Республика Армения

Армянские предания

Ахтамар

Каждой ночью к водам Вана

Кто-то с берега идет

И без лодки, средь тумана,

Смело к острову плывет.

Он могучими плечами

Рассекает лоно вод,

Привлекаемый лучами,

Что маяк далекий шлет.

Вкруг поток, шипя, крутится,

За пловцом бежит вослед,

Но бесстрашный не боится

Ни опасностей, ни бед.

Что ему угрозы ночи,

Пена, воды, ветер, мрак?

Точно любящие очи,

Перед ним горит маяк!

* * *

Каждой ночью искры света

Манят лаской тайных чар:

Каждой ночью, тьмой одета,

Ждет его к себе Тамар.

И могучими плечами

Бороздит он лоно вод,

Привлекаемый лучами,

Что маяк далекий шлет.

Он плывет навстречу счастью,

Смело борется с волной.

А Тамар, объята страстью,

Ждет его во тьме ночной.

Не напрасны ожиданья…

Ближе, ближе… вот и он!

Миг блаженства! Миг свиданья!

Сладких таинств райский сон!

Тихо. Только воды плещут,

Только, полны чистых чар,

Звезды ропщут и трепещут

За бесстыдную Тамар.

И опять к пучинам Вана

Кто-то с берега идет.

И без лодки, средь тумана,

Вдаль от острова плывет.

И со страхом остается

Над водой Тамар одна,

Смотрит, слушает, как бьется

Разъяренная волна.

Завтра – снова ожиданья,

Так же искрится маяк,

Тот же чудный миг свиданья,

Те же ласки, тот же мрак.

Но разведал враг жестокий

Тайну любящих сердец:

Был погашен свет далекий,

Тьмой застигнут был пловец.

Растоптали люди злые

Ярко блещущий костер,

Небеса молчат ночные,

Тщетно света ищет взор.

Не заискрится, как прежде,

Маяка привет родной, -

И в обманчивой надежде

Бьется, бьется он с волной.

Ветер шепчет непонятно,

Над водой клубится пар, -

И вздыхает еле внятно

Слабый возглас: "Ах, Тамар!"

Звуки плача, звуки смеха…

Волны ластятся к скале,

И, как гаснущее эхо,

"Ах, Тамар!" звучит во мгле.

На рассвете встали волны

И примчали бледный труп,

И застыл упрек безмолвный:

"Ах, Тамар!" средь мертвых губ.

С той поры минули годы,

Остров полон прежних чар,

Мрачно смотрит он на воды

И зовется Ахтамар.

Братец-барашек

Двое сирот

Идут вперёд.

Дорога в зной нелегка..

Жара палит,

И пыль пылит.

Ни речки, ни родника…

Сестра Мануш постарше была,

Крепилась она в пути.

Она бы жажду перенесла,

Но братец не мог снести.

Идут, идут и видят они

Глубокий след, в нём стоит вода.

Сестричка-джан, мне так хочется пить!

Ты дашь попить мне, сестричка, да?

Нет, братец-джан, то коровий след -

Напьёшься и станешь коровой вмиг.

Потерпим немножко. Ещё чуть-чуть:

Сейчас студёный найдём родник.

Двое сирот

Идут вперёд.

Дорога так далека…

И зной палит,

И пыль пылит.

Ни речки, ни родника…

Идут, идут и видят они

След от копыта, а в нём вода.

Сестричка-джан, мне так хочется пить!

Ты дашь попить мне, сестричка, да?

Нет, братец-джан, это конский след -

Напьёшься и станешь лошадкой вмиг.

Потерпим немножко. Ещё чуть-чуть.

Сейчас, сейчас мы встретим родник.

Двое сирот

Идут вперёд.

Дорога так далека…

И зной палит,

И пыль пылит.

Ни речки, ни родника…

Идут, идут и видят они -

Следок небольшой наполнен водой.

И братец не может дольше терпеть:

Тайком зачерпнул он воды рукой.

Сестра обернулась: где же брат?.

Барашек маленький сзади идёт.

Барашек жалобным взором глядит

И, грустно блея, бежит вперёд…

Бедняжка Мануш! Что делать ей?

Ломает руки она в слезах.

А братец-барашек бежит за ней.

Испуг и горе в его глазах.

Двое сирот

Идут вперёд.

Мануш с барашком вдвоём

В слезах идут…

Как грустно тут,

В безвестном краю чужом!

Идут. Их голод и зной томят.

Идут, не зная куда…

И вдруг – деревья листвой шумят,

Родник, и звенит вода.

Пьют вдоволь сироты, к воде припав.

Потом на дерево влезла сестра,

А братец отведал душистых трав.

Лужайка от ярких цветов пестра.

Но вдруг – и топот, и ржанье, и смех

В лесу вечернем, что тих был и пуст.

И звуки всё ближе, и в звуках тех

И песня, и хохот, и веток хруст.

И вот, золотой уздечкой звеня,

Подводят слуги коня к воде.

Но что в роднике пугает коня?

Он встал на дыбы, словно быть беде.

Взглянули слуги, а в роднике

Лицо прекрасное отражено.

Промчится ветер невдалеке,

И зыблется в струйках воды оно.

Наверх взглянули они, а там

Красавица, светлая, как заря.

Сидит она, прижавшись к ветвям,

И смотрит, ни слова не говоря.

Каких только нет на земле чудес!

Дивятся все в глубине души:

Как диво такое попало в лес,

На дереве диком сидит в тиши?

Кто ты? Виденье иль человек?

Если виденье, сгинь, пропади.

А человек – так с ветвей сойди,

Лучший найдём для тебя ночлег.

Кто ты? Откуда? Нам невдомёк,

Как очутилась ты среди нас.

Что за горе тебя, дружок,

В лес привело в этот поздний час?

Горе сиротства нас привело

В эту лесную глушь, -

С дерева отвечает им

Скромная наша Мануш.

– Нет у нас крова, нет родных

В огромном мире земном.

Ночь подходит. Страшно одним

Во мраке ночном лесном.

Горят во дворце алмазы, янтарь…

Приводят сироток в царский покой.

Красавица, кто ты? – воскликнул царь.

Зачем барашек безмолвный с тобой?

И вот Мануш рассказала о том,

Что было рассказано мной в стихах.

Да здравствует царь на троне своём,

Пусть он разберётся в наших делах.

Царь выслушал грустную повесть сирот.

Приятна Мануш для его очей.

И в жёны себе он её берёт.

Семь дней он пирует и семь ночей.

Забыла Мануш о тяжёлых днях,

Не знает отказа она ни в чём.

А братец-барашек в густых садах

Пасётся, довольный своим житьём.

Жила во дворце, завистлива, зла,

Старуха-служанка. Злодейку ту

Однажды чёрная зависть взяла,

Что любят все девочку-сироту.

И входит старуха, злобу тая,

В покои к царице – и льстиво ей:

Пойдём-ка, царица, краса моя,

Сведу я купаться тебя скорей!

И вот, обольстивши, ведёт к воде,

Бросает в озёрную глубину,

А дочь, в одежду Мануш одев,

К царю посылает, словно жену.

Лица не видать под тканью густой.

Обманщица входит в царский дворец.

Властитель считает её женой,

Она надевает царский венец.

Но что это сталось с барашком вдруг?

Никак не заманишь его домой.

По берегу, блея, сделает круг -

И снова бежит на берег другой.

Что делать с барашком?

Нейдёт он прочь.

Подумав, решила старуха-мать:

Пусть притворится больною дочь.

И уложила её в кровать.

Несут ей яства – и это и то,

И просят-молят немного съесть.

Не смотрит притворщица ни на что

И просит мяса барашка принесть.

Мануш, Мануш, но ведь это твой брат!

Ужели же сестры братьев едят?!

Обманщица дальше ведёт игру:

Подайте мне то, что велю, сейчас!

Кричит: "Погибаю!" Кричит: "Умру!"

И царь издаёт ужасный приказ:

Костры разложить,

Ножи наточить,

Барашка убить

И мяса подать

Царице в кровать,

Чтоб ей не хворать.

Издал он приказ и с тайной тоской,

И с тайной тоской бродил над водой,

И думал он грустно: "Ну как могла

Мануш его милая быть так зла?"

И плачут скалы, что вкруг стоят.

И блеет и плачет барашек-брат,

И мечется, бедный, над бережком

И человечьим кричит языком:

Сестричка-джан! Сестричка-джан!

Разводят костры,

Разводят костры!

Ножи уж остры!

Сестричка-джан! Сестричка-джан!

Услышь ты меня,

Спаси от огня!

И слышит царь, удивления полн, -

Доносится голос из синих волн.

Знакомый голос и смутен и глух,

Взывает и нежно терзает слух:

Братец-джан! Братец-джан!

Бездомный ты мой,

Сестры нет с тобой,

Барашек мой, джан!

Томлюсь я на дне,

Во тьме, в глубине.

Не видно мне дня,

Не слышно меня.

Обманщица зла!

Ужасен обман!

Погибель пришла,

Барашек мой, джан!

Услышал царь – и скорей домой.

Покровы с царицы срывает он,

Срывает и видит – о, боже мой,

Кто сел обманом на царский трон?

Сюда, рыбаки, свой невод скорей!

Достаньте Мануш, голубку мою!

Сюда, палачи, в глубь водных зыбей

Кидайте старуху и дочь-змею!

Разгневался царь. Не уймёшь никак…

За ним возмущённый гудит народ.

Бросает в озеро невод рыбак -

Мануш достают из глубоких вод.

Мануш достают и на трон несут.

Но кто это рядом стоит, пригож?

То братец сбросил шкурку и тут

Совсем на барашка стал не похож.

Барашек красавцем-юношей стал, -

Широкие плечи, разумный взор.

Не блеяньем жалким раскрыл уста -

Повёл человека живой разговор.

А тех, что обманом взяли права, -

Старуху-злодейку и лгунью-дочь, -

Надев на шеи их жернова,

Бросают в озеро в ту же ночь.

Уж не грустят

Сестра и брат.

Забыли о страшном сне.

И снова мир,

И жизнь, как пир.

А зло – на озёрном дне.

Гибель художника

В одном из селений древней Армении жил странный художник по имени Мануг. Иногда красивого человека писал он уродом, а случалось, немощного изображал богатырём. Многие его не любили. И мстили, как могли: то детей его обидят, то овцу прирежут. А овца для бедняка, что для богатого – отара…

Мануг работал ожесточённо и много. Но никто не хотел покупать его картины. Чем больше он работал, тем больше беднел. Любой гончар или кузнец жил лучше художника. Мануг стал думать, что людям нужнее горшки. С недоумением спрашивала жена художника:

– За что Господь наказал меня? У других мужья, как мужья: сеют, пашут, жнут. А этот только и знает, что малевать…

Раздумья и одиночество гнали художника в горы. Однажды на скалах Мануг встретил гончара.

– Добрый свет, брат Ованес. Чего подскочил? И ты боишься?

– Ты не зверь какой, чего тебя бояться?

– Все меня избегают. Решил, что и ты…

– Люди не любят тех, кто не работает.

– Ованес, Ованес, да возвысится твой дом! Я тружусь день и ночь. Тружусь, как вол. А ты мне говоришь такие слова…

– Это не работа. Прямых ты кривишь, кривых выпрямляешь. Рисовал бы, как все.

– Как все – это проще. Труднее быть самим собой. Но не будем ссориться, брат Ованес. Ведь и ты лепишь горшки не такие, как у всех. Потому что ты художник.

– Но мои горшки берут, а твои картины – нет. Значит, не туда идёшь.

– Ованес, ведь я тебя не учу, как лучше лепить горшки. Хотя мог бы. А вот художников почему-то поучают все.

– Учить меня? Гончара – гончарному делу?! – возмутился тот.

– А зачем ты поднялся в горы? – улыбнулся Мануг. – Глину искал? Её у тебя во дворе целая гора. Твои горшки – всегда нарасхват. Нет, ты пришёл глянуть на травы. В каждом листке ищешь незнакомое и говоришь себе: «Уже было». Я видел многое, созданное тобой.

– Скажи, – почему-то прошептал гончар.

– Потому что не туда идёшь. Горы отдали тебе всё – и большего не требуй. Иди к людям. К внуку своему. Присмотрись. Малыш, пуская пузыри, борется с пелёнками, опутавшими его: стремление к свободе развивается с детства. У ребёнка большая голова и тонкие ног

Создашь ты его, порадуешься и снова загрустишь. Тогда на празднестве, где люди поют, смеются, танцуют, тебя удивит, сколько в селении стройных девушек. А среди них одна, со стыдливо-гордым взглядом, гибкой шеей, чёрными косами до пят – та, которую ты всю жизнь искал. И родится у тебя тонкостанный кувшин. Не кувшин – молодость. Звонкий, сам поёт. Создашь его, и не будет счастливее тебя человека.

Все устают, Ованес, от всего устают. И ты забудешь, как бывал счастлив, найдя новый узор, оттенок, изгиб… Начнешь по-новому искать ещё не созданный кувшин, искать смысл своей жизни. Остановишься, когда найдешь, перед седобородым дедом. С головой, ушедшей в плечи. Мозолистыми руками. Натруженными ногами, будто вросшими в землю. Ногами, прошедшими не одну сотню вёрст. Спина старика согнулась под тяжестью лет. В глазах глубина небес и величие гор. Сила старости – в мудрости. А там, где мудрость, крика не может быть: не спешит старик раздать накопленное случайным людям. Увидишь его, и будто молния тебя озарит – как соединить глубину небес с величием гор через согнутую спину, натруженные узловатые руки-ноги, сжатую мудрость губ, чтобы через него – одного – передать трудолюбивый народ… Вот когда создашь ты большой кувшин. Не кувшин – итог своей жизни. Ованесу тут же захотелось одарить художника. Но он не знал, как и чем. Поспешно сказал:

– В селении думают о тебе, как о сумасшедшем. Но ты – ясновидец!

Разгадываешь мысли и людей видишь насквозь. Сразу нашёл то, что я годами искал. Одного не соображу: почему не рисуешь иконы?

– Ованес! Бога надо искать, найти, понять! И не выдумать – увидеть хочу, чтобы спросить, почему в мире так много зла.

– Тогда рисовал бы богачей, как они хотят. Зачем коверкаешь их? Так и моришь голодом и жену Майрам, и своих детей, Мануг.

– Ованес джан, зря о детях сказал. А жена – что жена? Им всегда всего мало. Дар даётся немногим. Немногим, но для всех. Смею ли я продать, что не только моё? Даже ради детей. Вырастут – поймут.

– Не сердись, Мануг джан, не для обиды спросил. Лучше посмотри на наши горы. Видишь, сколько камней? Мечта моей жизни – разбогатеть, закупить во всех селениях арбы и на них привезти землю из долин – прикрыть выступы. Бог свидетель, эти камни – кости наших

Вздрогнул художник. Впился глазами в доброе лицо Ованеса, словно видел впервые, рывком обнял его, резко повернулся и побежал в свой старый дом. А скоро жена художника увидела картину: с чудовищем сражался богатырь. И был он лицом похож на гончара.

Майрам поспешила насмешить соседей. Соседи – своих соседей. Вскоре чуть ли не всё селение хохотало до слёз. Почти каждый встречный теперь кричал гончару:

– Ва! Храбрый Ованес! Долгих лет, спаситель! Спеши взять меч-молнию, враг на нас идёт!..

Маленький, тщедушный, хромой Ованес, опустив голову, сгорал от стыда. Нигде не мог он укрыться от насмешников. Проклинал:

– Будь чёрным день встречи в горах, Мануг! Чтобы высох твой род! Чтобы погасло твоё солнце! За что, бессердечный, посмеялся над стариком? За что сделал посмешищем.

Смех людей не смутил Мануга. Он раздумывал: «Они смеются не надо мной. Просто отвыкли от правды. Сами себя не видят, не знают, не понимают. А долг художника – помочь им подняться. Пусть я живу хуже башмачника: разве не знаю, как стать богатым? Но для этого надо кривить душой. Обман же обману рознь. От обмана купца – сотни обедневших. От лжи художника – целые поколения. Пусть простят мне мои дети. Вырастут – поймут…» Размышления прервал стук. Неслыханно! В низкую дверь вошёл князь в сопровождении слуг.

– Добрый день, Мануг! Добрый день, варбед! Покажи, покажи, что творишь с людьми. Говорят, ты мастер смеяться над ними?

– Да будет, князь, к добру твой приход. Я пишу сородичей, какими их вижу. А им кажется, что они лучше или хуже. Из-за этого и обиды. Даже добрейший Ованес проклинает меня…

Князь начал рассматривать картины. С одного полотна на него дерзко смотрел крестьянин. «В глазах моих крестьян – покорность. Они согнуты нуждой. И чем беднее, тем покорней. Зачем дерзкие?»

Нахмурился князь, но сдержал себя. Остановился перед другой картиной: на лань охотились турок, византиец и перс. От раненой лани тянулся кровавый след, похожий на очертания Армении. Князь поспешно отвернулся. И здесь увидел портрет юноши, известного своим уродством. Юноша жил подаянием, но никогда не радовался, не благодарил и не крестился, если даже подавали щедро. На портрете одухотворённо смотрел на луч солнца, который надвое рассёк мрачную тучу.

Осмотрев ещё несколько картин, князь вновь подошёл к портрету юноши. Возвышенный образ захватил его.

– Если и меня напишешь не хуже, награда будет достойной.

Пронзительно взглянул художник в красивое лицо князя. И вздрогнул: чуть ли не все пороки прочёл на красивом лице властелина. Твёрдо ответил:

– Нет! Таким я не могу тебя написать!

– Что, и мне для этого надо стать горбатым? – усмехнулся князь.

– Горб юноши – муки и надежда народа. И ты, князь, горбат. Но твой горб – пороки и злодеяния.

Расхохотался князь.

– Нет! Таким я не могу тебя написать! – повторил художник, переведя взгляд на портрет.

– Мануг, ты беден, потому что упрям. А ведь твои дети не хуже других, – и к ногам художника упал тугой кошелёк.

– Кто несёт правду, не бывает богат. Возьми кошелёк, князь, я неважный льстец, – ещё не досказал он, как ворвалась жена – Майрам.

Она схватила кошелёк, прижала к иссохшим грудям и с ненавистью посмотрела на мужа:

– Нет, ты будешь рисовать! В селении нет человека, кому мы не должны. Ради детей прошу, не ради себя. Уступи хоть раз! А не уступишь – не надо! Я сейчас же раздам долги, а ты с князем рассчитывайся сам… – и раздражённо хлопнула дверью.

С омерзением писал князя Мануг. Падала палитра. Ломались кисти. Терпеливо сидел перед ним князь. Почтительными тенями в стороне стояли слуги.

Когда все кисти были переломаны, князь послал слугу за новыми. С другими кистями, не имевшими прошлого, дело пошло не так скованно. Покорными псами лизали они все краски подряд.

Через несколько новолуний князь забрал портрет. После этого посыпались заказы именитых…

Мельничными жерновами закрутились дни, недели, годы, увеличивая доходы и седины художника. И странно: чем меньше работал Мануг, тем больше богател. Заморские мастера выстроили ему дворец. В его конюшне стояли скакуны лучших пород. Жена Мануга тонула в шелках. Дочери блистали драгоценностями. Сыновья небрежно швыряли золотыми. А самого Мануга знатные наперебой приглашали в гости. Молча ездил он на всякие торжества. Молча ел и пил. Не успевал встать из-за одного стола, как его усаживали за другой. И вновь вино, тосты, весёлая музыка, звучавшая для художника погребальным плачем. Никто не догадывался, что Мануг перестал видеть людей такими, какие они есть. Теперь их видел такими, какими они хотели выглядеть. Легкие кисти тянула вниз тяжесть кошельков. Лестью затуманились когда-то пронзительные глаза. Сальными стали руки от жирных шашлыков. С ненавистью смотрел Мануг на жену, толкнувшую его на этот путь. Невзлюбил и детей, которых богатство растило ленивыми и чванливыми. Они сорили деньгами, пахнувшими унижением отца.

А вскоре на людей обрушился мор. Болезнь свирепой тучей носилась по селениям: кто был силён – ослаб, кто был слаб – погиб. Люди вспомнили Бога и поспешили в храмы. Начали резать скот во имя всемогущего. А тщедушный Ованес не заболел. Не слегли ещё несколько чабанов. Задумался гончар: почему бы? Догадавшись, собрал всех, кто ещё мог ходить. Привёл на горные луга, где искал для своих кувшинов новые формы. Сказал измученным людям старик:

– Если небо бессильно, сами спасём себя. Чабаны здесь пасли овец – не слегли. Я рвал эти травы – не заболел. Oелебны они! Давайте соберём травы. Будем поить соком слабых и больных. Поднявшиеся на ноги пусть спасают других.

Долго боролись за жизнь. Страшный недуг наконец отступил. Исцелился народ и прославил Ованеса. Песню о нём сложил ашуг. Тут вспомнили о картине Мануга: сражается с чудовищем богатырь, и лицом он похож на хромого гончара. Священники признали в нём святого. Картину повесили в церкви, на видном месте. Она стала иконой. И толпа, до этого хохотавшая над ней, теперь со слезами молилась на неё. С тех пор, как семью Мануга спасли крестьяне, в просторном дворце стало тесно ему. Однажды ночью он не выдержал. Вышел из покоев и направился в горы. Но горы его встретили враждебно: неистово хлестал дождь, яростно упирался ветер, сбивая с ног. Мануг скользил к пропасти. Падал, и пачкались дорогие одежды. Поднимался он – ветер гнул, сгибал, швырял на камни. Мануг с горечью думал, вытирая кровь: «Я купил земные блага, отдав взамен свой волшебный дар. Отдал и обессилел. В бедности силу я черпал в горах, а теперь и горы обессиливают меня…»

Не преодолев подъёма в суровых горах, Мануг к рассвету вернулся назад. Крестьяне уже запрягали быков. Озябшие дети помогали им. «А мои ещё спят – устали от танцев и пиров. И долго ещё будут спать… Да и я усыплён. Разве раньше мог бы пройти мимо крика нищеты!» – И вдруг за спиной услышал голос гончара:

– Никого теперь не видит Мануг. У него сейчас позолоченные глаза!.. Сжался Мануг от оскорбления – знал: заслуженного – и побежал в старый дом. Выбил заколоченную дверь. Схватил поломанные кисти, когда-то верой и правдой служившие ему. Прижал к груди. И сказал он кистям, как погибшим воинам:

– С тех пор, как я вам изменил, души обездоленных стали недоступны мне. Я куплен богатством, которое уродует моих детей, похитило мой дар. Теперь я не хуже других обманываю народ. Но обманывать можно и без позолоченных глаз. Так пусть же ослепнет уводящий Упал Мануг на палитру с засохшими красками. Палитра покрылась кровью – последней краской художника.

Голубиный скит

Ленк-Тимур пришел – изувер, палач;

С ним – огонь и меч, с ним – туга и плач;

Не узлом сдавил нас удав-дракон —

Наше племя враг полонил в полон.

На прибрежье, где дышит мглой Севан,

У озерных струй он разбил свой стан —

Там, где, к богу сил воскрылясь душой,

Сторожит наш край монастырь святой.

В те поры в скиту – опекун армян —

Преподобный жил схимонах Ован,

День и ночь молясь за родной народ,

За крещеный люд, за неверный род.

Как прознал Ован из затворных стен

Злых татар набег, христианский плен,

Осерчал зело, затужил вельми,

Что владеет так сатана людьми,

Не скончал молитв седовласый мних,

Хвать за жезл – и вон из ворот святых.

Бормоча идет куда путь ведет.

В забытьи – на гладь бирюзовых вод:

Заплескал Севан, но седой росой

Доплеснуть не смел до ступни босой,

Как увидел то басурманский князь.

Хилым былием задрожал, склонясь,

Завопил, завыл с высоты крутой:

«Не гневись, вернись, человек святой!

С миром в дом вернись!» – Так взмолился хан;

Повернул стопы в монастырь Ован.

Чуть на брег сухой оперся жезлом,

Бьет угоднику супостат челом:

«Ты бери с меня, что велишь старик,

Золоту казну, аль на власть ярлык!»

«Не купить меня ярлыком, казной,

Отпусти, отдай мне народ родной!

Пусть, куда хотят, без помех идут,

Песню вольную жития поют!

Аль в поднебесьи уж простора нет

Птицам божиим? Али тесен свет?»

Лиходей в ответ: «Столько душ отдам,

Сколько душ войдет в монастырский храм,

Ну, ступай, старик, да не помни зла!»

И велел тотчас с одного крыла

Заходить толпе полоненной в скит:

Столько вольным быть, скольких храм вместит.

Стража грозная от застав ушла;

Потянулся люд, что река текла,

За святым вослед чрез одно крыло:

За сто тысяч их в малый скит вошло, —

Не наполнился и один притвор.

Удивляется басурманский вор

Диву дивному, сторожам кричит,

Новых пленников отпускать велит.

Тучей люд валит, в церковь вваливает, —

За тьму темь число переваливает:

Все не полон скит, все гостей зовет;

А людской поток плывет, да плывет.

Уж и в третий раз Ленк-Тимур кричит,

Остальной полон распускать велит.

Идут задние, и – за рядом ряд —

Все прошли во храм. Одичалый взгляд

Водит лютый враг до окружных гор:

Пленных нет, как нет. И все пуст собор,

Ужаснулся хан: «Это явь иль бред?

Обыскать весь скит! Разыскать их след!»

Входят бирючи во святой притон:

Там Ован один; на коленях он, —

Очи ввысь вперил, – словно в землю врос;

Борода влажна от обильных слез.

Сколько в малый скит ни вошло армян,

Обернул их всех в голубей Ован, —

Умолил на то благодать с небес, —

И в родимый дол, и в родимый лес

Выпускал он птиц на живой простор:

Все в приют ушли неприступных гор.

Упорхнули все – и сполох утих,

И стоит, один, на молитве мних.

Десница и меч

Покоряя страны, порабощая народы, дошел до Армянского нагорья мировержец Тугрил. Захватил он множество уделов, превратил в развалины великолепную столицу Багратидов – Ани и, наконец, раскинул стан на берегу Ванского моря.

На рассвете, глядя на окутанный синей пеленой остров Ахтамар, предводитель сельджуков замышлял новые завоевания, мечтал о новой славе.

Его раздумье прервал гонец вестью о том, что. несмотря на яростные приступы, осажденный замок Арджеш не сдается, ибо как лев сражается во главе своих смельчаков обороняющий крепость юный годами, но уже зрелый воин, сын владетеля края Татул.

– Молод Татул, – рассказывал вестник, – но великан он ростом и обладает силой сорока буйволов. Ростом он по плечу всаднику, не знает промаха стрела его, а дуга широкотетивного его лука напоминает радугу.

Отдает он приказ – и крепостные стены дрожат от громового его голоса!

Мрачно выслушал вестника Тугрил. Схватившись за рукоятку меча, повелел он сыну сестры, своему единственному наследнику:

– Даю тебе, Давуд, срок до восхода солнца: покоришь крепость и живым приведешь ко мне Татула!

– Повелел – будет исполнено! – отозвался Давуд и, вскочив на коня, поскакал к замку.

Увидев юного всадника на игравшем под ним скакуне, Татул крикнул:

– Выслушай меня, о правая рука и наследник могущественного Тугрила! Зачем нам истреблять безвинных людей и навлекать на себя проклятия женщин и стариков?!

Но надменный сельджук прервал Татула:

– Не жди пощады от меня! Если не хочешь кровопролития, – сдайся, склони свой меч перед великодушием всесильного Тугрила, и он сохранит тебе жизнь!

– Милости не прошу я у врага, а у тебя – жизни! – усмехнулся Татул – Коль бесстрашен ты, выходи, скрестим мечи, и пусть одержит победу тот, у кого десница сильнее и у кого дело правое.

В замешательство привел Давуд а неожиданный вызов: почувствовал страх он, припомнив рассказ вестника. Но горд был Давуд и самолюбив. Никогда в жизни не отступал он перед врагом, ни разу не дрогнул меч у него в руке.

Задумался на мгновение наследник Тугрила и высокомерно ответил:

– Принимаю твой вызов! Померимся силами, и ты почувствуешь мощь моего меча, как почувствовали ее другие богатыри, начиная от Турана до Ирана и от Турана до Вана.

И задрожала земля. Воины со страхом следили, как сшибались мечи с бронзовыми щитами у сражавшихся. Гром щитов и лязг мечей донесся до лагеря сельджуков, долетел до шатра самого Тугрила.

Вдруг смолк лязг мечей, и все нагорье погрузилось в тишину. Замерли взметнувшиеся волны Ванского моря, и только что выскользнувший диск солнца застыл на склоне горы.

Зловещая тишина заставила встрепенуться Тугрила. Что это значит, почему молчат бесстрашные воины, пронесшие славу своего непобедимого предводителя от востока до запада?

Но вот к шатру Тугрила на вспененном скакуне примчался всадник, пал на колени перед порогом и прерывающимся голосом поведал о том, что в поединке с молодым князем сражен наследник Тугрила.

Вскочив на ноги, Тугрил выхватил меч. От гнева и волнения по мутнели, налились кровью глаза, грозовые тучи спустились на лицо, казалось, вот-вот сверкнет молния ярости… Но предводитель сельджуков сдержался и молча вскочил на скакуна. Словно обрел крылья конь и помчался вперед. Приближенные поскакали за Тугрилом и за полчаса достигли замка Арджеш.

На земле перед воротами крепости, залитый кровью, лежал Давуд…

– Татул, эй, бесстрашный Татул! – загремел голос Тугрнла. – Сюда я прибыл не для того, чтоб сразиться с тобой, отвори ворота крепости и выйди ко мне, никто не подымет руку на тебя.

Грузно распахнулись ворота, из крепости вышел статный юноша и с высоко поднятой головой подошел к Тугрилу.

– Ты ранил меня в сердце, Татул! Такого удара не наносил мне еще ни один враг… Клянусь, не будет тебе пощады, если не выживет мой названный сын и наследник, моя единственная надежда. Но если выживет он, за отвагу твою отдам я тебе и эту крепость, и город, и удалюсь от Ванского моря. Поведай же мне, смельчак, оживет ли мое раненое сердце?

Шагнул к сраженному противнику Татул, вгляделся и спокойно сказал:

– Удар нанесен моим мечом, а сила моей десницы ведома мне – не жить ему, Тугрил!

Потемнело в глазах у Тугрила, и он глухо застонал.

И впрямь, через несколько минут раненый испустил дух.

Кровь бросилась в голову властелину сельджуков, в сердце заполыхала жажда мести. Видя бездыханным своего наследника, он забыл свое обещание и отдал приказ обезглавить Татула.

Палачи накинули аркан и пленили смельчака.

С презрением оглядел Татул окруживших его сельджуков и гневно крикнул:

– Так поступают простые разбойники, а не могущественные вожди воителей! Разве ты одолел меня в бою, Тугрил?

Тугрнл махнул рукой подступившим к Татулу палачам и молвил:

– Вручи мне сам на коленях меч, которым ты убил моего наследника, И я пощажу твою жизнь!

Татул пристально глянул в неумолимые глаза Тугрила.

– Меч мой можно взять лишь с моей десницей, – прозвучал его ответ. – Так завещали мне предки: могу отдать жизнь, но меч – никогда!

Нахмурился Тугрил и, обнажив свой меч, протянул палачу со словами:

– Такой смельчак достоин удара лишь моего меча. Возьми, отруби голову и правую руку мятежнику!

Затем, обращаясь к телохранителям, добавил:

– Священный прах отошлите сестре моей. А рядом положите десницу Татула и его меч, чтоб утешалась она тем, что сын ее сражен рукой богатыря.

Потянулся в Туран траурный караван, и скорбная весть понеслась впереди него. Рыдала и с воплем рвала на себе волосы старая мать над прахом сына, и вместе с нею скорбили все матери Турана. Но, увидев рядом с прахом Давуда десницу и меч Татула, стали воспевать храбрость сраженного, ибо пал он в бою с богатырем, от удара его меча-молнии.

Рассказывают, что когда пал могучий Татул на родную землю, сраженный обманом врага, над Арджешем поднялся грозный ураган. Мрачное облако, подобное черному дракону, поглотило солнце, тьма окутала землю. Разразилась буря, засверкала молния. Смешались небо и земля, забушевало Ванское море…

Налетел смерч на стан Тугрила, разметал и унес с собой шатры сельджуков, и ушли они с Армянского нагорья.

Освобожденный народ похоронил своего героя на вершине высокой горы и, чтобы увековечить его память, назвал ее горой Татула.

Земля Родины

Настороженная тишина царила в тизбонском дворце Сасанидов на берегу Тигриса. В одеянии из златотканой парчи, с усыпанной драгоценными камнями тиарой на голове, неподвижно застыл на троне персидский царь Шапух. Тяжелые занавеси тронного зала раздвинулись, и вошедший распорядитель дворцовых приемов раболепно склонился перед троном царя.

– Разреши молвить, повелитель… – прошелестел тихий голос.

Прибыли вызванные тобой маги и звездочеты во главе с верховным жрецом.

Высокая тиара чуть качнулась. Шапух повел рукой, и распорядитель приемов, пятясь, вышел на зала.

Размеренным шагом в зал вошли самые известные в стране жрецы и кудесники во главе с верховным жрецом и остановились в двух шагах от трона.

Шапух наклоном головы ответил на их приветствие и, подождав пока они расселись на подушках под стеной, заговорил:

– Известно вам всем, что уже тридцать лет воюем мы со страной армян и не можем заставить их принять священное учение Лура-Мазды, склониться перед могуществом арийским. И вот послал я голь и заверенное царской печатью с и воображением священного вепря приглашение царю армянскому Аршаку и так велел написать в послании своем:

"Говорю тебе, – зачем нам, двум государям венчанным соседних стран, враждовать друг с другом? Приезжай ко мне в Тизбон мой, договоримся быть отныне отцом и сыном, и пусть настанут после этого мир и дружба между нами!»

И вот, поверив мне, прибывает в Тцзбон царь армянский вместе со спарапетом Васаком Мамиконяном… Если б мог я положиться на то, что останется верен царь армян обету дружбы с нами, передаст страну свою и народ под власть мою и отойдет от Византии, перестанет знаться с проклятым племенем враждебных нам кушанов-кочевников, – я отпустил бы его с почестями обратно в его страну. Но опасаюсь я, что, вернувшись к себе, откажется он повиноваться мне. Посоветуйте же мне, мужи мудрейшие страны арийской, как мне поступить?

И «могпэтан-могпэт», верховный жрец огнепоклонников, выступив вперед, воздел руки вверх и с поклоном молвил:

– Живи во славе и счастье, повелитель царей! Мудро ты поступаешь, не забывая о завете: «Трон – опора алтарю, и алтарь – опора трону».

Мудро поступил ты и тогда, когда пригласил царя армян приехать к тебе в Тизбон, ибо льва завлекают в западню приманкой, а человека заманивают ласковым словом. Воззвал я в душе к Аурамазде великому, и вот что внушил он мне: прими с почетом ты гостя своего, развлекай его пирами и охотой, пока не привезут тебе из страны армян два мешка земли и бурдюк воды тамошней. Потом вели дворцовым служителям посыпать половину тронного зала персидской землей и обрызгать ее здешней водой, а другую половину зала посыпать землей армянской и обрызгать водой армянской.

И вели, чтоб расстелили на первой половине зала ковры персидские, а на второй – ковры армянские. После этого пройди с царем армянским сначала туда, где посыпана персидская земля, и задай ему несколько хитрых вопросов… Потом пройди с ним туда, где пол посыпан землей его родины, и задай ему те же вопросы… Тогда и узнает повелитель арийцев – останется ли верен царь армян союзу с Персией, если ему позволят уехать с миром в его Армению…

И в тот же день послал Шапух гонцов на быстроногих беговых верблюдах в Армению за землей ее и водой. Вернулись посланные, доставили то. что им было приказано доставить, и Шапух поступил по совету «могпэтанмогпэта».

Когда в Тизбон прибыл в сопровождении (-парапета своего армянский царь, Шапух принял его с великими почестями, ласково беседовал с ним. а после пира в его честь велел проводить в приготовленные для гостей великолепные покои. Два дня он чествовал их пирами, пригласил на большую охоту, а на третий день передал через смотрителя дворца приглашение пожаловать к нему для беседы. Взяв за руку Аршака, он начал прогуливаться с ним по тронному залу и, когда они дошли до половины зала, посыпанной персидской землей, ласково спросил:

– Ответствуй, царь армян, почему ты таишь вражду против меня и тянешься к врагам арийской державы – Византии коварной и варварам-кушанам? Ведь я возлюбил тебя как сына, собирался отдать тебе в жены дочь свою… А ты не принял моей дружбы и вот уже сколько лет враждуешь со мной, не хочешь мне покориться!

Горела под ногами у Аршака чужая земля, пал он духом и ответил смущенно:

– О, царь арийцев, сознаю я свою вину…

Но вот отвел его Шапух, беседуя, на ту половину тронного зала, где пол был посыпан землей армянской и обрызган водой армянского родника. Воспрянул духом армянский царь и на повторные упреки Шапуха с возмущением ответил:

– Не пытайся притворной лаской обмануть меня, искуситель! Разве могу я забыть пролитую тобой кровь моих соотечественников, опустошение моей родины посланными тобой разбойничьими войсками?! Вижу, что допустил я ошибку, дал себя обмануть лживыми посулами мира. Но ведь так жаждет мира мой измученный, трудолюбивый народ!

Нахмурился Шапух и, напомнив, что вечером ждет гостя на торжественный пир в его честь, отпустил Аршака.

По утвердившемуся исстари ритуалу, за торжественной трапезой царю армянскому всегда отводилось почетное место рядом с царем персидским. Но когда вечером Аршак вошел в трапезную, распорядитель церемоний отвел его в дальний угол (куда уже высыпали куль армянской земли и обрызгали ее армянской же водой) и предложил ему сесть прямо на неприкрытый пол.

Возмутился Аршак, обернулся к Шапуху и гневно воскликнул:

– Что это, забыл ты, что я приглашенный тобой гость и что мое место рядом с троном, на котором восседаешь ты?! Не думай, что я забуду это унижение, что минует тебя моя месть, о, сын похитителя престола царей у законного наследника!

За живое задело Шапуха упоминание о том. что прадед его, Арташир, незаконно завладел персидским престолом, убив законного царя.

– Знай, дерзновенный, что не видать тебе страны своей, что сгинешь ты в заточении и горько раскаешься в своем неповиновении! – крикнул он и повелел начальнику дворцовой стражи:

– Закуйте его в цепи и заточите в «Анхуш берд»!

– Зазвав меня сюда обманом и предательством, ты можешь заковать в цепи и руки, и ноги мне, но не дано тебе заковать в цепи дух мой, о коварный повелитель арийцев! – пренебрежительно бросил Аршак, когда стража кинулась к нему.

Вскочил с места возмущенный спарапет армян Васак Мамиконян, и на весь зал загремел его голос:

– Повелитель арийцев, веди себя как подобает царю, а не как обманщик царей! Жаль, что зазван я во дворец этот, как гость твой, и нет со мной моего меча. Но не всегда буду я безоружен, и не избежать тебе мести за предательство твое!

– Эй, лиса, ты думаешь забыл я, что ты столько лет истреблял отборнейшие отряды моих воинов?! Но вот наконец-то попал ты мне в руки, чтоб умереть смертью затравленной лисы! – злорадно рассмеялся Шапух.

И спокойно прозвучал в ответ голос Васака:

– Это меня ты называешь теперь лисой? Но, помнится мне, что не так давно стоял я, опираясь одной ногой на гору одну, и другой ногой опираясь на гору другую. И когда переносил я всю тяжесть на правую ногу, – поддавалась под пятой у меня та гора, а когда переносил всю тяжесть на левую ногу, – поддавалась под нею другая гора…

– Поведай же мне, – какие это горы попирал ты своей пятой? – усмехнулся Шапух.

– Так, значит, не знаешь ты, что одной из этих гор был ты, а другой – кесарь византийский?! – насмешливо спросил Васак.

Кровавая пена выступила на губах у Шапуха, глаза его словно хотели выскочить из орбит.

– Смертью пойманной лисы умрешь ты у меня! – второй раз повторил он свою угрозу.

Невысок ростом был Васак Мамиконян, но когда выпрямился он и откинул голову, исполином показался он всем сидевшим за пиршественным столом. Не дрогнув, выслушал он страшную угрозу Шапуха и спокойно ответил :

– Ну что ж, доводи свое предательство до конца, державная лиса! Но помни – ты можешь убить и меня, и моего царя, но поставить на колени народ армянский ты не в силах!

– Содрать с него кожу, набить соломой и послать в «Анхуш берд» в подарок его царю! – завопил обезумевший от ярости Шапух.

И, оглядев присутствующих, он с усмешкой пояснил:

– Ведь спарапет армян предан царю своему и был неразлучен с ним. Поэтому не хочу я разлучать их – пусть вечно стоит он перед глазами царя своего!

И днем, ни ночью не знала покоя жена плененного царя – прекрасная Парандзем, оплакивая участь мужа, выискивая способ переслать ему весть, найти возможность освободить его.

И привиделся как-то измученной тяжелыми думами царице сон, будто из окна «Анхуш берда» высунул закованные руки царь Аршак, прильнул к решетке лицом и смотрит в сторону Армении, словно хочет о чем-то поведать своим.

Едва дождалась утра Парандзем, велела послать за слывшим провидцем князем Драстаматом Камсараканом и рассказала ему свой сон.

Поник головой мудрый старец, сказал с горестью:

– Страдает наш царь от разлуки с родной страной… О том и поведал он тебе в вещем сне! Возьми щепотку земли с могил его предков и отошли ему, чтоб придала она сил нашему царю выдержать муки и не поддаться тоске по отчизне!

– Но кто решится доставить эту землю царю по далекую и чужую страну врагов?! – горестно покачала головой Парандзем.

Глазам своим не поверил Аршак, когда на плечо ему вдруг уселся проскользнувший между прутьями решетки сокол. Заметил он и мешочек на шее у сокола, развязал шнурок – и понял, что находится в нем.

С благоговением поцеловал узник ладанку с землей родины, спрятал ее на груди. И почудилось ему. что затянулись кровоточащие раны, что спали с рук и ног тяжелые кандалы и расковался тесный железный воротник с шипами, который до него носил в темнице обманом захваченный персами в плен византийский кесарь Валериан…

А сокол вспорхнул и опустился на плечо набитого соломой чучела, подвешенного на цепях в углу темницы. Шапух привел в исполнение свою угрозу: по его велению с Васака Мамиконяна содрали кожу и, набив ее соломой, повесили перед Аршаком, чтобы вечно мучился царь армян, сознавая свое бессилие отомстить деспоту-зверю за своего спарапета.

Опустив руки, Аршак смотрел на сокола, который перелетел с одного плеча на мученного спарапета на другое, словно удивляясь тому, что хозяин не говорит с ним, не ласкает его.

В боях со вторгшимися в пределы Персии воинственными кочевниками-кушанами удача изменила Шапуху: войско его было разбито, а сам он с немногочисленными своими телохранителями попал в засаду. Гибель казалась неизбежной. Но в это время вдали показался мчавшийся наметом конный отряд. Кушаны не приняли боя и рассеялись. Шапух был спасен от плена и смерти – ведь кушаны не пощадили бы ненавистного царя персов.

Спасителем царя персов оказался владетельный армянский князь Драстамат Камсаракан, командовавший прославленной Армянской конницей: после пленения Аршака персы вынудили армянских князей послать полк Армянской конницы в Персию для воинской службы в составе персидской армии.

Вернувшись в Тизбон Шапух в присутствии знатнейших своих сановников поведал о подвиге князя Драстамата и, обращаясь к нему, сказал:

– Ты спас жизнь и честь царя арийцев. Проси любой милости, и ты не получишь отказа!

Склонился перед ним Драстамат и ответил:

– Повелитель, прикажи, допустить меня к царю моему, чтоб мог я хотя бы на один день снять с него оковы и почтить его подобающими царю почестями!

Удивила и разгневала Шапуха странная просьба, но не мог он отказаться от своего обещания, данного в присутствии знатнейших вельмож Персии.

– Возьми назад просьбу свою, князь Драстамат… – хмуро молвил он.

– Разве не знаешь ты, что имя человека, заключенного в «Анхуш берд», делается забвенным, неупоминаемым в присутствии царя арийцев? Своим проступком ты навлек на себя угрозу казни, нарушив этот, запрет! Но прощаю тебе вину твою, ибо велик совершенный тобой подвиг и велика заслуга твоя перед троном. Иди с миром, обдумай слова свои и проси достойной награды себе – проси земель, проси сокровищ и золота!

– Я высказал просьбу свою, повелитель арийцев! – твердо сказал Драстамат – Не нужны мне ни почет, НИ владения, ни золото. А теперь в твоей воле иль выполнить просьбу мою, иль отклонить ее.

И дал ему Шапух почетную охрану, снабдил именным указом, скрепленным царской печатью с изображением священного вепря. Не медля ни минуты, Драстамат пустился в путь к «Анхуш берду».

Вот настал заветный день – с лязгом распахнулись перед Драстаматом ржавые ворота темницы, в которой томился армянский царь, и князя провели по темным переходам, открыли дверь каземата.

Драстамат с ужасом и яростью оглядел полутемную каморку: в углу свалена охапка соломы – ложе царя; на полу – ячменная лепешка и миска с водой.

Волоча тяжелые цепи, к двери подошел Аршак. Мертвенно бледным выглядело лицо царя, подбородок зарос всклокоченной бородой. Но несгибаемым остался дух его, упрямым огнем горели запавшие глаза. Драстамат бросился к узнику, обнял его, поцелуями покрывая скованные руки.

– Ты ли это, мой верный Драстамат?! – взволнованно воскликнул Аршак. – Как добрался ты до этого земного ада?!

Не отвечая ему, Драстамат обернулся к начальнику темницы и повелительно махнул рукой. В комнату тотчас вбежали тюремщики в сопровождении кузнеца, расковали и сняли с царя цепи, потом внесли тюки с одеждами, корзины и ящики со съестными припасами, кувшины с вином и флаконы с благовонными притираниями. Драстамат сам обмыл теплой водой царя, умастил душистыми притираниями и облачил его в царские одеяния. Затем, усадив на шелковые подушки, разложил перед ним подносы с изыканными яствами, отбил горлышко у запечатанного кувшина с десятилетним вином.

Но прежде чем отпить из золотого кубка, Аршак с тревогой спросил:

– Какие вести привез ты из Армении?! Поднялся ли народ на борьбу с захватчиками?

– Не тревожься, государь, ширится сопротивление, горит уже земля под ногами у захватчиков! – успокоил его Драстамат.

И стал он рассказывать о сыне замученного спарапета, Мушеге Мамиконяне, о том, как, собрав сорокатысячное войско, успешно сражался он с ворвавшимися в страну персами. Драстамат узнал о последних военных событиях из уст друживших с ним персидских полководцев, но рассказывал с таким жаром татакнми подробностями, словно сам был очевидцем подвигов Мушега и его воинов.

Он с восхищением поведал о том, что пешие воины Мушега, изловив коней убитых персов, вскоре становились искусными наездниками и составляли все новые конные отряды; бойцы, не имевшие другого оружия, кроме пращи, вскоре становились искусными лучниками; ополченцы, вышедшие на бой лишь с дубинками и косами в руках, вскоре обзаводились мечами, копьями и щитами.

Рассказал он и о младшем сыне погибшего спарапета, своим мечом вспоровшем брюхо боевому слону, на котором сидел персидский военачальник. Смертельно раненый слон рухнул на землю, но юный смельчак не успел увернуться и был раздавлен тушей исполина.

Рассказывал Драстамат, а царь жадно внимал ему, боясь пропустить хотя бы одно слово, умолял продолжать, не останавливаться.

Рассказал Драстамат и о том, что потерпевший поражение в бою около горы Нпат персидский царь едва избег плена и бежал в Тизбон в такой спешке, что Мушег смог захватить и казну его, и весь царский гарем, который Шапух всюду возил с собой. Горя местью за отца-мученика, Мушег велел содрать кожу со всех захваченных в плен персидских полководцев и, набив соломой, отослать Шапуху. Но и пальцем не тронул молодой армянский спарапет женщин царского гарема и повелел отправить их в Тизбон, заявив, что с женщинами он не воюет.

Великодушие Мушега поразило персидского царя: ни он сам, ни предшественники его никогда не поступали так с женщинами той страны, куда вторгались.

Можно было ожидать, что, в ответ на проявленное Мушегом великодушие, пристыженный Шапух не захочет остаться в долгу, вернет Мушегу прах его отца и выпустит царя Аршакаиз «Анхуш берда». Но Шапух предназначил своему пленнику пожизненное заточение в «Анхуш берде» и не намеревался менять свое решение.

Драстамат закончил свой рассказ, но, заметив, что Аршак задумался, снова наполнил его кубок вином и подал царю со словами:

– Выпей, государь, – вино смывает накипь с сердца! Поверь мне, пройдут черные дни, и снова улыбнется тебе счастье!

Затем, наклонившись к Аршаку, он тихо договорил:

– Завтра я должен покинуть «Анхуш берд» – так повелел царь персов. Но тебя я не могу оставить в этом каземате: страна Армянская ждет тебя, и ты должен вернуться на родину!

И, в ответ на удивленный взгляд Аршака, продолжил:

– Я уже обдумал все: ты переоденешься в мою одежду, накинешь на себя мой плащ, возьмешь именную грамоту Шапуха и под покровом ночи покинешь эту проклятую обитель заживо погребенных! Мои телохранители ждут с конями в роще за ближайшим холмом.

– Нет, нет… На это я согласиться не могу! – решительно возразил Аршак. – Уезжай в Армению, отвези мой завет сыну моему – Папу:

пусть и он, по примеру доблестного Мушега, поднимет меч отца и не опускает его до тех пор, пока последний захватчик не будет изгнан из страны Армянской! Ступай, мой Драстамат, да пребудет с тобой мое благословение.

– Не упорствуй, государь! – взмолился Драстамат. – Родина призывает и ждет тебя, и ты обязан внять ее зову! Ведь только побуждаемый стремлением освободить тебя любой ценой и спас я жизнь ненавистному Шапуху…

Молча смотрел Аршак на кубок с вином, вспоминая былую свою славу, вспомнил и народную песню о тоскующем вдали от родины несчастном царе Арташесе:

…О если б вернули мне дым над очагами отчизны.

Вернули утро под новогодний Навасард,

И гон оленей в день охоты,

И переливы труб, и звук фанфар…

Аршак встал, подошел к замученному спарапету армян и горестно спросил:

– Где же меч твой, бесстрашный Васак?!

Пустыми глазницами смотрел Васак на царя. И вспомнил Аршак те дни,.когда вместе с Васаком гнал врагов из страны Армянской, вспомнил оставшиеся неосуществленными замыслы и, вздохнув, залпом осушил поданный Драстаматом кубок. Затем, обращаясь к нему, твердо вымолвил:

– Прощай, мой верный Драстамат! Помни, что ты принес своему царю покой и утешение в последний час. Я умираю счастливый, ибо знаю, что есть защитники у моей отчизны, что сумеет она отстоять свою свободу. Не вкладывай меч в ножны, пока последний захватчик не будет изгнан из пределов нашей страны!

И схватив лежавший на блюде острый нож, Аршак вонзил его в свое сердце. С ужасом увидел Драстамат, как рухнуло на пол тело царя и кровь окрасила каменный пол каземата.

Когда весть о гибели царя разнеслась по Армении, скорбь объяла всю страну. И с тех пор глубокая тоска звучит в песнях, в которых народ воспевает своего плененного царя и замученного сpарапета.

Свято выполнил народ завет царя: сын царя, Пап, и сын замученного спарапета, Мушег, сумели сплотить восставший народ и изгнали иноземных захватчиков из пределов родной страны.

Злосчастные купцы

Летучей Мыши с Чайкой вдруг

Взбрело купцами стать сам-друг.

Ведут летуньи разговор

И заключают договор.

Но вот беда: нет ни гроша, —

Ведь это срам для торгаша, —

Бегут к Шипу они, спеша.

И, вексель дав,

И подсчитав

Проценты с суммы, что он дал,

Берут изрядный капитал.

Мышь дом, как сторож, стерегла,

А Чайка деньги забрала,

Сев на корабль, среди пучин

Плывет во Мсыр, в Чинмачин,

И в Фарсистан,

И в Индостан.

Там, нагрузив судно добром,

Опять плывет морским путем,

Стремится весело в свой дом!

Вот дорогие шали тут,

Вот жемчуг, лал и изумруд,

Фисташки, финики, миндаль, —

Всего не перечесть мне, жаль…

Все, все, что приглянулось ей

Из украшений и сластей.

Но страшный шквал

На море встал.

Товары буря унесла,

И Чайка жизнь едва спасла,

Своей хранимая судьбой.

Но как вернуться ей домой?

Что кредитору ей сказать?

Как пред приятелем предстать?

Там у порога Мышь сидит,

Там на дорогу Мышь глядит,

Считает дни: когда ж, когда ж

Вернется в дом торговец наш?

Ей долго ждать

И тосковать,

И видеть сны, боясь, дрожа,

Что близко время платежа…

И вот на кровле Шип стоит,

И, с векселем в руках, кричит:

«Эй, чем вы заняты, друзья?

Забыли, как помог вам я?

Дельцы за здорово живешь,

Пора произвести платеж!

Коль вексель дали – знайте срок,

Бесстыдство, – это ль не порок!

Ведь тут грабеж средь бела дня,

Ведь это гибель для меня!

Свое же золото отдать

И не суметь обратно взять?!

Вот и попробуй тут помочь,

Просителя не выгнать прочь!»

Так Шип кричал на весь квартал,

Сердито должников ругал.

А кто слыхал,

Тот повторял:

«Ай, Мышь! Ай, Чайка! Ай-ай-ай!

Не стыдно ль слышать вам? Ай-ай!..

Купцы совсем с недавних пор,

И вдруг – в делах такой позор!

Мышь с Чайкой, ай, —

Ай-ай, ай-ай!»

А Мышь летучая – внимай!

Уйти куда

Ей от стыда?

Плевалась, плакала, кляла:

«Ах, Чайка, чтоб ты померла!

Чтоб ты истлела под землей!

Ну, что ты сделала со мной?

Ведь ты меня, ох, как срамишь!..»

И вновь, и вновь просила Мышь:

Шип, не сердись,

Не торопись.

Ты долго ждал. Подожди чуть-чуть.

Вчера пришло письмо, что в путь

Пустилась Чайка. Ну, вот-вот

С тобой произведем расчет,

Кой-что накинем сверх того…»

«Ну, нет, не нужно ничего,

Возьму лишь то, что я вам дал,

Я и проценты подсчитал.

Назначали вы сами срок, —

Прошу платить, коль он истек,

А лишнее нейдет мне впрок…»

«Нет, господин,

Расчет один:

Сполна все выплатим тебе.

Проценты сами по себе —

И благодарность будет тож,

Поверь… Ведь люди мы… Не ложь…

Ведь надо бога позабыть,

Чтоб так нечестно поступить».

Бедняжка – так, бедняжка – сяк…

Не оправдаться ей никак!

И кредитору наврала,

Приятельницу всё ждала.

Коварной Чайки нет как нет.

«Что за напасть! Не мил мне свет!

Ведь вот несчастье, вот беда,

Я осрамилась навсегда:

Не вылезть мне, как из огня,

Из долга. Кто спасет меня?

Что мне сказать?

Чего мне ждать?»

Пришлось по дому все собрать

И все до ниточки отдать.

А что за толк? —

Остался долг.

Ну, тут уж стало ей невмочь

На крыльях улетела прочь,

Исчезла, сгинула, чтоб ей —

Банкроту, ставшей всех бедней, —

Уж не являться на позор

Пред кредитора грозный взор.

С тех пор, гонимая стыдом,

Она уж не летает днем.

Когда ночная ляжет тишь,

Тогда летает наша Мышь, —

Во тьме укрыться легче ей

От кредитора и друзей.

А Чайка… ах,

Кричит в волнах,

То вдруг нырнет,

То вновь всплывет,

Вся трепеща

И все ища:

Вдруг в глуби вод

Товар найдет!

А Шип с обиды и тоски

Все точит злобно коготки,

И если мимо кто идет —

Его за полы он берет,

Крича: «Эй, ты не видел, слышь,

Бесстыдниц – Чайку или Мышь?»

…Те дни прошли. Проходят дни.

А все не встретились они.

Капля мёда

Один купец в селе своем

Торговлю всяким вел добром.

Однажды из соседних сел

К нему с собакою пришел

Пастух – саженный молодец.

«Здорово, – говорит, – купец!

Есть мед – продай,

А нет – прощай».

«Есть-есть, голубчик-пастушок!

Горшок с тобой? Давай горшок!

Мед – вот он: что укажешь сам,

Отвешу мигом и продам».

Все по-хорошему идет,

За словом слово – тот же мед.

Отвешен мед, но как алмаз

На землю капля пролилась.

Жзз… муха. Сладкий чуя мед,

Жужжит, звенят и к капле льнет,

Хозяйский кот бочком-бочком.

За мухой крадется. Потом

В один прыжок

На муху – скок!

И в тот же миг пастуший пес

Ощерился, наморщил нос.

Рванулся, взвыл

Что было сил,

Кота подмял,

За горло взял.

Сдавил, куснул —

И отшвырнул.

«Загрыз! Загрыз! Ах, котик мой!

Ах, чтоб те сдохнуть, пес чумной!»

Разгневался купец – и вот,

Чем попадя собаку бьет.

Визжит собака – и рядком

С несчастным падает котом.

«Пропал мой лев, пропал, конец!

Кормилец, друг мой!.. Ну, купец,

Мерзавец, вор, такой-сякой!..

Да провались домишко твой!..

Ты смел собаку бить мою , —

Отведай же, как сам я бью!»

Взревел пастух наш, над купцом

Дубину тяжкую с кремнем

Занес, – и вмиг хозяин злой

Упал с пробитой головой.

«Убили!.. Кто там?.. Караул!..»

По всем кварталам шум и гул,

Народ стекается, кричит:

«На помощь! Караул! Убит!

С нагорных улиц, из низов,

С дороги, с пастбищ, от станков,

Крича, проклиная,

Вопя, стеная,

Отец и мать,

Сестра и зять,

Жена и брат,

И кум, и сват,

И все дядья,

И все друзья,

И с тещей тесть,

И как еще их там – бог весть —

Бегут, бегут, бегут, бегут

И чем попало бьют и бьют:

«Ах, окаянный! Ах, пострел!

Да как ты мог? Да как ты смел?

Да с чем ты шел: товар купить,

Иль даром душу загубить?»

И рядом с псом своим в углу

Пастух простерся на полу.

«Ну, постояли за купца.

Бери, кто хочет, мертвеца!»

И вскоре в ближнее село

Известье скорбное пришло.

«Эй, кто там есть?

Возможно ль снесть?

Ведь это наш пастух убит!..»

Порой шалун разворошит

Гнездо осиное и прочь

Уйдет. Не то же ли точь-в-точь

Наделала и муха та?

Смятенье, шум и суета…

Что подвернулось – второпях

Хватают. Кто с ружьем в руках,

Кто с вилами, а кто с ножом,

С лопатой, с палкой, с топором,

Кто с заступом, кто вертел взял,

Тот шапку в спешке потерял,

Тот вскинул на лошадь седло —

И все на вражье село.

«Что за бессовестный народ!

Ни страха, ни стыд их не берет,

К ним за товаром забредешь —

Накинутся – и в спину нож.

Тьфу, пропасть! Провалиться б вам,

Убийцам лютым, дикарям!

Пойдем, побьем,

Сожжем, сотрем!

Эй, ну-ка, не плошай, вперед!»

И вышел на народ народ.

И каждый бил, и бил, и бил,

Рубил, и резал, и громил.

И всяк, чем больше порубил,

Тем больше в ярость приходил.

Соседа бил сосед.

Соседа жег сосед.

И кто где жил —

Простыл и след.

Но вот беда: меж этих сел

Рубеж, деливший земли, шел,

И подать каждое село

Владыке своему несло.

Заслышавши про тот разбой,

Немедля царь страны одной

Указ громовый издает:

«Да знает верный наш народ,

Отчизны общей каждый сын,

Рабочий, воин, дворянин,

И наш совет,

И целый свет,

Что дерзкий, вероломный враг,

Забывши честь и божий страх,

Нас подлой лестью усыпил,

В цветущий наш предел вступил

И граждан мирную семью

Предал железу и огню.

Кровь жертв из бедного села

К стопам престола притекла,

И сколь ни горько это нам —

Мы отдали приказ войскам

В пределы вражие вступить

И за невинных отомстить.

А чтобы дерзких побороть,

Нам в помощь – пушки и господь».

Но царь враждебный в свой черед

Войскам такой приказ дает:

«Пред господом и всей землей

Мы возвещаем: хитрый, злой

Сосед попрал небес закон

И между братских двух племен

Посеял злобу и раздор.

Он дружбы древний договор

Нарушил первый. Ныне, встав

За нашу честь, за добрый нрав,

За кровь погубленных людей,

За вольность родины своей.

Мы властью нам присущих прав,

На помощь господа призвав,

Подъемлем меч победный свой

И гнев над вражеской главой».

И злая началась война.

В огне пылает вся страна,

Шум, грохот, кровь, и крик, и стон,

И плач, и скорбь со всех сторон,

И в дуновении ветров

Струится запах мертвецов.

И так идет

За годом год:

Станки молчат,

Посев не сжат,

Все ширится войны костер,

За голодом приходит мор.

Людей нещадно косит он,

И вот весь край опустошен.

И в ужасе среди могил

Живой живого вопросил:

«С чего ж, откуда и когда

Такая грянула беда?»

Конец зла

Стояла гора,

Как время, стара,

Росло деревцо.

И трое птенцов

Гнездились в дупле,

В уюте, в тепле.

Кукушка пела на суку:

«Ку-ку, кукушечки, ку-ку,

Растите вы!

Летите вы!»

Так пела мать, и дни неслись.

И вдруг приходит страшный Лис:

«Хозяин здесь – я,

Гора тут моя.

Мое и дупло,

Гнездо и тепло.

И кто мог посметь

Моим завладеть?

Кукушка, глупая, скорей

Скажи мне, сколько там детей?»

«Их трое, сударь Лис, втроем

Птенцы сидят в гнезде своем».

«Ах, значит, нет в тебе стыда!

Дай в слуги мне скорей сюда

Хоть одного! Напрасен спор.

Не то пойду возьму топор

И ствол срублю,

И всех сгублю!»

«Ой, не руби,

Ой, не губи!

Птенца отдам,

Но только нам

Оставь наш дом:

Дупло с гнездом», —

Просила мать-кукушка и сбросила вниз одного из птенцов. Лис – хвать, взял и ушел.

«Ку-ку! Ай-ай!

Дитя, прощай!

Где – на горе

Или в норе,

Там, где кусты,

Погибло ты?

Дитя, прощай!

Ку-ку… Ай-ай!» —

Плакала мать-кукушка, но вот Лис вернулся.

«Хозяин здесь – я,

Гора тут моя,

А в дереве том

Дупло есть с гнездом.

И кто мог посметь

Моим завладеть?!

Кукушка, глупая, скорей

Скажи мне, сколько там детей?»

«Их двое, сударь Лис. Вдвоем

Птенцы сидят в гнезде своем».

«Ах ты, разбойница, ах, ах!

И так от них рябит в глазах,

Гляди, всю местность, все кусты

Кукушками заселишь ты!

Брось одного! Напрасен спор.

Не то пойду возьму топор

И ствол срублю,

И всех сгублю»,

«Ой, не руби!

Ой, не губи!

Бери птенца,

Но до конца

Не-разоряй,

Не убивай,

И жить нам дай!» —

Просила кукушка-мать и сбросила вниз второго птенца, Лис – хвать и ушел.

Ай-ай, ку-ку!

Сиди – тоскуй,

Глупа была, —

Сюда пришла.

В недобрый час

Вскормила вас.

И Лис пришел,

Птенцов увел.

Куда, ку-ку!

Девать тоску?» —

Плакала мать-кукушка. В это время – кра-кра-кра! – пролетала по тем местам ворона. Услышала плач кукушки.

«Ой, как ты плачешь! Кра-кра-кра!

О чем ты плачешь так, сестра?»

«Кума, послушай-подивись,

Пришел жестокий сударь Лис,

Наговорил мне страшных слов,

Унес и съел моих птенцов».

«Ну, горе мне, как ты глупа,

Кукушка, или ты слепа!

Ведь этот Лис бесстыдно врет,

Коль гору он своей зовет.

И кем ему здесь все дано?

Гора для всех стоит равно.

И кто позволит, чтобы он

Установил здесь свой закон?

Всем угрожает топором

И разгоняет всех кругом.

Вчера – птенца, сегодня двух

Он съел. А ты лишь плачешь, друг…

Откуда взять ему топор?

Ну вот, не бойся с этих пор.

И, если он придет опять,

Скорей спеши его прогнать»,

Так сказала ворона и улетела. Вот опять пришел Лис.

«Хозяин здесь – я,

Гора здесь моя…»

Едва успел промолвить он – кукушка высунула голову из гнезда:

«Не верю я тебе теперь,

Проклятый, ненасытный зверь!

И кем тебе гора дана?

Для всех равно стоит она.

Зачем так врал ты мне, злодей?

Я лжи поверила твоей,

Я отдала тебе птенцов.

С меня довольно лживых слов!

И сколько ты теперь ни злись,

Меня не испугаешь, Лис.

И про топор ты мне солгал…»

«А кто сказал?»

«Ворона… Кто ж?»

«Отомщу за ложь!»

Сердитый Лис убрался восвояси. В поле он прикинулся мертвым, а ворона подумала, что Лис подох, прилетела, чтобы выклевать ему глаза. Лис – хвать поймал ее.

«Кра-кра! Ой-ой!

Ой, сударь мой…»

«Так, ябедница злая, так!..

Ты наплела кукушке врак,

Что нет у Лиса топора.

Ну, кончилась твоя пора!»

«Ой, сударь ой,

Перед тобой

Грешна, грешна! Винюсь во всем.

Терзай меня. Глотай живьем.

Карай, как хочешь, но сперва

Услышь последние слова:

На той вон горке, против нас,

Я клад зарыла про запас:

Хоть все насесты обойдешь,

Нигде такого не найдешь.

Обидно зря ему пропасть, —

Ведь ты бы мог покушать всласть,

Пойдем, достанем этот клад

Из-под земли. Сам будешь рад.

А если я тебе совру —

Что-ж – я в зубах твоих умру!»

«Пойдем, – сказал Лис. —

Будет клад – хорошо, не будет – я тебя съем».

Пошли.

Пролетая, ворона заметила лежащую в кустах собаку крестьянина. Вела-вела она Лиса и прямехонько привела к этим кустам. "Вот, – сказала, – в этих кустах мой клад". Лис с жадностью бросился в кусты. Собака вскочила, схватила Лиса за горло и подмяла. Лис, задыхаясь захрипел:

«Ах, с давних пор

Я был хитер.

И вдруг, дурак,

Попал впросак,

Будь проклята

Ворона та!»…

«Да, сударь Лис, ты злой хитрец,

Но должен быть и злу конец,

Таков закон. Судьба мудра.

Кра-кра… Кра-кра!..» —

ответила ворона и улетела.

Лампада просветителя

Лампада в полночь, меж светил,

Висит блистая, в небесах,

Что просветитель утвердил

В армянских темных небесах.

Хоть без веревки взнесена

Над Арагацем высоко,

С престола вышнего она

Мир озаряет далеко.

И теплится столетий ряд,

Неугасима в смене дней:

Святого слезы в ней горят —

Благоухающий елей.

Руке людей не досягнуть

До той бессмертной высоты,

Ее и ветру не задуть,

Бродяге – вихрю темноты.

Когда наш дивный край лежит

Под черным мраком без конца,

Когда унылый страх томит

Людские слабые сердца;

Тот, кто невинен, в ком любовь,

Кто твердой верой осиян,

Кто бодро ждет, что вспыхнет вновь

День лучезарный для армян,

Взглянув на небо, видит тот,

Что вечный светоч там повис,

Как око господа, с высот

Глядящее на землю вниз!

Орёл и дуб

Однажды в лесу дремучем, глухом

Поспорил царь-дуб с могучим орлом,

Кто дольше из них сумеет прожить,

Чья крепче к земле привязана нить.

Орел молвил: я, и дуб молвил: я,

И каждого спесь и гордость своя.

Расхваставшись так, затеяли спор,

И вот, наконец, каков уговор:

Пусть минет пятьсот – не меньше – годов,

И если царь птиц и дуб из дубов

В назначенный срок еще не умрут,

Друг с другом они пусть встретятся тут.

Крыльями взмахнул орел широко,

Оставил он лес, взлетел высоко.

И жил он, могуч,

На кручах, средь туч.

А дуб расстелил извивы корней,

И так он стоял всех выше, сильней,

Так сотни веков недвижен он был…

Промчались века. И срок наступил.

И старый орел, понурый, больной,

Едва ковылял по чаще лесной,

С одышкой в груди и хрипло крича,

И крылья свои едва волоча.

Добрался орел… Вокруг он глядит

И видит, что дуб упал и лежит.

И зелень еще свежа на ветвях…

Он страшной грозой повержен во прах.

«Эге, погляди, заносчивый дуб!

Сравни-ка теперь, кто времени люб.

До срока еще остался нам час,

А ты, великан, лежишь развалясь!»

«Полтысячи лет я стоя провел,

И лежа пятьсот мой выживет ствол.

Срок в тысячу лет судьбою мне дан», —

Орлу отвечал упавший титан.

Пёс и кот

I

Скорняжным

Теплым

Ремеслом

Занялся кот

Когда-то.

Мурлыча песню,

За стеклом

Сидел

Скорняк усатый,

Как вдруг

К нему

Явился пес

И шкурку

Мягкую

Принес.

II

«Здорово, кот! —

Промолвил пес,

Протягивая лапку. —

Трещит

На улице мороз,

Скорее

Шей мне шапку!

Я за ценой

Не постою.

Ну, что ж,

Сошьешь?»

«Изволь, сошью!»

III

«А долго ль ждать?»

«В денек-другой

Окончу я работу.

Ты приходи,

Мой дорогой,

За шапкою в субботу!

Папаху шить —

Не шубу шить.

Для друга

Можно

Поспешить!

IV

Такую шапку

Смастерим,

Что будет всем

Завидно

А о цене

Поговорим.

Нам торговаться

Стыдно.

Папаху шить —

Не шубу шить.

С деньгами можно

Не спешить».

V

В субботу утром

Старый пес,

Потягиваясь зябко,

Просунул в дверь

Замерзший нос.

«Ну что,

Готова шапка?»

«Нет», – говорят

Ему в ответ.

«А где хозяин?»

«Дома нет!»

VI

Продрогший пес

Присел и ждет

Перед крыльцом

На тряпке.

Вот по дорожке

Кот идет

В богатой

Новой шапке.

Увидев пса,

Сказал он так:

«Зачем торопишься,

Чудак?

С таким шитьем

Нельзя спешить.

Нешуточное дело!

Папаху шить —

Не шубу шить,

Но надо шить умело.

Побрызгал шкурку

Я с утра,

Теперь кроить ее пора!»

VII

«Мне очень жаль, —

Ответил пес, —

Что шапка не готова,

Но не сердись

На мой вопрос:

Когда явиться

Снова?

Не в гости

Я хожу

В твой дом,

А за своим

Хожу

Добром!»

VIII

«Ну, так и быть, —

Бормочет кот, —

Приди к обеду

В среду!»

Среда настала.

Пес идет

За шапкою

К соседу.

«Как поживаешь?»

«Жив-здоров!»

«Готов заказ?»

«Нет, не готов!»

Тут вышел крупный разговор,

Потом и потасовка.

«Ты, братец, плут!»

«Ты братец, вор,

Жена твоя воровка!»

«Щенок!»

«Урод!»

«Молокосос!»

«Паршивый кот!»

«Плешивый пес!»

IX

Доходит дело

До суда.

Узнав

Про эту драку,

Судья сказал:

«Позвать сюда

И кошку, и собаку!»

Лукавый кот

И бедный пес

Вдвоем явились

На допрос.

Х

Кто их судил,

Когда и как —

Отдельно

Или вместе, —

Я не скажу.

Но кот-скорняк

С тех пор пропал

Без вести.

Бежал он,

Хвост подняв трубой,

И все меха

Унес с собой!

XI

А так как

Этот кот-скорняк

Всем нашим кошкам

Прадед, —

Семейства кошек

И собак

Между собой

Не ладят.

Кота увидев,

Честный пес

Рычит

И громко лает,

Как будто

Каверзный вопрос

Задать ему желает:

«Готова шапка

Или нет?»

А кот

Шипит ему в ответ.

При этом кот

Плюется так

В смущенье

Или в страхе,

Как это делал

Кот-скорняк,

Когда кроил папахи.

Парвана

I

Высокотронные Абул и Мтин

В молчании стоят спиной к спине,

И на плечах, над синевой вершин,

Страну Парвана держат в вышине.

И люди говорят, что с давних пор

Под небом, над бескрайней крутизной

Жил в замке царь, седой хозяин гор.

Владевший всей парванской стороной.

А у царя росла такая дочь,

Что ни один охотник и стрелок,

Кругом в горах охотясь день и ночь,

Прекрасней лани выследить не мог.

Года и горы старого царя

Украсивши младенчеством своим,

Его под старость счастием даря,

Она росла, боготворима им.

Большую радость годы им несли, -

Желанный день подходит наконец,

И, посланы во все концы земли,

Летят по замкам за гонцом гонец:

«Где есть достойный девушки храбрец?

Пускай берет оружье и коня,

Пусть явится в доспехах во дворец

И дочь возьмет по праву у меня»,

II

Бряцали шашки острые,

Плясали жеребцы,

Перед дворцом на площади

Съезжались удальцы.

Все ждали с нетерпением,

С утра сюда примчась,

Когда же состязания

Придет желанный час.

Народ со всех окрестностей

Собрался поглядеть,

Кому удастся девушкой

По праву завладеть.

Труба поет… Придворные

Покинули дворец.

Явилась дочь прекрасная,

За ней седой отец.

Он – словно туча мрачная,

И как луна – она.

Они, обнявшись, выплыли,

Как туча и луна.

Все были в изумлении

От этой красоты.

Все удальцы задумались,

Погружены в мечты…

«Взгляни на этих витязей,

Приехавших к тебе,

Чтоб здесь, на этой площади,

Добыть тебя в борьбе.

Кто будет хвастать ловкостью,

Кто силою крутой,

Кто трудной джигитовкою,

Кто птичьей быстротой.

Когда ж, тягаться бросивши,

Они окончат бой,

Когда из них храбрейшие

Пройдут перед тобой, —

Узнав непобедимого,

Кинь яблоко ему,

Чтоб целый свет завидовать

Мог счастью твоему».

И царь уже готовился

Подать условный знак…

Но дочь, поднявши яблоко,

Ему сказала так:

«Вдруг слабого хорошего

Сразит силач дурной. —

Ведь ни одной минуты он

Любим не будет мной!»

Столпились вкруг соперники,

Вопросам нет конца:

«Скажи, за что ж ты, девушка,

Полюбишь удальца?

Сокровищ хочешь? Жемчуга

И золото найдем!

Звезду захочешь? На землю

Звезду мы низведем!»

«Не нужно мне от милого

Ни крупных жемчугов,

Ни серебра, ни золота,

Ни звезд из облаков.

Огня неугасимого

Пускай достанет он,

С огнем вернувшись, будет он

Мне мужем наречен».

И на коней оседланных

Вскочили удальцы,

Чтобы разными дорогами

Скакать во все концы.

Огня неугасимого

Вдали им брезжит свет…

Но год за годом тянется,

А их все нет и нет…

III

«Отец, где наши витязи?

Ужели для меня

Нигде неугасимого

Им не сыскать огня?»

«Не бойся, дочь любимая,

Они найдут огонь,

Но полон путь искателей

Сражений и погонь.

И черный мир им встретится,

И черная вода,

И с дэвами жестокими

Им предстоит вражда».

За годом год проносится,

Но не везут огонь,

«Отец, взгляни, не виден ли

С горы летящий конь?

Во сне все чаще витязя

Я вижу своего.

Держа огонь, влетает он,

Проснусь – и никого!»

«Жди дальше – он появится,

Охотясь за огнем,

Порой душа искателя

Сама сгорает в нем».

За годом год проносится,

Напрасно дева ждет,

С горы верхом на лошади

Никто не промелькнет.

«Отец, от горя вяну я,

Печален стал мне свет.

Ужель неугасимого

Огня на свете нет?»

Но скорбный царь ответить ей

Не в силах ничего.

И черные сомнения

На сердце у него.

IV

За годом год промчалися.

Напрасно день и ночь

Окрестности безлюдные

Оглядывала дочь.

Отчаявшись – заплакала,

Так много слез пролив,

Что слезы слились в озеро,

Весь замок затопив.

Она исчезла в озере,

Проплакавши глаза;

С тех пор стоит там озеро,

Прозрачно, как слеза.

Под волнами прозрачными

В зеленой глубине

Видны хоромы царские,

Стоящие на дне.

Едва в ночи засветятся

Повсюду огоньки —

Безумьем одержимые,

Запляшут мотыльки.

Они сгорают в пламени,

И люди говорят

Про них, что это витязи

Парванские горят.

Принявши в долгих странствиях

Обличье мотылька,

Они, огонь завидевши,

Летят издалека.

И силятся приблизиться,

Чтоб, овладеть огнем,

И вечно приближаются,

И вечно гибнут в нем.

Погос-петрос

Прежде был ближе к земле небосвод,

И доносились молитвы сирот

Легче до Бога. В тот век золотой

Жили два брата при мачехе злой.

«Что ненасытный разинули рот,

Два дармоеда? Еда не уйдет.

Живо за дело! Пяти лет Погос,

Парень не малый; шести лет Петрос.

Прутья возьмите, пасите телят!» —

Из дому гонит хозяйка ребят.

Мечется стадо, мычит от жары;

Вроссыпь телята пустились с горы.

Дети вдогонку, – а как их настичь?

Слышится звонкий в лесу переклич:

«Погос, поймал?» – «Нет!»

«Петрос, загнал?» – «Нет!»

«Ау, сюда!»

«Ау, куда?»

«Горе, беда!»…

Скрылись телята, и след их простыл.

Выбились братья-подпаски из сил,

С плачем вернулись: «Нет, мамка, телят!»

«Что вас, проклятых, самих не съедят

Лешие, звери? Медведь бы задрал

Иль задавил бы в ущелье обвал, —

Сгинули б оба, не видела б вас!

Пропада нет вам, шипы моих глаз!

Вон! И покуда скотины шальной

Мне не найдете в трущобе лесной,

Глаз не кажите! Иль в эту же ночь

Вас я пристукну, постылые… Прочь!»

Голод забыли Погос и Петрос:

Рыщут, с утеса бегут на утес;

Их не пугает чащоба и дичь.

В дебрях глубоких звенит переклич:

«Погос, поймал?» – «Нет!»

«Петрос, загнал?» – «Нет!»

«Ау, сюда!»

«Ау, куда?»

«Горе, беда!»

Нет окаянных телят! А уж ночь

Скоро настанет, и бегать невмочь.

Сумрачны сени

Лиственной сети,

Статна колени,

Молятся дети,

Господа просят:

«Боженька милый!

Что тебе стоит?

Пусть твоей силой

Крылья нас носят,

Небо покоит,

Пташек укроет, —

Чтоб не постиг нас злой матери гнев

Ночью, покуда пустует наш хлев!»

Только невинный их зов прозвучал,

Ласковый голос с небес отвечал:

«Птичками будьте! Доколе на двор

Скот не вернется, вам в небе простор.

На ночь дубрава, тиха и глуха,

Ложе постелет из мягкого мха.

Замкнут от сирых родительский дом —

Будут им яства на пире моем».

Молвил всевышний – и в пташек лесных

Вдруг обернулись два братца родных.

Подняли крылья

Ввысь без усилья

Малых сирот, —

В синей пустыне

Волен их лет.

Так и доныне

Птичками вьются

Горного луга,

Плачут – смеются,

Скачут, щебечут,

Кличут друг друга:

«Погос, поймал?» – «Нет!»

«Петрос, загнал?» – «Нет!»

«Ау, сюда!»

«Ау, куда?»

«Горе, беда!»…

Предание о царе Тиридате

Десять лет воевал армянский царь Хосров против персов и так досадил персидскому царю, что тот обратился к своим вельможам:

– Клянусь! Избавившего меня от Хосрова назначу своим соправителем!

Хитрый Анак вызвался сделать это.

С имуществом, жёнами, детьми явился он в Армению и бросился в ноги к Хосрову:

– Помилуй нас, о царь, дай кров и защиту от персов.

И простодушный Хосров не только поселил его на своей земле, но и приласкал, и возвысил. Анак же, дождавшись случая, пронзил Хосрова мечом…

Умирающий царь приказал броситься в погоню и истребить всё семейство предателя. Настигнутый у реки, Анак был утоплен. И только чудом удалось спастись его сыну – Григорию.

Тем временем, воспользовавшись убийством Хосрова, персидский царь вторгся в Армению и подчинил её своей власти. Ища спасения, сын Армянского царя Тиридат вынужден был бежать в Рим и долгое время жил там, обучаясь воинскому искусству…

Когда готы напали на Рим, исход предстоящей битвы мог решить поединок. Против готского вождя должен был выступить римский кесарь, но тот стал искать себе замену среди своих воинов.

– Позволь мне, кесарь, – вызвался Тиридат и облачённый в царские доспехи бесстрашно двинулся на врага.

И столь велика была его сила, что поднял он гота могучими руками и бросил к ногам своего повелителя. И бежали поражённые могучим богатырём готы, и, празднуя победу, кесарь обещал Тиридату:

– Дам тебе легионы, чтобы смог ты вернуть престол своего отца. Будешь повелевать Арменией!

И когда вернул себе Тиридат царство отца, то решил, что это римские боги помогли ему. И приказал совершить им жертвоприношение. И вот уже бросились радостные слуги исполнять приказание Тиридата, и вот уже вельможи его и домочадцы весело готовятся участвовать в торжественной церемонии… И только верный друг его и советник Григорий хмурится и отводит глаза. Тот самый сын Анака, что давней преданностью Тиридату успел загладить вину своего отца.

– Отчего же, друг мой, ты не участвуешь в нашем торжестве? – спросил его Тиридат.

– Оттого, повелитель, что не могу поклоняться кумирам. Нет Бога на земле, кроме Христа!

Это неожиданное признание показалось Тиридату неслыханным предательством:

– Так ты христианин?! – задохнулся он от гнева и приказал повесить Григория вниз головой и заткнуть ему рот, чтобы уже больше никто не слышал его.

Так висел Григорий семь дней и всё это время славил Христа.

– Он ещё жив?! – удивлялся царь и пытался сломить веру бывшего друга. – Напрасно ты взываешь к своему Богу, потому что не получишь от него никакой помощи.

И придумывал ему новые муки. Святителя били палками, травили дымом, заталкивали ему в ноздри серу с солью и уксусом, вбивали гвозди в подошвы и заставляли ходить, протаскивали по земле, утыканной гвоздями… И всё это время злоба мутила рассудок Тиридата, не давая ему остановиться. Наконец, чтобы совсем отделаться от Григория, он приказал бросить его в глубокий ров, наполненный змеями.

Но змеи не тронули святого, а какая-то вдова не дала ему умереть и от голода. Она ежедневно приходила ко рву и приносила с собой скудное пропитание.

В это время римский император Диоклетиан в поисках жены разослал гонцов во все концы империи. Самой красивой признали христианку Рипсиме, давшую обет безбрачия. Вместе с другими монашками всё своё время она проводила в молитвах и в беседах с наставницей Гаяне. С Рипсиме сделали портрет и отослали Диоклетиану.

Поражённый красотой девушки, император тотчас направил ей письмо с предложением сделаться его женой. Но могла ли она нарушить обет и выйти за язычника? Тайно собравшись, вместе с игуминьей Гаяне и другими девушками бежала Рипсиме в пределы Армении.

Получив известие о побеге, Диоклетиан обращается к Тиридату с просьбой:

– Христиане обольстили Рипсиме, и она бежала в Армению. Найди и отошли её к нам. Если же пожелаешь, возьми в жёны себе.

Объявили розыск, и беглянок нашли. Рипсиме и вправду оказалась неземной красавицей, и тогда Тиридат приказал облечь её в царские одежды и доставить во дворец. Но едва только стражники захотели исполнить приказ, как раздался страшный оглушительный гром. Перепуганные солдаты со всех ног бросились к Тиридату рассказывать о чудесном знамении.

– Жалкие трусы, испугались грозы! – кричал на них царь и послал за Рипсиме уже целый легион с приказом убить всех её спутниц. Рипсиме же сама вышла им навстречу:

– Не трогайте никого, я пойду к царю!

Увидевший Рипсиме Тиридат сразу пленился ею и захотел обнять. Но сколько ни приступал к ней, она уходила от его ласк. Тогда царь вышел из покоев и послал за Гаяне:

– Пусть старуха уговорит девицу, чтобы та подчинилась мне, иначе всех ждёт лютая смерть.

Гаяне пришла, но когда её допустили к Рипсиме, стала уговаривать ту не бояться царских угроз. О «коварстве Гаяне» донесли Тиридату. Игуменью схватили, били по зубам камнем, потом выгнали из дворца. Сам же царь вновь приступил к Рипсиме, но, как и прежде, не смог овладеть ею. И тогда бешенство охватило его.

И наутро всех девушек подвергли страшным пыткам: жгли их свечами, рассекали на части. И одна за другой в великих страданиях они уходили к Христу. И последней, особенно мучительно, умерла их наставница Гаяне.

Прошла неделя. Царь, как будто и не было ничего, отправился на охоту. И тут что-то случилось с ним и его спутниками. Какая-то странная, невиданная болезнь вдруг напала на них. Они стали рычать друг на друга, кусаться, бросаться на людей… И казалось, что уже ничем нельзя им помочь. Только в это самое время видит сестра Тиридата сон. Является ей какой-то блистательный, грозный юноша и говорит:

– Тиридат исцелеет, если Григорий выйдет изо рва.

Проснувшись, царевна долго недоумевала: «Четырнадцать лет прошло с тех пор, как Григория бросили в яму, неужели он всё ещё жив?»

На всякий случай послала за ним слуг.

– Григорий, жив ли ты? – окликнули те святого во рву.

– Жив, – отвечал тот.

Бледный, худой, покрытый спутанными волосами явился он на свет. С великой надеждой его повели к Тиридату. Уже который день ревел он, как дикий вепрь, исходя в безумии. Но не захотел сразу излечить его Григорий. Пошёл и прежде собрал останки невинных дев и долго оплакивал мучения Христовых невест и злое безумие их мучителей. Потом приказал соорудить церковь и перенёс останки туда.

К телам погубленных дев был приведён Григорием Тиридат. И послушный воле святого просил здесь Тиридат прощения за великий грех и молил святых дев о заступничестве.

И так искренне было его раскаяние, и так горяча молитва, что пришло к нему исцеление. И за исцелением – светлость. И за светлостью – вера. И за верой – благость. И за благостью – святость. Тиридат теперь строил храмы, основывал монастыри и одновременно стал таким кротким, что люди с трудом узнавали в нём прежнего мучителя и тирана. Рассказывают, что к концу жизни он стал похож на отшельника и достиг необычайных духовных высот.

Григорий же, получив сан епископа, не остановился на евангельской проповеди одним только армянам, но сумел просветить и другие народы. Он устроил множество христианских обителей и только в конце жизни удалился в пустыню, чтобы провести остаток дней в созерцании…

Святые Григорий, Рипсиме, Гаяне, светлые девы и царь Тиридат, молите Бога о нас!

Прокладывающий путь

…Враг грабит Армению – одно селение за другим. Дым пожарищ скорбно тянется к небу. Ветер разносит детский плач. По трупам погибших угоняют в рабство живых. Некоторые бросаются в пропасть, чтобы не идти в рабство. Позади смерть. Впереди – кровь и слёзы…

Разрывается от горя сердце Месропа. Он трёт ладонями горячий лоб. Не спать ему спокойно ни сегодня, ни завтра – всю жизнь, пока не отыщет, чем помочь беззащитным. Не спит и друг Месропа – Маркоз.

– Горе одного селения не трогает других. Немногие в беде на помощь спешат. Чёрствый у нас народ, – со вздохом говорит Маркоз.

– Не чёрствый, – возражает Месроп, – люди разъединены горами, верой, наречиями. Надо объединить их. Зажечь единой мыслью. Но где путь к сплочению? Где он, Маркоз?!

– А что если в нашем селении построить храм? Из всех селений люди будут ходить молиться. Перестанут чуждаться соседей, осуждать обычаи и привычки друг друга… Что ты скажешь, Месроп?

– Верная мысль! – обрадовался Месроп. – Да, это именно то, что нужно всем! – разволновался он, выскочив во мглу.

Вернулся к рассвету:

– Мысль хорошая, Маркоз, но на равнине строить храм нельзя: легкодоступное не становится святым. Выстроим на вершине. И не для молитв – пусть это будет первых храм, в который люди придут не слёзы лить, а черпать мудрость друг у друга. Довольно оплакивать

– К вершине нет пути, – возразил Маркоз.

– Верно. Но и в селении строить нельзя – храм потеряет силу стяга. Он не станет щитом заслона и мечом отпора. И высота нужна. Поднимаясь вверх, люди уйдут от привычного, оторвутся от забот, очистятся от ненужного. Так им будет легче проникнуться новым. С вершины люди увидят не одно селение. Перед открывшейся взгляду родиной забудется мелкое. Но не каждый одолеет эти скалы, Маркоз. Поэтому к вершине сперва проложим путь.

– Но для дороги нам не хватит жизни!Ты об этом подумал?

– Подумал, Маркоз. Закончат другие.

– Месроп, народу нужен храм, и я начинаю с него.

– Сначала нужен путь…

Друзья расстались, недовольные друг другом. Маркоз в родном селении начал строить храм. Месроп в горах – дорогу. За несколько лет он в скалах вырубил столько ступенек, что ребёнок преодолел бы их, не переводя дыхания. А Маркоз за это время выстроил храм. В селении его хвалили, но, кроме нескольких старух, в храм почему-то никто не ходил. Маркоз махнул рукой – тёмные люди.

Месроп год от года поднимался выше, очень медленно продвигаясь вперёд. Его имя щедро осыпали насмешками. Маркоз, решив образумить друга, пришёл к нему:

– Месроп, ты слыл умным, а превратился в дитя. Даже между селениями нет дорог, а ты полез в гору. Веками жили до нас не брались за такое. Ради чего здесь мёрзнешь, голодаешь, не спишь? Не смеши свет, не позорь имя отца. Разваливается твой собственный дом…

– Маркоз! – в гневе обернулся Месроп. – Ты сейчас не лучше князей, которые защищают свой двор, только свой. Кто ты? Духоборец, сектант, уводящий с пути? Или ашуг, воспевающий народ, но в трудную минуту не указывающий ему путь? Иди лучше помолись. Говорят,

…Резвым скакуном неслось время, рождая одних, сметая с пути других. Поседевший Месроп спешил, боясь не успеть. Вершина приближалась – силы убывали.

Наконец, настал день… С вершины седой Месроп оглянулся назад. Словно годы, сбегали к людям каменные уступы.

«Мои ступеньки длиной всего в несколько вёрст. Но эти вёрсты теперь можно пройти за час. Жизнь – за час – не мало ли?» – впервые за много лет улыбнулся старый Месроп, радуясь, что пути разрозненных селений сольются к храму…

С тех пор недосягаемая гора стала доступной. Поднялись на вершину люди. Выстроили там храм. И назвали его именем Месропа Маштоца – создателя армянского алфавита.

Святый отче Месроп, просим тебя, моли Бога о нас!

Проклятая невестка

Невестки доля тяжела.

А эта уж такой была —

Она не только не всплакнёт,

Но даже глазом не моргнет,

Пусть обижают вновь и вновь

Ее и свекор и свекровь.

Но раз, беспечно весела,

Свободно косы расплела,

И, в комнате своей одна,

Запела песенку она:

«Мой дом – тюрьма.

Печаль и тьма.

И я навек в плену,

Каким нарядом ни мани,

Что светлой молодости дни.

Когда я жизнь кляну?

Ах, птичкой стать,

Порхать, летать

С любимым средь ветвей!

Дыша весной,

В тиши лесной

Как петь отрадно ей,

Рожденья день —

Проклятый день,

Печален он для нас,

Мой грустен сон,

И в сердце – стон,

И смех навек угас».

И вдруг старуха в дверь вошла.

Певунья в страхе замерла

И, ни жива, и ни мертва,

Свекрови слушает слова:

«Удодом стань,

Невестка-дрянь!

Закрой поганый рот!

Ишь, весела!

Платок сняла,

Бесстыдная, орет!

Пусть немота

Скует уста,

Засохни, облысей!..»

Сказала, – что ж,

Стал облик схож:

Невестка перед ней

Стоит, страшна – лицо черно,

На плеши – гребешок,

И вдруг, взлетев, она в окно

Умчалась на восток.

Вот все. Спустилась ночи мгла,

Домой бедняжка не пришла —

Удодом стала. Взад-вперед,

С торчащим гребешком,

В полях блуждает, не поет,

Не просит ни о чем.

Вся в пестрых перышках она, —

Нема, растерянна, грустна,

Но если вдруг припомнит дом,

Где некогда жила,

Час, как запела пред окном

И косы расплела,

И тот, ее сгубивший миг,

Когда вошла свекровь, —

Она взлетает, стынет кровь,

И раздается крик…

Она дрожит, ее трясет,

Она кричит: «Уд-од… Уд-од!..

Сердце девы

Некогда в царстве восточном цвела

Юная дева, резва, весела,

Краше всех сверстниц красою лица,

Радость и гордость вельможи-отца.

Только, знать, сердцу не писан закон:

В дочь властелина безродный влюблен:

Дева любовью ответной горит;

«Он – мой избранник», – отцу говорит, —

«Он, не другой —

Суженый мой!»

Крикнул вельможа: «Тому не бывать!

Легче мне в землю тебя закопать!

Нищего зятем назвать не хочу,

В крепкую башню тебя заточу».

Камень, скала он… Что страсти скала?

Юноше дева тем боле мила,

Нежностью пылкой невеста горит:

«Он – мой желанный», – отцу говорит, —

«Он, не другой —

Суженый мой!»

Деспот угрюмей, чем хмурая ночь,

В тесную башню сажает он дочь:

«С милым в разлуке, вдали от людей,

Блажь с нее схлынет. Остынет он к ней.. »

Нет для любови ни стен, ни замка;

Лишь распаляет желанье тоска,

Страстью дева в затворе горит;

«Он – мой любимый, – отцу говорит, —

«Он, не другой —

Суженый мой!»

Дух самовластный осенила тьма;

Сводит гордыня владыку с ума:

Башню, где клад свой ревниво берег,

Мстящей рукою безумец поджег…

Что для любови, что жарче тюрьма?

Ярым пожаром пылает сама!

Узница в душной темнице горит,

Клятвы обета, сгорая, творит:

«Он, не другой —

Суженый мой!»

Грозная башня сгорела дотла;

В пепел истлела, что прежде цвела.

Только – о, чуда безвестного дар! —

Сердца живого не тронул пожар…

Стелется горький с пожарища дым;

Юноша плачет над пеплом седым.

Плакал он долго; застыла печаль;

В путь поманила далекая даль…

«Он, не другой —

Суженый мой!»

Нежная тайна! Под хладной золой

Что содрогнется, – не сердце ль, – порой?

Жаркое сердце в огне спасено;

Только под пеплом сокрыто оно.

Сердца живого из дремлющих сил, —

Словно из корня, что ключ оросил

Слез изобильных, – в таинственный срок

Вырос прекрасный и легкий цветок:

Огненный мак;

Глубь его – мрак…

По чужедальним блуждает краям

Юноша, цели не ведая сам,

Вкруг озираясь, – любимая где?

Милой не видит нигде и нигде!

В грезах о нежной склоняет главу;

Но безнадежность одна наяву.

Верной любови и смерть не конец;

Чувства не гасит небесный венец.

В оный предел

Вздох долетел…

Стон долетел к ней и тронул ее,

Тень покидает жилище свое,

К милому сходит, тоскуя, во сне,

Благоуханной подобна весне,

Молвит: «Внемли, мой печальник, завет!

Вырос над пеплом моим алоцвет.

Девы сожженной он сердце таит.

Жизнью моею тебя упоит.

В соке огня

Выпей меня!

Неги медвяной, разымчивых чар

Хмель чудотворный, целительный дар

Выжми и выпей пчелой из цветка:

Черная душу покинет тоска,

Так ты спасешься, избудешь печаль.

Смоет земное волшебная даль;

Не увядают ее красоты;

Мир и блаженство изведаешь ты —

В тонкой дали

Лучшей земли!..»

Нежная тайна, ты сердцу мила!

Стала скитальца душа весела.

Соком заветным навек опьянен,

Волен, беспечен и мужествен он.

В смене вседневной воскреснет тоска, —

Радость за нею, как рай, глубока.

Прежнее бремя его не долит,

Прежнее пламя его не палит, —

В тонкой дали

Лучшей земли…

Татев

В родную деревню возвратились два седовласых мастера: один строил всю жизнь храмы и школы, другой проводил в села воду – питьевую и для орошения полей и садов. Когда односельчане обратились к ним с просьбой построить им храм и канал, мастера ответили, улыбаясь:

– Так для этого и вернулись мы в село! Уже пятьдесят лет работаем мы, но годы берут свое, и руки человека слабеют. Вот мы и решили построить последнюю церковь и провести последний в своей жизни канал в родной деревне, чтобы умереть спокойно.

И мастера заключили договор: кто из них раньше закончит свое заветное дело, тот и удостоится благословения народа и заслужит честное имя…

Так условились старые мастера, а народ радостными кликами приветствовал их договор.

На следующий день они принялись за работу. Мастер Ваштак отправился к Синему озеру, чтобы начать прокладывать канал, а мастер Тирит поднялся к возвышавшемуся над деревней холму, чтобы выбрать место для монастыря.

От горного озера протянулось ложе для канала. И под палящим солнцем, и зимой, в стужу, вооруженные мотыгами и заступами труженики во главе с мастером Ваштаком выворачивали камни и разрушали утесы, чтоб проложить дорогу водам Синего озера, которые без пользы уносились рекой Вара г.

– Заросли сорняков и терновника мы должны превратить в цветущий сад! – твердил мастер Ваштак.

А мастер Тирнт начал возводить храм, который мог служить и университетом, и укрывать крестьян за своей оградой в час опасности.

Шли месяцы, проходили годы, и народ с надеждой взирал на две строительные площадки: с одной должна была потечь в село живительная вода далекого озера, а на другой – возводиться храм и здание школы при нем.

Однажды ученик зодчего Тирита, Газрик, отправился на Синее озеро, осмотрел строительство оросительного канала и, вернувшись, сообщил:

– Мастер Тирит, отстаем мы, – мастер Ваштак уже довел канал до Голубиного ущелья…

Старый зодчий призадумался, сдвинулись покрытые каменной пылью брови, но с улыбкой ответил ученику:

– Ты прав, сын мой, торопиться нужно, но, торопясь, не спешить, – мы же строим на века!

Крестьяне часто приходили полюбоваться работой мастера, резьбой по камню и сооруженным им качающимся столбом, который и по сей день стоит там. Это было единственное в своем роде сооружение во всей стране, крестьяне назвали его «кивающим столбом».

Слух об искусстве зодчего Тирита перелетел через Ширак и Ани и дошел до далекой горной страны.

год возвращается из далеких стран к монастырю «Татэв», вьет гнездо под его крышей, оттуда долго-долго смотрит на орошаемые каналом поля, любуется, чудесным зданием монастыря, радуется красивым, светлым зданиям в селах и взвивается в небо, стремительно рассекая крыльями лазурный небосвод. И из белой грудки вырывается звонкий щебет, радостный и тоскливый одновременно…

Шах и разносчик

«Эй, кто не брал?

Бисер, коралл!

Кольцо, браслет,

Любой предмет!

Покупай, неси,

Меняй, проси!

Все для девиц,

Для молодиц!

За грош товар,

Хорош товар!»

Разносчик кричит, подзывает народ, —

Таких постоянно встречаешь у нас.

Но этот?.. – змеей по базару ползет

Торговцем одетый властитель Аббас.

«Иголки, нитки! Эй, кому?

Сюда! Недорого возьму!»

«Браток разносчик! А, браток!

Иголки есть? Продай пучок».

И подошел, ускорив шаг,

К армянке-выселенке шах:

«Острее жал. Каков закал!

Пучок – за хлеб».

«Ой, обобрал!..»

«Не спорь, сестрица, о грошах,

Коли тебе твой дорог шах!»

«Да будь он проклят во все дни!

Господь от шаха нас храни!

Живи, разносчик, много лет,

Но шаха поминать не след…»

«И зла же у людей в сердцах!

Что вам дурного сделал шах?

Отвел он турка меч лихой,

Вас вывел из Джульфы сухой,

В богатый край переселил,

Заботой всякой окружил…»

«Закрой чарчи свой грешный рот,

О шахе толки прекрати!

Нагрянул он, угнал народ, —

Хоть ногу бы сломал в пути!

По нашим нивам и садам

Прошел, как паводок весной.

Не внял Христу, не внял и нам, —

Всех снял, всех вывел в край чужой.

Замкнули мы дома, дворы.

Ключи забросили в Араз.

Вот обернулись с полгоры

На край родной в последний раз,

Молились: «Богоматерь-свет,

Ты наши кровы соблюди

И, где б наш ни терялся след,

Назад из плена приведи!» —

Так мы молились, а потом,

Вновь оглянувшись, побрели

И под мечом да под кнутом

Толпой к Аразу подошли.

Что море, пенится Араз,

Волну выплескивает вон.

«Вброд!» – раздается вдруг приказ.

Самим Аббасом отдан он.

Там, сзади, меч, тут – бездна вод.

Рыданья, вопли… Страшный час…

Стар, млад – все мечутся… И вот,

Обнявшись, кинулись в Араз.

Такую страсть переживать

Не пожелаешь и врагам…

Да не доносятся, видать,

Проклятья наши к небесам…»

И вот изгнанниками вмиг

Аббас смущенный окружен.

Мятежный нарастает крик:

«Будь проклят шах и шахов трон!»

Аббас косится, страшен взгляд,

Угроза прячется в глазах,

Колени у него дрожат —

И мрачно спрашивает шах:

«Вы так ли речь вели о нем?

У всех, бывало, на устах:

Мы в счастье, мол, теперь живем,

Благословен Иран и шах!»

«Мы лгали, братец! Ты ведь свой,

Чего нам от тебя таить?

А шах – он хищник, зверь лесной, —

Как сердце перед ним раскрыть?

Доколе шах и пленник есть,

Хозяин и наемник есть,

Не могут на земле процвесть

Ни счастье, ни любовь, ни честь».

Взвыл страшно разносчик, отбросил покров, —

Встал шах перед пленными, грозно суров.

Сверкнул ятаган у владыки в руках,

И старец-изгнанник простерся во прах.

Доколе шах и пленник есть,

Хозяин и наемник есть,

Не могут на земле процвесть

Ни счастье, ни любовь, ни честь.

Content

Республика Армения
Армянские предания

Ахтамар

Братец-барашек

Гибель художника

Голубиный скит

Десница и меч

Земля Родины

Злосчастные купцы

Капля мёда

Конец зла

Лампада просветителя

Орёл и дуб

Пёс и кот

Парвана

Погос-петрос

Предание о царе Тиридате

Прокладывающий путь

Проклятая невестка

Сердце девы

Татев

Шах и разносчик