизмещение – пятьдесят тысяч тонн, это больше, чем у любого другого военного корабля той поры, больше чем у любого линкора, Вдвое больше чем у Энтерпрайза, наиболее мощного американского авианосца. Серия планировалась из четырех кораблей, первый уже строился, когда Уинстона Черчилля прокатили на выборах, и все планы развития Британской Империи пошли псу под хвост. В этом мире – к описываемому периоду были спущены на воду Мальта и Новая Зеландия, на стапелях стояли Гибралтар и Бомбей

44

В начале века в России не было слова «автомобиль», было слово «мотор». В дневниках Августейшей семьи часто встречается слово «помоторили» — то есть покатались на автомобиле. Император Николай Второй первым среди монархов купил себе автомобиль, первым завел гараж. К началу Мировой войны его гараж был крупнейшим в мире. В 1922 году он же станет первым в мире монархом, регулярно пользующимся самолетом.

45

Завершающий удар, удар милосердия

46

** Родоначальником чеченцев одно из преданий называет некоего Али-Араба, уроженца Дамаска. Преступления, совершенные им на родине, заставили его бежать в кавказские горы; он поселился в верховьях Ассы, у галгаевцев, женился там, а ловкость, сметливость и восточное красноречие араба создали ему между жителями гор почетное положение. Сын его, Начхоо, отличался необыкновенной силой и неустрашимостью, за что и получил название Турпаль (Богатырь), а внуки, носившие уже одно общее имя Нахче и каким-то образом очутившиеся далеко от территории галгаевцев, на другом крае нагорной Чечни,— вследствие семейных раздоров, разделились между собой и, выйдя из Ичкерии, положили начало племени, которое, принимая к себе различных выходцев, постепенно размножилось до значительного народа. Чеченцы и поныне считают Ичкерию своей колыбелью и знают имя Начхоо, как имя своего родоначальника.

47

В нашем мире это конечно же Владимир Высоцкий

48

В этом мире после разгрома Османской империи Армения получилась куда большей по размеру, в нее вошли все земли, исторически принадлежащие армянам. Впрочем, как Армения так и Турция – стали частью единого имперского пространства, так что нельзя было говорить о том, что у Турции что-то отняли. К тому же – турки в этом мире не успели совершить геноцид армян – слишком стремительным и неожиданным был удар по Константинополю и прорыв казаков в направлении Междуречья – было не до армян. Так что отношения турков и армян не были омрачены геноцидом и в Империи они уживались относительно мирно.

49

Эта тема актуальна и поныне – существует флаг Черкессии, существуют диаспоры, существует ненависть к России, существует британская разведка. Тема Черкессии – раскручивается перед Олимпиадой, чтобы вызвать ее бойкот, мол, Красная поляна – это место, где русские варвары совершили массовое убийство свободолюбивых горцев. Хотя если посмотреть на историю Англии, начиная от массовых убийств в Африке и заканчивая применением в Пакистане (часть британского содружества как-никак) химического оружия против восставших племен африди и шинвари в середине восьмидесятых… мда… Как говорится – чья бы корова мычала…

50

Это и в самом деле так. В советских учебниках истории Крымская война представляется как некий почти что локальный инцидент, проигранный нами из-за убогости царского режима. На самом деле у британцев были насчет нас грандиозные планы… напасть на Санкт-Петербург, создать крупную британскую колонию на Дальнем Востоке, освободить Кавказ и захватить плодородные земли юга, навсегда отрезав нас от любых морей и полностью поставив Россию под контроль, сделать так, чтобы вся внешняя торговля шла только через британские приморские колонии. Были планы удара из Средней Азии Британской индийской армии и рассечения России надвое по линии Волги. Мы вынуждены были сражаться против всей объединенной Европы – только Пруссия держала дружественный нейтралитет. И тем не менее – Англия проиграла, кровавая и крайне затратная авантюра закончилась фактически ничем. А Наполеон действительно предал – он не любил Россию, но ему совсем не улыбалось такое усиление Великобритании за счет русских земель. Так что он поставил вопрос ребром – или договариваемся или французская армия уходит.

51

В нашем мире агент Farewell – подполковник ПГУ КГБ Ветров Владимир Ипполитовтич, Считается самым ценным шпионом из всех, когда либо завербованных в СССР – хотя я бы назвал самым ценным генерала ГРУ Полякова. Его предательство – привело к крайне тяжелым последствиям, в числе прочего – Фарвелл совершил и двойное убийство

52

Американская фирма Мак – построила завод двигателей и автомобильный завод в Ярославле. К тому времени – индустриализация уже шла вовсю, германские и североамериканские фирмы конкурировали за заказы, ибо Россию Великая Депрессия затронула меньше всего. В нашем мире – от русского Мака берет начало Краз.

53

Урбеч – национальный кавказский продукт, основанный на масле семян темного льна, размолотых на каменных мельницах. К нему чаще всего подмешивают растертые на той же мельнице орехи, ядра миндаля, тыквы, абрикоса. Едят его либо просто так, либо смешивая с натуральным сливочным маслом и добавляя мед. Это чрезвычайно полезный и питательный продукт, занимающий совсем мало места и дающий максимальное насыщение. Достаточно двух – трех столовых ложек урбеча, чтобы человек мог целый день идти в горах и нести груз или сражаться

54

Для тех, кто удивится тому, что в Империи существует подобный бандитизм, укажу, что даже после выселения Сталиным чеченцев – шайки в горах существовали до конца шестидесятых, немногим ранее были ликвидированы последние Лесные братья на Украине. Последний чеченский абрек Хасуха Магомадов был убит в столкновении с милицией в 1976 году, за ним числилось 194 нападения и более 30 убийств

55

Гумсера – Гудермес. Гьядар – город, это может быть только Грозный. Диалог: ты чеченец? Да. Как твоя фамилия? Моя фамилия Дахаев. Ты откуда? Я из Гудермеса. А твой друг откуда* Он из города.

56

Что вам нужно? Я ищу Салмана. Салман, иди сюда! Что здесь происходит? (все — чеченск)

57

Он говорит что чеченец. Это ложь. Он русский. Русского надо зарезать (чеченск.)

58

Это мне решать (чеченск)

59

Идея единой Европы – вынашивалась еще Наполеоном Бонапартом. Еще в 1896 году русский премьер С.Ю. Витте предлагал кайзеру Вильгельму план объединения государств Европы и русскую помощь в нем. Против этого – последовательно и подло всегда выступала Великобритания, при необходимости заливая все кровью и делая братьев смертельными врагами. Совсем недавно – автор прочитал интервью британского профессора, в котором он открыто рассуждает о том, что границы Европы должны быть восточнее, и как Англия окажет помощь странам Балтии, если Россия вздумает их оккупировать. Это и есть квинтэссенция британской политики – они всегда выступают за совокупность малого вместо большого, за меньшинства, атакующие большинство. В этом – самая суть их политики, и поэтому Россия и Англия – смертельные, вековечные враги, расходящиеся по самым принципиальным вопросам существования.

60

Это правда

61

Николай Николаевич Биязи – легенда в мире разведки и спецназа. Родился в Тифлисе в 1893 году, из семьи обрусевших итальянцев, внук героя севастопольской обороны. Актер, окончил гимназию и Одесское театральное училище. Во время мировой войны награжден за храбрость Георгиевским крестом, направлен в школу прапорщиков. После 1918 года служил большевикам, организовывал курсы военных переводчиков. В 1942 году во время ВОВ – руководитель школы военных переводчиков, организатор всей системы военного перевода, автор нескольких учебников. С 1942 года – заместитель командующего Закавказским фронтом, организовывал специальные отряды альпинистов и лыжников для противостоянию дивизии Эдельвейс. После войны вышел в отставку, поселился на Кавказе, занимался краеведением. Владел четырнадцатью иностранными языками. Профессиональный спортсмен, футболист, яхтсмен, велогонщик, боксер, легкоатлет, стрелок более семидесяти спортивных дипломов и наград. Первый в России дипломированный футбольный судья, судья бокса. Чемпион России и СССР по стрельбе из боевой винтовки. В этом мире он тоже не пропал – резидент в Италии, затем один из основателей спецназа, в 50-е – начальник ГРУ ГШ

62

Большой человек – то есть, уважаемый, авторитетный человек

63

Идею автор подсмотрел у сербов – они представили подвеску с минометными минами как вариант вооружения для вертолета Ми-17. Интересно, почему такая простая идея не пришла в голову никому другому

64

Такое в шариате действительно есть, причем подчеркивается, что в отношении этого случая не действует запрет на сквернословие в исламе и так следует отвечать каждому, кто возгордится своим происхождением. В исламе в нескольких местах – категорически запрещается гордиться своим происхождением, знатностью или национальностью. Того, кто призывает к ассабийе, то есть национализму – следует убить

65

Часть намаза, так называемое «свидетельство», произносимое после второго и последнего ракаата намаза

66

Автор не раз встречал эту конкретную цифру: кто жертвует на Джихад – в час Суда им будет возмещено в семьдесят раз больше. Почему именно в семьдесят – не знаю, но это так

67

Бакр – один из ближайших сподвижников Пророка Мухаммеда

68

Первая сура Корана, читается по умершему правоверному. Даже неверный может сделать это, тем самым сократив свои грехи

69

Безбожников

70

Знаменитая фраза, ее сказал известный, тогда еще очень молодой авантюрист, корреспондент и исследователь Африки Генри Мортон Стенли, когда нашел знаменитого путешественника Давида Ливингстона в тысяче миль от любой цивилизации, больного в одном из местных племен

71

Сахара

72

Первый в мире спальный мешок под названием «Эуклиссиа Раг» произвел сэр Прайс Прайс-Джонс, валлийский предприниматель по заказу русской армии. С тех пор утепленные спальные мешки назывались «русского образца». Сам Прайс Прайс-Джонс был возведен в рыцарское достоинство, избирался в Парламент, был Высоким шерифом Монтгомеришира

73

помощь

74

В этом мире не было такого понятия как «кулак», оно родилось в нашем мире во время зверств советской власти, стремившейся превратить крестьянина из хоть маленького, но собственника в бессловестную, согнанную в колхозы скотину. Но кулаки были – по факту, те кто выжил во время переселения на Восток по правительственным ссудам и стали кулаками. Людьми, которые своего не упустят, и под кроватью всегда держат оружие, чтобы встретить огнем любого кто сунется – будь то моджахед, ищущий шахады или правительственный чиновник

75

В Исламе ахи – брат, ухти – сестра, так они друг к другу обращаются. В нашем мире такое обращение намекает на то, что обратившийся принадлежит к исламскому радикальному подполью.

76

Угон неверных в рабство и содержание рабов – неоднократно упоминается в Коране как допустимое действие. В исламе раб может быть безнаказанно убит любым правоверным (конечно, потом придется разбираться с хозяином, потому что раб стоит денег), допустимо так же сексуальное насилие над женщинами – рабынями, Например: "О пророк, Мы разрешили тебе твоими женами тех, которым ты дал их награду, и тех, которыми овладела твоя десница из того, что даровал Аллах тебе в добычу." (сура 33:50) . Или «Мы захватывали женщин пленниц, в качестве военной добычи, и вступали с ними в половую связь, но так, чтобы не было детей. Мы спросили посыльного Аллаха об этом, и он сказал: Вы действительно делаете это? — повторив вопрос трижды". (Бухари 7:62:137) Пусть соблюдают целомудрие те, которые не находят возможности вступить в брак, пока Аллах не обогатит их из Своей милости. Если невольники, которыми овладели ваши десницы, хотят получить письмо о сумме выкупа, то дайте им такое письмо, если вы нашли в них добрые качества, и одарите их из имущества Аллаха, которое Он даровал вам. Не принуждайте своих невольниц к блуду ради обретения тленных благ мирской жизни, если они желают блюсти целомудрие. Если же кто-либо принудит их к этому, то Аллах после принуждения их будет Прощающим, Милосердным. (сура 24:33)

77

Потери все-таки были, но меньшие на три порядка. Это едва ли не единственный такой случай в истории – перебить сорок тысяч, потеряв сорок с чем-то человек. Решающую роль сыграли пулеметы Максим, тогда никому не известные.

78

Видимо, пистолеты – пулеметы. Тогда их мало знали, арабы тем более

79

В 1736 году русская армия под командованием фельдмаршала Миниха нанесла крымским татарами решающее поражение, прекратившее все военные походы на Русь. В 1783 году по результатам войны с Османской империей Крым отошел Российской империи и был оккупирован. В результате мероприятий по ассимиляции две трети населения полуострова покинули его и переселились в Османскую империю, оставшаяся треть – вела борьбу, периодически проявляющуюся беспорядками и мятежами. Но кому жаль крымских татар, напомню, что они, равно как и кавказцы – жили в основном работорговлей и разбойными набегами, содержали рабов и угоняли людей в рабство. Россия всего лишь уничтожила очаг бандитизма в Крыму, равно как и на Кавказе.

80

учитель

81

Что ты хочешь, что тебе нужно? (диалект Мехри)

82

помощь, поддержка

83

Во время своих наибольших успехов и феодальной раздробленности Франции – Англия владела половиной территории Франции и претендовала на то, чтобы поставить своего короля на французский престол. Конец этому – положила Столетняя война и междоусобица в Великобритании, известная как «Война алой и белой розы». Последним владением на континенте – укрепленным портом Кале – Англия владела до 1558 года. Совместные претензии англичан и французов в двадцатом веке были основаны на том, что в веке пятнадцатом – под англо-бургундским управлением находился даже Париж, а сама Франция, неподконтрольная англичанам – находилась южнее. Граничили они как раз со Священной Римской Империей, о восстановлении которой немцы неосмотрительно объявили после одержанных побед.

84

*Мало кто знает, что в начале 20 века Карпаты, принадлежавшие тогда Австро-Венгерской Империи, были одним из основных нефтегазоносных районов мира, наряду с Техасом и Баку. Первувю нефть там добывали карьерным способом, колодцами в начале 19 века (село Старая Соль). В 1909 году там добыли 2 миллиона баррелей нефти в год, это пять процентов мировой добычи того периода. Это была единственная нефть Австро-Венгрии и один из немногих нефтегазоносных регионов Европы.

85

Как твое имя (арабск, уличный)

86

Нет, господин. Я крестьянин! Крестьянин! Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед Пророк Его! (арабск.)

87

Отлично (арабск.)

88

Правило очень простое, касается и женщин и всех. Не можешь нести свой груз – не ходи в горы, вот и все.

89

Правитель, правящий не по закону шариата

90

Конечно это не нефть, а что-то вроде солярки. Но до годов пятидесятых так и говорили – нефтяной котел. Британский флот с угля на нефть перевел сэр Уинстон Черчилль

91

Есть предание о том, что Пророка Мухаммеда салалу алейхи Уассалям, посетили три делегации, из Неджда, Йемена и Хама (современная Сирия). Все три делегации принесли Пророку дары и попросили благословить их земли. Пророк произнес: да будут благословенны земли Йемена и Хама. Его спросили – а почему он не благословил земли Неджда? И Пророк ответил: нет, нельзя благословить землю Неджда, ибо эта та земля, откуда покажется рог Сатаны. Для несведущих – королевская семья современной Саудовской Аравии происходит именно от правителей Неджда, именно там зародился и ваххабизм

92

безверие, неверие, отсутствие нравственного стержня. Куфар (куфр) считается преддверием всех грехов

93

Британия вела исследования по вертолетам с 1920 годов. Первый британский тяжелый вертолет — Cierva W.11 Air Horse, первый полет он совершил в 1948 году, программа отменена в 1950 году. Это был крупнейший вертолет в мире на момент его создания, трехроторный, с грузоподъемностью в три тонны. Один двигатель – Роллс-Ройс Мерлин от тяжелого бомбардировщика в задней части фюзеляжа. Автор всего лишь на пару лет сдвинул сроки его появления в этом мире

94

Возможно, это выглядит дико, но так и отдавались приказы в армии Великобритании. До недавнего времени – на британских подводных атомных ракетоносцах вместо стандартной процедуры подтверждения кодов и двух ключей – ключей было аж пять, а вместо подтверждения – каждому командиру ракетоносца вручалось письмо Ее Величества, где та расписывала, при каких условиях тот может применить ядерное оружие. То есть, формализованной процедуры отдачи стартовой команды — не было вообще.

95

Англичане так называют холодильник – рефрижератор. У нас так называют только промышленные холодильники. Первый действительно массовый бытовой холодильник Monitor-Top – выпустила фирма General Electric в 1927 году, продав более миллиона экземпляров этой модели.

96

Для справки – именно в территориальных водах Пакистана была поймана самая крупная акула в истории рыбалки

97

Видишь мальчишку? – Нет. Ничего (урду)

98

У стран, входивших в британское содружество наций – юридически не было ни послов, ни посольств. Король был главой всех стран Британского содружества и не мог посылать послов сам к себе. Но каждая из них имела представительство в Лондоне с правами посольства, возглавлял его Высокий Комиссионер.

99

Оосева брандвааг – в переводе с африкаанс «часовой колонны фургонов». Тайная националистическая организация внутри Африканерской партии, пронизывающая все структуры бурского государства, особенно силовые.

100

марихуана. В Африке ее полно

101

Сэр Роберт Баден-Пауэлл, основатель скаутинга.

102

Нехорошо убивать животное, если ты не можешь съесть его (африкаанс)

103

Это ты тоже в Библии вычитал, друг?

104

Не смей богохульствовать. Господь накажет.

105

Молчать всем! Продолжаем движение!

106

Класс небогатых военных, жестких и правильных, основа империи. Любой империи. Он был выкошен пулеметами в Первую и уничтожен окончательно в бойнях Второй мировой. Почти сразу после этого – рухнули колониальные империи, все до единой. И теперь порядок заменен на демократию, а колониальное строительство (вдумайтесь – строительство!) на гуманитарные бомбардировки. Лучше стало?

107

Соответствует капитану ВВС. Восемьдесят четвертый тяжелый эскадрон существовал в реальности, был расквартирован на Ближнем Востоке, сыграл немалую роль в преодолении некоторых малоизвестных кризисов – например, кувейтского, 1961 года

108

Психадзе – горские воины, извечные враги казаков. Психадзе, действуя одиночками и мелкими группами – подходили к казачьим землям и занимались диверсиями и террором, с поправками на то время, конечно. Например, самым распространенным терактом того времени был поджог копешек с сеном, скошенным казаками. Несмотря на внешнюю несерьезность, удар получался отменным – скотина зимой без сена помрет, и жить станет совсем невозможно.

109

Дано крайне упрощенное понимание ваххабизма, так как его могут понимать казаки. В конце концов, они не доктора наук и не специалисты по разведработе, чтобы изучать ваххабизм досконально.

110

Штурмпионерные части – что-то вроде гренадеров, хорошо обученные солдаты с навыками саперов, они должны идти перед обычной пехотой и подавлять огневые точки противника. Их снаряжение намного более тяжелое и сложное, включает в себя ранцевые огнеметы и крупнокалиберные винтовки с оптическими прицелами, из которых они должны быть по бойницам ДОТов. Поэтому, в штурмпионеры берут физически крепких и отлично подготовленных солдат минимум с курсом реального училища. На вооружении германских штурмпионеров находился автомат Stg43 с подствольной ракетницей. Только выстрел к ракетнице был не унитарный: сначала закладывался вышибной заряд калибра 26 миллиметров (калибр ракетницы), а затем с дула – основной заряд, осколочный или даже кумулятивный. Осколочный был мощнее гранаты Ф1. Можно было стрелять и всей номенклатурой боеприпасов для ракетницы – например для подачи сигналов

111

В нашем мире создана шейхом Абдаллой Аззамом и Осамой Бен Ладеном в начале восьмидесятых для переброски моджахедов в Пакистан. Является предтечей Аль-Каиды

112

Виктор Гюго

113

До революции – Россия славилась нефтепереработкой. Марка «Русский треугольник» означала примерно то же, что сейчас Шелл или Мобил 1. В американских газетах так и писали в объявлениях – масло русского образца, или масло, качества как русское

114

Фи-фи, то есть фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят. Наполовину британка, наполовину местная.

115

Известная феминистка, борец за права женщин

116

prisoner of mother England заключенный матери Англии, то есть высланный из страны каторжник

117

Обычный намаз предусматривает три – четыре ракаата. Ваххабитский намаз – читается в два ракаата. В наши дни в любой мечети на Кавказе можно увидеть, как после второго раката вся или почти вся молодежь встает и прямо посреди намаза уходит, а старики остаются молиться. Это конечно, очень плохо

118

- Товарищ майор, разрешите докласть! — Прапорщик, сколько можно повторять: не докласть, а доложить. — Товарищ майор, разрешите доложить! — Долаживайте, прапорщик, долаживайте. Известный в армии анекдот

Content

Александр Афанасьев
ИДЁМ НА ВОСТОК

Ретроспектива. Федерация южноаравийских княжеств (территория современного Йемена) Княжество Бейхан. Лето 1943 года

Где-то в Туркестане. Борт стратегического бомбардировщика Фокке-Вульф 25 мая 1949 г.

Порт Аден. 02 мая 1949 г.

Лахедж. Княжество Лахедж, регион Абдали 03 мая 1949 г

Недалекое прошлое. Одесские гешефтмахеры. Порт — Одесса, Среднефонтанская 22 апреля 1949 г

Лахедж. Княжество Лахедж, регион Абдали 03 мая 1949 г. (Продолжение)

Корабль Черноморского флота «Принцесса Анастасия» 01 мая 1949 года

Ретроспектива. Горный район Туркестана. Недалеко от озера Иссык-Куль Апрель 1927 года

Ретроспектива. Дорога на Шатой, Терская область Лето 1935 года

Терская область. Лесной массив, неконтролируемая территория… Примерно то же самое время

Кавказ. Лето 1937 года

Горный район, княжество Яффа 02 мая 1949 года.

Аравийский полуостров. Неконтролируемая горная территория. Где-то на границе между Оманом и Наджраном 02 мая 1949 г.

Дорога на Аль-Кара. 03 мая 1949 г.

Недалекое прошлое. Дубай, эмират Дубай. Осень 1941 года

Крепость Бейда. Муттавакилитское королевство Йемен 03 мая 1949 г.

Аравийский полуостров, Оман, регион Хадрамут 03 мая 1949 г. Базовый лагерь Йоршкир

Ретроспектива. Сержант Гордон Бивер. Бомбейское президентство, порт-Карачи Апрель 1939 года…

Недалеко от порта Карачи. На следующее утро

Ретроспектива. Роберт Брук, волонтер Его Величества Частная территория Родезия. Севернее Булавайо Январь 1935 года…

Ретроспектива. Мэтью Керзон. Королевство Афганистан, Кабул. Высшая школа Хабибиа. Весна 1938 года…

Крепость Бейда. Муттавакилитское королевство Йемен. 05 мая 1949 г.

Договорной Оман, регион Дофар. Шиср. 06 мая 1949 года.

Аден. 30 мая 1949 г.

Примечания